Эрих Людендорф

Тотальная война

Выход из позиционного тупика

Мой образ мыслей и действий

I

Внезапное нападение на Льеж открыло ряд германских побед. Дело было смело задумано и дерзко выполнено.

Огромный результат осенней кампании на Восточном фронте 1914 и 1915 годов, а также летней 1916 года превзошли все подвиги в истории всех времен. Они поставили величайшие требования как к вождям, так и к войскам. Русские войска были намного сильнее, чем сражавшиеся против них германские и австро-венгерские армии.

Война, которую с 29 августа 1916 года, со дня нашего вступления в высшее командование, пришлось вести генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу и мне, принадлежит к самым трудным во всей мировой истории. Более ужасной и более потрясающей еще никогда не видел земной шар. Германия, со слабыми союзниками, должна была бороться против подавляющих сил всего мира. Надо было принимать невероятно тяжелые решения. Они вытекали с принудительной последовательностью из общей обстановки, из нашего понимания войны и из сущности этой войны.

Армии и флоты боролись друг с другом, как и раньше, но боевые силы и военные средства сильно увеличились. Народы же иначе относились к этой войне, чем к предыдущим; они стояли сомкнутой массой позади своих боевых сил и подпирали их. Только Франция уже представляла подобную картину в 1870–1871 годах.

В этой войне уже нельзя было отличить, где начиналась мощь армии и флота и где кончалась мощь народа. И вооруженные силы, и народ составляли одно целое. Мир увидал войну народов в буквальном смысле этого слова. С этой объединенной мощью стояли друг против друга самые могущественные государства нашей планеты. К борьбе против неприятельских вооруженных сил на огромных фронтах и далеких морях присоединилась борьба с психологией и жизненными силами вражеских народов с целью их развалить и обессилить.

Вести войну и давать бои, имея численное превосходство, легко и связано с малым риском. Но ни генерал-фельдмаршал, ни я ни разу не попадали в такое положение в течение первых трех лет войны. Таким образом, нам не оставалось другого выхода, как вести войну, как это нам диктовали долг и наша совесть, и брать на свою ответственность то, что мы считали необходимым для достижения победы. Успех в то время был на нашей стороне.

В марте 1918 года мы перешли в наступление при столь выгодном соотношении сил, как это ни разу еще не представлялось в эту войну для Германии. Но этих сил оказалось достаточно только для больших побед, а не для быстрого общего решения. Германия стала ослабевать, в то время как противник усиливался.

II

Эта мировая война, война народов, предъявляла к нам, немцам, невероятные требования и давила нас всей своей тяжестью. Чтобы выиграть войну, каждый из нас в отдельности должен был отдать последнее. Мы должны были в прямом смысле слова бороться до последней капли крови и пота и притом сохранять бодрость и стремление к победе. Это тяжелое требование было обязательно, несмотря на нужду, которую создавал нам противник, несмотря на ломящуюся к нам неприятельскую пропаганду, которая была столь сильна, хотя внешне и оставалась незаметной.

Как дуб растет, пустив корни в германскую почву, так армия и флот питаются и поддерживаются своим отечеством. Они живут своей родиной и черпают из нее свои силы. Они являются потребителями, но не производителями и должны вести борьбу теми духовными, материальными и психологическими силами, которые дает им родина. Эти силы были нужны армии и флоту, чтобы победить, чтобы верно выполнить свой долг, чтобы самоотверженно жертвовать собою в ежедневной борьбе и в испытаниях войны. Они одни могли обеспечить Германии окончательный успех. Этими силами отечество вело титаническую борьбу со всем миром при помощи союзников и используя в соответствии с международным правом средства занятых областей.

Следовательно, родина должна была постоянно давать армии и флоту новую духовную упругость, людей, военное снаряжение и беспрерывно их обновлять и возрождать.

Твердость духа и воля к войне должны были закрепляться на родине. Горе нам, если здесь произойдет ущерб. Чем дольше длилась война, тем грознее увеличивалась здесь опасность, и одновременно тем больше становилась потребность армии в духовной и нравственной поддержке.

Персональные и материальные силы отечества должны были быть до крайности напряжены и предоставлены для ведения войны.

Для родины это были весьма трудные задачи. Родина служила не только фундаментом, на котором покоились наши славные боевые силы и в котором нельзя было допустить ни малейшей трещины, но также источником, который должен был содержаться прозрачным и чистым и в то же время мощным, чтобы он мог укреплять нервы армии и флота и вновь возрождать их силы. Народ нуждался во внутренней устойчивости, она одна делала его способным продолжительное время отдавать свои силы армии и флоту. Народные и боевые силы так тесно внутренне переплелись между собой, что стали нераздельными. Боеспособность частей на фронте была в тесной зависимости от боеспособности народа внутри страны. На родине создались работа и жизнь для войны, едва ли имевшие когда-либо место в истории. Правительство и ответственный имперский канцлер должны были руководить этой жизнью и работой и содействовать их процветанию.

Рядом с этим вырастала вторая крупная задача ведения войны: борьба на внутреннем неприятельском фронте. Неужели Германия не должна была прибегнуть к этому могучему средству борьбы, действие которого она ежедневно испытывала на себе? Неужели не надо было подтачивать моральные устои неприятельских народов, как этого, к сожалению, так успешно достигал у нас противник? Эту борьбу надлежало вести, во-первых, из родины через нейтральные государства и, во-вторых, через линию фронта. Правда, германская пропаганда не располагала могущественным вспомогательным средством – продовольственной блокадой населения неприятельских государств.

Служа делу народа, правительству предстояло разрешить трудную задачу, чтобы счастливо окончить войну. Ни к одному германскому правительству не предъявлялось больших требований, чем те, которые появились, когда императору были предоставлены сплоченные силы германской нации для победы на полях сражения и для борьбы против духа и настроения неприятельских народов. Работа и действия правительства приобрели решающее для войны значение. Никогда еще так не требовалось, чтобы правительство, рейхстаг и народ всецело отдались идее войны. Силы для ведения войны исходили из родины и изливались на неприятельском фронте.

Великая цель – прийти к заключению мира – могла быть достигнута только энергичным ведением войны. Таким образом, правительство, работая для войны, прокладывало одновременно пути к миру, непосредственное заключение которого являлось следующей великой задачей.

Вскоре после нашего вступления в верховное командование генерал-фельдмаршал и я выяснили положение и сообщили имперскому канцлеру наши воззрения на потребности как армии, так и флота и выяснили вытекающие из этого задачи для страны. Мы призывали его к совместной работе по войне и были полны надежд, несмотря на угрожающую серьезность положения.

Правительство приветствовало наше вступление в высшее командование. Мы с полным доверием пошли ему навстречу. Но вскоре два мировоззрения, представляющие взгляды правительства и наши, начали вести борьбу друг против друга. Это противоречие было для нас тяжелым разочарованием и невероятным бременем.

В Берлине не могли усвоить наших представлений о военной необходимости; там не было той железной воли, которая охватывала бы весь народ и сводила бы всю жизнь, все думы к одной мысли: война и победа. Великие демократии Антанты постигли этого. Твердая сила воли Гамбетты в 1870–1871 годах, Клемансо и Ллойд Джорджа в эту войну заставила их народы отдать свои силы для достижения победы. Эти целесообразные усилия Антанты и ее решимость уничтожить нас не были в полной своей остроте поняты нашим правительством. В этом нельзя сомневаться. Вместо того чтобы сосредоточить для войны все находящиеся в распоряжении силы и довести их до крайнего напряжения с целью достичь мира на поле сражения, что обусловливалось сущностью войны, в Берлине избрали другой путь. Все больше и больше говорили о примирении и соглашении; народ не получал сильного воинственного импульса. В Берлине предполагали или обольщались следующим: вражеские народы жадно прислушиваются к словам, сулящим примирение, и принудят свои правительства к заключению мира. Так мало знали в Берлине дух вражеских народов и их правительств, с их сильным национальным чувством и стальной волей. Берлин ничему не научился из истории прошлого. Чувствовалась только собственная слабость в оценке психологии противника, утрачивалась надежда на победу, и мы упирались в тупик. Стремление к миру превышало желание биться для победы. Но найти дорогу к миру, при наличии желания противника уничтожить нас, было невозможно. А время повести народ по трудной дороге победы было упущено.

Рейхстаг и народ в большей их части горячо желали идти по такому пути, но не будучи направлены на него, покатились вместе с правительством по наклонной плоскости. Существеннейшие вопросы войны все больше и больше отодвигались в сторону. Внутренняя политика и мысли о собственном «я» их заглушили. Так случилось, на несчастье отечества.

Возможно, что революция, которая теперь потрясает всю Европу, приведет к новому мировому устройству и создаст более чистые взгляды и чувства у народов на справедливость и примирение человечества. Однако условия перемирия и заключения мира противоречат таким взглядам. Во всяком случае, в то время, когда я был первым генерал-квартирмейстером, мир еще не изменился.

Верховное командование придерживалось той же точки зрения, которую высказал президент Вильсон в ноябре 1918 года, когда он проводил большую программу американского флота: он считал неблагоразумным, если бы Америка при составлении своей программы развития флота считалась с будущей мировой политикой, когда относительно этой мировой политики еще не последовало никакого решения.

В ноябре же 1918 года в том же смысле писал председатель солдатского комитета Четвертой армии:

«Возможно, что в некоторых головах революция конструируется из идеалов. Но кто стоял лицом к лицу с противником, должен признать, что миросозерцание Антанты в данный момент еще проникнуто материализмом».

Теперь это ясно удивленному и обманутому в своих идеалах миру. Но одураченный германский народ расплачивается за этот обман своей жизнью.

Верховное командование руководствовалось концепцией, согласно которой пусть мир сначала переменится и тогда мы сможем сложить оружие и думать о соглашении. В противном случае можно было с уверенностью сказать наперед, что мы понесем ущерб. Пальма мира не является оружием против меча. Пока люди и, в частности, наши противники оставались таковыми, каким человечество было до сих пор, и для немцев, и во всяком случае для генерал-фельдмаршала, и для меня, как ответственных военных вождей, это означало крепко держать в руках меч и постоянно его вновь оттачивать.

Ввиду этого нашей серьезнейшей обязанностью по отношению к правительству было решительно добиваться удовлетворения требований, предъявляемых войной, которые мы считали необходимыми.

Во всех случаях верховное командование обращалось к властям, установленным конституцией. Война в каждый момент требовала от нас быстрых и масштабных решений, настойчивой решительности. Но в Берлине оставались в привычной колее. Ответы, даже по важнейшим вопросам, задерживались иногда по неделям. Необыкновенная волокита берлинских властей и непонимание ими требований войны обостряли тон сношений. Мы сожалели об этом. Но у нас был пожар в душе. Быстрота действий была необходима, так как надо было предотвратить непоправимое зло.

В мирное время голос правительства был решающим для всех властей. Министерство иностранных дел чувствовало себя стоящим выше всякой критики. Государственные правители с трудом могли привыкнуть к мысли, что с началом войны Высшее военное командование образовало новый центр, который не только разделял ответственность с государственным канцлером, но и выносил на себе невероятные трудности. Высшее командование тем решительнее должно было действовать, чем меньше решительности оно встречало в Берлине. Мне было бы очень приятно, если бы и правительство ясно осознало это из предшествующего периода. Положение генералов фон Мольтке и фон Фалькенгайна по отношению к правительству было, в сущности, таковым же, как положение генерал-фельдмаршала и мое. Правительство шло своей дорогой и не считалось с пожеланиями высшего командования, раз оно что-либо наметило выполнить. Но не исполнялось многое из того, на что указывалось как на неотложное и необходимое в интересах ведения войны.

В некоторые вопросы высшему командованию пришлось вмешиваться уже с самого начала войны. В ущерб ведению войны, исключительно самодеятельности военного ведомства были предоставлены широкие вопросы печати, цензуры, борьба с неприятельским шпионажем и саботажем внутри страны, а также обезвреживание сил, работавших во время войны с целью опрокинуть государственный порядок. Неясность в компетенции и недостаток личного состава тормозили инициативу соответственных учреждений. Глубокое чувство ответственности толкнуло генеральный штаб на творческую работу. Генеральный штаб был в состоянии раньше других учреждений покрыть недостаток в личном составе хорошо образованными офицерами запаса. Благодаря этому руководство перешло в руки генерального штаба. Осуществление же часто оставалось в руках гражданских властей. Граница, за которой компетенция отходила целиком к ответственным властям, была неясна. Трения были неизбежны. Этого бы не было, если бы внутри страны было установлено ясное и решительное управление, о чем часто ходатайствовало верховное командование.

III

Когда я был первым генерал-квартирмейстером, на меня лично часто выпадала обязанность отстаивать перед правительством требования верховного командования.

О личностях и партиях в политике я не заботился. Те партии, которые все время твердили о соглашении, вместо того чтобы развивать в нации волю к войне, не шли навстречу предъявляемым высшим командованием требованиям. Правительство было с ними согласно. Таким образом, правительство и партии большинства были заодно и внутренне не признавали меня, с моими солдатскими мыслями и желаниями.

Ясно, что я находил больше сторонников в тех партиях, которые подобно мне считали, что при наличии воли противника уничтожить нас соглашение невозможно, и ввиду этого стояли за необходимое развитие энергии в ведении войны. Я никогда к ним не обращался, но они доверяли мне. Это было ориентирующееся вправо меньшинство. Благодаря этому другие партии признали меня «реакционером», хотя я думал только о ведении войны. Если бы соответствующие взгляды были представлены в демократических партиях, то я нашел бы сторонников и в их среде, и тогда, вероятно, правые объявили бы меня «демократом», что, между прочим, со стороны правых имело место довольно часто.

Но я ни «реакционер», ни «демократ». Я стою единственно за благосостояние, за культурное процветание и за национальную силу германского народа, за авторитет и порядок. На эти столбы опирается будущее отечества. Во время войны моей целью были крайняя энергия в ведении войны и обеспечение военных интересов и столь же важных экономических возможностей также и на период после войны.

Бездействие руководителей государства в некоторых вопросах создавало для меня нежелательное положение. Недоброжелатели, а иногда и слишком усердные друзья все более втягивали меня в партийные разногласия без малейшей с моей стороны к тому склонности, без каких-либо моих выступлений. Мои действия вырывались из общей последовательности и искажались. То, что я делал, то, что я говорил, приобретало неприсущее им освещение. Неясные, ни на чем не основанные утверждения получали дальнейшее распространение. Со своим солдатским, открытым мышлением я сначала ограничивался одним пожатием плечами: это было столь несущественно по сравнению с великой задачей, над которой я работал. Позднее я сожалел об этих явлениях, но не мог ничего изменить. Я неоднократно повторял печати просьбу – мною не заниматься. Я был к тому же слишком занят, чтобы самому занять определенное положение. Мне не хватало также «кафедры», с которой я мог бы высказываться. Кроме того, я ожидал от германского народа большего понимания жестокой действительности. Правительству же удобно было иметь громоотвод. Вместо того чтобы выступить в мою защиту, оно ничего не делало против начавшейся травли, выставляло меня диктатором, примешивало ко всему верховное командование и обостряло тем самым настроение по отношению ко мне. Это общая картина. Имперские канцлеры, доктор Михаэлис и граф фон Гертлинг, были далеки от такой политики, но тяжелое несчастье уже нагрянуло. При том положении, которое я занимал, это имело последствием беду для всей нации.

На верховное командование и, в частности, лично на меня возлагалась все большая ответственность за всякое зло. Так, например, со мной связали и всю неизбежную тяжесть, все несообразности германской продовольственной системы, на меня указывали как на ее инициатора и виновника. Но ни генерал-квартирмейстер, ни генерал-интендант, ни я не имели никакого отношения к заготовке продовольствия для страны. Оно всецело находилось в руках военного министерства и продовольственного управления, созданного на время войны.

После моего ухода социал-демократические вожди возлагали на меня ответственность за нарушение командующими корпусными округами права собраний.

Это уже находилось совершенно вне моей компетенции.

Вот, может быть, еще более характерный случай.

Зимой 1916/17 года на меня выпали заботы, вызванные расстройством транспорта и недостатком угля. Главная ошибка заключалась в том, что до моего вступления в верховное командование об этом недостаточно заботились. В феврале 1917 года я настоял на установлении должности комиссара по углю. К сожалению, сразу не нашлось подходящего лица. Лишь позднее последовало подходящее назначение. Летом 1917 года верховным командованием 50 000 углекопов было уволено с фронта. В зиму 1917/18 года с отоплением домов дело обстояло более удовлетворительно, чем в предыдущую. Верховное командование достигло этого решительными мерами, однако его не только не поблагодарили, но и не отнесли это улучшение на его счет, хотя верховное командование в нем, несомненно, было более повинно, чем в кризисе предыдущей зимы. Признание этой заслуги не отвечало ходу мышления тех, кто возбуждал против меня недовольство, а также лиц, которым была известна истина и которые тем не менее пассивно относились к кампании против меня.

При огромной ответственности, которая лежала на мне, я жаждал окончания военных действий; иначе это и быть не могло. Я часто высказывался в этом смысле. Однако нужно было достигнуть таких условий мира, которые обеспечивали бы жизненные интересы отечества. В противном случае война была бы проиграна. Я считал мир возможным только в том случае, если бы у противника мирные настроения также брали верх. Одностороннее подчеркивание нашей готовности к миру представлялось мне опасным.

У меня было убеждение, что если о мире говорить и жаждать его всем сердцем, то мира долго не удастся добиться. Пацифистская мысль о «соглашательском мире» у многих была оружием против нас же. Многие искренне думали, что стремление к нему свидетельствует о высоком идеализме, который до сих пор еще не нашел себе осуществления в этом мире борьбы. Но знали ли защитники такого мира, что и противник одного с ними мнения? А если нет, то не было ли ясно, что распространением идеи, что мир соглашения может быть заключен нами в любой момент, накликалось огромное несчастье: если брать людей таковыми, какие они есть, эта мысль решительно ослабляла волю к войне, которую надо было всемерно укреплять. Они заставляли наш народ жаждать мира, но не вызвали стремления к миру у противника. Они этим только воздвигали препятствия на пути к миру, так как Антанта оценивала наше положение и его использовала; они этим затрудняли также и стремление высшего командования склонить противника к миру теми средствами, которые одни ведут к нему на войне. Несмотря на весь свой идеализм, они виновны в несчастье отечества.

Неприятель держал себя так, что я не знаю ни одного момента, которым мы могли бы воспользоваться для заключения умеренного, справедливого и безобидного мира. Все, что по этому поводу распространялось устно и в печати, – неверно. Правительство ни разу не указало высшему командованию на возможность заключить мир.

Конечно, мы в любой момент могли бы заключить такой мир, какой нам пришлось заключить теперь. Но какой имперский канцлер, какой государственный человек, какой по-немецки мыслящий деятель остановил бы на нем свой выбор? Возможности другого мира не представлялось, это должны были твердо знать, и раз война уже началась, мы должны были бороться до победного конца.

Граф Чернин, хотя и утаивает правду, в конце концов сходится со мной во взглядах. В своей речи 11 декабря 1918 года он сказал:

«Положение было все время таково, что мы могли бы предложить мир, связанный с крупными потерями, в особенно для нас выгодный момент войны, и тогда могли бы иметь, может быть, надежду, что противник на него пойдет. Но чем блестящее были военные успехи, тем требовательнее становились германские военные, и менее всего было возможно после крупной победы склонить их к политике отречения.

В общем, я полагаю, что за все течение этой войны момент, в который такая попытка действительно имела бы возможность успеха, представился только один раз, а именно после знаменитого сражения у Горлицы»[1].

Сражение у Горлицы было в мае 1915 года. Таким образом, позднее, по мнению графа Чернина, возможность заключить мир не представлялась даже при условии значительных жертв. Но если бы такая возможность представлялась действительно в мае 1915 года или позднее, не только все германские военные, но весь германский народ отклонил бы такой мир, пока он в гордой вере в себя чувствовал силы для борьбы! Государственные люди должны были бы закалять эту самоуверенность и эти силы, чтобы сделать отечество способным одержать победу и спасти его от поражения с его неизмеримыми потерями. Воля неприятеля не давала нам возможности выбора среднего пути; в таком случае наше желание или нежелание мира не играло никакой роли. Воля же противника еще не была сломлена; если бы этого удалось окончательно добиться военной победой, то тогда дипломаты могли бы говорить о безобидном мире, если бы они тогда этого еще продолжали желать.

IV

Генерал-фельдмаршал и я проработали четыре года в полной гармонии, как будто бы были одним человеком. Я видел с глубоким внутренним удовлетворением, что он становится для германского народа идеальным образом этой войны и каждому отдельному немцу представляется олицетворением победы.

Генерал-фельдмаршал предоставлял мне разделять его славу. 2 октября 1917 года, на празднестве его 70-летия, он выразил это особенно глубоко прочувствованными словами.

Полководец несет ответственность. Он ответственен перед всем миром и, что еще тяжелее, перед самим собою, перед своею армией и отечеством. Как начальник штаба и первый генерал-квартирмейстер, я разделял с ним ответственность и отдавал себе в этом все время ясный отчет. Я отвечаю за все свои действия.

Наши стратегические и тактические взгляды совершенно сливались, и сама собою отсюда вытекала гармоническая, основанная на взаимном доверии работа. Выяснив вопросы с моими сотрудниками, я коротко и ясно докладывал генерал-фельдмаршалу мои мысли относительно обстановки и руководства всеми операциями, делая при этом вполне конкретные предложения. Я получал то удовлетворение, что генерал-фельдмаршал, начиная от Танненберга и до моего ухода в октябре 1918 года, всегда соглашался с моим мышлением и одобрял мои проекты приказов.

Мы одинаково смотрели на характер этой войны народов и на вытекавшие из него следствия. Одинаковы были и наши взгляды на заключение мира. Генерал-фельдмаршал, как и я, стремился обеспечить безопасность германского народа от новых нападений. Он, как и я, лично выступал по этим вопросам.

Те, кому авторитет генерала-фельдмаршала стоял и в будущем мог стоять поперек дороги к достижению эгоистических целей, пробовали провести грань между генерал-фельдмаршалом и мною. Его личность не решались затрагивать и обращали свои усилия против меня. Пытались установить различие между мышлением и действиями генерал-фельдмаршала и моими: он олицетворял доброе начало, я – злое. Те, кто это распространял, должны были бы, по крайней мере, заставлять генерал-фельдмаршала хотя бы разделять ответственность за это мнимое зло, иначе они подрывали его положение и делали из него человека, не обладающего теми высокими качествами, которые они у него предполагали и которые действительно были ему присущи.

Слава генерал-фельдмаршала крепко укоренилась в сердцах германского народа.

Я его глубоко почитал, верно ему служил и ценил его высокий образ мыслей, его преданность императору, его готовность брать на себя ответственность.

V

Моя жизнь была работой для отечества, для императора и для армии. В течение четырех лет военных действий я жил только для войны.

Мои дни текли размеренно. Пока я был начальником штаба на Востоке и непосредственно руководил войсками, все приноравливалось к требованиям военной обстановки.

Будучи первым генерал-квартирмейстером, в спокойные периоды около 8 часов утра я был уже на службе. Генерал-фельдмаршал приходил приблизительно часом позже, и мы коротко обменивались мыслями о военных событиях, о предположениях и о текущих вопросах.

В 12 часов мы шли на доклад к его императорскому величеству.

Ровно в час был завтрак, продолжавшийся от половины до трех четвертей часа. Около половины четвертого я был опять в своем кабинете. В восемь часов мы обедали, и затем, после полуторачасового перерыва, работа продолжалась до двенадцати или до часу ночи.

Это однообразие редко нарушалось. Даже в течение четырех или пяти дней, которые я находился в отпуске во время войны, я не был свободен от служебных дел.

Со всеми частями фронта и со ставками союзников я был соединен телефонами и телеграфами. Армии присылали утром и вечером срочные донесения, а об особых событиях доносили немедленно.

Начальник полевого телеграфа на Восточном фронте, полковник Леман, а позднее начальник полевого телеграфа всех армий генерал-майор Гессе помогали мне предусмотрительно и надежно. Телеграфные части штаба главнокомандующего Восточным фронтом под командой капитана Маркау и полевая телеграфная дирекция под управлением почтового советника Онезорге, обслуживавшие связь, работали прекрасно.

С одной стороны, было необходимо отдавать себе ясный отчет во всех событиях на огромных фронтах, а с другой стороны, надо было взять на себя огромное бремя – непосредственно чувствовать биение пульса боя. Высшее командование должно было немедленно узнавать о всех важных событиях; слишком часто, при недостатке резервов, приходилось непосредственно принимать чреватые последствиями решения.

Общее руководство операциями, заботы об армии и о военном напряжении родины занимали первое место среди других проблем. Военно-политические программные вопросы стояли на втором плане.

Часы занятий заполнялись личной работой, докладами подчиненных мне начальников отделений и управлений и переговорами.

Я с особым удовольствием и удовлетворением вспоминаю совместную службу и товарищескую жизнь как в моем штабе на востоке, так и в ставке.

При огромной нагрузке в работе и при тяжелой ответственности, выпавших на меня, я мог использовать как сотрудников только людей прямых и с инициативой; я требовал, чтобы они без утайки высказывали мне свое мнение, что они делали подчас вполне откровенно. Наша совместная работа была основана на взаимном личном доверии. Мои сотрудники гордо и надежно были преданы мне. Они были моими самоотверженными и самодеятельными помощниками, проникнутыми высоким чувством долга. Конечно, решение зависело от меня, так как ответственность исключала всякое промедление. Война требовала быстрого хода дел. Но в моих решениях не было произвола, и я никого не обижал, когда мне приходилось отклонять предложения моих сотрудников. В тех случаях, когда различные варианты являлись равноценными, я всегда прилагал старания отдать дань уважения отклоняемому мнению, не оставляя никакой неясности.

Меня радовали слава и доброе имя моих сотрудников. Я всегда утверждал и говорю и теперь еще, что война имела такой огромный размах и предъявляла столь великие требования, что одному человеку ответить на них было невозможно. Оставался широкий простор, на котором могли блистать мои сотрудники.

На востоке мой первый сотрудник, тогда подполковник, теперь генерал-майор Гофман, был чрезвычайно одаренным, прокладывающим дорогу вперед офицером. Насколько я его ценил как солдата, видно из того, что, когда в августе 1916 года я был назначен в ставку, я предложил его своим заместителем. На этом посту он заявил о себе так же блестяще, как и раньше, когда он был моим старшим офицером генерального штаба.

В ставку для оперативной работы я взял подполковника Ветцеля. Я знал и ценил его уже раньше. Он прекрасно знал Западный фронт. Он там выдвинулся, будучи старшим офицером генерального штаба и начальником штаба III армейского корпуса, и особенно отличился под Верденом. Это был настоящий преданный солдат, с твердым характером, с богатой инициативой, восприимчивый, точный в работе, – он был для меня незаменимым дорогим помощником. К сожалению, мы в сентябре 1918 года расстались, сохранив взаимное уважение; это было вызвано той причиной, что мне пришлось произвести в штабе перегруппировку, чтобы обеспечить себе немного больше отдыха.

За подполковником Ветцелем следовали полковник Гейэ и майор фон Штюльпнагель, который долгое время служил у меня в отделении в Берлине. Они обладали твердым, открытым солдатским характером. С ними я пережил самое тяжелое время, которое может пережить солдат, когда выяснилось, что в военном отношении войну мы выиграть не можем. Расставаться с ними в этот момент было для меня самым тяжелым испытанием.

Организационные вопросы находились преимущественно в ведении майоров фон Фоллард-Бокельберга, баронов фон дер Бусше и Франерта, людей невероятной трудоспособности, с большой дальновидностью и творческой инициативой. Результаты их работ были значительны.

Трое из моих сотрудников особенно часто выступали перед обществом. Это входило в круг их обязанностей.

Полковник Бауэр, выдающаяся личность, видел, как и я, в отношениях нашей родины к войне основную предпосылку для конечного успеха и неустанно стремился поддержать и поднять работу тыла на войну. Ему принадлежит требование широкого развития артиллерии. Ему приходилось отстаивать размер материальных ресурсов, которые страна выделяла из своего потребления на армию, и для этого отдавать себе ясный отчет из общения с фабрикантами и рабочими об общей производительности промышленности. Круг его ведения был связан с работой военного министерства. Его сотрудничество и мнения представлялись очень ценными для верховного командования в военно-хозяйственных и многих тактических вопросах.

Начальником политического отдела был генерал фон Бартенверфер. Это был спокойный и ясно мыслящий офицер и горячий патриот. Следить за военной политикой вражеских и нейтральных стран и вступать по вытекающим отсюда вопросам в сношения с имперским канцлером было важной задачей генерального штаба действующей армии. То же надлежит сказать о политических вопросах в оккупированных областях, поскольку они касались верховного командования. Вопрос о границах, которые должны были создаваться как следствие войны, имел существенное значение для дальнейшего обеспечения отечества в военном отношении, и разработка его представляла важный отдел работы верховного командования. Политическое отделение вело всю переписку по вопросам, связанным с заключением мира.

Третьим был подполковник Николаи, сотрудник, проникнутый чувством долга, железного прилежания, имевший организационное дарование. Его задачи были, может быть, даже слишком разносторонними. Его круг ведения вырос органически. На обязанности подполковника Николаи лежало военное руководство печатью и в тесной связи с этим наблюдение и поддержание настроения внутри страны и в армии, поскольку это было достижимо для военного ведомства. Для успешного разрешения обеих задач требовалась совместная работа с имперскими властями, добиться которой нам не удалось. Ввиду этого руководство прессой и ориентировка оказались осуществленными только частично нашими силами.

Военная цензура руководилась также подполковником Николаи и его органами. Цензура, конечно, никого не могла удовлетворить, но это лежит в существе этого, к сожалению, неизбежного на войне зла. Я мог только сожалеть, что эта функция выпала на верховное командование, так как другие ведомства воздерживались брать ее в свое ведение.

Вторым обширным кругом работы подполковника Николаи являлась агентурная разведка и борьба со шпионажем, связанная с наблюдением за сношениями по почте, телеграфу и телефону и с ограничениями при переезде границы и при пересылке почты, борьба с экономическим шпионажем и саботажем. Подполковник Николаи своей разведкой хорошо обслуживал высшее командование. Отсутствие верных данных лежит в существе войны. Противник, располагавший несравнимо сильнейшими средствами, также никогда не знал, что мы собираемся делать. Нам всегда удавалась внезапность, за исключением 15 июля 1918 года, но тогда мы сами облегчили ему задачу раскрытия нашего плана. Оценка и разработка данных о противнике для использования их при оперативной работе составляли задачу отделения «иностранные армии», во главе которого стоял майор фон Раух, опытный и кропотливый офицер генерального штаба. Он был на высоте своей ответственной задачи. И в этом отношении работы генерального штаба дали такие успешные результаты, какие только можно ожидать. Я имел в своем штабе еще много других надежных сотрудников: назову полковников фон Тишовица и фон Мерца, майоров – фон Вальдова, Кранца, фон Гарбоу, Гофмана, Бартенверфера и Мутса, капитанов – Вефера, Габриэля, Гейфа, фон Фишера-Трейенфельда, фон Гослера, фон Позека и многих других.

Чиновники и низший персонал стояли также на должной высоте.

Особенно по-товарищески протекали обеды и завтраки, происходившие в широком кругу. Генерал-фельдмаршал любил веселые, оживленные разговоры. Я охотно принимал в них участие, но беседовал также и по служебным делам. Само собой разумеется, при этом строго соблюдалось – не обсуждать здесь оперативных мероприятий.

Посетители являлись часто в столовую или только в служебный кабинет. Иногда они являлись в особенно критические моменты. Я помню, как в октябре 1914 года господа, прибывшие с поездом с подарками, оживленно говорили о предстоящем взятии Варшавы в то время, когда я уже обдумывал отступление. В таких случаях гости бывали тяжелым бременем для нервов.

У проезжавших офицеров различных родов оружия, из дивизий со всех частей фронта мы иногда лучше ориентировались, как действительно обстоят дела в армии, чем из пространных официальных донесений. Я придавал особенно большое значение тесной связи с фронтом, черпал из нее много наводок и соображений, которые всегда потом разрабатывал. Эти военные визиты были мне особенно дороги и ценны.

Часто являлись представители правительства из Берлина и от союзных держав. Имперский канцлер фон Бетман-Гольвег посетил нас первый раз осенью 1914 года в Познани и затем в феврале 1915 года в Лётцене. И последующие имперские канцлеры часто являлись к нам.

Иногда мы принимали членов парламента. У меня всегда оставалось впечатление, что им нравилось у нас, к какой бы партии они ни принадлежали. В беседе с ними, как и с другими частными лицами, я всегда был весьма сдержан в оценке военного положения и в выражении моих воззрений на заключение мира.

Иногда к нам приезжали также представители крупной и тяжелой индустрии, представители торговли, профессиональных и предпринимательских союзов и приглашались к столу. Появлялись нейтральные военные атташе, офицеры, командированные из нейтральных стран для посещения фронта, отечественные и иностранные корреспонденты, а также представители печати, науки и искусства. К столу Главнокомандующего на Востоке особенно часто являлись представители всех частей Восточной и Западной Пруссии.

В числе немецких гостей перебывало много представителей владетельных династий. Особенной честью для нас, конечно, являлось посещение его императорским величеством. Разговор шел столь же непринужденно, как и всегда, и у нас было чувство, что его императорское величество с удовольствием пребывает у нас.

Мне еще потому были особенно удобны эти приемы гостей за столом, что тут мне представлялся случай обсудить различные очередные вопросы. Я выгадывал, таким образом, больше времени для других военных задач.

VI

Управление войсками требует воли и предвидения, но оно требует также господства над огромным армейским организмом, которое может быть достигнуто и удержано только путем железной работы. Необходимо еще большее – это понимание психики войск и особенностей противника. Этого уже работой достигнуть нельзя; такое понимание, как и бесконечно многое другое, зависит исключительно от личности. Значение малых элементов возрастает с величиной задач. Доверие и вера в победу связывают вождей и войска.

При нашей чрезвычайно трудной задаче штабы фронтов и армий делили с нами работу, проявляя самодеятельность и сознательность. Между нами происходил живой обмен мнениями, но решение принимали мы. Верховное командование должно было также следить за единообразием понимания и приводить к согласию в бесконечно многих вопросах, из которых слагается жизнь армии. Это являлось особенно важным при многочисленных перегруппировках войсковых частей.

За этими необходимыми ограничениями войсковые начальники в их круге ведения были самостоятельны. Самостоятельность получала большее развитие при наступлении, чем при позиционной войне и при обороне. Естественно, бывали такие тактические положения, когда в отдельных распоряжениях взгляды частных начальников расходились с верховным командованием. Решение в таких случаях часто оставалось за ними. В этих случаях я испытывал душевное беспокойство: если эти начальники имели успех, то я радовался, если же они терпели поражение, то я чувствовал на себе его бремя.

Больше всего я ценил устные сообщения и сбор непосредственных впечатлений. Я охотно ездил на фронт и в должности первого генерал-квартирмейстера пользовался отдельным поездом, приспособленным для работы и для телеграфной связи. Служба во время поездки не прерывалась. На определенных станциях я принимал обычные срочные донесения, как и в главной квартире, и в случае необходимости можно было вступить в сношения со всем миром.

Мои личные отношения со штабами и войсками были хорошими. Мне оказывали доверие.

Особенно охотно я вспоминаю свои поездки в главную квартиру германского кронпринца. Кронпринц проявлял много понимания военного дела и ставил умные, дельные вопросы. Он любил солдат и заботился о войсках. Он не был сторонником войны и стоял за мир. Это верно, хотя многие и утверждают противное. Кронпринц постоянно сожалел о том, что он был недостаточно подготовлен к своему назначению – быть в будущем императором, и прилагал все усилия, чтобы восполнить свои пробелы. Вразрез с моим мнением он считал себя более слабым, чем мог бы быть специалист на его посту. В связи с этим он составил докладную записку и передал ее своему царственному отцу и имперскому канцлеру. Кронпринцу вредили его откровенные выступления: он стоял выше, чем можно было заключить по ним.

Начальник штаба фронта германского кронпринца, полковник граф фон Шуленбург, ясномыслящий и работоспособный офицер, служил мне хорошей и надежной опорой.

Я также часто бывал в штабе фронта кронпринца Рупрехта Баварского. Начальник штаба, предусмотрительный и исключительно работоспособный генерал фон Куль, был знаком мне еще с юношеских лет. Я мог только удивляться его спокойствию даже в самых тяжелых положениях.

Это заняло бы слишком много места, если бы я стал описывать все штабы фронтов и армий. Я упомяну еще о генерале фон Лосберге. Этот выдающийся офицер и организатор оказал большие услуги отечеству и армии. Его доверие мне было особенно ценно.

Когда я находился в штабах на фронте, начальники штабов делали мне доклады об обстановке. На докладе присутствовали и командующие армиями. Начальники штабов высказывались столь же откровенно, как и мои сотрудники в ставке. Им было известно, что я интересовался их личным мнением и что мне нужно было ясное освещение, а не декорация потемкинской деревни. Иногда армиям приходилось напоминать, что надлежит доносить объективную истину, неблагоприятные данные передавать так же точно, как и благоприятные.

За докладом следовало обсуждение, в котором командующие армиями принимали участие, если они сами не брали на себя труд сделать доклад, за что я им бывал особенно благодарен. Присутствие командующих армиями на докладе, вошедшее в норму, давало мне возможность обсудить совместно с ними многие вопросы.

Мои сношения с армиями не ограничивались еженедельными поездками. Каждое утро я разговаривал по телефону с начальниками штабов армий и выслушивал их опасения и надежды. Они часто обращались с просьбами. Они знали, что если я мог помочь, то просьба их будет удовлетворена. Приходилось ободрять начальников штабов, и у меня оставалось впечатление, что они с большей надеждой возвращаются к своим трудным задачам. За так называемым зеленым сукном[2] можно было иногда объективнее обозреть стратегическое и тактическое положение, чем на месте под влиянием сильных личных впечатлений.

При разговорах по телефону дело сводилось к ориентировке. Приказания отдавались при этом только в экстренных случаях и всегда затем еще раз точно повторялись в письменной форме штабам армий.

Само собой разумеется, что разговор со мною докладывался командующим армиями и фронтами. К передаче командных функций в руки начальников штабов я был абсолютно несклонен. Да и командующие обладали для этого слишком самостоятельным характером.

Мне известны лишь единичные случаи, когда, со ссылкой на авторитет верховного командования, отдавались распоряжения, на которые бы я никогда не согласился. Когда мне становилось об этом известно, я принимал резкие меры.

На боевые участки и в штабы армий, где я не мог лично следить за событиями, верховное командование высылало для осведомления офицеров генерального штаба, чтобы непосредственно с места получать по возможности ясную картину действий.

Смена лиц на высших должностях была неизбежна. Перемены в командном составе производились по докладу начальника военного кабинета, а в генеральном штабе – по докладу начальника генерального штаба действующих армий. По существу, так же было и в мирное время. В единичных случаях смена высших начальников инициировалась и верховным командованием.

Такие перемены являлись необходимыми, чтобы поставить особенно опытных офицеров там, куда переносился центр тяжести боевых операций. Это облегчало руководство операциями, приносило пользу войскам и сохраняло человеческие жизни.

Во время особенно длительных боев, в особенности когда они протекали неудачно, приходилось сменять начальников штабов армий. Нервы этих лиц были беспрерывно невероятно напряжены и не могли выдерживать продолжительное время. Штабы отработанных в бою корпусов замещались на фронте другими. Смена вредила делу, но наносимый ею ущерб можно было сгладить. Целый штаб армии не мог быть сменен, с этим были бы связаны слишком большие трения в бесконечно многих вопросах, особенно в снабжении армии. Другого выхода не оставалось, кроме персональных смен. Вызываемое этим беспокойство надо было рассматривать как неизбежное зло.

Иногда во избежание ущерба в управлении войсками увольнение командующих и начальников штабов армий происходило по предложению верховного командования. Естественный упадок энергии у некоторых лиц ввиду продолжительности войны вполне понятен. К нашему счастью, это были совершенно единичные случаи. При всей добросовестности нельзя было не поступать жестоко и даже обойтись без несправедливости. Я предоставлял им широкое поле для оправданий, но если дело от их отставки страдало, то я чувствовал себя виновным, и никто не мог освободить меня от упреков, которые я себе делал.

Под сильным впечатлением событий 8 августа 1918 года я просил генерал-фельдмаршала уволить меня. Конечно, к концу войны тяжелое разочарование захватило и меня, однако я продолжал справляться со своими нервами.

Льеж

I

Штурм этой крепости – самое дорогое воспоминание из всей моей солдатской жизни. Это было непосредственным действием, в котором я мог драться как рядовой боец.

При возникновении войны я был командиром бригады в Страсбурге. Я долгое время служил в генеральном штабе. Под конец, т. е. с марта 1904 года по январь 1913 года, я работал с короткими перерывами в отделении по стратегическому развертыванию и был назначен его начальником. Я получил представление о нашей подготовке к войне и о соотношении сил наших и противников. Моей главной работой было стратегическое развертывание по указаниям начальника генерального штаба.

Стратегическое развертывание, состоявшееся в августе 1914 года, создалось на почве идей генерала графа фон Шлифена, одного из величайших солдат, которого когда-либо знал мир. Его план был составлен на тот случай, если Франция не уважит нейтралитет Бельгии или если Бельгия присоединится к Франции. При этих предпосылках вторжение в Бельгию главных сил германской армии получалось естественно. Всякая другая операция парализовалась бы постоянной угрозой из Бельгии правому флангу германской армии и исключала бы возможность быстрой развязки с Францией. А такая развязка была необходима, чтобы иметь возможность своевременно отвратить большую опасность русского вторжения в сердце Германии. Наступление на Россию и оборона на западе при существующей обстановке заранее означали бы, как это показали многочисленные военные игры, затяжную войну и были ввиду этого забракованы генералом графом фон Шлифеном.

Мысли графа фон Шлифена были применены к делу лишь после того, как не осталось никакого сомнения в поведении Бельгии и Франции. Насколько генерал фон Мольтке вступал в сношения с имперским канцлером фон Бетманом по вопросу о движении через Бельгию, я не знаю[3]. Мы все были убеждены в правильности шлифеновского развертывания. В нейтралитет Бельгии никто не верил.

При невыгодах нашего военно-политического положения в центре Европы, с врагами со всех сторон, нам приходилось учитывать значительное превосходство неприятеля; мы должны были вооружаться, если не хотели добровольно дать себя задушить. Что побуждало Россию к войне, и потому она беспрерывно усиливала свою армию, было известно. Россия хотела окончательно ослабить Австро-Венгрию и приобрести полное господство на Балканах. Во Франции с новой силой ожила мысль о реванше, старые германские имперские провинции должны были вновь стать французскими. События во Франции и введение там трехлетней воинской повинности не оставляли никаких сомнений в господствующих там намерениях. Англия с завистью смотрела на расцвет нашей промышленности, на дешевизну нашей рабочей силы и на наше железное прилежание. При этом Германия была самой сильной континентальной державой в Европе. К тому же она имела хороший и быстро развивающийся флот. Это заставляло Англию бояться за свое мировое господство. Англосакс почувствовал угрозу своей барской жизни. Английское правительство сосредоточило в Северном море и канале свои морские силы, центр тяжести которых еще недавно лежал в Средиземном море. Угрожающая речь Ллойд Джорджа от 21 июля 1911 года бросала слабый свет на намерения Англии, которые она исключительно удачно скрывала. Все с большей уверенностью надо было рассчитывать, что мы будем вынуждены начать войну и что это будет война, подобной которой еще не было на свете. Недооценка вероятных сил противников, имевшая место в невоенных германских кругах, была опасна.

Еще в последний час, осенью 1912 года, когда исчезло всякое сомнение в неприятельских намерениях и когда среди войск, сознававших свой германский долг, шла напряженная работа с железным прилежанием, я составил план значительного усиления боевых сил, который шел навстречу желаниям благоразумной части народа и проницательных парламентских партий. Мне удалось побудить генерала фон Мольтке обратиться с этим планом к имперскому канцлеру. Последний, вероятно, также считал положение весьма серьезным, так как он сразу выразил свое согласие. Имперский канцлер уполномочил военного министра разработать соответственный проект, но не ввел в свою политику хотя бы небольшие изменения, чтобы сделать ее более ясной, чтобы более определенно поставить ее цели и чтобы правильно учесть психику народов. А этот вывод для себя он должен был бы сделать. Миллиардный проект по своему происхождению не носил агрессивного характера, но только сглаживал самые сильные несоответствия и позволял действительно осуществить всеобщую воинскую повинность. Всё еще оставались тысячи военнообязанных, которые не отбывали воинской повинности. Требовалось не только количественное увеличение армии, но преимущественно усиление наших крепостей и материальных средств. Все это дали, но мое крайне настойчиво заявленное пожелание, чтобы были сформированы три новых армейских корпуса, не было исполнено. О них даже не был поднят вопрос. За это последовала жестокая расплата. Корпусов не хватало к началу войны, а при новых формированиях, которые мы должны были выставить осенью 1914 года, обнаружились все невыгодные последствия импровизации. Позднее новые формирования с самого начала получали более сильные кадры, но зато они ослабляли уже существующие части, которые должны были для этой цели выделять значительный личный состав.

Прежде чем весь проект был окончательно проведен, я получил назначение в Дюссельдорф на должность командира 39-го пехотного полка. В этом назначении сыграла роль моя настойчивость в требовании этих трех корпусов.

II

Служба в строю – живая работа. Оживленное общение и постоянная непосредственная совместная работа с людьми и для людей, которые были вверены моему надзору, обучение офицеров, унтер-офицеров и солдат, военное воспитание юношей и превращение их в мужей, – все это после долголетней кабинетной работы меня особенно привлекало. Тринадцать лет я не нес строевой службы. Проверка обучения новобранцев занимала теперь первое место в моей службе в полку. Когда я был молодым офицером в 80-х годах прошлого столетия, семь раз мне вверялось обучение новобранцев, а именно: в 57-м пехотном полку в старом Везеле и в морской пехоте в Вильгельмсгафене и в Киле. Позднее я еще несколько недель нес службу в 8-м лейб-гренадерском полку во Франкфурте-на-Одере и с 1898 по 1900 год командовал ротой 61-го пехотного полка в Торне. Это для меня незабвенное время. Теперь в Дюссельдорфе я радовался всему тому, что удержалось с того времени.

Я видел, как будущая война приближалась большими шагами, и тем сознательнее ощущал всю тяжесть ответственности, которая лежала на мне как на командире полка. В различных обращениях к корпусу офицеров полка я им указывал на всю серьезность настоящего времени. В армии я видел основу обеспечения Германии и ее будущего, а также утверждение внутреннего спокойствия. Что армию надлежит воспитывать в таком направлении, это в 1913 году еще, слава богу, не встречало ни малейших возражений.

Дисциплина, распространявшаяся на офицеров и солдат, представляла для меня фундамент, на котором только и можно было создать боевую подготовку армии. Она могла быть достигнута только при более продолжительном сроке службы. Только то, что вошло в плоть и кровь закаленного дисциплиной человека, будет твердо сохраняться годами и переживет разлагающее влияние боя и сильные душевные испытания продолжительной войны. Хорошее обучение мирного времени должно было искупить нашу меньшую численность, которую приходилось учитывать, какая бы война нам ни предстояла.

Я ставил себе задачей воспитать в сплоченной дисциплиной части самодеятельных и охотно устремляющихся к ответственности солдат. Дисциплина не должна мертвить характер, а, наоборот, его укреплять. Она должна создавать общую размеренную работу, ведущую к одной цели и отбрасывающую на второй план всякие помыслы о собственной особе. Целью является победа. То, что от человека требуется в бою, не подлежит описанию. Великий подвиг поднять людей для перебежки под неприятельским огнем, а это еще далеко не самое трудное дело. Какое стремление к ответственности и какую невероятную решимость надо иметь, чтобы себя и других вести и посылать на смерть. Это бесконечно трудное дело, о тяжести которого никто не может судить, кто сам не принимал в нем участия.

Помимо заботы о людях и подготовки унтер-офицеров для их дальнейшего предназначения, особенно важной задачей для меня являлась дальнейшая подготовка корпуса офицеров и воспитание офицерской молодежи. Офицерский кадр мирного времени остается, тогда как офицеры запаса, унтер-офицеры и солдаты меняются. Офицерский кадр является, таким образом, носителем духа армии. Как всякий человек, занимающий руководящее положение, офицер должен знать великие дела и историю своего отечества. Ничто не может быть без значительного ущерба вырвано из общей исторической связи. Офицер, поддерживаемый унтер-офицерами, превращается в серьезный момент в защитника государственного порядка – это никто не должен был забывать. В этом заключается главное основание замкнутости офицерского корпуса и тесно связанного с этим удаления офицеров от политической жизни.

Я старался ознакомить моих офицеров с характером современной войны. Я стремился укрепить в них уверенность в своих силах, необходимую, чтобы справиться с их тяжелыми задачами. Однако самоуверенность не должна была переходить через край.

Я с большим рвением посвятил себя обучению полка и получил удовлетворение, так как полк постоял за себя перед лицом противника. Мне доставило большую радость, когда во время войны я был зачислен в списки полка, а затем был назначен его шефом. После моего увольнения полк сохранил мое имя. Я горжусь пехотным полком имени генерала Людендорфа.

Я прибыл в Страсбург в апреле 1914 года. В это время генерал фон Деймлинг установил там энергичный темп военной жизни. Положение командира бригады резко отличалось от положения командира полка в Дюссельдорфе. Недоставало непосредственной совместной жизни с солдатами и офицерами. Моя работа заключалась в области обучения. Перед войной я успел получить удовольствие представить начальству мою бригаду на учебном плацу под Бичем.

На очереди стояло мое назначение в большой генеральный штаб обер-квартирмейстером. Я все время продолжал принимать участие в работах генерального штаба. В мае я был участником поездки генерального штаба, начавшейся во Фрейбурге в Брисгау и закончившейся в Кёльне. В этой поездке принимал также участие его императорское высочество кронпринц германский. Он серьезно и с большим усердием работал над своей задачей и одновременно обнаружил правильное военное понимание и глазомер в крупных вопросах. В августе я должен был принять участие в так называемой «мучной поездке». В этой поездке на стадии стратегического планирования должно было обсуждаться снабжение одной армии.

Нота, предъявленная в конце июля Австро-Венгрией Сербии, встревожила и меня в Страсбурге. Никто не мог оспаривать степень ее серьезности. Скоро война стала неизбежной. Дипломатия поставила германскую армию перед бесконечно трудной задачей. Я с большим напряжением взирал на Берлин и почувствовал теперь, что находился в стороне от всех крупных событий.

III

1 августа была объявлена мобилизация. Моя жена немедленно уехала в Берлин, так как семьи офицеров и чиновников должны были сейчас же покинуть Страсбург. В течение четырех лет войны мы не могли устроить собственный угол. Я редко имел возможность видеть жену, и то как-то на лету. В эти серьезные годы я не существовал для семьи, так как все мое время связывалось службой.

Рано утром 2 августа я отправился со своими лошадьми через Кёльн в Ахен и к вечеру прибыл туда. По мобилизации я был назначен обер-квартирмейстером штаба 2-й армии. Командиром 2-й армии был генерал фон Бюлов, а начальником штаба – генерал фон Лауенштейн.

Сначала я прибыл к генералу фон Эммиху, которому была поставлена задача с несколькими наскоро мобилизованными смешанными пехотными бригадами, которые еще не пополнились до полного штата военного времени, захватить внезапным ударом крепость Льеж. Это должно было открыть свободный путь армии в глубь Бельгии.

Я разместился в Ахене в гостинице «Унион».

Рано утром 3 августа сюда прибыл генерал фон Эммих. Я встретился с ним первый раз. Глубокое уважение связывало меня до самой его смерти с этим выдающимся солдатом. Начальником его штаба был полковник граф фон Ламбсдорф, проявивший себя как в боях под Льежем, так и в дальнейшем выдающимся офицером.

Рано утром 4 августа мы перешли через бельгийскую границу. В этот момент в Берлине рейхстаг патриотически демонстрировал свою солидарность с правительством, и после прочтения тронной речи присутствующие вожди партий пожатием руки дали императору обет верности на светлые и темные дни. В тот же день я принимал участие в первом бою под Визэ, у самой голландской границы. Было совершенно ясно, что Бельгия уже давно готовилась встретить наше вступление. Дороги были планомерно разрушены и забаррикадированы, насколько это достижимо при настойчивой работе. На юго-западной границе Бельгии мы не обнаружили и следов подобных заграждений. Почему Бельгия не принимала подобных же мер против Франции? (См. схему 1 в разделе «Схемы и фотографии»)

Удастся ли нам захватить неповрежденными мосты у Визэ – было для нас вопросом особой важности. Я отправился туда с кавалерийским корпусом фон дер Марвица, который был предназначен для этой цели. Он медленно продвигался вперед, так как одна засека за другой загромождали дорогу. По моему предложению вперед была выслана рота самокатчиков. Вскоре два самокатчика возвратились и доложили, что рота въехала в Визэ и была там полностью уничтожена. Я направился туда с двумя солдатами и, к моей радости, нашел там роту невредимой, только ее командир был тяжело ранен выстрелом с другого берега Мааса. Воспоминание об этом маленьком эпизоде послужило мне на пользу в будущем. Я стал менее восприимчив к «татарским», или, как говорили позднее, к «этапным» слухам.

Чудные огромные мосты через Маас у Визэ были разрушены: Бельгия вступила в войну.

К вечеру я был в Гервэ, это был мой первый ночлег на неприятельской территории. Мы ночевали в какой-то гостинице против вокзала. Все было в исправности, и мы спокойно легли спать. Среди ночи я проснулся от оживленной перестрелки, стреляли также и в наш дом – партизанская война в Бельгии началась. На следующий день она завязалась повсеместно и решительно повлияла на то озлобление, которое в течение первых лет характеризовало войну на западе, в противоположность настроению, господствовавшему на востоке. Бельгийское правительство взяло на себя тяжелую ответственность, оно планомерно организовывало народную войну. Гражданская гвардия[4], которая в мирное время имела на руках оружие и мундирную одежду, могла выступать то в одном, то в другом одеянии. В начале войны и бельгийские солдаты захватили в свои ранцы штатские костюмы. На Северо-Восточном фронте Льежа, в окопах у форта Баршон, я видел валяющиеся мундиры, которые оставили сражавшиеся там солдаты.

Такой способ войны не отвечает принятым военным обычаям. Поэтому нельзя ставить в вину нашим войскам, когда они резко реагировали на это. Конечно, невинным приходилось расплачиваться вместе с виновными, но вообще «бельгийские зверства» – это исключительно искусная, утонченно выдуманная и распространенная легенда. Эти зверства должны быть поставлены на счет одному бельгийскому правительству. Я выступил в поход с идеями рыцарского и гуманного ведения войны. Эта партизанская война была отвратительна всякому солдату. Я, с моим солдатским пониманием, испытывал тяжелое разочарование.

IV

Высланные вперед к Льежу бригады должны были решить трудную задачу. Это было подвигом – прорваться внутрь современной крепости через линию фортов. Войска чувствовали себя подавленными. Из разговоров с офицерами я сделал вывод, что уверенность в удачном исходе этой операции очень слаба.

В ночь с 5 на 6 августа началось наступление к Льежу через линию укреплений. Общий ход событий под Льежем описан в особой монографии генерального штаба, изданной Шталингом в Ольденбурге. Повторять его здесь не входит в мои намерения, я собираюсь описать только мои личные переживания.

Около полуночи с 5 на 6 августа генерал фон Эммих отбыл из Гервэ. Мы поехали верхом на сборный пункт 14-й пехотной бригады, а генерал-майор фон Вуссов отправился в Мишру, расположенное в двух или трех километрах от Флерона. В глубокую темную ночь на дороге, которая могла быть непосредственно обстреляна с форта, собирались войска. Образ действий не отличался военной сноровкой. Тут же находились походные кухни, с которыми еще не привыкли обращаться и которые потом так благословляли. В это скопление попало несколько выстрелов из какого-то дома, находившегося к югу от дороги. Завязались стычки, но форт молчал, и это было божественное чудо. Около часа началось наступление. Оно направлялось севернее форта Флерон, через Ретин за линию фортов и затем на прилегающие к городу высоты Шартрез. Туда мы должны были прибыть ранним утром. Остальные бригады, которым предстояло прорвать линию фортов в других местах, должны были одновременно достигнуть города.

Штаб генерала фон Эммиха находился ближе к хвосту нашей походной колонны. Неожиданно колонна остановилась на продолжительное время. Я стал вдоль нее пробираться вперед. Для остановки не было никаких оснований, наоборот, можно было только сожалеть о той оценке обстановки, которая ее вызвала. Я лично был, по существу, только бродягой на поле сражения, мне никто не был подчинен, и я должен был лишь осведомлять о событиях у Льежа мой штаб армии, который прибывал позже, а также согласовать мероприятия генерала фон Эммиха с ожидаемыми распоряжениями генерала фон Бюлова. Само собой разумеется, я двинул вперед походную колонну и сам остался в ее голове. Между тем связь с передовыми частями утратилась. Мы пришли в Ретин в полной темноте, с трудом разбирая дорогу. Связь с передовыми частями все еще не восстанавливалась. Я вышел из деревни с головой колонны по ошибочному направлению. Навстречу раздались выстрелы. Справа и слева повалились люди. Я никогда не забуду звука удара пуль в человеческие тела. Мы сделали несколько перебежек в направлении невидимого противника, огонь которого становился оживленнее. В темноте было нелегко ориентироваться. Но не могло быть никакого сомнения в том, что мы взяли неправильное направление. Приходилось возвращаться с линии огня, что было досадно. Солдаты могли подумать, что я испугался. Но другого выхода не было, на карте стояла более крупная ставка. Я пополз назад и отдал солдатам приказ отходить до опушки деревни.

В Ретине я нашел правильную дорогу. Здесь я увидал конного вестового генерала фон Вуссова с его лошадью. Он предполагал, что генерал убит. С небольшой кучкой следовавших за мною я взял правильное направление и пошел по шоссе в Ке-Дю-Буа. Вдруг передо мной блеснул огонь. Картечь просвистала вдоль дороги. Мы остались невредимы. Через несколько шагов мы наткнулись на кучу убитых и раненых немецких солдат. Это была головная застава с генералом фон Вуссовым; в нее, вероятно, попал один из предшествовавших выстрелов картечью. Я собрал постепенно подходивших солдат 4-го егерского батальона и 27-го пех. полка и решил вступить в командование бригадой. Прежде всего надлежало покончить с орудиями, которые обстреливали дорогу. Капитаны генерального штаба фон Гарбоу и Бринкман с несколькими храбрыми людьми через изгороди и дворы по обе стороны шоссе пробрались к орудиям. Сильное прикрытие сдалось. Дальнейшая дорога была свободна.

Мы продолжали наступление и вскоре достигли Ке-дю-Буа, где начался сильный бой за дома. Постепенно светало. Оба капитана генерального штаба, командир 4-го егерского батальона майор фон Маркард, командир 2-го дивизиона 4-го полевого артиллерийского полка майор де Грейф и его замечательный адъютант поручик Нейде, несколько солдат и я шагали впереди. Одна полевая гаубица, к которой впоследствии присоединилась вторая, продвигалась наравне с нами; она очищала улицы и стреляла в дома направо и налево. Таким образом мы медленно продвигались вперед. Мне часто приходилось напоминать солдатам, которые медлили продвигаться, чтобы они не оставляли меня одного идти вперед. Наконец деревня осталась позади нас. Впрочем, все население бежало. Здесь мы вели бой с регулярными бельгийскими войсками.

При выходе из деревни мы увидали в направлении Мааса колонну, шедшую в направлении на Льеж. Я надеялся, что это 27-я пехотная бригада. Но это оказались бельгийцы, которые, вместо того чтобы нас атаковать, потеряв голову, отходили за Маас. Потребовалось много времени, чтобы уяснить себе обстановку. Тем временем находившееся при мне ядро постепенно усиливалось подходившими отсталыми. Прорыв линии фортов удался. 165-й пехотный полк со своим выдающимся командиром, тогда еще полковником фон Овеном, продвигался в полном порядке. Прибыл генерал фон Эммих. Наступление на Шартрез продолжалось.

В предположении, что атаковавшей южнее 11-й пехотной бригаде также удалось пробиться, генерал фон Эммих предоставил в мое распоряжение и ее части. Дальнейшее движение обошлось без происшествий. Из долины Мааса мы начали подниматься на высоты восточного Шартреза на виду укреплений Северного фронта Льежа. Когда бригада заняла высоту, было уже около 2 часов. Орудия были наведены на город. Изредка давалось по одному выстрелу, отчасти как сигнал для других бригад, отчасти, чтобы сделать более сговорчивыми коменданта и город. Я должен был экономить боевые припасы, так как их оставалось немного. Войска были изнурены, сильно измотавшись в бою. Офицеры остались без лошадей. Походные кухни отстали. Я дал бригаде отдохнуть и покормиться, поскольку это оказалось возможным путем реквизиции в ближайших домах.

Генерал фон Эммих скоро опять догнал бригаду. С высот восточнее Шартреза, на которых мы находились, открывался великолепный вид на город. Он лежал у наших ног. На другом берегу Мааса возвышалась цитадель. Неожиданно там развернулся белый флаг. Генерал фон Эммих хотел командировать туда парламентера. Я предложил обождать прибытия парламентеров противника, но генерал фон Эммих остался при своем решении. Капитан Гарбоу поскакал в город. Он возвратился в 7 часов вечера: белый флаг был поднят вопреки воле коменданта. Для вступления в Льеж было уже слишком поздно. Предстояла тяжелая ночь.

Тем временем я устраивал бригаду. Положение было необычайно серьезным. О других бригадах, в том числе об 11-й, не было никаких сведений. Ординарцы не смогли пробиться. Становилось все очевиднее, что бригада была единственной, которая находилась внутри пояса фортов, и была отрезана от внешнего мира. Мы должны были рассчитывать на контратаки противника. Особенно затрудняло нас наличие приблизительно тысячи бельгийских пленных. Когда выяснилось, что расположенное рядом с нами старое укрепление Шартрез не занято, я отослал туда пленных под конвоем одной роты. Ротный командир, вероятно, усомнился в моем рассудке.

Нервозность войск с наступлением темноты сильно повысилась. Я прошел вдоль фронта и призывал людей к спокойствию и выдержке. Слова «Завтра утром мы будем в Льеже» подбодрили их.

Генерал фон Эммих со своим штабом ночевал в маленькой крестьянской избе.

Я никогда не забуду ночи с 6 на 7 августа. Было холодно, мои вещи остались позади, майор фон Маркард дал мне свою накидку. Я напряженно прислушивался, не слышно ли где-нибудь боя. Я все еще надеялся, что хоть одна бригада пробьется через линию фортов. Но было совершенно тихо, только каждые полчаса раздавался выстрел из гаубицы по городу. Напряжение становилось невыносимым. В 10 часов вечера я отдал приказ роте егерей капитана Отта занять мосты через Маас в Льеже, чтобы иметь их в своих руках для дальнейшего наступления и чтобы выдвинуть вперед охранение бригады. Капитан посмотрел на меня, но пошел. Рота достигла своей цели без боя. Донесений от нее не поступило.

Наступило утро. Я пошел к генералу фон Эммиху и обсудил с ним обстановку. Решение наступать оставалось в полной силе. Но часа начала действий генерал фон Эммих еще не наметил. Я занялся некоторым улучшением расположения бригады и пробовал достигнуть пути, по которому ожидалось наступление бригады. Но очень скоро был получен приказ от генерала фон Эммиха о наступлении. Полковник фон Овен образовал авангард. Остальные части бригады и пленные следовали на известном расстоянии; генерал фон Эммих со своим штабом и я со штабом бригады шли в голове. Во время наступления многие находившиеся поблизости бельгийские солдаты сдавались. Полковник Овен должен был занять цитадель. Но поступившие сведения о противнике заставили его отказаться от этого, и он двинулся в северо-западную часть города и расположился у выхода из него в направлении на форт Лонсен. Предполагая, что цитадель находится в руках полковника фон Овена, я вскочил с бригадным адъютантом в бельгийский автомобиль и поехал туда. Когда я приблизился, там не было ни одного германского солдата. Цитадель еще находилась в руках противника. Я постучал в запертые ворота. Ворота открыли изнутри, и по моему требованию находившиеся там две сотни бельгийцев сдались.

Вслед за тем подошла бригада, заняла цитадель, и я ее немедленно приспособил к обороне.

Этим закончилась задача, которую я сам на себя возложил. Теперь я мог просить генерала фон Эммиха меня отпустить. Я предполагал выйти из крепости тем же путем, каким я в нее вошел; поставить штаб армии в известность о всем происшедшем, отыскать остальные бригады и руководить развертыванием артиллерии против фортов. Я еще находился в цитадели, когда туда прибыло несколько сот пленных германцев, которые были уже освобождены. Голова 34-й пехотной бригады прорвалась на западный берег Мааса, но затем бой прекратился. Прорвавшиеся части были взяты в плен. Тогда же прибыла 11-я пехотная бригада и позднее еще 27-я, так что, когда я оставил генерала фон Эммиха, он располагал уже довольно значительными силами. Однако имелись сведения, что от Намюра наступают французы. Таким образом, положение оставалось весьма сомнительным. Оно могло бы считаться обеспеченным лишь после того, как пало по крайней мере несколько восточных фортов.

V

Мое прощание с генералом фон Эммихом было трогательно. В 7 часов утра я отправился в путь в Ахен. Моя поездка была весьма своеобразна. Один из гражданских гвардейцев вызвался меня туда доставить. Я забраковал автомобиль, который он выбрал. Но автомобиль, который я захватил, испортился еще в цитадели. Мне не оставалось ничего другого, как слепо вручить себя бельгийскому солдату. Путешествие прошло гладко. Мы миновали Гервэ; мое помещение и вокзал были уничтожены пожаром. Добравшись до германской территории, шофер вдруг остановился и объявил, что он дальше ехать не может. С помощью разных оказий поздно вечером я прибыл вместе с моим бельгийцем в Ахен. В гостинице «Унион» меня приветствовали, как будто я воскрес из мертвых. Здесь я разыскал свои вещи и денщика Рудольфа Петерса, который мне верой и правдой служил в течение долгих шести лет. Больше всего ему хотелось получить Железный крест. Но он не мог быть им награжден, так как подобные пожалования противоречили моим взглядам. В Ахене я наскоро поел и ночью же поехал обратно разыскивать остальные бригады. Я не раздевался четверо суток. Случайно я повстречал свой старый полк, который срочно перебрасывался по железной дороге на помощь к Льежу. Верховное командование в Берлине также серьезно опасалось за нашу судьбу.

Положение наших частей в крепости было весьма напряженным. Я был озабочен их участью. Но кризис разрешился, так как противник бездействовал.

Повествование о дальнейших событиях у Льежа относится уже к области военной истории.

Я имел возможность еще участвовать только при взятии форта де-Понтисс на Северном фронте. Я прибыл туда в момент падения форта Лонсен. В него попал снаряд 42-см орудия. Пороховой погреб взлетел на воздух, укрепления обрушились. Из-под кучи обломков выползли закоптелые, с совершенно помутившимся сознанием бельгийские солдаты. Вперемешку с ними появлялись и германские пленные, захваченные в ночь с 5 на 6 августа. Они шли к нам навстречу, высоко подняв руки и, заикаясь, лепетали: «Не убивайте, не убивайте». Мы гуннами никогда не были. Наши солдаты принесли воды, чтобы освежить своих врагов.

Одно за другим укрепления переходили в наши руки и так вовремя, что правое крыло германской армии могло совершенно беспрепятственно наступать через Маас в глубь Бельгии. У меня свалился камень с сердца.

На возможность участвовать во взятии Льежа я смотрел как на особое благоволение судьбы, тем более что я еще перед войной принимал участие в разработке проекта нападения на Льеж и глубоко проникся важностью этой задачи. Его императорское величество пожаловал мне за командование бригадой орден «Pour le merite». Генерал фон Эммих, само собой разумеется, как стоящий во главе, также получил его. Он был ответственным вождем. Взятие Льежа было подвигом не одного человека, а целого ряда лиц. Они все разделяют честь взятия крепости.

В должности обер-квартирмейстера я участвовал в дальнейшем наступлении через Бельгию. Мне представился случай основательно изучить все вопросы по снабжению войск, что мне впоследствии очень пригодилось на посту начальника штаба. Проезжая по Бельгии, я попал в Анден. Там мне пришлось запечатлеть в памяти жуткую картину жестокостей партизанской войны.

21 августа я еще присутствовал при переправе 2-й гвардейской дивизии через реку Самбру западнее Намюра. Развертывание в боевой порядок происходило спокойно. Вид красивых стройных людей полка Августы, шедшего в бой, действовал ободряюще.

22 августа утром я был отозван на Восточный фронт.

В должности начальника штаба Главнокомандующего на Востоке я пробыл с 22 августа 1914 года по 28 августа 1916 года.

Танненберг

I

Генерал фон Мольтке и генерал фон Штейн письменно вызывали меня в ставку в Кобленц и сообщали мне, что я назначен начальником штаба 8-й армии в Восточной Пруссии. Эти письма я получил в 9 часов утра 22 августа в штабе 2-й армии, на полдороге между Вавром и Намюром. Мне их передал капитан фон Рохов.

Генерал фон Мольтке писал:

«На Вас возлагается новая трудная задача, может быть, даже более трудная, чем штурм Льежа… Я не знаю ни одного человека, к которому бы я имел столько доверия, как к Вам. Может быть Вы еще спасете положение на востоке. Не будьте злы на меня за то, что я отрываю Вас от должности в тот момент, когда Вы стоите перед решительными действиями, которые, с Божьей помощью, получат исчерпывающий характер. Вы должны принести эту жертву отечеству. Император также надеется на Вас. Конечно, на Вас не падет ответственность за то, что произойдет, но с Вашей энергией Вы можете предотвратить самое худшее. Идите же на новое призвание, самое почетное, какое может получить солдат. Вы не обманете оказанного Вам доверия».

Генерал фон Штейн, в то время генерал-квартирмейстер, а позднее военный министр, заканчивал свое письмо таким образом:

«Вы нам необходимы. Этого требуют государственные соображения. Задача очень трудная, но Вы с нею справитесь».

Еще я узнал от капитана фон Рохова, что командующим армией намечается генерал фон Гинденбург, но еще неизвестно, удастся ли его разыскать и согласится ли он на это назначение.

Я гордился своей новой задачей и тем доверием, о котором свидетельствовали письма. Идея послужить государю, армии и отечеству на решающем пункте в самый трудный момент приводила меня в повышенное настроение. Любовь к отечеству и верность государю, а также ясное представление о том, что каждый в отдельности обязан жить для семьи и для государства, являлись наследственными, вынесенными мною из родительского дома. Эти чувства остались у меня на всю жизнь. Мои родители не были состоятельными, их работа не приносила им земных благ. Мы жили очень экономно и очень просто. У нас была спокойная семейная жизнь. Мой отец и моя мать были всецело поглощены заботой о детях, нас у них было шестеро. За это я приношу своим родителям благодарность перед всем миром.

Когда я был молодым офицером, мне приходилось честным образом пробиваться в жизни. Я упорно сидел в своей скромной комнате в Везеле, в Вильгельмсгафене и в Киле и много читал по военной и по всеобщей истории, а также по географии. Мои детские познания постепенно расширялись. Я стал гордиться своим отечеством и его великими людьми. Я горячо почитал могучую и страстную личность Бисмарка. Мне ясно вырисовывалось значение династии для Пруссии и для Германии. Верность, которой я присягал, постепенно превратилась в глубокое внутреннее сознание долга. Когда я смог проследить шаг за шагом ход истории, мне стало ясно, что Германия всегда являлась полем сражения для всей Европы и что армия и флот имеют для ее безопасности первенствующее значение. Обратив свой взгляд на жизнь, я одновременно понял великое значение мирных достижений нашего отечества для всей культуры и человечества.

В 1904 году я получил назначение в отделение по стратегическому развертыванию большого генерального штаба. С этого времени началась моя непосредственная работа для армии. Венцом ее было мое выступление с проектом о миллиардных ассигнованиях.

Долгое время моим мобилизационным предназначением была должность начальника оперативного отделения штаба верховного командования. При моем назначении командиром полка в Дюссельдорф это назначение само собой отпало. Оно перешло к моему преемнику по генеральному штабу. Мое назначение, в случае мобилизации, на должность обер-квартирмейстера 2-й армии интересовало меня атакой Льежа. В остальном оно не имело ничего особо привлекательного.

Я участвовал при генерале фон Мольтке в руководстве многими полевыми поездками генерального штаба и приобрел глубокое понимание большой войны. Моя новая должность открыла мне возможность показать на деле, сумею ли я осуществить хотя бы в узких рамках идеи великого наставника генерального штаба генерала фон Шлифена. Это было высшее, что только можно было потребовать от солдата. Мне было прискорбно, что назначение выпало на меня в такой момент, когда отечество находилось в исключительно серьезном положении.

Мое внутреннее «я» и мои германские чувства толкали меня на подвиг.

Через четверть часа я уже сидел в автомобиле и ехал в Кобленц. Я миновал Вавр. Когда я был здесь накануне, город жил мирной жизнью, а теперь он был в огне. И здесь население вступило в борьбу. Это был прощальный привет Бельгии.

В 6 часов вечера я приехал в Кобленц. Я немедленно явился к генералу фон Мольтке. Он показался мне очень усталым. Здесь я получил более точные сведения об обстановке на востоке. 20 августа 8-я армия атаковала у Гумбинена русскую неманскую армию генерала Ренненкампфа. Наступление, несмотря на первоначальные успехи, не дало решительных результатов. Пришлось прекратить бой. С тех пор армия находилась в полном отступлении к западу, между озером Мауер и рекой Прегель, за рекой Ангерап, а частью отходила севернее реки Прегель за реку Дейме на передовую позицию крепости Кёнигсберг. I армейский корпус должен был грузиться на железную дорогу на станциях западнее Инстербурга и перевозиться в Госларсхаузен в распоряжение штаба армии, а 3-я резервная дивизия перевозилась из Ангербурга в Алленштейн и Гогенштейн на усиление XX армейского корпуса (см. схему 2).

Слабо укрепленная линия озер между Николайкеном и Летценом находилась в наших руках. Сюда подходили только слабые части противника.

Командиру XX армейского корпуса генералу фон Шольцу была вверена южная граница Восточной Пруссии. Дивизии корпуса и прочие подчиненные ему части, а именно 70-я ландверная бригада, части гарнизона Торна и других крепостей по Висле, он сосредоточил в непрерывных боях с наревской армией генерала Самсонова к Гильгенбургу и восточнее. Наревская армия сильно теснила его.

Надо было учитывать дальнейшее движение неприятельских армий по обе стороны укрепленного барьера Мазурских озер. Генерал фон Мольтке сказал мне, что 8-я армия предполагает очистить весь район к востоку от Вислы, оставив только гарнизоны для обороны крепостей. 8-я армия, несомненно, пришла к такому решению, ожидая быстрого разрешения кризиса на западе и рассчитывая, что после этого к ней прибудут подкрепления, с помощью которых Восточная Пруссия будет отвоевана, а вторгнувшийся противник – разбит. На стратегических военных играх, руководимых генералом графом фон Шлифеном, такая обстановка часто разыгрывалась. Если бы эта предпосылка действительно имела место, то решение 8-й армии – сохранить свои силы для дальнейшей борьбы – было бы совершенно правильным. Однако это решение не отвечало действительности и не учитывало всей тяжести ответственности оставления противнику собственной территории. Насколько страдают районы, в которых непосредственно развертываются военные действия, даже при гуманном ведении войны, вновь подтвердилось мировой войной человечества. В тех условиях, в которых развивались события, отступление за Вислу вело бы нас к поражению. При превосходстве сил русских нам не удалось бы удержать линию Вислы, по меньшей мере мы не были бы в состоянии в сентябре поддержать австро-венгерскую армию. Последовал бы полный разгром. Положение, которое я застал, было, несомненно, весьма серьезно, но в конце концов выход нашелся.

По моей просьбе был немедленно послан приказ на восток – приостановить на 23 августа отступление главных сил 8-й армии. I резервный корпус, XVII армейский корпус и главный резерв крепости Кёнигсберг остановились на дневку; I армейский корпус должен был выгрузиться не в Госларсхаузене, а не доезжая до него, в районе восточнее Дейч-Эйлау, ближе к генералу фон Шольцу. Все части крепостных гарнизонов Торна, Кульма, Грауденца и Мариенбурга, которые еще хоть сколько-нибудь могли быть использованы, надлежало перебросить в Страсбург и Лаутенбург. В состав этих крепостных гарнизонов входили только ландверные и ландштурменные части. Таким образом, в юго-западной части Восточной Пруссии образовывалась сильная группа, которая могла бы перейти в наступление. Северная группа продолжала тем временем отступление в юго-западном направлении или могла быть резко повернута на юг, чтобы принять участие в борьбе с наревской армией. Дальнейшие указания могли быть даны лишь на месте. От нового сражения русские не должны были уйти, и, конечно, в плоти и крови каждого офицера генерального штаба лежало стремление использовать разделение обеих неприятельских армий.

Я также представился его величеству императору. Его величество был в спокойном настроении, серьезно смотрел на положение на востоке и глубоко сожалел, что часть германского отечества подвергалась неприятельскому нашествию. Он думал о страданиях детей своей страны. Император вручил мне пожалованный мне за Льеж орден «Pour le merite» и высказал мне свою признательность. Гордое и трогательное воспоминание о его словах останется у меня на всю жизнь.

В 9 часов вечера экстренным поездом я выехал из Кобленца на восток. Перед самым отъездом я получил извещение, что генерал фон Гинденбург принял командование армией и в 4 часа утра сядет в поезд. В Ганновере генерал фон Гинденбург ждал уже на вокзале. Я представился ему. Мы никогда раньше не встречались. Все, что говорят о нашем предыдущем знакомстве, относится к области легенд.

Я в нескольких словах изложил обстановку, и мы разошлись спать.

Около 2 часов дня 23 августа мы прибыли в Мариенбург, где нас ожидал штаб. За это время обстановка изменилась. Решение отступать за Вислу было отброшено. Сначала надо было удерживаться на реке Пассарге. В этом направлении работали обер-квартирмейстер 8-й армии генерал Грюнерт и подполковник Гофман.

В Мариенбурге нас встретили весьма холодно. Я как будто попал в другой мир. Какая разница между Льежем и живым настроением на западе и подавленным настроением здесь. Но все быстро изменилось. Настроение постепенно повысилось, и наша совместная жизнь в штабе стала скоро таковой, какой я ее описывал уже выше.

II

Прекрасный испанский военный атташе майор Вальдивиа, находившийся в Германии во время войны, приехав в октябре 1914 года первый раз к нам в штаб в Познань, спрашивал, было ли сражение при Танненберге разыграно по заранее разработанному плану. Мой ответ был отрицательным. Он был очень удивлен; он, как и многие другие, был в этом убежден.

План развертывания может и должен быть заранее подготовлен. Бои в позиционной войне требуют приблизительно такой же подготовки. Но в маневренной войне и в сражении, выливающемся из хода маневренной войны, представления об обстановке в голове вождя меняются пестрой чередой. Из его восприятий должны сложиться решения; солдатское ремесло становится искусством, солдат – полководцем.

Идея плана сражения сложилась в своих отдельных частях постепенно между 24 и 26 августа. Существенным вопросом являлось, удастся ли оторвать от армии Ренненкампфа I резервный и XVII армейский корпуса, чтобы присоединить их к другим частям 8-й армии для совместной атаки наревской армии. Это зависело исключительно от Ренненкампфа. Если он сумеет использовать успех, одержанный при Гумбинене, и будет быстро продвигаться вперед, то этот маневр становился немыслимым. В таком случае не осталось бы ничего другого, как отводить резервный и XVII армейский корпус в юго-западном направлении к Вормдиту, а другая группа 8-й армии задерживала бы тем временем наревскую армию. На крайний случай надо было обдумать пассивную оборону какой-нибудь линии восточнее Вислы.

Постепенно выяснилось, что Ренненкампф только очень медленно продвигается вперед. Ввиду этого постепенно явилась возможность оба армейских корпуса, находившихся в отступлении на линии Бартенштейн – Гердауен, резко повернуть на юг в направлении на Бишофсштейн и Нейденбург.

Сначала через Шиппенбейль и Бишофсштейн, под прикрытием 1-й кавалерийской дивизии I резервного корпуса, повернул на юг XVII армейский корпус. Когда XVII корпус благополучно проследовал позади I резервного корпуса и 26 августа двинулся от Бишофсштейна на Бишофсбург, I резервный корпус тоже двинулся, минуя с юга Шиппенбейль, в направлении на Зеебург. Только 1-я кавалерийская дивизия в районе Шиппенбейля и южнее осталась фронтом против Ренненкампфа. Еще из ее состава 1-я кавалерийская бригада получила приказание двинуться через Россель на Зенсбург. Таким образом, с 27 августа между озером Мауер и рекой Прегель против 24 очень сильных пехотных и нескольких кавалерийских дивизий Ренненкампфа стояли только две кавалерийских бригады. Озерные позиции были открыты с запада и могли быть обойдены, Кёнигсберг мог быть без труда обложен.

Решение дать сражение базировалось на учете медлительности русского командования. Наша задача – победить, несмотря на то что мы уступали в силах, глубоко оправдывала это решение, связанное со страшными трудностями.

Корпуса шли в тыл наревской армии, наступавшей из Нейденбурга на Алленштейн, но при этом они подставляли собственный тыл Ренненкампфу, удаленному на два-три перехода, при отсутствии сколько-нибудь значительного прикрытия. 27 августа сражение разыгралось полным ходом, но не закончилось, как в предыдущие войны, в один день, а затянулось до 30-го числа, а огромная армия Ренненкампфа висела как грозная туча на северо-востоке. Ему стоило только двинуться, и мы были бы разбиты. Но главные силы Ренненкампфа только незначительно продвинулись за линию Алленберг – Гердауен – Норденбург, и мы одержали блестящую победу.

Только немногие знали, какие заботы и опасения вызывала у меня неманская армия.

Чтобы XVII армейский и I резервный корпуса могли быть введены в бой самым действительным образом, само собой разумеется, другая группа 8-й армии должна была также атаковать. Но прежде всего она ни в коем случае не должна была дать себя разбить.

XX корпус с приданными к нему частями пережил очень тяжелые и напряженные дни. 23 августа он находился на высотах северо-восточнее Гильгенбурга, имея фронт, резко обращенный на юг, а противник надвигался от Нейденбурга, т. е. с юго-востока. 3-я резервная дивизия еще собиралась к западу от Гогенштейна. I армейский корпус только что приступил к высадке в Дейч-Эйлау. Правда, генералу фон Шольцу удалось отбить превосходные силы противника. Но, удерживая за собой высоты, расположенные к востоку от Гильгенбурга, ему пришлось поспешно отвести левое крыло на участок к западу от Гогенштейна, почти до Мюлена. Это движение, хотя и было крайне неприятно для войск, имело свои хорошие стороны: русские почувствовали себя победителями. Они уже не ожидали дальнейшего сопротивления германцев и тем более возможности германской атаки. Они уже видели свободный путь в германские области вплоть до самой Вислы.

24 августа мы уже были у генерала фон Шольца. Мы одновременно с ним прибыли в Танненберг. Генерал фон Шольц и начальник его штаба полковник Хель прославили в течение войны свои имена и увековечили их в истории.

Генерал фон Шольц доложил нам яркую картину блестящей работы подчиненных ему войск с начала кампании и исключительно тяжелой обстановки последних боев. Он предполагал, что противник будет продолжать атаковать его, но он сможет удержаться.

По дороге из Мариенбурга в Танненберг нам была вручена перехваченная неприятельская радиотелеграмма, которая дала нам ясную картину неприятельских мероприятий на ближайшие дни. Наревская армия должна была наступать уступами справа. VI армейский корпус должен был двигаться через Ортельсбург на Бишофсбург и 26-го числа достигнуть и, может быть, даже миновать его. XIII армейский корпус должен был идти из Нейденбурга через Пассенгейм на Алленштейн. Оказывалось, что в последние дни в боях против генерала фон Шольца участвовали XV и XXIII армейские корпуса. 26-го числа их южный уступ должен был находиться приблизительно у Ваплица. I армейский корпус, который стоял еще левее уступом позади и несколько отодвинутый к западу, должен был идти, прикрываясь несколькими кавалерийскими дивизиями со стороны Лаутенбурга и Страсбурга, через Млаву и Сольдау.

Южной группе 8-й армии предстояло с запада обрушиться на этот марш. Являлся большой соблазн – обойти с юга Сольдау, чтобы охватить и I русский армейский корпус. Поражение русской наревской армии в связи с наступлением XVII армейского и I резервного корпусов могло бы стать полным. Но сил для этого не хватало. Тогда я предложил генералу фон Гинденбургу атаковать I армейским корпусом от Дейч-Эйлау и Монтово, а правым крылом XX армейского корпуса от Гильгенбурга на Усдау и отбросить I русский армейский корпус на юг от Сольдау. Затем I армейский корпус должен был немедленно продвигаться в направлении на Нейденбург, чтобы вместе с XVII армейским и I резервным корпусами охватить по крайней мере главную массу наревской армии. Мы должны были здесь ограничить свою задачу, чтобы справиться с ней.

Атаку I и XX армейскими корпусами пришлось отложить на 27-е. Я охотно бы начал атаку раньше, но I армейский корпус не был еще готов; в железнодорожном отношении в Восточной Пруссии обстановка складывалась неблагоприятно. Командир I армейского корпуса генерал фон Франсуа справедливо настаивал на том, чтобы его корпус был полностью сосредоточен до начала атаки.

Все шло далеко не так гладко, как я это могу описать в коротких штрихах. Все войска были сильно расстроены, и вследствие беспрерывных боев их численность уменьшилась. Доставка приказаний I резервному и XVII армейскому корпусам встречала много затруднений. Неприятельские кавалерийские разъезды делали местность небезопасной. Оставалось под вопросом, даст ли нам противник время привести в исполнение наш план.

В тылу группы генерала фон Шольца особенной помехой были беженцы. Их насчитывались тысячи. Одни из них шли пешком, другие своими повозками загромождали дороги. Они непосредственно примыкали к войскам. Неожиданный отход армейской группы вызвал бы самые тяжелые последствия как для беженцев, так и для войск. Но избежать этого было невозможно. Немногих имевшихся жандармов было недостаточно, чтобы направлять массы. Приходилось предоставить их самим себе. Много печальных картин они оставили в моей памяти.

III

24 и 25 августа мы находились в Ризенбурге, а 26-го – в Лебау. В течение 24 и 25 августа во многих местах мы установили соприкосновение с начальниками и с войсками.

К вечеру 26-го числа обстановка с обеих сторон была приблизительно следующая.

Генерал фон Мюльман, подчиненный I армейскому корпусу, находился с частями гарнизонов виленских крепостей в Лаутенбурге и Страсбурге, в тесном соприкосновении с неприятельской кавалерией. Сам же I армейский корпус был сосредоточен в районе Монтово и южнее и во время боя приблизился к Усдау, который был сильно занят I русским армейским корпусом. 27 августа генерал фон Франсуа был готов наступать дальше.

Правое крыло XX армейского корпуса, усиленное другими частями, получило задачу атаковать с севера Усдау и затем, когда I армейский корпус начнет наступление на Нейденбург, примкнуть к нему. 41-я пехотная дивизия должна была наступать от Гросс-Гардинен на Ваплиц; влево от нее одна ландверная бригада, 3-я резервная и 37-я пехотная дивизии должны были севернее Мюлена также вести атаку на Ваплиц и Гогенштейн. Противник надвинулся вплотную на всем фронте, Алленштейн был также занят им.

Ландверная дивизия генерала фон дер Гольца, которую высшее командование тоже отдало в наше распоряжение, подходила уже к Остероде и Бисселену. Она прибыла из Шлезвиг-Гольштейна, где она до тех пор несла службу по охране канала и побережья. Она должна была атаковать Гогенштейн с северо-запада.

I резервный корпус 26 августа достиг окрестностей Зеебурга. XVII армейский корпус к северу от Бишофсбурга, между Лаутерном и Гросс-Бесау, вел бой с одной дивизией VI русского армейского корпуса и отбросил ее в направлении на Бишофсбург. 6-я ландверная бригада, которая в течение 25 и 26 августа продвинулась из Лецена в район к северу от Бишофсбурга, тоже успешно участвовала в этом бою.

В 4 часа утра 27 августа должна была начаться атака на Усдау. Мы желали присутствовать при этом решительном бое и на месте наблюдать за согласованием действий I и XX армейских корпусов, которые были уже урегулированы приказом. Перед самым нашим отъездом из Лебау в Гильгенбург мы получили радостное известие, что Усдау уже взято. Я считал сражение выигранным. Но оказалось, что дело так далеко еще не подвинулось. Вскоре, к сожалению, выяснилось, что Усдау еще держится. Мы им овладели только к вечеру. Тактически наревская армия была теперь прорвана. I армейский корпус отбросил противника за Сольдау и двинулся на Нейденбург.

Сильно уже истощенный XX армейский корпус действовал не так успешно. 41-я пехотная дивизия у Гардинена не продвинулась. К северу также не было никакого продвижения.

Ландверная дивизия фон дер Гольца полностью собралась против Гогенштейна.

После полудня мы возвратились в Лебау не вполне удовлетворенными.

По нашем прибытии пришло донесение, что I армейский корпус разбит; его обломки прибывают в Монтово. Этому известию трудно было поверить. Немедленно по телефону была запрошена комендатура вокзала в Монтово и был получен ответ, что там собираются части I армейского корпуса. Позднее выяснилось, что речь шла только об одном батальоне, который попал в трудное положение и начал отступать. Изрядно поспешно отходившие через Лебау обозы послужили поводом к новой тревоге. На полководца рушится многое, и он должен иметь крепкие нервы. Непосвященный человек слишком легко начинает представлять себе, что на войне идет все так, как будто решается арифметическая задача с определенными данными. Но война представляет все, что угодно, только не математическую задачу. Война есть двухсторонняя борьба могучих и неведомых физических и духовных сил, а она становится тем труднее, чем больше превосходство сил противника над нашими. Война – работа с людьми различного характера и мыслящих по-своему. Только воля полководца образует неподвижный полюс.

Люди, которые критикуют полководца, но сами не участвовали в войне на руководящем посту, должны сначала изучить военную историю. Я могу только пожелать, чтобы им когда-нибудь пришлось самостоятельно провести хоть один бой. Они испугались бы невыясненности обстановки и огромных требований, которые ставит эта ответственная задача, и стали бы более сдержанными. Только глава государства – государственный человек, который решается на войну, если он идет на нее совершенно сознательно, выносит на себе такое же или даже большее бремя, чем полководец. Но для государственного мужа вопрос сводится к одному тяжелому решению, а от полководца такие решения требуются ежедневно и ежечасно. От его решений находятся в постоянной зависимости радость и горе многих сотен тысяч людей и даже целых наций. Для солдата нет ничего более великого, но в то же время и более тяжелого, как стоять во главе одной армии или всех действующих войск (см. схему 3).

Поздно вечером в Лебау пришло донесение, что 1-й резервный корпус прибыл в Вартенбург. Перед XVII армейским корпусом русский VI армейский корпус находился в поспешном отступлении за Ортельсбург, и южнее Бишофсбурга он был еще раз отброшен. Преследование вела небольшая часть XVII армейского корпуса, главные же его силы вечером 27 августа стали на ночлег у Менсгута.

На 28 августа оставалось только отдать приказ I армейскому корпусу занять Нейденбург. Но он уже двинулся туда по своей инициативе. XX армейский корпус должен был развивать наступление, указанное ему на 27-е, атакуя особенно энергично 41-ю пехотную дивизию. Ландверной дивизии фон дер Гольца предстояло атаковать Гогенштейн. I резервный и XVII армейский корпуса продвинулись, оставив заслон к Ортельсбургу, на запад, на Алленштейн и Пассенгейм. Рано утром 28 августа мы поехали в Фрегенау и расположились у восточного выхода из этой деревни под открытым небом. Генерал фон Шольц находился поблизости. С I армейским корпусом у нас была весьма жалкая телефонная связь. С другими частями установить связь оказалось невозможно.

Первое полученное нами впечатление было неблагоприятным. Правда, Нейденбург был нами взят, но 41-я пехотная дивизия, атаковавшая в тумане Ваплиц, была отбита. Она очень сильно пострадала, находилась теперь западнее Ваплица и с беспокойством ожидала неприятельскую контратаку. Я командировал туда на автомобиле офицера. Он не сообщил ничего утешительного о ее состоянии. Ландвер у Мюлена не продвигался вперед. Если бы противник атаковал сосредоточенными силами правое крыло XX армейского корпуса, то тут мог бы наступить серьезный кризис. По возможности следовало сражение не затягивать. Ренненкампф в конце концов мог подойти. Но неприятель на участке 41-й пехотной дивизии бездействовал, а неманская армия не двинулась вперед.

Капитан Гартенверфер из штаба XVII армейского корпуса привез на аэроплане через неприятельскую линию фронта хорошие сведения о продвижении корпуса в тылу противника.

После полудня обстановка продолжала изменяться в нашу пользу.

Днем 3-я резервная дивизия, а позже и 37-я пехотная дивизия выиграли пространство к западу от Гогенштейна. Ландверная дивизия фон дер Гольца также ворвалась в Гогенштейн. Неприятельский фронт как будто начинал слабеть. Генерал фон Гинденбург пожелал проехать вперед в Мюлен. Мы как раз попали в момент налетевшей паники, причиненной русскими пленными, которых в большом количестве вели назад. Она произвела неприятное впечатление и распространилась далеко в тыл.

Вечером мы отправились в Остероде. Гражданские власти вследствие неудачного мобилизационного распоряжения уже покинули город. Это увеличивало беспокойство среди населения.

В положении отдельных войсковых частей мы не могли отдать себе ясного отчета. Что сражение было выиграно, не оставалось никаких сомнений, но получило ли оно характер Канн, оставалось еще невыясненным. I армейский корпус получил приказ выдвинуть отряд в Вилленберг, туда же должен был направиться и XVII армейский корпус. Надо было русским отрезать путь к отступлению.

В течение ночи мы еще получили следующие сведения: XII русский армейский корпус прошел из Алленштейна в Гогенштейн и там сильно потеснил ландвер. I резервный корпус достиг района к югу от Алленштейна; дальнейшим движением он должен был замкнуть кольцо вокруг XIII русского армейского корпуса и здесь закончить бой. I и XIII армейские корпуса должны были тем временем отрезать отступление другим частям.

29 августа утром я решил проехать в Гогенштейн, чтобы распутать смешавшиеся там части. Операция против армии Ренненкампфа должна была подготовляться независимо от того, будет ли он наступать или останется на месте.

Еще несколько случайностей имело место, прежде чем мы смогли окончательно увериться в победе.

Рано утром 29 августа[5] мы узнали из донесений летчика, что неприятельский армейский корпус двигается с юга на Нейденбург и уже приближается к городу. Следовательно, он с тыла подходил к I армейскому корпусу, который дрался фронтом на север против отступающих русских. Почти одновременно последовал телефонный вызов из Нейденбурга. Нам было сообщено, что по городу ложатся неприятельские шрапнели, затем разговор оборвался. Все имевшиеся свободные силы были высланы по направлению к Нейденбургу, чтобы поддержать I армейский корпус в ожидавшемся бою. Но генерал фон Франсуа справился с положением своими силами, а противник действовал менее решительно, чем ему позволяла обстановка.

После того как все приказы были отданы, я выехал в Гогенштейн. Дорога пересекала поле сражения, и оно произвело на меня глубокое впечатление. Восточнее Гогенштейна в общей массе тянулись наши колонны и пленные русские. Навести среди них порядок было нелегко. I резервный и XX армейский корпуса расположились вдоль дороги между Алленштейном и Гогенштейном. Штаб армии имел, таким образом, по крайней мере два корпуса в своих руках.

Бой подходил к концу, 3-я резервная дивизия глубоко прорвалась сквозь противника и прибыла в Мушакен, к востоку от Нейденбурга. Другие же части достигли Вилленберга. Появившиеся здесь позднее русские, бежавшие по пересеченной лесистой местности, пробовали еще в нескольких пунктах прорвать германское кольцо. 30 августа, в особенности около Мушакена, дело дошло до серьезных боев, но в судьбе сражения уже ничего нельзя было изменить.

Генерал Самсонов застрелился. Он был погребен неузнанным недалеко от Вилленберга. Его жена, которая приехала по делам военнопленных в Германию, установила могилу мужа по медальону, который при погребении был снят с покойного генерала как отличительный признак. Взятые в плен русские командиры корпусов прибыли в Остероде и представились генералу фон Гинденбургу.

Число пленных и количество военной добычи общеизвестны.

Потери противника убитыми и ранеными также были тяжелы. Распространенный рассказ, что русские были тысячами загнаны в болото и там погибли, – миф. По соседству нигде даже не было болота.

Было выиграно одно из самых блестящих сражений во всей мировой истории. Победившие войска перед тем уже неделями находились в боях, частью неудачных. За это мы должны быть обязаны устройству войск в мирное время. Этот бой является славной страницей для вождей и войск, для офицеров и солдат и для всего отечества.

По моему предложению, это сражение было названо битвой при Танненберге, в воспоминание того боя, в котором Тевтонский орден был разбит союзными литовской и польской армиями. Неужели германцы допустят, чтобы литовцы и особенно поляки нас осилили? Неужели должна погибнуть вековая германская культура?

Я не мог от всей души радоваться этой колоссальной победе, армия Ренненкампфа ложилась на нервы тяжелым бременем. Но мы были горды этим боем. Прорыв и охват, сильная воля к победе и в то же время разумная сдержанность привели к полному успеху. Несмотря на нашу меньшую численность, на востоке нам удалось сосредоточить на поле сражения силы, приблизительно равные силам противника. Я думал о генерале графе фон Шлифене и был благодарен ему как наставнику.

В Алленштейне в лютеранской церкви генерал фон Гинденбург и я принесли Всемогущему Богу благодарственную молитву.

У меня не было ни минуты отдыха; я должен был подготовить группировку армии для дальнейшей операции. Заканчивать одно сражение и немедленно приступать к подготовке следующего – необыкновенно трудная задача.

В промежуток между ними предстояло упорядочить бесконечно многое. Надо было торопиться с эвакуацией пленных, так как при неустойчивости положения большое количество их представлялось обременительным.

Я получил Железный крест 2-й степени и с гордостью надел его. До сих пор, когда я вспоминаю Льеж и Танненберг, мое сердце наполняется чувством справедливого удовлетворения. С течением войны Железный крест потерял свою первоначальную ценность – грустное, но вполне естественное явление. Но всякий, кто его честно заслужил, должен носить его с гордостью.

IV

Победоносное шествие германской армии на западе продолжалось. Ввиду этого высшее командование предполагало усилить 8-ю армию тремя корпусами с запада. Телеграмма, уведомляющая об этом подкреплении, была получена к началу сражения при Танненберге. Позднее меня запросили, может ли быть отменена посылка одного корпуса. Я вообще не просил подкреплений и выразил согласие. Прибыло всего два корпуса, гвардейский резервный и XI армейский, а также 8-я кавалерийская дивизия. Решение ослабить Западный фронт оказалось преждевременным. К сожалению, на востоке мы этого не могли предусмотреть. Сведения, поступавшие с запада, являлись до сих пор весьма благоприятными. Особенное значение получило то, что предназначенные для востока подкрепления были взяты с правого крыла, на котором лежала решительная задача, а не с левого, которое, после закончившихся уже боев в Лотарингии, было слишком сильно. Третий же армейский корпус, предназначавшийся к переброске на восток, был задержан на левом крыле.

В Галиции обстановка уже складывалась неблагоприятно. Главные силы русских двинулись против австро-венгерских армий и в конце августа разбили их восточнее Львова. К началу войны австро-венгерская армия была далеко не совершенным орудием для боя. Если бы мы перед войной действительно имели агрессивные намерения, мы должны были бы настаивать, чтобы Австро-Венгрия усовершенствовала свои вооруженные силы. Также надо было бы развить железнодорожную сеть, которая являлась абсолютно неудовлетворительной. Все-таки остается глубокой ошибкой, что мы это допустили. Тройственный союз был только политическим союзом, союз же между Францией и Россией носил определенный военный характер. Этим объясняются большие начальные преимущества наших противников.

Наше соглашение с Австро-Венгрией о совместной войне также было малоудовлетворительно. Генерал граф фон Шлифен опасался нарушения тайны, что в действительности и случилось. Общий операционный план был составлен поэтому только в весьма грубых чертах. Развертывание австро-венгерских армий впереди реки Сана могло быть оправданно лишь в том случае, если бы силы одних австрийцев и венгерцев имели бы превосходство над русскими, как это и признавалось весьма многими австро-венгерскими офицерами, или если бы германцы могли одновременно начать наступление через Нарев. Но последнее мы не были в состоянии развить, так как те три корпуса, на которые надеялся генеральный штаб, не были включены в последнее увеличение армий. Кроме того, теперь, вследствие отпадения Италии, приходилось усиливать Западный фронт.

По нашим старым военным соглашениям с Италией, три итальянских армейских корпуса и две кавалерийские дивизии должны были развернуться в Эльзасе, а главные силы, за исключением береговой обороны, в Северной Италии. Одновременно итальянский флот должен был прервать сообщение между Францией и ее североафриканскими колониями. Известное время с этим договором считались, но затем он отпал. Исключительно по желанию начальника итальянского генерального штаба генерала Полно этот проект стал снова разрабатываться.

Летом 1914 года, незадолго до войны, генерал Полно скончался. Франция могла оставить свою южную границу открытой. Она могла все свои силы направить на нас, так как знала наверное, что Италия выступит не на нашей стороне. Наш бывший союзник сильно нам повредил. Нельзя отрицать серьезности положения Италии, если Англия оказывалась на противной стороне; кроме того, у Италии были трения с Австро-Венгрией. Но эти обстоятельства существовали искони и не помешали Италии вступить в союз с Австро-Венгрией и с нами. Она извлекла из него крупные выгоды. Мы должны были, по крайней мере, ожидать, что Италия будет чувствовать себя обязанной нам. Конечно, здоровый национальный эгоизм понятен, он должен жить в каждом народе, но существуют известные заповеди этики, которые не терпят нарушения. Италия же их переступила. Понятно, что в течение четырех лет войны мы высказывали отрицательные суждения о ее поведении.

В конце августа нельзя было отрицать трудности положения австро-венгерских армий, имевших против себя подавляющее большинство русских. Начальник австро-венгерского генерального штаба генерал фон Конрад, со своей точки зрения, был совершенно прав, когда требовал от нас наступления через Нарев. Но так как 8-я армия уступала в силах Ренненкампфу, то это было неосуществимо. Всякое движение в направлении на Млаву и на Пултуск в любой момент могло быть остановлено наступлением Ренненкампфа на линию Алленштейн – Эльбинг. Ничего другого не оставалось, как сначала разделаться с русской неманской армией.

Хотя Ренненкампф под впечатлением сражения под Танненбергом и оттянул передовые части на несколько километров назад, все-таки казалось, что он собирался держаться между рекой Прегель и озером Мауер. 8-й армии приходилось давать второе сражение и сосредоточить на нем все силы.

В развитие этого намерения подкрепления, перевозившиеся с запада, были высажены на участке между Алленштейном и Эльбингом, а прежние силы 8-й армии развернулись для наступления на линии Вилленберг – Алленштейн.

У Сольдау охранять границу были оставлены слабые силы, они должны были продвинуться в Польшу в направлении на Млаву.

Закончив развертывание, мы хотели атаковать широкий фронт Ренненкампфа между рекой Прегель и озером Мауер и охватить его левое крыло с юга через Летцен. При этом на долю нашего крайнего южного крыла выпадало прикрывать армию со стороны Августова и Осовца, куда ожидалось прибытие неприятельских войск. Ввиду этого сосредоточившаяся 8-я армия должна была сражаться в трех группах: между рекой Прегель и озером Мауер, у Летцена и в направлении на Лык.

В начале сентября развертывание было закончено следующим образом:

Гарнизоны висленских крепостей находились у Сольдау,

Ландверная дивизия фон дер Гольца у Нейденбурга,

3-я резервная дивизия и I армейский корпус у Вилленберга и Ортельсбурга и 1-я кавалерийская бригада к западу от Иоганнесбурга,

XVII армейский корпус у Пассенгейма,

XX и XI армейские и I резервный корпуса в Алленштейне и по обе его стороны,

Гвардейский резервный корпус продвигался от Эльбинга к нижнему течению реки Пассарги,

8-я кавалерийская дивизия продвигалась в направлении на Летцен,

7-я кавалерийская дивизия, за исключением 1-й кавалерийской бригады, стояла против неманской армии и в дальнейшем должна была тоже вести наступление на Летцен.

Главный резерв Кёнигсберга удерживал линию реки Дейме.

Туда же должны были подойти главный резерв Познани и ландверная дивизия графа фон Бредова, но к сражению они опоздали.

Колоннам и обозам I резервного и XVII армейского корпусов, которые первоначально находились в отступлении за реку Пассаргу, пришлось выполнить весьма сложное движение. Но в конце концов они без слишком больших трений прибыли на свои участки развертывания.

Русская кавалерия, перед которой наша 1-я кавалерийская дивизия вынуждена была отступать, временно проникла глубоко на запад до реки Пассарги, на участке ниже Вормдита, но не произвела при этом каких-либо имеющих военное значение разрушений. Так, например, совершенно непонятным образом она не разрушила магистраль Эльбинг – Кёнигсберг.

Для нас, конечно, имело большое значение как можно скорее открыть эксплуатацию железных дорог, и в особенности тех, которые мы повредили при нашем отступлении от Гумбинена. Особенное значение имел узел Коршен. Там должны были быть выполнены основательные работы по разрушению, но через 48 часов после того, как мы его вновь заняли, он был приведен в исправность. К нашему благополучию оказалось, что разрушения не были выполнены столь фундаментально, как я этого ожидал. Войска не имели еще достаточного опыта. Необходимы были особые технические указания – это мне послужило уроком для будущего.

V

4 сентября началось наступление против армии Ренненкампфа. 7-го числа гвардейский резервный, I резервный и XI и XX армейские корпуса подошли вплотную к неприятельским позициям между рекой Прегель и озером Мауер, на линии Велау – Гердауен – Норденбург – Ангербург, и в последующие дни приступили к планомерной атаке. В большинстве случаев, в особенности в XX армейском корпусе, бои протекали не особенно удачно. Русские дали решительный отпор. У противника были сильные и искусно укрепленные позиции. Имевшимися в нашем распоряжении боевыми средствами и боевыми припасами мы никогда не овладели бы этими позициями, если бы не сказался намеченный обход через Летцен и укрепления озерной линии.

Восточнее Летцена, который до сих пор храбро отбивал неприятельские атаки, сначала, казалось, также не все шло удачно. XVII армейский корпус и 1-я и 8-я кавалерийские дивизии, направлявшиеся через крепость, в течение 8 и 9 сентября очень медленно продвигались в озерном районе к северо-востоку от Летцена. У Круглаукена и Посесерна им пришлось выдержать трудные бои. I армейскому корпусу, который был двинут через Николайкен и Иоганнисбург, пришлось восточнее озерной линии резко повернуть на север. К вечеру 9 сентября он открыл дорогу XVII армейскому корпусу; 3-я резервная дивизия, за которой следовала ландверная дивизия фон дер Гольца, продолжала наступление через Бялу на Лык. Уже 8 сентября, у Бялы, они наткнулись на превосходящие силы противника.

Это также была операция неслыханной дерзости. Неманская армия состояла из 24 пехотных дивизий[6] и сама по себе сильно превосходила нашу 8-ю армию, имевшую в своем распоряжении от 15 до 16 пехотных дивизий. К тому же в русской дивизии насчитывалось 16 батальонов, а в нашей в то время – еще 12. К силам русских надо прибавить еще от 4 до 6 дивизий, которые сосредоточивались в Осовце и Августове. В любой момент и в любом месте эти силы могли быть стянуты для нанесения нам удара с огромным превосходством в числе. Опасность особенно угрожала, нашему правому крылу, выдвинувшемуся восточнее озер. Оно могло быть раздавлено. Но даже в этом положении мы ни одной минуты не колебались дать сражение. Мы могли рассчитывать на наше превосходство в выучке. Танненберг также дал нам большой моральный перевес.

Штаб армии охотно бы усилил правое крыло, с этой целью в нашем распоряжении была удержана к западу от озер одна дивизия XX армейского корпуса. Но ее пришлось, вернуть корпусу. Растяжка приблизительно на 50 километров четырех корпусов, направленных для атаки неприятельского фронта, была довольно значительна. К тому же штаб гвардейского корпуса опасался контратаки русских и ввиду этого сосредоточивался теснее. Северное крыло должно было дотягиваться до реки Прегель, иначе противнику открывалась возможность охватить 8-ю армию. Крыло, предназначенное для обхода, не могло быть сделано сильнее, чем это было нами первоначально намечено. Оставалось только ждать, разовьется ли атака успешно или нет. Решение и здесь должно было дать оружие. Мы должны были сделать все возможное, чтобы обеспечить желанный результат.

Рано утром 10 сентября пришло важное известие, что севернее Гердауена, против I резервного корпуса, противник ночью очистил позиции. Это был результат успешных боев I и XVII армейских корпусов вечером 9 сентября. I резервный корпус занял эту позицию и намеревался продолжать наступление. Можно себе представить, какая радость охватила штаб армии. Опять был достигнут крупный успех, но окончательного решения еще не было. Русская армия еще отнюдь не была разбита. К северо-востоку от Летцена мы одержали только местные успехи. Предстояло развить энергичное фронтальное преследование и врываться в ряды отступающего противника. Тем временем охватывающее крыло продолжало наступление в направлении к шоссе Вержболово – Ковно, обходя с востока Роминтенскую рощу. Мы стремились при этом, насколько возможно, прижать русских к Неману. Но в то же время приходилось учитывать, что Ренненкампф и теперь еще был в состоянии совместно с подкреплениями, находившимися далее к югу, повести в любом направлении сильную атаку. Наш фронт был повсюду очень редок, но обе северные группы, которые до сих пор разделялись озером Мауер, теперь вновь соединились. Все-таки положение продолжало оставаться весьма напряженным. Войскам предстояли новые задачи. Они должны были, наступая по многим путям, в тесной взаимной связи непрерывно преследовать противника и вцепляться в него, где бы он ни остановился. Но при этом, в целях уменьшения потерь, надо было выжидать содействия соседних колонн, на обязанность коих ложилось выполнение местных охватов. XVII корпус и особенно I армейский корпус и 1-я и 8-я кавалерийские дивизии должны были все вновь и вновь охватывать. Направления движений для отдельных колонн, начиная с левого крыла, были следующие:

Главный резерв Кёнигсберга – Кёнигсберг – Тильзит,

Гвардейский резервный корпус – Грос – Аудовенен,

I резервный корпус – Инстербург – Пилькален,

XI армейский корпус – севернее Даркемена-Гумбинен – Сталюпенен,

XX армейский корпус – Даркемен – середина расстояния между Вержболовым и Выштынецким озером,

XVII армейский корпус – севернее Роминтенской рощи на Выштынец,

I армейский корпус – южнее Роминтенской рощи на Мариамполь,

8-я и 1-я кавалерийские дивизии предшествовали I армейскому корпусу в направлении на шоссе Вержболово – Ковно.

Движение протекало не совсем так, как я ожидал. Трудно было отличать свои части от противника. Иногда две наши колонны вступали между собой же в перестрелку. Войска слишком энергично атаковали фронтально, не выжидая подхода соседних колонн. Самым крупным недоразумением явилось заявление XI армейского корпуса 11 сентября, что он атакован превосходящими силами противника. Этот случай был возможен, мы должны были учесть его. При взаимоотношении сил наших и противника фронт нуждался в непосредственной тактической поддержке охватывающих корпусов. Поэтому мы должны были решиться XVII и I армейские корпуса двинуть круче на север, чем это предполагалось первоначально. Через несколько часов выяснилось, что сообщение XI армейского корпуса ошибочно. Но приказ охватывающему крылу был уже отдан. Позднее корпуса опять были повернуты на прежние направления, но все же полдня, по крайней мере, было потеряно.

Успехи 8-й армии были выдающимися. Все наступление, за четыре дня которого было пройдено много более 100 километров, было победоносным шествием войск, уже ослабленных продолжительными боями и всякого рода лишениями и усилиями. Это особенно относится к коренным частям 8-й армии; гвардейский резервный корпус и XI армейский корпус храбро сражались на Западном фронте под Намюром, но до сих пор все-таки еще не переживали столь тяжелых дней.

Результаты этого сражения не так бросаются в глаза, как сражение при Танненберге. Недоставало воздействия на тыл противника, оно было невозможно. Противник не остался на месте, а отступил, так что оказалось возможным только фронтальное и фланговое преследование. Под Танненбергом захвачено свыше 90 000 пленных, теперь же мы насчитали 45 000. Но всего, что при данных условиях можно было достичь, мы достигли.

В сущности, Ренненкампф как будто вообще и не думал о серьезном сопротивлении. Во всяком случае он очень своевременно начал отступление и двигался по ночам. Наши летчики указывали дороги, по которым двигались колонны, но их донесения звучали слишком неопределенно. Русские сумели организовать отступление и продвигали массы по местности без дорог.

Нашим непрерывным наступлением, связанным с охватом, мы так энергично гнали русскую армию, что она в полном беспорядке отошла за Неман. На ближайшие недели эту армию, без усиления ее новыми войсками, можно было считать не вполне боеспособной.

Сражение у Мазурских озер не было оценено по достоинству. Это было широко задуманное и планомерно проведенное решительное сражение против значительно превосходящего противника. Оно было связано с крупным риском, но противник не сознавал своей силы; он даже ни разу не довел до конца боя и уклонялся чересчур поспешным отступлением. Под нашим давлением это отступление приняло характер бегства.

В стороне от главного поля сражения успешно действовали 3-я резервная дивизия энергичного генерала фон Моргена и ландверная дивизия генерала фон дер Гольца. 8 сентября у Бялы они столкнулись с превосходящими силами противника и разбили подходившие русские подкрепления. Этим они устранили серьезную опасность для армии, сражавшейся далее к северу. Генерал фон дер Гольц остановился перед Осовцом. Генерал фон Морген захватил после оживленного боя Августов и Сувалки. Великий князь Николай Николаевич намеревался помочь оттуда Ренненкампфу, но это ему не удалось.

13 сентября сражение в существенных частях закончилось. К этому дню войска группировались приблизительно так:

Крепостные гарнизоны генерала фон Мюльмана – у Млавы; ландверная дивизия фон дер Гольца – перед Осовцом; 3-я резервная дивизия – у Августова и Сувалок,

XI армейский корпус – севернее Вержболова,

I резервный корпус – Владиславов,

Гвардейский резервный корпус был уже оттянут севернее Велау,

Главный резерв Кёнигсберга – в Тильзите.

Таким образом, в центре поля сражения различные корпуса очень тесно сблизились друг с другом. Отчасти им уже не хватало пространства, и они, естественно, являлись первыми освободившимися для дальнейших операций частями. Уже при начале наступления против Ренненкампфа не могло быть никакого сомнения, что оно не будет развито за Неман. Я все время не оставлял мысли, покончив с Ренненкампфом, начать наступление на Нарев. Часть войск должна была быть оставлена для обеспечения восточной границы Восточной Пруссии, остальные силы – перейти через южную границу для совместных действий с австро-венгерской армией, как это мыслил генерал фон Конрад. Соответствующие распоряжения уже отдавались, но им не суждено было осуществиться.

Штаб 8-й армии в течение всего времени победоносного шествия войск из Алленштейна на вражескую территорию непосредственно следовал за ними. Я постоянно настаивал на том, чтобы мы сохраняли тесное соприкосновение с отдельными начальниками и войсками. Для передачи приказаний и доставки донесений это было безусловно необходимо, так как технические средства связи были еще далеко не совершенны. Телефонные перспективы в Восточно-Прусской провинции были весьма посредственны. Служащие отчасти покинули свои места, радиостанции действовали хорошо, но они имелись только в кавалерии и в штабе армии. Ввиду этого моим главным прибежищем являлись автомобили и посылка офицеров моего штаба. Сотрудники добровольного автомобильного корпуса в роли шоферов вели выдающуюся работу. Они совершали поездки, которые напоминали дерзкие пробеги кавалерийских разъездов. Немногочисленные летчики были полностью использованы для разведок; для службы связи пользоваться ими я не мог. Несмотря на ограниченность средств связи и осведомления, все же удавалось постоянно быть ориентированным и своевременно рассылать приказы штаба армии. Мне самому много приходилось говорить по телефону; я подгонял, где это представлялось целесообразным, и входил в частности, когда считал это необходимым для общего успеха. Такие личные сношения с начальниками штабов были полезны, они давали возможность непосредственно выслушивать и воздействовать.

У нас был ряд новых ночлегов. В Норденбурге мы первый раз попали в город, который продолжительное время был занят русскими. Там все было невероятно загрязнено. Весь рынок был полон нечистот. Помещения были тошнотворно запачканы.

В Инстербурге мы жили в гостинице «Дессауский двор», это помещение только что перед тем покинул Ренненкампф. Великий князь Николай Николаевич тоже лишь в последний момент уехал из города[7].

Нам представлялось возможным обстоятельно осмотреть русские позиции. Всеми нами владело чувство глубокого удовлетворения, что нам не пришлось их штурмовать, так как это стоило бы нам больших потерь.

В августе и сентябре многие русские части вели себя при вторжении в Восточную Пруссию образцово. Винные погреба и склады охранялись. Ренненкампф поддерживал в Инстербурге строгую дисциплину. Но война все-таки сопровождалась бесконечным ожесточением и большими ужасами. Казаки были свирепы и дики, они жгли и грабили. Многие жители были убиты, совершались насилия над женщинами, часть населения рассеялась. В большинстве случаев в этих жестокостях не было никакого смысла. Население не оказывало ни малейшего сопротивления. Оно было покорно и, что соответствует и нашим взглядам, не принимало участия в борьбе. Вся ответственность за эти злодеяния ложится на русских[8].

Русская армия легла тяжелым бременем на Восточную Пруссию. Теперь у нас было гордое чувство, что мы освободили германскую землю от врага. Ликование и благодарность населения были велики. Страна была освобождена не для того, чтобы вновь попасть под чужое иго. От такого позора да сохранит нас Бог.

14 сентября в Инстербурге мы находились в полном ощущении победы и великих достигнутых результатов. Тем неожиданнее было для меня внезапное мое назначение начальником штаба Южной армии, которая должна была формироваться под начальством генерала фон Шуберта в Бреславле.

VI

На западе германское наступление закончилось неудачей.

Правое крыло западной германской армии было недостаточно сильно и захватывало недостаточный фронт. Удаление гвардейского резервного и XI армейского корпусов зловеще дало себя знать. Наоборот, это крыло следовало усилить корпусами из Лотарингии и Эльзаса. Это вытекало и из этюдов генерала графа фон Шлифена. Вразрез с теориями графа фон Шлифена развернувшиеся там войска надвинулись к линии Люневиль – Эпиналь настолько вплотную, что оказались там пригвожденными. То же самое случилось бы со всеми армиями, если бы мы не двинулись через Бельгию, а сохранили правое крыло южнее Лонгви. В то время, как мы истекали бы кровью на барьере французских крепостей Верден – Бельфор, наше правое крыло было бы атаковано со стороны Бельгии союзными франко-англо-бельгийскими армиями и было бы разбито. Одновременно мы потеряли бы Нижнерейнскую промышленную область; наше поражение стало бы безусловным.

Был отдан приказ об отступлении от Марны. Мне не удалось установить, имелись ли для этого основания или нет.

Теперь война должна была затянуться надолго и потребовать от отечества невероятного напряжения. Настал час, когда в Германии действительно все должно было быть поставлено на ноги для войны, и с этой целью должна была начаться большая агитационная работа. В конце октября 1914 года я был в Берлине и меня поразило господствовавшее там настроение. Исключительная серьезность нашего положения абсолютно не давала себя знать.

Для двойственного союза Германии и Австро-Венгрии явилось тяжелым и зловещим событием, что, уступая в числе и будучи со всех сторон обставлены врагами, немцы сразу же решительным ударом не покончили с навязанной им войной и не разбили превосходящего по числу, но менее обученного противника. Если можно было ожидать, что на стороне немцев, благодаря их крепким традициям, еще надолго сохранится известный перевес, то надо было учитывать, что с течением войны различие в степени обученности между противными сторонами сгладится. Сильная убыль кадровых офицеров могла опасно сказаться. Во всяком случае, чтобы превосходство противника в числе было менее чувствительно, надо было напрячь все усилия, чтобы обеспечить за нами превосходство в выучке.

Мы особенно должны были готовиться к тому, что Англия использует время, чтобы увеличить свою боевую силу и создать наравне с флотом и сильную армию. Людей для этого было достаточно. Чтобы, несмотря на все, выиграть войну, мы должны были ничего не упустить. Вся Германия должна была превратиться в военный лагерь. Это было моим новогодним пожеланием к 1 января 1915 года, посланным мной в одну из газет. Осенью 1914 и зимою 1914/15 года Верховное военное командование сформировало от 18 до 20 дивизий. Мы создавали новые дивизии из ландверных и ландштурменных частей. Мы начали уменьшать число батальонов в дивизии с 12 до 9, а из сэкономленных батальонов с добавком к ним артиллерии и специальных частей формировали новые дивизии. Мы делали многое, но во всех отношениях все же недостаточно.

8-я армия, несомненно, находилась теперь в состоянии предоставить несколько корпусов для отправки на запад. Мне не известно, обсуждало ли верховное командование этот вопрос, или же ввиду трудного положения австро-венгерской армии совершенно не поднимало его. К моему глубокому сожалению, как я это теперь увидел, австро-венгерская армия была совершенно разбита и отошла с огромными потерями за реку Сан. Русские следовали за нею; русское вторжение в Моравию, а затем в Верхнюю Силезию стало возможным. Надо было помочь австро-венгерской армии, иначе она могла быть уничтожена. Наступление 8-й армии через Нарев, которое обдумывалось в начале сентября, теперь было бы ударом по воздуху. Подкрепления должны были подойти непосредственно, и надо было придать им возможно большую силу. Западный же фронт усилить мы были не в состоянии.

Приказ, который я получил вечером 14 сентября в Инстербурге, гласил, что два корпуса из состава 8-й армии должны были образовать Южную армию в Верхней Силезии. Это предприятие как будто имело в виду только отпор и являлось только оборонительным. Во всяком случае, оно было недостаточным, чтобы хоть в какой-нибудь степени восстановить положение в Галиции. Нам нельзя было только отражать, мы должны были действовать. Ввиду этого я по телефону немедленно переговорил с верховным командованием и лично с генералом фон Мольтке и предложил отправить главные силы 8-й армии под командованием генерала фон Гинденбурга в Верхнюю Силезию и Познань. Только слабые силы должны были оставаться для обеспечения Восточной Пруссии на тот случай, если русские со свежими силами опять начнут вторжение в эту несчастную страну. Во всяком случае, я надеялся, что до этого момента еще имеется время. Еще в течение операции на всякий случай было дано распоряжение об усилении и развитии укреплений Летцена и озерной позиции. Мы налегали на то, чтобы не только составлялись проекты, но и соответственные работы энергично бы велись в действительности. Линия реки Ангерапа тоже должна была быть укреплена. Эти мероприятия отвечали изменившейся обстановке и в дальнейшем себя окупили.

Генерал фон Мольтке обнадежил меня, что мое предложение будет рассмотрено, и кратко сообщил мне о резком изменении обстановки на западе. До сих пор до нас доходили только случайные слухи. Генерала фон Мольтке положение на западе глубоко волновало. Это был мой последний служебный разговор с этим выдающимся человеком. Он остро схватывал военные вопросы и умел необычайно ясно разбираться в обстановке крупных операций. Но он не был решительным человеком и был настроен скорее мирно, чем воинственно; мне вспоминаются многие его беседы. В последние месяцы перед началом войны его здоровье, несмотря на повторный курс лечения в Карлсбаде, сильно пошатнулось.

В эти дни руководить операциями начал военный министр генерал фон Фалькенгайн.

Вечером 14 сентября я распрощался с генералом фон Гинденбургом и с товарищами. Мне было нелегко после двух побед покидать командующего и штаб армии. Генерал фон Гинденбург постоянно одобрял мои предложения и охотно брал на себя ответственность за них. Мы были одинаково мыслящими людьми, и между нами создались отношения, построенные на взаимном доверии. В штабе царствовало полное согласие во всех военных вопросах.

Рано утром 15 сентября я оставил Инстербург и на автомобиле отправился через Грауденц и Торн к месту своего назначения в Бреславль. Круг моей дальнейшей деятельности был мне абсолютно неясен. Он казался мне у́же моей прежней ответственной деятельности. Но вскоре я нашел более широкое и важное поле действий.

Осенняя кампания 1914 года в Польше

I

Поездка в Бреславль была далеко не веселой. Я проезжал через Алленштейн и там пообедал в той же гостинице, в которой я недавно жил. Мирная жизнь постепенно входила в колею. Днем я был в Грауденце. После этого началась буря и дождь. Я проехал Бромберг и темной ночью добрался до Познани. Мой отец происходил из померанской купеческой семьи и прожил там до конца Франко-прусской войны 1870–1871 годов. Я тоже жил в Познани и был рад снова ее увидеть. С 1902 по 1904 год я был там старшим офицером генерального штаба при штабе V армейского корпуса. На этой должности, а также на предыдущей, когда я был офицером генерального штаба при штабе 9-й дивизии в Глогау, мне предоставлялась возможность изучить трудные условия Познанской провинции. На одном маневре я побывал в районе Ярочина и Плешена. Польский национальный дух не был благодарен нам за то, что мы дали полякам. Правы были те, кто постоянно предостерегал Германию об их стремлениях. Я с глубокой болью слежу за печальным периодом развития, наступившим для моей родной провинции.

Рано утром 16 сентября я прибыл в Бреславль. Вскоре мне передали телеграмму, в которой верховное командование соглашалось с моим предложением, сделанным вечером 14 сентября. Генерал фон Гинденбург с главными силами 8-й армии должен был следовать в Верхнюю Силезию для непосредственной поддержки австро-венгерской армии. Эти силы образовывали 9-ю армию.

В Восточной Пруссии в составе 8-й армии остались: 1-я кавалерийская дивизия, I армейский и I резервный корпуса, 3-я резервная дивизия, ландверная дивизия фон дер Гольца, несколько ландверных бригад, главный резерв Кёнигсберга, а также гарнизоны висленских крепостей, за исключением 35-й резервной дивизии, составленной преимущественно из гарнизона Торна. Командующим 8-й армией был назначен генерал фон Шуберт.

9-я армия была образована из 8-й кавалерийской дивизии, XI, XVII и XX армейских корпусов, гвардейского резервного корпуса, 35-й резервной дивизии и ландверной дивизии генерала фон Бредова. Предстояло установить ее развертывание. Прикрывать его должен был ландштурм, растянутый на охране границы на польской территории, на обширном фронте от Катовиц до Торна.

Штаб 9-й армии стремился сосредоточить ее между Бейтеном и Плешеном. Верховное командование считало необходимым, принимая во внимание австро-венгерскую армию, сдвинуть район развертывания более энергично к югу, чтобы германская поддержка более бросалась в глаза Австро-Венгрии и ее армии. Таким образом, правое крыло 9-й армии – XI армейский корпус – направлялось в Краков, левое было соответственно отодвинуто на юг. Близкое соприкосновение с австро-венгерской армией, естественно, ограничивало свободу операций 9-й армии. Но особенного ущерба от этого, однако, не происходило.

17 сентября генерал фон Гинденбург прибыл с частью штаба в Бреславль. Мы еще раз оказались призванными для совместной работы на важнейшем пункте театра войны.

Уже рано утром 18 сентября я выехал в Ней-Сандец, в ставку австро-венгерских войск. Несмотря на пасмурную, даже дождливую погоду, поездка дала мне новые впечатления. Верхняя Силезия со своей высокой культурой до сих пор оставалась мне неизвестной. В Галиции я познакомился с самой грязной страной Европы и получил представление о польском хозяйстве. Особенно отсталыми в Галиции были польские евреи; они были еще менее культурны, чем их единоверцы и соплеменники в Польше. Вина ложится не на один этот народ, но и на правящих им.

В Ней-Сандеце я представился эрцгерцогу Фридриху. Это был человек с горячим немецким сердцем и настоящими солдатскими чувствами. Я с уважением вспоминаю о нем. Душою руководства операциями австро-венгерской армии являлся генерал фон Конрад. Это был умный, духовно-эластичный и значительный генерал[9]. Он был умственно исключительно одаренный полководец и постоянно давал новый импульс австро-венгерской армии. Это останется навеки его заслугой. Но австро-венгерская армия была недостаточно сильна, чтобы в каждом отдельном случае осуществлять его смелые проекты. В мирное время для армии делалось слишком мало. В мирное время ею явно пренебрегали; на родине она не встречала того обязующего к подвигу отношения, как наша армия в Германии. Цвет строевого офицерского состава, который соединял армию в одно целое, несмотря на вражду отдельных национальностей, был уже выбит. Те, которые еще оставались, во многих отношениях оставляли желать лучшего и не являлись больше связующим звеном армии. Хорошие, храбрые солдаты также уже полегли на полях сражений. Австро-венгерская армия была совершенно иначе воспитана, чем германская. Генерал фон Конрад до этого времени не особенно высоко ценил наши приемы мирного обучения. Теперь он мне откровенно высказался за его основы. Он полагал, что не может быть достаточно оценено именно все то, что содействует укреплению дисциплины. Австро-венгерский генеральный штаб слишком увлекался теорией и был чужд строевой службе. Слишком много приказывалось свыше и слишком подавлялось стремление к самостоятельному творчеству. Тыловая служба была хорошо поставлена, но она поглощала множество офицеров.

Мои отношения с генералом фон Конрадом всегда оставались удовлетворительными. Личные свидания, которые мы иногда имели, оказывали благотворное действие. Порой я получал впечатление, что австро-венгерский офицер, находившийся при моем штабе для связи, докладывает не только факты, но и сплетни. На офицере связи союзной державы лежит особенно важная задача. Он может легко принести вред. Ввиду этого он должен быть исключительно твердой личностью.

Обсуждались прошлые и будущие операции. При дальнейшем отступлении австро-венгерская армия отошла не только за реку Сан, но и за реку Вислоку. Теперь свыше сорока ее дивизий были стянуты на западном берегу реки Вислоки между Карпатами и рекой Вислой. Для меня было непонятно, как армия могла там уместиться. Мне это стало ясно, когда я потом осведомился об огромных потерях пленными. Армия находилась в невероятном расстройстве. Генерал фон Конрад совершил настоящий подвиг, когда в начале октября, надеясь на германскую помощь, решился снова перейти в наступление, даже если бы до того времени австро-венгерская армия продолжала отходить под русским натиском.

9-я армия своим развертыванием уже прикрывала северное крыло австро-венгерской армии от возможного охвата; в ближайшее время она должна была выйти на одну высоту с австро-венгерской армией и примкнуть к ее наступлению. Союзные армии должны были атаковать русских там, где их встретят. 9-я армия должна была при этом зорко следить за своим левым крылом и открытым левым флангом.

С русской стороны, в широко открытой на запад излучине Вислы, находилось только несколько кавалерийских дивизий и стрелковых бригад. Последние не смогли воспрепятствовать утверждению на польской территории германских частей, охранявших границу, и движению ландверного корпуса Воирша через Польшу на Радом к Висле, а также переправе его через Вислу севернее устья реки Сана. Этот корпус подал к востоку от Вислы руку помощи австро-венгерской армии еще до ее поражения. Главная масса русских войск находилась еще восточнее реки Сана, имея небольшие части западнее ее. На верхнем Нареве и на реке Немане находились войска, разбитые в Восточной Пруссии. Сибирские армейские корпуса еще не прибыли полностью на западную русскую границу, часть их еще была в пути. Они были особенно хороши и доставили нам много хлопот.

Для нас было глубоким разочарованием, что дипломатии не удалось удержать Японию от вступления в число наших врагов: это было последствием той несчастной политики, которая заставила нас после Симоносэкского мира 1895 года таскать каштаны из огня для России и препятствовать Японии вступить во владение Порт-Артуром. Россия нас за это никогда не благодарила, а в Японии нам это бесконечно повредило. Япония действительно никак не могла понять, какой интерес для нас в ее ослаблении. Ультиматум, который в августе 1914 года нам поставило японское правительство, дословно оправдывается нашим ультиматумом 1895 года. Тогда мы говорили о возвращении Порт-Артура, а теперь Япония говорила о возвращении Киао-Чао. Японцы сумели отплатить.

Для дальнейшего развития операции было бы особенно важно, чтобы русские армии, несмотря на все трудности движения, последовали за австро-венгерской армией. Пространство к югу от участка Вислы между Сандомиром и Краковом было для русских сил слишком тесно. О наступлении в глубь Венгрии русские еще не могли думать, так как при этом они подвергались бы опасности потерпеть поражение к северу от Карпат. Можно было с уверенностью рассчитывать, что русские также будут наступать по левому берегу Вислы. Но в каком масштабе разовьется это наступление, находилось главным образом в зависимости от того, осведомлены ли русские о новой группировке германских сил и как они оценивали свое поражение и Восточной Пруссии.

В действительности русские вяло продолжали преследование за Сан и обложение Перемышля. В первую очередь подкрепления направлялись русскими к войскам, стоявшим на Немане. Но как только русские вполне раскрыли германское наступление, они направили все свои силы, в том числе и вновь прибывшие сибирские корпуса, чтобы организовать сильное и задуманное по широкому плану наступление через Вислу на участке от Варшавы до устья Сана. Во время совещания в Ней-Сандеце операции находились еще в первоначальной стадии. Ввиду этого мы должны были наметить нашу операцию, учитывая наступление русских через Сан и частью по левому берегу верхнего течения Вислы. Чтобы быть готовыми встретить это наступление русских сил по левому берегу Вислы и принимая во внимание всегда возможное фланкирование со стороны Варшавы, явилось желательным перевести на левый берег Вислы часть тесно столпившихся австро-венгерских армий, а также наш ландверный корпус. Южнее Вислы австро-венгерская армия оставалась еще достаточно сильной, чтобы самостоятельно справиться со всеми задачами, которые могли на нее выпасть.

Наши транспорты и обозы в общем состояли из слишком тяжелых для польского театра войны повозок. Притом они были недостаточно многочисленны. Ввиду этого я попросил генерала фон Конрада снабдить нас легкими транспортами, каковые мы и получили в затребованном количестве. Они состояли из очень легких повозок, запряженных маленькими, неприхотливыми лошадьми с возчиками-крестьянами. К ним скоро привилось название «панских транспортов». Панские лошади и панские телеги-повозки имели значение и на западе. Это название произошло оттого, что возчики называли друг друга панами, т. е. «господами», и так же называли их и солдаты.

Совещание в Ней-Сандеце по военным вопросам закончилось к обоюдному удовлетворению в полном согласии. Командование не было объединено, генерал фон Гинденбург и я стояли за то, чтобы остаться самостоятельными.

При обсуждении разграничения намеченных этапных районов должны были произойти некоторые трения. Венгрия всегда отстаивала свои интересы в таком объеме, который отнюдь не находился в соответствии с заслугами австро-венгерского оружия. Со своей точки зрения она была права, и, к сожалению, Берлин никогда не противоречил. В Берлине опасались сепаратного мира Австро-Венгрии с Антантой, я же его считал фактически невозможным. В сентябре 1914 года удалось все же произвести разграничение этапных районов согласно с германскими интересами и какого-либо разногласия с австро-венгерским высшим командованием не произошло.

II

27 сентября 9-я армия была готова к операции. Штаб армии находился в Бейтене. Расположение было следующее:

XI армейский корпус находился непосредственно к северо-востоку от Кракова,

Ландверная дивизия графа фон Бредова – между Кемпеном и Калишем.

Последние три дивизии были соединены в течение операции под командованием генерала фон Фроммеля. Ландштурменные части, находившиеся на пограничной охране, были соединены в бригады; им была придана артиллерия из крепостей, и они получили возможность разрешать простейшие боевые задачи.

К востоку от Вислы ближайшие значительные части германской 8-й армии находились у Млавы. Ландверная дивизия фон дер Гольца бомбардировала Осовец. Остальные части 8-й армии продвинулись до Немана на участке между Гродно и Ковно с целью внушить опасение, что на этом направлении намечается дальнейшее наступление германцев.

29 сентября Ренненкампф, который был значительно усилен, перешел в наступление и в течение ближайших недель потеснил 8-ю армию к границе, а у Лыка и за нее.

8-я армия была подчинена генералу Гинденбургу. Но у нас было много своего дела, и к тому же связь была настолько плоха и далее все ухудшалась, что мы не могли оказать никакого влияния на действия нашей старой армии. Это стало возможным лишь когда в ноябре месяце был назначен отдельный командующий 9-й армией и генерал фон Гинденбург был освобожден от непосредственного командования ею. На предстоящую операцию 9-й армии события в 8-й не оказали влияния.

На нашем правом крыле положение наших союзников значительно улучшилось. Русские уже лишь весьма сдержанно продолжали преследование за реку Вислоку. Австро-венгерская армия смогла перевести дух и в первых числах сентября перешла в наступление. Для движения севернее верхнего течения Вислы были предназначены: 1-я армия генерала фон Данкля и ландверный корпус. Они еще находились южнее Вислы, между рекой Дунайцем и Краковом, и в любой момент были готовы примкнуть к наступлению 9-й армии.

О ландверном корпусе нужно сказать несколько слов особо. Он состоял из одной дивизии познанского и из одной дивизии силезского ландвера. Первоначально они предназначались преимущественно для охраны границы. Но, как это всегда бывает, когда начинается бой, к нему привлекают войска, где бы они ни находились. Так и ландверный корпус в августе был двинут в наступление в Польшу и за Вислу. При этом оказалось необходимым много импровизировать в организации дивизий. За Вислой ландверный корпус участвовал в тяжелых боях австро-венгерской армии южнее Люблина. Затем он вместе с нею отступил через район реки Танева – бездорожную болотистую и лесистую полосу восточнее нижнего течения реки Сана.

Уже в августе ландверный корпус находился в подчинении генералу фон Гинденбургу. Но мы не могли давать каких-либо указаний и должны были предоставить командиру корпуса полную свободу решений. Для нас это было нетрудно, так как мы знали превосходного вождя этого корпуса, генерала фон Воирша, и заслуженного начальника его штаба полковника Гейэ.

Незадолго до моего отъезда из Инстербурга прибыл шофер с бумагами и доложил, что он привез спасенные документы ландверного корпуса. Корпус уничтожен, и генерал фон Воирш и его начальник штаба убиты. Прошло много дней, прежде чем мы смогли выяснить действительность и установить ложность слуха.

Корпусу удалось пробиться. Мы немедленно из Бреславля установили с ним связь и позаботились, насколько это было возможно, о его пополнении и снабжении заново. По его просьбе он получил и тяжелую артиллерию[10]. Мы смогли ему дать только один ландверный батальон, вооруженный старыми полевыми гаубицами. Они были слишком тяжелы для плохих дорог. Но тяжелая артиллерия так высоко ценится, что все сопряженные с ее передвижением затруднения были преодолены. Подвижности артиллерии иногда придают слишком большое значение в ущерб ее могуществу.

Подвигами ландверного корпуса может гордиться весь его состав. Одновременно они служат доказательством высоких качеств нашей армии, правильности нашего военного устройства, а также высокой целесообразности обучения и воспитания наших солдат до войны. Последнее дало нам возможность вести войну на востоке, пользуясь все в большем размере ландверными и ландштурменными формированиями.

III

Наступление севернее Вислы началось 28 сентября.

1-я австро-венгерская армия сделала захождение к нижнему течению реки Ниды и двинулась на линию Сандомир – Опатов.

Отдельные части 9-й армии получили следующие направления для наступления:

Ландверный корпус – через Прошовиц – Пинчов на Опатов,

XI армейский корпус – через Андреев и Лагов туда же,

Гвардейский резервный корпус – через Хенцины и Кельцы на Островец,

XX армейский корпус – через Влощову и Бзин на Илжу,

XVII армейский корпус – через Ново-Радомск и Конск на Радом,

8-я кавалерийская и 35-я резервная дивизии – через Ченстохов и Петроков на Томашев,

Ландверная дивизия графа фон Бредова – в общем направлении на железнодорожный узел Колюшки, восточнее Лодзи.

О противнике не поступало никаких новых сведений. Первое время он не оказывал никакого сопротивления и отходил по мере нашего наступления.

Штаб армии перешел в Вольбром, а затем в Мехов и Андреев. Вольбром – это только одна фабрика; оба других города носили обычный отпечаток маленьких грязных польских городков. Клопы были поставлены в порядок дня. В Мехове мы выдвинулись сильно вперед; поблизости бродили казачьи разъезды. Генералу фон Воиршу, который явился к генералу фон Гинденбургу, пришлось сделать объезд, чтобы избежать их.

В Кельцах мы вновь получили приличное помещение с удобными комнатами для занятий, что сильно облегчило работу.

При наступлении от войск требовалось большое напряжение. Дороги были не шоссированы, погода скверная. Несмотря на это, чтобы застигнуть противника прежде, чем он закончит переправу через Вислу, или даже чтобы не допустить его до переправы, от войск требовались переходы в 30 километров и более.

Все отчетливее кристаллизовалась оперативная мысль: австро-венгерская армия должна искать решение южнее Вислы, освободить Перемышль и переправиться через Сан; части, расположенные севернее Вислы, должны разрешить задачу скорее оборонительного характера. Последнее было бы возможно, если бы противника удалось настигнуть еще на Висле; если же он успел бы развернуть крупные силы к западу от Вислы, что было для него всегда возможно, то мы оказались бы слишком слабы, чтобы успешно ему сопротивляться. После соглашения в Ней-Сандеце картина начала вырисовываться не так, как предполагалось. Все менялось и по существу, и в деталях. Поэтому этот поход и принадлежит к числу наиболее изобилующих превратностями. Ему принадлежит одно из первых мест в летописях военной истории.

Штабу армии каждый день приходилось принимать трудные решения. Некоторым начальникам приходилось действовать по своей инициативе. Это был смелый прыжок в неизвестность, энергичная борьба и предусмотрительный отход. Слабые силы армии растянулись на большом пространстве. Несмотря на все, господствовала только одна ясная, объединяющая все к одной цели воля.

Движения войск в большой степени зависят от подвоза. Условия подвоза при неописуемом состоянии дорог и при скверной погоде были отвратительны. Даже на большом шоссе Краков – Варшава были выбоины по колено и грязь по щиколотку. Чтобы восстановить и привести в порядок дороги, требовалась огромная работа, а силы были весьма ограниченны. Войска и строительные дорожные роты неустанно работали и многого достигли. Когда мы во второй половине октября отступали, картина, которую представляли дороги, сильно изменилась. Мы культурно поработали.

Железнодорожные условия тоже были трудны. Первая по важности для нас линия на Кельцы проходила через Меховский туннель, который был разрушен. Строительные фирмы заблаговременно получили заказы на его восстановление, и работы пошли относительно быстро. У этого туннеля своя история. Теперь он был приведен в негодность русскими и в октябре нами восстановлен. В ноябре он был разрушен нами. Затем русские его восстановили и летом 1915 года вновь разрушили, после чего мы его окончательно восстановили.

Выполнялись и другие обширные работы, перешивалась широкая русская колея на нормальную европейскую, и строилось много мостов. Успех работ был превосходный. Железная дорога на Кельцы и затем на Радом была готова раньше, чем я ожидал. Столь же энергично приступили и к восстановлению Варшавско-Венской железной дороги, нормальной европейской колеи, от Ченстохова на Ново-Радомск и далее на Колюшки, и быстро справились и с этой работой. Также удалось взять в эксплуатацию несколько поперечных дорог. Но мы не успели закончить моста у Серадзя на линии Калиш – Лодзь и тем самым обеспечить в западном направлении связь между польскими и германскими железными дорогами.

Благодаря неустанной работе нескольких сотрудников моего штаба – майора Дрекселя и капитанов фон Вальдова и Шпера, – тыловые сообщения быстро пришли в надлежащий вид. Все затруднения столь своевременно преодолевались, что на операциях не отражались.

Требования на технические средства связи предъявлялись еще большие, чем в Восточной Пруссии. Русские разрушили немногие имевшиеся телеграфные линии на столбах и опрокинули самые столбы. Мы установили несколько полевых линий, и ими пришлось довольствоваться. Тогда мы не были еще так избалованы, как в дальнейшем, той сетью, которая была создана в течение позиционной войны. Автомобили и летучая почта были еще самыми надежными средствами связи.

Немногие радиостанции также сослужили хорошую службу. Мне и в этих условиях удалось постоянно быть осведомленным и вручать своевременно приказы.

Население не чинило нам никаких затруднений. Оно было покорно и не противилось нашим распоряжениям. Часто напрашивавшаяся мысль двинуть его против русских оказалась невыполнимой. Так называемые польские легионы австро-венгерской армии состояли преимущественно из галицийских поляков, обязанных военной службой в австро-венгерской армии. Я в полной мере уловил это обстоятельство лишь позднее.

IV

4 октября главные силы австро-венгерской армии, 2, 3 и 4-я армии, начали наступление и 5-го числа переправились через Вислоку. Русские не оказывали упорного сопротивления. 9 октября австро-венгерские войска уже достигли Сана и вступили в Перемышль.

4 октября у Климонтова и Опатова 1-я австро-венгерская армия и правое крыло 9-й армии вступили в бой с русскими стрелковыми бригадами, которые довольно легко ускользнули. Теперь австро-венгерская армия перенесла центр тяжести операции на Сандомир, а правое крыло 9-й армии продолжало наступление к Висле на участок выше устья Сана.

XX армейский корпус достиг района севернее Кельц, а XVII армейский корпус, после легкого боя, – Радома и там расположился. Корпус Фроммеля достиг Томашева и станции Колюшки, а 8-я кавалерийская дивизия находилась близ Равы. Между Калишем и Торном наше пограничное охранение медленно продвигалось в Польшу, а на других участках несло службу на наших тыловых сообщениях.

Между тем все учащались сведения, что у Варшавы выгружаются сибирские корпуса и что крупные силы продвигаются по правому берегу Вислы севернее устья Сана. Мы получили впечатление, что подготовляется крупная неприятельская операция против 9-й армии. Я утвердился в своих взглядах на предстоящий образ действий. Мы должны были захватить линию Вислы и там держаться, а австро-венгерская армия тем временем провести на Сане решительную операцию – атаковать и разбить русских.

В частности, нам предстояло захватить те пункты между устьем Сана и Ивангородом, где вероятной являлась переправа русских, и блокировать, а при случае и захватить левобережные предмостные укрепления этой крепости. В дальнейшем нам надлежало наблюдать за Вислой между Ивангородом и Варшавой. Затем нам предстояло нанести удар сосредоточившимся южнее Варшавы сибирским корпусам и в связи с этим блокировать, а может быть, и захватить эту крепость. Одна 9-я армия для разрешения всех этих многочисленных задач была слишком слаба. Австро-венгерская армия должна была быть также привлечена к ним и подтянуться значительно севернее.

XVII армейский корпус генерала фон Макензена получил приказ наступать на Варшаву.

Группа Фроммеля была подчинена ему.

XX армейский корпус должен был наблюдать за Ивангородом и препятствовать всякой попытке переправы через Вислу севернее крепости.

Гвардейский резервный корпус получил соответствующую задачу на участке Вислы южнее Ивангорода до Ново-Александрии включительно.

Ландверный корпус должен был оборонять Вислу южнее Ново-Александрии.

XI армейский корпус был включен в 1-ю австро-венгерскую армию, чтобы придать ей бо́льшую стойкость. Эта армия должна была занимать линию Вислы до Аннополя, и здесь сама переправиться через Вислу, если далее к югу Сан будет форсирован. Генерал фон Конрад передавал в наше распоряжение две кавалерийские дивизии, из коих 3-я была подчинена XX армейскому корпусу для наблюдения за Вислой, а 7-я придана корпусу Фроммеля.

Этот приказ привел к ожесточенным боям в различных пунктах.

XVII армейский корпус круто двинулся налево от Радома на Бялобжеги и 9 октября у Гройеца и восточнее его встретился с сосредоточившимися там сибирскими войсками. После сильных боев они были отброшены к Варшаве. Генерал фон Макензен наседал на них и выдвинул на свое левое крыло генерала Фроммеля. 12 октября он уже находился непосредственно южнее крепости.

На убитом или раненом русском офицере на поле сражения 9-го числа был найден приказ, который дал нам исключительно важные данные.

Одна бригада XX армейского корпуса у Козеницы, севернее Ивангорода, вступила в бой с противником, переправившимся здесь в слабых силах, однако отбросить его не удалось.

Гвардейский резервный корпус атаковал противника, переправившегося у Ново-Александрии, и после весьма ожесточенных боев, в которых принял участие и ландверный корпус, отбросил его за Вислу.

Южнее русские еще не переправились через Вислу. Штаб 9-й армии находился в Радоме.

V

Приказ, найденный под Гройецем, дал нам ясную картину неприятельских намерений. План великого князя был большого размаха и для нас весьма опасен. Свыше 30 русских армейских корпусов, тесно сосредоточившихся, подавшись сильно вправо, должны были переправиться через Вислу между Варшавой и устьем Сана, а другие части должны были переправиться далее к югу через Сан. 14 дивизий были предназначены для того, чтобы разбить пять дивизий группы Макензена. Великий князь хотел произвести сильный охват 9-й армии с севера, на фронте атаковать как ее, так и австро-венгерские армии, а на левом крыле удерживаться на высотах восточнее Перемышля. Для этой операции великий князь перебросил также части из армии Ренненкампфа. Если бы этот план удался, то победа России, на которой Антанта строила свои стратегические соображения, была бы обеспечена.

Я еще не терял надежды, что австро-венгерская армия разобьет русских восточнее Перемышля и переправится через Сан. Во всяком случае, части, находившиеся севернее устья Сана, нуждались хотя бы в не слишком значительных подкреплениях и в большом сосредоточении перед Варшавой и Ивангородом.

Одновременно на нижнюю Бзуру были выдвинуты и ландштурменные части V, II и XVII армейских корпусов, находившиеся в северо-западной части Польши.

Тыловые сообщения требовали особого внимания, так как легко могло случиться, что мы будем вынуждены к отступлению. Для разрушения железных дорог были приняты меры, в числе коих заключалось и заготовление огромных запасов взрывчатых материалов.

С 15 октября генерал фон Макензен отбивал южнее Варшавы сильные неприятельские атаки; одновременно русские продолжали пытаться переправиться южнее Варшавы через Вислу. 37-ю пехотную дивизию XX армейского корпуса пришлось выдвинуть к Кальварии. Она воспрепятствовала здесь переправе, но неприятельский корпус, некоторые части которого были переброшены на левый берег, удачно отошел, дивизия же осталась на этом участке. Она была тоже передана в распоряжение генерала Макензена.

41-я пехотная дивизия и 3-я австро-венгерская дивизия растянулись к югу от устья Пилицы до Козениц.

На гвардейский резервный корпус выпало окружение Ивангорода: сверх того, корпус хотел отбросить противника, удерживавшегося на левом берегу у Козениц. Для этого он был усилен распоряжением штаба армии одной бригадой XI армейского корпуса.

Бой у Козениц навсегда останется в моей памяти. Всего четыре бригады были двинуты в тесную излучину Вислы, которая от сильных дождей превратилась в болото. Бригада, стоявшая у Ивангорода, была отброшена сильной русской вылазкой. Я опасался, что русские разовьют свое наступление ударом во фланг на эти четыре бригады, обороноспособность которых была чрезвычайно стеснена отсутствием пространства для развертывания. Я не смыкал глаз всю ночь. На следующее утро обстановка у Ивангорода рисовалась менее напряженной. Бои в болоте у Козениц продолжались, так как русские перешли в наступление. Все войска, принимавшие участие в этих боях, вспоминают о них с ужасом.

Ввиду того, что гвардейский резервный корпус принял к северу, наблюдение за переправами у Ново-Александрии перешло к ландверному корпусу.

Когда бой у Козениц был еще в полном разгаре, мне передали донесение летчика, что крупные неприятельские силы переправились через Вислу также и южнее Ивангорода. Это делало наше положение исключительно серьезным. У верховного командования резервов больше не оставалось, все было израсходовано. К счастью, донесение оказалось ложным: летчик, наблюдая район боя у Козениц, ошибочно счел его лежащим южнее Ивангорода.

В ландверном корпусе не случилось ничего важного. Попытка навести мосты у Казимержа, южнее Ново-Александрии, была отбита, а далее вверх по течению русские еще выжидали. Цель – занять линию Вислы – была достигнута, но Варшава и Ивангород оставались в руках противника, и у Козениц, севернее Ивангорода, он овладел еще одним, хотя и неважным, пунктом для переправы.

VI

Австро-венгерской армии не удалось к югу от Вислы переправиться через Сан и продвинуться восточнее Перемышля. Но генерал фон Конрад все еще надеялся добиться успеха.

Чем дальше оттягивалось решение на Сане, тем более настоятельным являлось усиление левого крыла 9-й армии, положение которой становилось все напряженнее. Обстановка 9-й армии находилась в тесной зависимости от событий на Сане. Если бы на Сане австрийцы продвинулись, можно было бы примириться с опасностью, складывавшейся у Варшавы.

С прибытием подкреплений можно было бы на некоторое время сохранить положение. От верховного командования нельзя было рассчитывать что-нибудь получить.

Вновь сформированные армейские корпуса были двинуты на Ипр, а XXV резервный армейский корпус был переброшен в Восточную Пруссию, где обстановка стала угрожающей.

Штаб армии наметил сменить австро-венгерскими войсками гвардейский резервный, ландверный и XI армейский корпуса, оборонявшие Вислу, и двинуть их на север, или, что было желательнее, непосредственно усилить австро-венгерскими войсками левое крыло. Установившиеся уже на Висле германские корпуса следовало там оставить. Линия Вислы была бы, таким образом, действительно обеспечена. Всякая смена к тому же требовала драгоценного времени, а обстановка не терпела промедления.

Генерал фон Конрад считал также необходимым усиление боевых сил к северу от Пилицы, но он категорически высказался против того, чтобы туда были отправлены австро-венгерские войска, за исключением обеих кавалерийских дивизий. Мы обратились к верховному командованию, а его императорское величество – к императору Францу-Иосифу, который ответил благожелательно. Но австро-венгерское верховное командование осталось при своем мнении. Была решена смена трех прусских корпусов.

По приказу генерала фон Конрада части 1-й армии у Ивангорода должны были произвести смену так, чтобы пункты переправ через Вислу непосредственно не оборонялись. Австро-венгерским войскам ставилась задача отбросить в Вислу те части русских, которые переправятся. Мы настоятельно предостерегали отказаться от этого плана, но такова была судьба.

Австро-венгерские пехотные дивизии 1-й армии, которые должны были сменить ландверный и гвардейский корпуса на Висле, подходили медленно. Смена всех частей не могла закончиться до 20 октября. Между тем положение под Варшавой приняло оборот, требовавший немедленного решения. Неприятельский охват развивался все в более ощутительной близости. Неприятельский нажим со стороны Ново-Георгиевска и Варшавы все усиливался.

Господствовало ужасное напряжение. Принять сражение было бы слишком рискованно. Становилось ясно, что близится час, когда генерал фон Макензен должен будет отойти от Варшавы. И это нужно было сделать не слишком рано, но и не слишком поздно. Решиться на это было трудно. Что скажут на родине? Вечером 17 октября я нашел, что наступила пора отдать приказ об отступлении. Я просил генерала фон Гинденбурга отвести группу генерала фон Макензена на юго-запад, на линию Рава – Скерневицы – Лович. Мы еще надеялись, что освободившимся ландверным корпусам удастся своевременно занять позицию от Ново-Мяста до Равы, к северу от Пилицы. Тут создавался новый фронт, который русские могли атаковать. Левое крыло этого фронта не очень надежно обеспечивалось ландштурмом и кавалерией, но оставалась возможность уклонить его назад. Если бы русские увязли на этом фронте, то открылась бы возможность сосредоточить тем временем XX и XI армейские и гвардейский резервный корпуса, атаковать через Пилицу, восточнее Ново-Мяста, противника во фланг и вступить в решительное сражение. Эта операция позволяла выиграть время. Наконец, надо было выяснить, имеют ли успех действия австро-венгерских армий южнее, на Сане. Последнее становилось все сомнительнее. В ночь с 17 на 18 октября русские сами перешли через Сан и преодолели, таким образом, препятствие, с которым не могла справиться австро-венгерская армия (см. схему 4).

Генерал фон Макензен в ночь с 18 на 19 октября отступил от Варшавы. Марш был заблаговременно подготовлен и прошел в образцовом порядке. Противнику не осталось никакой добычи, и он не сразу стал нас сильно теснить.

25 и 26 октября войска генерала фон Макензена, своевременно прибывший ландверный корпус и 37-я пехотная дивизия были чрезвычайно энергично атакованы на новых позициях севернее Ново-Мяста. Левое крыло загнулось в направлении на Лодзь, а 37-я пехотная дивизия отошла на южный берег Пилицы. Но в общем во всех последовавших тяжелых боях мы сохраняли положение. Однако до атаки через Пилицу дело не дошло. Австрийцы потерпели у Ивангорода чувствительное поражение и отступили к Радому.

Случилось то, чего мы опасались в штабе армии. Австро-венгерская армия, которая с 21 октября стояла на страже перед Ивангородом, допустила переправу слишком крупных русских сил через Вислу и, вместо того чтобы их отбросить, была сама ими разбита.

На левом крыле австро-венгерской армии, двинув гвардейский резервный корпус, мы сделали все возможное, чтобы предотвратить несчастье. Но уже больше ничего нельзя было изменить. Русские наступали от Ново-Александрии и Ивангорода и возле устья Пилицы переправились через Вислу.

О решении 1-й австро-венгерской армии отступить к Радому я узнал случайно. Имея в виду положение гвардейского резервного корпуса, подполковник Гофман немедленно начал переговоры. Австро-венгерская армия задержалась еще несколько часов. Гвардейскому резервному корпусу была оказана помощь, но об атаке через Пилицу в направление с юга на север нечего было и думать, так как прикрытие правого фланга было опрокинуто.

Для прикрытия левого фланга группы генерала фон Макензена XI армейский корпус был двинут большими переходами в район севернее Лодзи.

Из-за отступления австро-венгерской армии от Ивангорода на Радом обстановка совершенно изменилась. Теперь надо было ожидать сильного натиска противника по всему фронту Вислы. У нас появились основания для сомнения, окажется ли в силах австро-венгерская армия выдержать его. Южнее Вислы ее положение становилось все более критическим. Всякая надежда на благоприятный исход окончательно исчезла. Если бы 9-я армия осталась на месте при этом общем положении, то она была бы с течением времени обойдена и разбита. Судьба австро-венгерской армии в таком случае была очевидна, 9-я армия, чтобы получить в дальнейшем возможность маневрирования, должна была быть отведена назад. Было очевидно, что этот отход захватит и австро-венгерские войска. Но русский натиск и без того принудил бы их к отступлению.

Позднее с австро-венгерской стороны утверждали, что австро-венгерские войска отступили потому, что 9-я армия двинулась назад. Это, с одной стороны, правильно, а с другой – нет. При этом умалчивается о той причине, которая вынудила отвести назад 9-ю армию и которая заключалась исключительно в отказе австро-венгерской армии, столь храброй в начале войны, но не смогшей оправиться от поражения при Львове.

VII

27-го был отдан приказ об отступлении, которое можно сказать, уже висело в воздухе. Положение было исключительно критическое. Благодаря октябрьской операции мы выиграли время, но сама она не удалась. Теперь, казалось, должно произойти то, чему помешало в конце сентября наше развертывание в Верхней Силезии и последовавшее за ним наступление: вторжение превосходящих сил русских в Познань, Силезию и Моравию.

Германские войска были уже ознакомлены с общими указаниями по организации отступления. Им повторно предлагалось отослать возможно дальше в тыл все излишнее. В общем это было выполнено; лишь в отдельных случаях на фронте оказывалось больше, чем фронту требовалось. Наши тяжелые повозки при условии скверных дорог причиняли мне много беспокойства.

Чтобы выйти из района охвата, все движения по возможности направлялись на запад.

В основных чертах наше «стратегическое отступление», как его окрестили солдаты, прошло планомерно и в образцовом порядке. Страну щадили. Это отступление будет навсегда служить примером нашего уверенного и гуманного ведения войны.

Гвардейскому резервному корпусу на правом крыле приходилось очень тяжело, так как 1-я австро-венгерская армия все больше теряла боеспособность и не выдерживала неприятельских фронтальных атак.

Австро-венгерские армии отступали обоими берегами Вислы до высоты Кракова, а частью и Карпатами, юго-западнее Перемышля.

Части 9-й армии отступали так:

Гвардейский резервный, XX армейский и ландверный корпуса – через линию Кельцы – Томашев на участок, правый фланг которого лежал на полпути между Краковом и Ченстоховом, а левый фланг – севернее Ченстохова,

XVII армейский корпус и корпус Фроммеля – через Петроков и Лодзь, примкнув к ландверному корпусу у Велюня,

У Ченстохова и Велюня были подготовлены позиции,

XI армейский корпус отошел в район юго-западнее Серадзя,

Генерал фон Фроммель сдал командование над 35-й резервной и ландверной дивизией графа фон Бредова и объединил командование группой из 5-й кавалерийской дивизии, переброшенной с запада, 8-й кавалерийской и 7-и австро-венгерской кавалерийской дивизиями,

Ландштурменные части отошли на линию Калиш – Врешен – Торн.

Русские следовали всеми силами. В Восточной Пруссии и у Млавы они также вели атаки крупными силами. Положение становилось очень серьезным. Мы искали случая перейти с отступающей армией в наступление, но соседство австро-венгерской армии являлось для любой операции весьма ненадежным фактором. К тому же всякий удар был бы фронтальным по отношению к неприятельским силам, и, следовательно, успех не мог бы быть достигнут.

Надо было принимать новое, большое решение. Оно становилось для меня все яснее и могло заключаться только в следующем: значительная часть армии должна была быть переброшена по железной дороге в район Гогензальцы и Торна, и оттуда движением вдоль Вислы в направлении на Лодзь и Лович, во фланг русского наступления, остановить его. Вторым вопросом являлось, какие части могли быть выделены для этой операции.

Прежде всего, было необходимо задержать русских на возможно долгое время и держать их в удалении от германских железных дорог. Порча железных и колесных дорог была подготовлена образцово. Опыт показал нам, что современные армии могут удаляться от конечных станций железных дорог примерно на 120 километров. Таким образом, если бы нам удалось разрушить железные дороги, как я надеялся, мы могли рассчитывать, что русские массы временно задержатся, еще не переходя нашу границу, даже если мы не будем прибегать к бою. Несмотря на всю подготовку, произвести разрушение железных дорог в действительности было нелегко, так как войска всегда стремились оттянуть его до последнего момента. Но это не годилось, я отдал приказ о разрушении и сам следил за его выполнением. Капитан Шпер явился мне в этом прекрасным помощником. Войска разрушали мосты на колесных путях без промедления. Была проделана большая работа. Удовлетворением мне явилось постепенное замедление неприятельского наступления и конечная его остановка на заранее предусмотренном удалении. В оставленном нами районе имелись большие продовольственные запасы, но я запретил их уничтожать.

VIII

В конце октября генерал фон Фалькенгайн вызвал меня в Берлин. Генерал фон Конрад предложил ему перебросить значительные силы с запада на восток. Генерал фон Фалькенгайн возлагал большие надежды на наступление у Ипра и хотел сохранить возможность дальнейшего его развития. Я не мог представить ему определенного заключения о предположениях штаба армии, так как они еще кристаллизировались. В Берлине я как будто попал в другой мир. Была колоссальная разница между страшной напряженностью, в которой я жил с начала войны, и образом жизни Берлина. Господствовала погоня за развлечениями и наслаждениями, и не было серьезного отношения к трудностям нашего военного положения. Я вынес неприятное впечатление, чувствовал себя чужим и обрадовался, когда возвратился в Ченстохов и опять окунулся в наш товарищеский круг.

Утром 3 ноября у меня сложилось твердое убеждение, что пора приступать к новой операции. Я попросил генерала фон Гинденбурга утвердить уже обсужденный проект развертывания у Гогензальцы. Утром немедленно были отданы приказы и донесено верховному командованию.

Ставка с большим опасением следила за развитием событий на востоке.

Обстановка около Млавы и на восточной границе Восточной Пруссии с каждым днем становилась серьезнее. Вновь сформированный XXV армейский корпус, посланный для подкрепления в Восточную Пруссию, сражался геройски. Но вскоре выяснилось, что боевая ценность новых формирований во многом уступает войскам, состоявшим из солдат, отбывавших срок обучения и предводимых не состарившимися, а полными сил офицерами. Эти новые армейские корпуса имели в своих рядах чудесный людской состав, но это были не солдаты. Их геройство и их самоотвержение не могли восполнить недостатка в обучении. Многие офицеры запаса, находившиеся в их рядах, делали все, что было в их силах, но у них сказывалось отсутствие практики; но, конечно, бывали и исключения. Армию нельзя создать в несколько недель, она требует тренировки и традиций. Это также сказалось и в английских дивизиях и в американских войсках; за свою неустрашимость они поплатились тяжелыми потерями. XXV армейский корпус не смог изменить обстановку на восточнопрусской границе. Теперь надо было ожидать, что великий князь не только обрушится из излучины Вислы с превосходными силами на Германию и Австрию, но одновременно поведет наступление на германскую территорию и к востоку от Вислы, чтобы и здесь добиться решения или по крайней мере затруднить нам переброску частей.

Бои, которые должны были развернуться по всей границе Прусского королевства, находились в тесной взаимной зависимости. Они были уже предметом обсуждения в Берлине при свидании с генералом фон Фалькенгайном. 1 ноября его величество назначил генерала фон Гинденбурга Главнокомандующим на Востоке без выполнения обязанностей по непосредственному командованию 9-й армией. По нашему предложению командующим 9-й армией был назначен генерал фон Макензен. Я остался начальником штаба при генерале фон Гинденбурге. Большая часть моих сотрудников перешла в наш новый штаб.

Область ведения Главнокомандующего на Востоке распространялась непосредственно на 8-ю и 9-ю армии и на корпусные округа I, XX, XVII, V и VI армейских корпусов в провинциях Восточной и Западной Пруссии, Померании, Познани и Силезии, с находящимися в них крепостями.

Позднее корпус Цастрова на направлении Сольдау – Млава, первоначально входивший в состав 8-й армии, был непосредственно подчинен Главнокомандующему на Востоке.

Организация командования была удачна. Она ставила главнокомандующего вне деталей руководства одной из армий. Тем не менее обстоятельства заставляли иногда вмешиваться в круг ведения штаба армии посредством указаний ее начальству. Это мне было нелегко. Вначале я, может быть, к этому недостаточно часто прибегал, но затем, кажется, стал на правильный путь.

Штаб Главнокомандующего на Востоке переехал в Познань. Мы расположились в королевском дворце и оставались там до начала 1915 года. Это был период большой и изнурительной работы. Здесь сложился тот регулярный образ жизни, который я и вел до моего увольнения со службы.

IX

Проникнутые чувством ответственности, в нашем штабе мы все понимали, что стояло на карте. В Познани яснее, чем в Польше, мы ощущали биение пульса родины и чувствовали ее опасение неприятельского нашествия со всеми его неисчислимыми последствиями. Наши военные мероприятия еще увеличивали беспокойство населения. Исход предстоящих боев был под сомнением. Превосходство сил у русских было велико, наши же войска сильно истрепаны, а союзники вообще мало боеспособны.

Молодежь, способная носить оружие, была эвакуирована из пограничных провинций. Стратегические позиции были отрекогносцированы и отдан приказ об их укреплении. Польские копи местами были уже приведены в негодность и приняты меры к разрушению германских железных дорог и копей пограничного района. По вопросу о подготовке разрушения копей в Верхней Силезии замещающим[11] штаб VI армейского корпуса управлением по моей просьбе были привлечены специалисты из управления горного округа Силезской провинции. Составленный ими проект имелось в виду привести в исполнение. Это распространило страх на всю провинцию. Но я должен был лишить русских возможности на долгое время использовать копи, так как этого требовали военные интересы. В дальнейшем англичане с еще большей беспощадностью уничтожили нефтяные промыслы в Румынии; уголь для ведения войны имеет не менее решающее значение. В действительности оказалось возможным, согласно с мнением высшего представителя горного ведомства, несколько сократить подготовительные работы.

Польское население наших пограничных провинций не шло нам навстречу. Оно держалось весьма сдержанно и выжидательно. Ни один здравомыслящий человек не мог ожидать от него чего-либо другого.

Ввиду превосходства противника нам было важно для предстоящих решающих действий использовать все пригодные к бою войска и применимое в полевой войне снаряжение, находившееся в прусских крепостях Восточного фронта и в подчиненных нам корпусных округах. К этому мы уже приступили в августе 1914 года, и с течением времени мы создали на востоке из ландштурма, ландвера и особых крепостных частей число дивизий, равное тому, которое генерал фон Мольтке имел в своем распоряжении для Кенигграцского сражения. Позднее эти дивизии получили ту же нумерацию, как и постоянные дивизии, но это не изменило их характера. В бою и на походе к ним приходилось предъявлять иные требования, чем к частям, составленным из младших возрастных классов. Обстановка иногда делала это невозможным. Эти войска помогли больше, чем от них ожидали даже в лучшем случае. На защиту родины, а вместе с тем и своего достояния, своих жен и детей они отдали все, что могли.

На восточной границе Пруссии при 8-й армии постепенно было сформировано несколько ландверных дивизий. В районе Сольдау из гарнизонов висленских крепостей и ландштурма сформировалось пограничное охранение, двухдивизионный корпус Цастрова и позднее XVII резервный корпус. Основной главный резерв (35-я резервная дивизия) крепости Торн находился у Ченстохова; Торн постепенно сформировал новый главный резерв, который получил наименование корпуса фон Дикгута. Этот корпус действовал в дальнейшем на правом берегу Вислы в Плоцком направлении. Затем главный резерв Торна образовался в виде ландштурменной бригады фон Вестергагена, которая была выдвинута к реке Бзуре и при отступлении 9-й армии отошла на Влоцлавск.

Крепость Познань уже раз отдала свой главный резерв. В осеннем походе в Польшу с особым отличием им командовал генерал фон Бредов: он входил в корпус Фроммеля.

Ландвер генерала графа фон Бредова не имел походных кухонь. При атаках он преследовал цель захватить таковые и в результате добился их. Теперь познанская крепость и провинция выделили новые силы. Познанский корпус, который был собран у Калита, представлял собой сильную и очень заботливо снаряженную дивизию. Комендант познанской крепости генерал фон Кох и начальник его штаба полковник Марквард приложили к тому особенно много усилий.

Замещающий штаб VI армейского корпуса должен был сформировать для охраны границы восточнее Кемпена Бреславльский корпус. На осуществление этого и на приведение корпуса в боеспособное состояние потребовалось продолжительное время.

В работе по особым формированиям майор фон Бокельберг оказал мне выдающееся содействие.

X

Чем больше я вдумывался в предстоящие новые задачи и чем ярче вырисовывалась связанная с ними обстановка, тем яснее становилось для меня, что решенную в Ченстохове операцию следует развить, насколько удастся, в решительный удар. Только он мог нас окончательно выручить. Ограничиться остановкой противника было нельзя, надо было стремиться к его уничтожению. Эта идея появилась не сразу, она образовалась постепенно.

Все части, которые мог собрать Главнокомандующий на Востоке, были сосредоточены между Врешеном и Торном. Генерал фон Конрад, со своим солдатским пониманием, широко пошел нам навстречу.

8-я армия была ослаблена, и на нее уже нельзя было возлагать задачу прикрытия восточной границы Восточной Пруссии. Она нашла в тылу опору во вновь укрепленной позиции между озерами Шпирдинг и Мауер и по реке Ангерапп. Постепенно от 8-й армии были взяты сильно расстроенный XXV резервный корпус, о состоянии которого мы получили представление лишь позднее, и I резервный корпус с 1-й и 36-й резервной дивизиями. Эти части были переброшены через Торн в направлении на Влоцлавск. Командующий 8-й армией генерал Отто фон Белов должен был экономить свои силы, чтобы иметь возможность удержаться на тех тыловых позициях, которые он должен был в крайнем случае занять. Это нужно было сделать, хотя бы решение этой задачи и выдвинуло необычайные требования к начальникам и войскам.

Корпус Цастрова должен был удерживаться у Сольдау, от этого зависело существование 8-й армии и судьба Восточной Пруссии.

Сосредоточить здесь большие силы было бы чрезвычайно важно. Энергичное наступление от Млавы на участок Нарева между Рожаном и Пултуском могло бы самым действенным образом обеспечить операцию на левом берегу Вислы. Мы должны были от этого отказаться, чтобы обеспечить успех фланговой атаки на левом берегу Вислы, иначе получилась бы разброска сил. Многое уже было достигнуто тем, что удалось не только усилить корпус Цастрова, но он даже оказал известный нажим на Северную Польшу; этим, хотя бы на короткое время, можно было создать здесь видимость угрозы нашего удара. Большие русские силы находились севернее Ново-Георгиевска. В интересах боя на левом берегу Вислы было важно их здесь задержать.

В крепости Торн бригада Вестергагена, а затем и часть нового главного резерва находились в распоряжении для наступления вверх по правому берегу Вислы. Имелось в виду действовать ими в направлении на Плоцк для совместной с корпусом Цастрова демонстрации. У Плоцка можно было их, переправив на левый берег Вислы, подтянуть на поле сражения.

Штаб 9-й армии расположился в Гогензальце.

Части 8-й армии – I и XXV резервные корпуса, направленные в Торн, переходили в его распоряжение.

XX армейский корпус и 3-я гвардейская дивизия перебрасывались из Верхней Силезии в район южнее Гогензальца, а XVII армейский корпус высаживался в Гнезно. Там же сосредоточился прибывший с запада кавалерийский корпус фон Ритхгофена (6-я и 9-я кавалерийские дивизии).

XI армейский корпус перешел походным порядком по германской территории через Острово в район Врешена.

Кавалерийский корпус Фроммеля вел бои с русской кавалерией между Просной и Вартой к востоку от Калиша; за ним Познанский корпус заканчивал свое развертывание.

Ландштурм, который должен был войти в Бреславльский корпус, пока еще скудно заполнял участок до Велюни. Далее, до середины расстояния между Ченстоховом и Краковом, расположились генерал фон Воирш с 35-й резервной дивизией, ландверная дивизия графа фон Бредова, ландверный корпус и гвардейский резервный корпус без 3-й гвардейской дивизии. Они примыкали к 1-й австро-венгерской армии, которая протягивалась до Вислы. Южнее от Вислы до Карпат опять густо скопились остальные части союзной армии, а в горах были оставлены значительные силы для прикрытия Венгрии.

Из этого обзора вытекает, что собственно удар на неприятельский фланг должен был вестись всего лишь 5 армейскими корпусами. Неприятельский фронт, начиная от пункта, где Варта переходит на германскую территорию, и далее на юг до Ченстохова, мог быть связан лишь совершенно недостаточными силами. Генерал фон Воирш должен был действовать в контакте с австро-венгерской армией. Но сможет ли последняя перейти в наступление, оставалось неизвестным. Настроение в ней опять сильно упало. На вопрос, в состоянии ли австро-венгерская армия выдержать ожидавшуюся неприятельскую атаку, было отвечено, что она в состоянии удержаться в течение 24 часов. Атака не последовала. Новой заслугой генерала фон Конрада было то, что он поднял настроение и возродил идею наступления, но во всяком случае для этого он нуждался в германской поддержке.

С целью сделать фланговый удар более мощным и усилить фронт мы намеревались оттянуть на север значительные части из армейской группы Воирша. Но генерал фон Конрад настойчиво требовал от этого отказаться. Ввиду этого в Гогензальце к ударной группе 9-й армии была подвезена только 3-я гвардейская дивизия.

Генерал фон Конрад перебросил по железной дороге генерала фон Бем-Эрмолли с четырьмя пехотными и двумя-тремя кавалерийскими дивизиями из Карпат через Верхнюю Силезию в район севернее Ченстохова.

Чтобы пойти навстречу генералу фон Конраду, генерал фон Воирш был подчинен верховному командованию австро-венгерских армий.

По прибытии австро-венгерских войск формировавшийся Бреславльский корпус мог несколько сократить свой фронт. Благодаря этому мероприятию с середины ноября фронт несколько окреп, но для серьезного удара он оставался слишком слабым.

Потом утверждали, что австро-венгерская армия отстояла Силезию. В действительности же она и севернее Ченстохова обороняла свою родину.

Естественно, что в этой обстановке мысли снова обращались на запад. Я спрашивал себя, остается ли еще надежда на успех под Ипром или было бы лучше окончательно ограничиться на западе обороной и как можно решительнее развить операцию, намеченную против русских. Генерал фон Конрад предлагал это в ноябре, и его точка зрения показалась мне правильной; я испрашивал у верховного командования подкреплений с запада. Помимо обеих кавалерийских дивизий, нам обещали и другие силы, но они прибыли слишком поздно и подходили слишком малыми пакетами. Фланговый удар мог иметь решающее значение для всей войны лишь в том случае, если бы он был нанесен внезапно, т. е. быстро и сосредоточенно, одновременно с сильной фронтальной атакой.

Но на востоке мы не могли медлить с началом операции, даже если бы 10 ноября мы действительно имели уверенность в получении в ближайшее время подкреплений.

Войска, пришедшие с запада, так пострадали от боев, что имели такую же неполную боеспособность, как и войска, уже дравшиеся на востоке. Совершенно иные условия польского театра войны по сравнению с западом вначале тоже отрицательно отражались на их действиях.

Было ли возможно иначе организовать переброску сил с запада на восток, я точно определить не могу, и тогда тоже не высказывал критических соображений по этому поводу. Я всегда, и тогда, когда был преподавателем в военной академии, придерживался точки зрения, что всякая неосторожная критика падает на голову самого критика.

Кавалерийский корпус фон Рихтгофена прибыл своевременно, чтобы принять участие в наступлении; вскоре потом прибыл и кавалерийский корпус фон Холлена – 2-я и 4-я кавалерийские дивизии. Он был придан корпусу Цастрова.

Позднее, уже после начала наступления, на восток был переброшен III резервный корпус генерала фон Безелера (5-я и 6-я резервные дивизии), XIII армейский корпус фон Фабека (26-я пехотная и 25-я резервная дивизии), II армейский корпус генерала фон Линзингена (3-я и 4-я пехотные дивизии) и XXIV резервный корпус генерала фон Герока (47-я и 48-я резервные дивизии). Они вводились в дело и зависимости от требований обстановки.

Средства, которыми мы располагали 10 ноября, к началу операции были недостаточны. Несмотря на это, надо было постараться нанести русским в излучине, очерченной Вислой, решительный удар, который не только бы окончательно заставил их остановиться и отказаться от продолжения наступления, но который причинил бы им полный разгром. Это было бы достигнуто, если бы нам удалось оттеснить русских до Варшавы. Так как это оказалось нам не под силу, то пришлось удовольствоваться меньшим результатом. Но и он был велик.

XI

В ноябре ход военных действий развивался так, как мы ожидали. Русская армия повсюду приступила к выполнению поставленных великим князем больших задач.

8-я армия была атакована. Будучи ослаблена на I и XXV резервные корпуса, она еще пыталась отстоять восточную границу Восточной Пруссии против атаки превосходящих сил русских, но это не могло затянуться надолго. В середине ноября она отошла на позиции в Мазурских озерах и на реке Ангерапп.

Восточная часть Восточной Пруссии была таким образом вновь уступлена русским; ей пришлось сильно пострадать. Это можно было предвидеть, но ослабление 8-й армии все же было неизбежно. Русские преследовали и атаковали армию на новых позициях. И все-таки было принято решение ослабить 8-ю армию еще и на 1-ю пехотную дивизию и притянуть ее для усиления 9-й армии западнее Вислы. Много приходилось рисковать, чтобы достигнуть цели на важнейшем пункте.

Корпус Цастрова был атакован на позиции Млава – Прасныш и принужден к отступлению на линию Сольдау – Нейденбург. После тяжелых боев неприятельское наступление было здесь приостановлено. Все положение в районе к востоку от Вислы подвергалось опасности; над Западной Пруссией нависла серьезная угроза, но корпус Цастрова выполнил свой долг. Мы пережили в Познани беспокойные часы. Кавалерийский корпус фон Холлена, прибывший в середине ноября, усилил оба фланга и улучшил положение Цастрова.

Ландштурменная бригада фон Вестергагена достигла Плоцка и в дальнейшем была переведена на левый берег Вислы.

Тем временем развертывание 9-й армии было планомерно закончено. Железные дороги оказались на высоте всех требований. К вечеру 10 ноября армия находилась в полной готовности.

XXV и I резервные корпуса, к югу от Торна. Направление на Влоцлавск – Лович.

Кавалерийский корпус фон Рихтгофена, XX армейский корпус и 3-я гвардейская дивизия южнее Гогензальцы. Направление на Кутно.

XVII армейский корпус юго-восточнее Гнезно. Направление на Ленчицу.

XI армейский корпус восточнее Врешена. Направление на Колю-Домбе.

Кавалерийский корпус Фроммеля между Унеавом и Серадзем. Направление на Лодзь.

Познанский корпус между Калишем и Серадзем. Направление на Ласк.

От ландштурменных частей Бреславльского корпуса надо было ожидать немногого, как и от прибывшей австро-венгерской кавалерии. Другие части не были доставлены вовремя. О наступлении южной части фронта пока нечего было и думать. Переход в наступление генерала фон Воирша, на которого русские надвинулись вплотную, и не обсуждался.

В широкой дуге, очерченной Вислой, русские занимали Влоцлавск; в остальном обстановка до Варты была довольно туманная. Здесь находилась 1-я русская армия, но она протягивалась по правому берегу Вислы. В ее состав входило от 10 до 14 дивизий. Между Вислой и Вартой можно было с уверенностью рассчитывать встретить от 8 до 10 дивизий. Непосредственно к северу от Варты большие силы русской кавалерии выдвинулись к границе. Непрерывный фронт главных сил русских войск достиг линии, начинавшейся у Варты севернее Серадзя, проходившей через Ново-Радомск и тянувшейся в район севернее Кракова. Другие части достигли в Галиции р. Дунайца и глубоко вторглись в Карпаты. В неприятельском движении наступил перерыв. Разрушение железных дорог оказало ожидаемое действие. Но появились признаки, указывавшие, что надо учитывать скорое возобновление наступления.

Генерал фон Макензен 11 ноября без промедления начал операцию; мы были на это вполне согласны. В первые же дни наступления у Влоцлавска, Кутно и Домбе дело дошло до очень сильных и весьма кровопролитных для обеих сторон боев. Русские были застигнуты врасплох. Повсюду они были отброшены.

Главные силы 9-й армии беспрерывно продвигались вперед на Лодзь и станцию Колюшки, а генерал фон Макензен I резервным корпусом прикрывал их левый фланг в районе севернее Ловича. Неприятель сильно напирал на него. Сначала он вел борьбу сильными ударами, но затем перешел к обороне против русских сил, прибывших через Ново-Георгиевск на левый берег Вислы. Вследствие операции у Млавы это движение развивалось медленно.

Центр 9-й армии в составе кавалерийского корпуса фон Рихтгофена, 3-й гвардейской дивизии и XXV резервного корпуса на своем фронте окончательно сломил сопротивление. Миновав линию Лович – Лодзь, он распространился через Бржезины далее на юг. Он смотрел только на юг и на запад и гнался за крупным успехом. Мне известен приказ по 9-й армии, указывавший ему обеспечить себя со стороны Скерневиц, но до войск он не дошел. Штаб остался слишком далеко позади.

XX, XVII и XI армейские корпуса очень сблизились друг с другом и 17 ноября севернее Лодзи столкнулись с большими силами противника и вступили с ним в борьбу. Кавалерийский корпус Фроммеля и Познанский корпус медленно продвигались вперед по восточному берегу Варты.

Перехваченная радиотелеграмма гласила, что русские предполагают отступить от Лодзи. Наше ликование было велико. Но, как выяснилось из второй перехваченной радиотелеграммы, сильная воля великого князя удержала корпуса на месте. Нас постигло тяжелое разочарование.

Русские войска, действовавшие на правом берегу Вислы, за исключением частей у Млавы, получили приказ двигаться за Вислу. На наше счастье, этот приказ выполнялся весьма медленно, в противном случае положение генерала фон Моргена стало бы еще более тяжелым.

Войска, разбитые и поспешно бежавшие через Скерневицы на Варшаву, были собраны западнее крепости и должны были вновь вводиться в бой.

Правое русское крыло загибалось вокруг Лодзи. Фронт 2-й и 5-й русских армий не был связан боем, и войска оттуда двигались на Колюшки, а также на север, к западу от Лодзи. Здесь они внезапно атаковали XI армейский корпус и сильно его потеснили.

XXV резервный корпус с приданными ему частями под командой своего испытанного вождя, генерала фон Шеффер-Бояделя, при начальнике штаба полковнике фон Массове, к 22-му числу прорвался далеко за Бржезины. Передовые части кавалерийского корпуса фон Рихтгофена приблизились к Петрокову и Томашеву. Пехотные дивизии южнее Лодзи сделали захождение на запад. Надежд было много, но в этот момент обстановка изменилась.

Связь между XXV резервным и XX армейским корпусами была утрачена. Противник у Лодзи удержался. Наоборот, он потеснил XX армейский корпус и выдвинулся между внутренними флангами этих корпусов. Части же, собранные западнее Варшавы, никем не удерживаемые, наступали от Скерневиц на Бржезины. XXV резервный корпус с находившимися при нем частями был отрезан и атакован с юга частями 5-й русской армии, шедшими на станцию Колюшки.

Подробности боев, которые вели 3-я гвардейская дивизия генерала Лицмана, XXV резервный корпус и кавалерийский корпус фон Рихтгофена, талантливо описаны в монографии капитана фон Вульфена. Из неприятельских радиотелеграмм мы вдали от поля сражения в Познани узнали, как оптимистично русские оценивали положение, как они выдвигали требование решительных боевых действий и как торжествовали по поводу предстоящего взятия в плен целых германских армейских корпусов. Они уже готовили поезда для эвакуации пленных. Я не могу описать, что я при этом испытывал. Что стояло на карте? Не только взятие в плен многих столь храбрых бойцов, связанное с торжеством врага, но и проигрыш всей операции. После такого поражения 9-й армии пришлось бы отступить. Как закончился бы тогда 1914 год?

Бржезинский эпизод закончился блестящим подвигом. В ночь с 23 на 24 ноября германские войска прорвались на север. Они увели с собой свыше 10 000 пленных и захватили много орудий.

Прорвавшиеся части остановились на участке между XX армейским и I резервным корпусами. Образовался более сплоченный непрерывный фронт, против которого русские безуспешно вели оживленные атаки.

Но крупная оперативная цель – уничтожить русских в излучине Вислы – не была достигнута. Наши силы оказались для этого недостаточными.

Тем временем генерал фон Конрад отдал на 17 ноября приказ армии Бем-Эрмолли, армейской группе Воирша и расположенным к югу от Кракова австро-венгерским армиям атаковать. Эти бои привели только к местным успехам и очень скоро замерли. Они более не представляли стратегического интереса.

Русские до конца ноября сильно нажимали на 9-ю армию, а также вели атаки и южнее, но нигде не достигли существенных результатов.

В конце ноября и в начале декабря, когда наконец начали прибывать 1-я пехотная дивизия из 8-й армии и подкрепления с запада, мне еще раз представилась возможность продолжать развивать прежнюю идею операции, но при распределении этих резервов необходимо было учесть и необходимость отражать неприятельские атаки, главным образом на участке I резервного корпуса.

Корпусу Цастрова удалось захватить Цеханов и Прасныш. Русские взяли отсюда часть сил на левый берег Вислы. Но кавалерийские дивизии не могли дальше продвигаться; погода становилась слишком скверной, зимнее обмундирование было еще не получено. Вскоре противник перешел в контратаку и корпус Цастрова опять отошел на Млаву.

III резервный и XIII армейские корпуса были приданы 9-й армии и развернулись на ее крайнем левом крыле. Ввиду серьезности положения I резервного корпуса части вводились в бой немедленно по их прибытии. Дружного вступления в бой достичь не удалось. Может быть, мне следовало возбудить вопрос о сформировании отдельной армейской группы, которая бы находилась в непосредственном распоряжении Главнокомандующего на Востоке. Тем самым мы бы приобрели более непосредственное влияние на операции.

Левое крыло 9-й армии достигло теперь такой силы, что больше не возбуждало забот. Оно постепенно пробивалось через неприятельские позиции к реке Бзуре. Но это была чисто фронтальная борьба, а не охват в широком масштабе. Наконец, мы были в состоянии атаковать также и на фронте до армейской группы Воирша включительно. II армейский корпус был введен в бой на восток от Серадзя, а 48-я резервная дивизия – для усиления фронта Бреславльского корпуса. Атака II армейского корпуса в начале декабря достигла полного успеха, и мы сильно продвинулись в направлении на Лодзь[12]. К сожалению, этот нажим отсутствовал две недели тому назад.

6 декабря русские очистили Лодзь и прошли за реку Мязгу. Южнее мы тоже кое-где продвинулись, так как русские здесь во второй половине ноября ослабили свои силы, чтобы отстоять Лодзь.

15 декабря на левом крыле был взят Лович. На фронте можно отметить дальнейшие местные успехи.

Южнее Кракова к концу ноября обстановка обострилась. Штаб австро-венгерской армии настойчиво просил одну германскую дивизию для усиления своего фронта. Мы с тяжелым сердцем послали туда 47-ю резервную дивизию. Теоретически это представлялось ошибкой, но действительность оправдала это мероприятие. Дивизия прибыла как раз вовремя, чтобы предотвратить неудачу. Генерал фон Конрад стремился охватить из Карпат южное русское крыло. Чтобы это осуществить, он сильно разредил свой фронт. С 3 по 14 ноября в сражении у Лиманова и Лапанова, изобилующем кризисами, ему удалось нанести русским поражение к западу от Дунайца. После всего тяжелого, что пришлось вынести австро-венгерским войскам с начала войны, это был хороший успех австро-венгерского оружия.

Под натиском нашего наступления в Польше и в Галиции русский фронт отодвинулся на линию Бзуры – участок Равки – верхнее течение р. Пилицы, река Нида, р. Дунаец.

Охват генерала Бороевича из Карпат между рекой Саном и р. Дунайцем скоро наткнулся на превосходящие силы противника, который не замедлил перейти в атаку. Охватывающее крыло австро-венгерской армии было оттеснено назад в Карпаты. Здесь начало развиваться положение, получившее большое значение для операции 1915 года.

В дуге, очерченной Вислой, особенно в 9-й армии, состоялся еще целый ряд местных боев. Было бы лучше обойтись без них. Мы еще слишком мало были знакомы с позиционной войной и слишком много дрались «и направо, и налево». Я должен был бы сразу энергично вмешаться, как я это делал впоследствии. Мы были очень близки к тому, что наши потери оказывались не в соответствии с достигнутыми успехами. Следить за этим – долг вождей.

На северном берегу Вислы русские заняли Плоцк и продвинулись на высоту Влоцлавска. Но мы смогли удержать за собой правобережные высоты Вислы восточнее города, господствовавшие над железной дорогой. Но здесь у 9-й армии образовался длинный фланг от устья Бзуры до Влоцлавска, требовавший постоянного внимания. Висла еще не замерзла, и тем самым не создавалось новой опасности для 9-й армии.

Восточнее Вислы, на южной границе Пруссии, ничто не изменилось. 8-я армия после продолжительных и напряженных боев в основных чертах удержала свой фронт. Русский прорыв одного участка укрепленной линии Мазурских озер имел лишь местное значение.

По всему фронту усердно работали над укреплением позиций.

Во время операций много хлопот нам доставило восстановление железных дорог, которые незадолго до того мы сами основательно разрушили. Мы всеми силами работали над восстановлением железных дорог, но все-таки потребовалось довольно много времени, пока железнодорожное движение действительно урегулировалось. Войска, которым и без того много доставалось, сильно от этого страдали. Особенно пришлось пожалеть, что мы не смогли своевременно подвезти войскам рождественские подарки. Это была изрядная работа для дорог, так как в то время пожертвования еще текли обильными потоками. Отпуска тоже нельзя было давать в желательном размере.

Много времени пришлось уделить организации гражданского управления на занятой части Польши, но эти распоряжения ныне не представляют никакого интереса. Страна не могла пожаловаться на нас, хотя мы вывозили ценное в военном отношении сырье, как этого требовало наше положение.

С Австро-Венгрией шли переговоры о новом разграничении наших и ее этапных районов. Те условия, на которые я согласился при совершенно иных предпосылках, естественно, требовали изменений. По требованию Австро-Венгрии верховное командование и Берлин, к сожалению, вмешались теперь в переговоры. Это не послужило на пользу делу, так как указанные инстанции не были знакомы с ходом событий. Но теперь и это несущественно. По моей должности мне приходилось заниматься целым рядом военно-политических вопросов, которые приносили мне больше огорчений, чем внутреннего удовлетворения.

Чувство удовлетворения, которое мы испытывали благодаря изменению обстановки на востоке, было омрачено. Австро-венгерская армия неудачно сражалась в Сербии. К концу ноября она вторглась далеко в глубь Сербии, 20 декабря был взят Белград. В Австро-Венгрии господствовало радостное настроение. Но уже в дни взятия Лодзи и сражения у Лиманова австро-венгерские войска были разбиты и отступили из Сербии. Они уже не являлись полноценным боевым инструментом. Вначале они недооценивали своих противников, теперь же они впали в противоположность: переоценивали их и испытывали страх от одной их численности. Это суеверное почтение к противнику, связанное с ощущением некоторой собственной слабости, первоначально храбрая армия уже не смогла преодолеть.

В Познанском дворце в штабе жизнь протекала в полном согласии. Мы были спаяны и перенесенными вместе заботами, и общей славой. Образовалась привычка вечером после обеда проводить еще некоторое время вместе. Мы садились тогда за круглый стол, на котором стояла вееролиственная пальма, подарок ее величества нашей императрицы. Это была истинно германская женщина, и я всегда с глубоким уважением вспоминаю о ней.

Этот недолгий час был для меня моментом отдыха среди подавляющей работы последних четырех месяцев войны.

Большая борьба была закончена. Новая была в будущем. Германия и Австро-Венгрия были спасены от русской опасности. Все планы великого князя потерпели крушение. Его атаки на восточных границах Пруссии, его наступление на западном берегу Вислы, а вместе с этим и все надежды Антанты на победоносное окончание войны в 1914 году рухнули. Потеря восточной части Восточной Пруссии и большей части Галиции представляется неважной наряду с этим достигнутым результатом, как ни была она прискорбна сама по себе.

Вторая часть похода в Польше тоже являлась подвигом, каких мало знает военная история.

Наши войска, находившиеся с начала августа в постоянных боях или в движении, действовали выше всякой похвалы. Они вновь одержали победу над почти вдвое превосходящими силами. Только с такими вождями и такими солдатами возможно было в действительности осуществлять дерзкие планы, при численном перевесе сил неприятеля.

Слава и вечная память германской армии 1914 года!

Зимнее сражение в Мазурии

I

Кампания 1914 года не дала желательных результатов. Во что должен был вылиться 1915 год, я не мог предусмотреть. К Новому году производилось формирование четырех новых армейских корпусов, которые в феврале должны были уже быть готовы к бою. Опыт новых формирований, произведенный осенью 1914 г., был принят во внимание. Эти корпуса были боеспособнее, чем те формирования, так как каждая рота получила кадр опытных и особенно энергичных офицеров, унтер-офицеров и солдат. Штаб-офицерские должности были также удачно замещены. Само собой разумеется, я стремился, чтобы эти четыре армейских корпуса были посланы на восток, дабы продолжать наносить удар русским и ослабить их способность к сопротивлению, насколько позволяли наши силы. Мы намечали новый удар в Восточной Пруссии. Если бы венгерские железные дороги в мирное время были лучше построены, стратегически такой удар был бы желателен и в Карпатах.

Уже в конце 1914 года австро-венгерское верховное командование опасалось падения Перемышля к весне 1915 года и вторжения крупных неприятельских сил в Венгрию. Русские продолжали атаки против армии генерала Бороевича и захватили гребень Карпат. Генерал фон Конрад хотел перейти к контратаке в широком масштабе и тем самым освободить Перемышль.

Мне представлялось желательным, ввиду внутреннего расстройства австро-венгерской армии, дать ей поддержку в Карпатах, тем более что в других местах нельзя было серьезно связать русскую армию. Возможность перехода в наступление в Восточной Пруссии оставалась еще под вопросом, так как не было известно, получим ли мы в свое распоряжение четыре вновь формируемых корпуса. Ввиду этого я возбудил ходатайство о выделении сил для посылки в Венгрию из частей, находившихся в подчинении у Главнокомандующего на Востоке. 9-я армия была в Польше расположена очень кучно. Позиции находились еще в периоде созидания. Опыт войны на западе показал, что при обороне в позиционной войне ширина фронта может быть значительно больше, чем это до сих пор принималось. Из 9-й армии можно было взять целый ряд дивизий для другого назначения.

Я не согласился с продолжением фронтальных атак 9-й армии, каковой вопрос возбуждался одной инстанцией. На венгерский фронт был выделен штаб II армейского корпуса с 1-й пехотной и 48-й резервной дивизиями и, кроме того, усиленная до трех полков бригада, из которой впоследствии была сформирована одна из гвардейских и 5-я кавалерийская дивизия. Одновременно и другие резервы были выделены в распоряжение Главнокомандующего на Востоке. Если при помощи обещанных подкреплений намеченное генералом фон Конрадом наступление являлось бы осуществимым, то это было бы лучше пассивной обороны.

Генерал фон Конрад со своей стороны решил по возможности ослабить войска на сербской границе и все, что было возможно, перебросить в Карпаты. Он наметил направить главные силы между горными перевалами Ужок и Дукла на Перемышль. Германские войска, усиленные австро-венгерскими формированиями, образовали южногерманскую армию под командой генерала фон Линзингена, особенно предусмотрительного и деятельного начальника. Она должна была развернуться восточнее главных сил австро-венгерцев и при наступлении на Перемышль следовать в виде правофлангового уступа.

Южногерманская армия была слишком слаба, чтобы разрешить задачу производства охвата. Для производства такового надо было бы далеко протянуться к Буковине. Этому не отвечала и сеть железных дорог.

При обсуждении операции я неожиданно получил телеграмму от верховного командования с назначением меня начальником штаба Южной армии.

Но генерал-фельдмаршал фон Гинденбург не хотел со мной расставаться и в особом докладе его императорскому величеству просил оставить меня при нем на моей прежней должности.

Я же тем временем, как когда-то в Инстербурге, попрощался со штабом и вступил в исполнение своих новых обязанностей, но теперь с уверенностью, что вскоре вернусь назад.

По пути в Карпаты, в Бреславле, я участвовал в совещании с генералом фон Конрадом и генералом фон Фалькенгайном, на котором в деталях были установлены развертывание и операция. Особенно обсуждалось снаряжение войск. Генерал фон Конрад не видел надобности в специальном горном снаряжении. Когда же я затем прибыл в район развертывания, необходимость в таковом сказалась, и я усердно приступил к его созданию.

В Венгрии, как затем и в освобожденном Семиградье, население нас принимало очень тепло. Но когда мы разрешили нашу задачу, чувство благодарности очень быстро испарилось. Имели место всевозможные случаи, которые отравляли жизнь нашим солдатам. У мадьяров сильны национальные чувства, но не хватало понимания общих интересов Австро-Венгрии и справедливых желаний и нужд многочисленных народностей, населявших Венгрию. Венгрия представляла более сильную часть двуединой монархии и злоупотребляла своим положением. Она – виновница несчастной внешней политики Австро-Венгрии по отношению к Сербии и Румынии. К сожалению, это в свое время не вызвало нашего протеста.

Штаб Южной армии находился в Мункаче. Генерал фон Линзинген и я объехали район развертывания и установили связь с соседними штабами и австро-венгерскими войсками, которые уже находились в горах и должны были войти в состав Южной армии.

О войсках недостаточно заботились, в отношении укрепления позиций делалось так же мало, как и для обеспечения помещениями. Многое надлежало упорядочить.

Однажды, будучи на рекогносцировке в лесистых горах, я повстречал часового. Он сделал мне доклад на каком-то чужом языке, я его не понял, не понял его и сопровождавший меня австро-венгерский офицер. Таким путем я получил представление о затруднениях, с которыми приходилось считаться в армии. Трудности увеличивались еще тем, что в полках национальности сильно перемешивались, чтобы делать их более надежными. Чешские и румынские полки перешли к неприятелю. Эти народности были теперь распределены по многим полкам. Но эта мера не помогла. Она сильно понизила внутреннее достоинство храбрых венгерских и особенно энергичных немецких полков и еще больше увеличила неудобство различия наречий.

Теперь, как и в сентябре, при поездке в Ней-Сандец я получил впечатление о полной отсталости народностей, которые не принадлежали к числу господствующих. Во время одной поездки я попал в деревню, населенную гуцулами. Убогие жилища этого несчастного племени навсегда останутся в моей памяти. Насколько иначе, благодаря мудрым мероприятиям государей, обстояли дела в Германии, и насколько выше стояли культура и развитие у нас по сравнению с Австро-Венгрией! Когда я увидел хижины гуцулов, мне стало ясно, что это племя не могло понимать, за что оно воюет. Австро-Венгрия бесконечно многое упустила, а мы, как союзная держава, не должны были этого допускать. Если бы двуединая монархия и австро-венгерская армия дали хотя бы половину того, что Германия могла по справедливости от них ожидать, то, конечно, не потребовалось бы такого количества германских войск на усиление австро-венгерского фронта, и мы могли бы тогда постоянно держать большие силы на западе. Австро-Венгрия жаловалась на то, что мы осенью 1914 года не разбили Францию и что она одна была принесена в жертву русскому превосходству сил. Для нас же было роковым, что мы были связаны с такими умирающими государствами, как Австро-Венгрия и Турция. Один еврей в Радоме сказал одному из моих сотрудников, что он не понимает, как такой жизненный и сильный организм, как Германия, может действовать совместно с трупами. Он был прав, но Германии не суждено было приобрести полных жизни боевых товарищей. Мы задались целью, хотя бы на время, влить в наших умирающих союзников новую жизненную энергию. Условия Австро-Венгрии я мог изучить только в течение войны, раньше мне к тому не представлялось случая. Меня поразил этот упадок. Наши ответственные лица видели, что Австро-Венгрия стала больным человеком в Европе, но не сделали отсюда правильных заключений. Мы должны были оставаться ей верными, но руководить ею, а не идти к ней в кабалу и не подчиняться ее господствующей, но односторонней политике.

Мое пребывание в Мункаче продолжалось недолго. К концу января я опять был в Познани на моей старой должности. В мое отсутствие было много тревог, но ничего существенного я не пропустил.

II

Тем временем Главнокомандующий на Востоке был извещен верховным командованием, что в первой половине февраля востоку будет предоставлено три новых и XXI армейский корпуса. Верховное командование сочло нужным сменить XXI армейский корпус новым ввиду комплектования его эльзаслотарингцами. Ненадежность на Западном фронте части солдат, происходивших из имперских провинций, росла по мере затяжки войны. Ввиду этого их по большей части назначали на восток. Это мероприятие распространилось и на многих верных эльзасцев и лотарингцев. Правильно судить о каждом в отдельности было невозможно. В 1918 году для наступления во Францию вся молодежь из восточных армий была переведена на запад, в том числе и соответственные возрасты эльзасцев и лотарингцев, на которые порой войска очень жаловались. На востоке эльзасцы и лотарингцы дрались безукоризненно, а XXI армейский корпус – выдающимся образом.

С верховным командованием было условлено, что эти четыре корпуса немедленно после высадки будут двинуты для нанесения удара расположенным против 8-й армии неприятельским силам. Опыт Танненберга и сражения в Мазурских озерах показали, что крупный и скорый успех может быть достигнут лишь при условии нападения на противника с двух сторон. Теперь явилась возможность сосредоточить сильную группу из трех армейских корпусов между Неманом и дорогой Инстербург – Гумбинен и наносить удар, охватывая в направлении на Тильзит, Владиславов и Кальварию. Другая группа, в состав которой входил XL резервный корпус, которому были еще приданы 2-я пехотная и 4-я кавалерийская дивизии, направлялась между озером Шпирдинг и границей через Бялу и Райгород на Августов и южнее. Одновременно противник должен был быть связан атаками на фронте.

На обоих крыльях противник был слаб. Мы могли надеяться выиграть значительное пространство прежде, чем главные силы неприятели оторвутся с атакованного фронта. Обе ударные группы должны были окружать противника, и чем раньше наступило бы окружение, тем было бы лучше для нас.

Если бы уничтожение противника удалось, то на очередь мог быть поставлен вопрос об атаке линии Осовец – Гродно, при условии оставления заслонов против Ковно и Гродно, чтобы открыть с тыла переправу через Бобр у Осовца. Предпосылкой являлось прочное удержание длинной линии фронта Влоцлавск – Млава – Иоганнесбург – Осовец.

Было бы еще лучше, если бы одновременно с ударом на восточной границе Восточной Пруссии, с фронта Влоцлавск – Йоханнесбург, началось бы продвижение к Нареву и атака Осовца. Я к этому стремился, – мы повсюду имели бы преимущество над русскими. Вопрос о том, можно ли было бы приступить затем к операции в тылу главных сил противника, находившихся западнее Вислы, оставался открытым. Но вождь должен задаваться таким широким ходом мыслей. Он не может жить сегодняшним днем, иначе будет ущерб для ведения войны и для войск. Жестокая действительность сама позаботится о том, чтобы предположения осуществлялись лишь в той мере, насколько у войск хватит сил для преодоления неприятельского сопротивления.

В связи с таким течением мыслей я проводил мероприятия, которые явились действенной помехой неприятельским планам, как это потом стало известно. Еще в 1915 году Антанта стремилась выиграть войну усилиями русских. По так называемому «гигантскому плану» великого князя, пока он с ограниченными русскими массами наступал в Карпаты, большие русские силы должны были перейти в наступление между Неманом и шоссе Гумбинен – Инстербург на слабое северное крыло 8-й армии, смять его, охватить армию и отбросить ее к Висле. Другие войска, главным образом сильные массы кавалерии, должны были нанести поражение слабым германским частям, находившимся между Млавой и Вислой, и вторгнуться в Западную Пруссию. Прусская территория к востоку от Вислы должна была быть захвачена и расположенные там германские войска уничтожены. В январе действительно почувствовалось усиление противника на левом крыле 8-й армии. Русский натиск в декабре 1914 года на линию Влоцлавск – Млава, может быть, входил в подготовку к этому плану. Финал одной операции был здесь, как и в Карпатах, увертюрой к новой операции. Выполнение «гигантского плана» пока находилось еще в зачатке. Но русские взоры уже направлялись на районы восточнее Вислы. С начала января русские начали уводить войска с фронта западнее Вислы, чтобы обратить их на север. Если нам удалось опередить своими действиями ходы противника, то пришлось считаться с возможностью сильных контратак как от Немана, так и от Нарева. Контратаки состоялись. Ярость и настойчивость, с которой они велись, создали для нас трудные моменты. Великий князь был настоящим солдатом и полководцем.

Прикрытие операции, с одной стороны, от Ковно и Олиты, а с другой – от Осовца и Ломжи, возлагалось преимущественно на части 8-й армии, освободившиеся вследствие сокращения фронта. При охватывающем движении обоих крыльев заслоны должны были слиться в общем направлении на Гродно.

Уже в начале февраля, во время развертывания четырех корпусов, из 9-й армии XX армейский корпус был переброшен на участок юго-восточнее Ортельсбурга. Он был наготове, чтобы наступать на Ломжу и Мышинец. Затем I корпус и 6-я кавалерийская дивизия последовали в Вилленберг. 3-я пехотная дивизия в Нейденбург и 1-я гвардейская резервная дивизия из армейской группы Воирша в район Сольдау. Развертывание этих частей могло быть закончено около 20 февраля. Перевозка их являлась намеренно запоздалой, так как мы боялись, что такие обширные переброски из оккупированной Польши не останутся тайными. Для обеспечения успеха я придавал большое значение сохранению тайны. В дальнейшем еще много дивизий было взято с фронта, находившегося западнее Вислы. Это являлось возможным, так как противник тоже ослаблял там свои силы. Изменение группировки сил совершенно меняло обстановку и требовало много внимания.

Задним числом можно теперь поставить вопрос: не была ли вообще ошибкой посылка германских войск в Карпаты? Без сомнения, отсутствие их к востоку от Вислы во время зимней кампании было весьма ощутимо. По существу, германским войскам следовало быть в Восточной Пруссии, точно так же, как австро-венгерской армии, какова бы она ни была, следовало справляться с карпатской задачей. Мне было бы гораздо труднее согласиться на посылку войск в Карпаты, если бы тогда было известно, что мы получим еще четыре армейских корпуса.

Я не могу судить, было ли верховное командование в состоянии уже тогда выделить с запада на восток те силы, которые оно выделило в апреле. Всякая прибавка сил, конечно, была бы для нас желательна. Но основное решение – двинуть все на Россию – было принято лишь позднее.

III

В Польше, в излучине Вислы, возобновились бои местного значения, но поглощали ли они внимание русских, оставалось под сомнением. Вообще на такие демонстрации нельзя возлагать много надежд, пока противник еще сохраняет веру в свои войска и их стойкость не поколеблена. Лишь когда неблагоприятные события подорвут уверенность командования, значение демонстраций растет. Вопрос стоит иначе, если демонстрации становятся серьезными боевыми операциями, могущими достигнуть крупных местных успехов.

Чтобы заставить русских поверить в продолжение наступления, 9-я армия в конце января должна была энергично атаковать в районе Болимова. Для этой цели верховное командование дало в наше распоряжение 18 000 снарядов, в том числе и с удушливыми газами. Для того времени характерно, что на это количество боевых припасов смотрели как на что-то особенное. На востоке у нас никогда не было недостатка в боевых припасах. Мы всегда имели их столько, сколько транспорт в маневренной войне мог доставить войскам по плохим дорогам. В позиционной войне тогда еще не образовывали крупных складов. На западе обстоятельства складывались иначе, и там чувствительно отзывался недостаток в боевых припасах. Все вступившие в войну государства недооценили как действенность сильно сконцентрированного артиллерийского огня, так и расход боевых припасов.

В мирное время, в мою бытность начальником отделения по стратегическому развертыванию, я настойчиво указывал на необходимость настолько увеличить запасы боевых припасов, заготовляемых в мирное время, и так соразмерить их, чтобы их хватило до того момента, когда снабжение начнет поступать от мобилизованной промышленности. Но я нисколько не убежден в правильности моих исчислений. Недостаток в боевых припасах наступил бы, даже если бы мое предложение было принято, – расход снарядов стал гигантским. Но мы тогда скорее справились бы с кризисом и, может, быть, успели бы опередить противника в изготовлении боевых припасов, а не оставались бы все время позади, как это в действительности постоянно имело место. Подполковник Бауер энергично взялся за это уже осенью 1914 года.

Атака 9-й армии у Болимова состоялась 31 января. Для успешного действия газов мороз был слишком значителен, но тогда мы этого еще не знали. И вообще, не все произошло так, как было желательно. Мы взяли несколько тысяч пленных, вообще же тактический успех был незначителен. Но атака произвела большое впечатление на русских. Таким образом, в стратегическом отношении цель была достигнута.

Развертывание четырех корпусов, назначенных для атаки, началось в начале февраля и протекало гладко; 6 февраля оно было закончено. Наш штаб переехал в Инстербург. Расстаться с Познанью было нелегко, – мы там пережили великие дни, но и Инстербург будил в нас хорошие воспоминания о сентябре 1914 года.

В распоряжение Главнокомандующего на Востоке для операции был передан штаб 10-й армии; армией командовал генерал фон Эйхгорн, начальником штаба был полковник Хель. Один штаб 8-й армии не справился бы, – у него было бы слишком много частей. Эта новая группировка была мне очень удобна, так как с двумя штабами армий легче оперировать, чем с одним, я это усвоил себе из опыта похода в Польшу. 10-я армия располагалась севернее 8-й, разграничительная линия проходила приблизительно через Даркемен. В состав обходной группы входили (слева направо) XX армейский, XXXIX и XXXVIII резервные корпуса. Они сосредоточились между Рагнитом и большими лесами к северо-востоку от Инстербурга, под прикрытием 1-й кавалерийской дивизии и 5-й гвардейской пехотной бригады, а рядом, на большом Инстербургском шоссе, находился главный резерв Кёнигсберга, представлявший теперь ландверную дивизию. Затем до озера Шпирдинг растянулись 3-я резервная и 3-я ландверная дивизии, чередуясь с частями ландштурма, и 5-я пехотная бригада. Ударная группа 8-й армии, под начальством генерала Лицмана, развернулась так: 2-я пехотная дивизия западнее Йоханнесбурга, XL резервный корпус – южнее до самой границы, а за ним 4-я кавалерийская дивизия. Вдоль границы были расположены ландштурменные части. У Ортельсбурга, позади правого крыла 8-й армии, заканчивалась высадка XX армейского корпуса. Он прибыл из 9-й армии и должен был позади ударной группы генерала Лицмана двинуться к Ломже и через Мышинец – к Нареву. Подтягивание других частей и переброска их в направлении на Млаву шли полным ходом. Генерал фон Гальвиц должен был объединить командование на участке между Вислой и Оржицем и после окончания сосредоточения также произвести нажим в южном направлении. Надо было здесь выждать, насколько далеко удастся продвинуться германским войскам, вторгнувшимся в Северную Польшу. Активные действия против Нарева являлись лучшим содействием операции 10-й и 8-й армий, а также лучшим шахматным ходом против неприятельской контратаки.

Зимнее сражение началось 7 февраля. В этот день двинулся генерал Лицман. Остальные части 8-й и 10-й армий должны были наступать и атаковать лишь 8 февраля. Операция могла быть урегулирована нашим приказом только в основных чертах. Широкое поле действий открывалось перед штабами армий. Единство тактических взглядов у всех начальников обеспечивало успех. Во время зимнего сражения Главнокомандующему на востоке почти не пришлось вмешиваться в его ход. На мою долю легло обдумать, как дальше развивать операцию и как обеспечить ее фланги.

Трудно было решиться двинуть армии так, как было намечено. Зима была холодная. С 4 или 5 февраля поднялась на редкость сильная снежная метель, которая занесла дороги и рельсовые пути и сильно затрудняла движение вне дорог. Снежные сугробы в человеческий рост чередовались с гололедицей. Однако отданные распоряжения остались в силе. Русским предстояли еще бо́льшие трудности, так как при отступлении перед их колоннами должны были двигаться обозы.

Наши войска для зимнего похода получили соответствующее снаряжение. Повозки были поставлены на санные полозья. Позднее они оказались малопригодными, так как ими нельзя было пользоваться на дорогах, которые лишь местами имели снежный покров. Труды людей и лошадей в последующие дни не поддаются описанию и навеки останутся славным подвигом. Головы походных колонн с трудом пробивались сквозь сугробы. Повозки застревали, а колонны продвигались с перебоями, становившимися все длиннее. Пехота пробиралась мимо остановившихся повозок и орудий и старалась войти в связь с головными частями. Орудия и повозки с боевыми припасами были запряжены 10–12 лошадьми. Постепенно дороги сплошь покрылись растянувшимися колоннами войск, к голове которых собирались пехотинцы. С ними было мало орудий и еще меньше боевых припасов. На ночь и во время боя колонны опять несколько смыкались. Через несколько дней погода изменилась, дороги распустились, а в низинах и на болотах вне дорог, на еще замерзшей почве, стояла вода. На наше счастье, мы захватили нашим обширным охватом неприятельские обозы и нашли там продовольствие, в противном случае все движения пришлось бы приостановить из-за недостатка продовольственных припасов.

Для штабов корпусов и младших инстанций создавался целый ряд исключительных затруднений. При столкновении с противником проходило долгое время, прежде чем к месту боя подтягивалось достаточно боеспособных частей. Приказы доставлять было нельзя, провода были порваны бурей, донесения не приходили. И несмотря на это, были достигнуты значительные результаты.

Сражение, как это почти всегда бывает, не обошлось без трений, имевших стратегические последствия.

7 февраля войска генерала Лицмана хорошо продвинулись вперед. Они дошли до Йоханнесбурга и южнее его переправились через реку Писсу. 8-го числа они заняли Йоханнесбург и в последующие дни, выставив прикрытие в сторону Осовца, продвинулись до Райгорода, где наткнулись на сильное сопротивление. От Осовца противник атаковал их, но был отбит. Центр 8-й армии, который по пятам следовал за отступающим на всем фронте противником, одновременно приблизился к Лыку.

Начальники и войска стремились изо всех сил скорее продвинуться вперед. Но для широкого стратегического взаимодействия движение происходило все-таки слишком медленно. Лык, который прекрасно защищался III сибирским корпусом, пал только к утру 14 февраля. Корпус избежал уничтожения и отошел через Августов, за болота верхнего Бобра.

После падения Лыка мы стали быстро продвигаться вперед. В ночь с 16 на 17 февраля генерал Лицман был в Августове. Сюда же прибыл с севера генерал Клаузиус с 10-й ландверной дивизией. В эти дни я старался продвинуть правое крыло 8-й армии от Райгорода прямо на восток, через Тайно, южнее Августова, на Штабин и Красный Бор к Бобру, чтобы вновь оказаться на фланге III сибирского армейского корпуса. Но 8-й армии это показалось, вследствие состояния дорог, невыполнимым.

Для прикрытия армий со стороны Осовца и Ломжи, еще когда колонны спешили к Августову, 3-я резервная дивизия, 5-я пехотная бригада и 11-я ландверная дивизия последовательно выключались из ведущей наступление группы и соответственно выдвигались на эти направления. Осовец должен был быть блокирован и атакован. Сосредоточение крупных сил противника у Ломжи было точно установлено, и высланных туда частей XX корпуса стало недостаточно.

Тем временем охватывающий маневр 10-й армии развился ценой страшно форсированных маршей и неописуемых усилий; центр 10-й армии уже в ночь с 10 на 11 февраля на ударном направлении Тильзит – Кальвария вышел у Вержболова на шоссе Инстербург – Ковно, а 14 февраля, когда пал Лык, походные колонны уже находились непосредственно севернее больших Августовских лесов, у Сувалок и Сейн.

Хлынувшая назад русская армия была решительно атакована во фланг и потеснена на юг, и на этот раз она, кажется, так же была захвачена врасплох, как и с началом наступления из Верхней Силезии и от Гогензальца. Наши разведочные органы здесь очень хорошо поработали над распространением ложных слухов и по контрразведке. Ни русским, ни Антанте не удалось получить сведений об означенных движениях. Вообще очень трудно своевременно получить сведения о противнике, иначе ведение войны, несмотря на превосходство сил противника, не являлось бы столь трудной задачей. При Танненберге нам благоприятствовало счастье.

Части русских сил, отступавшие в направлении на Ковно и оставшиеся таким образом на нашем фланге, безрезультатно пытались переходом в атаку замедлить наступление. Боковые прикрывающие части 10-й армии отбросили их на Ковно и Олиту.

К вечеру 14 февраля обстановка, казалось, допускала возможность окружения противника непосредственно восточнее Августова. Генерал фон Эйхгорн направил туда свое левое крыло. 15-го и 16-го авангард XXI армейского корпуса по шоссе Сейны – Августов продвинулся далеко в глубь леса. Но здесь его смяли отходившие с запада на восток русские колонны и частью взяли в плен. К 18 февраля 10-я армия продвинула тесно сомкнутые части вдоль северной опушки леса в район на северо-запад от Гродно. Здесь они расположились фронтом на запад, тылом непосредственно к веркам крепости. Этим дерзким расположением был прегражден противнику путь отступления. Другие части германских войск вошли в лес с севера и после взятия Августова с боем вышли на шоссе Гродно – Липск, а также к Бобру, ниже Красного Бора. У Липска кольцо сомкнулось.

Положение войск перед Гродно было исключительно трудным. 20 и 21 февраля из крепости, куда русские подвезли подкрепления, стали развиваться очень сильные атаки. Отхлынувшие в августовские леса русские продолжали пытаться пробиться. Но, несмотря на тяжелые потери, германские войска удержались. Это было блестящим подвигом XXI армейского корпуса и его вождь, генерал Фриц фон Бюлов, впоследствии достойный командующий армией на западе, мог быть горд своей решимостью и своими войсками. Штаб 10-й армии с внутренним удовлетворением мог разделить славу этого подвига. В последующих боях русские силы, бродившие и отчаянно сражавшиеся в августовских лесах, сдались – сражение было закончено.

IV

Тактический результат зимнего сражения в Мазурии был значителен: 110 000 пленных и много сотен орудий. 10-я русская армия была уничтожена, и русские войска вновь сильно ослаблены.

В идею операции входила и атака Осовца при поддержке пушек самого крупного калибра. XXXVIII и XL резервные корпуса, 2-я пехотная и 4-я кавалерийская дивизии, достигнувшие верхнего течения Бобра южнее Августова в то время, когда бой в лесу еще продолжался, должны были переправиться через реку. Но они втянулись в сильные лесные бои, предшествовавшие гибели 10-й русской армии. Со все возрастающим нетерпением я ожидал их окончания. Действовавшая здесь часть 8-й армии (группа Лицмана) перешла в состав 10-й армии. На 8-й армии оставались задачи атаковать Осовец со стороны Граева и обеспечивать Восточную Пруссию от покушения русских на участок между Граевом и р. Оржицем.

Переход через болотистый участок верхнего Бобра не удался, несмотря на упорные попытки наших войск. Нам нужен был бы мороз, а в действительности все время шел сильный дождь. Пребывание в лесах и на болотах вызывало большие трудности и лишения. Верхний Бобр, вне имевшихся дорог, был непроходим, а мосты разрушены, 3-й сибирский армейский корпус, который ускользнул из Лыка, давал энергичный отпор, а отчаянное сопротивление русских в августовских лесах предоставило им время усилить оборону участка между Гродно и Осовцом. Неблагоприятная погода и напряжение, связанное с операцией, сильно истощили наши войска. По войсковым донесениям оказывалось, что русские позиции за рекой усилены бетонированными укреплениями.

Это было возможно, но все-таки к подобным донесениям мы относились скептически. В 1916 году подполковник Гофман осматривал эти позиции и не нашел там никаких бетонных сооружений. Чем больше устают атакующие войска, тем более сильной рисуется им неприятельская позиция, и они усматривают у противника силу, в действительности не существующую. Это явление вполне естественно. Силы молодых частей были исчерпаны, – это требовало новых мероприятий.

Между тем атака Осовца тоже не прогрессировала. Фронтально его нельзя было взять, несмотря на нашу сильную артиллерию, так как она вообще не доставала до господствующих высот южного берега Бобра.

В этих условиях я не мог упорствовать на мысли, что большая победа останется стратегически неиспользованной. Руководству пришлось считаться с очень серьезными сомнениями.

Прежде всего, был отдан приказ приостановить форсирование Бобра и атаку на Осовец.

10-я армия не могла сохранить занимаемое ею расположение. Чтобы прикрыть ее фланг с востока, со стороны Олиты и Ковно, нужны были крупные силы, каковых налицо не имелось. Тыловые сообщения и условия жизни армии вследствие неустойчивости погоды складывались очень тяжело, и не следовало дальше подвергать войска таким испытаниям. Построенная русскими ширококолейная железная дорога от Марграбова через Рачки на Сувалки не вносила существенных изменений в положение. Шоссе и проселки были в слишком скверном виде, погода слишком неблагоприятна и лошади слишком истощены. Грузовики едва продвигались вперед по тонкому разбитому каменному полотну шоссе, и грузовиков имелось лишь весьма ограниченное количество. Армию надо было поставить в такие условия, чтобы она могла жить и восстанавливать свои силы. Отсюда являлась настойчивая необходимость завернуть назад 10-ю армию.

Уже в начале операции был отдан приказ об укреплении тыловой позиции непосредственно восточнее линии Августов – Сувалки и далее до Немана. Как только этот район был захвачен, рабочие дружины немедленно приступили к ее возведению. Укрепления еще находились в постройке, но позиция уже представляла известную опору в тылу. 10-я армия получила приказ правым крылом отойти назад, на подготовленную линию. Решение вопроса, отводить ли на ту же линию и левое крыло армии или только на фронт Кальвария – Пильвишки, где сейчас располагались части, прикрывавшие ее фланг, было предоставлено на усмотрение командующего армией, равно как и детали выполнения этого отступательного маневра. Надо было учитывать, что противник, вероятно, будет энергично теснить.

Одновременно 10-я армия получила приказ выделить часть сил, так как далее к западу обнаружилась острая нужда в подкреплениях. Начиналось сильное русское встречное наступление на наш длинный фланг вдоль южной границы Западной и Восточной Пруссии. К тому же русские начали нас беспокоить и севернее Немана. По всей германской границе к востоку от Вислы разгорался бой.

В Польше на левом берегу Вислы было спокойно.

Наступление австро-венгерской армии для освобождения Перемышля не имело никакого успеха. Русские вскоре перешли в контратаку. Судьба Перемышля должна была свершиться. По всему Восточному фронту мы находились в ожидании русских атак.

V

Очистив августовские леса и эвакуировав раненых, генерал фон Эйхгорн в начале марта отвел правое крыло на указанные позиции, а левое – на север от августовских лесов, приблизительно на участок от Сейн до пункта южнее Кальварии. Он имел в виду вновь атаковать последовавших за ним русских и разбить их правое крыло.

Мысль была хороша и отвечала решительным стремлениям управления армии. В дни между 9 и 11 марта были достигнуты успехи. Вновь сформированная 10-я русская армия потерпела поражение. Но потребность в отдыхе у войск была столь велика и погода столь неблагоприятна, что командование армией, которое к тому же должно было выделить новые части для 8-й армии и армейской группы Гальвица, неохотно, но решилось окончательно отказаться от мысли о дальнейших активных действиях и перейти на позиционную войну. Левое крыло было оставлено на линии Кальвария – Мариамполь – Пильвишки. В середине марта русские произвели натиск на эту позицию, но затем постепенно восстановилось спокойствие.

Русские атаки на Южном фронте становились все упорнее и бои все ожесточеннее. В первые дни зимнего сражения, когда генерал Лицман двигался от Иоганнесбурга на Бялу, из XX корпуса были взяты 41-я пехотная дивизия и часть ландштурма и выдвинуты по дороге Иоганнесбург – Кольно на Ломжу, чтобы обложить ее с севера. 37-я пехотная дивизия наступала через Мышинец. 41-я пехотная дивизия, не доходя до Ломжинских крепостных укреплений, наткнулась на противника, ее сил оказалось как раз достаточно, чтобы заградить дорогу между рекой Писсой и дорогой Щучин – Стависки – Ломжа. Позднее подошли 3-я резервная дивизия и 5-я пехотная бригада. На них выпала задача прикрыть обширный участок от Стависки до Бобра, в то же время 11-я ландверная дивизия приступила к атаке Осовца. Подход 3-й пехотной дивизии и 5-й пехотной бригады совпал с атакой из Ломжи русской гвардии и 5-го армейского корпуса. Начиная с 21 февраля севернее Ломжинской крепости получили развитие упорные бои. Германские войска сражались геройски. Кризис был серьезен. Однажды утром начальник штаба 8-й армии доложил мне, что 3-я резервная дивизия прорвана. Но в конце концов она все-таки удержалась, так как энергия русских здесь скоро улетучилась. Но обстановка на этом участке, а следовательно, и у частей, обложивших Осовец, оставалась довольно напряженной. Лишь после прибытия в начале марта на Ломжинский участок 1-й ландверной дивизии наш фронт настолько уплотнился, что я мог считать всякую опасность к востоку от реки Писсы устраненной. Стойкость войск, в особенности 3-й резервной дивизии, позволяла достигнуть блестящего успеха в обороне. Командование этой группой было поручено генералу фон Шольцу. Область его ведения затем расширилась до Шквы. Генерал фон Шольц уже выделился как выдающийся начальник в сражении при Танненберге и в польском походе. По службе он был значительно старше командующего 8-й армией генерала Отто фон Белова, но охотно подчинился своему младшему товарищу.

Между Писсой и Оржицем генерал фон Штаабс с 37-й пехотной дивизией и находившимся там ландштурмом продвинулся по направлению к Нареву. Вскоре русские здесь весьма значительно усилились. Они неустанно вели активные действия от Новогрода, и особенно IV сибирским корпусом от Остроленки. Бои становились все ожесточеннее. Приходилось вводить сюда все больше частей, уже участвовавших в зимней кампании. Постепенно из 10-й армии сюда прибыли 2-я пехотная, 75-я резервная, 10-я ландверная и 4-я кавалерийская дивизии. Но надолго этих частей не хватило. Сюда же была переброшена из 10-й армии 76-я резервная дивизия, предварительно эта дивизия некоторое время проработала у генерала фон Гальвица, к западу от Оржица. В соответствии с характером местности, с ее широкими и плоскими болотистыми пространствами, с лежащими между ними теснинами, покрытыми участками леса и густого сосняка, общая борьба разложилась здесь на целый ряд самостоятельных боевых действий. Обстановка здесь ставила трудные задачи преимущественно младшим начальникам, – человек боролся с человеком. Несмотря на обилие местных кризисов, к концу затянувшейся борьбы, окончившейся только в апреле, мы все же продолжали стоять впереди границы.

К западу от Оржица во второй половине февраля боевые действия также шли полным ходом. Генерал фон Гальвиц, предприимчивый и богатый творчеством солдат, человек с разносторонними интересами во всех областях жизни, был одним из лучших вождей нашей армии. Он усилил жидкий фронт к западу от Млавы и в середине февраля продвинулся здесь вверх по Висле на Полоцк. Мы и здесь предупредили русских в их планах и вторгнулись в район их сосредоточения. Тем временем и на левое крыло армейской группы Гальвица, в районе Нейденбурга и Вилленберга, к немцам прибыли подкрепления. Обстановка рисовалась так, что удар свежими силами в направлении Прасныша должен был бы отбросить неприятельские войска, находившиеся против XVII резервного корпуса. Это позволило бы продвинуть армейскую группу Гальвица до Нарева. Тогда еще это представлялось имеющим серьезное стратегическое значение. Атака Осовца и верхнего Бобра еще не была окончательно отменена. Каждый частный успех генерала фон Гальвица улучшал общее положение и шансы для дальнейшей борьбы. Мы находились в большом напряжении.

22 февраля генерал фон Гальвиц повел атаку в направлении на Прасныш частями XVII и I резервных корпусов и 3-й пехотной дивизией. 24 февраля генерал фон Морген энергичной атакой свежими силами захватил этот исключительно сильно укрепленный город. Все обстояло весьма благополучно, когда неожиданно выяснилось, что крупные русские силы надвигаются между дорогой Цеханов – Млава и Оржицем и уже охватили генерала фон Моргена. Воздушная разведка в эти дни не могла работать, к тому же мы были весьма слабо снабжены авиационными частями.

Наши кавалерийские разъезды не могли продвинуться, и, в конце концов, сторожевое охранение обеих сторон повсюду стояло непосредственно друг против друга. 27 февраля атака сибирского корпуса вынудила нас оставить Прасныш, причем мы понесли весьма значительные потери. Генерал фон Морген отступил к границе на участке между Яновом и Хоржеле. Русские устремились не столько на север, как на Млаву.

Частные начальники имели в виду отойти на находившуюся в постройке укрепленную пограничную позицию к югу от линии Нейденбург – Вилленберг. Но я твердо задержал I резервный корпус более к югу, и там также дело дошло до ожесточенных боев.

До 7 марта русские безуспешно вели непрерывные атаки между Млавой и Хоржеле, неся тяжелые потери.

В этот момент бои велись на всем Восточном и Южном фронтах границы Восточной и Западной Пруссии. 10-я армия заходила назад и ввязалась в контратаку севернее августовских лесов. У Ломжи кризис шел на убыль, но между Писсой и Млавой отнюдь еще не разрешился. Каждый день мне приходилось принимать множество тактических и других решений. Беспрерывно поступали просьбы о подкреплениях со стороны начальников с Южного фронта, 10-я армия считала еще возможным добиться успехов, хотя лишь местного характера, и вследствие этого неохотно отдавала войска.

Генерал фон Гальвиц и правое крыло 8-й армии получили тем временем дальнейшие подкрепления со стороны 10-й армии. У нас теперь было достаточно сил, чтобы перейти в контратаку по обоим берегам Оржица. За последние дни силы противника были здесь ослаблены большими потерями.

Наш удар развивался с 8 до 12 марта, но севернее Прасныша войскам пришлось остановиться. Русские отвечали энергичными контратаками. 18 марта у Единорожца наши войска получили от русских урок, что болото не является верной защитой от неприятеля. Наши солдаты соединяли с понятием болота понятие непроходимой топи, а русские, будучи ближе к природе, лучше разбирались в местности. Болота в районе этих боев частично замерзли, а частично были неглубоки, имели твердую подпочву и оставались проходимыми.

Западнее Оржица в конце марта бои замерли. Это позволило взять отсюда 76-ю резервную дивизию и ввести ее в бой восточнее Оржица. 6-ю кавалерийскую дивизию также появилась возможность увести с западного берега Оржица и перебросить в район севернее р. Прегель, где чувствовалась необходимость в кавалерии.

Армейская группа Гальвица дала многое, и ее начальник мог по праву гордиться своими войсками. Они боролись с противником, имевшим огромное превосходство сил, и даже смогли его потеснить.

С конца марта и начала апреля наступил наконец для войск Южного фронта желанный отдых.

Бои на участке Ломжа – Млава не получили широкой известности, так как на востоке Германия учитывала только большие победы. Таких же бросающихся в глаза крупных успехов более нельзя было достигнуть. Мы справились с большим ответным ходом великого князя на зимнее сражение, с наступлением через Нарев против нашего слабо занятого фланга и расстроили часть плана Антанты на 1915 год. И войска, и каждый отдельный солдат стояли на высоте предыдущих великих подвигов, старые части и новые формирования соперничали между собой в бою. Старые части проявили больше выдержки. Ландвер и ландштурм показали себя полноценными войсками. Командование стояло на высоте своих задач. Истекший зимний поход явился высоким военным достижением.

VI

В середине февраля вдали от участков решительных операций, к северу от реки Прегель, также происходили бои. С обеих сторон в них участвовали только ландштурменные и ландверные войска. Они не имели стратегического значения, но нам приходилось заниматься ими и уделять им много внимания.

В начале февраля русские занимали еще прусскую территорию северо-восточнее Тильзита, и, естественно, имелось желание вырвать у неприятеля и этот кусочек германской земли. Эта задача была возложена на коменданта Кёнигсбергской крепости генерала фон Паприца и имевшиеся там части ландштурма, которые были несколько усилены артиллерией. 18 февраля был взят Тауроген.

С названием Тауроген связано много воспоминаний из мировой истории. К несчастью обоих воевавших тогда государств, они оставили тот путь, на котором Тауроген стоит памятником искренней дружбы между немцами и русскими.

Спокойствие, которое затем наступило в районе севернее р. Прегель, было 17 марта у Мемеля и Таурогена неожиданно нарушено вторжением русских резервов, ополченцев и пограничных частей. Они нас застали врасплох, так как наше внимание еще было приковано к другим операциям.

Правда, ходили слухи, что неприятельские силы сосредоточиваются на русской территории против Мемеля. Но такие слухи появлялись и раньше и до сих пор не оправдывались. Теперь также было мало вероятия, что русские предпримут что-либо в этом направлении.

Русские толпы ворвались в Мемель, которого ландштурм не смог отстоять. Мы узнали об этом от телеграфной барышни, которая вызвала нас и продолжала доносить, даже когда русские уже вошли в почтамт.

Я хлопотал, чтобы молодая барышня Эрика Рестель была награждена Железным крестом 2-й степени. Но это оказалось невозможным. Впоследствии она получила от государства золотые часы.

Одновременно русские взяли Тауроген и произвели сильный нажим на Тильзитском направлении. Резервы были поглощены боями на других фронтах. Управление II корпусным округом в Штеттине должно было выслать запасный батальон. Это показывало, насколько мы израсходовались, как велики были бои с начала февраля и как они истощили наши силы. 21 марта Мемель был освобожден, а 22-го у противника взято 3000 пленных – отсталых. Русские невероятно набезобразничали. 29 марта пал Тауроген. В этот район была направлена 6-я кавалерийская дивизия, и с этого времени она охраняла границу, выдвинувшись уже на литовскую землю.

Восточная Пруссия была освобождена и более уже не подвергалась неприятельским вторжениям. Можно было приступить к реставрации опустошений.

С середины февраля наш штаб находился в Летцене. До начала апреля я пережил трудные дни. С надеждами, которые я возлагал на непосредственное использование зимнего сражения, пришлось расстаться. Тактический же успех был, и это давало мне удовлетворение. Я был доволен, что большое наступление великого князя потерпело крушение. Но к окончательному решению на русском фронте, к чему я так стремился мыслями и чувствами, мы приблизились лишь на один шаг. Огромных русских сил, затраченных на фронте Восточной и Западной Пруссии, впоследствии не хватало для операции в Галиции. Русские потери по сравнению с нашими были очень велики. Даже при русском богатстве людьми пополнение такой убыли с течением времени должно было встретить затруднения.

Отдельные тактические эпизоды вызывали полное напряжение моих душевных сил. Всего нельзя передать на бумаге – гордые надежды, сердечный трепет, разочарование, полный борьбы путь к решению, недовольство тем или другим. Не подлежат описанию и все те трения, которые приходилось преодолевать, а также я не могу передать все то, что я перечувствовал за войска, которые должны были в ужасную погоду переносить все лишения зимнего похода.

Попав в Летцен, я пережил потом лучшие дни.

Наши помещения и служебные комнаты были тесными, но я себя чувствовал хорошо. Я с удовольствием вспоминаю время, проведенное в этом милом восточнопрусском городке.

Еще в период боев возведение тыловых позиций составляло одну из наших важнейших задач. Вдоль всей восточной границы Пруссии было установлено заграждение из колючей проволоки как первая основа дальнейших укреплений. По моему требованию здесь были собраны многочисленные рабочие батальоны, в состав которых входили лишь малообученные, не пригодные к походу, но работоспособные люди. Им часто приходилось работать под неприятельским огнем, и они это исполняли с самоотвержением. Слово «землекоп» стало почетным названием. Впоследствии рабочие батальоны перешли с Восточного фронта на Западный.

По инициативе высшего командования на западе дивизии из четырех полков были преобразованы в дивизии из трех полков, т. е. от 12-батальонного состава перешли к 9-батальонному. Мы сделали то же самое. Таким путем мы получили большее количество стратегических единиц. Оперировать стало легче, это, несомненно, давало большое преимущество. Но тактически дивизии в 9 батальонов слишком слабы, а штабной и административный аппараты слишком велики. После войны я непременно стоял бы на сильных дивизиях.

Во что теперь превратится наша гордая германская армия, которая в течение четырех лет, имея неполноценных в боевом отношении союзников, держалась и сопротивлялась против всего мира и которая предохранила почти всю страну от ужасов войны, – сказать еще нельзя. Неужели такая армия обречена совсем исчезнуть? Неужели немцы еще раз пойдут на самоубийство? Я этому никогда не верил и никогда не поверю. 70–80 миллионов немцев опять сплотятся и опомнятся. Вспоминая великие выдающиеся дела этой войны, они не утратят представления о том, чего стоит крепко спаянная армия.

Летняя кампания на русском фронте 1915 года

I

Проектированное генералом фон Конрадом в январе наступление не имело успеха. Первым броском было выиграно пространство по всему Карпатскому хребту, но затем наступила остановка. Русские перешли в контратаку и сильно нажали на австро-венгерскую армию, только храбрая южногерманская армия Линзингена продолжала продвигаться. Без этих германских частей фронт не удалось бы удержать. Трудности же на этом театре военных действий были велики. Они требовали от войск, которые творили прямо чудеса, невероятного напряжения. Убыль отмороженными была велика.

Освободить Перемышль не удалось, и 19 марта он сдался.

Тогда как в начале апреля наступление на Восточно-Прусском фронте заглохло, великий князь продолжал атаки на австро-венгерскую армию, с явной целью спуститься через Карпаты в Венгрию и тем самым покончить с Австро-Венгрией.

В апреле в ставке двуединой монархии в Тешене положение считалось необычайно серьезным. Позиция Италии становилась все сомнительнее. Все далеко идущие уступки, которые предлагала Австро-Венгрия и на которых я также настаивал перед генералом фон Конрадом, Италия отклонила и полностью завязла в сетях Антанты. Последняя, несмотря на свое превосходство, нуждалась в новом притоке сил, чтобы одолеть нас. Все с большей уверенностью приходилось учитывать, что Италия вступит в борьбу на стороне наших врагов. Австро-Венгрия оказалась вынужденной значительно увеличить свои силы на итальянской границе. Сербская армия тоже, видимо, требовала большого внимания. А русские атаки становились все более чувствительны для австро-венгерской армии, по мере того как она была вынуждена ослаблять свои силы в Венгрии и Галиции в пользу других фронтов. Настроение в Тешене все понижалось. По приказанию генерала фон Конрада офицер, находившийся при моем штабе для связи от австро-венгерской армии, очертил нам обстановку как в высшей степени серьезную. Поскольку я был знаком с австро-венгерской армией, это отвечало действительности. Мы передали верховному командованию и эти серьезные сообщения, и нашу их оценку.

К середине апреля обстановка в Карпатах стала еще более напряженной. Армия генерала Бороевича была отброшена за Карпатский хребет, далее к востоку южногерманская армия еще удерживалась. Наступил момент, когда помочь было необходимо. Мы отправили туда по железной дороге 25-ю резервную дивизию, находившуюся наготове при 9-й армии. Она явилась как раз вовремя, чтобы предупредить самые тяжелые последствия.

Мы донесли верховному командованию о нашем мероприятии. Оно всецело присоединилось к нашему решению и сформировало еще Бескидский корпус, командиром которого был назначен генерал фон дер Марвиц, до сего времени командовавший у нас XXXVIII резервным корпусом. Главнокомандующий на Востоке отдал сверх того на усиление Карпатского фронта 4-ю и еще одну вновь сформированную дивизию. Но положение там оставалось серьезным. Одновременно мы должны были послать подкрепления и на Сербский фронт. Впоследствии они явились подкреплениями для генерала фон Линзингена при его майском наступлении.

Германское верховное командование приняло теперь решение искать развязки на русском фронте. План был величественен, и мысль ослабить свои силы на западе, несмотря на господствующее там напряжение, свидетельствовала о большой решимости, не отступающей ни перед какой ответственностью.

После ноябрьских боев на Ипре на всем Западном фронте развилась позиционная война. Остановка наступления во Франции, загиб назад правого крыла в сентябре и незначительные результаты боев во Фландрии сильно понизили настроение армии на западе, и оно еще больше понижалось недостатком боевых припасов. Январская атака у Суасона III армейским корпусом, которым командовал генерал фон Лохов, достойный и выдающийся вождь, подействовала весьма воодушевляюще, и немедленно последовавшая за ней атака саксонцев у Краона дала блестящие результаты. В упорной борьбе наконец удалось в феврале и марте отразить широко задуманные попытки прорыва французов в Шампани.

Антанта, как и раньше, продолжала возлагать все надежды на Россию. В Англии армия Китченера еще только формировалась. Это было большое творение великого организатора. Из 32 намеченных дивизий 12 первых в мае могли быть уже готовы. Перестройка промышленности Антанты для военных целей развивалась. Если нам и удавалось вначале экономическими мероприятиями затруднять вывоз из Америки военных материалов, то с течением времени это стало недостижимым. В нашей тяжелой борьбе мы могли видеть в таком образе действий Соединенных Штатов только одностороннее благоприятствование нашим врагам. Позиция Соединенных Штатов вызывала у нас глубокое огорчение.

Надо было ожидать, что за германским натиском на Россию последуют неприятельские атаки на Западе с целью сковать наши силы. Напряженные и обильные кризисами бои в мае у Ла-Бассэ и Арраса показали, какую ответственность взяло на себя верховное командование, осмелившись пойти на решительную борьбу на востоке.

Генерал фон Макензен был назначен командующим новой 10-й армией, которая состояла главным образом из войск, переброшенных с запада. В начале мая он должен был нанести фланговый удар в Западной Галиции и разбить русских, которые, не считаясь с потерями, вели наступление в Карпатах. Макензен был утонченный человек, но в то же время блестящий солдат, и его подвиги навеки останутся в истории. Начальником его штаба был назначен полковник фон Зеект, который до сего времени состоял начальником штаба фон Лохова. Благодаря остроте мысли и ясному чувству меры, он представлял одну из наиболее выдающихся личностей этой войны.

Командование 9-й армией взял на себя генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский, который заслуженно носил это высшее военное звание. Он охотно подчинялся значительно младшему в чине генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу.

Главнокомандующему на востоке была поставлена задача демонстрировать на Северном фронте с целью сковать неприятельские силы.

II

9-я армия некоторое время отдыхала. В начале марта она считала возможным достигнуть некоторых успехов на участке севернее Пилицы и со многими трениями произвела атаки местного характера. Но вскоре она была вынуждена отказаться от их продолжения.

Во исполнение приказания верховного командования она должна была теперь атаковать у Скерневиц. Мы получили газы и ожидали от применения их больших тактических результатов, так как противогазовая защита у русских еще не была создана. Атаки частей 10-й армии восточнее Сувалок также могли нам дать местные выгоды. Были даны соответствующие приказания.

Газовая атака 9-й армии, произведенная 2 мая, не удалась. Ветер был благоприятный, но применение газа войсками было неправильным.

Газ подействовал, как надо, но войска предполагали, что у противника должна прекратиться всякая жизнь. Так как противник местами продолжал постреливать[13], а наша артиллерия как будто не открыла планомерного огня, то и пехота не перешла в атаку. Она сочла, что газ не подействовал. 9-й армии не везло с газами. Когда она позднее на том же участке повторила газовую атаку, уже не имея крупного тактического задания, то ветер вдруг переменился в обратную сторону, и мы понесли тяжелые потери отравленными газами. Войска вообще не любили газы. Подготовка длилась слишком долго, и выжидание благоприятного ветра в окопах с наполненными газом цилиндрами не улыбалось ни офицерам, ни солдатам.

Атака 10-й армии у Сувалок имела тактический успех.

Помогли ли в действительности эти атаки главной операции, я не знаю, но так как тактически они оправдывались, то они представляются целесообразными. Более действительной была бы поддержка операции генерала фон Макензена, если бы мы перешли к свободному маневрированию против неприятеля. На фронтах 9-й армии, армейской группы Гальвица, 8-й и 10-й армий это было невозможно и выполнимо лишь севернее Немана при условии вторжения в Литву и Курляндию. В конце марта и в начале апреля прибывшие с запада 3-я и баварская кавалерийские дивизии были высажены в Гумбинене на усиление левого крыла, которое было еще очень слабо. Обе эти дивизии и находившаяся уже севернее Прегеля 6-я кавалерийская дивизия должны были в конце апреля, опираясь на 6-ю, 36-ю и 78-ю резервную дивизии, вторгнуться в Литву и Курляндию. Кавалерийские дивизии были для этой операции очень обстоятельно снаряжены. Командование над ними было поручено генералу фон Лауенштейну.

27 апреля начался наш поход на Литву и Курляндию.

Силы генерала фон Лауенштейна, развернувшись, как было указано Главнокомандующим на Востоке, выступили тремя колоннами на Шавли.

Правая колонна (баварская и 3-я кавалерийские дивизии и 36-я резервная) – через Юрбург.

Средняя колонна (78-я резервная дивизия) – по большому шоссе из Таурогена.

Левая колонна (6-я кавалерийская и 6-я резервная дивизии) – из района Мемеля.

27 апреля вечером 3-я кавалерийская дивизия уже находилась непосредственно юго-восточнее дороги Тауроген – Кельмы, недалеко от Скудвиле, а баварская кавалерийская дивизия уже продвинулась на Россиены. 6-й кавалерийской дивизии пришлось непосредственно восточнее границы вести бои, и 27-го числа она не слишком продвинулась вперед.

Противник, главные силы которого с конца марта стояли непосредственно северо-восточнее Таурогена, отошел на Кельмы и ускользнул, так как 3-я кавалерийская дивизия не вошла в дело. 28 апреля баварская и 3-я кавалерийская дивизии находились у Кельм и восточнее, 6-я кавалерийская дивизия у Ворны; за два дня было пройдено 75 км. 29 апреля кавалерийские дивизии подошли к Шавлям и Куршанам. 30-го Шавли были заняты, но, отступая, русские их подожгли. 6-я и 3-я кавалерийские дивизии продолжали движение по направлению на Митаву. 3 мая 6-я кавалерийская дивизия подошла к Митаве. Она не смогла преодолеть здесь неприятельское сопротивление и сначала расположилась юго-западнее города. Затем она отступила вдоль железной дороги Митава – Можейки, за р. Виндаву. 3-я кавалерийская дивизия была вскоре приостановлена и подтянута к баварской кавалерийской дивизии. Обе дивизии еще раз вместе вышли из Шавлей в юго-восточном направлении через Бейсаголу на Кейданы. Но здесь неприятельское сопротивление сгустилось, и они, под натиском противника, стали медленно отходить за Дубиссу, в направлении на Кельмы.

Пехотным дивизиям тоже пришлось совершать исключительно крупные переходы. 36-я резервная дивизия была выдвинута на нижнюю Дубиссу для прикрытия со стороны Ковно, а 78-я и 6-я резервные дивизии соединились в Шавлях.

Цель смелого предприятия была достигнута. Силы русских росли здесь на глазах[14].

По всему обширному фронту от устья Дубиссы до Кельм, вокруг Шавель и северо-западнее, как следствие нашего вторжения, загорелся ряд напряженных и изнурительных боев как для офицеров, так и для солдат, которые затянулись на весь май и июнь. В этих боях со значительно превосходящими силами неприятеля мы переходили то к обороне, то к наступлению. Постепенно мы были вынуждены, чтобы удержать выигранное пространство и продолжать связывать противника, привлечь на участок севернее Немана 8-ю кавалерийскую дивизию 9-й армии, 1-ю резервную и 2-ю кавалерийскую дивизии из армейской группы Гальвица и слабую дивизию Бекмана из 10-й армии. Количество войск настолько увеличилось, что их пришлось объединить под особым армейским управлением с его многочисленным административным составом; штаба корпуса было уже недостаточно. Генерал Отто фон Белов был назначен командующим этой армией, и она получила название Неманской армии.

Командующим 8-й армией вместо него был назначен генерал фон Шольц.

После жестоких боев мы удержались на линии Дубиссы. Мы не могли долго удерживать Шавли и успели вывезти лишь часть богатых и столь важных для нас кожевенных запасов.

Уже в мае нам пришлось отдать город противнику, но мы удержались непосредственно южнее. Наша кавалерия находилась на реке Виндаве, от Курчан вниз по течению до линии Газенпота. Противник несколько раз прорывал ее, но в конце концов она удержалась на линии реки.

Вечером 7 мая 3-я кавалерийская дивизия взяла Либаву. Мы знали, что находившиеся там русские войска были весьма посредственного качества, но мы не имели сведений, в каком состоянии там укрепления. Еще до начала войны Либава была упразднена как военная гавань. Обширные сооружения военного порта свидетельствовали о большом размахе царской России повсюду, где дело заключалось в том, чтобы развернуть мощь. В городе имелось много важных заводов и фабрик, в том числе один из самых больших русских заводов для изготовления колючей проволоки. Подполковник Гофман предложил произвести внезапное нападение. Я согласился. Большого числа войск у нас не было. 3-я кавалерийская бригада полковника фон дер Шуленбурга, два-три батальона и несколько батарей из состава уже находившихся там резервных дивизий должны были с востока подойти к городу, один ландштурменный батальон тем временем надвигался с юга вдоль берега, а миноносцы атаковали с моря. Крепость серьезно не оборонялась. Гарнизон взорвал укрепления, а береговые орудия оказались чучелами. Слабый гарнизон в 1500 человек сдался, как только наши войска с юга и с востока вошли в город. Взятие Либавы не было боевым подвигом, о котором позднее вспоминала бы мировая история. Однако это было удачное предприятие, о котором все участники с удовольствием вспоминают. Особенно ценно то, что при этом не было понесено никаких потерь. Это отвечало моему стремлению – достигать результата с минимальными жертвами. Войска могут гордиться, когда они несут большие потери и все же побеждают. Но вожди должны мыслить иначе.

III

Утром 2 мая войска генерала фон Макензена блестяще выполнили тщательно подготовленную атаку и прорвали русский фронт на среднем Дунайце. В ближайшие дни были взяты вторая и третья русские позиции. После этого русские начали отступать из Венгрии через Карпатский хребет на север. Венгрия была очищена, и австро-венгерская армия вновь получила решительное облегчение. И вовремя, так как в эти дни Италия вступила в войну. Итальянская армия насчитывала свыше 600 000 человек, не считая многочисленных второлинейных формирований, которые не принимали непосредственного участия в боях. Италия представляла огромный плюс для Антанты. В сентябре общая сила бойцов на фронте итальянской армии достигла 900 000 человек.

Генерал фон Макензен беспрерывно развивал натиск к Сану на Ярослав и 15 мая взял приступом предмостное укрепление последнего. Соседние австро-венгерские армии ринулись вперед за германскими войсками по обеим их сторонам, южногерманская армия тоже перешла в наступление и захватила район севернее Стрыя. В начале июня Перемышль был отобран у русских.

Севернее верхнего течения Вислы русские оставили Ниду, чтобы отойти к Висле. В середине мая генерал фон Воирш смог, удерживая левое крыло, продвинуться до Келец.

Русским армиям пришлось оставить позиции между Карпатами и Пилицей, причем они понесли большие потери. Но союзники могли развивать свой успех в общем только фронтально, хотя они и очень старались добиться местных охватов, главным образом западного фланга русских войск, отходивших из Карпат. Попытка охвата правым крылом австро-венгерских армий в Буковине не удалась. Оно было недостаточно сильным. В результате операция здесь закончилась отходом австро-венгерцев под напором неприятеля.

Неблагоприятные условия тыловых сообщений вызвали первую приостановку наступления на Сане. В начале июня затруднения были устранены и наступление возобновлено. Главные боевые задачи всегда ложились на германские войска. 22 июня был взят Львов, вскоре затем Рава-Русская, и русские принуждены к дальнейшему отступлению к Бугу. Теперь русские были вынуждены отходить и ниже по Висле, в направлении на Люблин и Ивангород.

В Летцене мы, естественно, с большим напряжением следили за событиями в Галиции, и у нас постепенно сложилось представление о том, каким путем в дальнейшем сможем мы существенно развить операцию против России. На ближайшее время все силы были у нас израсходованы. Русские постепенно ослабили свои войска на нашем фронте, особенно против 9-й армии. С южной границы Западной и Восточной Пруссии они тоже взяли часть войск в Галицию. При нашем вторжении в Литву они перевели туда часть войск с фронта 10-й армии. Таким образом, русский фронт против нас повсюду поредел. Но мы тоже много войск снимали с нашего фронта и отдавали для операций на юго-востоке. Исподволь это должно было продолжаться и далее. Но при огромном протяжении фронта изъятие частей должно было в конце концов иметь предел. Позиции должны были по меньшей мере быть заняты такими силами, чтобы отдельный солдат мог сменяться при несении службы. Лишь после того, как в начале июня верховное командование передало нам несколько вновь сформированных ландштурменных полков, мы смогли поставить на очередь сбор нескольких дивизий для наступательных действий.

Фронтальное оттеснение русских в Галиции, как оно ни было для них чувствительно, не имело решающего значения для войны. Они с боем отходили настолько, насколько тыловые сообщения позволяли нам продвигаться. Русские еще не сражались на своей собственной земле и до нее могли еще уступить значительное пространство. К тому же при этих фронтальных боях наши потери являлись немаловажными. Надо было обдумать, не имели ли другие операции лучших шансов. Может быть, мы могли бы собрать 9–10 дивизий на участке группы Гальвица, которая между тем превратилась в 12-ю армию, для удара на нижнем Нареве? Но такая операция нам обещала немного. Можно было с уверенностью учитывать, что в лучшем случае русские окажут сопротивление, а затем ускользнут так же, как они ускользнули в Галиции.

Теоретически опять представлялась более выгодной операция, которая намечалась нами после зимнего сражения: прорыв на участке Осовец – Гродно может быть у Ломжи. Такой удар мог бы привести к решительным результатам. Он привел бы нас наикратчайшим путем в тыл русской армии, отступавшей между Вислой и Бугом из Восточной Галиции. Мы рекогносцировали переправы через болота по обе стороны Осовца, но результаты, как и следовало ожидать, оказались неблагоприятными. Условия почвы исключали там возможность переправы. Мы должны были рассчитывать на серьезное сопротивление на этой тактически самой по себе очень сильной и к тому же, вероятно, сильно занятой линии Осовец – Гродно. Что мы сможем преодолеть здесь сопротивление неприятеля и все трудности, нельзя было рассчитывать.

Всякая операция на более северном направлении пространственно удаляла нас от решающего пункта, лежавшего на юго-восток от Гродно. Эту невыгоду пришлось бы наверстывать быстротой развития операций, в особенности если бы отступление противника развивалось более успешно, чем до сего времени. В таком случае неприятельский фланг мог бы стать все более и более уязвимым на направлении Вильно – Минск. Одно крупное наступление германцев между Гродно и Ковно оказалось бы недостаточно действительным, – мы попали бы в мешок. Представлялось более выгодным сначала взять Ковно 10-й армией с запада при одновременном охвате Неманской армией с севера. Если эта крепость, служившая угловым устоем русской обороны Немана, была бы взята, то тем самым открывалась дорога на Вильно и в тыл главных русских сил. Вслед за этим русские были бы вынуждены сделать огромный скачок назад. И если бы оказалась возможность своевременно дать Неманской и 1-й армиям хотя бы незначительные подкрепления и обильно снабдить обозами и транспортами, то можно было бы надеяться с севера, через Вильно, охватить фланг этого русского скачка назад, и летняя кампания 1915 года закончилась бы решительным поражением русской армии. Этого тем скорей можно было достигнуть, чем энергичнее операция из Восточной Галиции была бы перенесена в район восточнее Буга.

С целью осуществления этих идей Неманская армия была усилена 41-й пехотной, 76-й резервной и 4-й кавалерийской дивизиями 8-й армии.

Атака Ковно сильно упрощалась тем, что после неудачной русской атаки в середине мая из лесов западнее Ковно на Шаки наш фронт на этом участке так продвинулся вперед, что стала возможной установка на позициях нашей самой тяжелой артиллерии. Этот русский удар явился для нас неожиданным, и русские сначала значительно продвинулись к границе. Нельзя было предугадать, не является ли он началом большого наступления против слабого северного крыла 10-й армии. Штаб 10-й армии поспешно сосредоточил у Вильковишек под командованием генерала Бекмана части различных дивизий, которые очень скоро отбросили назад противника. Мы почувствовали известное облегчение, когда кризис там разрешился. Генерал Бекман продвинулся впоследствии на Неман и вошел там в состав Неманской армии.

Подготовительные работы к ковенской операции должны были уже начаться, когда его величество вызвал генерал-фельдмаршала и меня к 1 июля в Познань. По предложению начальника генерального штаба император, выслушав доклад генерал-фельдмаршала, постановил продолжать наступательные действия в Польше. 12-я армия должна была прорвать находившийся перед ней неприятельский фронт и пробиться к Нареву, а 9-я армия и генерал фон Воирш тем временем наступать на Вислу. В остальном союзные армии должны были продолжать наступление между Бугом и Вислой.

Верховное командование надеялось этими операциями уничтожить те части русских армий, которые еще находились на левом берегу Вислы. Я должен был временно отказаться от моих замыслов, но сохранил надежду, что операция, к которой я стремился, будет произведена позднее, когда генерал фон Гальвиц достигнет Нарева и также перейдет к фронтальному преследованию. Казалось, что даже при таком откладывании время для ее выполнения не будет упущено. Выдвижение вперед нашей линии фронта в Литве и Курляндии при помощи уже находившихся там войск создало бы благоприятное исходное положение для операции. Во всяком случае мы должны были отказаться от мысли продвинуть туда новые силы, которые уже были назначены для Курляндии, и от взятия Ковно.

IV

Согласно указаниям верховного командования, было приступлено к подготовке в широких размерах переправы через Нарев. С этой целью не только 12-я армия, но и правое крыло 8-й армии были сгруппированы таким образом, чтобы 12-я армия продвигалась между Вислой и Шквой, имея центр тяжести на Пултуск и Рожаны, а 8-я армия вышла на Нарев, между устьями Шквы и Писсы.

Генерал фон Гальвиц решил направить первую атаку по обе стороны Прасныша. Для этого удара он имел в своем распоряжении следующие части:

I армейский корпус – 2-я и 37-я пехотные дивизии,

XIII армейский корпус – 3-я и 26-я пехотные и 4-я гвардейская дивизии,

XVII армейский корпус – 35-я и 36-я пехотные и 1-я гвардейская резервная дивизии,

XI армейский корпус – 38-я пехотная дивизия и дивизия фон Верница,

XVII резервный корпус – дивизия фон Брейгеля, 14-я ландверная дивизия и отряд Дикгута.

Генерал фон Шольц перешел в атаку 75-й резервной и 10-й ландверной дивизиями.

Для подготовки атаки мы сосредоточили в 12-й армии артиллерию, очень сильную сравнительно с масштабом предыдущих действий на русском фронте.

13 июля обе армии начали атаку. Благодаря очень тщательной подготовке штабами армий и великолепному наступательному порыву войск атака достигла полного успеха.

Дивизии генерала фон Гальвица выиграли значительное пространство, продвигаясь по району, занятому сетью неприятельских укреплений, и неудержимо продолжали пробиваться вперед. 15 июля, после жестокого боя, штурмом была взята одна из сильных тыловых позиций, и 17-го уже достигнут Нарев. Правое крыло тем временем уже подошло с северо-запада вплотную к Ново-Георгиевску. 13 и 14 июля генерал-фельдмаршал и я присутствовали на поле сражения 12-й армии. Командование и войска произвели на меня благоприятное впечатление. 12-я армия, как и 11-я в Западной Галиции, при первом же натиске, выиграла обширное пространство. Но как тогда на Сане, так и теперь на Нареве в продвижении наступила пауза. 23 июля были взяты штурмом Пултуск и Рожаны, 4 августа – Остроленка, и тем самым захвачены переправы через Нарев на широком фронте. Другие части направились на Сероцк и Зегрж с целью, захватив имевшиеся там укрепления, обложить Ново-Георгиевск с северо-востока.

Вслед за 12-й и 8-я армия после упорных боев также вышла на Нарев между Шквой и Писсой, но на южный берег Нарева, близ устья Шквы, переправилась лишь слабыми силами.

Русские повсюду оказывали упорное сопротивление и несли тяжелые потери.

В Польше, в излучине Вислы, также вступили в дело 9-я армия и армейская группа генерала фон Воирша. Последний нанес русским поражение на Илжанке и у Радома, 13 июля занял Радом и вынудил русских к отходу за Вислу. Вслед за этим 21 июля русские к северу от Пилицы отступили за Вислу и на передовые позиции Варшавы. Теперь начала работать слабая 9-я армия и атаковала эти позиции. Она должна была в дальнейшем обложить с юга Ново-Георгиевск.

Между верхним Бугом и Вислой союзные армии продолжали атаками выигрывать пространство к северу; операции все время сохраняли там фронтальный характер.

Вдали от главного района боев, в Польше, Неманская армия в середине июля также перешла в наступление и далеко продвинулась в восточном направлении.

Я продолжал отстаивать мнение, что наступило время для осуществления большими силами намеченной мною операции на нижнем Немане, на Ковно, и оттуда в тыл русским. Войска для этого можно было взять из армейской группы Воирша, а также из 9, 12 и 8-й армий. Мы уже опаздывали, так как взятие Ковно требовало известного времени, а русские успели далеко отойти из Галиции. Но еще представлялось возможным достичь многого, и во всяком случае большего, чем то, что достигалось находившейся в ходу операцией. Последняя не могла иметь иного результата, как чисто фронтальное оттеснение противника с запада на восток.

Но верховное командование осталось при своем прежнем мнении, и операция на Висле и Нареве должна была продолжаться. Армии, принимавшие участие в этой операции, мы не имели права ослаблять[15] в пользу 10-й и Наревской армий. Верховное командование усилило 12-ю и 8-ю армии, перебросив по одной дивизии с запада. Лежали ли основания, по которым верховное командование не соглашалось на предлагаемую нами более широкую операцию, в нашем общем военном положении, я определить не могу.

9, 12 и 8-я армии остались в тех силах, которые были установлены для них верховным командованием, и продолжали наступать в прежних направлениях. Операция против Ново-Георгиевска была налажена: мы решили одновременно атаковать и Ковно, и предоставить Неманской армии самостоятельно продолжать наступление. Обе операции должны были развиваться, насколько удастся.

V

Операции союзных армий в Польше восточнее Вислы привели, как я того и ожидал, к фронтальному следованию за русскими с непрерывными боями. Правда, производились попытки охватить русских, но они оставались всегда тщетными. Хотя русской армии и не позволили задержаться, но уйти ей удалось. Русские часто предпринимали ожесточенные контратаки крупными силами, а многочисленные участки заболоченных рек и ручьев представляли им вновь возможность устроиться и успешно оказывать дальнейшее сопротивление. Беспрерывное движение в течение нескольких недель по плохим дорогам и большей частью при неблагоприятной погоде потребовало от наших войск большого напряжения. Одежда и обувь оборвались, снабжение продовольствием становилось затруднительным, построек для размещения войск на ночлег было очень мало, так как русские при отступлении систематично уничтожали или сжигали все продовольственные средства и селения. Скот они угоняли с собой и затем предоставляли ему дохнуть по большим дорогам. Если увлекаемое с отступающими войсками население загромождало пути, то его сгоняли с дорог в болото. Много сцен из русского образа ведения войны запечатлелось у меня в памяти.

Условия подвоза с каждым днем усложнялись, особенно в 12-й армии, которая все больше удалялась от своих конечных железнодорожных станций. После взятия Ломжи и Осовца в 8-й армии тыловые сообщения улучшились. Снабжение с фланга стало возможным, но все-таки оставалось весьма затруднительным. Все перевозочные средства, которыми мы располагали, прежде всего использовались для подвоза боевых припасов. Наша выдохшаяся пехота, чтобы атаковать, нуждалась в тем большей артиллерийской поддержке, чем дальше мы продвигались на восток. Но соответственно с удалением вырастали затруднения в подвозе боевых припасов. Таким образом, боевые действия затруднялись и становились менее энергичными. Позднее, после заключения мира с Россией, один русский штаб-офицер сказал мне, что он не может понять, почему мы тогда не наступали более энергично, что привело бы русскую армию к разложению. Командование и войска делали все усилия, чтобы достичь этой цели, но когда при полной дисциплине, при доброй воле и при наивысшей энергии каждого в отдельности силы все же падают, то и воля не может помочь.

Мы построили связующий железнодорожный путь из Вилленберга через Хоржеле на Остроленку и относительно скоро восстановили и другие железные дороги, но концы подвоза по грунтовым дорогам все увеличивались и далеко превзошли установленный нами максимальный предел в 120 километров. Положение Антанты во время ее большого наступления летом 1918 года было много легче. Непосредственно за фронтом Антанта располагала многочисленными железнодорожными линиями, по которым подвозилось вперед ее чудовищное по количеству боевое снабжение, служившее реальной поддержкой пехоте. Последняя имела возможность пользоваться автомобильными колоннами, отдыхать в хороших помещениях, на хорошем довольствии и затем со свежими силами вновь вступать в бой.

Во исполнение распоряжения, отданного верховным командованием, операции получили свое развитие. Холм и Люблин перешли в наши руки еще до конца июля. Но далее на восток мы энергично не наступали, и русские получили нужное время, чтобы вывести войска из дуги охвата на юг и образовать новый фронт.

Генерал фон Воирш захватил западные предмостные укрепления Ивангорода, 28-го переправился севернее в виду неприятеля через Вислу и был здесь энергично атакован противником. Я считал эту переправу очень трудной, тактически она удалась, но общее стратегическое положение от этого не изменилось.

Русские перед 9-й армией в начале августа оставили внешние позиции Варшавы и самый город Варшаву.

5 августа 9-я армия заняла столицу Польши. 9-я армия вышла из подчинения нам и перешла в непосредственное распоряжение верховного командования. В то же время генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский получил командование над армейской группой Воирша. Верховное командование, несомненно, имело свои основания для этой новой организации командования[16]. Но моя работа этим не была облегчена, тем более что снабжение 9-й армии осталось в нашем ведении. При дальнейшем наступлении мне пришлось вести много переговоров непосредственно с этой армией, 9-я и 12-я армии соприкасались очень близко. Верховное командование было слишком занято, чтобы я мог себе позволить обременять его всеми возникающими при этом частными вопросами.

Взятие Варшавы доставило нам особое удовольствие. Осенью 1914 года мы выдержали за нее тяжелую борьбу. Той кампанией было заложено основание для одержанных теперь успехов, внешним признаком которых явилось взятие Варшавы.

В последующие дни армии фронта генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского переправились всеми частями между Варшавой и Ивангородом на широком фронте через Вислу. Верховное командование еще раз попыталось достигнуть охвата и двинуло армии этого фронта на Брест-Литовск, имея в виду, что еще большие силы русских находятся севернее Люблина. Но и эта попытка оказалась тщетной – русские отошли. В тот момент, когда генерал-фельдмаршал фон Макензен устремился к Брест-Литовску, фронт принца Леопольда вышел на Буг ниже крепости.

В последние дни июля, после переправы 12-й армии через Нарев, все внимание генерала фон Гальвица устремилось к югу, на Буг. Он надеялся охватить еще находившегося у Варшавы противника.

Ввиду этого он решительно перенес центр тяжести действий на правое крыло, на Вышков и к Бугу. Как я опасался и как это предвиделось генералом фон Гальвицем, эти надежды не осуществились. Около 10 августа 12-я армия получила приказ двигаться определенно на восток, правым крылом вверх по Бугу. Таким образом, 12-я армия вошла в тесное соприкосновение с 8-й, которая после падения 5 августа Остроленки расширила захваченный ею район на южном берегу Нарева и теперь наступала главными силами на Ломжу.

Тем временем были взяты Сероцк, Зегрж, а также и Домбэ и закончено обложение Ново-Георгиевска. Генерал-фельдмаршал вверил взятие крепости генералу фон Безелеру. Части 9-й и 12-й армий, находившиеся перед Ново-Георгиевском, были ему подчинены. Он также получил большое число самых тяжелых австро-венгерских орудий навесного огня.

Распоряжения для атаки Ново-Георгиевска, объединение командования 8-й и 10-й армий, атака Ковно и обстоятельства в Литве и Курляндии предъявляли большие требования к работоспособности моего штаба и моей. Хотя мы и не руководили самостоятельно операциями в летнюю кампанию 1915 года, а в основных чертах следовали указаниям верховного командования, на меня все-таки ложилась огромная работа: приходилось приводить в исполнение целый ряд мелких и крупных решений. Различие во взглядах с генералом фон Фалькенгайном, что при самостоятельности наших характеров являлось вполне естественным, возлагало на меня особый долг – приводить в исполнение замыслы верховного командования, не сходившиеся с моим мнением, еще с большей тщательностью, чем если бы я был с ними согласен или если бы это были мои собственные планы.

VI

Взятие Ново-Георгиевска непосредственно не повлияло на дальнейшее развитие операции. Это было самодовлеющим предприятием в тылу армий, наступавших на восток. Генерал фон Безелер, покоритель Антверпена, и его исключительно работоспособный начальник штаба полковник фон Зауберцвейг следили за тем, чтобы не было и мысли о так называемой осаде со всеми ее аксессуарами. Одно окружение могло уже привести к падению Ново-Георгиевска. Гарнизон этой крепости в 80 000 человек не мог долго удерживаться. Удивительно, почему великий князь оставил гарнизон оборонять Ново-Георгиевск, тогда как в дальнейшем Брест-Литовск и Ковно были брошены. Он должен был дать себе отчет, что крепость удержать нельзя и что состояние укреплений не находится на такой высоте, чтобы противостоять тяжелому навесному огню.

Генерал фон Безелер решил атаковать северо-восточные форты, это направление указывалось очень скоро восстановленной железной дорогой Млава – Цеханов – Насельск. Прежде всего, было важно, чтобы подвезенные по железной дороге артиллерию и боевые припасы можно было развернуть, двигая их лишь на незначительное расстояние по грунтовым дорогам, чтобы избежать поглощающей большое время постройки узкоколейных железных дорог с паровой и конной тягой. Сила фронта не играла роли, так как многочисленный боевой комплект для тяжелых орудий сглаживал все затруднения атаки. Артиллерия была немедленно подвезена, как только была готова железная дорога до Насельска.

9 августа окружение Ново-Георгиевска было закончено, и вскоре началась установка артиллерии и снабжение ее боевыми припасами. К середине августа батареи могли открыть огонь. Действенность его казалась недостаточной. Многие, кажущиеся умниками, когда дело уже окончено, держались того мнения, что ускоренная атака ни к чему не приведет: что в одном случае хорошо, то в ином бывает неправильно. Это колебание было быстро преодолено. Северо-восточные укрепления были обстреляны размеренным огнем и взяты приступом. Затем последовала атака на всем фронте севернее Вислы. Наши войска, состоявшие преимущественно из ландвера и ландштурма, взялись за него энергично. 19 августа Ново-Георгиевск пал.

Его величество император немедленно посетил крепость и поблагодарил войска. При этом присутствовали генерал-фельдмаршал и я. Я смог убедиться как в разрушительности действий тяжелой артиллерии, так и в плохом способе постройки верков.

Освободившиеся здесь войска были переданы, с согласия верховного командования, 10-й армии, которая, к сожалению, получила просимые ею подкрепления слишком поздно. Батареи очень тяжелых калибров были направлены против Гродно. Ковно тем временем уже пал.

К концу августа русское привисленское генерал-губернаторство целиком перешло в руки союзников. Германия и Австро-Венгрия, как и раньше, поделили между собой администрацию. Разграничительная линия на запад от Вислы шла по Пилице, а к востоку – приблизительно по нижнему течению Вепрша. Было образовано германское генерал-губернаторство в Варшаве, во главу которого был назначен генерал фон Безелер, и австро-венгерское военное губернаторство в Люблине. Разделение власти оказалось вредным для общих интересов союзников: по этой причине не удалось осуществить много настойчиво требовавшихся мероприятий.

С осени 1914 года Главнокомандующий на Востоке руководил администрацией занятой части Польши. Теперь она было передано генералу фон Безелеру, взамен у нас явилось много административных забот на северо-востоке.

Ново-Георгиевск был, быть может, последней крепостью с поясом фортов, которая была взята после полного обложения. Я это говорю не потому, чтобы я верил в разоружение. Мир скоро очнется от этого заблуждения, а человечество, можно об этом сожалеть, никогда не разоружится. Но время крепостей с поясом фортов прошло. Они не могут противопоставить ничего равноценного современной артиллерии и ее огромным запасам снарядов и должны исчезнуть. Сухопутные укрепления остаются необходимыми, но они будут больше носить характер широко растянутых пограничных позиций.

VII

Когда 10 августа 12-я армия получила приказ о наступлении вверх по Бугу, она с запада примкнула уступом назад к 8-й армии, наступавшей по обоим берегам Нарева на Ломжу. Я стремился при дальнейшем движении сохранить это уступное расположение, чтобы использовать возможность взаимного фланкирования. Но постепенно внутренние крылья обеих армий оказались на железной дороге Остроленка – Лапы на одной высоте. Южнее Буга соответственно продвигался фронт генерал-фельдмаршала принца Леопольда.

Главнокомандующий на Востоке должен был при этом наступлении регулировать тактические детали, не имевшие значения для общего ведения войны. Подполковник Гофман и я часто вступали в разговор с армиями. Оба начальника штабов армий, подполковник Марквард и майор граф Шверин, были прекрасными солдатами и деятельным образом помогали своим командующим армиями.

9 августа Ломжа была взята. В течение продолжительного времени мы имели в Восточной Пруссии в нашем распоряжении эскадру аэропланов для бомбардирования. Часто бомбардировалась крепость-застава[17], в которой располагался штаб неприятельского корпуса или армии, и приходили донесения о блестящих результатах. Когда я теперь захотел убедиться в произведенном разрушении, то его оказалось невозможным установить. В интересах войск я был доволен: они нашли помещения для расквартирования. Только впоследствии образец наших бомб стал более действенным, и летчики стали больше интересоваться бомбометанием.

При дальнейшем наступлении почувствовался напор фронтов Макензена и принца Леопольда на север, и 12-ю и 8-ю армии пришлось также уклонять влево. 18 августа генерал-фельдмаршал фон Макензен подошел к Брест-Литовску, фронт генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского приблизился к Беловежской Пуще, а 12-я армия к Белостоку, бывшему центру прекрасной прусской администрации Новой Восточной Пруссии в конце XVIII и начале XIX столетия; 8-я армия продвигалась в узком пространстве между Белостоком и Наревом в направлении на Гродно, чтобы с юга овладеть Осовцом. 22 августа Осовец был занят. Мы хотели его брать с востока и с севера, а взяли с юга. Это война! В последних числах августа обе армии продолжали наступление на линию Белосток – Осовец, но в несколько более северо-восточном направлении – 12-я армия в район севернее Волковыска, а 8-я на Гродно. Тем самым обе армии все более выходили из тактического взаимодействия с обоими южными фронтами, которые после взятия 25/26 августа Брест-Литовска двинулись на Пинск и Барановичи. Они постепенно вовлеклись в операцию, которая подготовлялась в более северном районе.

В начале сентября 8-я и 12-я армии достигли района Гродно и приблизительно через две недели должны были прибыть в Лиду севернее Немана. С начала наступления для достижения этой цели им потребовалось приблизительно восемь недель. 12-я армия должна была при этом сильно уклониться на юг. Как важно было бы, если бы вместо этого движения состоялась непосредственная атака на участке Ломжа – Гродно. Но это было невозможно. Но и операция, охватывающая с севера Гродно и связанная со взятием Ковно, позволила бы достигнуть этого района значительно скорее и с бо́льшими результатами. Эта операция оказалась бы более действительной даже в первой половине августа, если бы она была проведена с полной энергией.

Временно создалось впечатление, как будто верховное командование хочет в этом положении приостановить наступление на восток. Оно перебросило значительные части из армии генерал-фельдмаршала фон Макензена, а позднее также части 12-й и 8-й армий на Западный фронт и в Южную Венгрию. Но при этом верховное командование предоставило свободу развития операциям, начавшимся тем временем со взятия Ковно и нашего вторжения в Литву и Курляндию.

VIII

Взятие штурмом Ковно было смелым подвигом. Чтобы сделать его возможным, центр и правое крыло 10-й армии, бывшие и без того сильно растянутыми, должны были принять еще более рассредоточенное расположение. Только таким путем мы могли стянуть к западу от Ковно наступательную группу известной силы. Главнокомандующий востоком и генерал фон Эйхгорн взяли на себя ответственность за ослабление других частей фронта. Генерал фон Эйхгорн уже много раз жаловался мне, что 10-я армия слишком долго находится в бездействии, и с радостью приступил к новой задаче. Он и начальник его штаба, полковник Хель, были смелыми людьми и охотно брали на себя ответственность. Генерал фон Эйхгорн был офицером блестящих духовных качеств и образцовым воспитателем своих войск.

Атаку должен был производить усиленный XL армейский корпус генерала Лицмана.

Пылкий генерал Лицман имел большое влияние на солдат. Его военная слава началась с Бржезинского прорыва 22–25 ноября 1914 года. Когда-то он отрицательно писал о корпусе гвардейских офицеров, но при прорыве ему пришлось признать, какую мощь давал этот корпус офицеров. Я сам горжусь тем, что был армейским пехотинцем, и, попав в 8-й лейб-гренадерский полк, я мог изучать офицерский корпус, в котором, подобно гвардии, жили особые традиции. Традиции имеют законное право на существование, но они не должны давать преимуществ и вести к чванству, в противном случае их действие становится отрицательным и их надлежит откинуть.

Атаку Ковно затруднял недостаток в тяжелом навесном огне. Те средства, которые верховное командование дало нам в конце июля, были отправлены под Ново-Георгиевск. У нас из тяжелых калибров осталось всего несколько батарей, которые могли действовать только с железнодорожного полотна и имели небольшую дальность. Но нас никакие затруднения не останавливали, мы проложили нужные ветки. Атака могла быть произведена лишь на участке между железной дорогой Вержболово – Ковно и Неманом, – это обусловливалось общим положением. Правое крыло атаки находилось все время под сильной угрозой, и эта угроза росла по мере того, как мы продвигались вперед. Русские могли в любой момент очень сильно фланкировать его артиллерией. Ландштурменная бригада прикрывала севернее Немана левое крыло; вслед за наступлением Неманской армии она была продвинута через Дубиссу до северо-западных укреплений Ковно.

В начале августа железные дороги были готовы. Теперь не хватало снарядов для тяжелых полевых гаубиц. Я израсходовал свой резерв снарядов, но начальник боевого снабжения Восточного фронта полковник Рошток имел всегда еще что-нибудь в запасе. Таким образом, 8 августа все было наконец с большим трудом собрано и доставлено, и атака могла начаться. Еще ни одна крепость не была атакована с такими ничтожными средствами, но войска, предназначавшиеся для атаки, были воодушевлены бодрым духом своих вождей.

В этот момент, как я припоминаю, русские находились еще недалеко от Вислы, против Варшавы.

6 августа пехота уже продвинулась вперед на участках атаки, чтобы поставить в лучшие условия артиллерийское наблюдение, 8 августа начался артиллерийский бой. В ближайшие дни предстояло штурмовать целый ряд сильных позиций. Силы назначенных для атаки войск как будто истощались. Но генерал Лицман к 15-му числу тем не менее добрался до линии фортов. К счастью, русские оказались малоспособными выдерживать огонь тяжелой артиллерии[18]. Это позволило свежей роте, к которой примкнули и другие части, 16-го числа прорваться сквозь западный участок фортового обвода. 17-го генерал Лицман перешел через Неман и взял город и восточные форты. Трофеи были менее велики, чем при взятии Ново-Георгиевска. Но здесь атакованная крепость не была обложена, и тыл оставался свободным. Через Восточный фронт она сохраняла связь с остальной армией. Почему армия не помогла и лежит ли причина этого во внезапно быстром падении укреплений, остается мне неизвестным.

Все мосты, в том числе и столь важный железнодорожный, а также туннель на восточном берегу Немана, были разрушены, последний, к счастью, не окончательно и его вскоре удалось восстановить. Поэтому мы смогли установить движение в районе восточнее Немана, в виленском направлении, еще до того, как был готов железнодорожный мост. Восстановление железных дорог было жизненным вопросом для армий при намеченном развитии операции.

Город Ковно нужно было охранять до фабрик включительно. Последние погорели, население бежало. Здесь я убедился, в какое трудное положение попадают войска, когда им приходится размещаться без содействия местного населения.

Немедленно после взятия Ковно генерал фон Эйхгорн выдвинул генерала Лицмана с принимавшими участие в атаке войсками вдоль железной дороги на Вильно и подтянул ближайшие войска через захваченную переправу на Немане. Одновременно он двинул остальные части 10-й армии – XXI армейский корпус генерала фон Гутьера – главными силами на Олиту, а слабые части через августовские леса на Гродно. Последние действовали в тесной связи с продвигавшейся туда же 8-й армией, которая уже вышла почти на ту же высоту.

Генерал фон Эйхгорн намеревался захватить переправы через Неман по всему фронту, действуя, таким образом, в пределах намеченной нами операции. Это вполне отвечало нашим намерениям. Если, с одной стороны, особенно в вопросах, где интересы армий сталкивались, надо было многое регулировать, то с другой стороны самостоятельные решения армий значительно облегчали ход дела. Задача армии заключалась в том, чтобы своевременно сообщать, как они оценивают обстановку и что хотят. Стыки армий всегда вызывают трения. На востоке, особенно при позиционной войне, это не проявлялось столь ярко, как позднее на западе. Иногда там доходило до того, что граница участка являлась как бы высоким забором, и можно было смотреть только вдоль, но не через него. Одной из важных задач верховного командования было это урегулировать и не допускать, чтобы стыки превращались в слабые тактические пункты.

Наступление центра и правого крыла 10-й армии сопровождалось горячими боями. Под гнетом событий у Ковно русские сначала очистили левый берег Немана, предварительно основательно разрушив железные дороги и мосты, но вскоре отступили и дальше, в направлении на Орайы. XXI армейский корпус уже 26 августа занял Олиту. К концу августа 10-я армия переправилась через Неман и продолжала медленно наступать к железной дороге Гродно – Вильно. Но еще не дойдя до железной дороги, она наткнулась на упорное сопротивление, которое сразу не смогла сломить. Русские начали перебрасывать силы из восточной Польши на север.

Тактическое воздействие наступления 10-й армии на правом берегу Немана в направлении на Гродно вследствие огромных лесных пространств к северо-востоку от этой крепости было незначительно. Но русские стали весьма чувствительны. Они неожиданно скоро оставили Гродно при начале атаки правого крыла 10-й армии и особенно 8-й армии. Уже 1 сентября генерал фон Шольц захватил 75-й резервной дивизией юго-западные укрепления Гродно, а 2 сентября, после сильного уличного боя, овладел и городом. Неподалеку, к востоку от Гродно, на реке Котре и ее северном притоке из озера Белое[19], он уже наткнулся на сильное сопротивление противника.

В осадной артиллерии более не было надобности, и она была возвращена в распоряжение верховного командования.

Генерал фон Гальвиц с боем достиг Свислочи. Фронт принца Леопольда Баварского прошел сквозь Беловежскую Пущу, которая изрезана дорогами и отнюдь не представляет непроходимого болотистого участка. Южнее войска продолжали наступать на Пинск.

IX

Июльские и августовские бои Неманской армии до сего времени находились лишь постольку в непосредственной связи с главной операцией, поскольку они приковывали к себе неприятельские силы. Тактическое согласование действий внутренних крыльев 10-й и Неманской армий на Немане, естественно, имело место. С начала атаки Ковно их совместная работа становилась все теснее и при взятии крепости вылилась в бой на общем поле сражения, чтобы вслед за этим опять разомкнуться. Но теперь единству операции предстояло выступить на передний план.

Генерал Отто фон Белов вел войну на обособленном театре, а потому действовал самостоятельнее, чем остальные командующие армиями, которые сражались в более узких рамках. Мы же могли ограничиваться по отношению к нему общими указаниями.

До середины июля Неманская армия удерживала линию Дубиссы до пункта к юго-западу от Шавлей, Венту и Виндаву до высоты Газенпота и далее до побережья. Для начала операции генералу фон Белову было приказано атаковать с охватом сильные части, находившиеся у Шавлей, обеспечить левое крыло со стороны Риги и продвигаться севернее Немана на восток. Операция находилась в исключительно верных руках. Еще в мирное время генерал фон Белов имел репутацию особенно деятельного офицера с самостоятельным характером. На войне он показал в сражении при Танненберге большую предусмотрительность и особенно отличился своими целесообразными распоряжениями в сражении на Мазурских озерах. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург особенно высоко ценил его мужественный и прямой характер и в ноябре предложил его величеству назначить генерала фон Белова командующим 8-й армией, хотя по служебному старшинству он принадлежал к числу самых младших корпусных командиров. Генерал фон Белов полностью оправдал оказанное ему верховным вождем армии доверие. Начальник его штаба, генерал фон Бекман, долгое время нес службу в генеральном штабе; во время войны он проявил себя как строевой начальник и обнаружил способности быть хорошим начальником штаба армии. Генерал фон Белов и генерал фон Бекман работали в полном согласии. В нашем штабе в Летцене мы были уверены в том, что операциями севернее Немана будет достигнуто все, что будет возможно с имевшимися там силами.

Сообщения с тылом у Неманской армии были очень трудные. Широколинейная железная дорога кончалась у Лаугцаргена, северо-восточнее Тильзита и у Мемеля. Неман, хотя и судоходный, мог служить путем подвоза только для правого крыла армии и был настолько неурегулирован, что на судоходство по нему нельзя было полагаться. Когда срочно потребовалось усиление правого крыла армии, была сделана попытка подвезти войска на баржах по Неману вверх по течению, но она оказалась неудачной. Судовые караваны в пределах русской территории сели на мель.

Либава лишь весьма осмотрительно могла быть использована как порт для снабжения армии. Русский флот и английские подводные лодки в то время еще господствовали в восточной части Балтийского моря. Но все же с захваченными на месте средствами мы установили небольшое движение по железной дороге, идущей от Либавы на восток. Мы уже давно приступили к постройке полевой железной дороги Лаугцарген – Тауроген – Кельмы, но при недостатке в рабочей силе работа лишь медленно подвигалась вперед. Когда здесь выдвинулся на очередь вопрос ведения крупной операции, пришлось считаться с необходимостью постройки исчерпывающей нужды сети железных дорог. Кратчайшая линия для соединения с русскими железными дорогами проходила от Мемеля на Прекульн, восточнее Либавы. Постройка этой линии была начата, но затем приостановлена, т. к. Главнокомандующий на Востоке вынужден был передать рабочие силы на постройку железной дороги Вилленберг – Остроленка. В начале июля постройка железной дороги на Прекульн была закончена. Для нас она была неоценима, несмотря на то, что эксплуатация ее оставляла желать еще многого. Затем мы приступили к перешивке железной дороги Либава – Можейки. В дальнейшем мы добрались через Кошедары, восточнее Ковно, до Митавской железнодорожной сети. Наконец, мы приступили и к постройке ширококолейной железной дороги Тауроген – Радзивилишки (южнее Шавлей). На этой линии деревянный мост через Дубиссу являлся настоящим произведением искусства.

В середине июля, после прибытия посланных еще в июне подкреплений, развертывание Неманской армии было окончено. Управление армией оказалось в тяжелом положении, так как вследствие атаки на Нареве оно не получило всех тех войск, на которые надеялось. Но тем не менее основные идеи атаки сохранились прочно. Дубисса, вверх по течению до Кельм, была оставлена лишь слабо занятой. Первый резервный корпус был сосредоточен между Кельмами и Шавлями в виде ударной группы. Следующий промежуток выше по течению Виндавы был тоже оставлен лишь слабо занятым; к нему примыкала сильная группа севернее железной дороги на Либаву. Здесь находилось от 2 до 3 пехотных и столько же кавалерийских дивизий.

14 июля, как раз когда в Северной Польше пал Прасныш, а южнее русские еще находились западнее Вислы и южнее линии Люблин – Холм, генерал фон Белов переправился через Виндаву с целью движением на Митаву с севера охватить большие русские силы, находившиеся у Шавлей. I резервный корпус должен был сильно нажать на них с юго-востока, а слабый центр – выжидать. Правое крыло армии на Дубиссе должно было временно не принимать участия и вступить в дело лишь с развитием операции.

Русские, по-видимому, не ожидали атаки и не представляли себе, что она может так сильно протянуться на север. В направлении на Окмяны русские нанесли удар наступавшей в центре 6-й резервной дивизии и принудили ее отойти назад. Но мы настолько угрожали правому флангу русских, что они не смогли использовать одержанный ими успех.

17 июля пехотные дивизии левого крыла уже нанесли удар русским у Ауца, но затем, ввиду событий в 6-й резервной дивизии, дали себя отвлечь на юг. Вследствие этого действительность охвата значительно умалилась. В непрерывных боях, затянувшихся до 23 июля, известных под общим названием «сражения при Шавлях», 5-я русская армия была отброшена за Шавли на Поневеж. Частью ей удалось уйти, т. к. кавалерия, вышедшая в ее тыл, не имела достаточной огневой силы. 29 июля Поневеж был уже занят нами. На левом крыле кавалерия рыскала до Рижского залива и примкнула к пехотным частям, наступавшим на Митаву. 1 августа Митава была взята. Южнее мы переправились через Дубиссу и 29 июля достигли линии Ковно – Поневеж.

Пришлось опять разрабатывать тыловые сообщения и снабжать войска боевыми припасами. Большая часть транспортов обслуживала 12-ю и 8-ю армии, и ввиду этого в Неманской армии в них чувствовался недостаток. Ее дальнейшее наступление развивалось теперь медленнее. В день взятия Ковно она находилась на Свенте и Яре. Здесь наступила длительная задержка, лишь левое крыло продолжало продвигаться к Двине. Южнее Риги русские сохранили большой тет-де-пон, который долгое время оставался для нас опасной угрозой. В первых числах сентября мы вышли на Двину между Икскюлем и Фридрихштатом и отбросили находившегося здесь противника на противоположный берег.

Тем временем русские усилились. Слабые части Неманской армии были разбросаны на большом расстоянии, так что своими силами она больше не могла продвинуться вперед. Она находилась в соприкосновении с левым крылом 10-й армии, когда последнее после взятия Ковно, на полпути к Вильно, столкнулось с крупными силами противника.

Использование флота 8 августа в Рижском заливе не отозвалось на сухопутных операциях[20].

Быстрое продвижение Неманской армии доказывало, что при более крупных силах и при большем обилии вспомогательных средств, в особенности транспортов, можно было бы достигнуть еще большего.

X

Во второй половине августа идея развития операции восточнее Немана начала принимать определенные формы. Фланг русских армий, отступавших из Польши, можно было атаковать, если вообще это еще было возможно, лишь в общем направлении удара Ковно – Вильно – Минск. Этот удар должна была нанести 10-я армия, а 8-я, 12-я и Южный фронт оставались в тесном соприкосновении с противником. Фланг операции 10-й армии должен был быть обеспечен с севера, со стороны железнодорожной линии Рига – Двинск, в которую вливаются с северо-востока и востока несколько железных дорог, а также со стороны линии Полоцк – Молодечно и Орша – Борисов – Минск. Неманская армия должна была продолжать наступление, перенеся центр его тяжести на Двинск, а в сторону обеих последних железнодорожных линий направлялись крупные кавалерийские массы.

На фронте 10-й и Неманской армий русские занимали сплошной фронт, однако северо-восточнее Ковно он был очень жидок. Этот фронт должен был быть прорван, т. е. отброшен за Вильно и на Двинск, попутно с чем кавалерийские дивизии должны были двинуться на Полоцк – Минск.

Русское отступление продвинулось уже далеко на восток, и оставалось под вопросом, может ли теперь эта операция дать крупный выигрыш. Не могло быть сомнения, что каждый день промедления отнимает у нас шансы на успех. Я даже колебался, не следует ли ограничиться ударом через Олиту и Ораны на Лиду. От этого я отказался ввиду того, что все подобные попытки фланкирования в предыдущую летнюю кампанию остались безрезультатными, и я сохранил идею большой операции, т. к. она могла привести к большому успеху. Здесь нам приходилось действовать втемную. Было ясно, что 10-я армия нуждалась в усилении, и к ней были присоединены войска, действовавшие против Ново-Георгиевска.

В течение операции 8-я и 12-я армии настолько скучились, что стало возможным, помимо войск, перебрасываемых на запад, взять из их состава еще несколько дивизий. Они были привезены в Ковно и отсюда распределены на левое крыло 10-й и на правое 8-й армий.

Между тем 10-я армия была очень сильно атакована со стороны Вильно. Противник перебросил на север часть сил из Польши. Ввиду стремления выиграть фланг как 10-я армия, так и противник усилились на севере, на вилькомирском направлении; на северном берегу Вилии бои развились особенно ожесточенно.

Наступили опять исключительно напряженные дни. Я бы охотно ускорил начало операций, но из железной дороги Вержболово – Ковно нельзя было извлечь большего, чем она могла дать в недостроенном виде. Все стоило бесконечно много времени, дороги к тому же были скверные и войска уже не свежие.

9 сентября наступление наконец началось. Неманская армия хорошо продвинулась на Двинск и Якобштадт. Правое крыло ввязалось в бой на дороге Ковно – Двинск приблизительно около Удзян и очень скоро отбросило противника на Ново-Александровск. Но в обоих предмостных укреплениях противник оставался, и здесь развились долгие и ожесточенные бои.

Левое крыло 10-й армии, которое находилось южнее Вилькомира, в первые же два дня наступления хорошо продвинулось в направлении к Вилии, выше Вильно. Но далее удавалось лишь шаг за шагом оттеснять русских за реку.

Между внутренними крыльями обеих армий, от Двинска и до Вилии, перед кавалерийскими дивизиями открывался простор. Сначала они должны были с боем продвинуться через озерный район между Вилькомиром и Свенцянами. 13 сентября Свенцяны были взяты. Отсюда дивизии направились на Сморгонь, Молодечно и железную дорогу Молодечно – Полоцк, на полпути между этими пунктами. Кавалерийские дивизии 8-й армии теперь тоже могли быть пододвинуты.

14 сентября уже была достигнута железная дорога Вильно – Молодечно – Полоцк у Сморгони, Вилейки и восточнее Глубокого, и правое русское крыло у Вилии, северо-восточное Вильно, оказалось под большой угрозой. Железная дорога Орша – Минск была тоже прервана в районе Борисова. Кавалерийские дивизии нашли здесь, как это уже не раз случалось на востоке, новое поле для своей деятельности. Бодрый кавалерийский дух германской конницы повсеместно показал себя на большой высоте.

10-я армия все время стремилась продвинуть войска с фронта на усиление левого крыла. При этом она продвигалась вверх по Вилии на Сморгонь и непосредственно южнее озера Вишнев – на Вилейку. Движения были затруднительны и занимали много времени. Они требовали от войск большого напряжения, так как дороги и погода были скверные и тормозили действия. Пехотные дивизии не смогли достаточно скоро сменить кавалерийские дивизии на их сильно выдвинутых вперед позициях. При слабости кавалерийских дивизий в огневом бою они не смогли долгое время удержать Сморгонь.

19 сентября, несмотря на упорную оборону, 1-я кавалерийская дивизия была выбита из Сморгони противником, подошедшим со стороны Вильно.

Русские уяснили угрожавшую им опасность и перебросили по железной дороге подкрепления в район восточнее Двинска; эти силы очень скоро почувствовались в районе южнее Двинска. Железная дорога Полоцк – Молодечно не была использована; но с фронта Лида – Слоним русские смогли совершить дальнейшее захождение пехотными дивизиями по направлению на Молодечно, а кавалерийскими дивизиями на Докшицы. Большое русское фронтальное отступление из Польши в Западную Россию, к сожалению, уже настолько далеко подвинулось, что отступавшие войска, направленные с поворота фронта на север, своевременно достигли Вилии. Германский охват остановился здесь, т. к. у немцев не хватало сил сломить неприятельское сопротивление. Русские со своей стороны перешли в контрнаступление через Вилию севернее Молодечно, но также не смогли продвинуться вперед. Тем временем германское фронтальное наступление медленно продвигалось вперед. Под этим напором русские не смогли удержать Вильно и начали с боем медленно отходить по всему фронту. У германской армии на фронте еще хватило сил достигнуть района непосредственно западнее Сморгони, Западной Березины[21] и района Барановичей и Пинска.

В течение медленного продвижения от Вильно на Сморгонь мне стало ясно, что операцию надо прервать. Возможность продолжать наступление была исключена. Левое крыло 10-й армии не могло продолжительно удерживаться на сильно выдвинутых вперед позициях против неприятельской кавалерии, которая со всех сторон все сильнее нажимала на наш прорыв. Мы должны были устраиваться на зиму и нашли выгодную опору на линии озер Вишнев – Нарочь – Дрисвяты.

Пока вновь подходившие к Неманской армии части развертывались на озере Дрисвяты, северное крыло 10-й армии отошло назад на указанную линию. 10-я армия хотела задержать преследовавшего противника, как это ей в свое время удалось при подобном же маневре у Гродно, но она слишком промедлила и в результате подверглась сильному удару восточнее озера Нарочь.

Сначала русские бурно устремились на наш новый фронт, но затем постепенно наступило спокойствие. Австро-венгерская армия в это время сделала попытку, прорвавшись к северу от Луцка, охватить русских. Но контрударом она была отброшена назад. Бои у Двинска затянулись еще надолго. Неманская армия все еще надеялась овладеть предмостной позицией. Но чтобы овладеть последней, подвоз боевых припасов был недостаточен. Ввиду этого по моему желанию атаки были прекращены.

По всему фронту до самых Карпат стало спокойно.

Летняя кампания против России была закончена. Русские были разбиты и фронтально оттеснены. Операция на Ковенском направлении не дала больших результатов, т. к. она была начата слишком поздно. В этом заключается главная причина. Противник сумел воспрепятствовать угрожавшему ему охвату на Вилии. Если бы он в этот момент находился на несколько переходов далее к западу, то он не был бы в состоянии этого сделать.

За всю войну как на востоке, так и на западе нам ни разу не удалось довести до конечных последствий крупный стратегический прорыв. Прорыв между Вильно и Двинском зашел дальше всех других. Он показывает, что стратегический прорыв приводит к полным результатам лишь через посредство развившегося из него тактического охвата.

В сентябре 1918 года болгарской армии было суждено дать всемирный пример тяжелых последствий подобной операции. Но такое развитие прорыва стало возможным лишь вследствие полнейшего отказа болгарской армии.

Высокое напряжение сентябрьских дней опять дало нам лишь тактический успех. Приходилось выходить из исключительно тяжелых кризисов. Бой 1-й кавалерийской дивизии у Сморгони на пути отступления противника достиг трагической высоты. Когда пехотная поддержка уже подходила, кавалерийская дивизия должна была отступить с большими потерями. Долгое время и положение южного крыла Неманской армии было очень сомнительно, а захождение назад 10-й армии в высшей степени опасно. Но все это отходит на второй план перед напрягающим нервы ожиданием, поспеет ли своевременно пехота по скверным дорогам, чтобы закончить столь разумно начатый кавалерийскими дивизиями охват? Это напряжение будет понятно только тем, кто его пережил и сердцем и разумом принимал в нем участие.

На пути к победе мы сделали новый большой шаг вперед. Сильный волей великий князь был отстранен. Царь стал во главе войск.

Войска и вожди повсеместно выполнили свой долг, и в германских солдатах по праву укоренилось чувство несомненного превосходства над русскими. Число перестало нас пугать.

Время покоя

I

После окончания в мае боев севернее Арраса лето 1915 года на Западном фронте прошло спокойно. В конце сентября Антанта предприняла сильные атаки у Лооса и в Шампани. Войска, отозванные с востока, прибыли как раз вовремя, чтобы поддержать столь храбро оборонявшиеся части на Западном фронте и предотвратить большую и опасную неудачу.

Итальянцы несколько раз тщетно атаковали. Австровенгерские армии хорошо сражались против Италии. Итальянцы были наследственными врагами, тогда как против России не действовало никакого национального инстинкта.

Германское верховное командование и главное командование австро-венгерскими армиями приняли решение разгромить Сербию. Болгария, при естественной вражде с Сербией и влекомая к Македонии, открыто выступила на нашей стороне. Взятие Варшавы произвело там особенно сильное впечатление. Болгария со своими 12 сильными пехотными дивизиями сразу сравняла силы на Балканах. В начале октября генерал-фельдмаршал фон Макензен перешел через Дунай. В начале декабря поход в Сербию довел нас почти до греческой границы. Но отношения с Грецией, усталость войск и состояние тыловых сообщений, а может быть, и другие, мне неизвестные политические и военные соображения воспрепятствовали нам развить операцию на Салоники, откуда развернулись в бой первые войска Антанты. Взятие Салоник дало бы нам сильное облегчение на Балканском полуострове. Но по моему дальнейшему опыту я должен установить, что даже эта операция не дала бы нам ни одного болгарского солдата для Западного фронта. Но, вероятно, мы имели бы перед собой во Франции тех англичан, французов и сербов, которые в дальнейшем оказались на Македонском фронте. Эти соображения впоследствии остались руководящими. Атака Салоник всегда была второстепенной операцией и должна оцениваться как таковая.

Австро-венгерские войска проникли через Черногорию в Албанию до Воюзы, и там бои затянулись до февраля. Обеспечение Австро-Венгрии с фланга продвинулось с Дуная далеко в Албанию и к греческой границе. Здесь болгарские войска преимущественно и стояли на страже не только собственной страны, но также Австро-Венгрии и нас.

Большая часть германских войск была постепенно отведена обратно на Дунай. У Австро-Венгрии также освободились силы. Сербская армия была серьезно разбита, ее остатки спаслись в направлении на Валону. На острове Корфу мощная поддержка Франции и Англии опять превратила их в боевой фактор, которого сильно боялись болгарские солдаты. Позднее они были переброшены в Салоники и показали там свою высокую боеспособность.

Антанта оказалась вынужденной снять войска для Македонии с других театров войны. Она также отказалась от продолжения галлиполийской авантюры, которая, благодаря содействию немцев и средиземноморской дивизии, им дорого обошлась. Победой над Сербией и союзом с Болгарией было восстановлено сообщение с Турцией. Мы не нуждались больше в том, чтобы провозить наши военные грузы контрабандой через Румынию. Турции могла оказываться непосредственная поддержка. 16 января было открыто железнодорожное сообщение с Константинополем. 8–9 января войска Антанты покинули полуостров Галлиполи (см. схему 5).

Закрытие морских проливов было обеспечено. Если неприятельский флот, заняв проливы, оказался бы господствующим и на Черном море, то Россия могла бы быть обеспеченной столь необходимыми ей материальными средствами для войны. Бои на востоке приняли бы тогда гораздо более тяжелый характер. Антанта имела бы возможность использовать богатые хлебные запасы Южной России и Румынии, и последнее королевство склонилось бы к ней еще раньше, чем это случилось в действительности. Сообщение между Россией и внешним миром по подвозу военного материала происходило по сибирской железной дороге, через Мурман, куда строилась железная дорога из Петрограда, но далеко еще не была готова, и летом через Белое море. Сообщения через Финляндию и Швецию были важны, но подвоз военного материала здесь не допускался. Швеция держалась правильного взгляда на обязанности нейтрального государства. Эти замечания ярко подчеркивают значение морских проливов, а вместе с тем и Турции, как для Восточного фронта, так и для общего положения.

В областях Азиатской Турции ведение войны было очень трудно. Турция, к сожалению, располагала лишь колесными путями. Современная же война требует железнодорожных и пароходных сообщений. Железная дорога к кавказской границе от Ангоры до Сиваса была лишь в зачаточном состоянии. Багдадская железная дорога, прерванная горными цепями Тавром и Аманусом, далеко еще не доходила до Тигра. Туннели строились. Сирийская железная дорога примыкала к Багдадской у Алеппо, т. е. по ту сторону разделяющих горных хребтов. Южнее Дамаска она переходила в узкоколейную Геджасскую железную дорогу, а в Палестине в подъездной путь, который кончался у Берцебы, южнее Иерусалима.

Сами по себе неблагоприятные условия железных дорог усугублялись, насколько это только мыслимо, скверными эксплуатационными условиями в отношении личного состава и необходимых материалов. Железные дороги давали лишь самую ничтожную полезную работу, которая вовсе не находилась на высоте предъявляемых требований.

Попытка использовать Тигр и Евфрат дала некоторые результаты. Но общая картина от этого не изменилась.

Германские грузовые автомобильные транспорты помогли смягчить вытекавшие затруднения.

Ведение войны в Малой Азии, Сирии и Месопотамии из-за неудовлетворительности тыловых сообщений было обречено на безуспешность до тех пор, пока нам не удастся улучшить сообщения.

Военная деятельность Турции ограничивалась еще тем, что население ее пограничных провинций, а именно курдское и армянское на кавказской границе, и арабские племена в Месопотамии и Сирии, вплоть до Адена, было настроено враждебно к туркам. Турция всегда вела неудачную инородческую политику. Турки только брали и ничего не давали. Теперь им пришлось считаться с этими племенами как с противником. Своим непростительным отношением к армянам Турция сама у себя отняла рабочие силы, столь необходимые ей теперь для постройки железных дорог и обработки земли.

Попытка Турции призвать к священной войне Триполи и Бенгази дала лишь ограниченный результат. Наши подводные лодки доставили туда оружие и поддерживали некоторую связь между этими областями и Турцией.

Предприятие против Суэцкого канала в январе и феврале 1915 года не удалось. Оно могло бы оказаться удачным лишь в том случае, если бы племя сенусси одновременно напало с запада на Египет и там произошло восстание египтян. Но это была утопия. Господство англичан твердо держится в подвластных им областях.

От устья Тигра и Евфрата англичане, опираясь на море, шаг за шагом продвигались в направлении на Багдад. Турция не могла этому воспрепятствовать. В декабре 1915 года опять начались бои у Кут-эль-Амары, ниже Багдада, к которой раньше английский экспедиционный корпус уже значительно приблизился.

Зимой 1914/15 года турецкая армия на кавказской границе была разбита и с тех пор продолжала уклоняться. Несмотря на это, сыпной тиф и морозы вызывали большие потери в турецкой армии.

События на Синайском полуострове и в Месопотамии непосредственно не затрагивали интересов Восточного фронта. За суэцким предприятием мы следили с большим интересом и надеждами. Трудности сообщения с тылом, как я их вкратце изложил, в то время еще не были мне известны в полном объеме. Я считал, что состояние Багдадской железной дороги гораздо лучше и что ее постройка более подвинулась, чем это было в действительности. Могло ли здесь быть сделано больше, я не могу определить.

Мои надежды, что бои на Кавказском фронте оттянут русские силы, были обмануты.

Занятие обширных областей на востоке, очищение от неприятеля Балканского полуострова и открытие сообщения с Турцией значительно улучшили наше военно-экономическое положение. Румыния более охотно поставляла свои продукты, т. к. не имела для своих запасов другого сбыта за границу. 1915 год закончился для нас плюсом. К предстоящему году мы усилились и далеко не исчерпали из нашего отечества все, что оно могло дать и что нам было необходимо.

Противники продолжали развивать свои вооружения.

Английские китченеровские армии сплачивались. Большая их часть уже находилась на Западном фронте. Английский фронт расширялся на юг и тем облегчал Францию. В Англии продолжали формироваться новые дивизии. Вербовка была заменена принудительными наборами. В январе 1916 года в английском парламенте был принят закон о воинской повинности. Тем самым последняя европейская держава, Англия, стала на путь обязательной военной службы. Всеобщая воинская повинность отвечает военной необходимости и моральному требованию, чтобы всякий человек, способный носить оружие, служил своему государству с оружием в руках. На Ирландию Англия не распространила закона о всеобщей воинской повинности – это весьма знаменательно.

Французская армия сохранила свою прежнюю силу, сербская формировалась заново. Россия вследствие поражения сильно растратила свой огромный человеческий материал.

Перестройка мирной промышленности Франции, Англии, Японии и Америки сделала большие шаги вперед.

В 1916 году должна была загореться яростная борьба. В этих широких рамках событий мирового значения действия в пределах ведения Главнокомандующего на Востоке отходят на задний план, а ведь с ноября 1914 г. они образовывали значительную, даже решающую часть всего течения войны. Нам предстояла теперь более скромная работа.

II

Условия, в которых оказались армии Восточного фронта, когда закончились большие операции, требовали дальнейшей работы по всем направлениям. Состояние областей, занятых во время последних событий, требовало тоже упорядочения.

Чтобы находиться ближе к занятой территории и к армиям, мы в конце октября переехали в Ковно.

Генерал-фельдмаршал, офицеры генерального штаба и я разместились в двух виллах, принадлежавших г. Тильману, семья которого имела хорошую репутацию среди русских немцев. Он сам с начала войны жил в Германии. Генерал-фельдмаршал, полковник Гофман и я жили вместе в одной из вилл. Там же столовались ближайшие штабные сотрудники. В этом доме мы пережили много часов, и он твердо запечатлелся в моей памяти.

Служебным помещением генерального штаба являлось здание штаба крепости. Характерными для русской культуры того времени были 50-пфенниговые портреты царя, царицы и наследника. Комнаты были большие, отвечали своему назначению и в предстоящую зиму могли быть хорошо отоплены.

Ковно представляет собой типичный русский город с низкими, невзрачными деревянными домами и относительно широкими улицами. С высот, тесно обступавших Ковно, открывался интересный вид на город и на слияние Немана с Вилией. На противоположном берегу Немана возвышалась башня старотевтонского орденского замка – памятника германской культурной работы на востоке. Недалеко от нее, как граничный столб французских планов мирового господства, находилась высота, с которой в 1812 году Наполеон наблюдал переправу своей армии через реку.

Меня охватил мощный поток исторических воспоминаний.

Я решил вновь приступить к той культурной работе в занятой области, которую германцы вели в течение многих столетий. Пестро смешанное население не могло бы создать своей культуры и, предоставленное само себе, было бы ополячено.

Я был горд, что мы, спустя нескольких столетий, изжив времена истинно германской слабости и горькой нужды, сбросили чужое иго. Теперь Германия, когда-то ничтожная и разбитая Наполеоном, но затем объединенная великими людьми, противостояла в мировой войне превосходящим силам неприятеля и одерживала блестящие успехи. Я надеялся на победу. Иначе не могло и быть. Германский народ уже имел в прошлом слишком тяжелые дни, чтобы еще раз пойти на такую ужасную участь. Мужам, являвшимся вождями Германии, надо было только открыть дорогу силам германского народа и раздуть священный огонь, который теплился, как я думал в то время, в каждом германском сердце.

Казалось, что для отечества открывается счастливое будущее и обеспеченное благосостояние.

Переселением из Летцена в Ковно работа, конечно, не была прервана ни на один день. Соответствующая телефонная связь была своевременно установлена в новом служебном помещении; оно было соответственным образом меблировано. Ввиду необходимости последнего нельзя было совершенно обойтись без изъятия мебели из домов, оставленных населением. Это было произведено с сохранением возможного порядка, но все же дало основание для многих недоразумений. Это очень плачевно, но эти явления война влечет за собой с беспощадной силой. В этом не повинны ни ведущие войну государства, ни отдельные солдаты. Обстоятельства сильнее наших стремлений. Но, во всяком случае, для отдельного обывателя вражеской стороны совершенно безразлично, каким путем он теряет свое имущество. Он не понимает диктуемой войной необходимости и быстро создает суждение о варварском способе ведения войны неприятелем.

В Ковно у нас не оказалось недостатка в мебели, но когда мы потом переехали в Брест-Литовск, то в нашем распоряжении оказались лишь пустые бараки. Ввиду этого мы вытребовали часть нашей мебели из Ковно, а остальную получили из других мест. Война жестокое ремесло. В Ковно я часто посещал евангелическое богослужение, которое совершал пастор Вессель в бывшем православном соборе. Русская тирания возвела в этом крае эту могучую постройку. Я здесь в первый раз в чужой стране услышал, как церковное песнопение, чудную старую песню:

Моя германская отчизна,

Страна любви и жизни,

Я отдался тебе

И сердцем и душой.

Я был глубоко тронут. Эта песня теперь должна петься по воскресеньям во всех церквах, чтобы навсегда запечатлеться в сердце каждого немца.

III

В первую очередь предстояла работа по укреплению фронта и по созданию спокойных условий для жизни армии. На правом крыле фронт принца Леопольда Баварского занимал участок южнее Немана и протягивался к югу от Пинска. Как этот фронт, так и фронт Главнокомандующего на Востоке находились в непосредственном ведении германского верховного командования. С юга примыкали войска, находившиеся в ведении австро-венгерского командования в Тешене, имея на своем левом крыле фронт Линзингена и примыкая правым крылом непосредственно к румынской границе.

В пределах ведения Главнокомандующего на Востоке 12-я и 8-я армии скучились до того, что осталось места всего лишь для одной армии. Оно было предоставлено 12-й армии, которая и заняла пространство от Немана за железную дорогу Лида – Молодечно. Генерал фон Гальвиц сдал командование 12-й армией и получил армию, назначенную против Сербии. В командование 12-й армией вместо него вступил прибывший с Западного фронта генерал фон Фабек.

10-я армия на севере примыкала к Десне. Севернее под командованием генерала фон Шольца, бывшего командующего 8-й армией, была сформирована армейская группа его имени. Ее левое крыло было расположено на Двине, на полпути между Двинском и Якобштадтом.

Северная часть фронта и охрана побережья были возложены на генерала фон Белова. Неманская армия, наименование которой являлось теперь уже несоответственным, стала 8-й армией. Такое переразграничение в действительности не так просто, как это здесь изложено. Необходим целый ряд мер, чтобы избежать ущерба как в момент перегруппировки, так и впоследствии.

В военной гавани Либавы устроилось морское ведомство. Круг ведения морских властей потребовал особого урегулирования.

В этих твердых рамках, установленных для фронта, последовала перегруппировка низших соединений. Необходим был целый ряд значительных передвижений. Там, где находились ударные центры большой наступательной операции, войска были слишком скучены, в иных пунктах слишком разрежены. Приходилось уравнивать. Кавалерийские дивизии надо было заменить пехотными. Прошло много времени, пока передвижения закончились и отдельные части прибыли туда, где они должны были находиться впредь до дальнейших изменений. О настоящем отдыхе на ближайшее время не было и речи. Позиции надо было укрепить. Отдельные части при этом должны были удерживать большие участки. И то и другое требовало солдатских сил. Подлежащие укреплению позиции в общем выбирались там, где наступление замерло. Пункты, которые нельзя было удерживать, оставлялись. Вожди и войска лишь с трудом шли на это.

Между Вишневом и Десной, куда отошло левое крыло 10-й армии, позиции были выбраны лучше.

Укрепление позиции и постройка жилищ, да и вся жизнь на фронте страдали от плохих железнодорожных сообщений. Русские всюду основательно разрушили железные дороги. Мосты через Неман и остальные более или менее значительные реки были взорваны до основания, вокзалы сожжены, водоснабжение уничтожено и телеграф повален. Полотно частью было взорвано, и шпалы и рельсы удалены. Военным железнодорожным властям с их строительными и эксплуатационными частями предстояла огромная работа. В столь важной работе, как восстановление телеграфа, им помогали телеграфные части. Начальник полевых железных дорог Восточного фронта полковник Керстен был на высоте своей задачи.

Особенно большое значение имело восстановление железнодорожного моста у Ковно. К концу сентября им уже можно было пользоваться, и долгое время это был единственный путь подвоза для 10-й и 12-й армий и для правого крыла армейской группы Шольца. В то время я был доволен, что мог рассчитывать для 12-й армии на два поезда в день до Лиды, но затем выяснилось, что необходимые для армии поезда в действительности доставить не так просто. На железных дорогах на родине чувствовалось большое расстройство. 12-я армия настойчиво требовала поезд с овсом, а получила вместо него поезд с бутылками сельтерской воды. Конечно, в общем ходе большой войны это мелочь. Но благосостояние людей и лошадей складывается вообще из мелочей, и тем самым они приобретают бесконечно решающее значение.

Северная часть железнодорожной сети у Прекульна связывалась с железной дорогой на Мемель. Русские железные дороги в Литве и Курляндии были в мирное время удивительно низкой провозоспособности. Это обстояло бы иначе, если бы Россия использовала Виндавский и Либавский порты для своей экономической жизни. Железная дорога Прекульн – Мемель в эксплуатационном отношении являлась еще более отсталой. Прошло много времени, пока удалось установить более или менее правильное движение трех-четырех поездов на линии Поневеж – Двинск.

На больших магистралях Вильно – Сморгонь и Вильно – Двинск условия были менее тяжелыми; но зимой здесь тоже замерзали временные водонапорные баки, и приходилось преодолевать все возможные и невозможные препятствия.

Узкоколейная дорога Поневеж – Удзяны – Свенцяны была сравнительно менее разрушена, но она была абсолютно непровозоспособна.

Лишь много позже Рождества движение по всем линиям было обеспечено и до известной степени урегулировано, так что даже стало возможным пустить столь желанные поезда для отпускных.

Теперь наступил особый кризис. После холодов Неман и Виндава вскрылись. У Можейки ледоходом были снесены мосты через Виндаву. Тем самым по одной из железнодорожных линий было прервано сообщение с Германией. У Ковно накоплением льдин был сдвинут рельсовый путь, но мост устоял. Опять наступили напряженные дни, правда, совершенно в другом отношении. Армии оказались бы в очень трудном положении, если бы этот мост также был уничтожен.

Остальные мосты через Неман были постепенно закончены. Постройка железных дорог продолжалась. Движение по железным дорогам оживало, и район ведения Главнокомандующего на Востоке в железнодорожном отношении твердо стал на ноги. В мае и августе 1816 года закончилась постройка новых железнодорожных линий Тауроген – Радзивилишки и Шавли – Митава, линия от Свенцян к озеру Нарочь была закончена лишь позднее.

Две первые вышеупомянутые железные дороги подняли страну в культурном отношении. За это она перед нами в долгу.

К этой серии железных дорог примыкала, в районах позади фронта, сеть полевых и узкоколейных железных дорог для непосредственного снабжения войск.

Шоссейные и грунтовые дороги в войсковом районе сохранили свое высокое значение. Большие шоссе Гродно – Лида, Ковно – Двинск и Тауроген – Митава были приведены в блестящее состояние. На остальных дорогах было сделано то, что оказалось по силам. В период таяния снегов дороги часто превращались в бездонные топи, в которых лошади проваливались и тонули.

С развитием работ на железных и грунтовых дорогах преуспевало и укрепление позиций. Лесной материал рубили себе войска, колючую проволоку мы также частью изготовляли сами. Постройку всей системы окопов особенно затрудняли подпочвенные воды. Геологи оказывали войскам хорошую услугу.

В тылу фронта были устроены мастерские для ремонта всевозможного военного снаряжения. Большое число захваченных русских пулеметов на особых фабриках было переделано под германский патрон.

Конечно, этих вопросов я касался только в крупных чертах, и моя деятельность в этом отношении ограничивалась их постановкой и регулировкой.

Особенно близки моему сердцу были вопросы расквартирования и довольствия людей и лошадей.

Условия расквартирования сами по себе не были неблагоприятны. Сквозь район, на котором мы в результате расположились, военные действия пронеслись сравнительно скоро, и ввиду этого война не сказалась на нем слишком разрушительно. Русские здесь не все сожгли, как они это сделали далее к югу, в Польше. Но для расквартирования войск, в особенности вблизи укреплявшихся позиций, осталось еще очень много работы по возведению построек. Возведение блиндажей требовало много времени, и они лишь постепенно оборудовались в жилищном отношении.

Бараки для людей и лошадей должны были сооружаться далее в тылу. Войска достигли в этом большого искусства. Художественный вкус проявлялся в развитии украшений из березы.

Довольствие людей в общем производилось по положению. В некоторых частях иногда бывал недостаток в снабжении продовольствием, в особенности картофелем. Поставка фуража для лошадей была недостаточна. Овса вообще не хватало, сено и солома были слишком объемисты, чтобы их можно было подвезти в достаточном количестве. Много лошадей пало от истощения. Потом мы стали кормить лошадей древесной мукой.

Особенной предусмотрительности требовало предохранение с таким трудом подвезенных продуктов от порчи на вокзалах. На станциях, естественно, не было ни навесов, ни палаток. Об этом я также должен был заботиться. Добрая воля была всюду налицо, но затруднения все росли, и кое-кто падал духом.

Те же затруднения пришлось преодолевать, чтобы доставить неиспорченными рождественские посылки.

К состоянию здоровья людей и лошадей я относился с полным вниманием. Я входил в соответствующие обсуждения с ответственными специалистами – санитарным инспектором фон Керном и начальником ветеринарной части Грамлихом.

При наступлении попечение о раненых было затруднено, но теперь условия стали несколько проще. Но оставалось еще очень много работы для ответственных инстанций. С немногими санитарными учреждениями, которые мы нашли в занятых областях, почти не приходилось считаться. Я настаивал на том, чтобы наибольшее количество раненых было эвакуировано на родину, но мне пришлось этого очень долго ждать. В дальнейшем легкобольные и раненые оставались в занятых областях. Здесь они находили помимо отдыха мелкую работу.

От массовых заболеваний мы убереглись, появлялись только короткие вспышки сыпного тифа. Об уничтожении вшей войска заботились сами, но чтобы вши не завозились на родину, на границе были осуществлены широкие мероприятия. Вся санитарная часть, благодаря энергичной деятельности санитарного инспектора фон Керна и верным своим обязанностям военным врачам, находилась в образцовом порядке. Господин фон Керн – философ, но, очевидно, и философы могут быть деятельны.

Лошади страдали сапом и чесоткой. С сапом, путем исследования крови, мы скоро справились, но с чесоткой не могли, и она нам принесла много вреда. Много средств было испробовано, но действенное было найдено лишь к концу войны. Было оборудовано много лазаретов для лошадей. Ветеринары нашли обширную деятельность, и их самоотверженность дала существенные результаты.

Уход за лошадьми и размещение не всегда были на высоте. Я часто обращался к армейскому командованию с указанием на необходимость уделять лошадям больше внимания и любви.

Снабжение обмундированием, зимней одеждой и шерстяными вещами, а также подковами с зимними шипами вызывало очень сильные трения, и я должен был резко вмешаться.

Отпуска начались, как только представилась малейшая возможность. Развитие их находилось в тесной зависимости от улучшения состояния железных дорог.

Я следил за быстротой доставки писем и газет. Мне хотелось, чтобы солдаты сохраняли по возможности наибольшее соприкосновение с родиной. Полевая почта в начале войны стояла перед неразрешимой задачей. У нее не хватало автомобилей. Почта находилась в ведении полевого почтмейстера Домицлава. Она очень скоро приспособилась к обстоятельствам и справилась с предъявленными к ней высокими требованиями.

В тылу фронта и в более крупных городах были организованы солдатские, а также офицерские собрания. При создании их мне пришлось побороть большие трудности. В солдатских собраниях на востоке была глубокая потребность. Это доказывает их большая посещаемость. В этом деле мне основательно помогла родина; женщины, работавшие в солдатских собраниях, сделали доброе дело.

Мне доставило радость предложение знакомых генерал-фельдмаршала и моих, сделанное через посредство пастора Хоппэ, снабдить войска повозками с литературой. Обеспечение войск духовной пищей было для нас приятной задачей. Ввиду этого мы с радостью согласились. Эта работа и в дальнейшем осталась в руках пастора Хоппэ, деятельно ее развивавшего. В 1917 году, в день моего рождения, он передал мне с той же целью большой плакат с высказанными мной от души словами: «Дух творит оружие и победу». Я полагаю, что повозки с литературой оказали солдатам хорошие услуги. Конечно, они не могли полностью удовлетворить потребность войск в чтении.

Полевые книжные лавки также развивались в большом количестве. Книжная торговля была поручена фирме Стилькэ, которая должна была привлечь к работе и другие фирмы. Она хорошо обслуживала войска. Походные книжные лавки имели газеты всех партийных направлений.

Армии издавали и собственные армейские газеты; я помогал им хорошей информацией.

Устройство концертов, спектаклей и кинематографов оставалось в ведении армий, но мы на них настаивали.

После тех огромных требований, которые Главнокомандующему на Востоке приходилось предъявлять к войскам, для меня забота о них являлась приятной задачей. Мои сотрудники и в этом оказали мне существенную помощь.

Но и служебные требования к войскам не умалялись. По мере возможности велось обучение, хотя учебные курсы не были организованы в том масштабе, в каком они уже были в ходу на западе.

Неманские крепости Гродно и Ковно, а также и Либава были усилены. Прежние пограничные позиции продолжали поддерживаться, так как они являлись опорой в тылу. Для более широких мероприятий не имелось рабочих сил.

Задачи, возникавшие передо мной непосредственно в заботах об армиях, получили весьма существенное развитие вследствие требований, предъявляемых войсками и родиной к занятой территории, а также вследствие выпавшего на нас долга заботиться о ее населении. Я с удовольствием предался этой во многих отношениях для меня новой работе и твердо решил создать нечто цельное.

IV

Страна была вследствие войны в запущенном состоянии, и лишь там, где мы уже находились более продолжительное время, установился порядок. Население частью добровольно ушло с отступавшими русскими, а частью было ими уведено принудительно. Местами оно попряталось в больших лесах и теперь постепенно возвращалось домой. Но все-таки много сельских владений было покинуто. Урожай еще не был снят. Как будет обстоять дело с обработкой, еще нельзя было предугадать. Власти не было никакой. Русские правительственные чиновники и русские судьи, все представители русской администрации и вообще вся русская интеллигенция покинули страну. Не было ни полиции, ни жандармерии, и лишь духовенство обладало известным авторитетом.

Сельская равнина, однако, должна была жить. В городах, а именно в Вильно, Ковно и Гродно, с момента нашего вступления начались серьезные продовольственные затруднения, которые росли и распространялись и на другие города. Дров для топлива также было недостаточно.

Население, за исключением немцев, нас чуждалось. Немцы же, особенно из Прибалтийского края, хорошо приняли германские войска. Латыши, как оппортунисты, держались выжидательно. Литовцы верили, что для них теперь пробил час освобождения, когда же желанные лучшие времена, вследствие железной необходимости войны, сразу не наступили, они опять отвернулись от нас и стали относиться недоверчиво. Поляки держались в стороне и относились враждебно, так как они справедливо опасались, что мы ориентируем нашу политику на литовцев. С белорусами считаться не приходилось, так как поляки национально их обезличили, ничего им не дав взамен. Осенью 1915 года я хотел себе составить представление о том, где группируются белорусы. Но сначала их буквально нигде нельзя было найти. Лишь позднее обнаружилось, что это весьма распространенное, но крайне ополяченное племя, стоявшее на столь низкой степени культуры, что помочь им возможно было лишь продолжительным воздействием. Евреи еще не знали, чего им держаться, но они нам не делали затруднений, и к тому же мы понимали язык друг друга, тогда как с поляками, литовцами и латышами объясниться почти никогда не удавалось. Эти затруднения сказывались очень тяжело и не могут быть переоценены. Вследствие отсутствия соответствующей немецкой литературы, мы мало знали быт и людей этой местности и видели перед собой как бы новый мир.

В области, которая по своим размерам равняется приблизительно Восточной и Западной Пруссии, Познани и Померании вместе взятым, перед нами предстала чудовищная задача: все заново построить и организовать. Сначала надо было обеспечить спокойствие и порядок в армейском тылу и искоренить шпионаж. Страна должна была сама себя прокормить и принять участие в прокормлении армии и родины, а также оказать помощь в снаряжении войск и вообще нашему хозяйству в обстановке войны. Наше экономическое положение, вследствие неприятельской блокады, вменяло нам это в обязанность.

Постепенно надо было также приступить к культурным задачам, для разрешения же каких-либо политических проблем время еще не настало.

Этапные инспекции, на которые всегда в первую очередь выпадает администрирование занятых территорий, получили и здесь эту задачу.

Этапные коменданты выполняли свои военные обязанности по поддержанию в стране спокойствия. Для этой цели в их распоряжении имелись этапные войска, а в борьбе со шпионажем им помогала полевая полиция.

Для управления страной этапной инспекции был придан особый орган, во главе которого находился начальник администрации. Последний был снабжен особыми полномочиями и был вполне ответственен перед своим этапным инспектором.

Этапные инспекции являлись высшей объединяющей инстанцией для этапных комендантов и административных властей. В этом механизме создались противоположные друг другу трущиеся поверхности. Но вовсе избежать трений невозможно; надо признать, что и у нас, немцев, при случае трения непременно возникают. Так обстояло и здесь. Но в конечном счете наши выдающиеся этапные инспектора преодолели все. Генерал фон Гарбоу, генерал Мадлунг и барон фон Зеккендорф проявили себя как администраторы.

На протяжении всей территории, находившейся в ведении Главнокомандующего на Востоке, особый высший орган должен был объединять и регулировать все административные и хозяйственные вопросы. Для учреждения генерал-губернаторства территория не давала основания, не считая уже и того, что создание генерал-губернаторства вообще нецелесообразно: армии должны были иметь собственные этапные районы. Генерал-квартирмейстер был слишком занят западом и не мог уделять достаточного внимания территории Главнокомандующего на Востоке. Последний должен был самостоятельно решить этот вопрос.

Этапные инспекции должны были приводить в исполнение мероприятия, на которых останавливался главнокомандующий, и сверх того выполнять многие отдельные поручения.

При отсутствии в области какого-либо своего административного аппарата и каких-либо судебных властей управление получило особый отпечаток. В ноябре 1918 года это помогло ему противостоять революционной буре.

V

Я хочу дать картину административной работы Главнокомандующего на Востоке и делаю сие с удовольствием, так как здесь, как и в области чисто военной работы, я обязан моим помощникам. Совместная работа, которая продолжалась до моего ухода в конце июля 1916 года, была большим, прекрасным и достойным германских мужей деянием. Работа послужила на пользу армии и отечества, а также на пользу и благосостояние данной местности и ее населения.

Для этой ответственной деятельности я нуждался в многочисленных сотрудниках. Они не были набраны сразу, а привлекались постепенно, по мере возникновения необходимости. Рядом с моим военным штабом постепенно образовался обширный административный штаб, во главе которого стоял обер-квартирмейстер генерал фон Эйзенгарт-Роте. Последний был знающим человеком во многих областях экономической жизни. Он с самоотверженным усердием служил делу и помогал мне, проявляя при этом энергию и инициативу. В дальнейшем генерал фон Эйзенгарт-Роте, будучи назначен главным интендантом, оказал мне особенно ценную помощь. В конце октября прежде всего надлежало распространить администрацию на вновь занятые части этапного района. В более западной части территории она была уже установлена ранее. Полоса вдоль всего фронта, как оперативный район, осталась в непосредственном ведении штабов армий.

В различных этапных районах организация развивалась различными путями. Следовало привести ее к известному единству, иначе аппарат был бы слишком пестрым и запутанным, но это объединение надо было проводить очень осторожно, иначе дело могло бы пострадать.

Большой объем задач и протяжение организуемой области, несмотря на всю экономию, потребовали для администрации большого количества людей. Вообще я придерживался того взгляда, что важно не количество, а качество людей, но, конечно, и это положение имеет предел. Я не мог пойти дальше известного минимума, впрочем, никакая другая организация не была бы более сжатой. От каждого в отдельности требовалась очень большая работа, справиться с которой можно было только при полном напряжении сил.

Мне представлялось важным, чтобы администрация была проникнута военным духом, последнее требовало оставления ее в рамках этапных инспекций. Служащие назначались преимущественно из числа военнослужащих, не пригодных более для военной службы. Но я привлекал и не военных, так как, конечно, хотел иметь лиц со специальной подготовкой и никак не мог разделить того взгляда, что большинство людей способно занимать всякую должность. Я часто имел случай наблюдать, как известная техника работы облегчает на общую пользу все дело. На чисто административные должности мне приходилось брать людей и без специального образования, но тогда его заменяла ясная воля, общее развитие и здравый человеческий смысл. В сельском хозяйстве, лесном деле, суде, финансах, церкви и школах, конечно, были необходимы специалисты. При крайней необходимости в людях в армии и на родине, особенно вначале, было труднее всего найти необходимых людей. Позднее, когда администрация Главнокомандующего на Востоке приобрела известное имя, дело пошло легче. О лицах, предлагавших свои услуги, мы наводили справки в соответствующих учреждениях на родине. Администрация и этапная инспекция таким же образом заполняли и низшие должности. Я хотел иметь в чужом краю надежных людей. Местные уроженцы принимались на службу только в Курляндии и то с большим разбором.

Каждый, подобно мне, принимался за свою трудную и тяжелую работу. Мы действовали в абсолютно нам незнакомой обстановке и к тому же в стране, расшатанной войной, в которой были порваны все государственные и экономические нити. Мы имели перед собой чуждое население, состоявшее из различных, враждебно относящихся друг к другу племен, говорившее на непонятных для нас языках и большей частью неприязненно к нам относившееся. Но дух точного и самоотверженного выполнения своего долга, наследие вековой прусской дисциплины и германской традиции, воодушевлял всех.

Постепенно при ближайшем знакомстве со страной я замечал, что то или другое неприменимо и должно быть изменено. Само собой разумеется, что бывали случаи, когда можно было поступить лучше и достигнуть большего. Но моя задача была действовать в известных мне условиях быстро и решительно. И в данном случае в экономических вопросах лучше было сделать ошибочный шаг, который впоследствии всегда мог быть исправлен, чем ничего не сделать. Каждый раз лишь после того, как дело было в ходу, я мог в нем начать ясно разбираться. В политических вопросах следовало бы действовать осторожнее, но таковых я еще не затрагивал.

VI

Область, которую должен был администрировать Главнокомандующий на Востоке, на юге распространялась и на часть этапного района фронта генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского. Этот участок при наступлении был пройден 12-й армией, и затем он стал ее этапным районом. Беловежская Пуща таким же путем попала в административное ведение Главнокомандующего на Востоке. Таким образом, подлежащая администрированию территория включала все изменения этапных районов и развивалась параллельно с последними. На рубеже 1915–1916 годов были образованы следующие административные округа: Курляндия, Литва, Сувалки, Вильно, Ковно, Белосток.

В дальнейшем эти районы были несколько изменены: Вильно и Сувалки были соединены в один административный Виленский округ. После моего ухода в июле 1916 года по моему желанию последовало объединение округов Вильно и Литвы в один Литовский административный округ. Гродно и Белосток были объединены еще до того. Осенью 1917 года этот увеличенный уже округ целиком слился с Литвой.

Общественное мнение уделяло внимание личностям административных начальников Курляндии и Литвы.

В Курляндии майор фон Гослер управлял страной очень спокойно и объективно. Он был членом рейхстага, помещиком и раньше был ландратом[22]. С одной стороны, ему удалось сделать прибалтийских немцев более уступчивыми к латышам, отношения с которыми с 1905 года очень обострились, а с другой – он сумел найти соприкосновение и с последними и привлечь и их к положительному сотрудничеству. Еще по сегодняшний день в Курляндии с благодарностью и признательностью вспоминают о его справедливом и предусмотрительном управлении.

Подполковник князь фон Изенбург, управлявший Литвой, был человек с большим импульсом, а иногда, может быть, даже со слишком большим. Он отличался своей работоспособностью и прекрасно управлял своим родовым имением. Он проявил себя с хорошей стороны уже при управлении занятой частью Польши, и я тогда еще обратил на него внимание. Впоследствии подполковник фон Изенбург стал жертвой политики. Пока я был в Ковно, политика еще не играла роли в администрации, и он имел возможность беспрепятственно работать в остальных вопросах и установить контакт как с населением, так и с духовенством своего в то время еще небольшого округа.

Я лишен возможности назвать всех заслуженных административных начальников. В Белостокском округе особенно ярко выступала личность барона фон Зеккендорфа, этапного инспектора. Он наложил на управление индивидуальный отпечаток, и ему удалось лучше и раньше, чем в других местах, установить правильную совместную работу без трений между уездными начальниками и этапными комендантами.

Административные начальники во всех отношениях несли ответственность за управление страной перед этапными инспекторами и Главнокомандующим на Востоке. Они имели управление, которое соответствовало моему хозяйственному штабу.

Административные округа подразделялись на уезды, которые по своим размерам часто равнялись этапным районам на Западе. На уездных начальниках лежал центр тяжести управления в техническо-административном и хозяйственном отношениях. На юстицию они не имели никакого влияния, и она, по существу, их не касалась. Равными правами с уездными начальниками пользовались начальники наиболее крупных городов (см. схему 6).

Уездным начальникам были подчинены бургомистры маленьких городов и волостные начальники сельских местностей. Волостные начальники сносились с сельскими властями. Для сельскохозяйственного использования страны при уездном начальнике состояли особые хозяйственные чины, в обязанности которых входило наблюдение за обработкой земли и эксплуатация имений, а также забота об увеличении производительности и использовании жатвы. Другие органы служили уездным начальникам для добывания всевозможного военного сырья.

Схема единого управления, как я только что ее изобразил, в различных округах проводилась лишь постепенно, на основании положения об управлении от 7 июля 1916 года.

Уездные начальники, как полицейский орган, располагали жандармерией. В пределах административных округов она была объединена в особые жандармские отделения, а в области ведения Главнокомандующего на Востоке – в жандармский корпус. Мне пришлось особенно пожалеть об отсутствии здесь местных полицейских органов. Германия не могла выслать сюда достаточного количества жандармов, и ввиду этого я должен был прибегнуть к откомандированию с фронта солдат старших возрастов. Они подвергались особому обучению, чтобы хоть в некоторой степени быть подготовленными к своему назначению. Необыкновенно заботливый жандармский полковник Рохус-Шмидт и я охотно создали бы что-нибудь более удачное; вся организация возникла только по необходимости. Может быть, отдельные жандармы, к сожалению, даже содействовали возникшему впоследствии общему недовольству. Но как должны были они действовать и как что-нибудь проводить в чужой стране, с неприязненно настроенным населением, не имея достаточного знания языка? Этим вопросом я хочу подчеркнуть все трудности, с которыми приходилось считаться немцам в чужой стране. Непорядочность и нечестная нажива никогда и ни при каких условиях не подлежат извинению. Но многие жандармы верно сложили свои головы в борьбе с многочисленными бандами. Их заслуга никогда не должна быть забыта.

В устройство страны, соответственно с делением на уезды, вошли и судебные органы. В каждом уезде был учрежден уездный суд для местного населения. Мы должны были создать таковые, так как какие бы то ни было суды отсутствовали. Род высшей судебной инстанции представляли окружные суды; может быть, последние и были лишними. Верховной инстанцией являлся высший суд в Ковно, под председательством сенатора Кратценберга, в ведение которого, как начальника юридического отделения, входили также дела по администрированию судов.

Учреждение местных судов нисколько не нарушало деятельности этапных судов. Оба судебных института хорошо работали и совместно, и параллельно друг с другом.

Лесное хозяйство различных административных делений не входило в круг ведения уездных управлений. В зависимости от наличия лесов были образованы лесные инспекции, из них особенную известность приобрела Беловежская военно-лесная инспекция.

VII

В установленное таким образом управление надо было вдохнуть жизнь, чтобы оно давало полезную работу. Работать надо было не по-чиновничьи, а применяясь к обстоятельствам. Слава богу, «прецеденты» – могила свободной решимости – отсутствовали.

Во всей организации управления моими неотлучными помощниками являлись капитаны запаса фон Брокгузен и барон фон Гайль. Капитан фон Брокгузен до войны был ландратом. Капитан барон фон Гайль – директором Восточно-Прусского сельскохозяйственного общества в Кёнигсберге. Организация была создана правильно, и она оказалась вполне на высоте серьезных требований.

Особое внимание было уделено санитарным условиям, в которых находилось население. Успешно была проведена борьба с сыпным тифом, который гнездился во многих местах. Много врачей пало жертвами в этой борьбе.

Для успокоения населения и для материального подъема страны было решено приступить к выкупу реквизиционных квитанций, которые были выданы войскам в течение операций. Это было очень сложное и трудное мероприятие. С этого времени мы за все расплачивались наличными. Я хотел таким способом достигнуть поднятия производительности, что ценил выше всего, а также помочь стране.

Нам было важно выкачать сельскохозяйственные продукты, а также обеспечить упорядоченный ход сельскохозяйственных работ, чтобы поля не пустовали. Последнее затруднялось малонаселенностью страны, например, в Баусском уезде приходилось всего 4 человека на 1 квадратный километр. В желании помочь родине и по настоянию оттуда мы питали слишком большие надежды на новую посевную площадь. Мы привлекали германские общества, которые должны были своими средствами произвести обработку малонаселенной страны. Мы сами начали эксплуатировать крупные имения, нам были доставлены моторные плуги и всевозможные сельскохозяйственные машины, а также семена. Войсковые лошади помогали при обработке. Но самое главное было путем правильной расценки и расплаты наличными ободрить сельское население.

Установленные нами цены были ниже цен Варшавского генерал-губернаторства, но оказались вполне достаточными. Мы считались с огромными расходами государственного казначейства. Правительство принца Макса немедленно повысило цены, но основания к этому я не видел. Благодарности за это государственный канцлер, принц Макс, конечно, ни от кого не получил.

Урожайность почвы в общем оказалась ничтожной и обманула наши надежды. Поля не были дренированы, и к посеву можно было приступать лишь очень поздно. Выбор сортов семян производился недостаточно тщательно. Искусственного орошения не знали. Только клевер и трава дали хороший урожай, а также рапс и лен.

Подвоз продуктов к железным дорогам и другим ссыпным пунктам был сопряжен с большими трудностями. По скверным дорогам продукты для сдачи везлись на маленьких одноконных и пароконных повозках, часто по несколько дней. За доставку мы платили премии, но своеобразность данного театра войны могла быть лишь смягчена, а не искоренена. Много продуктов так и не удалось вывезти.

Мы немедленно приступили к устройству картофелесушилок, а также продолжали разработку леса и заготовку семян.

Принимая во внимание большие требования к имевшемуся в Германии фонду скота, использование такового в оккупированной области было особенно важно. Конечно, скотоводство от войны сильно пострадало. Пришлось устроить перепись. Работа была трудная. Население прятало рогатый скот в погребах и загоняло в леса, но постепенно все-таки удалось произвести учет голов, несмотря на то, что не имелось никаких сельских описей. Таким образом, мы получили возможность постепенно приступить к правильному использованию скота.

Много внимания было уделено огородам и фруктовым садам. Были открыты фабрики по заготовке мармелада и консервов. В большом количестве собирались и сушились грибы.

Рыбная ловля в многочисленных больших озерах была сдана в аренду, и организован рыбный промысел в море у Либавы.

Все, что каким-либо образом могло быть использовано для питания, было использовано.

Городское население было в весьма бедственном состоянии, и зимой 1915/16 года нам пришлось его поддерживать выдачами из интендантских и продовольственных складов. В дальнейшем условия значительно улучшились. Армия получила свою часть, и я помогал также и родине. Я помню, как в июне или июле 1916 года ко мне взывал господин фон Батоцский, чтобы я помог Берлину, – я оказался в состоянии это сделать.

Для поддержки страны мы разрешили деятельность иностранных комитетов вспомоществования отдельным национальностям; я только потребовал, чтобы их деятельность не была односторонне направлена на помощь своим соплеменникам, а распространялась бы и на других. Особенно широко и плодотворно работали еврейские комитеты, располагавшие большими средствами и черпавшие таковые из Америки. Их деятельность заслуживает признательности и показывает, насколько сплочен этот народ. Первая еврейская народная столовая, открытая в Ковно, носила мое имя, по ходатайству полевого раввина Розенака.

Во всех сельскохозяйственных и продовольственных вопросах мне успешно помогали испытанные силы: вначале известный член палаты господ майор граф Йорк фон Вартенбург и тайный советник ротмистр фон Рюмкер, а затем служивший в удельном ведомстве майор Геккель.

Реквизиция лошадей, конечно, находилась в руках военных властей. Участие в ней уездных начальников приблизительно отвечало роли прусских ландратов. Литовская лошадь – малорослая, сильная, нетребовательная и смирная и потому вполне пригодна для военных надобностей.

Страна болезненно страдала от имевших место, к сожалению, больших реквизиций лошадей и скота. Местные административные власти часто указывали мне на это, но мне ничего другого не оставалось, как продолжать требовать поставки. Управляемая нами область обиралась не более других. Даже родина ведь страдала от подобных мероприятий. В очень многом проявлявшееся в дальнейшем нежелание воевать объясняется этими неизбежными военными требованиями. Суровость, с которой их приходилось проводить, еще увеличила число недовольных и, конечно, была нежелательна. Политическо-демагогическому подстрекательству предоставлялось все больше раздувать это недовольство.

Из фальшивых гуманистических чувств беречь за счет родины область, находившуюся в ведении Главнокомандующего на Востоке, было бы не делом. При высокой культуре земли в Германии всякое ограничение посевной площади на родине больше бы отразилось на производительности, чем сокращение запашки в области ведения Главнокомандующего на Востоке.

Добывание сырья было особенно важной задачей. Здесь тоже имел место наличный расчет. Евреи при этом были необходимы как посредники. Мы поставили германскому военному хозяйству много кож, мехов, меди, латуни, тряпья и старого железа, а также разгрузили его, открыв эксплуатацию заводов в Либаве, Ковно и Белостоке. В общем, постепенно образовалось обширное торгово-промышленное отделение. Руководителем его был тайный советник майор Эйльсбергер, исключительно деятельный и дальновидный человек. Впоследствии он был назначен директором департамента государственного казначейства.

Большое значение придавалось заготовлению колючей проволоки. Фабрикой колючей проволоки, а также и другими руководил капитан Маркау, работавший в мирное время во Всеобщем электрическом обществе, а во время войны состоявший при начальнике полевых телеграфов Востока. Таким образом, каждый был использован по своей специальности.

В Либаве военно-железнодорожными властями были открыты большие железнодорожные мастерские.

С добыванием сырья в небольшом масштабе стала развиваться и торговля. Ограничение свободного переезда, которое мы должны были установить с целью обеспечения военных интересов, мешало свободному развитию торговли.

Обширные лесные пространства были особенно заманчивы, но всякая хищническая рубка была воспрещена. Количество материалов, необходимое для укрепления позиций и для железнодорожных шпал, было очень велико. Лесопилки открывались одна за другой, но так как армии обслуживали себя почти что самостоятельно, то мы имели возможность поставлять лесной материал на запад и в Сербию. Строительный лес отправлялся в Германию, а также выдавался местному населению для восстановления жилищ.

Начальник полевого воздухоплавания учредил около Альт-Аутца в Курляндии особенно хорошо оборудованную мастерскую для аэропланных гаражей и бараков.

Шпалы были заготовлены в большом количестве.

Заготовка дров требовала большой работы, которая в зиму 1915/16 года была связана с особенными трудностями, так как у нас не имелось никаких данных о необходимом количестве.

Дерево на целлюлозу в значительном количестве было доставлено в Германию для пороховых и бумажных фабрик. Мы очень скоро в занятой области установили свободную торговлю этим материалом. И родине, и нам это оказалось полезно. Я радовался, что нашел возможность облегчить родине снабжение бумагой частных издательств.

Сплав леса по Неману и другим сплавным рекам был восстановлен и блестяще организован лесным советником Шюттэ.

Мы приступили также к добыванию смолы и заново организовали это дело в данной местности по проектам старшего лесовода Кинитца. Это скучное дело в результате хорошо себя оправдало. Наше добывание смолы в дальнейшем послужило образцом и для Германии. Для переработки смолы был открыт завод в Ковно.

Химические древесные продукты всех родов мы также вырабатывали на особых к тому предназначенных заводах.

Наконец, мы выжигали и древесный уголь.

Лесной советник Кирхнер и многие другие специалисты по лесному делу воздвигли себе памятник своей предусмотрительностью и энергией. То, что создал лесной советник майор Эшерих, будучи экономическим организатором и администратором в Беловежском лесном округе, приводило в восхищение многих посетителей, приезжавших из Германии.

Экономическая эксплуатация страны по всем направлениям производилась очень основательно, но при этом насколько возможно щадились страна и население.

Забота о поддержании валюты исключала возможность производить расчеты германскими деньгами. По соглашению с государственным банком и берлинскими властями интендант армий тайный советник Кессель и капитан Кениге выпустили особые денежные знаки Главнокомандующего на Востоке, которые скоро стали охотно приниматься. Мы привлекли также и германские банки, чтобы дать стране новый экономический импульс.

Нелегкая задача была финансировать всю администрацию. Действительный тайный финансовый советник капитан Тизлер, проявивший особую дальновидность и творчество, очень удачно приступил к этой задаче. Он предварительно составил точную смету всей администрации и одновременно изыскал источники доходов.

Штат личного состава, как я уже упомянул, был насколько возможно ограничен. Между отдельными частями моей администрации шла оживленная борьба за места и оклады подчиненным. Начальники этапных управлений долгое время выступали с дополнительными пожеланиями. Мне пришлось уравнивать, и я вкусил от печалей и забот нашего государственного финансового управления. Когда мы наконец благополучно закончили первую смету, она была передана на рассмотрение в военное министерство в Берлин и к генерал-квартирмейстеру, утверждена и после большой борьбы принята.

Наши доходы базировались на таможенных пошлинах, монополиях, налогах и государственном производстве.

Вся система налогов технически должна была быть построена на самых простых основаниях. Правильная и тем самым сложная система налогов при недостатке в соответственно вышколенном персонале, при отсутствии каких-либо исходных данных работ русского управления и неопытности населения разбираться в ней, оказалась бы прямо неосуществимой. Центр тяжести налогов, применяясь к русской системе, был перенесен на пошлины, косвенные налоги и монополии.

Ввозные пошлины взимались на границе, с удержанием части в пользу прусского финансового управления их же чиновниками. Частные посылки, адресованные в армию, естественно, пошлиной не облагались. Таким образом, обложенными оказались только те немногочисленные грузы, которые предназначались для потребления населения. Доходы из этого источника были очень скромные.

Мы же обложили умеренной вывозной пошлиной лишь целлулоидную древесину. Это давало нам немного.

Налоги давали более обильные доходы. Капитан Тизлер монополизировал торговлю папиросами. Осуществление этого мероприятия с финансово-технической стороны достойно подражания. Торговля водкой, сахаром и сладким, солью и спичками была монополизирована на подобных же основаниях.

Из прямых налогов мы должны были ввести очень грубо разделенную на разряды поголовную подать, так как у нас не было никаких данных, чтобы установить более правильную систему личных налогов.

Был введен налог на недвижимость, которым были обложены землевладельцы и домовладельцы, а также и промысловый налог.

В общем, население осталось налогами довольно, так как налоги не ложились слишком тяжело. Из общей суммы налогов, включая и коммунальные подати, на каждого человека приходилось только 19,5 марки, вместо 32,75, которые он уплачивал перед войной.

Жители никак только не могли привыкнуть к налогу на собак. Среди собак развилось бешенство, превратившееся в народное бедствие, и ему надо было противодействовать. Когда налог на собак исполнил свое назначение в этом отношении, он был отменен.

Государственные предприятия сначала не давали существенных прибылей. Это объясняется, с одной стороны, большими расходами на обзаведение и большим отчислением на амортизацию, а с другой – тем, что при экономической блокаде Германии руководящим мотивом должно было быть не извлечение доходов, а возможное расширение производства.

Выше я очертил только существенное, постепенно же нарастали и другие источники доходов. Результат оказался благоприятным. Доходов хватало, чтобы управлять страной, не обращаясь к приплатам из Германии. Была выполнена обширная, но деликатная в деталях работа.

VIII

Система суда отвечала гаагским постановлениям о сухопутной войне. Последние требовали, чтобы в гражданских делах к населению применялись местные законы. Ввиду этого прежде всего надо было установить, какие законы вообще существуют. При запутанности, господствовавшей до войны в русской юриспруденции, это было нелегко. После того как законы были найдены, их надо было перевести на немецкий язык, чтобы германские судьи могли выносить по ним приговоры. Я думаю, что никакой другой народ, кроме германского, не устраивал таких церемоний в занятой во время войны области. Но неприятельская пропаганда настолько сумела прославить нас на весь мир варварами (гуннами), что мы не могли уклониться от этой процедуры. Сенатор Кратценберг действовал с удивительным спокойствием и ясностью. Германские судьи с такой же объективностью и с таким же благоговением судили по чужим законам в бедном вшивом литовском городишке, как в Берлине по собственным законам. Кто сравнится с нами?

Следующее благодеяние, которое мы оказали населению, состояло в установлении правильной линии в школьном деле. Проект был составлен майором Альтманом, бывшим докладчиком прусского министерства исповеданий. Он исходил из широкой точки зрения и не стеснял ни одно вероисповедание и ни одну народность. Здесь, как и во всем прочем, исключалось все, что походило бы на политику булавочных уколов. Для школ не хватало учителей. Нас выручили ландштурмисты – бывшие учителя. Они говорили с детьми, добровольно посещавшими школы, только по-немецки, что нам впоследствии вменилось в вину. Но, к сожалению, учителя не знали никаких других языков. Учительским составом, говорившим по-литовски и по-польски, мы располагали лишь в весьма ограниченном количестве. Вопросу учебников тоже было уделено внимание. Насколько учебные пособия могут раздувать национальные чувства, показали мне различные польские хрестоматии. Данциг, Гнезен, Познань, Вильно оказывались по ним польскими городами. Этот факт произвел на меня такое же глубокое впечатление, как последовательность, с которой Франция подобным же способом воспитывала свою молодежь на идее реванша. Таким путем поляки и французы будили в себе сильное национальное чувство, которое теперь им послужило на пользу. Мы не вели подобной школьной политики и страдали оттого, что наша молодежь была недостаточно проникнута сильным национальным мышлением. Национальное чувство необходимо, если страна хочет преодолеть такие кризисы, какие мы переживали с 1914 года и в особенности теперь. Эти взгляды отбрасываются всеми теми, кто на первое место выдвигает общечеловеческие идеалы. С их точки зрения, это понятно. Но сила событий будет говорить против них до тех пор, пока все государства не станут на их точку зрения. Теперь мы отчаянно нуждаемся в сильном национальном чувстве.

Вероисповедания в своих отправлениях ничем не ограничивались. Мы настолько шли им навстречу, что помогли евреям выдачей пшеничной муки на предмет выпечки мацы.

Евангелическое духовенство в Курляндии полностью стояло на нашей стороне. С литовским католическим духовенством у нас скоро наладились терпимые отношения, но польско-католическое было настроено враждебно. В поведении духовенства в известной степени отражалось настроение населения, только литовское духовенство в общем относилось к нам лучше, чем литовская демократия в Вильно, которая со своими смутными стремлениями очень скоро потеряла под ногами почву. Польское духовенство было носителем польской национальной пропаганды. Даже под русским кнутом оно действовало чрезвычайно последовательно. С литовцами оно находилось еще в борьбе, но белорусов уже положило на обе лопатки. Как русские это допустили, мне непонятно. С соизволения русских белорусы внимали слову божию не на родном, а на польском языке! Как русины в Восточной Галиции, так и здесь их братья подавлялись с помощью духовенства.

Поляки очень скоро начали проявлять деятельность в области просвещения и хотели открыть в Вильно университет, но я это предложение отклонил.

Пока я руководил управлением, мы в общем держались в отношении к различным нациям нейтрально. В равенстве нашего отношения к литовцам и полякам последние видели к себе нечто враждебное. Я, правда, знал, что нейтральная политика друзей не приобретает.

Я намеренно не вел никакой национальной политики, так как таковая могла проводиться лишь после выяснения наших отношений с Польшей. Германское правительство еще не приняло никакого определенного решения, и моя деятельность являлась лишь логическим последствием. Принимая во внимание общее положение страны, выдвижение в управлении политических вопросов было также преждевременным. Ввиду этого я и не обращался к государственному канцлеру с просьбой дать мне какие-либо политические руководящие указания и только делился с ним своими мыслями.

Каждая народность имела свою газету, которая, конечно, цензуровалась. «Ковенская газета», как издаваемая на немецком языке, занимала первое место.

В вопросах прессы и цензуры моим сотрудником был капитан Берткау. Он соединял в себе большую работоспособность и знание газетной техники с самостоятельным и зрелым политическим суждением, ввиду чего он был мне очень полезен. До того он работал в Ульштейнском издательстве, а редактор «Ковенской газеты» поручик Осман был сотрудником «Deutsche Tageszeitung». Своим пламенным национальным чувством последний отвечал моим требованиям.

Я предъявил всем газетам определенное требование – обсуждение событий в Германии в духе политики канцлера.

Политической деятельности среди населения я, конечно, допустить не мог. Таковая была запрещена, всякие собрания были также под запретом.

Несмотря на необходимое сокращение перевозок, я допустил для населения в известном размере почтовые сношения. Я учредил с помощью государственного почтового ведомства местную почту. Имели обращение имперские почтовые марки, отпечатанные с небольшим изменением, которые были действительны для области Главнокомандующего на Востоке.

Литовцам и евреям мы, наконец, облегчили сообщение с их соплеменниками в Соединенных Штатах.

Мы с удовлетворением видели, что положение в стране укрепляется и жизнь входит в правильную колею. Германский дух порядка и гигиенические требования постепенно прививались. Земледелец зарабатывал больше, чем при русских; торговля в городах вновь восстанавливалась.

Населением мы управляли со спокойной уверенностью. Я высказался против принудительного приветствия, которое было введено одной из армий. Теперь население должно сознавать, что мы действовали справедливо и умеренно.

IX

Хозяйственный распорядок, организованный в оккупированной области, был распространен войсками и на оперативный район. В войсковом районе главным образом были установлены лесопилки. В армиях был большой спрос не только на доски, но и на древесную стружку, служившую подстилкой для офицерских и солдатских постелей и заменявшую лошадям подстилочную солому. При однообразии позиционной войны солдатам доставляло большое удовольствие принимать участие в экономической жизни.

Я испытывал то же чувство и был доволен, что мы помогаем отечеству на новом для меня пути. На мою долю выпала очень оживленная работа, которая сильно меня захватила. Я познакомился со многими замечательными людьми и имел возможность проявить деятельность во многих мне до сих пор чуждых областях. Мне было особенно приятно, что сотрудники военного управления оказывали мне неограниченное доверие. Все управление было проникнуто моей волей, и я получал творческое удовлетворение. Мы сознавали, что работали на чужой территории для будущего Германии. Мы хотели, преимущественно в Курляндии, приобрести землю для германской колонизации. Я воспретил продажу недвижимости, чтобы сохранить в дальнейшем возможность правильной аграрной и колонизационной политики и прекратить спекуляцию землей. В то время я мечтал о распорядке, подобном тому, который был с большим успехом установлен морским ведомством в Киао-Чао.

То, что создала в стране администрация Главнокомандующего на Востоке за короткое время до моего отъезда в августе 1916 года, останется культурным подвигом. Без громких фраз: была выполнена большая практическая работа.

Чудный подарок, который позднее в Плессе мне поднесли сотрудники административного управления, будет всегда служить воспоминанием об этом времени, когда в разгар войны мне удалось заняться строительством.

Работа не прошла даром. В течение самой войны она принесла пользу родине, армии и стране, но остались ли там семена, которые впоследствии принесут плоды, это вопрос, связанный с нашей тяжелой судьбой, на который может ответить только будущее.

Борьба и кризис на Востоке

I

В то время как на территории Главнокомандующего на Востоке шла спокойная работа для армии и оккупированной области, военные события развивались своим чередом.

Наши успехи в Сербии и Черногории в ноябре и декабре 1915 года обусловили четвертое сражение на р. Изонцо, а к Рождеству того же года вызвали русских на атаку южной части австро-венгерского фронта, которая продолжилась и в январе. Обе попытки были вполне успешно отражены нашими союзниками.

Оба верховных командования должны были теперь составить план кампании на 1916 год. Оба стремились добиться решения наступательными действиями. Германское верховное командование намечало атаку у Вердена, а австро-венгерское – наступление из Тироля в Италию.

Из этого для всего Восточного фронта вытекали две задачи: во-первых, выделение на другие фронты части войск и, во-вторых, отражение русских атак, которых можно было ожидать с уверенностью.

Выбор Вердена пунктом атаки являлся стратегически правильным решением. Эта крепость всегда была для нас очень чувствительным пунктом, откуда могли дебушировать активные предприятия неприятеля, чрезвычайно угрожавшие нашим сообщениям с тылом; осень 1918 года это подтвердила в полной мере. Если бы нам только удалось захватить укрепления правого берега Мааса, уже был бы достигнут большой успех. Тем самым значительно улучшилось бы общее стратегическое положение на Западном фронте, а равно и тактические условия пребывания наших войск в изгибе Сен-Миель. Атака началась 21 февраля и сразу же в первые дни дала крупные результаты благодаря блестящим качествам наших войск. Но атака была проведена на слишком узком фронте и весьма скоро застопорилась. В начале марта весь мир находился еще под обаянием германской победы под Верденом.

Атака австро-венгерской армии из Тироля в глубь верхней Италии состоялась лишь в конце апреля – начале мая. Ввиду плохих железнодорожных условий в Тироле подготовительные работы должны были начаться много раньше.

Для организации удара на Верден германский Восточный фронт должен был отослать тяжелую артиллерию на запад. Сверх того, высшее командование призвало наши дивизии из Сербии. Австро-венгерское верховное командование также существенно ослабило Восточный фронт в пользу Итальянского.

Обе атаки имели ту общую черту, что первоначальные успехи далее не могли быть развиты по недостатку сил. У Вердена, может быть, требовалось и не так много, чтобы достигнуть благоприятного для нас заключительного положения, так как операция ограничивалась рамками тактики.

На Итальянском фронте дело шло о крупной операции, которая с самого начала по своему замыслу для достижения действительного успеха требовала значительно больших сил, чем имелось в наличии. Сознание этого, вероятно, и привело к столь сильному ослаблению Восточного фронта, которое, при значительности превосходства русских, несомненно представляло опасность даже в случае достижения решительного успеха в Италии. Удачно отбитое зимнее наступление русских, кажется, уничтожило в Австро-Венгрии всякие опасения за Восточный фронт.

Были ли оба верховных командования в состоянии предпринять другие операции или одну общую атаку на Италию, я определить не могу. Во всяком случае разрешение войны на Итальянском фронте не могло быть достигнуто. Таковое лежало на западе, во Франции. Но здесь мы могли выступить с достаточными силами лишь после того, как русские были бы сокрушены. Мои мысли обращались к Румынии, которая была стрелкой на весах. Надо было выяснить ее поведение. Если бы она присоединилась к нам, хотя бы под угрозой, то русские были бы решительно обойдены с фланга и могли бы быть достигнуты крупные цели. Если же Румыния присоединилась бы под нашим давлением к Антанте, то мы, по крайней мере, знали бы, чего нам держаться. Мы должны были бы, не теряя времени, пустить в ход имевшиеся еще тогда в наличии войска.

На балканском и малоазиатском театрах военных действий четверной союз также вел оборону. Только южнее Багдада генерал-фельдмаршал фон дер Гольц подготовлял удар у Кутэль-Амары.

Положение Турции, вследствие отказа Антанты от Галлиполийской операции, значительно улучшилось.

Каковы были намерения Антанты на 1916 год, до того как французской армии пришлось напрячь все свои силы у Вердена, мне не известно. Казалось, что Антанта подготовляет большие атаки на всех фронтах, что и отвечало существу обстановки.

Русское наступление в Армении, ознаменованное в начале 1916 года взятием Трапезунда и Эрзерума, не имело стратегического значения. Эта операция не требовала от России сосредоточения особых сил. Русские располагали против турок большим превосходством в силах и находились в более выгодном положении.

Действия англичан в Персии, Месопотамии и на Синайском полуострове имели целью не уничтожение турецкой армии, а расширение Британской мировой империи местными завоеваниями.

II

Германский удар на Верден в марте вызвал 5-ю атаку Изонцо итальянскими войсками. Таким образом, она состоялась много раньше намеченного Австро-Венгрией наступления и опять оказалась безрезультатной.

Выступила также и русская армия.

Русское наступление, намеченное во второй половине марта против фронта Главнокомандующего на Востоке, далеко выходило из рамок простой попытки оттянуть на себя силы. Это был решительный бой и, как таковой, заранее распланированный. Найденные приказы гласили об изгнании врага из пределов империи.

С начала марта к нам поступали сведения о готовящемся наступлении на Вильно. Было отмечено сосредоточение войск восточнее Сморгони. Направление Сморгонь – Вильно представлялось вероятным. Из Двинска и Якобштадта также приходили известия о готовящейся атаке. Мы начали принимать соответствующие меры. Казалось, что до начала операции остается еще значительное время. Ввиду этого по семейным обстоятельствам, а также по случаю бракосочетания ротмистра принца Иакима Прусского, состоявшего с осени 1914 года верным сотрудником нашего штаба, я решил на два дня поехать в Берлин. 11 и 12 марта я провел в Берлине и там получил известия, которые указывали на вероятность скорого начала атаки. Я успокоился, лишь вернувшись в Ковно.

Уже 16 марта русские открыли ураганный огонь, но не у Сморгони, как мы ожидали, а на теснину между озерами Вишнев и Нарочь, а также по обе стороны узкоколейной железной дороги Свенцяны – Поставы и южнее Двинска. Артиллерийский бой велся с невиданной на востоке силой и 17 марта продолжался. 18-го начались пехотные атаки и продолжались с перерывами до конца марта.

План русских заключался в том, чтобы отрезать в направлении на Ковно наше северное крыло и одновременно поколебать его атаками в других пунктах. Последующими ударами оно должно было быть отброшено к берегу моря севернее Немана. План был задуман широко.

Отрыв нашего крыла должен был начаться производством двух атак: в озерном дефиле и от Постав к Свенцянам, которые и должны были прорвать наш фронт на означенном участке. Район атаки был обширен и хорошо выбран. Наши резервы оказались бы недостаточными, чтобы позади сомкнуть наш фронт. К тому же ввиду плохих железнодорожных сообщений с озером Нарочь (железная дорога туда еще только строилась) наши резервы лишь с трудом могли достигнуть поля сражения. Если бы прорыв удался, то дальнейшее вытекало само по себе, и дорога на Ковно оказывалась свободной.

На участках, расположенных севернее, атаки велись южнее озера Дрысвяты у Бидзы и главным образом из предмостных позиций у Двинска и Якобштадта.

С 18 по 21 марта положение 10-й армии было критическим. Русские обладали огромным численным превосходством. 21 марта русские одержали в озерной теснине успех, который для нас был очень болезненным, западнее Постав их атака была лишь с трудом отражена. Земля размякла, в болотистых местах вода образовала пруды, а дороги стали буквально бездонными. Подкрепления, спешно подвозимые штабом 10-й армии и нами, шлепали в болоте, с трудом подвигаясь вперед от железной дороги Вильно – Двинск. Всеми овладело напряженное беспокойство о дальнейшем. Но русские, которым приходилось продвигаться по еще менее благоприятной местности, чем та, которая находилась позади наших позиций, сами выдохлись. 26 марта, когда русское наступление вновь достигло большого напряжения, мы, в сущности, уже преодолели кризис.

Положение армейской группы Шольца и 8-й армии было не менее тяжелым. Лейб-гусарской бригаде, растянутой на широкой позиции, пришлось отражать массовые неприятельские атаки. Она выполнила это блестяще. Неприятельские атаки далее к северу, у Двинска, были особенно упорны. Дивизии, укомплектованные солдатами старых сроков службы, дрались с таким же самоотвержением, какое проявляли рядом с ними их молодые товарищи.

У Якобштадта фронт был занят особенно жидко, но расположенные там западнопрусские полки выполнили свой долг, и неприятельские удары были отражены.

К концу марта русские атаки уже истощились. Как тогда говорили без преувеличения, они утонули в «болоте и крови». Потери русских были чрезвычайны. Тонкие линии наших храбрых войск, еще хорошо обученных и имевших обильное количество офицеров, господствовали над массовой тактикой плохо обученной русской армии. Напряжение войск, принимавших участие в этой операции на глубоко размытой земле, в холодную и сырую погоду, было очень велико.

Фронт Главнокомандующего на Востоке выдержал первое большое оборонительное сражение.

Оборонительный бой для высшего командования только кажущимся образом протекает с меньшим напряжением, чем наступательное сражение; в действительности же он больше бьет по нервам. Деятельность вождя сводится лишь к своевременной подаче резервов, а для этого прежде всего надо вообще иметь резервы. Но этого трудно достигнуть, когда управлению армий приходится жить изо дня в день и нелегко решиться на переброску резерва, пока направление неприятельской атаки еще не точно выяснено, а решаться все-таки надо, так как иначе резервы подойдут слишком поздно. Также очень трудно отнимать у частных начальников резервы, пока они еще думают, что им самим угрожает атака. В тех условиях доверия, которым пользовались подполковник Гофман и я в штабах армий, эти серьезные вопросы решались без трений, на общую пользу армий (см. схему 7).

В начале апреля наступило спокойствие.

28 апреля 10-я армия прекрасно подготовленной атакой, поддержанной сильной артиллерией, вновь овладела утраченными в мартовских боях участками между озерами Вишнев и Нарочь. Это была первая атака на востоке, при которой мы применили те средства артиллерийской борьбы, которые на западе стали уже обыденными. Результат был хорош.

Мы рассчитывали на продолжение широко задуманного русского наступления на нашем фронте. Армии были приведены в порядок и резервы выделены. По распоряжению верховного командования нам передали германские дивизии, находившиеся на Австро-венгерском фронте. В течение всего мая атаки со стороны рижской предмостной позиции и в районе Сморгони казались вероятными. Мы приняли соответственную группировку и со своей стороны также помышляли о наступлении. При тех слабых силах, которые имелись в нашем распоряжении, оно могло иметь во всяком случае лишь местный характер у Риги, с целью захватить столь неудобную для нас предмостную позицию.

Его величество посетил нас в конце мая. Император объехал всю область Главнокомандующего на Востоке. Генерал-фельдмаршал и я сопровождали его. Мы посетили также и Митаву. Этот город показался мне родным, германским, и это впечатление я никогда не забуду. Все, первый раз попадавшие в Прибалтийский край, получали то же ощущение, это кусок нашей родной земли.

В начале июня мы ликовали по случаю успеха, одержанного германским флотом в морском сражении у Скагерака. Этот бой был великим подвигом мировой войны, который оказал влияние на поведение нейтральных государств. К сожалению, радость была омрачена данными о наших потерях, которые вначале были сообщены в преуменьшенном виде, а затем увеличились.

III

Я с глубоким интересом следил за деятельностью нашего флота. В мирное время во флот было вложено много средств. Теперь флот призывался как полноценный боевой фактор, чтобы наряду с армией бороться за победу и защитить от Англии, которая хотела нас задушить. Ввиду участия Англии в войне надо было ожидать, что борьба, по историческим английским традициям, будет вестись против всего населения Центральных государств, не считаясь с существующими нормами международного права и требованиями гуманности. С самого начала было ясно, что наши крейсера не смогут удержаться на океанском просторе. Средиземноморская дивизия ушла в Константинополь. Крейсерская эскадра Восточной Азии и Индийского океана, после начала японских операций против Киао-Чао, гарнизон которого вел безнадежную оборону, осталась без опорного пункта и должна была возвратиться в отечественные порты. Бои при Коронеле 1 ноября и при Фолклендских островах 3 декабря 1914 года знаменуют победу, бедствие и конец крейсерской эскадры. При воспоминании о них сердце каждого германца переполняется гордостью и глубокой грустью. Наши крейсера и вспомогательные суда разбрасывали мины в неприятельских водах и при случае делали небезопасными для противника и океаны. Действия их приносят большую честь германской смелости, но дать решительные результаты они не могли. Но, несмотря на это, их деятельность не была бесплодной, германцы будут помнить ее.

Средиземноморская дивизия в Босфоре, после того как Антанта отказалась от атаки Константинополя, в общем была обречена на бездеятельность. Неприятельское превосходство в Черном и Средиземном морях было велико. Австро-венгерский флот проявлял мало предприимчивости. По объявлении войны Италией он только совершал не имеющие значения набеги на ее восточное побережье.

В Балтийском море боевые силы обеих сторон находились в соответствии, что давало возможность поддерживать германское торговое судоходство. Это имело огромное значение для войны, так как обеспечивало подвоз руды из Швеции. Флот, поддерживая свободное плавание в Балтийском море, уже выполнил часть лежавшей на нем задачи. Это позволило и Главнокомандующему на Востоке установить сообщение между германскими портами Балтийского моря и Либавой, что имело большое значение для снабжения войск в Курляндии. Западная часть Балтийского моря для флота осталась районом учебных упражнений.

Главные силы флота находились в Северном море, опираясь на устье Эльбы, Гельголанд и Вильгельмсгафен. Мы должны были бы здесь прямо идти на решительное сражение, как этого хотел адмирал фон Тирпиц, последний, однако, в этом вопросе не шел напролом. Только этим путем мы могли бы разрушить неприятельские планы, о которых у нас не было достаточно ясного представления. Английские морские маневры 1910 и 1911 годов давали указание на то, что Англия помышляет о широкой блокаде. Таковая, правда, находилась в несоответствии с международным правом и могла быть осуществлена только с одобрения нейтральных государств, в особенности Соединенных Штатов.

Англия избегала сражения, но британцы должны были бы решиться на него. Этого настойчиво требовали традиции, взаимоотношение сил и обстановка войны. Если бы Англия выиграла сражение, она могла бы окончательно прервать подвоз в Германию руды из Швеции, и мы никогда бы не смогли в такой степени развить подводную войну, чтобы она стала опасной для Англии. Великобритания задерживала свой флот по политическим мотивам. В бою с германским флотом был риск: Англия могла поплатиться своим мировым положением, своей позицией среди союзников и в пределах империи. Все остальные причины, как то – недостаток доков на восточном побережье для быстрого исправления полученных в бою повреждений, неубедительны. Англия отказалась от сражения, и это нельзя занести в число славных действий ее гордого флота.

Морской бой 28 августа 1914 года в Немецком заливе за пределами Гельголанда не имел стратегического значения. Дерзкое мужество руководило нашими крейсерами. Наш флот был более предприимчив, чем неприятельский. Мы несколько раз обстреляли неприятельские берега, остававшиеся уже в течение многих столетий неприкосновенными. 24 января подобный выпад привел к бою при Догербанке.

Стремление наших моряков вызвать английский флот на бой по возможности близ наших берегов явно сказалось, когда адмирал Шеер стал командовать флотом открытого моря. 31 мая 1916 года ему удалось ввязаться в бой. Он его не убоялся, несмотря на то, что находился далеко от наших морских баз.

При осторожности неприятельского флота угроза нашим береговым крепостям представлялась маловероятной, их гарнизоны могли быть выведены. Из них был сформирован морской корпус, который после взятия Антверпена нашел себе применение на берегах Фландрии. Некоторые его части столь же храбро дрались и на сухопутном фронте.

4 февраля 1915 года была начата подводная война с неприятельским торговым флотом в запрещенной зоне у берегов Англии, против желания адмирала фон Тирпица, который полагал, что момент еще не настал. Число подводных лодок было очень ограниченное, и я не уясняю, какие соображения это вызвали. Что могли дать подводные лодки, это выяснилось лишь во время войны, на основании беспрерывно прогрессировавших успехов их экипажей и базировавшемся на них опыте. Подводная война, начатая 4 февраля, не получила развития. В этом виновато ее одностороннее направление, по политическим основаниям, исключительно против неприятельских торговых судов. Вскоре подводной войне были поставлены дальнейшие ограничения, которые ее окончательно подорвали. После эпизода с «Лузитанией» она окончательно замерла. Она еще раз вспыхнула на короткое время в конце 1915 года и в феврале 1916 года. 24 марта 1916 года был потоплен пароход «Сассекс». Следствием этого инцидента было заявление Германии от 4 мая 1916 года, что она впредь будет вести войну с торговыми судами лишь на основании призового права. Подводной войне тем самым был положен конец.

Наши противники, озабоченные подводной войной, не упустили случая признать ее противоречащей международному праву и негуманным способом ведения войны. Удивительная фраза, при постоянном нарушении права Антантой. Новые средства войны создают новые нормы международного права. Последнее было признано Соединенными Штатами в ноте к Англии от 5 марта 1915 года. Таково же английское руководящее суждение, принадлежащее адмиралу сэру Перси Скотту, опубликованное в «Таймсе» 16 июля 1914 года. Он пишет:

«Я считаю объявление блокады посредством мин и подводных лодок вполне допустимым. И если после объявления блокады английские и нейтральные суда будут ее игнорировать и прорывать, то нельзя будет утверждать, что они преследуют при этом мирные цели, о которых говорит лорд Сиденгам. И если при попытке прорваться судно будет потоплено, то это никак нельзя квалифицировать как возвращение к варварству и пиратству в их самых мрачных формах».

Война давала нам полное право держаться тех норм подводной войны, которые, по нашему мнению, согласовали военные цели, которые мы себе ставили, с началом гуманности и интересами нейтральных государств. Мы нашли правильный путь, и никакая критика не может внести какие-либо изменения. Будущее подтвердит это.

Немедленно после начала войны Англия начала против Германии и Австро-Венгрии голодную войну мероприятиями, противоречащими международному праву. Блокада удушения и голода должна была ослабить тело и тем самым подготовить дух к восприятию яда пропаганды. Англия преследовала еще и другие цели: борьбу с ребенком в утробе матери, чтобы создать в Германии физически более слабое поколение. Страшная борьба, ужаснее которой нельзя придумать. Англия действовала с беспрерывной последовательностью, как это часто бывало в ее жестокой истории. Идя к цели шаг за шагом, английское правительство своими «orders in council» от 2 августа и 29 октября 1914 года, а также особыми экономическими и военными мероприятиями подавляло всякую возможность непосредственного подвоза морем к германским портам, всякий ввоз товаров через нейтральные государства и, наконец, даже самый ввоз продуктов производства самих нейтральных государств. Ее козырем было объявление Северного моря со 2 ноября 1914 года районом военных действий. Тем самым были совершенно заграждены северные пути к Северному морю, и нейтральная морская торговля пригвождена к пути по каналу вдоль побережья Англии и далее по единственному пути через Северное море. А в начале войны Англия объявляла, что принципиально, как норму для своего образа действий, она имеет в виду признать положения Лондонской декларации. В довоенный период ее позиция в этом вопросе была совершенно другая.

Объявив Северное море театром военных действий, Англия еще раз открыто признала, что она не считает себя связанной призовым правом крейсерской войны, и, следовательно, считала законным применение всяких, а значит, и насильственных мер против судоходства в области военных действий. Тем самым Германия была блокирована без установления планомерной блокады. Но, хотя бы потому, что Англия не могла воспрепятствовать судоходству в Балтийском море, блокада считалась бы недействительной по смыслу права морской войны.

4 февраля 1915 года Германия объявила запрещенный район. Это было не что иное, как мероприятие, по существу одинаковое с английским. Оно дало повод Англии к дальнейшему обострению экономической борьбы против Центральных держав. Так называемым законом о блокаде от 11 марта 1915 года Англия объявила, что на всякое судно, идущее из или в Германию, будет наложен арест. Все товары, предназначенные для Германии или вывезенные оттуда, а равно товары, составляющие германскую собственность и товары германского происхождения, даже если они представляют нейтральную собственность, подлежат реквизиции и на нейтральных судах. Это также было неслыханное попирание права силой. Англия оправдывала его, квалифицируя как репрессалию против открывшейся в феврале 1915 года подводной войны.

Но эта мотивировка отпала, когда Германия после сассекского эпизода торжественно отказалась от подводной войны. Англия должна была бы теперь, когда отпало вызвавшее ее основание, снять и свою так называемую блокаду, если она только намеревалась сообразовать свои действия со своими утверждениями. Но она об этом и не подумала; морская блокада осталась без изменений.

В «orders in council» от 7 июня 1916 года Англия окончательно отказалась от Лондонской декларации. Тем самым формально были устранены те нормы, которых в действительности никогда не держались, несмотря на даваемые уверения. Нарушения морского права становились правомерными.

Продолжающееся насилие на море над международным правом ощущалось и нами, на востоке. В конце концов оно должно было помочь Антанте победить Германию, так как Соединенные Штаты до и после вступления в войну поощряли это насилие Англии, а нейтральные европейские государства находились под ее гнетом.

IV

Германское наступление на Верден не дало решительных результатов. В мае операция приняла определенный характер сражения на измор, в котором при массовом введении в дело людей и военного материала борьба за результат протекала на одном месте.

На остальных участках Западного фронта было спокойно. 15 мая наконец началось австро-венгерское наступление Италии. Сначала были достигнуты хорошие результаты. Австро-венгерские войска продвинулись за линию Азиаго – Арзиеро, но к концу месяца можно было уже осознать, что удар потерял свою силу.

На македонском и русском фронтах господствовало спокойствие. Бои продолжались только в Месопотамии. В конце апреля Кут-эль-Амара была взята. Фельдмаршал фон дер Гольц не дожил до успеха, который был им подготовлен. Незадолго до атаки он умер от сыпного тифа.

На востоке против австро-венгерского фронта появились признаки готовящихся атак местного характера; главная масса русских войск продолжала стоять против германского фронта.

Антанта имела в виду нанести сильный удар самому опасному противнику – германской армии. На западе он должен был вылиться в атаку на Сомме. На востоке русские должны были атаковать главными силами Барановичи, Сморгонь и Ригу. Бои на Австро-венгерском фронте, начавшиеся в первых числах июня у Луцка, Тарнополя и на Днестре, на первое время должны были иметь преимущественно демонстративный характер.

В ударных пунктах против германского фронта находились и были введены в дело значительно большие силы, чем те, которые вначале находились у Луцка и в Буковине. Лишь неожиданно крупные успехи, одержанные над австро-венгерскими войсками, заставили русских отказаться от осуществления большого наступления на фронт Главнокомандующего на Востоке и перенести центр тяжести действий против австро-венгерских войск, сохраняя при этом удар на Барановичи. Чем сильнее оказывалась сопротивляемость германского фронта, тем больше русские от него отступались и тем энергичнее набрасывались между Припятью и Карпатами на своего более слабого противника в лице австро-венгерской армии.

Ввиду такого развития обстановки борьбы фронт Главнокомандующего на Востоке должен был постепенно ослабляться для усиления находившихся южнее фронтов. Образовалась внутренняя связь в тактических действиях не только между фронтами генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского и фронтом Главнокомандующего на Востоке, но и между германским и австро-венгерским. Прежняя организация командования хорошо отвечала состоянию затишья, но абсолютно не удовлетворяла условиям обстановки, которая могла развиться из русского наступления. Быстрота действий была тут необходима. Окольный путь через Шарлевиль или Плесе и Тешен, где находились верховные управления обоих государств, обусловливал потерю времени, которая не имела оправдания. Такая организация командования уже тормозяще сказалась во время большого мартовского наступления. Трения были избегнуты только вследствие нашей прекрасной дружной работы с фронтом генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского и подчиненной ему армейской группой Воирша. С этого времени мысль об объединенном командовании на Восточном фронте уже больше не исчезала из порядка дня. Первым был поставлен вопрос о подчинении Главнокомандующему на Востоке фронта генерал-фельдмаршала принца Леопольда. Но, так как надо было создать нечто цельное, как этого всегда требует война, то Главнокомандующий на Востоке должен был объединить командование всем фронтом от Рижского залива до Карпат. Однако потребовалось много горьких уроков, прежде чем это было достигнуто. Разрешение вопроса затруднялось внешними осложнениями, не имевшими, по существу, никакого отношения к делу. Австро-венгерское верховное командование в особенности, основываясь на так называемых требованиях престижа, никак не могло примириться с мыслью видеть австро-венгерские войска вышедшими из его непосредственного ведения. При всяком распределении пределов ведения командования австро-венгерское высшее командование усердно отстаивало австро-венгерскую точку зрения – необходимость избежать всякого намека на военную гегемонию Германии. Со стороны же Германии на первый план ставились лишь чисто военные требования.

4 июня русские атаковали Австро-венгерский фронт восточнее Луцка, у Тарнополя и непосредственно севернее Днестра.

Атака была начата русскими без значительного превосходства сил. В районе Тарнополя генерал граф фон Ботмер, вступивший после генерала фон Линзингена в командование южногерманской армией, начисто отбил русскую атаку, но в остальных двух районах русские одержали полный успех и глубоко прорвали Австро-венгерский фронт. Но еще хуже было то, что австро-венгерские войска проявили при этом столь слабую боеспособность, что положение Восточного фронта сразу стало исключительно серьезным. Несмотря на то, что мы сами рассчитывали перейти в наступление, мы немедленно подготовили несколько дивизий для отправки на юг. Фронт генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского действовал в этих обстоятельствах таким же образом. Германское верховное командование сделало на этих обоих фронтах большие позаимствования, а также подвезло дивизии с запада. В то время сражение на Сомме еще не началось. Австро-Венгрия постепенно прекратила наступление в Италии и также перебросила войска на Восточный фронт.

Вслед за тем итальянская армия перешла в наступление в Тироле. Обстановка коренным образом изменилась. С началом сражения на Сомме и с выступлением Румынии она вскоре еще раз должна была измениться не в нашу пользу.

Германское верховное командование, по-видимому, надеялось контратакой парировать прорыв у Луцка подобно тому, как в дальнейшем это ему удалось в ноябре и декабре 1917 года у Камбре, а глубокий прорыв на Днестре должен был быть ликвидирован созданием нового фронта.

Русское наступление у Луцка, при полном падении обороноспособности австро-венгерских войск, быстро продвигалось вперед и вышло у железной дороги на Ковель и на Стоход. Первые германские подкрепления развертывались среди отступающих частей. На Стоходе по обе стороны железной дороги постепенно образовался новый германский фронт. Он находился в соприкосновении с австро-венгерскими войсками, находившимися на Стыри. В западном направлении русские преследовали менее решительно, хотя им здесь улыбалась крупная победа. Русские не располагали здесь достаточным количеством войск, чтобы использовать положение. Разбитая австро-венгерская армия получила возможность собрать свои остатки у Затурцы и Киселина. Австро-венгерское крыло, оказавшееся южнее Луцка совершенно обнаженным, должно было, естественно, резко загнуться назад, чтобы не быть смятым с фланга. Но у Брусилова и здесь не оказалось достаточно сил для энергичного повторного удара.

Подкрепления, прибывавшие затем, усилили фронт по обе стороны железной дороги Ковель – Луцк, южнее приняли на себя 4-ю армию и образовали приблизительно у Горохова, позади отошедшего на юго-запад крыла, сильную ударную группу. Напряженность обстановки не позволила обождать прибытия всех подкреплений, чтобы одновременно перейти в атаку, несмотря на все стремления к тому фронта Линзингена. Контратака преимущественно германскими войсками во второй половине июня и в начале июля имела лишь местный успех.

Русское наступление на Днестре прорвало дивизии генерала фон Пфланцер-Балтина с северо-востока в направлении на Окну (восточнее Залещики) – Снятынь и очень скоро распространилось на значительный участок южнее Днестра. Черновцы пали к концу июня, русские вышли на линию Тлумач – Днестр – Коломыя – Кимполунг и продолжали наступление к Карпатским проходам.

Австро-венгерский фронт южнее Днестра, заключенный сначала в узкий промежуток между рекой и румынской границей восточнее Черновиц, теперь сильно расширился. Ввиду удлинения линии фронта он оказался занятым очень слабо.

Исключительно скверные железнодорожные условия сильно затрудняли переброску подкреплений. Германские войска также были отправлены на Днестр и в Карпаты. Они перебрасывались от Главнокомандующего на Востоке и с запада. Но свежеприбывающих дивизий едва хватало, чтобы удерживать фронт. При таких обстоятельствах контратаки были бы неуместны. Несмотря на это, наши войска пробовали переходить в наступление, но их атаки оставались безрезультатными. Было бы правильнее с самого начала держаться здесь пассивной обороны. Русским тоже приходилось бороться с большими трудностями подвоза, и больших сил они не имели. Австро-венгерской армии это шло больше на пользу, чем ее собственное сопротивление. Вследствие полнейшей небоеспособности наших союзников южнее Днестра, генерал граф фон Ботмер должен был решиться в начале июля отвести правое крыло от Бучача приблизительно до устья Коропца. Благодаря тому огромному влиянию, которое генерал граф фон Ботмер имел на вверенные ему австро-венгерские войска, все прочие русские атаки на его армию были отбиты.

В начальный период, когда русские атаки на австро-венгерские войска еще приводили к крупным успехам и большая часть резервов Главнокомандующего на Востоке и генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского была переброшена на Австро-венгерский фронт, 13 июня началась чрезвычайно сильная атака русских на армейскую группу Воирша. Она потерпела полное крушение. Имел место исключительно упорный бой. Весь фронт и генерал фон Воирш израсходовали все резервы.

В то время мы все еще считались с возможностью атаки у Сморгони, или, как это опять начало обрисовываться, на старом мартовском поле сражения у Риги. Как прежде, так и теперь русские располагали в данных пунктах очень крупными силами.

Несмотря на это, мы до крайности ослабили наш фронт, чтобы помочь южнее расположенным армиям. В резерве мы имели на всем растянутом фронте лишь отдельные батальоны. Я формировал батальоны из состава рекрутских депо, хотя мне было совершенно ясно, что если русские где-нибудь одержат настоящий успех, то это будет капля в море. Моя уверенность в наших войсках и в том, что они удержат даже редко занятые позиции, была безгранична. С развитием событий напряженное состояние продолжало расти.

Сначала русские на нашем фронте заметно ослаблены не были. Им предстояло решить, атаковать ли нас решительным образом или предпочесть использование и закрепление успехов, одержанных ими на юге. Русские не могли сомневаться в том, что и мы, и Австро-Венгрия пошлем на юг подкрепления. Русские решили добиваться решительной победы на Австро-венгерском фронте, но они располагали большим количеством резервов и могли одновременно энергично атаковать и нас, чтобы по крайней мере воспрепятствовать дальнейшей переброске сил на юг.

Германские и австро-венгерские войска постепенно развернулись по периферии Луцкого выступа, по Днестру и в Карпатах, и во второй половине июля почти повсеместно начали местные атаки. Тогда русские подвели подкрепления к районам прорывов и контрударами застопорили наши частные атаки (см. схему 8).

В середине июля, после тяжелых боев, в которых австро-венгерские войска опять проявили лишь слабую боеспособность, русские принудили германцев отказаться от первоначально одержанных ими успехов на Луцком выступе. Они также продолжали наступать в юго-западном направлении вверх по Стыри. Генерал фон Бем-Эрмолли был принужден отвести свое левое крыло и центр к галицийской границе. В Луцком же выступе русские атаки были отражены.

Южнее Днестра русские продолжали продвигаться к Карпатам. Во время этих боев в обоих главных очагах боевых действий русские также произвели несколько сильных атак против фронта Главнокомандующего на Востоке между озерами Нарочь и Вишнев, у Сморгони, против фронта генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского – севернее и южнее Барановичей, и против фронта генерала фон Линзингена в излучине Стыри. У графа Ботмера тоже происходили бои.

В начале июля почти по всему Восточному фронту шла сильная борьба, а Англия и Франция достигли первых успехов на Сомме.

Мы выдержали атаки и после несколько дневных боев окончательно их отбили. На австро-венгерском участке армейской группы Воирша произошел прорыв. Чтобы подпереть фронт, мы отправили туда все с таким трудом сохраненные резервы. Воирш удержался. С 8 июля бои пошли на убыль.

Русская атака в излучине Стыри, восточнее Луцка, имела полный успех. Австро-венгерские войска были прорваны в нескольких местах, германские части, которые шли на помощь, также оказались здесь в тяжелом положении, и 7 июля генерал фон Линзинген был вынужден отвести свое левое крыло за Стоход. Туда же пришлось отвести с участка южнее Припяти правое крыло фронта генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского, где была расположена часть армейской группы Гронау.

Это был один из наисильнейших кризисов на Восточном фронте. Надежды на то, что австро-венгерские войска удержат неукрепленную линию Стохода, было мало.

Мы рискнули еще больше ослабить наши силы, на то же решился и генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский. Несмотря на то, что русские атаки могли в любой момент возобновиться, мы продолжали выискивать отдельные полки, чтобы поддержать левое крыло фронта Линзингена северо-восточнее и восточнее Ковеля. Если бы последнее откатилось еще дальше, то трудно даже себе представить, что бы с нами случилось. Протекали очень тревожные дни. Мы отдали все, что могли, и знали, что если противник нас атакует, то нам неоткуда ждать помощи. Так и случилось, 16 июля русские с чрезвычайной энергией атаковали со стороны рижской предмостной позиции непосредственно западнее Двины. Первым наскоком им удалось продвинуться. Прошел тяжелый промежуток времени, пока кризис разрешился. Это удалось благодаря храбрости войск и заботливости командования 8-й армии, которому приходилось оперировать отдельными батальонами и батареями.

Еще не закончились эти бои, когда в конце июля появились явные признаки того, что надо ожидать продолжения атак у Барановичей и на Стоходе. Мы с жутким опасением ожидали этих боев. Войска были истощены непрерывными боями и должны были к тому же прикрывать длинные фронты. Австро-венгерские войска потеряли всякую веру в свои силы и всюду нуждались в германской опоре.

До Стохода мы имели точное представление об остановке, но южнее картина была не столь ясна. Мы знали только, что теперь и генерал фон Бем-Эрмолли ожидает атаку у Бродов и что русские продолжают решительно наступать между Днестром и Карпатами и уже перевалили через хребет. Генерал граф фон Ботмер представлял как бы скалу в волнующемся море и, в общем, удерживался против дальнейших неприятельских атак.

Было ясно, что русские подготавливают новый мощный удар, а мы исходили кровью на Сомме; австро-венгерские войска испытывали сильный нажим на Итальянском фронте. В воздухе пахло бурей, и нервы напрягались до крайности.

V

В эти тяжелые и полные напряжения дни, переживаемые нами в начале июля в Ковно, мы поддерживали непрерывную связь с верховным командованием. Мы повторно указывали на необходимость установить единое командование на всем Восточном фронте. В крайности дело могло идти и по-старому, но при перебросках резервов явно сказывалось, что они происходили бы с меньшими трениями, если бы на Восточном фронте господствовала единая воля. Уже в конце июня генерал-фельдмаршал и я были вызваны в Плесе, чтобы изложить наши взгляды на обстановку на востоке. Положение, конечно, могло быть обрисовано только как крайне серьезное. Само собой разумеется, мы снова вернулись к вопросу о создании единого командования, и особенно настаивали на необходимости большого перемешивания австро-венгерских и германских частей. На спокойных участках фронта Главнокомандующего на Востоке также могли быть размещены австро-венгерские войска. Мы особенно подчеркивали то, что тогда обучение австро-венгерской армии, прежде всего пехоты, могло бы действительно быть поставлено в соответствие с последними требованиями.

Поездка в Плесе не дала никаких результатов в отношении урегулирования высшего командования на востоке. Сопротивление было еще слишком сильно. Зато верховное командование решило сформировать с помощью частей, взятых как с запада, так и с востока, три дивизии для Австро-венгерского фронта. Приблизительно к началу августа они уже должны были быть окончательно готовы в Польше. Начался обмен германских и австро-венгерских дивизий, который мы испрашивали. Мы получили уже истощенную в боях австро-венгерскую дивизию, которая сменила в 10-й армии 10-ю ландверную. Последняя была немедленно отправлена к генералу фон Линзингену. Вторую обещанную австро-венгерскую дивизию, ввиду критического положения на фронте, вывести не удалось.

В австро-венгерской армии было установлено следующее пополнение из запасных частей: все пехотные полки одновременно через определенный промежуток получали для пополнения маршевый батальон из запасных. Эти батальоны часто становились новым боевым батальоном полка. Полки, которые не несли потерь, иногда насчитывали от пяти до шести батальонов вместо трех, а другие в то же время имели очень небольшой наличный состав. Надо было на месте урегулировать состав полков, но при многочисленности национальностей в австро-венгерской армии это, конечно, было трудноосуществимо, и разница в наличном составе частей сохранилась и в дальнейшем. Серьезные опасения возбуждало весьма неудовлетворительное обучение маршевых батальонов в пехоте. Они поставляли лишь большое количество пленных. Мы должны были вмешаться в обучение маршевых батальонов и сделали это. При этом нам попадались хорошие, вполне пригодные солдаты. Но офицеры, которыми располагала тогда австро-венгерская армия, не имели достаточной твердости и не были воспитаны в том строгом сознании своего долга, как мы это привыкли встречать в наших германских офицерах.

27 июня нас еще раз вызвали в Плесе. В этот день пришло известие о падении Бродов. Это заставило австро-венгерское командование отчасти отказаться от своей прежней точки зрения, и оно согласилось, чтобы генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу подчинился весь Восточный фронт до пункта южнее Бродов. Армии генералов фон Ботмера и фон Пфлянцер-Балтина уже образовали фронт, которым командовал наследный эрцгерцог. Начальником его штаба был генерал фон Зеект. Мы остались в подчинении германского верховного командования. Фронт эрцгерцога Карла остался, как был, в ведении австро-венгерского верховного командования. Заставить Австро-Венгрию принять окончательное решение еще не удалось. Но новая организация командования давала все же столь существенные выгоды, что я видел в ней крупный шаг вперед.

Мы сначала возвратились в Ковно. Я распростился с городом, в котором провел счастливое время мирной работы, а затем пережил столь критические часы. Я оставил в административном управлении много надежных сотрудников. Мой же военный штаб остался в прежнем составе.

Я предложил прежде всего посетить штабы армий, подчинявшиеся до сего времени австро-венгерскому верховному командованию, чтобы составить собственный взгляд на обстановку.

Новый пункт для размещения нашего штаба еще не был выбран. Оставаться в Ковно было невозможно, так как он был слишком удален к северу. Мы решили временно жить в поезде.

Генерал фон Эйхгорн взял на себя командование фронтом, в который входили армейская группа Шольца и 8-я армия, с сохранением непосредственного командования 10-й армией. 12-я армия вошла в состав фронта генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского.

Расширенное командование на Восточном фронте

I

3 или 4 августа мы провели в Ковеле, где находился штаб генерала фон Линзингена. Начальником штаба был полковник Хел, бывший начальник штаба 10-й армии. Он в июле принял новую должность, и для этих исключительно трудных условий нельзя было найти более подходящего человека.

Восточный фронт опять пережил тяжелые дни. Тем временем русское наступление разразилось; бои, казалось, будут длиться без конца. Русские сильно атаковали наши войска. Сменять истощенные части можно было лишь в очень тесных пределах. На Восточном фронте было слишком много частей, укомплектованных старшими сроками службы, которые мы неохотно выдвигали на участки фронта, где развивался центр тяжести боевых действий.

Около Риги бои несколько затихли. Но 25 июля русские атаковали севернее Барановичей. Они полагали, что встретят там австро-венгерские войска и одержат успех. Однако русские были приостановлены германской контратакой, и атаки, которые они 25 и 27 июля вели с таким ожесточением, остались совершенно безрезультатными.

Бои на фронте генерала фон Линзингена затянулись и на вторую половину июля. Они вполне никогда не затухали. Обстановка на фронте Линзингена была тяжелая, и он держался нетвердо.

28 июля началась большая русская атака вдоль Стохода, и с неслыханной энергией продолжалась до вечера 1 августа. Русские сосредоточили в данном пункте во много раз превосходящие силы, которые они беспрерывно вводили в бой, не считаясь с потерями. Во многих местах наступали моменты кризиса. Германские ландверные части должны были выбивать противника, проникшего в австро-венгерские позиции. Даже германские войска ввиду своей растянутости должны были несколько податься назад; их потери были тяжелы. Но в результате, введя все наличные силы, фронт удалось удержать.

К северу бои протянулись и на армейскую группу Гронау, которая с образцовым спокойствием сражалась, несмотря на незначительность и растянутость своих сил. Она с крайней осторожностью расходовала свой скудный резерв, и у нее всегда еще оставался запас, чтобы поддержать крайнее левое крыло генерала фон Линзингена.

В этом штабе было, естественно, очень серьезное настроение, но чувствовалась твердая решимость. Было совершенно ясно, что русские, несмотря на огромные потери, вскоре надолго возобновят свои атаки. Русские располагали достаточным количеством людей, но они их расходовали слишком беспощадно. С такой тактикой они не могли достигнуть никакого успеха против нашего редкого фронта. Штаб фронта надеялся, что ему и впредь удастся сохранить положение.

В Ковеле я видел генерала фон Бернгарди, который командовал участком между и на железных дорогах Ковель – Луцк и Ковель – Сарны. Генерал фон Бернгарди был страстным солдатом, глубоко проникнутым любовью к отечеству.

К вечеру мы прибыли во Владимир-Волынский, где помещался штаб 4-й австро-венгерской армии, который был подчинен генералу фон Линзингену. Армия целиком пестрила германскими войсками. Командующий армией генерал фон Терчанский, очень нервный человек, был проникнут идеей «австрийского престижа», вследствие чего чинил генералу фон Линзингену много затруднений. Мы ужинали у него. Вдоль дороги генерал-фельдмаршала, от поезда до столовой, шпалерами стояли маршевые батальоны. Солдаты производили хорошее и бодрое впечатление.

Генерал фон Терчанский удивительно откровенно высказывался о поведении австро-венгерских войск в последних боях. Перед нами открылась невеселая картина.

На следующее утро мы были во Львове, где помещался штаб 2-й австро-венгерской армии. Я был поражен красотой Львова и германским типом этого города.

Он представлял полную противоположность Кракову, который целиком носил характер польского города. В лице генерала фон Бем-Эрмолли и начальника его штаба генерала Бардольфа мы встретили людей с ясным умом и правильным солдатским мышлением. Совместная работа с ними всякому германскому должностному лицу могла доставить только удовольствие. Они отнюдь не находились в заблуждении относительно слабой обороноспособности австро-венгерских войск. К концу июля, после русских атак, армия была отведена за Броды и Верхний Серет. Генерал фон Бем-Эрмолли и генерал фон Бардольф очень обрадовались, когда им была обещана присылка в ближайшие же дни сводного германского отряда. Они с уверенностью рассчитывали на продолжение неприятельских атак. Мы провели еще несколько часов в товарищеском кругу штаба армии и расстались с чувством, что по крайней мере управление армии стоит на требуемой высоте. На фронте же, несмотря на сильные позиции, с предстоящей русской атакой надо было ожидать серьезного кризиса, так как мы не имели возможности своевременно подвезти подкрепления.

Во Львове я также беседовал с генералом фон Зеектом, который считал положение фронта эрцгерцога Карла южнее Днестра очень серьезным. Русские сильно надвинулись на позиции западнее Тлумач – Оттыния, а между Татарским перевалом и румынской границей отчасти уже достигли гребня Карпат. Мы были связаны не жизнь, а на смерть с судьбой фронта эрцгерцога Карла, и его критическое положение нас, естественно, очень беспокоило. Если южнее Днестра фронт эрцгерцога Карла откатился бы еще назад, то это увлекло бы сначала его левое крыло, а затем и правое крыло нашего расширенного Восточного фронта. Обстановка, слагавшаяся для фронта эрцгерцога Карла, не входившего в наше ведение, все время заставляла нас с нею считаться, и нам приходилось ему помогать. В данное время по распоряжению верховного командования на пути к нему с запада через Венгрию находилась 1-я пехотная дивизия, которая уже зимой 1915 года сражалась в Карпатах. Мне представлялось предпочтительным, чтобы 1-я дивизия была направлена севернее Карпат. Было маловероятным, чтобы русские двинулись в Карпаты между нашим фронтом и р. Молдавой для охвата нашего крайнего правого крыла. Для такой операции сообщения были слишком плохи. Большая опасность здесь нам не могла угрожать. Таковую всегда оставалось возможным своевременно отпарировать, несмотря на невероятные железнодорожные условия в Венгрии. Но австро-венгерское верховное командование в Тешене опасалось вторжения русских в Венгрию. Раздававшиеся оттуда крики о помощи брали верх над чисто военными соображениями.

На обратном пути в Брест-Литовск, где на первое время должен был пребывать наш поезд, мы увиделись с генералами фон дер Марвицем и Лицманом, которые теперь командовали в пределах фронта Линзингена смешанными группами из германских и австро-венгерских войск. Они считали свое положение, в случае продолжения русской атаки, а этого они ожидали, весьма серьезным, в доказательство чего они изложили некоторые обстоятельства из последних боев. Генерал фон дер Марвиц и генерал Лицман были великолепными природными солдатами и неустрашимыми вождями; благосостояние и обучение войск ближе всего лежало к их сердцу.

Повсеместно мы слышали ту же песню: кризис на востоке еще находится в полном разгаре.

Я себе поставил две задачи: укрепление фронта и обучение австро-венгерской армии. Насколько я в этом отношении буду иметь успех, оставалось под сомнением.

II

Размещение нашего штаба в поезде на брест-литовском вокзале было не блестяще. Нам было очень тесно и не хватало помещений для работы. Уже одни карты по своей величине требуют большого пространства, и к тому же приходилось еще и писать. Я удивлялся, как подполковник Гофман справлялся в своем так называемом салоне. Другие сотрудники штаба занимали еще меньшее помещение. К тому же солнце беспощадно нагревало крыши вагонов и делало пребывание в них нестерпимым. Ввиду этого я решил как можно скорее расстаться с поездом и предложил генерал-фельдмаршалу переехать в Брест-Литовск. Весь штаб страшно испугался моего предложения. Город был сожжен дотла, и о нем не могло быть и речи, цитадель же представляла маленькую тюрьму. Комендант крепости устроил себе в цитадели квартиру и канцелярию, но не имел достаточного количества рабочих сил, чтобы хоть несколько привести ее в порядок. Все там одичало и заросло, она была долгое время заброшена, и крапива достигла невероятных размеров. Воздух был сырой и спертый. Мы нашли в цитадели бараки, но в них отсутствовала какая-либо мебель. Но все эти соображения не помогли, раз решение было принято, и я распорядился о размещении нашего штаба в цитадели. Конечно, прошло довольно много времени, пока все было готово, и мы смогли вырваться из поезда.

Я с удовольствием жил в Бресте, но из цитадели не выходил. Там росли прекрасные, редкой величины ивы, с ветками, низко опущенными к водам, омывающим цитадель; несколько коротких аллей придавали цитадели уютность. Вне крепости все было опустошено. Нехудожественные, хотя и столь важные для нас железнодорожные сооружения и пожарище города представляли мало привлекательности.

Я приказал снять с бараков обшивку, чтобы воздух непосредственно проникал и осушал сырые стены. Чтобы дать доступ воздуху и свету, было также спилено несколько деревьев и обрублена часть веток. Приведение в порядок цитадели меня развлекало.

Для укрепления Австро-венгерского фронта требовались германские войска. Прежний фронт Главнокомандующего на Востоке был уже настолько обобран, что в ближайшее время многого от него получить было невозможно. Только что с трудом была отбита атака южнее Риги. Повторение атаки оставалось возможным. Но мы еще выделили под командованием генерала Мелиора небольшое число кавалерийских полков и смешанный отряд в составе трех батальонов и нескольких батарей. Они уже были обещаны 2-й австро-венгерской армии и немедленно к ней отправлены. На весь фронт, чуть ли не в 1000 километров длины, мы имели в виде резерва одну кавалерийскую бригаду, усиленную артиллерией и пулеметами. Незавидное состояние, когда ежедневно надо быть готовым оказать помощь далеко расположенному участку! Это также свидетельствует, на что мы, немцы, оказались способными.

Но и кавалерийская бригада оказалась предназначенной для 2-й австро-венгерской армии и должна была присоединиться к отряду Мелиора.

Верховное командование располагало на востоке еще и другими силами. Прибывал XV турецкий корпус. Вследствие кризиса на востоке Энвер решил немедленно послать туда один армейский корпус из района Константинополя. Верховное командование предназначило его на усиление фронта Линзингена, и в начале августа сюда уже прибыли квартирьеры. Но в это время положение фронта эрцгерцога Карла побудило верховное командование перекинуть турецкий корпус, постепенно прибывавший редкими эшелонами, в Восточную Галицию. В пределах германской южной армии турки дрались хорошо, несмотря на то, что им приходилось ознакомляться и применяться к совершенно новым для них боевым методам.

Три дивизии, в июле предназначенные верховным командованием для Восточного фронта, заканчивались формированием. Я с удовольствием немедленно бы их использовал, но верховное командование было против, так как считало их недостаточно подготовленными. Но уже через несколько дней две из них были нам переданы, а третья отправлена на фронт эрцгерцога Карла.

Русские решили, что ничего не смогут поделать против германского фронта, и больше не возобновляли атаку севернее Припяти. Они все усиливали нажимы на Волынь и Восточную Галицию и перебрасывали туда новые силы. Уже в первой половине августа русские возобновили здесь наступление.

С 8 по 10 августа русские вновь атаковали на всем протяжении фронт Линзингена и правое крыло фронта Гронау, но были отбиты. С новым наступлением было покончено, но ожесточенные бои продолжались, главным образом на Стоходе, восточнее и северо-восточнее Ковеля. Русским удалось в нескольких пунктах утвердиться на западном берегу Стохода. Это не имело решающего значения, но так как на фронте Линзингена господствовало большое напряжение и силы были израсходованы, то это тяжело давило на общее положение. Это заставило нас высадить у Ковеля кавалерию, находившуюся в нашем резерве.

Одновременно с атаками у Ковеля русские атаковали в Галиции 2-ю австро-венгерскую армию и фронт эрцгерцога Карла. Правое крыло 2-й австро-венгерской армии у Заложце было прорвано. Отряд Мелиора спас от катастрофы, но фронт был настолько некрепок, что мы его отвели на Зборов. Две новые дивизии, которые были нам предоставлены, были введены здесь в бой, объединенные под управлением 1-го армейского корпуса генерала фон Эбена, и их как раз хватило, чтобы в результате тяжелых и продолжительных боев удержать за нами район Зборова. Для обороны участка по р. Серет они прибыли слишком поздно.

После того как правое крыло 2-й армии потеряло участок по Серету, левое крыло армии Ботмера также должно было отойти. Последнему до сих пор удавалось удерживаться. Южнее Днестра русские вновь атаковали австро-венгерские войска у Тлумача, отбросили их и заняли Станиславов и Надворную. Здесь русские атаки имели успех, но в Карпатах германские войска генерала фон Конта, в том числе 1-я пехотная дивизия, продолжали оспаривать победу.

Мне казалось особенно важным, во внимание к Румынии, исключить какое-либо отступление в Восточной Галиции, но события южнее Днестра делали неизбежным отход храбро сражавшейся армии генерала графа фон Ботмера. Она отошла в связи со 2-й австро-венгерской армией на Золотую Липу, на участок Зборов – Бржезаны; ее правое крыло загнулось в направлении на Станиславов. Таким образом, к середине августа поражение австро-венгерской армии стало совершенно явным. Политика Румынии становилась все двусмысленнее.

С середины августа расширенный фронт Главнокомандующего на Востоке начал укрепляться. 2-я австро-венгерская армия получила еще из Ковеля наш кавалерийский резерв для занятия участка у г. Броды. Эта австро-венгерская армия теперь настолько была прослоена германскими войсками, что ее положение можно было считать обеспеченным. По своей численности австро-венгерские войска, конечно, имели возможность удерживать свои позиции и без помощи германских войск. Но по их организации и состоянию это было для них не по силам, и мы должны были прийти на подмогу. Мы помогли, но германскую кровь, пролитую в рамках австро-венгерских армий, возместить уже было невозможно.

На фронте Линзингена организация войсковых частей постепенно приводилась в порядок, и начали образовываться резервы. Мы передали ему еще 1-ю ландверную дивизию из Митавы; русские также увели с севера много войск.

Начались работы по укреплению позиций, причем мы должны были в большом масштабе снабжать 2-ю австро-венгерскую армию колючей проволокой; сообщения с тылом также были упорядочены. Надлежало создать все то, что предыдущей осенью было организовано на севере, когда армии Главнокомандующего на Востоке перешли от наступления к позиционной войне. Условия для укрепления позиций были одинаковы. Везде приходилось начинать сначала. Устройство железнодорожной сети в общем, конечно, было легче, так как фронт не продвинулся вперед, как на севере, а был оттеснен назад к своим же сообщениям. Но все-таки многое должно было быть упорядочено на железных дорогах, находившихся в эксплуатации австро-венгерских армий. Надо было приступить к постройке нескольких новых линий и создать непосредственно за фронтом армий сеть полевых и конных узкоколеек.

Для германских войск, находившихся при 2-й австро-венгерской армии, была устроена особая этапная организация во Львове, а в Венгрии – для дивизий, сражавшихся в Карпатах.

Началось обучение маршевых частей по нашим правилам, инспектирование их было вверено германским генералам. Полковник принц Оскар Прусский, которому было поручено обучение австро-венгерских маршевых частей в южногерманской армии, работал в этой области очень успешно. Германские бригадные командиры обучали австро-венгерскую артиллерию управлению огнем в условиях большого сражения; в прочих отношениях техника стрельбы австро-венгерской артиллерии стояла высоко. Начался также, правда в очень ограниченных размерах, обмен офицеров. В общем, поскольку это позволяла обстановка, было сделано все возможное, чтобы предохранить австро-венгерскую армию от таких погромов, какие она пережила в июне.

Было множество важной и мелкой работы, и часы быстро пролетали в Брест-Литовской цитадели.

27 августа Румыния объявила войну Австро-Венгрии. Двуединая монархия тем самым должна была расплатиться за одностороннюю политику Венгрии, а мы пожали плоды нашего невмешательства.

В 1 час дня 28 августа начальник военного кабинета генерал фон Линкер передал по телефону генерал-фельдмаршалу и мне приказ его императорского величества немедленно прибыть в Плесе.

В тот же день в 4 часа дня мы оставили Брест и больше не возвращались на Восточный фронт, где протекли два года нашей крупной, дружной работы, увенчанной огромными успехами.

Наступление Антанты осенью 1916 года

I

При нашем прибытии в Плесе 29 августа около 10 часов утра мы были приняты генералом фон Линкером. Он сообщил, что генерал-фельдмаршал назначен начальником генерального штаба действующих армий; я же буду вторым начальником. Я счел более удобным наименование «первый генерал-квартирмейстер», так как существование двух начальников казалось мне нецелесообразным. В то же время я определенно потребовал, чтобы ответственность за все решения и мероприятия лежала на мне в такой же мере. Его величество сказал во время приема, что он надеется на скорое преодоление кризиса на фронте. В том же духе высказался бывший в то время в Плессе имперский канцлер. Мысль о заключении мира им не высказывалась. Серьезность положения делала для него невозможным обсуждение этого вопроса. Осуществлению его мешала воля врага.

Я вполне отдавал себе отчет в том, насколько неблагодарно было мое положение. Я занял его, свято стремясь к тому, чтобы все мои действия и все мои мысли были посвящены доведению войны до победного конца. Только для этого были призваны генерал-фельдмаршал и я. Задача была невероятной трудности. Тяжелое чувство ответственности не покидало меня ни на минуту. Поле деятельности было для меня отчасти совершенно новым, и, благодаря необыкновенной многосторонности, трудность работы была необычайна. Никогда еще судьба не возлагала на человека столь трудной задачи. Смиренно просил я всемогущего Бога даровать мне силы для моего поста.

Положение дел в то время, когда генерал-фельдмаршалу и мне было поручено верховное командование, было крайне напряженное. Наша великая оборонительная война, которую мы до тех пор могли вести, применяя лучший военный метод – наступление, перешла в пассивную защиту.

Антанта напрягла все свои силы, чтобы нанести нам могучий и, как она думала, последний удар; она заставила нас вести оборонительную войну и в то же время вывела на сцену Румынию. Надо было ожидать, что она усилит свои атаки на Западном фронте, в Италии, Македонии и южнее Припяти, в то время как румыны, подкрепленные русскими, будут продвигаться в Семиградье к открытому правому флангу нашего Восточного фронта или же из Добруджи в Болгарию. На одном из этих направлений нам готовился смертельный удар. Приходилось ждать оживления действий также и в Азии. Мы были втянуты в титаническую борьбу. Мускулы и нервы были напряжены до крайности; дело шло к тому, чтобы спасти отечество от наивысшей опасности, как мы уже сделали это при Танненберге и под Лодзью, когда положение было проще, но не менее серьезно. Я в то время еще не отдавал себе отчета в том, насколько выступление Румынии задевало также наши экономические интересы. Те решающие военные мероприятия, которые были приняты в сентябре, были сделаны без учета этого обстоятельства.

В течение этой решающей борьбы Германия и ее союзники были отрезаны от всего мира самыми невероятными мерами насилия. Предоставленные самим себе, они противостояли великим европейским военным державам, которые располагали вспомогательными источниками всего мира. После того как первый удар против Франции в 1914 году не удался, положение не изменялось. Наступило то, что предсказал генерал-фельдмаршал фон Мольтке 14 мая 1890 года.

«Когда разразится война, висящая над нашей головой как дамоклов меч уже более 10 лет, то продолжительности ее и исхода нельзя будет предвидеть. Величайшие державы Европы вступят в борьбу, вооруженные как никогда. Ни одна из них не может одним-двумя походами быть настолько ниспроверженной, чтобы признать себя побежденной, быть вынужденной заключить мир на тяжелых условиях и не быть в состоянии воскреснуть, хотя бы через год, с тем, чтобы снова начать борьбу. Война эта может быть семилетней, может быть и тридцатилетней».

Громадное превосходство неприятеля в отношении численности и военного снаряжения должно было становиться все ощутимее по мере того, как война продолжалась. У нас два первых года войны нанесли армии чувствительный урон: цвет ее погиб. Но она была еще полна сил и была в состоянии защитить от вторжения неприятеля не только пределы своей родины, но и территорию своих союзников на европейском театре военных действий.

В данный момент начал ослабевать только Восточный фронт, потому что боевые силы австро-венгерской армии падали все больше и больше. Нам удалось поддержать их, но на это ушло много наших сил. Австро-Венгрия питалась германской кровью и германскими материальными средствами. Особенно требовался уголь и подвижной состав для железных дорог. С Болгарией и Турцией дело обстояло приблизительно так же: они предъявляли меньше требований на живую силу, зато больше нуждались в деньгах, военном снаряжении и средствах снабжения. Немцы должны были всем помогать и делали это, не получая часто ничего взамен.

Правда, в некоторых отношениях союзники разгружали наши задачи. Без них война была бы немыслима. На них падала большая доля борьбы, но зато они считали своим правом предъявлять к нам все новые требования, хотя их достижения оставались часто далеко позади наших. Чем дольше продолжалась война, тем ощутимее становились требования, предъявляемые к Германии ее союзниками, и вся неимоверная тяжесть войны ложилась на ее плечи.

Численность неприятеля постоянно росла: выступила на сцену Италия, все государства произвели новые формирования и привлекли к участию подвластные племена. Теперь прибавилась еще Румыния с ее 750 000 войск. Нас было значительно меньше, несмотря на вступление в союз Болгарии и Турции, и, несмотря на все предпринимавшиеся нами новые формирования и переформирования, 10 миллионам врагов мы могли противопоставить на фронте только 6 миллионов человек.

Военное снаряжение армий Антанты достигло небывалой высоты. Сражение на Сомме ясно показало, как велико было превосходство неприятеля. Принимая в расчет ненависть Антанты и ее огромную волю к войне, голодную, душащую блокаду и враждебную, столь опасную для нас пропаганду лжи и подстрекательства, становилось ясно, что о победе можно было думать только в том случае, если Германия и ее союзники отдадут всех имеющихся у них людей и все свои экономические силы и если каждый воин, идущий воевать, принесет с собой из дома несокрушимую волю к победе и убеждение, что армия должна победить для родины. Человек, переживающий на поле битвы бесконечно тяжелые часы, должен получать с родины приток душевных сил, чтобы быть в состоянии остаться на фронте и все пережить.

При таком положении дел и при нашем понимании сущности войны и стремлении неприятиля уничтожить нас, генерал-фельдмаршал и я считали нужным довести до наивысшего напряжения физические, нравственные и экономические силы страны. И потому верховное командование предъявило к имперскому правительству свои требования на людей, военное снаряжение и моральные силы.

В том же духе насколько это было возможно, мы воздействовали на союзников. Австро-Венгрия уже увеличила возраст призыва в ополчение до 55 лет. Турция распространила воинскую повинность до 50 лет. Таким образом, обе страны до крайности исчерпали свою живую силу, по крайней мере на бумаге.

При таком положении дел верховное командование более, чем когда-либо, должно было подумать о том, чтобы почерпнуть дополнительные силы из оккупированных стран. Это были важнейшие векселя верховного командования на будущее.

Начальник морского штаба высказался за неограниченную подводную войну, которая не считалась бы также с нейтральными судами в зоне блокады. Это была самая действенная помощь, которую флот мог оказать армии в ее тяжелой борьбе. Возможность вступить с неприятельскими морскими силами в открытый бой еще раз была под сомнением. Сделанная в августе попытка вызвать их на это оказалась безрезультатной. Неприятельские минные заграждения все больше суживали поле действия нашего линейного флота и затрудняли его применение. Вопрос о неограниченной подводной войне по желанию имперского канцлера обсуждался еще 30 августа. Для генерал-фельдмаршала и меня было важно, чтобы во время борьбы народов часть нашей вооруженной силы, заключающаяся во флоте, не оставалась в бездействии.

То, что Балтийское море оставалось свободным, и то, что во Фландрии имелся морской корпус, не являлось для нашей армии достаточной поддержкой со стороны флота. Между тем Антанте ее морские силы оказывали значительную помощь. С глубоким сожалением нам пришлось отказаться от неограниченной подводной войны, так как, по мнению канцлера, она могла привести к войне с Голландией и Данией; у нас же не было ни одного солдата для защиты от этих государств. Они могли двинуть свои, правда, не испытанные на войне, силы на Германию и нанести ей смертельный удар. Мы были бы побеждены прежде, чем сказалось бы обещанное моряками влияние подводной войны.

Это обсуждение побудило пересмотреть положение наших границ с Данией и Голландией. Находившийся в Гамбурге штаб северной армии получил приказ создать на датской и голландской границах укрепленные позиции. Генерал-губернатору в Брюсселе была послана просьба расширить, насколько это было возможно при имевшейся в его распоряжении рабочей силе, уже существовавшую в слабых зачатках постройку укрепленных позиций на северной границе Бельгии.

II

На Западном фронте кончалась борьба за Верден. Битва на Сомме в начале июля не привела Антанту к ожидаемому прорыву. С этого времени второе в 1916 году сражение на истощение велось на обоих берегах Соммы с неслыханным ожесточением: бои следовали один за другим.

Верден стоил нам очень много крови. Положение наших атакующих частей становилось все более неблагоприятным. Чем дальше они продвигались, тем больше они вклинивались в поле воронок, тем больше их силы истощались не только боями, но и самым пребыванием во вновь завоеванных участках и трудностями снабжения через обширные опустошенные полосы; французы между тем имели опору в ближайших постройках крепости. Атака еще продолжалась, поглощая много сил. Армия, совершившая под крепостью так много, пугалась продвижения вперед в район воронок. Командование тоже неохотно шло на продолжение активных действий. Германский кронпринц уже давно высказался за прекращение атаки (см. схему 9).

В начале битвы на Сомме превосходство на земле и в воздухе было на стороне Антанты. Верховное командование было вначале застигнуто врасплох. Оно быстро подвезло подкрепления, но ему не удалось хоть сколько-нибудь сгладить перевес неприятеля в артиллерии, снарядах и аэропланах. Антанта врезывалась все глубже в германские линии. Мы потеряли много людей и снаряжения. В то время передовые окопы занимались еще густо. Блиндажи и подвалы наполнялись во время артиллерийского обстрела. Неприятель, шедший в атаку под защитой барабанного огня, доходил до окопов и деревень быстрее, чем гарнизон мог выбраться из своих подземелий. В результате наши солдаты часто попадали в плен. Трата физической и духовной энергии была невероятно велика, дивизии могли при таких условиях оставаться на фронте только по несколько дней. Они нуждались в частой смене, чтобы отдохнуть на более спокойном фронте. Оттянуть же их в резерв было невозможно, для этого у нас не хватало сил. Число свежих дивизий становилось все меньше. Вследствие недостатка артиллерии приходилось при смене дивизий оставлять ее на месте. В свою очередь сменяющие дивизии должны были оставлять свои батареи на прежнем месте и продвигаться на передовые линии без них. В результате части перепутались. На Западном фронте происходили формирования новых дивизий. В этом направлении делалось все возможное, но все это было еще только в периоде организации. Снарядов становилось все меньше. Верховное командование получало их от военного министерства специальными поездами. Я лично ежедневно распределял их между армиями. Я узнавал, в чем армии нуждались, и знал, что я мог дать. Это была очень печальная и мучительная задача.

Положение дел на Западном фронте было такое напряженное, как я этого не ожидал; к тому же оно было для меня не совсем ясно. Это имело свою хорошую сторону. Иначе мне было бы еще труднее решиться отнять у находившихся в тяжелой борьбе западных армий еще несколько дивизий, чтобы направить их на восток и взять там инициативу в свои руки для нанесения решительного удара Румынии.

Генерал-фельдмаршал и я собирались отправиться при первой возможности на Западный фронт, чтобы на месте познакомиться с положением дел. Нашей задачей было сделать оборону там еще более организованной. Предварительно же мы собирали дивизии, предназначенные действовать против Румынии, и добились от его величества важного приказа – приостановить атаку Верденской крепости. Ее следовало прекратить еще тогда, когда она приняла характер сражения на истощение. Наши успехи не оправдывали потерь. С переходом к обороне нам, конечно, приходилось также вести бой на истощение, поскольку противник нас к нему принуждал.

Положение дел на Итальянском фронте также изменилось к худшему. На севере австрийские войска еще в июле отступили на высоты севернее Азиаго – Арзиеро; в августе, при новой атаке на Изонцо, австрийцам пришлось отказаться от находившихся давно в их руках позиций: Герц и часть расположенного к югу от него плоскогорья Карста, до Добердо, попали в руки итальянцев. Военная мысль и воля к победе австрийской армии потерпели крах и здесь. Генерал фон Конрад, которого мы видели в первые же дни, выразил мнение, что армия, уже 15 месяцев защищающая границу, будет делать это и впредь. Больше он ничего сказать не мог. Это было само по себе малоутешительно.

Генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский взял на себя командование германским Восточным фронтом, я же оставил вместо себя полковника Гофмана; я знал, что он будет продолжать работу в прежнем духе. Войска, которыми командовал до того принц, перешли к генералу фон Воиршу, сохранившему за собой и командование своей прежней армией. На продолжение боев на этом фронте мы смотрели довольно спокойно, хотя напряженное состояние отнюдь еще не разрешилось, особенно на фронте Линзингена.

Группа армий эрцгерцога Карла не получила еще устойчивости. Мы должны были ожидать здесь дальнейшего отступления.

После объявления войны Румынией Карпаты приобрели другое значение. Для обхода нашего южного крыла не требовалось больше пробиваться между Днестром и Молдавой; вся Румыния являлась теперь широкой базой для такого обхода, и он мог приобрести большое значение.

Австро-Венгрия ничего не сделала для защиты своего правого фланга и Семиградья ни в мирное время, ни во время войны. Пропускная способность скудной дорожной сети была ничтожна. Укреплений не было сделано, чтобы не «раздражать» Румынию. Зато Австро-Венгрия спокойно смотрела на то, как Румыния укреплялась у самой границы Семиградья.

В последний момент туда было переброшено немного войск; кроме того, были образованы батальоны из горнорабочих. Несмотря на это, всюду зияла пустота. На севере русские войска, в остальных частях румынские, продвигались через границу Молдавии и Валахии вниз к Дунаю, в Семиградье и Венгрию. Важнейшие горные проходы перешли без единого выстрела в неприятельские руки. Кронштадт и Петросены с их угольными копями были заняты еще 29 августа. В Германштадте очень скоро появились румынские патрули. Орсова была занята неприятелем. Если бы румыны продолжали безостановочно продвигаться, то были бы окружены не только войска эрцгерцога Карла, но и дорога в сердце Венгрии и к путям, связывающим нас с Балканским полуостровом, оказалась бы открытой: мы были бы побеждены.

Перед нами встала трудная задача удерживать Западный и Восточный фронты, несмотря на все неприятельские атаки, усилить армейскую группу эрцгерцога Карла и выполнить такое развертывание против Румынии, которое бы облегчало оборону и в то же время облегчало переход в наступление.

Задача оказалась тем более трудной, что фронт эрцгерцога Карла постоянно требовал новых подкреплений, которые предназначались, собственно, для Семиградья. Верховное командование должно было пойти на снятие все большего и большего числа дивизий с других участков. Выступление против Румынии отодвинулось. На Западном фронте больше ничего нельзя было взять. Главнокомандующий на Востоке получил предложение выделить войсковые части из различных частей со слабо обеспеченного людьми фронта и образовать из них новые дивизии. Единственное, что для нас являлось твердо установленным, это решение использовать наше преимущество над Антантой в оперативном отношении и атаковать румынские войска в полевом бою. Где и когда удастся выполнить это решение, в начале сентября предвидеть было невозможно.

Для ближайшего выполнения наших намерений требовалось удержать фронт по обе стороны Карпат, от левого до правого крыла. Он должен был быть удлинен до Семиградья, вдоль р. Марош, выше и ниже Марош Вашаргели. В то же время мы должны были приняться за румын и со стороны Болгарии, как это предполагалось еще предыдущим начальником генерального штаба; правда, сил для этого назначалось немного.

Генерал-фельдмаршал фон Макензен после окончания похода в Сербию передал верховное командование болгаро-македонским фронтом болгарскому верховному командованию, но сам остался на Балканском полуострове. При увеличившейся напряженности отношений с Румынией, он приступил к подготовке на случай открытия военных действий и 28 августа принял высшее командование над германскими, австро-венгерскими, болгарскими и турецкими войсками на Дунае и границе Добруджи. В его распоряжении находились, однако, только некоторые части: австрийская дунайская флотилия западнее Орсовы, старое и довольно слабое болгарское ополчение по линии Дуная, сводный германский отряд, позаимствованный из германских частей в Македонии, под командой полковника Боде, около Рущука, одна болгарская пехотная дивизия там же и еще незначительные болгарские силы, протянувшиеся к востоку от железной дороги, ведущей из Болгарии в Добруджу. Несколько германских тяжелых батарей и одна турецкая дивизия прибывали двумя-четырьмя поездами ежедневно; на большее железные дороги Северной Болгарии были неспособны.

Позиция Болгарии по отношению к Румынии была очень двусмысленна. В то время как Германия и Турция выступили на стороне Австро-Венгрии тотчас вслед за объявлением Румынией войны, Болгария собралась сделать это только 1 сентября. Она не поставила при этом никаких определенных требований за все выступление, вроде уступки ей Добруджи. Положение на Македонском фронте вызывало в то время известную сдержанность со стороны Болгарии.

По соглашению с генералом фон Фалькенгайном и с союзниками генерал-фельдмаршал фон Макензен должен был с подчиненными ему войсками перейти Дунай в направлении на Бухарест. Генерал фон Конрад особенно стоял за эту операцию, потому что от нее ждал соответствующего освобождения Семиградья. Результатом же ее было бы поражение слабой армии генерала фон Макензена, на северном ли берегу Дуная, или же, вследствие перехода румын и русских через границу Добруджи, которая оказалась бы недостаточно защищенной. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург и я отказались от этой операции и высказались за наступление генерал-фельдмаршала фон Макензена в Добруджу. Это было в то же время наилучшим способом отражения возможного нападения на Болгарию со стороны Добруджи. Вопрос о переходе через Дунай мог быть поднят только тогда, когда операции против румынских армий в Семиградье развернулись бы шире. События показали, насколько он был опасен. Генерал фон Конрад согласился с изменением плана очень неохотно, Болгария с радостью: ее тянула Добруджа. Энвер-паша был, конечно, согласен.

Генерал-фельдмаршал фон Макензен получил соответствующие указания. Мы напали на Добруджу, в то время как на северном румынском фронте все было еще чрезвычайно неопределенно и грозило всякими опасностями.

III

Главная масса болгарской армии стояла на греческой границе. Она была усилена германским командным составом, приблизительно одной германской дивизией и другими германскими частями, как то: артиллерией, пулеметными, воздухоплавательными и телефонными частями. Кроме того, Болгария получала от нас, в меньшей мере и от Австро-Венгрии, деньги и большое количество военного снаряжения. Болгарские железные дороги были малоработоспособны. Мы должны были помочь и здесь, чтобы улучшить условия транспорта.

Антанта послала в Салоники вновь сформированную сербскую армию и свои собственные войска, но к действиям не приступала. Генерал Сарайль принял командование и начал с применения к Греции беззастенчивого насилия, формируя греческие отряды из сторонников Венизелоса.

В Албании еще с весны австро-венгерские боевые силы стояли западнее озера Охрида, южнее Берата и на нижней Воюзе. Итальянцы заняли Валону и растянулись до Северного Эпира, захваченного Грецией. Несмотря на это, фронт Антанты между Эгейским и Адриатическим морями не был еще сомкнут. Существовало для нас еще малоудобное сообщение с Грецией через Корицу, но оно не имело значения. Греция находилась до такой степени в руках Антанты и так зависела от нее во всех жизненных вопросах, что серьезно никто не мог думать о том, чтобы перетянуть ее на нашу сторону.

Болгарская армия и сама Болгария хотели вести войну постольку, поскольку это отвечало их национальному стремлению сделаться великой державой Балканского полуострова. Ожидать какой-нибудь военной помощи от Болгарии на другом театре военных действий четверного союза не приходилось.

Когда в 1914 году Турция присоединилась к Германии, Болгария заставила заплатить за свой нейтралитет присоединением турецкой территории на правом берегу Марицы и полосой шириной в 10 километров на левом берегу, от Адрианополя до моря. За свое вступление в войну против Сербии она заявила притязание на приобретение территории за счет Сербии, а в случае вступления в войну Румынии – на так называемую болгарскую Добруджу, которая по Бухарестскому мирному договору 1913 года отошла к Румынии. Соглашения, заключенные осенью 1915 года относительно выставления германских и австро-венгерских войск, касались только сербского похода и потеряли теперь значение. Завоеванная тогда область была взята в управление Австро-Венгрией и Болгарией. Граница проходила вдоль Моравы от ее устья вверх к Пристине, Призрену и дальше вверх по Дрине.

Управлению 11-й германской армии подчинялся на Македонском фронте участок по обе стороны Вардара. Здесь была расположена большая часть германских отрядов, единичные отряды находились также в других местах фронта. В Нише помещалась этапная инспекция. Отдельного этапного района в Сербии мы себе не выкроили. Только сербские железные дороги находились в нашем ведении. Возможно, что таким путем были избегнуты политические затруднения, но для германской армии такое самоограничение давало себя неприятно чувствовать. Она не встретила в рамках управления болгарской армии той предупредительности, на которую могла рассчитывать вдали от родины, хотя Болгария во многих отношениях определенно взяла на себя такие обязательства. Немецкий солдат, широко понимая интересы Германии, на македонской границе сражался так же самоотверженно, как на западе и востоке. Он знал, что и на Балканском полуострове он защищает свою родину. Болгарский народ и болгарская армия не доросли до такой высокой сознательности. Они не могли понять даже того, что когда германские части уводились с Македонского фронта, то это делалось, чтобы бороться за решение войны на другом пункте.

Еще прежде, чем разразилась румынская гроза, болгарское верховное командование решило наступать в направлении Салоник. С военной точки зрения решение было правильное. На Струме, прилегая к морю, левое болгарское крыло стояло бы гораздо увереннее, чем теперь вдоль границы. Завладение участком восточнее Струмы последовало 27 августа без существенной борьбы. Расположенный там IV греческий армейский корпус не оказал никакого сопротивления и спокойно позволил болгарским войскам пройти мимо него. Он остался вокруг Драмы и Кавалы. Верховное командование тотчас дало германскому офицеру, находившемуся для связи, указание принять под свое покровительство греческие войска. Они очень скоро предоставили себя в наше распоряжение и были перевезены в Герлиц, чтобы, с их согласия, быть там интернированными. В тылу болгарской армии положение стало, таким образом, ясным. На Струме стояла Антанта. Дальше болгары не пошли, тем временем их главное наступление на Флорину не удалось. Здесь болгары 19 августа перешли греческую границу, чтобы сначала занять горную цепь Малка – Нидзе, восточнее Флорины, находившуюся в руках сербов. Передние отроги были заняты внезапной атакой, главный же натиск был отражен сильным ответным ударом сербов. Болгары понесли сильные потери. Болгарское наступление не удалось и вместе с ним было сломлено болгарское мужество. Болгарский царь и Радославов, которые в начале сентября были в Плессе, плакались и просили германских войск. Наше правительство настойчиво поддерживало их перед нами, точно так же, как и в вопросе об аннулировании Германией болгарских долгов. В этом вопросе я тогда не разбирался, и, собственно говоря, он меня не касался.

Уступить просьбам Болгарии и дать ей подкрепление германскими войсками противоречило бы здоровым принципам войны. Более важные задачи общего ведения войны были поставлены на карту в Семиградье. Верховное командование отказало в поддержке. Я мог установить, что пути сообщения, имевшиеся между долиной Вардара и Монастырской равниной, никоим образом не были достаточны, чтобы хотя приблизительно снабдить всем необходимым уже находившиеся там войска. Посылать туда еще новые части было бы ошибкой. И здесь надо было в первую очередь создать здоровые условия, хотя бы болгары при этом потеряли часть территории; с этим надо было просто примириться. Мы не могли все сделать с помощью германской армии. Верховное командование помогло все-таки, насколько позволяло положение. Штаб германской армии был переведен от Вардара к правому крылу, чтобы следить за правильностью тактического руководства и за целесообразностью работ по постройке тыловых путей сообщения. Германским железнодорожным и рабочим частям пришлось взять работу в свои руки в чрезвычайно трудных условиях горной страны и в течение долгих месяцев выполнить то, что должно было быть сделано еще до наступления на Флорину.

Болгарским главнокомандующим был генерал Жеков. Он был верен союзу, но ему не хватало школы полководческих талантов, которых требует современная война. Будучи безупречным человеком, он не был достаточно проницателен, чтобы устранить многообразные серьезные недочеты болгарской армии. Он запутался в узкой партийной политике и позабыл о войне. Его тогдашний начальник штаба Луков был человек с неясным мышлением и интриган; он виновник несчастья Болгарии и четверного союза. Проникнуть в психологию болгарского народа было для меня трудно. Он казался мне настроенным националистически и готовым сражаться за гегемонию на Балканском полуострове.

Радославов действовал заодно с Германией по внутреннему убеждению. Его судьба была тесно связана с союзом. Он был очень настойчив в предъявлении своих требований к Германии и в проведении своей великоболгарской политики. Он давал свободу развития всем тенденциям подобного рода, чтобы потом в своих требованиях опираться на волю народа. Притом он забывал, насколько он затруднял тем самым свое положение в случае возможных мирных переговоров. И он не разъяснил народу требования, предъявляемые войной; возможно, что он сам их недостаточно понимал.

Царь также твердо стоял на почве союза. Это был необыкновенно умный человек, но умелые переговоры он предпочитал решительным действиям. У него всегда имелись в запасе различные комбинации, и он считал возможным оттягивать решения. При его большом умении ладить с народом он в мирное время обходился этими качествами. Во время войны их оказалось недостаточно. В особенности я сожалел о том, что он не был солдатом и не имел на свою армию того влияния, какого требовало его высокое положение.

Наследный принц Борис, примерно воспитанный своим отцом, был человек военного склада, не по возрасту зрелый. У него было ясное понимание требований войны. Начальники, находившиеся в Болгарии, и я охотно вели с ним дела. Лучшего правителя Болгария никогда не найдет.

IV

С уходом войск Антанты из Галлиполи положение дел Турции изменилось к лучшему. Энвер-паша получил возможность предоставить часть своих войск в распоряжение германского верховного командования. Он сделал это, правильно поняв, что отныне и для Турции война решится на других театрах военных действий.

Правда, эти войска предварительно надо было обучить, обмундировать и вооружить, и это требовало времени. В конце июля – начале августа XV турецкий армейский корпус отправился в Галицию; теперь одна турецкая дивизия была послана в район Варны. Энвер взял эти войска из армии маршала Лиман-паши[23], на которой продолжала лежать оборона Константинополя и Малоазиатского побережья.

Англичане оттеснили турок с Синайского полуострова. Они усердно строили теперь железную дорогу широкой колеи и водопровод. Надо было ожидать, что, как только постройка подвинется достаточно далеко вперед, неприятель вступит в Палестину.

Турецкие успехи при Кут-эль-Амаре ни к чему не привели. Англичане готовили новый поход на Багдад, на этот раз, по-видимому, серьезный. И здесь надо было рано или поздно ожидать новых военных действий. Оба предприятия должны были иметь успех, если бы англичане серьезно взялись за дело; по-видимому, они так и собирались сделать. Но они должны были бы употребить на это тем больше войск, чем упорнее оказалось бы сопротивление турок. Таким образом, ценность турецкой армии косвенно получила для нас величайшее значение. Чем мужественнее Турция сражалась бы в Палестине и Месопотамии и чем больше войск Англия должна была бы послать туда, чтобы достичь своих целей, тем больше облегчалось бы наше положение на западе. Правда, в индусских войсках Англия располагала силами, которые она лишь неохотно пускала в дело во Франции и применение коих в Азиатской Турции нисколько не облегчало нас на западе. Все же и это требовало от британцев добавочного военного напряжения.

Турецкое продвижение в Персии в направлении Гамадана было лишь эпизодом и значения для войны не имело.

В Восточной Малой Азии, к западу и к югу от линии Трапезунд – Эрзинджан – Муш, стояли друг против друга русские и турки, но действий никаких не предпринимали. По-видимому, состав обеих армий сильно растаял. Сколько там фактически было турок, я никогда не мог выяснить. Значительного русского наступления ожидать больше не приходилось; театр военных действий был для русских слишком неудобен.

Турецкая армия была истомлена. Она также еще не оправилась от Балканской войны, когда ей снова пришлось воевать. Она долго несла большие потери больными и ранеными. Хороший храбрый анатолиец исчез из рядов войск. Все большая часть войск образовывалась из ненадежного арабского элемента, особенно в Месопотамии и Палестине. Части войск не достигали больше штатной численности, их плохо кормили и еще хуже снаряжали. Особенно чувствителен был недостаток в годных офицерах. Опираясь на свое влияние, Лиман-паша пытался сформировать из своих дивизий новые годные боевые единицы. Он сделал все, что мог. Когда его отряды переходили из его рук под германское начальство, как это было в Галиции или против Румынии, то они оказывались сносными, даже хорошими; если же они попадали под турецкое начало, то очень скоро забывали все, чему научились при серьезной постановке дела у немцев.

Кроме денег, Турция получала от нас офицеров и технические отряды, а также и военное снаряжение, последнее в количестве, какое можно было доставить в Константинополь при имевшемся скудном числе поездов. Здесь снаряжались дивизии Лиман-паши. Дальнейший транспорт снаряжения в Палестину, Месопотамию и на Кавказский фронт был так ограничен, что снабжение находившихся там войск было очень скудное. Боеспособность слабых числом армий вследствие этого становилась еще ниже. Провозоспособность турецких дорог мы пробовали поднять, доставляя туда оборудование и технический персонал.

Позиция турецкого правительства по отношению к другим народностям оставалась прежней. Несмотря на мои настояния, Турция не делала ничего, чтобы покончить со своей прежней политикой по отношению к арабам. Возможно, что это было и поздно. Английские деньги сделали остальное. Арабы все резче восставали против турок. Удивительно, что, несмотря на это, Турция почти до конца войны удержала за собой Геджасскую железную дорогу и Медину.

Энвер-паша также прибыл в начале сентября в Плесе. Он был очень даровитый человек и производил необыкновенное впечатление. Он был верным другом Германии. Между ним и мной существовала горячая симпатия. У него имелось солдатское понимание ведения войны, но не было основ и знания военного ремесла; не было школы. Его большие военные способности не могли получить развития. Его верное чутье подсказало ему правильность посылки турецких войск в Галицию и против Румынии. Но, с другой стороны, он постоянно требовал военного снаряжения в таком количестве, какое никак не могло быть доставлено на место. Большая часть поездов через Софию в Турцию была занята углем, шедшим из Верхней Силезии в Константинополь. Я постоянно просил Энвера, имевшего крупное значение, Талаата и других сановников, посещавших нас, поднять добычу угля в Турции, что было вполне возможно. Таким способом они освободили бы транспорт для военного снаряжения. Я беседовал с ними об огромном значении железных дорог для ведения войны и указывал им, каким образом Турция может помочь себе. Я не встретил большого понимания с их стороны, и навстречу моим пожеланиям они не пошли. Они продолжали предъявлять те же требования, хотя должны были понимать, что их нельзя выполнить. Для своих угольных копей и железных дорог Турция не делала, можно сказать, ровно ничего.

Власть в Константинополе всецело находилась в руках младотурок.

Население стояло в стороне.

Картина, которую представляла собой Турция при моем вступлении в должность генерал-квартирмейстера, была малоутешительной; о Месопотамии и Палестине я мог думать только с опасением.

V

Сношения наши с союзниками происходили при посредстве военных уполномоченных, поскольку невозможны были личные переговоры. С австрийским высшим военным управлением сношения поддерживал германский генерал фон Крамон, который выполнял свою подчас трудную задачу с исключительным искусством и большим тактом. Благодаря ему наши отношения с австрийским верховным командованием становились все лучше. Австро-венгерский военный уполномоченный в германской ставке, фельдмаршал-лейтенант фон Клепш, оставался больше в тени. Это также был чрезвычайно подходящий человек, всегда стремившийся к тому, чтобы не произошло какого-либо недоразумения, и всегда готовый действовать в таком духе, как этого требовало наше братство по оружию.

Переговоры с Болгарией велись главным образом через полковника, позже – генерала Ганчева, болгарского военного уполномоченного при нашем штабе. Это был необыкновенный умница, ловкий человек, отстаивавший болгарские интересы с большим умением, но не терявший при этом широкого понимания обстановки. Он был верным сторонником союза. После отречения Фердинанда от престола он сопровождал своего царя в Германию. Германского военного уполномоченного в Софии, полковника фон Массова, царь ставил очень высоко. К его содействию часто приходилось прибегать, чтобы сглаживать недоразумения, легко возникавшие при своеобразном характере болгар.

Турецкий военный уполномоченный генерал-лейтенант Цеки-паша, знатный турок и надежный друг Германии, чрезвычайно тактично и умело защищал интересы своей армии. Германский представитель в Константинополе генерал фон Лоссов, личный друг Энвера, был особенно хорошо знаком с турецкими порядками. Мы, естественно, часто к нему обращались. Так как при турецком верховном командовании начальником генерального штаба был немецкий генерал – сначала генерал Бронзарт фон Шеллендорф, позже генерал фон Зеект, – то отношения с верховным командованием носили особенно дружественный характер. Как раз в то время, когда генерал-фельдмаршал и я прибыли в Плессе, был поднят вопрос об общем военном руководстве четверным союзом в тактически-стратегических вопросах. Я горячо высказался за него, и, к моему удовлетворению, оно скоро было образовано. Его величество император получил право окончательного решения, генерал-фельдмаршал мог распоряжаться от его имени. На практике это руководство имело ограниченный характер: мы не знали точно внутренней ценности армий наших союзников и не могли поэтому отдать, например, приказ, чтобы на итальянской границе Австрии осталось столько-то дивизий. На практике приходилось прибегать к соглашению: как бы то ни было, принятое постановление придало германскому верховному командованию известный авторитет, что было очень полезно.

Таким образом, войной на Западном фронте и на Восточном, до самой Добруджи, руководили полностью генерал-фельдмаршал и я. Что касается войны с Румынией, то здесь пришлось прибегать к соглашению с союзниками, главным образом с Австро-Венгрией. В ведении австро-венгерского верховного командования в Тешене находились войска эрцгерцога Карла и прибывающие в Семиградье части. Но они находились в такой зависимости от принимавшихся нами мероприятий, что фактически наше верховное командование сохраняло за собой единство руководства.

На Итальянском и Албанском фронтах распоряжался исключительно генерал фон Конрад.

Положение дел на Македонском фронте, в Болгарии и Турции требовало с нашей стороны огромного внимания, но мы не могли взять на себя здесь решающей роли.

Результатами организации общего военного руководства было то, что, в случае каких-либо спорных вопросов между собой, союзные верховные командования обращались к нам.

Болгарское верховное командование очень неохотно вступало в переговоры с турецким и австро-венгерским по вопросам, касавшимся балканских дел, а последние в свою очередь охотнее сносились с нами, чем с болгарским верховным командованием.

VI

Его величество император был верховным военачальником. Ему принадлежала высшая власть над войсками и флотом. Командующие армиями и флотом подчинялись ему.

По желанию его величества начальник генерального штаба армии самостоятельно руководил военными операциями. Для основных решений требовалось согласие императора. Командной власти начальник ген. штаба не имел.

Во главе верховного командования, таким образом, стоял император. Употребляя в моих воспоминаниях это наименование в применении к генеральному штабу армии, я не совсем точен, но следую обычному разговорному пониманию «верховного командования».

Начальник морского штаба в качестве руководителя морской войны был поставлен наравне с начальником генерального штаба армии. В отношении ведения морской войны он обладал такими же правами и имел те же обязанности, как мы в отношении сухопутной войны. Совместная работа генерального и морского штаба протекала всегда дружно. Генерал-губернаторы Брюсселя и Варшавы были подчинены непосредственно императору; в вопросах политических они зависели от имперского канцлера. В военных вопросах они следовали указаниям верховного командования, но, чтобы получить как-то лошадей из Варшавского генерал-губернаторства, потребовался приказ его величества.

Прочие оккупированные области подчинялись генерал-квартирмейстеру и, следовательно, верховному командованию. Настоящими хозяевами этих областей были командующие соответственными армиями.

Военные министерства Пруссии, Баварии, Саксонии и Вюртемберга были поставлены наравне с нами. Их представители находились в главной квартире; для военных министерств федеративных германских государств это были военные уполномоченные по соответственным контингентам. Баварские представители часто сменялись. Под конец им являлся генерал фон Гартц, еще позже генерал Кеберле. Саксония и Вюртемберг были представлены генералами фон Эйлитцем и фон Гревеницем; последнего сменил подполковник Голланд. Эти господа защищали в то же время интересы своих контингентов перед верховным командованием. Понятно, что и в пределах германской армии дело не обходилось без трений. Когда в том или другом месте возникали затруднения, случалось иногда, что один контингент сваливал вину на другой. То на его долю приходилось слишком много потерь, то ему слишком редко представлялся случай отличиться.

Приходилось обсуждать с военными уполномоченными также вопрос о личном составе. Совместная работа с этими господами протекала дружно. Они видели, вероятно, что я отношусь к их интересам без всякого пристрастия. Я никогда не делал различия между всеми 4 контингентами. Все исполняли свой долг, у каждого были дивизии получше и похуже; только вюртембергские войска были все хороши. Такой же похвалы заслуживали и баденские дивизии, хотя они не образовывали отдельного контингента. Несмотря на разноплеменный состав, армия представляла одно целое. Нужна была длительная, разлагающая работа, чтобы вызвать известную враждебность между баварскими и прусскими войсками. Но и тогда это не затронуло бы штаб-офицерского состава.

Представителем прусского военного министерства был майор Штилер фон Гейдекампф; он горячо принимал к сердцу мои многочисленные заботы.

Военные министерства во многих областях выполняли наши требования, они были мне верными помощниками. Правда, когда требования войны глубоко затрагивали внутреннюю жизнь страны, стоящие во главе лица также не могли отделаться от общего настроения родины; они не могли с ним справиться и подчинялись ему, не давая армии того, в чем она так нуждалась.

С заместителями корпусных командиров мне приходилось иметь дело только по вопросу обучения в запасных частях. Они не получали никаких указаний от верховного командования. На основании закона об осадном положении они были совершенно самостоятельны и после того как рейхстаг осенью 1916 года создал должность командующего войсками, подчинялись своим военным министерствам, как это имело уже место в Баварии.

Вследствие этого для победоносного окончания войны личность прусского военного министра получила необычайное значение. Его ответственность возросла, он должен был теперь настойчиво требовать от имперского канцлера, чтобы он укрепил дух народа в тылу, чтобы тыл не давил на настроение армии; он должен был выступать за сохранение на родине государственного порядка, в случае, если бы кто-нибудь вздумал на него посягнуть. Вот чего ожидала армия от прусского военного министра! Значение заместителей корпусных командиров упало вследствие политики имперского правительства, а также после установления должности командующего войсками. Этот закон к тому и стремился – в первую очередь он был направлен против них и их деятельности. Конечно, многоглавое толкование закона о собраниях, применении цензуры и во многих других случаях не годилось и только запутывало дело. Единый, сильный правительственный авторитет был бы лучше. Но такого не было, а военный министр делу не помог.

По мере того как имперский канцлер поддавался различным партиям, неопределенность, царившая в Берлине, передавалась в провинцию. Самостоятельность заместителей командиров корпусов падала все больше. Закон, создавший должность командующего войсками, мог бы пойти на благо, но стал для нас роковым.

Лицом, с которым верховное командование должно было сноситься, как с равным себе, был также начальник военного кабинета, ответственный только перед императором. Эта инстанция работала серьезно и добросовестно. Она составляла свои суждения только на основании докладов начальствующих лиц. По вопросу о командующих армиями и командирах корпусов она выслушивала также мои мнения. Помимо этого, верховное командование не имело никакого отношения к личному составу, я нес моральную ответственность только за офицеров генерального штаба и за распределение между ними орденов. Я очень хотел бы, чтобы во главе военного кабинета стояли люди, хорошо знакомые с войной по личному опыту; тогда они знали бы условия, в которых приходилось работать офицерам. При данном же положении они работали по шаблону мирного времени и не давали сильным личностям возможности выявить себя.

Начальник военного кабинета распоряжался также раздачей орденов; для армии вопрос об орденах имеет немаловажное значение. И по этому вопросу он считался с отзывами командующих армиями. К сожалению, проходило много времени, прежде чем представленные к орденам получали их. После долгих усилий верховному командованию удалось провести отличительный знак для раненых.

Ведение колониальной войны лежало на статс-секретаре министерства колоний. Уже в мирное время между ним и генеральным штабом не было достаточного контакта по этому вопросу. В 1904 году генералу графу фон Шлифену специальным приказом было поручено руководство военными действиями в Юго-Западной Африке. Министерство колоний недостаточно заботилось о боевой готовности колоний. Польза, которую Франция сумела извлечь из своих колоний в военном отношении, не может быть достаточно оценена. В значительной степени война велась ею при помощи цветных войск, особенно летом 1918 года. Этого мы, конечно, никогда не смогли бы сделать, но все-таки могли бы получить от своих колоний большую поддержку. Кучки германских героев в Восточной Африке оттянули на себя большие силы. Неприятель лишился их для войны с Турцией и должен был заменить их другими частями, которые были, таким образом, потеряны для Западного фронта. Я с интересом следил за борьбой в колониях и был поражен, что в Юго-Западной Африке борьба не велась энергичнее. В чем тут было дело, я не берусь решить. Недостаточная забота Германии об обороноспособности колоний не может быть единственной причиной. В Восточной Африке осенью 1917 года, между Руфиджи и Ровума и затем на португальской территории, генерал фон Леттов-Форбек дал на далекой чужбине блестящий пример германского мужества.

Верховное командование и имперский канцлер были равны в правах. Объединение власти и здесь принадлежало его величеству. Наши сношения с императорским правительством вскоре приняли очень оживленный, но малоутешительный характер. Наши указания правительству на тот род помощи, которого мы ожидали от него и считали безусловно необходимым для достижения победы германского народа, не встретили заметного сочувствия.

Защита военных интересов во всех вопросах внешней политики, возникавших в связи с войной и заключением мира, служила также поводом для частных сношений, к сожалению, не всегда приятного характера.

Правительственный аппарат в Берлине производил необыкновенно тяжеловесное впечатление. Ведомства работали без взаимного контакта; левая рука часто не ведала, что творила правая. Бисмарк владел умением согласовать работу всех ведомств; имперским канцлерам военной эпохи это было не под силу.

Упрощение и улучшение наших взаимных отношений наступило в феврале 1917 года, когда имперский канцлер прикомандировал к верховному командованию своего личного представителя. Сначала это был помощник статс-секретаря фон Штейн, который внес с собой свежую струю. Осенью 1917 года прибыл граф Лимбург-Штирум, образованный и умелый человек, горячо любивший родину. Сношения с ним доставляли мне истинную радость. Приблизительно с того же времени представителем верховного командования при имперском канцлере в Берлине был полковник, позже генерал фон Винтерфельдт. Он самоотверженно и тактично выполнял свою трудную задачу.

Верховное командование было вынуждено сноситься еще с целым рядом министров, а по вопросам транспорта также и с правительствами отдельных государств, составлявших Германскую империю. Я сильно чувствовал отсутствие единой центральной власти; наше государственное многообразие давало себя знать. Когда высшие офицеры Баварии, хорошо понимавшие положение дел, выразили желание, чтобы было образовано единое имперское военное министерство, я мог только согласиться с ними и просил их пропагандировать эту мысль у себя на родине.

Теперь на очереди стоит вопрос о внесении единообразия в конституцию Германии, и можно лишь пожелать, чтобы этот вопрос, являющийся дальнейшим шагом к развитию нашей родины, был возможно скорее разрешен. Пусть лишь при этом не забудут, чем Германия обязана Пруссии и союзным государствам.

В нейтральных государствах в распоряжении верховного командования так же, как и в мирное время, находились военные атташе. Они подчинялись своему послу и политикой не занимались. О военных делах они сообщали непосредственно в генеральный штаб; послу посылалась копия сообщения. Ни к каким затруднениям такой порядок дел не приводил. По вопросам пропаганды военные атташе работали также в согласии с послами. Они получали в этом отношении указания от полковника фон Гефтена.

Военные атташе в союзных странах выполняли подобные же задачи. И они были чужды политике. Они являлись главным образом офицерами связи между германским верховным командованием и высшими военными начальниками союзных армий.

VII

5 сентября генерал-фельдмаршал и я отправились в нашу первую поездку на запад. Через Шарлевиль, где все еще находилась ставка, мы направились в Камбре, где расположился штаб наследного принца Рупрехта Баварского.

Кронпринц приветствовал нас перед въездом в Шарлевиль. Почетный караул генерал-фельдмаршалу выставила рота знаменитого ударного батальона фон Рора. Впервые мне пришлось увидеть здесь сомкнутую часть в ударном снаряжении и в столь целесообразных стальных касках. На востоке они были еще неизвестны. Кронпринц был очень доволен приостановкой наступления на Верден; по его словам, это было его давнишней мечтой. Он коснулся еще других вопросов и в беседе со мной также подчеркнул свое желание скорого мира. Но о том, каким путем его можно добиться от Антанты, он мне ничего не сказал.

В Шарлевиле генерал-фельдмаршал виделся с сотрудниками ставки. Разделение верховного командования на две группы и величина расстояния между Плессом и Шарлевилем сказались на общем положении дел чувствительным образом. Как ни хорошо была поставлена телефонная и телеграфная связь, она не могла заменить личных переговоров. Я охотно сосредоточил бы ставку на западе, только не в Шарлевиле, местоположение которого было неблагоприятно. В Бельгии и Франции германские войска несли на себе всю тяжесть войны, во всей ее неумолимости. Естественно, хотелось быть к ним ближе. Несмотря на это, верховное командование должно было оставаться в Плессе, так как операции против Румынии требовали тесной связи с генералом фон Конрадом в Тешене. По этой причине ставка (частью) и была перенесена на восток. Она была размещена в Плессе, Катовице и других местах.

7-го числа утром состоялось совещание в Камбре в то время, как на Сомме шел ожесточенный бой. Все находились под сильным впечатлением этих тяжелых боев.

Организация Западного фронта была в тот момент неудачной. Объединение армий во фронты было еще недостаточно развито. Фронт кронпринца Рупрехта был образован в августе, под впечатлением битвы на Сомме. В состав его входили: 6-я армия у Арраса, находившаяся до того под личным командованием самого кронпринца Рупрехта, и обе армии, находившиеся в бою, 1-я и 2-я, под командой генералов Фрица фон Бюлова и фон Гальвица. Фронт германского кронпринца сформировался раньше. Он состоял из 3-й армии у Реймса, 5-й у Вердена, во главе которой находился сам кронпринц, и армейских групп А и Б в Лотарингии и Эльзасе. В состав фронтов не входили: 4-я армия, под командой генерал-фельдмаршала герцога Альбрехта Вюртембергского, на правом крыле всех армий, и 7-я под командой генерала фон Шуберта, между обоими фронтами. Первоначально мы никаких изменений не произвели, только 7-я армия была подчинена кронпринцу Рупрехту; вслед за тем был образован отдельный штаб фронта германского кронпринца. Верховное командование распоряжалось отныне только тремя инстанциями. Полная реорганизация Западного фронта должна была быть предпринята лишь по наступлении перерыва в операциях.

Начальник штаба 4-й армии генерал Ильзе и начальники штабов кронпринца Рупрехта и германского кронпринца генералы фон Куль и фон Лютвиц дали обзор положения на своих фронтах. Полковник фон Лосберг, с присущей ему серьезностью, и полковник Бронзарт фон Шеллендорф, со своей обычной живостью, дополнили доклад о битве на Сомме генерала фон Куля описанием внутренних моментов. Потеря территории, имевшая место до сих пор, сама по себе казалась мне маловажной, с ней можно было смириться. Гораздо важнее был вопрос, как в дальнейшем предотвратить отход и связанное с ним все большее ослабление наших сил. Мне надо было дать себе ясный отчет как в отношении наших и неприятельских сил, так и в том, насколько наши тактические взгляды оставались верными. Первое было просто, второе – чрезвычайно трудно. В стратегически-тактических вопросах взгляды бывают так же резко противоположны, как в политических и экономических, и переубеждать кого-нибудь здесь так же трудно; явления признаются, вызвавшие их основные причины оспариваются. Поэтому так трудно изменить их к лучшему. Консерватизм войск чрезвычайно велик. Как было в мирное время, так остается и во время войны.

Составившееся у меня предположение о положении дел у Вердена и на Сомме стало еще мрачнее на основании того, что мне пришлось выслушать. Единственным светлым пятном являлся германский героизм, с твердостью переносивший ради родины самые тяжелые моменты. Я не в состоянии передать слышанных мною потрясающих описаний боев. Самое прекрасное, что о них написано, принадлежит молодому офицеру испытанного гамбургского полка. Это – героическое стихотворение в прозе.

Для меня выяснились размеры той новой задачи, которая выпала на генерал-фельдмаршала и на меня, и какие затруднения мы вызвали бы для командования и для войск на западе, если бы продолжали их ослаблять для наступления на юго-востоке.

Могучая неприятельская артиллерия, хорошо ориентируемая аэропланами, подавила на Сомме огромным количеством снарядов нашу артиллерию. Обороноспособность нашей пехоты была до такой степени истощена, что предпринятая неприятелем массовая атака удалась. Мы расходовали не только наши моральные силы; кроме большого числа убитых и раненых, мы потеряли много пленных и много военного снаряжения.

Высказанные настойчивые пожелания сводились к требованию усиленного снабжения артиллерией, снарядами, аэропланами и привязными аэростатами, а также к своевременному выдвижению многочисленных свежих дивизий для более частой смены сражающихся. Удовлетворение этих требований облегчалось приостановкой атаки на Верден; но приходилось считаться с тем, что по местным условиям Верден и в дальнейшем потребует много сил. Было возможно, что французы сами поведут из крепости наступление. Верден оставался открытой язвой, поглощающей много сил. Правильнее было бы оттянуть там позиции из района воронок. О местных трудностях борьбы около Вердена я тогда не имел еще правильного представления. Наряду с Соммой крепость все еще требовала большого внимания; несмотря на это, 5-я армия должна была отдать много артиллерии и аэропланов. Еще беспощаднее приходилось поступать с другими армиями. Они должны были растянуть свои участки и выделить дивизии, артиллерию, аэропланы и привязные аэростаты для района, где шел бой. Конечно, таким путем образовались слабые пункты; с этим приходилось мириться, если мы хотели удержаться на Сомме. А отказаться от Соммы мы не могли, так как у нас не было подготовленных позиций в тылу. И, наконец, верховное командование могло рассчитывать на несколько новых дивизий, которые постепенно заканчивали формирование.

В отношении артиллерии и борьбы в воздухе положение дел в районе боя должно было постепенно улучшиться благодаря усиливающемуся снабжению; только со снарядами дело обстояло по-прежнему печально, несмотря на то, что мы опустошили в этом отношении другие фронты.

Казалось, что по мере улучшения подачи дивизий удастся обставить фронт кронпринца Рупрехта таким образом, что ему не придется выживать изо дня в день. Тогда можно было надеяться, что при смене и заступлении на участок дивизий удастся не нарушать их организации; в интересах внутреннего устройства и сохранения войск мне приходилось придавать этому величайшее значение. При настоящем положении дел страдали и люди, и лошади. После того как верховное командование оказало нужную помощь, я стал решительно требовать, чтобы войсковая организация сохранялась. До настоящего момента сила обстоятельств не позволяла этого. Сверх особенного усиления войск необходима была еще постоянная смена отработанных дивизий свежими. Одной из существенных обязанностей моего оперативного отделения было всегда иметь под рукой дивизии, которыми можно было располагать для сражения на Сомме; это была трудная и ответственная задача. Нужно было хорошо учесть состояние войск, чтобы решить вопрос о снятии частей со спокойного фронта и переброске их на более или менее важный участок сражения.

Подкрепления, которые удалось собрать для битвы на Сомме, невозможно было перебросить сразу. Железные дороги были сильно перегружены уже обычным подвозом и эвакуацией. Требовалось пустить сверх того еще огромное количество поездов. Раньше 2–3 недель все требуемое не могло быть доставлено на место. Прежде чем нам удалось бы выполнить это, успехи неприятеля могли перевернуть все наши расчеты и поставить перед нами новые задачи. Это находилось в руках судьбы и отчасти врага. Пока приходилось удовлетворять требования момента.

В области тактики следовало добиться того, чтобы снова выдвинуть на первый план активность в ведении артиллерийской борьбы так, чтобы неприятельская артиллерия и пехота были разбиты еще до начала атаки. Мы отказались от этого способа вследствие недостатка в орудиях и снарядах. Универсальным средством спасения казался заградительный огонь. Пехота требовала его. Но применение его вносило путаницу во многие здоровые представления. Несмотря на правильность его в теории, он часто оказывался несостоятельным под градом неприятельских снарядов. Наша пехота, доверившись защите заградительного огня, слишком легко забывала, что должна сама себя защищать.

Постоянное увеличение количества вводимых в бой орудий и комплекта снарядов являлось основой успешного применения артиллерии. Но наряду с этим требовалось твердое руководство артиллерией высшим начальством и уверенная пристрелка при помощи воздушного наблюдения. Совместно со многими другими я высказался за сосредоточение руководства артиллерийским боем главным образом в дивизиях, на основании точных приказов высших штабов. Это вызвало возражения, но постепенно мысль была признана правильной. Каждый начальник дивизии должен был иметь в своем распоряжении артиллерийского штаб-офицера, специально для руководства этим родом оружия. Отсутствие таких специалистов было чувствительно.

Надо было также сблизить артиллерию с воздухоплаванием. Летчикам надо было привить любовь к пристрелке. Бой истребителей высоко в воздухе, открывавший возможность получить высокие отличия и быть поименованным в сообщениях ставки, был куда заманчивее и красивее, чем пристрелка артиллерии, которой все равно никому нельзя было угодить. Понимание высокого значения пристрелки могло развиваться лишь очень постепенно.

В то время летательные аппараты не применялись еще как оружие против земных целей так планомерно, как в 1917-м и особенно в 1918 году, но уже во время битвы на Сомме неприятельские аэропланы, летавшие очень близко, производили своим пулеметным огнем на нашу пехоту сильное впечатление. Впечатление это вызывалось не потерями убитыми и ранеными, а тем обстоятельством, что пехота оказывалась обстрелянной там, где до того находила укрытие. Это угнетающее впечатление было в первое время так сильно, что люди часто забывали использовать свои ружья и пулеметы, что было бы весьма целесообразно.

Исход каждого сражения в конечном счете решается пехотой. Я сам был пехотинцем, был им душой и телом, и сказал сыновьям: идите в пехоту. Они так и сделали; только позже их, как многих других молодых людей, потянуло из окопа к свободной деятельности летчика. Навсегда останется военной истиной красивое изречение строевого пехотного устава: «Пехота несет главную тяжесть борьбы и приносит величайшие жертвы, поэтому ей и высшая слава».

Бремя, лежащее на пехоте, огромно, это показала и настоящая война. Спокойно лежать под барабанным огнем неприятеля, на земле и в грязи, в сырости и холоде, без пищи и питья, или забившись в общую кучу в убежища, ямы и подвалы, ожидать там превосходящего в силах врага, выходить из надежного укрытия в атаку на сеющего гибель врага, имея всегда перед глазами смерть, – вот дело, достойное настоящих мужей. Оно становится возможным только при условии истинной дисциплины, созданной чувством любви к родине и глубоко запавшим в сердце велением долга. Слава велика. Но высшую награду дает гордое сознание того, что ты послужил родине больше, чем другие, дает чувство, что победа достигнута благодаря именно твоей храбрости. Люди, оставшиеся на родине, должны постоянно помнить об этом. Перед таким геройством им остается только молча обнажать голову, а не витийствовать.

При оценке работы нужно поставить на одну доску всех, сражающихся вместе с пехотинцем: сапер, спешенный кавалерист и телефонист имеют одинаковые права на славу. Ко всем им относится прекрасное изречение старого устава.

Я не хочу высказанным уменьшить значение работы других родов оружия. Ко всем им верховное командование относилось с одинаковой заботой и одинаковым уважением. Летчик также испытывает чувство победителя и получает глубокое удовлетворение при мысли: вот где человек чего-нибудь да стоит. Но ему не приходится переживать разжигающего влияния боя. Приблизительно то же, что пехоте, приходилось переживать и артиллерии. Чем дальше шла война, тем больше росли ее потери как при обороне, так и при наступлении; она все больше становилась главным лицом в борьбе и главной опорой фронта. И все-таки артиллерия не может оспаривать у пехоты этого изречения. Артиллеристы правы, когда восстают против мнения, что пехота является главным родом оружия. К сожалению, этот взгляд по недосмотру нашел себе место в одном из уставов, предназначенном для артиллеристов. Главных родов оружия не существует. Каждый имеет право на существование, потому что нужны все. Ни без одного из них нельзя обойтись.

То, что я услыхал в Камбре о нашей пехоте и о ее тактике и снаряжении, было для меня чрезвычайно важно. Работа ее протекала в слишком тесных и неподвижных рамках, это было ясно; она слишком цеплялась за отстаивание территории и в результате несла большие потери. Глубокие убежища и подвалы часто превращались в роковые ловушки. Я в первую очередь установил принципиальное требование – редко занимать передовые окопы, разрушить глубокие лисьи норы и оставить все окопы и участки, отстаивание коих не имело значения и могло лишь вызывать тяжелые потери. К остальным вопросам об улучшении и снаряжении пехоты можно было подойти лишь постепенно.

Преимущественное употребление ручных гранат создалось благодаря тому, что в окопном бою их можно было применять, пользуясь прикрытием и не оставляя его; употребление же ружья требует оставления прикрытия. В ближнем бою, когда люди внезапно сталкиваются лицом к лицу, как это бывало при наших поисках, а теперь и во время больших атак неприятеля, ручная граната оказывалась более с руки; для неопытного солдата ее употребление было проще, чем ружья, которое к тому же часто загрязнялось. Это было понятно; но, с другой стороны, пехота должна уметь своими собственными силами не подпускать в рукопашную свалку неприятеля и бороться с ним на расстоянии. Когда дело доходило до рукопашного боя, то численное превосходство неприятеля легко получало решающее значение.

Из-за ручной гранаты пехотинец разучился стрелять. Его надо было снова обучить этому. Он опять должен был получить доверие к своему ружью; для этого ему надо было научиться владеть им. Указать это было легко, добиться же каких-либо реальных результатов бесконечно трудно. При коротком сроке обучения наших запасных это так и не удалось, несмотря на частые попытки. Оно было возможно только при длительном, настойчивом обучении в мирное время, в результате которого пользование ружьем в бою происходило чисто механически.

Сила неприятельской пехоты была в значительной степени увеличена применением машин; мы же работали почти исключительно людьми. У нас имелись все основания тщательно беречь их. И здесь надо было провести коренную реформу: центр тяжести огневого боя пехоты надо было перенести на пулемет. Пехота должна была получить новое оружие – легкий пулемет, для обслуживания которого пришлось бы выделить возможно меньше подносчиков. Пулемет, принятый в наших пулеметных командах, был для этого слишком тяжел.

Чтобы быстро усилить огневое действие пехоты, по крайней мере на важнейших участках необъятных театров военных действий, надо было организовать особые пулеметные части – стрелковые отделения. Некоторые ячейки для них уже имелись; теперь надо было дать им общее устройство и развить их.

Дальнейшее усиление боевой силы пехоты должны были дать минометы и бомбометы. Надо было развивать изготовление автоматического оружия.

И, наконец, надо было регламентировать подготовку ударных частей, выработанную опытом войны, и сделать ее общим достоянием пехоты. Учебные части и штурмовые батальоны оказывались очень ценными единицами и способствовали усовершенствованию подготовки. Это были образцы, к которым пехота усердно стремилась приблизиться. Особая инструкция должна была бы указывать, как этого достигнуть. Но таковая отсутствовала.

Ход битвы на Сомме многому научил нас и в отношении расположения и постройки укрепленных позиций. Глубокие лисьи норы в передовых окопах должны были быть заменены неглубоко расположенными убежищами. Большое значение приобрели бетонированные убежища, но постройка их требовала, к сожалению, много времени. Легко заметные линии окопов, в точности воспроизводимые аэроснимками, представляли слишком хорошую мишень для неприятельской артиллерии. Всю оборонительную систему нужно было эшелонировать в глубину, разредить и тщательно применять к местности. Широкие, густые проволочные заграждения уже не являлись надежными, хотя на спокойные периоды они были очень удобны. Под градом неприятельских снарядов они исчезали. Легкие, малозаметные проволочные препятствия в бою являлись более пригодными. Пехотные позиции на переднем склоне с широким обстрелом легко наблюдались неприятелем. Неприятельская артиллерия легко сносила их ураганным огнем, наше же артиллерийское наблюдение для охраны их часто было очень затруднено. Позиции на обратных склонах с небольшим обстрелом, при хорошем наблюдении нашей артиллерии, удавалось отстоять. Для серьезного боя они заслуживали предпочтения.

На первый план резко выступило решающее значение возможности артиллерийского наблюдения и необходимость считаться при выборе позиций главным образом с ним.

Итак, здесь тоже надо было созидать: многое изменилось, иногда даже в обратную сторону.

Все эти вопросы были едва затронуты во время совещания в Камбре. Получились только общие впечатления, которые, однако, показали мне, как настоятельно война требовала новых форм и как необходимы были нововведения в тактике и снаряжении. На востоке мы сражались и вели подготовку войск, следуя главным образом старой тактике, которая была изучена в мирное время; здесь нас встретили новые явления, и я был обязан считаться с ними.

Я особенно охотно занимался вопросами тактики и снаряжения. Они являлись одной из моих обязанностей в бытность мою в большом генеральном штабе в Берлине. Я уже тогда выступал по многим вопросам, которые теперь настоятельно требовали разрешения. Как уже раньше можно было предвидеть, они теперь, перед лицом врага, сделались для армии вопросом жизни и смерти, и требовали крайнего внимания. Эта ответственность перед армией была особенно тяжела. Если я, с одной стороны, вынужден был требовать пополнений, то, с другой, на мне лежала и более гуманная обязанность – сохранить жизнь германским солдатам.

Это побудило меня ближе познакомиться с вопросом о панцирях. Они были выданы в некоторых частях, но не получили одобрения, так как оказались слишком тяжеловесными.

Совещание в Камбре принесло несомненную пользу. Спокойное величие вождей и начальников штабов, которые на западе вот уже скоро два года вели оборонительные бои в большом масштабе, пока генерал-фельдмаршал и я на востоке выигрывали смелые наступательные сражения, произвело сильное впечатление. Я еще больше укрепился в своем намерении убедить имперское правительство дать на войну все то, что требовалось. Люди, военное снаряжение и моральные силы были жизненными вопросами для армии. Чем дольше продолжалась война, тем яснее это должно было сказываться. Чем больше требований предъявляла армия, тем больше должна была давать родина, тем величественнее становилась задача имперского правительства, в частности прусского военного министерства.

После совещания мы были приглашены на обед к баварскому кронпринцу. Он был солдатом по чувству долга, но его наклонности были другого рода. Он занял свой высокий военный пост и приступил к исполнению своих обязанностей с глубоким пониманием ответственности; опираясь на своих превосходных начальников штабов – в начале войны это был баварский генерал Крафт фон Дельмензинген, а теперь генерал фон Куль, – он с честью выполнил те высокие требования, которые приходилось предъявлять к командующему армией и фронтом. Как и германский кронпринц, он склонялся к окончанию войны без аннексий и контрибуций; но он также не знал, согласится ли на это Антанта. Мои отношения с кронпринцем баварским были всегда хорошими.

Герцог Альбрехт Вюртембергский, командующий 4-й армией, также присутствовавший здесь, являлся гораздо больше военным человеком, чем оба кронпринца. Я редко имел удовольствие встречаться с ним и особенно охотно вспоминаю наши интересные беседы. Это была яркая личность.

После обеда мы двинулись в обратный путь из Камбре через Бельгию. Генерал-губернатор фон Биссинг сопровождал нас часть пути. Мы условились с ним сократить наши оккупационные войска в Бельгии. Предстоявшая растяжка участков отдельных частей в различных местах Западного фронта делала желательным выдвижение в некоторые пункты ополченских частей. Кроме того, мы просили его помочь нам в намеченном увеличении производства военного снаряжения.

На следующий день я по дороге переговорил по этому вопросу с г. Дунсбергом и Крупп фон Болен-Гольбахом. Я попросил их к себе в поезд. Они считали безусловно возможным, при существующем наличии сырья, повысить производство военного снаряжения, если только будет разрешен рабочий вопрос.

Рано утром 9 сентября мы вернулись в Плессе. Я чувствовал себя теперь на своем новом посту как дома и ознакомился с предстоящей мне работой. Передо мной открылось грандиозное поле деятельности; оно требовало от меня многого, от чего я до этого стоял совершенно в стороне. Я должен был проникнуть глубоко в механизм войны и во все детали жизни родины и в то же время ориентироваться в основных мировых вопросах.

Бывшее помещение, где работал штаб, в одном из флигелей княжеского замка, стало слишком тесно; новое помещение было устроено в здании, где помещалось управление имениями князя Плесского. Мы переехали в дом г. Нассе, управляющего князя. Началась регулярная работа.

VIII

Как и следовало ожидать, атаки Антанты продолжались с неослабевающей силой в сентябре, октябре и еще позже. Особенно критическим месяцем был сентябрь. Это сильно затруднило нам начало операций против Румынии в Семиградье.

Битва на Сомме, начавшаяся 1 июля попыткой прорыва в крупном масштабе, преследовала ту же цель до середины июля с неослабевающей силой. До конца августа Антанта продолжала предпринимать крупные атаки на всех участках боевого фронта, пуская в дело большие силы; теперь основной задачей являлось истощение наших войск. После объявления войны Румынией наступление разгорелось с новой силой, Антанта опять приступила к планомерным попыткам прорыва. Это были одни из самых крупных боев всей войны; по количеству введенных в дело военного снаряжения и людей они превосходили все прежние атаки. Севернее Соммы натиск начался еще 3 сентября и продолжался до 7-го. Неприятель все глубже врезывался в наши позиции. 5 сентября французы повели наступление на широком фронте южнее Соммы; мы потеряли несколько селений.

На северном берегу бои уже 9-го числа начались с новой силой и продолжались до 17-го, мы были отброшены еще больше назад. Женши и Бушавен достались неприятелю. 17-е было большим боевым днем на южном берегу, нами были потеряны Берни и Деньекур. Южнее Соммы боевая деятельность несколько затихла, но неприятельская артиллерия продолжала греметь. Севернее Соммы битва продолжалась. 25-го напряжение в столь обильной тяжелыми боями битве на Сомме достигло высшего предела – наши потери были велики; неприятель занял Ранкур, Морвиль, Гедекур, а также горячо оспаривавшийся Комбль. 26-го пал Тиепваль, являвшийся углом первоначального фронта. Дальнейшее неприятельское наступление 28-го числа не удалось (см. схему 10).

Требования от командного состава и войск были огромные. План смены дивизий, намеченный в Камбре, оказался недостаточным. Требовалась более быстрая переброска дивизий и специальных частей на фронт Соммы и более продолжительное пребывание там. Срок нахождения на более спокойном фронте для отдыха и обучения становился все короче. Войска постепенно изнашивались. Все висело на волоске. Нервное напряжение в Плессе было огромное; все время приходилось придумывать новые подпорки для фронта и проводить их в жизнь. Нужно было иметь железные нервы генералов фон Гальвица, Фрица фон Бюлова, фон Куля, полковников фон Лосберга и Бронзарта фон Шеллендорфа, чтобы не терять голову, производить по намеченному плану переброску на место прибывающих резервов и, несмотря на все неудачи, не упускать из виду оздоровление общего положения. Но прежде всего для этого нужны были такие войска, какими были германские.

В октябре наступление в северной части поля битвы шло с неослабевающей силой. Неприятель еще увеличил свои силы. Мы несли потери, но все-таки усиление обороны уже давало себя чувствовать.

В районе воронок на Северо-Восточном фронте Вердена борьба продолжалась. Французы производили отдельные атаки, мы по-прежнему оборонялись. Войска сильно терпели. Все-таки общая картина не менялась.

На Итальянском фронте Австро-Венгрия между 14 и 17 сентября отразила седьмое наступление итальянской армии на Изонцо, а между 9 и 13 октября – восьмое наступление. Надо было ожидать дальнейших попыток того же рода.

На Македонском фронте Антанта во второй половине сентября повела встречный удар западнее озера Острово в направлении на Флорину и отбросила болгар на их первоначальные августовские позиции. Я надеялся, что эти позиции окажутся подготовленными, но новый главнокомандующий 11-й армией вывел меня из этого заблуждения. Оказалось, что болгары ничего не сделали. Положение создалось, конечно, серьезное, и полковник Ганчев усиленно обращал внимание на дурное впечатление, которое произвело бы падение Монастыря на его сородичей. На том еще более дурном впечатлении, которое его сородичи произвели на нас, он не останавливался. Помочь им в этот момент было невозможно. Но я пришел к заключению, что болгарскую армию необходимо передать в более твердые руки, и предложил поэтому образование особого фронта с германским начальством, но под болгарским верховным командованием. Последнее согласилось с моим предложением. Генерал Отто фон Белов покинул Курляндию вместе с начальником своего штаба, генералом фон Бекманом, и принял командование над вновь образованным фронтом в Ускюбе.

В первой половине октября положение болгарских войск на македонской равнине было серьезное.

На Восточном фронте верховное командование сначала направило германские войска в район Мароша, чтобы дать здесь опору слабой австро-венгерской армии. Это было первое, что надо было сделать. Во-вторых, надо было упорядочить вопросы командования против Румынии и севернее Карпат. Так как генерал фон Конрад придавал значение тому, чтобы командование в Семиградье находилось в австро-венгерских руках, то в Венгрии был образован новый фронт под начальством эрцгерцога Карла; начальником штаба у него остался генерал фон Зеект.

Прежний фронт эрцгерцога, за исключением войск, находившихся в Карпатах, перешел к генералу фон Бем-Эрмолли, сохранившему за собой командование 2-й австро-венгерской армией. Образовавшийся таким образом фронт был подчинен Главнокомандующему на Востоке. Наконец-то севернее Карпат мы имели ясно сконструированное и соответствующее условиям командование, к чему мы так давно стремились. В настоящий момент оно стало насущной потребностью. Сильно истощенные германские дивизии армии генерала графа фон Ботмера, которые долгое время отражали серьезное наступление русских войск, надо было заменить менее отработанными дивизиями прежнего района Главнокомандующего на Востоке. Эта смена требовала длительной работы, так как надо было постепенно обменивать один эшелон на другой. Повсюду силы были так ослаблены, что, при напряженности военного положения, представлялось невозможным сразу увести с какого-нибудь участка целую дивизию. Это было тем более невозможно, что Главнокомандующий на Востоке должен был давать все новые войска для румынского похода.

Во вновь образованный фронт эрцгерцога Карла вошли карпатские войска, собранные в одну армию под начальством командующего 7-й австро-венгерской армией, а также обе армии, которые должны были быть сформированы в Семиградье. Северная – 1-я австро-венгерская армия генерала фон Арца – должна была развернуться по обе стороны Марош – Вашаргели, оттягиваясь к Клаузенбургу, южная – 9-я германская армия генерала фон Фалькенгайна – сосредоточивалась между Карлсбургом и Мюльбахом, имея небольшие отряды далее к югу до Орсовы. Генералу фон Фалькенгайну представился здесь удобный случай проявить на пользу отечества свои способности военачальника.

В конце августа и в начале сентября русские сильно теснили фронт эрцгерцога Карла в Восточной Галиции и в Карпатах. Последствием был постепенный отвод армии генерала графа фон Ботмера с Золотой Липы за р. Нараювку и дальнейшее отступление австрийских войск в Карпатах, а именно у Татарского перевала и на границе Буковины. Ввиду того, что стойкость этого фронта была предпосылкой к любой операции против румынских войск в Семиградье, не оставалось ничего другого, как присоединить к войскам Бем-Эрмолли и эрцгерцога Карла на Днестре и в Карпатах еще по крайней мере три дивизии из числа тех, которые направлялись с запада в Семиградье. С сердечным сокрушением я согласился на это. Я вспоминаю горькое чувство, которое явилось у меня тогда по отношению к австро-венгерской армии, когда я думал о нашем положении на западе и востоке и о том, что выпадало везде на долю наших войск. Но приходилось действовать, так как интересы были общие. После некоторых колебаний на фронте против русских к середине сентября наше положение наконец укрепилось. Новые ожесточенные атаки западнее Луцка в направлении на участок Затурцы – Пустомыты, на участок Граберки западнее Брод и на высоты Зборова, а также на Бржезаны и наши позиции на Нараювке остались безрезультатными.

Благодаря выдающемуся поведению германских войск, русские не могли добиться никаких заметных успехов и в боях на Карпатах близ Татарского перевала, и на хребте к юго-востоку от Кирлибабы. Однако к середине октября положение не было окончательно укреплено, и наступательная сила русских никоим образом не была еще сломлена. Их массовые наступления производились с прежней отвагой; там, где она оказывалась недостаточной, на помощь приходили поставленные сзади пулеметы. Стремление к победе на Волыни, в Восточной Галиции и в Карпатах оставалось основным в русской ставке.

Развертывание на Мароше затянулось до конца сентября. Быстрое продвижение румын могло бы сразу его разметать. Большие успехи генерал-фельдмаршала фон Макензена при его вторжении в Добруджу оттянули внимание румын; в ожидании перехода русских через Карпаты румынская армия продвигалась вперед черепашьим шагом. Она задержала свое левое крыло на линии Орсова – Германштадт; в последнем пункте находилась сильная группа. Главные силы, в тесном контакте с русским левым крылом продвигаясь со стороны Кронштадта и из пограничных гор Молдавии, распространялись с востока на запад.

Россия и Румыния намеревались, по-видимому, спускаться в венгерскую равнину сплошным фронтом от Карпат до Дуная. Но для этого надо было двинуть через Карпаты крупные русские силы. Энергичным продвижением в наше расположение, румыны должны были бы с тыла открыть русским перевалы через Карпаты. Они сделали противное. Не понимая большой войны, они не использовали благоприятного положения, которое все время создавалось для них вследствие оттягивания дивизий к Днестру и Карпатам. Они продвигались лишь чрезвычайно медленно и теряли попусту время. Для нас же каждый день много значил. Русские также действовали нецелесообразно: они предпочитали устремляться на хребет Карпат, вместо того чтобы через Молдавию нанести удар нашему открытому флангу. Вступление Румынии в войну произошло непланомерно. Возможность совместных действий не была обеспечена.

После того как первая группа германских войск, взятая с Западного фронта и предназначавшаяся для румынской операции, была оттянута в Восточную Галицию и на Карпаты, нам предстояло перевести в Семиградье дивизии, которые давал Главнокомандующий на Востоке. С ослаблением фронта приходилось мириться. При этом вряд ли можно было рассчитывать на прибытие этих войск в Семиградье раньше середины сентября. Плохое состояние венгерских железных дорог еще больше замедляло его.

Австро-венгерские войска прибывали также очень медленно. Генерал фон Конрад не решался на сколько-нибудь серьезное ослабление фронта на Изонцо. Он освободил лишь несколько горных бригад из Тироля. Но прибыть на место они могли только очень не скоро. Я предложил поэтому командованию в Тешене несколько австро-венгерских дивизий из войск генерала Линзингена, которые не годились больше для боя с русскими. Они были приняты с благодарностью. Эти дивизии заполнили пустоту; для наступления они, впрочем, едва ли годились.

Во второй половине сентября наше развертывание в Семиградье постепенно сгустилось, все же наши силы были очень незначительны по сравнению с неприятельскими. Все сводилось только к нескольким дивизиям. Боеспособность 1-й австро-венгерской армии была ничтожна, 9-я армия была пригодна к наступлению, и на ней лежал центр тяжести предстоящей операции.

Обе армии должны были вступить в дело, как только их развертывание закончится, а это ожидалось к концу сентября; 1-я армия направилась прямо на восток, минуя с севера Шесбург, 9-я армия должна была двигаться главными силами на Германштадт. Надо было атаковать румын и отбросить их к востоку, 9-я армия должна была при этом держаться своим правым крылом на северных склонах Трансильванских Альп, чтобы перерезать сообщения находящейся в Семиградье румынской армии с Валахией. Отсюда сама собой вытекала необходимость обеспечить правый фланг армии.

Если бы румыны форсировали переправу через Марош у Германштадта или севернее, то они могли бы охватить три дивизии 9-й армии в районе Мюльбаха, со стороны Петросен через перевалы Вулкан и Чурдук. С этим приходилось считаться в первую очередь. Поэтому было важно, что мы отбросили через горы румынские войска, находившиеся около Петросен. 19 сентября это было выполнено первыми прибывшими германскими частями. Когда же они были отозваны, чтобы принять участие в походе от Мюльбаха на Германштадт, оборона перевалов перешла в руки австро-венгерских войск. 25-го числа румыны вновь заняли перевалы, но значение их к этому времени умалилось (см. схему 11).

Перед 1-й армией румыны продвинулись в Гергенские горы, расположенные в излучине, которую образует верхнее течение Мароша, и оттеснили передовые части австро-венгерцев на Марош севернее Марош – Вашаргеле. Дальше к югу они достигли приблизительно района Чекелы – Удваргелы и района восточнее Фогараса. Две или три дивизии, группировавшиеся у Германштадта, остались на месте. Между Шесбургом и Германштадтом были разбросаны слабые австро-венгерские части, усиленные составленной для этой цели из 3 кавалерийских полков семиградской кавалерийской бригадой (см. схему 12).

Операции должны были начаться с разгрома генералом фон Фалькенгайном Германштадтской группы. После занятия Ротентурмского перевала обе армии должны были двинуться на восток.

Удар на Германштадт удался. Альпийский корпус, охватывая неприятеля, продвинулся к 25 сентября в район Ротентурмского перевала, после чего 9-я армия своими главными силами с обеих сторон ударила на Германштадт. Наши силы были слабы; бой длился до 30-го числа. Румыны оборонялись стойко и атаковали с юга альпийский корпус. Но главные силы румын двинулись слишком поздно и не могли уже предупредить полного поражения частей войск под Германштадтом.

Альпийский корпус, усиленный прибывающими австро-венгерскими горными частями, взял на себя прикрытие правого фланга армии в районе Ротентурмского перевала. Генерал фон Фалькенгайн немедленно двинулся в восточном направлении севернее горного хребта. Чтобы еще усилить натиск, 89-я германская дивизия 1-й армии, продвигаясь западнее Шесбурга, приблизилась к 9-й армии; одновременно вступил в бой генерал фон Арц. Обе стороны, наступая, столкнулись.

Сначала румыны имели успех в центре. Но южнее Фогараса 9-я армия разбила их и блестящим броском через Гейстерский лес и Кронштадт отбросила к 10 октября на Кимполунг, Синаю и Буцау в горы южнее Кронштадта. Напор 9-й армии был так силен, что румыны отступили и дальше к северу, а королевская 1-я армия от истоков Альта и Мароша постепенно поднялась к пограничным горам Молдавии.

Между тем наступление на румын генерал-фельдмаршала фон Макензена дало прекрасные результаты. В то время как вдоль добруджской железной дороги к Добрику подвигались лишь слабые части, генерал-фельдмаршал с главными силами в первых числах сентября повел наступление на укрепленный Туртукай. Благодаря решившему дело содействию слабого германского отряда Боде успех превзошел ожидания. Около двух румынских дивизий сдались после короткого сопротивления 6 сентября. Благодаря быстроте действий 9-го пала также Силистрия. Добрик был занят еще 4-го числа. Дальнейшее наступление было невозможно, так как вскоре к румынским войскам здесь прибавилась одна русская дивизия и одна дивизия, сформированная из австро-венгерских военнопленных. В Софии беспокоились, как болгарские войска будут сражаться против русских. Это беспокойство не имело основания. Болгары не делали различия между русскими и румынами, но их годность к операциям и для наступления была невелика. 3-я болгарская армия временами причиняла много забот германскому командованию.

Генерал-фельдмаршал фон Макензен примкнул свое левое крыло к самому Дунаю и сюда же перенес главный натиск. Он хотел оттеснить к Черному морю неприятельские силы, собранные на линии Кара – Омер – на 10 км северо-восточнее линии Добрик – озеро Голтина. Находившийся на левом крыле германский отряд Боде смелым натиском прорвал эти позиции и последовал дальше вниз по Дунаю. Но болгары оказались недостаточно быстро под рукой, правда, и они перешли в наступление, но неприятель 15 сентября отступил в порядке. 3-я болгарская армия упустила из рук большой успех. Неприятель получил возможность устроиться на позиции Расовая – Кобадым – Тузла, укрепленной еще до начала войны.

От попыток захватить и эти позиции скоро пришлось отказаться. Боеспособность находившихся на месте болгаро-турецких войск была недостаточной для этой цели. Надо было привести в порядок и улучшить тыловые сообщения, чтобы подвезти нужное для наступления снаряжение. Это требовало времени.

Генерал-фельдмаршал фон Макензен еще во второй половине сентября возбудил ходатайство о присылке ему одной германской дивизии; без нее он не мог вести наступление. Сразу удовлетворить это ходатайство не оказалось возможным.

В то время как приготовления к продолжению наступления шли полным ходом, мы получили 1 октября неожиданное сообщение из Софии, что румыны большими силами перешли Дунай около Рахово, северо-восточнее Рущука. Части, занимавшие линию Дуная, были слабы, других войск здесь не было. Генерал-фельдмаршал фон Макензен бросил в дело все, что он мог стянуть, и уже 3 октября румыны были принуждены снова отойти на северный берег Дуная. Австро-венгерская дунайская флотилия оказала деятельную помощь. Какие цели преследовало румынское командование этим выступлением, осталось непонятным. Оно не могло изменить хода событий в Семиградье и Добрудже.

К середине октября общее положение улучшилось. На Западном фронте оно продолжало быть весьма серьезным, но кризис удалось преодолеть благодаря полному напряжению имевшихся там сил.

На Итальянском фронте были отбиты два крупных неприятельских наступления.

В Македонии приходилось еще опасаться новой неудачи.

Румынская армия получила чувствительный удар в Семиградье и в Добрудже. Остальные участки Восточного фронта держались.

План Антанты окончательно раздавить нас осенью 1916 года, казавшийся еще с шансами на успех в августе – сентябре, на ближайшее время потерпел крушение. Борьба на всех фронтах не была еще закончена. Кто выдержит дольше, неприятель или мы, в то время это еще не было так ясно, как теперь, когда мы оглядываемся назад. Румыния не была еще разбита. Как сможем мы, спрашивал я себя, жить и вести войну без румынского хлеба и нефти, хотя нам и удалось отобрать у русских Галицийский нефтяной район у Дрогобыча.

С тех пор, как фельдмаршал и я вступили в верховное командование, мы сделали огромный шаг вперед, но оставалось шагнуть дальше; надо было продолжать удерживать фронты и победить Румынию, чтобы иметь возможность жить. Когда эта цель была достигнута, начался уже 1917 год, и мы не думали больше о перенесенной опасности наступления Антанты в 1916 году, но взирали на полное новых серьезных забот будущее.

IX

Второй шаг, на который мы должны были решиться в середине октября, был чрезвычайно серьезен.

Трудно было нанести удар Румынии через пограничные горы или через Дунай, еще труднее – собрать новые войска для развития операций.

Мы, естественно, долго раздумывали, как следовало развивать дальше военные действия. Наиболее выгодной операцией было одновременное продвижение обоих фронтов с направлением внутренних флангов на Галац, причем армия Макензена должна была продвинуться к устью Дуная, на участок ниже Галаца, а армии фронта эрцгерцога Карла на Серет, вверх от Галаца, при условии обеспечения внутренних флангов. Это привело бы к уничтожению главных сил румынских армий в Валахии и к оккупации района, изобилующего недостающими нам для войны материальными средствами. Эта прекрасная мысль пришла в голову как мне, так и другим причастным генералам.

Генерал-фельдмаршал фон Макензен достаточно своевременно получил затребованную им 217-ю дивизию, чтобы воспользоваться ею для атаки неприятельской позиции Тузла – Кобадым – Расовая и для дальнейшего продвижения к устью Дуная.

Однако чередующееся с сильными атаками сопротивление, которое армии фронта эрцгерцога Карла встретили в пограничных горах от Орсовы до Буковины, вскоре показало, что 9-я и 1-я австро-венгерские армии попали в тупик. Продолжение наступления здесь стало невозможным.

Надо было найти другие пути для осуществления задуманного плана. С помощью, правда, медленно прибывающих германских дивизий генерал-фельдмаршал фон Макензен должен был разбить неприятеля в Добрудже и преследовать его с частью войск; другая же часть должна была переправиться через Дунай южнее Бухареста. 9-й армии фронта эрцгерцога Карла предстояло спуститься на юг, в Валахию, через Трансильванские Альпы, после чего обе армии должны были разбить врага и стремиться к соединению.

Было еще не ясно, где именно генерал-фельдмаршалу фон Макензену перейти Дунай, около Туртукая, Рущука или Систова, а также через какой перевал, Ротентурмский или Чурдукский, генерал фон Фалькенгайн, имея центр тяжести в Орсове, вторгнется в Валахию. Как бы то ни было, имевшиеся налицо силы против Румынии были недостаточны. Румынские войска были сильны. Надо было ждать прибытия помощи со стороны русских. Что в обеих армиях необходимо было сосредоточить для вступления в Валахию максимум сил, было само собой понятно.

Я охотно предоставил бы войска, которые удастся освободить с других фронтов, генерал-фельдмаршалу фон Макензену, чтобы именно сюда перенести центр тяжести военных действий. Легче было перейти Дунай, чем горы, на которых к тому же уже выпал снег. Все внимание неприятеля было направлено туда же. Но условия железнодорожной сети Болгарии исключали возможность подкрепления генерал-фельдмаршала фон Макензена. Пришлось принять решение захватить в первую очередь горные проходы и затем часть Валахии; после этого генерал-фельдмаршал мог перейти Дунай, в противном случае, при его незначительных силах, он сам оказался бы в опасном положении.

Основная задача была ясна. Предстояло решить трудный вопрос, имелись ли вообще свободные для этой операции войска. Я переживал тяжелую внутреннюю борьбу. Затрата сил на обоих больших фронтах, Восточном и Западном, достигла крупных размеров, и бои там еще не закончились. Я закрывал глаза на все опасности, могущие возникнуть на других фронтах. Главнокомандующий на Востоке должен был опять отдать две-три пехотных и две кавалерийских дивизии. Из генерал-губернаторства Бельгии также была взята одна дивизия – 7-я кавалерийская. С этими силами можно было рискнуть на наступление и начать его около середины ноября; удастся ли оно при нашей слабости, было неизвестно.

Новое развертывание сил против Румынии началось в конце октября и начале ноября, и последующие события развивались своим порядком; бои на прочих фронтах в этот период не прекращались.

Битва на Сомме продолжалась весь октябрь с большим ожесточением. На северном берегу реки серьезнейшие бои происходили 13, 18 и 23 октября. Нашим войскам пришлось очень туго, но в общем они удержали свои позиции и наша оборона в результате окрепла. Было отбито также сильное наступление 5 ноября между Бушавеном и Ле-Саром. Однако в последующих ожесточенных боях французы опять имели успех. 13 ноября наши позиции по обе стороны Анкра были захвачены и притом англичанами; это был особенно тяжелый удар, так как такой прорыв мы не считали возможным на участках, где наши войска занимали еще хорошие позиции. 14 ноября англичане снова имели там успех. Большое сражение 18 ноября протекло для нас в общем благоприятно, несмотря на введение в бой крупных неприятельских сил.

Бои велись также на южном берегу Соммы. Начиная с 10 октября усилились атаки южнее Римской дороги, позже ожесточенный бой шел также к северу от нее. Мы имели здесь успех 29 октября при атаке на ферму Мезонет. Он вызвал общую радость, несмотря на то, что сам по себе был незначителен; наконец-то и на западе у нас была удачная атака! Нужно понять настроение войск, которые могут наконец перейти в успешное наступление на том самом поле сражения, где по ним то и дело бил ураганный огонь неприятеля и где войска до сих пор могли лишь обороняться и терпеть частые неудачи.

Когда затихла борьба на французском участке поля сражения на Сомме, вновь обострилось положение под Верденом. 24 октября французы атаковали, мы потеряли форт Дуомон, а 1 ноября должны были оставить и форт Во. Потеря была чувствительна, и еще чувствительнее был неожиданный для нас разгром нескольких дивизий. Напряженное положение на Западном фронте было особенно тяжело, потому что в это время еще не было закончено второе развертывание против Румынии. Верховное командование перенесло и это новое испытание, чтобы раз признанное правильным намерение разбить румынскую армию и занять Валахию привести в исполнение (см. схему 13).

С тревожным чувством ждали мы, начиная с середины ноября, новых крупных атак неприятеля на Сомме и у Вердена, которые могли быть вызваны нашим вступлением в Румынию. Но ослабление боевых действий, начавшееся на южном берегу Соммы с начала ноября, и на северном – с конца месяца, продолжалось. У Антанты в то время не было, по-видимому, достаточно сил и снаряжения, чтобы продолжать атаки.

Однако 14, 15 и 16 декабря бои перед Верденом начались с новой силой. Французы повели наступление, чтобы успеть до конца года еще больше умалить одержанные нами в 1916 году под этой крепостью успехи. Это им удалось. Полученный нами удар был особенно чувствителен. Мы потеряли много людей и важные позиции. Напряжение этого года оказалось слишком сильным. Необходимость обороняться, оставаясь на месте под сильным артиллерийским огнем неприятеля, и большие потери ослабили напряжение сил войска. Мы были совершенно истощены на Западном фронте!

На Итальянском фронте бои возобновились в начале ноября, – 7-го числа 9-е наступление на Изонце в общем было отбито. Пока военные действия на этом участке затихли. У Италии также не хватило сил, чтобы помочь союзной Румынии. Расположенные там австро-венгерские войска были в свою очередь так обессилены, что не могли выделить новых частей для похода против Румынии (см. схему 14).

Положение на Македонском фронте развивалось в неблагоприятном для нас направлении. Тыловые сообщения позади македонской равнины и гор, по обе стороны р. Черной, были еще далеко не готовы. Слишком многое надо было наверстать. Германское командование армией вряд ли могло рассчитывать на то, что ему удастся упрочить положение болгарской армии в ее исходных позициях. Оно заблаговременно предприняло постройку тыловой позиции к северу от Монастыря, через равнину и через дико пересеченные горы по обе стороны Черной.

Уже в середине октября Антанте удалось перейти р. Черную около Брод и занять важные горные позиции. Это побудило штаб 11-й армии оттянуть фронт к Монастырю. Когда же Антанта в середине ноября продолжала наступать, болгарские войска снова сдали и с боями отошли на позиции к северу от Монастыря. 18-го числа город был занят сербами. Стойкость болгарской армии была сильно расшатана. Три или четыре егерских батальона, которые предназначались в Орсову, пришлось перебросить дальше и двинуть в македонские горы. Никакого разговора не могло быть о дальнейшем освобождении болгарских войск для похода на Румынию. В тесной связи с нашим продвижением в Валахию в конце ноября и начале декабря начались серьезные атаки Антанты на наши новые позиции, которые мы удержали в ожесточенной борьбе. Бои во второй половине декабря закончились также благополучно, при крайнем напряжении сил. Тыловые сообщения улучшились, можно было подвезти снабжение для войск; Македонский фронт снова начал приобретать устойчивость; к сожалению, для этого потребовалась помощь нескольких, хотя и немногих германских батальонов, отсутствие которых в Румынии ощущалось, конечно, очень болезненно.

Тем временем Антанта, занявши в октябре Пирей и Афины, сделалась хозяином Греции, а также греческих железных дорог. Она требовала увеличения количества венизелосских войск. Где Антанта ни появлялась, всюду она черпала силы для ведения войны. Это стремление было решающим также в ее поведении по отношению к Греции.

Войска, настроенные в пользу короля, были в ноябре отозваны из Фессалии. Постепенно между Флориной и Валоной образовалась сплошная линия.

На Восточном фронте в середине октября последовала еще одна сильная, но безуспешная атака со стороны русских к западу от Луцка, на фронте Пустомыты – Затурцы, потом атаки здесь затихли. На Нараювке они продолжались еще в ноябре. Русские наконец истощили свои силы. У нас хватило еще энергии, чтобы произвести несколько наскоро подготовленных местных наступлений; самое значительное из них было произведено на фронте Воирша 9 ноября в точности по западному образцу и закончилось успешно. Но и наши силы пришли к концу.

В Карпатах, в тесной связи с боями в Румынии, русские атаки, начавшиеся в октябре, затянулись и на декабрь.

В то же время стало чувствоваться удлинение Русского фронта к югу. Русские и румыны повели наступление на восточной, семиградо-румынской границе. Наше продвижение в Валахии усилило военные действия и вызвало массовые атаки русских, которые приводили к местным кризисам и вызывали сильное нервное напряжение. Особенно много пришлось на долю 1-й австро-венгерской армии в пограничных горах Восточного Семиградья до тех пор, пока баварские войска не укрепили здесь положения.

X

Военные действия на всех фронтах в конце октября и начале ноября были еще в полном разгаре и окончание их совершенно не предвиделось, когда мы выполняли наше второе развертывание против Румынии. Это было непросто. В долгие дни, когда оно продолжалось, мы имели достаточно времени, чтобы обдумать правильность решения. Успех санкционировал его. Но каков был бы приговор над походом в Румынию в случае его неудачи!

К середине октября, когда удалось преодолеть бесконечные затруднения, приготовления генерал-фельдмаршала фон Макензена в Добрудже были закончены. Начальником штаба армии был генерал Таппен, который до конца октября был начальником оперативного отделения верховного командования и теперь ревностно и осторожно принялся за выполнение своей новой ответственной задачи.

Наступление началось 19 октября. К этому времени прибыла также 217-я пехотная дивизия. Она приняла участие в борьбе на решительном пункте, при штурме Топрайзара. Опять полилась германская кровь, так как союзники не доросли до требований, выдвинутых этой войной. Противник значительно увеличил свои силы и попытался в начале октября разбить германо-болгаротурецкие войска в Добрудже; но его наступление не было достаточно дружным и энергичным, и он упустил таким образом момент, который мог использовать в благоприятном для себя отношении. Наступление генерал-фельдмаршала фон Макензена после тяжелых 3-дневных боев привело к блестящему прорыву. Неприятельская армия в беспорядке отступала к северу через железнодорожную линию Констанца – Черноводы. Преследование продолжалось без устали; 23-го числа наши части уже заняли Констанцу с ее богатыми запасами нефти; вскоре пали и Черноводы. Преследование было остановлено лишь в 20 км севернее железнодорожной линии.

Поднят был, конечно, вопрос, не следует ли армии использовать успех и продолжать движение вперед в северном направлении до самого Дуная. Я ответил на него отрицательно, так как к тому времени безусловно выяснилось, что наступление эрцгерцога Карла в пограничных горах Семиградья попало в тупик. Если бы даже 3-я болгарская армия, несмотря на недостаточные тыловые сообщения, добралась до Дуная, она оказалась бы там изолированной. Она не могла бы действовать отсюда совместно с 9-й армией при вторжении последней в Западную Валахию. А это являлось основным условием удачного исхода всех операций. Как ни тяжело это было верховному командованию, пришлось дать генерал фельдмаршалу фон Макензену указание приостановить продвижение, подготовить переправу через Дунай южнее Бухареста и перейти его во второй половине ноября с возможно большими силами. Генерал-фельдмаршал фон Макензен взял на себя ответственность за решение оставить в Северной Добрудже только совершенно ничтожные силы. Здесь они окопались, но находились, конечно, в большой опасности. Главные силы были двинуты в Рущук, частью походным порядком, частью пользуясь постепенно переходившей в эксплуатацию Добруджской железной дорогой, хотя провозоспособность ее и была невелика. Генерал-фельдмаршал фон Макензен избрал местом переправы Систов – Зимницу. Нам очень понравилось, что район переправы уклонен так сильно к западу. Таким образом, дунайская армия приближалась к частям 9-й армии, вторгавшимся в Западную Валахию.

Воротами для вступления в Валахию с запада и севера могли явиться район Орсовы, Вулканский и Чурдукский или Ротентурмский перевалы.

На Ротентурмском перевале и непосредственно южнее его альпийский корпус генерала Крафта фон Дельмензингена, усиленный двумя австро-венгерскими горными бригадами и взявший на себя после сражения при Германштадте обеспечение фланга продвигавшейся на Кронштадт 9-й армии, наткнулся на очень упорное сопротивление. Чтобы оттянуть на себя силы и облегчить армию, он перешел к активной обороне. В ожесточенных боях, в течение которых румыны часто переходили в контратаки, альпийскому корпусу до конца октября почти не удалось продвинуться южнее перевала. Ему пришлось вести здесь борьбу зимой в высоких горах со всеми ее характерными чертами и невероятными трудностями. Войска, в том числе и австро-венгерские горные бригады, сражались прекрасно; но развитие операции здесь требовало очень большого количества времени.

Попытка главных сил 9-й армии перевалить через самый высокий и широкий участок горного хребта, оборонявшийся сильными и находившимися начеку частями неприятеля, должна была так же застрять, как и наступление в октябре южнее Кронштадта. С большой неохотой мы передвинули участок, через который должно было направляться вторжение, к западу; его стратегическое значение благодаря этому уменьшилось, но в данный момент оно отступало на второй план. Дело заключалось в том, чтобы вообще перейти где-нибудь горы. 9-я армия еще в конце октября сделала попытку продвинуться к югу от Вулканского и Чурдукского перевалов. Предприятие потерпело неудачу вследствие внезапной перемены погоды и бдительности неприятеля. Пришлось отвести войска назад, на гребень перевалов. Все же мы познакомились тогда до известной степени с местностью и получили впечатление, что преодолеть горы, в этом особенно узком месте, вполне возможно. Я считался также с тем, что Румыния никак не ожидает здесь повторения так дорого стоившего нам наступления. Таким образом, верховное командование решилось выбрать этот пункт местом перехода. Он был выгоднее района Орсовы и потому, что там предстояло захватить еще самый перевал.

Переход был основательно и до мелочей подготовлен, причем использован был приобретенный дорогой ценой опыт и усовершенствовано горное снаряжение войск. Особенное внимание было обращено на улучшение горных дорог и на заготовку запасов, чтобы можно было сразу двинуться на врага. Автомобили, приспособленные для движения по рельсам, также держались наготове; их предполагалось пустить в дело на румынских железных дорогах. Тыловые сообщения при наступлении в Валахии оставались, несмотря на все принятые меры, в очень трудном положении, пока в нашем распоряжении имелся один только Чурдукский перевал.

10 ноября генерал Кюне закончил свои приготовления. Начало операции было назначено на 11-е. Группа в составе 4 пехотных и 2 кавалерийских дивизий, под командой генерала графа фон Шметтова, должна была начать энергичное продвижение всеми силами через Крайову в сторону Альта. Затем она должна была развить удары в направлении Орсовы, а также на восток, в тыл обороны Ротентурмского перевала. На Орсову одновременно должна была наступать одна слабая бригада, под командой австрийского полковника Сциво, включавшая отряд германских самокатчиков. Получивши подкрепления, генерал фон Крафт и войска южнее Кронштадта должны были продолжать атаки, которые они вели.

11 ноября генерал Кюне добился полного успеха. Теперь принесло свои плоды октябрьское предприятие. Генерал Кюне перешел через горы, 17 ноября в сражении под Таргу – Жиулуй разбил брошенные против него румынские дивизии и уже 21-го занял Крайову. 23-го генерал фон Шметтов со своими кавалерийскими дивизиями находился у берегов Альта, восточнее Каракала. Мост через Альт в этом месте был в его руках. Дальше к северу, против Златины, добралась до Альта и пехота. Мосты здесь и выше были в дальнейшем разрушены.

В тот же день, под защитой густого тумана, генерал-фельдмаршал фон Макензен занял около Зимницы северный берег Дуная. И здесь все было прекрасно подготовлено. Мы выбрали этот день, чтобы поставить армии в условия дружной совместной работы, при использовании всех оперативных возможностей. Как будто это удалось; тем не менее впереди нас ожидали новые затруднения.

Тем временем генерал фон Крафт с боем углубился дальше в горы, но не достиг еще выходов из гор около Рымник-Валчея и к северу от Куртея-де-Аржис.

В тылу у генерала Кюне румыны, храбро сражаясь, начали отступление от Орсовы вниз по Дунаю и продолжали его, держась самой реки. Окруженные со всех сторон, они только в начале декабря сложили оружие близ устья Альта. Надежда, что наступление частей румынских войск против дунайской армии со стороны Бухареста выручит их, не оправдалась. При развитии операций восточнее Альта указано было продолжать наступление без задержек; внутренние крылья обеих армий должны были соединиться в направлении Бухареста. При этом в целях обеспечения левого фланга дунайской армии я придавал особенное значение быстрому переходу войск Кюне через Альт. Кроме того, 9-я армия должна была нажимом из равнины на север в сторону гор открыть горные проходы, лежащие к востоку; по ним должны были продвигаться на юг все новые войска.

Тотчас вслед за соединением обеих армий и установлением связи между ними генерал-фельдмаршал фон Макензен должен был принять командование и над 9-й армией; дунайская армия подчинялась генералу Кошу, 9-я выбывала из фронта эрцгерцога Карла. Впредь до осуществления всего этого германское верховное командование оставляло за собой непосредственное руководство операцией.

Дунайская армия начала наступление 25 ноября; 26-го она перешла Ведею и уже 30-го в упорном бою продвинула левое крыло через Нейловскую низменность, юго-западнее Бухареста; правое крыло продвигалось на одной высоте вниз по Дунаю.

27 ноября альпийский корпус открыл себе выход из Ротентурмского перевала на равнину, 29-го вошел в Питешти, а на следующий день, имея центр тяжести севернее Аржиса, продвинулся к юго-востоку. Таким путем получило возможность выхода из гор правое крыло Кронштадтской группы, ведшее тяжелые бои к северу от Кимполунга.

Позади оказывались войска генерала Кюне. Его пехотные дивизии слишком упорствовали в своем стремлении перейти реку у Златина, вместо того чтобы по примеру кавалерийского корпуса тотчас же перейти ее дальше к югу, около Каракала; это сэкономило бы время, несмотря на окольный путь. Они перешли Альт только 27 ноября и 30-го находились еще приблизительно в 80 километрах от левого крыла дунайской армии и правого крыла войск генерала фон Крафта.

Румынское командование стремилось, задерживая войска генералов фон Крафта и Кюне, атаковать дунайскую армию. Первоначально оно, по-видимому, имело в виду удерживать перед этими группами горные проходы Куртея-де-Аржис и Рымник-Валчея и переправы через Альт; когда же это не удалось, оно сделало попытку задержать далее в тылу свою 1-ю армию, чтобы еще в последнюю минуту использовать обстановку на фронте дунайской армии.

1 декабря левое крыло дунайской армии подверглось сильной неприятельской атаке непосредственно юго-западнее Бухареста, и было оттеснено назад. Перешедшие уже Нейлов германские войска были отрезаны. Положение было, без сомнения, очень критическое. Только одна турецкая дивизия, двигавшаяся во второй линии, помешала неприятельскому охвату. Румыны не развивали своего удара с достаточной силой; против них спешно двигалось правое крыло 9-й армии. 2 декабря на поле сражения дунайской армии прибыла кавалерия 9-й армии. 3-го в связь вошла и пехота; таким образом, мы преодолели кризис. 4-го началась наша контратака; румыны искусно уклонились от нее.

Тем временем левое крыло войск генерала Кюне вступило в связь с войсками генерала фон Крафта и оттеснило румынскую 1-ю армию дальше к востоку через Аржис. Дунайская и 9-я армии отныне находились на одной высоте. Операция была обеспечена.

Нелегко было довести обе армии до тесного тактического взаимодействия. 1 декабря, уже в последнюю минуту, это почти сорвалось. На войне приходится считаться с трениями всевозможного рода.

После того как это осложнение было устранено, перед нами встало новое. Будет ли Бухарест защищаться, как крепость? Это было бы для нас очень неудобно, так как затянуло бы поход на Румынию. Наступила уже середина зимы. Мы должны были готовиться к будущему. Было сделано все, чтобы ускорить взятие Бухареста. И все же у меня камень свалился с плеч, когда 6-го числа было получено донесение, что наши кавалерийские дивизии в ночь с 5 на 6 декабря нашли северные форты крепости незанятыми и взорванными, 6-го мы вступили во владение Бухарестом, Плоэшти и Кампиной. Во всем нефтеносном районе румыны произвели самые основательные разрушения по приказу и под руководством англичан.

До этого момента русские еще серьезно не вмешивались в борьбу. Атаки русских 5 декабря юго-восточнее Бухареста были незначительны. Нельзя понять, почему они допустили разбить румын в одиночку; они легко могли бы явиться в Валахию[24]. Наша победа там стала возможной только благодаря их отсутствию. Теперь же русские увеличили свои силы, испугавшись, по-видимому, за свой собственный фланг. Они ослабили также войска в Добрудже, чтобы усилиться в Валахии.

При продолжении военных действий нами преследовалась цель нанести румынам еще больший разгром, разбить тут же в период сосредоточения русских, которых с уверенностью надо было ожидать, и закончить поход, дойдя до линии устье Дуная – Серет – Тротус. Это была кратчайшая линия, которой можно было достигнуть. Этого требовали также экономические условия продолжения войны.

Фронт Макензена должен был перенести центр тяжести действий на направление Баузео – Фокшаны; он должен был сломить возможное сопротивление неприятеля в равнине, охватывая его со стороны гор, и продвигаться вниз по обоим берегам Дуная.

Генерал фон Конрад согласился, чтобы фронт эрцгерцога Карла позже присоединился своим правым крылом к наступлению на Тротус.

Бои восточнее линии Бухарест – Плоэшти получили другой характер, чем предыдущие. Наши войска устали и атаковали неприятеля только фронтально. Возможность охвата была незначительна, так как противник особенно усилился в горах. Русские появились вскоре в большом числе и дрались лучше румын. Подвоз боевых припасов, нужда в которых стала больше, чем прежде, замедлился вследствие неудобных тыловых сообщений. Пошли сильные дожди, а в канун Нового года ударили страшные морозы.

10 декабря перед дунайской и 9-й армиями румыно-русская армия занимала укрепленные заблаговременно позиции на Яломнице и около Мизилу, перед Бузео. На этот раз удалось быстро сломить сопротивление, перейти 12 декабря Яломницу и 15-го, после упорного боя, занять Бузео.

Уже 17 декабря армии нашего фронта оказались на равнине перед новыми сильными позициями между Дунаем, на высоте устья Кальматуя и горами юго-западнее Рымник-Сарат. В горах к западу и северо-западу отсюда румыны примыкали вплотную к войскам, действовавшим против армий фронта эрцгерцога Карла.

Тем временем генерал-фельдмаршал фон Макензен ввел в дело также 3-ю болгарскую армию, наступавшую по правому берегу Дуная. Она не встретила какого-либо серьезного сопротивления до самого устья, достигла его 24 декабря и направила свои усилия против правобережных предмостных укреплений у Браилова, около Мачина и ниже по реке. В равнине к западу от Дуная фронт мог атаковать лишь после накопления достаточного количества боевых припасов. После очень ожесточенной борьбы 9-я армия прорвала на Рождество русско-румынские позиции и вынудила неприятеля отступить по всему фронту к верхнему[25] Серету, главным образом в направлении Браилова и Фокшан.

Однако это нисколько не сломило сопротивление неприятеля к югу от Серета. Бои в Валахии продолжались еще и в январе. Наши войска настоятельно нуждались в отдыхе. Я был озабочен тем, как мне удастся вывести их из этого закоулка снова на главные театры военных действий. Было сделано все, чтобы возобновить эксплуатацию румынских железных дорог. Однако их провозоспособность могла быть лишь незначительной. Принимались также меры, чтобы подготовить перевозку войск водным путем по Дунаю; при наступивших сильных морозах приходилось, однако, считаться с возможностью замерзания реки. Во всяком случае, несмотря на все подготовительные меры, обратный транспорт должен был занять много времени. Наконец, 4 января дунайская армия, после новых тяжелых боев, заняла Браилов. Она достигла нижней части Серета до впадения Бузео. Вслед за дунайской продвинулась к Серету и 9-я армия, с непрерывными боями, в которых русские особенно энергично потеснили нас 6 января, 8-го она заняла Фокшаны и район к северу от города до Путны.

Наступление армий эрцгерцога Карла, начавшееся около Рождества, не привело ни к каким успехам в направлении Тротуса. Глубокое истощение войск, время года и ненастье торопили нас закончить кампанию. Линия, на которой стоял фронт Макензена, приблизительно соответствовала намеченной. Наступление было приостановлено. Армии окопались на достигнутом фронте.

Второй шаг румынского похода был сделан, и тем самым поход закончен. Он был богат доблестными подвигами наших храбрых войск и богат отважными решениями начальников, начиная с младших и кончая верховным командованием; но он изобиловал также серьезными заботами, которые выпадали преимущественно на меня. Мы разбили румынскую армию, но нам не удалось уничтожить ее. Мы достигли всего, к чему представлялась малейшая возможность, но были все-таки вынуждены оставить в Добрудже и Валахии силы, которыми, до вступления в войну Румынии, мы могли располагать на Восточном и Западном фронтах, а также в Македонии. Несмотря на нашу победу над румынской армией, мы стали в общем слабее.

С окончанием похода на Румынию бои осенью 1916 года были окончательно решены в нашу пользу. Мы добились успехов не только на полях Семиградья, Валахии и Добруджи, где они получили внешнее выражение, но также и в борьбе на Западном фронте, на Изонцо, в Македонии и на востоке. Это было устремление всех наличных сил к одной цели – отражению натиска Антанты и сохранению за собой возможности существования. Наступление Антанты потерпело поражение, и богатые средства Валахии были в наших руках. Огромное превосходство Антанты в количестве людей и материальных средств разбилось о твердость наших войск и об уверенность и решимость нашего командования.

Во время оборонительных боев германские войска оказались на высоте, несмотря на многие неудачи; австро-венгерские войска оказались слабее русских; болгары много раз разочаровывали нас; турки дали то, чего мы от них ожидали.

В маневренных боях румынского похода германское командование снова выявило свое прежнее превосходство. Германские войска, увлекая за собой союзников и действуя свободно и самостоятельно, разбили сильного врага. Только там, где мы оборонялись, он мог добиться успехов, пуская в дело огромное количество технических военных средств; где техника не давила на нас, там превосходство оставалось на стороне немцев.

На всех частях огромного фронта германские войска и каждый немец в отдельности приносили громадные жертвы, не останавливаясь буквально перед затратой последних сил. Только при этом условии были возможны успехи, за которые мировая история увенчает немецкого солдата лаврами. Теперь мы настоятельно нуждались в покое. Армия устала до крайности и до крайности была истощена.

Неприятель также, казалось, устал. Все-таки у него еще хватило сил для очень успешной атаки у Вердена. При его численном превосходстве он мог предоставлять своим войскам больше отдыха. Нам приходилось считаться с тем, что силы неприятеля восстанавливались быстро.

Общее положение в конце 1916 и начале 1917 года

I

Несмотря на то что 1916 год закончился для нас столь благоприятно, перспективы на следующий год войны были крайне серьезны. Было несомненно, что Антанта и в 1917 году употребит все усилия, чтобы не только возместить свои потери, что являлось для нее вполне возможным, но чтобы усилиться еще больше и увеличить свое численное превосходство. Чтобы добиться окончательной победы, Антанте надо было атаковать наши еще не успевшие отдохнуть войска возможно раньше и еще ожесточеннее, чем осенью 1916 года.

Своих сыновей Франция уже отдала. Французские батальоны состояли уже только из 3 рот вместо 4, но еще имелся чрезвычайно большой людской запас в колониях, и Франция все шире и шире начинала его использовать.

Англия усовершенствовала и увеличивала свою армию.

Россия приступила к особенно обширным новым формированиям. Она оставила в своих дивизиях только 12 батальонов, а в батареях – по 6 орудий; из излишних 4 батальонов и 7 и 8 орудий каждой батареи она сформировала новые дивизии. Такое переформирование значительно увеличивало ее силы.

Румынская армия переорганизовывалась и переобучалась заново французскими офицерами. Можно было предвидеть, что при духовном сродстве обоих народов и при влиянии Франции на мышление румын, в особенности на румынскую армию, французскому офицеру удастся не разойтись с психикой румынской армии и многого достигнуть.

Надо было ожидать также новых формирований из австро-венгерских пленных и греков, сторонников Венизелоса.

Германия и ее союзники ничего не могли сделать в противовес этому. Намеченное верховным командованием усиление артиллерии и предусмотренное формирование 13 новых дивизий не были полноценным приростом, так как для этих формирований приходилось ослаблять кадры уже существующих частей. Выставить новые пехотные батальоны было возможно лишь за счет имевшихся пополнений при общем уменьшении штата батальона. Настоящее увеличение сил дало бы создание польской армии. Но скоро стало ясно, что создать ее не удастся. Таким образом, не оставалось ничего другого, как получить от Германии и союзных государств тот максимум людского материала, какой был возможен.

Численное превосходство неприятеля становилось все опаснее вследствие все более развивающейся военной промышленности государств Антанты. Вся промышленность работала исключительно на военные потребности. Законы и распоряжения о принудительной работе были изданы и приняты без серьезных возражений. Рабочих сил имелось достаточно. Недостатка в сырье не было, продуктивность труда оставалась прежней, жизнь в государствах Антанты шла обычным порядком. Моря были открыты для них. Северо-Американские Соединенные Штаты помогали теперь в широком масштабе и создавали новое. Техническое снаряжение армий Антанты достигло такого совершенства и силы, которого раньше не имело. На западе это проявилось с беспощадной ясностью. Сражения 1916 года на востоке обнаружили и здесь весьма значительное повышение технических военных средств, проявившееся особенно в обилии снарядов. Россия частично перенесла свою военную промышленность в Донецкий каменноугольный бассейн и значительно развила ее. Япония снабжала все усерднее. С окончанием постройки Мурманской железной дороги и техническим усовершенствованием Сибирской должен был возрасти также ввоз из Японии, Америки, Англии и Франции. На всех театрах военных действий Антанта имела возможность усилить свое численное превосходство тем громадным плюсом, который давали усовершенствования во всех областях военной техники, и нанести нашим войскам еще больший ущерб, чем это имело место на Сомме и под Верденом.

Для поднятия сил наша промышленность могла и должна была много сделать. Можно было предвидеть, что пройдет много времени, прежде чем слово претворится здесь в дело. Было несомненно, что наша военная промышленность, несмотря на ее огромные достижения, не была в состоянии, даже при двойном числе рабочих, сравняться с неприятелем, пока могучая его промышленность будет продолжать работать без помехи, в условиях мирного времени. Таким образом, при создавшемся положении сравняться в силах было невозможно.

Если мы уступали неприятелю в числе и материальных средствах, то особенно важное значение приобретала для нас подготовка войск к оборонительному бою. Ясно было, что при данном положении надо было снарядить, организовать и обучить армию для оборонительного боя, употребив на это максимум энергии. Все необходимое было сделано. Мы знали, однако, что неприятель скоро приспособится к нашим новым приемам. Наше преимущество было только временное.

Верховное командование должно было считаться с тем, что огромное превосходство неприятеля в отношении численности войск и военного снаряжения будет чувствоваться в 1917 году еще острее, чем в 1916 году Приходилось опасаться, что в различных местах наших фронтов скоро разгорятся «битвы на Сомме», которые в случае длительности окажутся не под силу даже нашим войскам, в особенности если неприятель не даст нам возможности отдохнуть и накопить военное снаряжение. Наше положение было чрезвычайно затруднительным и почти безвыходным. О наступлении думать не приходилось, мы должны были держать резервы наготове для обороны. Нельзя было надеяться также на то, что какое-либо из государств Антанты выбудет из строя. Наше поражение казалось неизбежным в случае, если война затянется. К тому же основы нашей экономики не отвечали требованиям войны на истощение. Силы на родине были подорваны. С тяжелой заботой мы думали о материальной поддержке нашего существования, а также о наших духовных силах. Мы не действовали на психику враждебных нам народов посредством голодной блокады и пропаганды. Виды на будущее были чрезвычайно серьезные. Успокаивающим образом действовало только гордое сознание, что до сих пор нам удалось оказать отпор превосходящему нас в силах неприятелю и повсюду выйти за границы нашей родины.

II

Генерал-фельдмаршал и я вполне сходились в оценке серьезности положения. Она создалась у нас не сразу, но развилась постепенно, начиная с принятия нами верховного командования, в конце августа 1916 года. В результате такого взгляда еще в сентябре было отдано распоряжение о постройке на западе больших тыловых позиций: позиции Зигфрида по линии Аррас – западнее Камбре – Сен-Кантен – Ля-Фер – Вальи-сюр-Эн, чтобы срезать обширную дугу Альберт – Руа – юго-западнее Нуайона – Суасон – Вальи-сюр-Эн, в которой битва на Сомме пробила широкую брешь, и позицию Михель, чтобы срезать по линии Этен – Горц – выступ Сен-Миель, к югу от Вердена. Эти стратегические позиции давали выгоды сокращения фронта и экономию сил; использование их было планомерно подготовлено. Вопрос о том, состоится ли отход на них и какое из них будет сделано употребление в сентябре 1916 года, оставался, конечно, открытым. Прежде всего их надо было построить. Понадобились обширные мероприятия. Я предъявил к родине крупные требования на рабочую силу. Нужда в ней была покрыта только на западе; нам пришлось отказаться от постройки соответствующих позиций на востоке.

Постройка позиций, подготовка армии к оборонительным боям и предъявление требований на новое напряжение родины – все это были чрезвычайно важные военные мероприятия. Они могли отсрочить решение, если бы правительству удалось побудить весь народ жить только интересами войны. Привести к благоприятному исходу войны они никак не могли. Будущее оставалось поэтому очень туманным, между тем солдат никогда не должен рассчитывать на случай; таким образом, вопросы мира и подводной войны приобретали для нас исключительное значение. Вопрос шел о мире, о поражении в случае отказа от применения неограниченной подводной войны и о возможности победы при помощи такой войны, причем мы должны были перейти на море в наступление и обороняться на суше.

Обозначение «неограниченная» подводная война не совсем точно, как и определение «беспощадная» подводная война.

В сентябре 1916 года мысли имперского канцлера были заняты мирным посредничеством президента Вильсона. В Германии оно было во многих кругах чрезвычайно непопулярно, так как одностороннее покровительство, оказываемое Америкой государствам Антанты, вызывало все увеличивающееся чувство горечи. Имперскому правительству было нелегко не обращать внимания на такое настроение. Несмотря на это, имперский канцлер предложил его величеству дать указание посланнику графу Бернсторфу, чтобы он побудил президента Вильсона выступить перед державами с предложением мира в ближайшее же время, во всяком случае до его переизбрания, которое должно было состояться в начале ноября. Я был вполне с этим согласен и в душе радовался, хотя и относился скептически к успеху такого предложения, зная решимость врага уничтожить нас. Их перспективы на 1917 год были настолько благоприятнее наших, что я сомневался в успехе мирных шагов президента Вильсона, хотя и надеялся на них. С большим напряжением я ждал, последует ли такое предложение в октябре со стороны президента. Однако день его переизбрания в ноябре и весь ноябрь прошли, а он на это не решился. Отныне я больше не рассчитывал на его посредничество.

Тогда граф Буриан внес предложение, чтобы четверной союз выступил активно и со своей стороны поднял перед врагом вопрос о мире. И этот шаг вызвал во мне такое же скептическое отношение, но попытку следовало сделать. Мы должны были только избегать всего, что могло быть истолковано как показатель нашей слабости. Это подействовало бы угнетающе на армию и народ и понудило бы Антанту удвоить свои усилия, чтобы разбить нас. Я действовал по этому вопросу вместе с канцлером, поскольку он привлекал меня к участию в нем. Чтобы не вызвать у неприятеля ложного представления, что нас толкает на этот шаг слабость, я просил подождать с ним, пока поход на Румынию будет так или иначе закончен, 6 декабря пал Бухарест, и я счел тогда военное положение настолько укрепленным, что у меня не было больше возражений против выступления с мирной нотой. Трудовая повинность гражданского населения, сделавшаяся к тому времени законом, также подчеркивала твердую решимость продолжать борьбу в случае, если наше предложение будет отклонено.

Его величество император отнесся к вопросу о мире с полным вниманием. Ясно видно было, что он глубоко чувствовал свою ответственность и долг – как можно скорее дать мир всему миру. 12 декабря четверной союз выступил с мирным предложением. О возможных с нашей стороны мирных условиях последовал обмен мнениями, результат которого выразился в инструкции, данной 29 декабря графу фон Бернсторфу.

Вся пресса Антанты отнеслась крайне отрицательно к вопросу о возбуждении мирных переговоров. Очень скоро выяснилось, что на возможность какого-либо взаимного понимания с Антантой рассчитывать не приходится. Она связала себя соглашениями и тайными договорами, которые можно было осуществить только при условии нашего полного поражения. 30 декабря последовал ответ Антанты; он устранял всякое сомнение в ее воле к уничтожению. Возражение, будто тон нашего предложения с самого начала исключал возможность успеха, не выдерживало критики. Общее наше положение требовало, чтобы мы говорили уверенным тоном. Наши войска сделали невероятно много. Что они должны были бы подумать, если бы мы разговаривали иначе. Мирное предложение не должно было пойти во вред боевой силе армии, и оно не повредило ей, так как оставалось пока изолированным и так как дух армии стоял высоко. Если Антанта честно хотела мира, который был бы справедлив и принес примирение, то она должна была бы пойти на переговоры и предъявить затем свои требования. Если бы переговоры ни к чему не привели вследствие желания аннексий со стороны германского представительства, тогда Антанта могла бы, указав на наши требования, снова увлечь свои народы на борьбу. Мы же в этом случае совсем не могли бы больше заставить сражаться германский народ, который и тогда уже жаждал мира. Еще менее согласились бы идти с нами дальше наши уставшие воевать союзники. Этот простой ход мыслей показывает с несомненностью, что, делая мирное предложение, мы стремились к справедливому и примиряющему миру.

Отказ Антанты в данном случае, и во всех других, более поздних, ясно показывал, что она не хочет никаких переговоров, которые бы свидетельствовали перед всем светом о нашей готовности к миру. Она боялась вызвать своим согласием ослабление воли к уничтожению в собственном лагере и хотела условиями мира окончательно ослабить нас и сразить.

Между тем президент Вильсон обратился 18 декабря к воюющим государствам с нотой, чтобы «узнать мнение всех воюющих государств об условиях, на которых война могла бы быть закончена». Президент хотел, по-видимому, сравнить требования обеих сторон и согласить их на чем-нибудь среднем. Он думал о мире без победителей и побежденных. Нота была передана 21-го. Имперское правительство было осведомлено об этом намерении Вильсона еще в ноябре. Вероятно, долгие колебания президента заставили правительство сомневаться, действительно ли президент приведет свое намерение в исполнение. Впрочем, я недостаточно подробно знаком с тогдашними соображениями правительства.

Правительства четверного союза уже 26 декабря ответили предложением созыва в ближайшем будущем съезда представителей воюющих государств в каком-либо нейтральном пункте. Они уклонились от предложения Вильсона, так как хотели вести переговоры с противником непосредственно. Возможно, что при этом они считались также и с настроением Германии против Америки. Однако поведение Антанты было непримиримо. Ее ответ от 12 января был подтверждением ноты от 30 декабря, только в нем, пожалуй, еще резче сказывалась ее воля к уничтожению. В нем чувствовалась железная воля Ллойд Джорджа, который в начале декабря стал и формально во главе правительства Англии. Следует снова и снова перечитывать ответ Антанты на наше мирное предложение и на ноту Вильсона. Многие составят себе тогда более ясное суждение о возможности добиться мира, не вынужденного для одной из сторон.

Таким образом, обе попытки приблизить мир провалились. По воле Антанты война должна была продолжаться. Она должна была решиться только силой оружия. Пароль был «победа или поражение». Отсюда вытекала необходимость дальнейшего колоссального вооружения и сохранения нашей воли к войне, как это и имели в виду наши предложения, а также необходимость применения всех средств борьбы, которыми Германия располагала.

III

При тех взглядах на общее положение, которые имелись у генерал-фельдмаршала и у меня, и при нашем, к сожалению оправдавшемся, скептическом отношении к успеху мирных переговоров, мы давно уже включили в круг наших размышлений вопрос о подводной войне, и притом в наиболее острой форме подводной войны в запретных для плавания зонах.

Неограниченная подводная война являлась последним средством закончить войну победоносно, не затягивая ее до бесконечности. Если подводная война в такой форме могла стать решающей, – а флот надеялся на это, – то она при нашем военном положении становилась долгом по отношению к германскому народу.

Как я уже упоминал, 30 августа мы высказались против неограниченной подводной войны, присовокупив, что время для нее еще не наступило. Выяснив наше мнение, имперский канцлер фон Бетман прибавил к этому, что в дальнейшем решение вести подводную войну с установлением запретных зон он ставит в зависимость от соответствующего заявления генерал-фельдмаршала. Неограниченная подводная война будет начата, если генерал-фельдмаршал этого пожелает. Приблизительно то же самое имперский канцлер сказал 28 сентября в рейхстаге. Между тем вопрос о целесообразности подводной войны привел к серьезному разногласию среди политических партий и вызвал чрезвычайно сильное возбуждение. В то время как правые партии очень живо высказывались за нее, левые, стоящие близко к правительству, так же страстно отстаивали противоположное мнение. Благодаря замечанию г-на фон Бетмана верховное командование впервые было вовлечено в политическую борьбу самим правительством для его поддержки. Я глубоко об этом сожалел. Этого не должно было быть. Верховное командование стояло до сих пор вдали от всякой политики и никоим образом не желало вносить в это изменений. Тем неприятнее генерал-фельдмаршалу и мне было волнение, вызванное господином фон Бетманом. Фактически на верховное командование все больше и больше возлагалась ответственность за ведение неограниченной подводной войны или за отказ от нее.

В начале октября мы беседовали о неограниченной подводной войне с начальником морского штаба и взвешивали возможность приступа к ней. Во время последовавшего по предложению канцлера письменного обмена мнениями мы 5 октября снова просили его установить, на ком будет лежать ответственность. 6 октября канцлер разъяснил нам, что, хотя решение по вопросу о неограниченной подводной войне является прерогативой военной власти императора, тем не менее ввиду того, что такая война затрагивает интересы нейтральных стран, она относится к области иностранной политики. Поэтому он, канцлер, является единственным ответственным по конституции лицом, которое не имеет права переложить свою ответственность на кого-либо, но, конечно, мнение генерал-фельдмаршала будет иметь особенное значение для его будущей позиции в этом вопросе. Эта точка зрения была неопровержима. Генерал-фельдмаршал вовсе не был в состоянии взять на себя ответственность, лежащую на имперском канцлере, да и никогда этого не хотел; я вполне разделял его точку зрения. Однако заявление имперского канцлера являлось значительным уклонением от прежних взглядов, которые объяснялись предположением, что мы являемся противниками подводной войны.

В октябре 1916 года началась крейсерская подводная война, причем суда останавливались и обыскивались. Она дала хорошие результаты и внесла беспокойство в экономическую жизнь неприятеля. Это говорило в пользу подводных лодок. Но приходилось учитывать быстрый рост средств неприятельского противодействия и уменьшение результатов крейсерства подводных лодок.

В оценке политического и экономического значения для войны операций подводных лодок в различных их формах нам приходилось полагаться на мнение начальника морского штаба и имперского канцлера. Верховное командование находилось в постоянных сношениях с этими лицами по этим вопросам и по вопросу о целесообразности неограниченной подводной войны.

После наших побед в Румынии верховное командование перестало опасаться вмешательства в войну против нас Голландии и Дании. Во всяком случае, рисковать не следовало: в случае необходимости мы должны были начать подводную войну с установлением запретных зон не раньше, чем поход на Румынию будет закончен и войска успеют вернуться оттуда в Германию и подойти на Западный и Восточный фронты. Можно было предвидеть, что это произойдет не раньше начала февраля. Само собой разумеется, что надо было сначала подождать результата мирных попыток президента Вильсона, возникших по инициативе имперского правительства, а также последствий нашего мирного предложения. Если бы представилось вероятным окончание враждебных действий, тогда и такая подводная война оказалась бы ненужной. Тогда все предположения отпадали. В конце декабря или начале января вопрос о результате наших мирных попыток должен был выясниться. И это обстоятельство указывало на то, что в случае необходимости начать подводную войну ее следовало отложить до первых чисел февраля.

Имперское правительство отказалось от своих прежних опасений за позицию Голландии и Дании; со стороны Швейцарии, Испании, Норвегии и Швеции также не ожидалось каких-либо осложнений. Зато правительство довольно определенно учитывало возможность участия Северо-Американских Соединенных Штатов в войне против нас. Верховное командование должно было считаться с этими соображениями, высказанными ответственными инстанциями. Вступление Америки обозначало для Антанты в первый же год усиление на пять-шесть дивизий, позже, в случае, если бы подводная война не оказала своего действия, оно дало бы серьезное, могущее сыграть роль значительного фактора увеличение неприятельских сил. Что Америка, в случае вступления в войну, будет создавать такую же вооруженную силу, как Англия, и что Антанта всемерно будет толкать ее на все новые вооружения, было несомненно. Относительно роста военной промышленности Соединенных Штатов у меня особых опасений не было. И сейчас уже она полным ходом работала на Антанту.

Начальник морского штаба, друг имперского канцлера, но горячий защитник неограниченной подводной войны, с уверенностью рассчитывал на то, что уже в течение полугода она окажет решающее влияние на всю войну. Потеря тоннажа и уменьшение заокеанского ввоза вызовут в Англии экономические затруднения, которые исключат возможность продолжения войн. Он ссылался при этом не только на свое собственное убеждение, но также и на мнение выдающихся представителей германской промышленности. Недостаток тоннажа уменьшит размеры военных перевозок и прежде всего сократит доставку многочисленных военных грузов во Францию, многие из них пострадают и непосредственно. Число имевшихся налицо подводных лодок было достаточно для этой цели, постройку новых, для пополнения, можно будет, по мнению имперского морского министерства, усилить до максимума, и потери будут с избытком покрываться. Правда, в 1916 году, после принципиального отказа от подводной войны, постройка подводных лодок шла с недостаточной энергией. Вопрос о личном составе может быть разрешен. Его можно будет взять преимущественно из состава второй эскадры, состоящей из более старых судов, но и другие суда также смогут отдать офицеров и инженеров со средним служебным цензом.

Само собой понятно, что боеспособность флота также не должна была понижаться дальше известного уровня. Он должен был представлять такую силу, чтобы, несмотря на постоянное усиление неприятельского флота постройкой новых судов и возможное присоединение Соединенных Штатов, ведение подводной войны было обеспечено. Флот должен был открывать лодкам путь через пояс неприятельских минных заграждений. Он должен был оставаться настолько внушительным, чтобы всякая попытка неприятельского флота прервать сообщения в Балтийском море была заранее исключена.

Начальник морского штаба надеялся объявлением неограниченной подводной войны одновременно оказать устрашающее действие на нейтральное судоходство, которое до того времени работало преимущественно на Антанту. Ему было ясно, что для этого необходима безусловная поддержка политических центров, отсутствие которой он впоследствии по временам чувствовал.

Мы обсуждали техническое выполнение транспорта войск из Америки во Францию и организацию подвоза. По расчету наших моряков, для перевозки армии с обозами и запасами требовалось по крайней мере 5 регистровых тонн на человека. Этот расчет подтвердился осенью 1917 года, при экспедиции на Эзель. Обсуждение давало благоприятные для нас результаты. По расчетам выходило, что перевозка миллиона американских солдат в течение не слишком большого времени потребовала бы 5 миллионов тоннажа[26]. При необходимости снабжения западных держав этот тоннаж было невозможно выделить даже временно.

В оценке экономического значения подводной войны имперское правительство колебалось. Лишь постепенно, после того как подводная война уже началась, министерство внутренних дел встало на благожелательную точку зрения, к которой присоединился и имперский канцлер.

Хорошо зная все условия войны и высоко оценивая энергию неприятеля, я не считал непреложными цифровые данные морского министерства о предполагаемых результатах неограниченной подводной войны. Я сознавал особенную трудность оценки факторов экономики и транспорта. Я полагал возможным рассчитывать на решительные результаты в течение года, т. е. раньше, чем Америка успеет выступить со своими вновь сформированными войсками на театре военных действий. До тех пор я надеялся при помощи уже принятых и намеченных мероприятий удержать на суше прежнее положение, если подводная война, расстроив хозяйственную жизнь неприятеля, ослабит его военную промышленность и уменьшит ввоз снарядов во Францию. В этом я видел самую важную задачу на ближайшие месяцы.

Под глубоким впечатлением положения дел на Западном фронте, полученным при моем объезде в середине декабря, я выразил эту мысль в телеграмме, посланной в Берлин; в то время у меня не было уже больше надежды на успех мирного предложения. 23 декабря генерал-фельдмаршал в длинной беседе с имперским канцлером высказался за необходимость неограниченной подводной войны; 24 декабря канцлер выразил свою готовность приступить к обсуждению этого вопроса, как только получится ответ Антанты и наши мирные попытки придут к определенному концу. При этом имперский канцлер, повторяя изложенные им 6 октября мысли, еще раз высказал точку зрения, что неограниченная подводная война является актом высшей политики, за которую он один несет полную и нераздельную ответственность. Наше отношение к этому вопросу осталось прежним. Имперский канцлер должен был нести свою ответственность, мы несли нашу. В телеграмме к г-ну фон Бетману генерал-фельдмаршал, желая оградить права верховного командования, высказался следующим образом: «… что хотя ваше превосходительство, как имперский канцлер, претендуете на исключительную ответственность, тем не менее я, конечно, всемерно и с полным сознанием ответственности за победоносный исход войны, и в дальнейшем буду стремиться, чтобы в военном отношении делалось все, что я считаю нужным». Отстаивание своего мнения в этом серьезном и ответственном вопросе, в полном сознании своего высокого положения, являлось таким же правом и долгом верховного командования, как и имперского канцлера. При разногласии решение принадлежало бы его величеству.

Предвидя, что ответ Антанты на наше мирное предложение и на посредничество Вильсона окажется отрицательным, имперский канцлер уже в конце декабря прибыл в Плессе для совещания. Ни к какому решению мы не пришли. Окончательное совещание состоялось под председательством его величества 9 января, после получения ответа Антанты на наше предложение, причем мы с уверенностью ожидали такого же отношения Антанты к шагам президента Вильсона. Начальник морского штаба защищал приведенные выше взгляды; он считал, что неограниченная подводная война уже через несколько месяцев решит дело войны, и высказался за нее. Генерал-фельдмаршал изложил наше понимание положения и также высказался за нее. Имперский канцлер остановился на влиянии, которое такая война может оказать на нейтральные государства, особенно на Северо-Американские Соединенные Штаты. Он считал возможным и вероятным вступление в войну только Америки и боялся, что Антанта создаст затруднения в деле снабжения Бельгии. Наше мирное предложение он считал потерпевшим неудачу. Других мирных возможностей, вроде новой попытки Вильсона – его попытка от 18 декабря считалась ликвидированной, – или сепаратного мира, он не предусматривал, так же, как и возможности перемены нашего политического положения вследствие крушения одного из наших врагов, как это случилось затем с Россией. Последнее ставило бы нас в совершенно другие условия и, конечно, резко видоизменило бы наши взгляды. Имперский канцлер вполне сходился с нами в оценке нашего военно-политического положения. Но так как мы считали себя обязанными спокойно и решительно учесть вытекающие из него тяжелые последствия, имперский канцлер по своему характеру колебался и закончил приблизительно так: «Итак, решение начать беспощадную подводную войну находится в зависимости от той действительности ее, которую мы можем ожидать». И далее: «Если высшие военные власти считают подводную войну необходимой, то я не в состоянии возражать против нее». И еще: «Если у нас есть шансы на успех, то мы должны действовать».

Таким образом, имперский канцлер, с полным сознанием своей политической ответственности, высказался за неограниченную подводную войну, так же, как и другие советники его величества. Император присоединился к этому мнению и приказал начать неограниченную подводную войну 1 февраля, с тем чтобы нейтральным судам, застигнутым в заградительной зоне, была дана возможность покинуть ее, а находящимся на пути туда – закончить плавание.

Тогда имперский канцлер, в согласии с начальником морского штаба, выработал ноты к нейтральным государствам, объявляющие запретными зонами воды, окружающие Англию, западные берега Франции и Средиземное море. Эти ноты должны были быть переданы 31 января.

Начальник морского штаба дал более подробные указания для ведения войны в запретных зонах, при этом он принял во внимание несколько пожеланий министерства иностранных дел, клонившихся к тому, чтобы уменьшить опасность разрыва с Америкой. Само собой понятно, что это соответствовало также и нашим желаниям.

Верховное командование со своей стороны приняло на всякий случай некоторые меры предосторожности на Северном фронте, хотя имперский канцлер и не опасался за позицию Голландии и Дании.

Укрепление позиций в Северном Шлезвиге сильно подвинулось вперед. Мы могли ограничиться здесь незначительным усилением пограничной охраны небольшим количеством кавалерии. Временно туда был переведен штаб одного корпуса, чтобы изучить местные условия. На германо-голландской границе пограничная охрана была сведена в дивизии и подчинена штабу корпуса, расположившемуся в Мюнстере. Укрепление позиций до сих пор велось здесь в очень небольших размерах. На бельгийско-голландской границе сделано было также немного. Не хватало рабочих рук. В остальном наши оборонительные мероприятия разрабатывались только на бумаге. Освобождающиеся в Румынии войска должны были осуществить их только в случае нужды, вообще же они предназначались для усиления Западного фронта. В первую очередь они перебрасывались в Бельгию.

IV

В середине января верховное командование получило из министерства иностранных дел копию заявления графа Бернсторфа от 10 января, в котором он говорил, что меморандум о вооруженных торговых судах «приведет к крушению мирное посредничество президента Вильсона». Это меня поразило. Об особом посредничестве президента больше не было и речи. Между тем граф Бернсторф в своем донесении от 10 января мог подразумевать только шаги, сделанные президентом 18 декабря, на которые Антанта ответила официально только 12 января, разрешив вопрос, как мы этого ожидали. По-моему, ничего нового не произошло. Имперский канцлер был того же мнения. 16 января в ответе графу Бернсторфу он высказался в таком духе: «Мы решили пойти на риск (разрыва и возможной войны с Соединенными Штатами)». Эта телеграмма не успела еще, вероятно, попасть в руки к графу Бернсторфу, как он сам телеграфировал в министерство иностранных дел: «Если военные соображения не являются безусловно решающими, крайне желательна отсрочка (неограниченной подводной войны). Вильсон надеется добиться мира на основе предложенного нами равноправия всех народов».

Статс-секретарь министерства иностранных дел, передавая эту телеграмму, прибавил, что он ходатайствовал перед начальником морского штаба об установлении предположенных посланником льготных сроков для нейтральных судов, с целью уменьшить опасность разрыва с Америкой. Я уже сказал, что мы на это согласились. Значит, министерство иностранных дел в этой телеграмме Бернсторфа не усмотрело никакой перемены общего положения. В противном случае статс-секретарь указал бы на это.

Для меня не была ясна вся переписка правительства с посланником, так как я был знаком только с отдельными документами из нее.

Я стоял в стороне от переговоров с Соединенными Штатами. Имперский канцлер и статс-секретарь министерства иностранных дел жаловались на затруднительность сношений с посланником и вызванные этим обстоятельством неясности. Их долгом было использовать всякую возможность, чтобы избежать разрыва с Соединенными Штатами, несмотря на неограниченную подводную войну.

29 января имперский канцлер фон Бетман и статс-секретарь д-р Циммерман неожиданно для меня прибыли в Плессе. Мы были вызваны к императору для совместного совещания. Дело шло о новом мирном посредничестве президента Вильсона. Имперский канцлер прочел составленную им инструкцию графу Бернсторфу, в которой он высказывался за мир на условиях status quo ante (состояние до).

Насколько я помню, в качестве основы для возможных мирных переговоров, когда представится случай, должны были быть сообщены президенту Вильсону следующие условия:

«Возвращение оккупированной Францией части Верхнего Эльзаса.

Установление границы Германии и Польши с Россией, которая обеспечивала бы их в стратегическом и экономическом отношениях.

Возврат колоний в форме соглашения, которое обеспечило бы Германии колониальные владения, соответствующие численности ее народонаселения и ее экономическим интересам.

Возврат Франции оккупированных Германией французских областей, но при условии исправления границы, согласно стратегическим и экономическим интересам Германии и финансовой компенсации.

Восстановление Бельгии, с известными гарантиями для безопасности Германии, которые подлежат установлению путем переговоров с бельгийским правительством.

Экономическое и финансовое возмещение при обмене завоеванными обеими сторонами областями, подлежащими возвращению при заключении мира. Возмещение убытков пострадавшим от войны германским предприятиям и частным лицам.

Отказ от всех экономических соглашений и мероприятий, которые послужили бы препятствием для нормальной торговли и сношений после окончания войны и заключения соответствующих торговых договоров.

Свобода морей».

Это были единственные условия, которые доводились Германией до сведения неприятеля и разрабатывались при моем участии.

Отсрочки неограниченной подводной войны имперский канцлер не потребовал. Посланник был уполномочен сделать заявление, что имперское правительство согласно отдать приказ о приостановке подводной войны, как только будет иметься основа для успешных мирных переговоров. Генерал-фельдмаршал и я согласились с этим.

Все это разыгралось необыкновенно быстро в одном из покоев императора. Подарки ко дню рождения еще стояли тут же; у меня осталось в памяти прекрасное изображение крейсера «Эмден». Сейчас я уже не могу изложить более подробно обстоятельства и ход этого дипломатического шага. После окончания обсуждения я высказал генерал-фельдмаршалу свои опасения по поводу способа, которым мы привлекались к соучастию в таких крайне важных решениях. С одной стороны, у нас не было ясного представления о положении дел, с другой – мы разделяли моральную ответственность.

31 января в Вашингтон была передана нота с объявлением подводной войны в запретных зонах, а также, как мне помнится, инструкция имперского правительства от 29 января.

После 9 января не явилось никаких новых военных соображений, которые могли бы побудить генерал-фельдмаршала или меня изменить нашу точку зрения на крайнюю необходимость подводной войны.

По докладу начальника морского штаба в Вене австро-венгерское правительство также приняло решение вести своими подводными лодками неограниченную войну. Я с благодарностью приветствовал этот дружественный шаг нашего союзника и был в нем уверен. Подводная война могла иметь значение только при условии ее развития также и в Средиземном море, где условия складывались особенно благоприятно; нужно было топить как можно больше судов. Генерал фон Конрад также высказался за участие Австрии. Когда граф Чернин в 1918 году сказал, что он согласился на неограниченную подводную войну, чтобы избежать конфликта с Германией, то это явилось для меня новостью. Никто не думал оказывать на Австро-Венгрию военного давления.

Для оценки настроения на родине важное значение для меня получил отчет о заседании рейхстага 27 февраля, из которого следовало, что германский народ, после крушения наших мирных попыток, почти единогласно присоединился к правительству. Вождь социалистов большинства, г. Шейдеман, хотя и отклонил ответственность за подводную войну, но заявил следующее:

«Весь мир поймет глубокое удовлетворение, которое мы почувствовали, когда правительство предложило мир всему миру, приводя доводы, близкие к нашим. Когда же противники, в их пресловутом ответе Вильсону, беззастенчиво разоблачили свои стремления к захвату и уничтожению, тогда вся страна поднялась с твердой решимостью защищать родину до крайности. Тогда весь народ высказался как один: все лучше, чем такой мир. Все, конечно, знали, что противники примут германское приглашение на конференцию не без ломания и сопротивления, не без указания на свои силы, не без нащупывания и предварительных совещаний; но такой грубой и вызывающей речи, какую они повели, такой безумной, издевающейся над всеми фактами, мирной программы, какую они выставили, ожидали, вероятно, только очень немногие, и этой новой кровавой вины перед человечеством, которую они взяли на себя грубым отказом от мирного предложения Германии, они никогда не смоют с себя. Ллойд Джордж является крестным отцом решения имперского правительства начать подводную войну. Обострение подводной войны было решено, собственно говоря, конференцией союзников в Риме. После того, как решение было принято, после того, как дело было пущено в ход, мы можем только пожелать от всей души, чтобы оно скорее дало нам мир. Мы, вооружившись до зубов, верим, что наша народная сила осуществит то, что еще сегодня кажется невозможным нашим противникам. Честь, существование, свобода, экономическое развитие страны должны выйти незатронутыми из этой ужасной борьбы».

Это заявление говорило о высоком подъеме и являлось призывом к борьбе до крайности с волей противника уничтожить нас. О, если бы это стало действительностью!

V

21 ноября 1916 года император Франц-Иосиф почил вечным сном. Им объединялись все народы двуединой монархии. Правда, новой жизни он не смог вдохнуть в нее. Для этого советники, которых он себе избрал, не были достаточно сильны. Он был верным другом союза, хотя и не смог никогда забыть 1866 года, когда Пруссия и Австрия боролись за гегемонию в Германии.

В начале апреля 1916 года в Ковно праздновался 50-летний служебный юбилей генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга. Я сказал краткую речь и упомянул при этом, что генерал-фельдмаршал в первый год своей службы принимал участие в походе 1866 года. Как только мои слова были где-то напечатаны, имперский канцлер фон Бетман написал, что моя речь произвела в Вене неприятное впечатление, так как я упомянул в ней про поход 1866 года. Он просил меня помешать ее воспроизведению. Это оказалось невозможным. Отношение двора в Вене так же поразило меня, как и письмо из Берлина. Поход 1866 года оставил глубокое впечатление на императоре Франце-Иосифе. Он потерял тогда веру в свою армию и никогда больше не мог всем сердцем отдаться ей, хотя и работал для нее и высоко держал старые традиции единой армии.

Его кончина была для нас невозместимой потерей. Убитый наследник эрцгерцог Франц-Фердинанд не был тем деятельным человеком, каким его так часто считали. Фактически он по натуре был человеком колеблющимся и нерешительным и никоим образом не был другом Германии. Его величество германский император положил много труда на то, чтобы повлиять на него и его супругу в смысле более дружелюбного отношения к Германии. Его смерть была трагична, последствия его убийства стали роковыми; оно привело Австрию через четыре года войны к тому состоянию, которое русские – инициаторы войны – поставили себе целью; правда, Россия сама при этом погибла. Убитый наследник не был тем человеком, который мог бы после смерти престарелого императора сохранить бразды правления двуединой монархии в своих руках. В течение войны центробежные силы слишком возросли. Повсюду господствовала неурядица; дух народа и войска во многих местах был плох. Усталость от войны росла, жажда мира все увеличивалась. Нужен был особенный человек, чтобы возвратить двуединой монархии волю к войне и вдохнуть новую жизнь в австро-венгерскую армию.

В первый раз я видел императора Карла, в бытность его эрцгерцогом, в декабре 1914 года. Он производил необыкновенно юное впечатление. В начале ноября 1916 года я снова встретился с ним; он развился и стал мужественнее. По военным вопросам он высказывался очень ясно. Однако бремя его высокого положения делалось ему не под силу. Он проникся беспокойством. Он стремился ко многому и многим во многом уступал. Он понимал внутренние политические трудности двуединой монархии, думал о союзе народов Австрии с домом Габсбургов во главе, но не думал в то же время побудить Венгрию вести менее эгоистическую политику и заставить ее уничтожить препятствие для вывоза продовольствия в Австрию. Характерным для его образа действий было помилование чешских вождей, которые открыто выступали против монархии. Этот акт обнаружил его боязнь чешского движения и всю слабость правительства и монархии. Единственным последствием этого было оживление сепаратистских стремлений народов и сильное недоверие немцев, верных своему старому императорскому дому. Армия также была оскорблена в своих чувствах, и прежде всего опять-таки немецкие офицеры и солдаты, сражавшиеся с давно испытанной храбростью за свою династию и двуединую монархию. Бесконечно много их немецких братьев полегло на кровавом поле из-за перехода чехов на сторону врага.

Император не был убежденным сторонником союза, но был верен Германии. Он хотел мира; но стремясь ускорить его, он в письмах к своему шурину принцу Сиксту зашел слишком далеко.

Император Карл уделял особенно много внимания своим обязанностям верховного военачальника австро-венгерских армий. По его желанию постановления о верховном военном руководстве четверным союзом были изменены и несколько ослаблены. Он не был солдатом по натуре, но все-таки хотел отдать армии свои лучшие силы.

У императрицы Циты, имевшей большое влияние на своего супруга, были ярко выраженные политические симпатии. К сожалению, она была настроена против нас и находилась в руках клерикалов, которые не были нашими друзьями.

Министром иностранных дел сделался граф Чернин, умный и светский человек, образованный и любезный, стоявший много выше господ из Вильгельмштрассе. Но в общем он шел теми же путями, как и имперский канцлер в Берлине. Он искал мира, но только сообща с Германией. Он был верен нам, это мы должны за ним признать. При этом он проявил себя очень горячим и необыкновенно умелым защитником интересов двуединой монархии. Со своим государем он держался со спокойной уверенностью. Несмотря на это, он покрывал помилование императором чехов и его неясную национальную политику. Он остался на своем посту, хотя не одобрял указа, который, являясь признаком начинающегося распада двуединой монархии, должен был затруднить мир и укрепить надежды Антанты на победу.

Я лично чувствовал к графу большую симпатию и охотно беседовал с ним. К сожалению, он слишком легковерно повторял сплетни Вильгельмштрассе о моей «диктатуре». Часто я доказывал ему полную необоснованность этого мнения. При его понимании войны я не удивился политическому признанию, сделанному им 11 декабря 1918 года.

Начальником генерального штаба австро-венгерской армии вместо генерала фон Конрада, получившего командование тирольским фронтом, был назначен генерал фон Арц. Отношения между мной и генералом фон Конрадом проникались все большим доверием; поэтому я лично сожалел об уходе его с занимаемого им поста.

Отношения с генералом фон Арцем сделались еще сердечнее. Он был убежденным другом Германской империи и германской армии. Во время летнего похода 1915 года он в составе 11-й армии командовал VI австро-венгерским армейским корпусом, в тесной связи с германскими войсками, и вел его так, что заслужил у немцев уважение как для себя, так и для своего корпуса. В качестве командующего 1-й армией в Семиградье он достиг с ней всего, чего можно было ожидать при ее составе. Он содействовал дружной совместной жизни находившихся в его армии германских и австро-венгерских войск, за обучение коих он взялся очень серьезно. Не будучи, может быть, таким гибким в умственном отношении, как генерал фон Конрад, он был солдатом со здоровыми понятиями, старался поднять австро-венгерскую армию и получить для нее от родины все нужное. Он делал все возможное, но не добился ничего решающего. Он рос по мере того, как продолжал занимать свой пост.

Начальником оперативного отделения генерал фон Арц назначил генерала фон Вальдштеттена, способного и честолюбивого офицера, который заслуживал доверия своего начальника и австро-венгерской армии.

Дружная совместная работа с австро-венгерским командованием была в дальнейшем обеспечена.

Основы дальнейшего ведения войны и военный аппарат

I

Война возлагала на нас обязанность собрать и использовать все силы до последнего человека. Будут ли они брошены в сражения или пойдут на работы в тылу, понадобятся ли они для военной промышленности или для какой-нибудь другой работы в запасных частях или в государстве – это являлось безразличным. Конечно, человек мог работать на отечество только на одном месте, но нужно было целесообразно использовать его силы. Государственная служба стояла особняком. Распределение же остальных сил между войском, флотом и тылом производилось верховным командованием по соглашению с соответствующими государственными учреждениями. Только оно и могло иметь хотя бы приблизительное представление о нем. Даже прусский военный министр имел недостаточные и односторонние сведения о силах, выставленных против врага, и о наших военных потребностях.

До сих пор полевая армия пополнялась выздоравливающими, число которых было очень велико благодаря прекрасной постановке санитарного дела, очередными призывами новобранцев, а также путем постоянных переосвидетельствований. Мы были принуждены посылать на фронт девятнадцатилетних; брать еще более молодых было невозможно. Условия годности были понижены. Значительная часть имевшихся до сих пор в нашем распоряжении людей была уже призвана. Надо было, однако, попытаться не только фактически привлечь к работе в армии всех находившихся в нашем распоряжении, но и обеспечить себе новый приток сил. В особенности желательно было уменьшить количество опротестованных[27]. Одновременно нужно было добыть рабочую силу для тыла, где производилась имевшая чрезвычайно важное значение постройка укрепленных позиций, а также для отечественной военной промышленности.

Выражение «годный для гарнизонной службы» всегда резало мне слух. Почему солдат, «годный для гарнизонной службы» и посланный в действующую армию, не мог в момент величайшей опасности носить оружие наравне с «годным для военной службы»? В этом термине «годный для гарнизонной службы» солдат видел, однако, какую-то охранную грамоту. Верховное командование не сумело приспособить это понятие к потребностям войны и устранить дурное влияние этого выражения. Приказ, изданный военным министром осенью 1918 года, появился слишком поздно. Между тем им уже заблаговременно пересматривались условия годности к военной службе. Кроме квалификации «годный к гарнизонной службе в действующей армии и в тылу» появилась и квалификация «работоспособный».

Порядок переосвидетельствования и контроля на родине казался мне также небезупречным. То и дело слышались жалобы на увиливание от службы самого непозволительного свойства. Я предложил военному министерству принять строжайшие меры; этого требовала справедливость. И тем не менее у меня не получилось уверенности, что дело идет так, как это было необходимо для поддержания настроения в армии и тылу.

По закону часть населения оставалась необязанной службой государству. Эта обязанность лежала до сих пор только на мужчинах от 17 до 45 лет. Но перед лицом железной необходимости такое ограничение казалось мне неуместным.

Уже в сентябре 1916 года верховное командование впервые обратилось к имперскому канцлеру с требованием поголовной мобилизации. Оно все определеннее становилось на ту точку зрения, что во время войны силы каждого индивидуума принадлежат государству, что поэтому каждый немец в возрасте от 15 до 60 лет является военнообязанным и что эта повинность, хотя бы и с ограничениями, должна быть распространена и на женщин. Ее можно было бы выполнять или на фронте с оружием в руках, или в виде трудовой повинности, в самом широком смысле этого слова, в тылу. Она ни в каком случае не должна была распространяться только на тех, кого мы обычно называем рабочими, хотя и касалась их больше всего.

Введение трудовой повинности для нужд войны имело то громадное моральное значение, что оно обязывало каждого немца к службе отечеству в это трудное время; это вполне соответствовало древнему германскому правосознанию. Оно могло бы иметь еще крупный практический результат в том отношении, что нормировка заработной платы переходила в руки государства.

Одной из самых вопиющих несправедливостей этой войны, которую ощущал солдат, было то, что он, ежедневно рискующий своей жизнью в окопах, оплачивался гораздо хуже какого-нибудь рабочего, живущего в спокойных условиях. В то время как рабочий зарабатывал для себя, своей жены и детей, солдат должен был со страхом думать о своем будущем и о своей семье. Поддержка семьи государством нисколько не сглаживала этой разницы. Тяга из армии на родину, легко объяснимая стремлением к личной безопасности, находила свое идеологическое обоснование в семейном чувстве. Это же чувство удерживало многих на родине и заставляло считать службу в армии наказанием. Все это создавало крайне нездоровую атмосферу.

Мне хотелось, чтобы жалованье солдат на фронте было повышено, а ставки рабочих держались на среднем уровне; однако существенного повышения оплаты солдата, ввиду противодействия берлинских властей, достигнуть не удалось. Это естественно привело бы также к значительному понижению военной прибыли. Заработная плата и прибыль должны находиться в тесной зависимости друг от друга. При этом мы сэкономили бы значительные суммы, что пошло бы на пользу нашим финансам и сохранению нашего капитала. Я не скрывал от себя трудности этой задачи, при общем повышении цен, происходившем вследствие недостатка сырья. Но я надеялся, что родина сумеет разрешить ее и найти пути к оздоровлению условий. Закон о трудовой повинности мог бы стать орудием для этого.

Одного введения всеобщей военной и трудовой повинности было недостаточно; надо было позаботиться о рациональном использовании трудообязанных, чтобы их силы не были потеряны для государства.

Я, конечно, отдавал себе отчет в том, что такое мероприятие представляет энергичное вторжение в государственную, экономическую и частную жизнь; не надо было также забывать, что слишком сильное вторжение становилось тормозом. Несомненно, должны были явиться протесты, хотя бы наши требования и соответствовали железной необходимости войны. Эгоизм и страсть к наживе успели уже широко распространиться. Но вопрос шел о том, чтобы показать народу путь к победе. Он должен был ясно понять положение и сам решить свою судьбу. Рейхстаг, а вместе с ним весь народ должны были разделить ответственность. 30 октября 1916 года мы обратились к имперскому канцлеру с особой просьбой о содействии в этом направлении. Я надеялся, что правительство будет готово защищать великую мысль о всеобщей военной повинности и тем самым заставить народ подумать, какие еще силы он может отдать отечеству. Народ, не стоящий на узкоэгоистической точке зрения, должен был бы отвлечься от мыслей о внутренних политических интересах и, всецело отдавшись войне, претворить в жизнь мероприятия, предложенные верховным командованием.

Правительство не пошло по этой дороге. В то время у меня еще была бесконечная вера в германский народ и в германских рабочих. Война была для всех нас вопросом жизни. Рабочие также должны были познать это, и тогда, казалось мне, поняв великую опасность, угрожавшую им и отечеству, они могли найти общую почву с верховным командованием и дать еще больше, чем давали до сих пор. Германский рабочий сделал уже многое и мог сделать еще больше. Подобно тому, как войско, сильное своей выдержкой и любовью к родине, в серьезные минуты способно на величайшие подвиги, точно так же народ, при твердом руководстве и ясном понимании грозящей отечеству опасности, может в течение долгой войны сплоченно и стойко держаться. Минуты подъема проходят, это естественно; дисциплина и сознательность должны стать на их место. Я нисколько не сомневаюсь в том, что этого можно было достигнуть.

Правительство могло пойти навстречу и не вводя нового закона. Законы об осадном положении и о повинностях во время войны давали полную возможность получить нужные человеческие силы, нужна была лишь решимость дать им ход; но у правительства не было для этого достаточно сильной воли. К тому же применение этих законов приводило к голому насилию, от которого я, по зрелом размышлении, не ожидал ничего хорошего. Мне представлялся более желательным закон, за которым стоял бы весь народ и который засвидетельствовал бы всему миру нашу решимость бороться до конца. Это я также высказал канцлеру.

Наконец, спустя два месяца, после новых многочисленных настойчивых и томительных напоминаний верховного командования, правительство в ноябре решилось на внесение в рейхстаг закона об обязательной вспомогательной службе, который и был принят 2 декабря. Это было ни рыба ни мясо; а мы хотели чего-то цельного. Проект закона слишком далеко отошел от основной мысли о всеобщей служебной повинности, которую мы выдвигали в сентябре, и не давал гарантий наилучшего использования трудовой повинности. На практике этот закон, в особенности по способу его проведения в жизнь, являлся ублюдком, не имевшим ничего общего с нашим требованием поставить весь народ на службу отечеству и тем самым дать пополнение для армии и рабочие руки для фронта и тыла. Из текста всего закона только первый параграф напоминает о том, к чему стремилось верховное командование.

Закон не распространялся на женщин, а последних было достаточно для того, чтобы заместить работу мужчин и освободить их для фронта.

Несмотря на все это, сначала и я горячо приветствовал новый закон. Друзья и враги оценили его как симптом нашей решимости воевать до конца, гораздо выше, чем он стоил в действительности. В связи с нашими успехами в Румынии это должно было оказать сильное влияние.

С чувством скорби я следил за ходом заседаний в рейхстаге. Впервые за всю войну мне представлялась эта возможность, хотя это входило в мои обязанности как первого генерал-квартирмейстера. Верховное командование должно было познакомиться с настроением народа, имевшим решающее значение для исхода войны. Положение правительства в таком сложном вопросе, как рабочий, было, безусловно, трудное. Нужно было проводить твердую военную политику, а не уступчивую внутреннюю. Почему оно не поставило совершенно ясно и определенно вопрос об ответственности всего народа за исход войны? Правда, некоторые партии в рейхстаге, даже в этот трудный момент, не почувствовали обязанности подчинить свои особые интересы общему благу. Правительство и рейхстаг, так же как и большая часть народа, еще не прониклись пониманием сущности современной войны, которая требует напряжения всех сил без остатка; ими также всегда оставалось непонятым значение их сотрудничества для конечной победы, несмотря на то что верховное командование постоянно подчеркивало, что от этого зависит жизнь или смерть Германии.

Вскоре выяснилось, что закон о вспомогательной службе являлся не только неудовлетворительным, но и вредным. Для солдат особенно чувствительно было то, что призванные на вспомогательную службу оплачивались в тех же самых отраслях производства и должностях гораздо выше, чем мобилизованные по прежним законам и работавшие в качестве откомандированных. Это ненормальное положение обострялось еще тем, что опротестованные оплачивались как свободные рабочие, т. е. как призванные на вспомогательную службу. Это было и обидно и несправедливо. Эти противоречия проявлялись еще резче на этапах. Части, возвращавшиеся с фронта после тяжелых боев, встречали там призванных на вспомогательную службу и женщин, которые, оставаясь в обстановке мирного времени, получали во много раз больше, чем солдаты. Это сильно огорчало людей, ежедневно подвергавших свою жизнь опасности и переносивших крайние лишения, и еще усиливало общее недовольство условиями оплаты труда. Применение в этапном районе труда призванных на вспомогательную службу, ввиду высокой оплаты, становилось обоюдоострым оружием. В этих условиях было что-то чрезвычайно нездоровое.

Таким образом, мероприятия, к которым было приступлено в сентябре для привлечения всех имевшихся человеческих сил, дали очень незначительный результат. Мы не сумели в достаточной степени извлечь ценный материал, имевшийся в нашем народе: частью он ускользнул, частью остался без применения. Многое из того, что должна была получить армия, осталось в стране. Стремления верховного командования потерпели неудачу. Оно пришло к убеждению, что германский народ перестал жить здоровой жизнью.

Чтобы подчеркнуть высокое значение военной работы и трудовой повинности, я возбудил вопрос об учреждении креста за вспомогательную службу. Я получил его одним из первых, и при том исключительном значении, которое я придавал этой работе, о которой так заботилось верховное командование, я носил его с такой же гордостью, как и другие военные ордена, хотя и с некоторой грустью. Я думал о последствиях закона о вспомогательной службе, который меня все более и более разочаровывал.

Чтобы дать растущей промышленности необходимых специалистов, верховное командование принуждено было черпать много сил из состава армии и тем самым ослаблять ее. За одну только зиму 1916/17 года было отпущено 125 000 человек, которые должны были вернуться в армию, как только в них минует необходимость. Я многократно возбуждал вопрос о том, чтобы военные власти и промышленники как можно скорее приступали к подготовке лиц для смены рабочих-специалистов и использовали для этой цели инвалидов и женщин. Конечно, многое в этом направлении было сделано, но все же работа не везде велась с той настойчивостью, какой требовало наше положение.

К тому же опротестованные получили право перехода из одного предприятия в другое, и контроль над ними стал невозможен.

Развитие промышленности дало армии колоссальные материальные силы. Но это стоило ей многих человеческих сил. Чем больше людей приходилось отдавать и чем сильнее становилась нужда в них при возраставшем усилении неприятеля, тем больше верховное командование считало своим долгом перед родиной, перед армией и перед каждым отдельным солдатом на фронте настаивать на том, чтобы работа в стране шла полным ходом. Армия не должна была больше лишаться людей. Понижение производительности труда, которое нельзя было объяснить безоговорочно одними внешними причинами, и стачки были явлениями, наносившими непосредственный и тяжелый ущерб боеспособности страны. Они были преступлениями по отношению к солдату на фронте, и имперский суд смотрел на них как на измену родине. Часть германских рабочих, руководство коими не исходило из государственных соображений, ослепленная и искусственно взвинченная, ввергла в неисчислимые бедствия родину, товарищей и самих себя; это навсегда останется тяжелым обвинением против этой части рабочего класса.

Правительство должно было постараться воздействовать на рабочих, разъясняя им всю серьезность положения; но в случае необходимости оно не должно было останавливаться и перед насильственными мерами.

Верховное командование не могло не знать, что при опротестованиях были случаи попустительства, вызывавшие во всех такое же озлобление, как и «окапывание в тылу». Я не раз просил военное министерство прекратить это безобразие.

Само собой разумеется, что при таком стесненном положении наша мысль обратилась к оккупированной территории. Военное министерство занялось этим вопросом. Применение бельгийских рабочих в Германии уже началось. Верховное командование просило генерал-губернатора удовлетворить требования военного министра и промышленности, и тем более настаивало на своей просьбе, что в то время правительство, несмотря на нашу нужду в людях, не провело даже еще закона о вспомогательной службе.

Отправка бельгийских рабочих в Германию отвечала интересам самой Бельгии, где безработица достигла высокой степени. Количество отправляемых было еще увеличено после переговоров с центральными учреждениями в Берлине. Вначале отправка производилась в слишком больших размерах и иногда имели место жестокости, которых лучше было бы избегать. Большей частью в них были виноваты сами бельгийцы, часто из каких-либо соображений указывавшие, как на безработных, на таких лиц, которые вовсе ими не были. Генерал-губернатор положил конец этим жестокостям, как только они дошли до него. С течением времени много бельгийских рабочих ушли в Германию, причем никаких жалоб больше не было слышно. Мы привлекли бельгийцев к работе также и в оккупированных областях. Конечно, бельгийская эмигрантская пресса и пропагандистская литература Антанты подняла, как и следовало ожидать, дикий вопль; но то, что такие разговоры поднялись и у нас, свидетельствовало о крайней незрелости суждений о войне. Военные власти действовали не по произволу, а исполняя свой долг перед отечеством.

Польша и другие области, как уже оккупированные нами, так и занятые впоследствии, также доставляли рабочие силы, однако не в том размере, какой нам был желателен. Всюду мы до крайности щадили население и совсем не были склонны подавлять его гордым видом завоевателя; мы были слишком объективны, и это было нам не по сердцу.

Военнопленные имели громадное значение для всего нашего военного хозяйства; мы не были бы в состоянии его поддерживать, если бы у нас не имелось большого числа русских, взятых в плен на востоке. Соответственно и потери войск пленными являлись не только чувствительной утратой наших сил, но и увеличением рабочей силы в военном хозяйстве противника. При взятии пленных нам каждый раз приходилось решать, следует ли использовать их в производстве и на работах в оккупированных местностях или направлять в Германию. И здесь мы широко принимали во внимание интересы родины, даже когда армия испытывала острую нужду в рабочих силах.

II

Рука об руку с попыткой получить из Германии людские силы шла разработка программы производства военного снаряжения, для которого предназначалась часть этих сил. Прежде всего, нам требовались орудия, снаряды и пулеметы, а также многое другое в повышенном количестве.

Орудия были нужны не только для вооружения новых частей, но также и для перевооружения с целью замены старых образцов новейшими, и, наконец, для пополнения очень сильной убыли в них. В боях под Верденом и на Сомме большое количество орудий пришло в негодность не только из-за неприятельского обстрела, но и вследствие изнашивания их от нашей усиленной стрельбы.

Тяжелая артиллерия была хорошо снабжена орудиями навесного огня. Орудий настильного огня не имелось в соответствующем количестве, а нам таковые были необходимы, так как огонь, направленный далеко в тыл противнику, был для него весьма чувствителен. Он мешал каждодневному снабжению передовых частей, их смене, а во время самого боя затруднял передачу приказов и использование резервов.

Также был усилен огонь самой тяжелой артиллерии. Его величество император особенно настаивал на том, чтобы флот отдавал орудия с боевых судов, выбывших из строя. Эти тяжелые настильные пушки находились еще в слишком большой зависимости от железнодорожных путей и потому были слишком связаны с определенными пунктами. В деле подвоза снарядов механическая тяга получила более широкое применение.

В полевой артиллерии вводились пушка и гаубица большей дальнобойности.

Нужно было определить ежемесячную потребность изготовления орудий, которая отвечала бы всем требованиям. Оценить ее было очень трудно. Для тяжелой артиллерии мы приблизительно подошли к правильной норме, а для полевой потребовали слишком много. Как только мы в этом убедились, мы понизили наши требования; тем не менее это внесло некоторое замешательство. Производство не может перестраиваться в один день. Каждое изменение требует времени, и это отражается на производительности. Ввиду этого введение новых образцов требовало каждый раз крайней осторожности. По этим причинам мы не так горячо взялись за введение особого пехотного орудия, как это бы следовало по выяснившейся впоследствии его незаменимости.

Для отражения танков служила полевая пушка образца 1906 года, которая их пробивала. Надо было только иметь ее для этой цели в достаточном количестве.

Увеличение количества выстрелов зависело в данный момент от увеличения производства пороха, которое в свою очередь стояло в тесной связи с добычей или изготовлением нужного сырья. Сера и азот имели особенное значение. Было чрезвычайно трудно составить себе ясную картину положения этого производства. Мы стремились к тому, чтобы приблизительно удвоить количество пороха, изготовлявшегося до сих пор. Мало-помалу это было достигнуто, несмотря на многие затруднения, сильные взрывы и недостаток угля. Когда мы осуществили программу производства пороха, почувствовался недостаток в стали. Таким образом, мы натыкались на целую цепь препятствий, прежде чем нам удалось добиться намеченного нами повышения производства выстрелов. Особого внимания требовало снабжение войск различными родами снарядов. Они были столь разнообразны, что требовалось большое искусство со стороны командиров батарей, чтобы в них разобраться, а начальствующим лицам было трудно доставить в соответствующие места как раз те снаряды, которые там были нужны. Устройство оставляло желать лучшего. Трубки, употреблявшиеся в мирное время, были слишком сложны, нужно было изобрести что-нибудь лучшее. Но нам приходилось ввиду недостатка сырья экономить медь и латунь, и это мешало нашим планам. Несмотря на работу артиллерийской испытательной комиссии, мы только много времени спустя получили такие трубки, которые были совершенно безупречны и благодаря которым гранаты разрывались над почвой, как только касались ее. Осколки разлетались непосредственно над землей, не зарываясь в нее. От шрапнели мы вскоре отказались. Войска были недостаточно обучены для такой тонкой стрельбы. Повсюду предпочтение отдавалось гранате с чувствительной трубкой.

Параллельно с увеличением снарядов должно было увеличиваться и применение газов. Выпускание газа из цилиндров все больше выходило из употребления. Войскам оно было по-прежнему противно. Вместо этого на первый план выдвигалось употребление газовых снарядов. Наш желтый крест был средством борьбы, которое наводило страх на неприятеля. Среди наших войск очень долго держалась боязнь самоотравления газом, она начала исчезать только позже. Тайный советник Габер имеет большие заслуги по руководству использования газов для боя.

Дымовые снаряды также были пущены в дело.

Пехота получила легкий пулемет, но он мог бы быть проще и легче. Он требовал слишком большого числа подносчиков, но для колебания не было времени; нужно было приступить к изготовлению, которое затянулось на многие, многие месяцы. Каждая пехотная рота должна была получить сначала четыре, а потом шесть легких пулеметов.

Наши тяжелые старые пулеметы были хороши и ценились армией. Артиллерия очень скоро получила их для самозащиты при неприятельских прорывах и для отражения аэропланов.

Было увеличено снабжение пехоты бронебойными пулями (со стальным сердечником), очень пригодными для борьбы с аэропланами и танками; кроме того, военное министерство приступило к изготовлению нового автоматического оружия для пехоты, а также ружей большого калибра, приспособленных для борьбы с неприятельскими танками.

Большое внимание уделялось изготовлению грузовиков. Конский состав становился все хуже и пополнялся очень туго. Грузовики нужны были, чтобы заменять лошадей. Правда, и здесь мы натыкались на затруднения с горючим для моторов. Грузовики нужны были также для перевозки войск. Благодаря своей грандиозной промышленности Антанта получала все большую возможность не только подвозить на грузовиках резервы, но и в широких размерах доставлять войска с места расквартирования на поле сражения и обратно. Это давало огромную экономию физических и духовных сил армии. Нам приходилось быть довольными, если нам в самых экстренных случаях удавалось перебрасывать войска на грузовиках.

Для постройки танков время у нас еще не настало.

Особое положение занимало производство аэропланов. Враждующие армии соперничали друг с другом в изготовлении истребителей, обладающих наибольшей скоростью подъема и полета. Происходило постоянное состязание, причем наша воздухоплавательная промышленность часто оказывалась победительницей. Как раз в 1918 году у нас были великолепные типы летательных аппаратов; наши летчики обязаны своими успехами в воздухе как этим аппаратам, так и своему мужеству.

В предыдущем я остановился только на некоторых важнейших военных средствах, производство которых требовало сильного увеличения. Но в действительности нужно было думать обо всем, все средства были важны. Колючая проволока, например, была так же нужна, как патроны для пехоты. Надо было выяснить относительную важность различных средств борьбы и предполагаемый объем их применения для того, чтобы определить размер их изготовления. Вся программа требовала большой учитывающей умственной работы моего штаба, в которой полковник Бауер принял выдающееся участие. Лишь после многократных обсуждений в Берлине она была установлена и получила название «программа Гинденбурга», хотя программа верховного командования выставляла требования не только на военное снаряжение, но и на человеческий материал и моральные силы.

Осуществление программы Гинденбурга требовало, само собой разумеется, значительного срока; уже ее введение вносило беспокойство, которое сначала тормозило работу, вместо того чтобы способствовать ей. Предстояло также преодолеть массу естественных трений. К тому же, как мы скоро разобрались, заводы, строившие в мирное время паровозы и переведенные всецело на военное производство, должны были быть возвращены к прежнему производству. Наши средства сообщения, безусловно, нуждались в основательном обновлении. Работу этих заводов должны были взять на себя другие, необходимо было использовать всю промышленность возможно лучше. Увеличение производства требовало расширения построек, на что опять-таки нужно было время. В других местах приходилось приостанавливать фабрики или совсем их закрывать. Это было огромным вмешательством в экономическую жизнь, тем более чувствительным, что приходилось многое наверстывать.

Потребовалось значительное время, прежде чем началась работа по программе Гинденбурга; еще некоторое время ушло, пока сырье превратилось в военное снаряжение. Приходилось также проверять программу на опыте и ограничивать. Мы стали яснее видеть и убедились, что невозможно получить необходимые рабочие силы, не затронув запаса пополнений армии и флота. Позже раздались голоса, что вся программа Гинденбурга была ошибкой и что верховное командование должно было спокойно предоставить военному министерству работать дальше, последнему нужно было поставить только задания. Генерал-фельдмаршал и я должны были считаться с той обстановкой, которую мы нашли, т. е. с недостаточным обеспечением армии военным снаряжением, несмотря на присутствие военного министра в ставке и на то, что об этом все говорили. Само собой разумеется, что планомерная, соответствующая важности задачи перестройки нашей мирной промышленности на военную ногу, подготовленная еще в мирное время или планомерно проведенная в течение первых двух лет войны, была бы значительно лучше, чем такое внезапное разбухание военного производства. Но верховное командование не оказалось в таких идеальных условиях и было вынуждено действовать. Всегда происходит одно и то же: сначала работа идет неудовлетворительно, критика указывает на это, но не находит конкретных уязвимых пунктов; когда же что-то начнет получаться и даже вырастает огромное здание, то критики находят, за что зацепиться. Часто они правы; задним числом легко во всем ориентироваться. Однако самой большой ошибкой являются бездействие и упущения; они хуже, чем возможные ошибки в методах работы. «Программа Гинденбурга» действительно оказалась программой; она дала больше, чем другие части великой программы, на которые мы не могли оказать такого влияния.

В конце концов промышленность наладилась. «Программа Гинденбурга» стала событием, благодаря энергичной деятельности управления по изготовлению оружия и снарядов, выросшего из прежнего артиллерийского отдела. Во главе управления стоял генерал Купет, прекрасно знакомый с техническими и промышленными вопросами. Рядом с ним в том же направлении работали его выдающиеся помощники, люди огромной воли – майор Штадтлендер и полковник Вурцбахер. Армия знает, чем она обязана этому управлению и людям, стоявшим во главе его.

Промышленность помогла вести войну; это навсегда останется славной страницей ее истории. Уяснив себе предъявляемые к ней требования, промышленность с присущей ей энергией взялась за исполнение возложенных на нее задач, добиваясь при этом с каждым днем лучших результатов. Стремление промышленников получать от государства соответствующее вознаграждение, при том риске и тех финансовых затратах, которые вызывались нашими заданиями, являлось таким же законным, как право рабочего требовать от них высокой заработной платы. Соблюдая интересы солдат, я, конечно, отбрасывал преувеличенные расценки и эгоистические вожделения. Это было обязанностью правительства – обращать внимание и принимать меры, чтобы неимоверные требования программы Гинденбурга не ухудшали наших экономических условий. Налоги могли только отчасти уравнять положение. Прибыль, граничившая с ростовщичеством, не могла быть терпима. В интересах поддержки настроения на родине и в армии я глубоко сожалел о том, что нам не удалось ее искоренить. Я часто пытался достигнуть этого в интересах ведения войны. Спекуляция за счет войны представляет отвратительное явление, приносящее своим разлагающим влиянием неисчислимый вред.

Между тем по предложению верховного командования была предпринята реорганизация внутри военного министерства.

В качестве центрального органа для всей военной промышленности было организовано военное управление. Департаменты запаса и работ разрабатывали вопросы о рабочей силе, отдел военного сырья ведал вопросом о сырье, и, наконец, вопросы производства входили в компетенцию вышеупомянутого управления изготовления оружия и снарядов. Надежды, которые я возлагал на военное управление в отношении изыскания человеческих сил, не оправдались. По-видимому и это управление рассматривало все относящиеся сюда вопросы исключительно с точки зрения внутренней политики, вместо того чтобы на первое место поставить требования войны. Я надеялся также, что ему удастся сблизить рабочих и предпринимателей. Желание такого взаимного сближения имелось во многих местах.

Разрешение вопроса о производстве облегчилось бы, если бы военному управлению с самого начала была подчинена вся военная промышленность, включая сюда и работающую по инженерным техническим средствам, по изготовлению автомобилей и особенно для флота. Однако в этом отношении не было проявлено достаточно энергии.

Мы также старались оживить военную промышленность в оккупированных областях и генерал-губернаторствах. Это было возможно лишь в ограниченных рамках. Препятствием служили колебания военного положения, с которыми приходилось считаться, и недостаток рабочих рук. Временами к тому были и другие причины. Так, например, бельгийские рабочие крупных заводов ручного оружия в Льеже и его окрестностях заявили, что будут работать только при условии получения гарантий, что изготовленное ими оружие не будет применяться германскими солдатами на Западном фронте. Дать такую гарантию было невозможно.

Нам приходилось поэтому неоднократно перебрасывать попадавшие в наши руки машины, пригодные для военной промышленности, на германские фабрики и заводы, где они могли быть использованы для нужд войны.

III

Заготовка сырья и его распределение в Германии находились в верных руках полковника Кета, который в своей области действовал в соответствии с духом этой войны. Он оказал большое влияние на получение сырья из оккупированных областей. Доставка сырья из союзных государств и нейтральных стран находилась в руках особого отдела прусского военного министерства, с которым полковник Кет также работал в тесном контакте. Уголь и горючее для двигателей внутреннего сгорания были выделены из его ведения.

Полковник Кет давал армии то, в чем она настоятельно нуждалась, сделать больше, при нашем общем положении и нашей зависимости от заграничных стран, было невозможно. Снабжение сырьем было на долгое время обеспечено. Однако население терпело нужду во многом. Ему не хватало одежды и обуви. Цены на них были ужасающие и сыграли решающую роль во вздорожании жизни и связанных с ним последствиях. Я был этим сильно озабочен. В интересах войны верховное командование не могло относиться к этому безучастно, и оно сделало соответствующее представление правительству, правда, безрезультатно.

Мы были наказаны за нашу зависимость от заграничного ввоза. Поэтому мне казалось особенно важным производство суррогатов волокнистых веществ. Я поручил полковнику Шмидт-Редеру заняться этим вопросом. Этот офицер вступил в сношения с правительственными учреждениями и с представителями промышленности. Ему принадлежит главная заслуга в том, что было достигнуто. Я надеюсь, что его работа принесет еще пользу отечеству. Если германский народ научится производить продукты, которые он до сих пор получал извне, то это послужит источником неисчерпаемых благ для его будущего.

Для получения отдельных видов сырья образовался целый ряд военных обществ. Были ли они полезны и насколько, – я не могу сказать. Несомненно то, что они вносили чрезвычайно сильное недовольство.

Основным вопросом поддержания экономической жизни в стране являлось положение транспорта. Он в свою очередь зависел от паровозов, вагонов и персонала и находился в тесной связи с добыванием угля. Министр фон Брейтенбах сделал очень много во всех отношениях для удовлетворения потребностей армии. Персонал и подвижной состав были перегружены, особенно сильно износились паровозы. Возвращение заводов к постройке паровозов и вагонов на первое время несколько улучшило положение. Верховное командование оказало министру общественных работ дальнейшую помощь, отпуская людей, хотя и неохотно, ввиду того, что это ослабляло армию. Но это являлось неизбежным, так как было необходимо разгрузить железнодорожный персонал. Во многих отношениях мы были подготовлены лишь к непродолжительной войне, теперь нам приходилось здесь, как и в других областях, перестраиваться для ведения длительной войны. При этом наши военные требования к отечественным железным дорогам оставались очень высокими. Мы взяли в свое распоряжение бельгийский железнодорожный парк, а также паровозы и вагоны в Северной Франции, но этого было недостаточно. Захваченный русский подвижной состав не мог быть использован из-за более широкой колеи.

К тому же наши союзники являлись тяжелым бременем для наличного состава наших паровозов и вагонов. Много сотен германских паровозов и несколько десятков тысяч германских вагонов находилось в движении на австро-венгерских железных дорогах. Болгария и Турция в свою очередь получали от нас железнодорожную материальную часть, а также персонал. В последнее время мы захватили подвижной состав в Румынии, но неприятель успел отправить в Молдавию несколько тысяч германских вагонов и оставил их у себя. Оккупированные нами области, с их большими расстояниями, требовали для обслуживания железных дорог целую армию людей и большое количество материальных средств.

Верховное командование обратилось через посредство начальника полевых железных дорог к министру с целым рядом предложений с целью различными мероприятиями, как, например, сокращением железнодорожного сообщения, достигнуть большего урегулирования его в Германии. В том же духе велась работа в оккупированных областях. То, что не удалось тогда и что было даже невозможно в полном размере по условиям нашей экономической жизни, впоследствии пришлось проводить под гнетом условий перемирия и революции. Насколько положение транспорта было напряженным, видно из того, что пороховые заводы и заводы взрывчатых веществ, от которых все зависело, по целым дням бездействовали. Железные дороги не доставляли им угля, хотя он и имелся. Дело дошло до того, что я приказал ежедневно мне докладывать о снабжении пороховых заводов.

Начальник полевых железных дорог полковник фон Ольдерсгаузен и начальник его штаба майор фон Штокгаузен были люди, исполнявшие свои широкие задачи с большим пониманием дела. Они все время находились в самых тесных сношениях с военными железнодорожными учреждениями союзников и с министрами путей сообщения государств германского союза. Многообразие германских железнодорожных управлений существенно затрудняло дело. Мы страдали от того, что не создали большего единообразия еще до войны и не побуждали к тому же союзников. Бавария, например, имела гораздо меньше тяжелых паровозов по отношению к протяжению ее железнодорожной сети, чем Пруссия. Баварский паровоз требовал других запасных частей, чем прусский. Многого можно было достигнуть и не затрагивая конституции.

Положение транспорта также страдало оттого, что управление судоходством по каналам и рекам не было централизовано. Оно не получало того развития, которое настоятельно требовалось. С течением времени этот пробел должен был быть пополнен. Был создан особый отдел судоходства. По моей просьбе имперское военное министерство оказало помощь персоналом.

Условия сообщений, бывшие зимой 1916/17 года очень плохими, впоследствии улучшились. Зимой 1917/18 годаположение опять стало напряженным, однако не в такой мере, как в предыдущем году. Министр общественных работ со своей стороны старался использовать все, что было возможно, для поднятия транспорта.

Уголь и железо являются основой всей военной промышленности. То и другое мы имели у себя в стране. Рудные разработки в Лонгви и Бриэ, бельгийский угольный бассейн, части северофранцузского и польского угольных районов, последним из которых мы заведовали сообща с Австро-Венгрией, значительно улучшили наше положение и по отношению к нейтральным странам. Мы приступили к разработке угля на северо-востоке Сербии. Мы пробовали также побудить Турцию лучше использовать свои источники. Мы давали уголь нашим союзникам и взамен получали только от Австро-Венгрии богемский бурый уголь для Саксонии и Баварии. В обмен на уголь и железо нейтральные страны давали, кроме всего прочего, продовольствие и деньги для улучшения нашей валюты, а также лошадей. Таким образом, уголь и железо фактически являлись силой.

Зимой 1916/17 года нужда в угле в Германии значительно возросла. Это сильно понизило настроение и побудило к решительным мерам. Снабжение Германии углем не было урегулировано, добыча его сильно уменьшилась. Как я уже говорил, в феврале 1917 года я предложил имперскому канцлеру назначить особого комиссара по угольной промышленности. Только тайному советнику Штутцу удалось внести порядок в угольный вопрос, т. е. преодолеть по крайней мере самые главные трудности и несколько урегулировать распределение угля для домашнего отопления, освещения и транспорта, для сельского хозяйства и промышленности, для железных дорог и флота. Мне было чрезвычайно тяжело, по его докладам в мае и июне 1917 года, ослабить армию еще на 50 000 человек, особенно имея в виду большое наступление Антанты на Западном фронте, и связанные с ним колоссальные потери. Об этом надо помнить при чтении истории того периода. Верховное командование взяло на себя эту ответственность, чтобы создать из родины прочную базу ведения войны во вражеской стране. Я еще раз подчеркиваю здесь, что такое ослабление войск все снова и снова возлагало на верховное командование обязанность по отношению к солдату на фронте – неустанно настаивать на поднятии производительности труда и на использовании рабочих сил в Германии. Отечество не вернуло армии этих сил; производительность труда на родине даже понизилась. Это было, конечно, чувствительным ударом.

Железо не имелось в таком изобилии, как уголь. Было затруднительно производить достаточное количество стали, особенно твердой. Мы получали железную руду в большом количестве из Швеции, существенное значение имела для нас также руда в Поти, в Закавказье. Для производства стали требовался еще, кроме того, лом. Мы очень много вывозили его из оккупированных областей. Не одно фабричное здание должно было, вследствие объявленной нам блокады и требований воины, пасть жертвой нашей военной промышленности, чтобы дать нам старое железо на изготовление стали для орудий и снарядов. Постепенно производство стали сделалось достаточным. Надо было распределять сталь для дальнейших назначений, например для орудий, снарядов, колючей проволоки; в особенности нужно было обеспечить часть, которая должна была пойти на ремонт железных дорог.

Наряду с углем, железом и сталью очень серьезное значение для общего хода войны имело горючее для подводных лодок, грузовиков и аэропланов, а также смазочные материалы. В этом отношении мы зависели от Австро-Венгрии и Румынии. Так как Австро-Венгрия не могла нам дать достаточно нефти, и все попытки поднять ее добычу оставались безуспешными, то румынская нефть получила для успешного ведения войны решающее значение. Однако, несмотря на доставку нефти из Румынии, топливный вопрос оставался крайне серьезным и сильно затруднял ведение войны и жизнь внутри Германии. В 1918 году запасы Кавказа открыли нам благоприятные перспективы. Наше собственное производство бензола не могло быть непосредственно повышено в общих рамках нашей военной промышленности. К тому же бензол был непригоден для подводных лодок и аэропланов. Если мы в конце войны все же решились дать летчикам бензол для летательных аппаратов, то это произошло исключительно из-за недостатка бензина, хотя сознавали, что таким путем мы понижаем их работоспособность и создаем для них новую опасность. Приходилось все время контролировать состояние запасов и их расходование войсками. Приходилось все больше ограничивать движение легковых автомобилей, движение грузовиков также пришлось сокращать в спокойные времена, чтобы иметь возможность более широко ими пользоваться в критические минуты. Предъявлять требования на еще большее количество нефти для армии я не мог.

В Германии нужда в нефти была велика. Страна не получала достаточно керосина на зиму. В деревнях проводили долгие зимние вечера в темноте – это сильно понижало настроение. Характерно для отношений в Германии, что об этих неудобствах говорилось очень мало. Одно время расстройство транспорта приходилось относить частью на счет плохого качества смазочного масла для паровозов, легко замерзавшего при морозе. Движение частных автомобилей в Германии почти совсем прекратилось. Весь топливный вопрос долгое время оставался крайне серьезным. Он требовал непрерывного внимания. Мое желание, чтобы армия и флот снабжались единообразно, осуществилось лишь осенью 1918 года. Заготовка горючего для армии и страны была объединена. Она сосредоточилась в руках начальника полевой автомобильной тяги.

Верховное командование все время поднимало вопрос об усовершенствовании всех способов производства суррогатов горючего. Однако много естественных затруднений стояло на пути к осуществлению такого усовершенствования и исключало его возможность.

Сырье для окопов, преимущественно дерево, получалось все в большем количестве из оккупированных областей. Но Германия также должна была его поставлять.

Вопроса о сырье я мог касаться только в основных чертах. Тем не менее он требовал большой вдумчивости; все время мне надо было быть в курсе дела, чтобы правильно принимать отдельные, крайне важные решения.

Оккупированные области должны были поставлять сырой материал. Это лежит в самой природе войны. Постепенно, благодаря твердой организованности в этом отношении, многое было достигнуто. Верховное командование обратилось к обоим генерал-губернаторам с просьбой продолжать настаивать в том же духе. По существу, работа повсюду велась на одинаковых основаниях. Несомненно, что это было связано с жестокостью по отношению к населению, но несомненно также и то, что этих мероприятий избежать было нельзя.

Что во многих случаях мы могли бы действовать практичнее – с этим согласится всякий разумный человек. И здесь – и власти и каждый в отдельности – стояли перед новой задачей, охватить которую при постоянно меняющихся требованиях затянувшейся войны было чрезвычайно трудно. Однако, несмотря на все предъявлявшиеся нам требования, мы действовали очень осторожно по сравнению с тем, как мы поступали на родине. Германия должна была отдать свои церковные колокола, Бельгия же их сохранила, по ходатайству перед его величеством имперского канцлера графа фон Гертлинга.

Оккупированные области, несомненно, помогли существенно не только армии, но и всей стране. Привлечение оккупированных областей к делу снабжения стоило нам значительного числа людей, как и наша отечественная военная промышленность. Приходилось мириться с этим, чтобы иметь возможность существовать.

Участие союзников в снабжении Германии сырыми материалами было проведено военным министерством, главным образом по расчету требующегося для производства или в уплату за уже предоставленное им Германией военное снаряжение. Военное министерство заведовало также медными рудниками в Боре, в Северо-Восточной Сербии, оказавшими нам громадную помощь. Верховное командование принимало в этом участие только в тех случаях, когда Болгария или Турция по старым балканским традициям были слишком медлительны в отдаче сырья и нуждались и подбадривании для того, чтобы выполнить взятые на себя обязательства.

В деле снабжения сырьем наука поддерживала всеми своими достижениями армию. За это ей спасибо.

Во всех вопросах, касавшихся поднятия наших сил на родине, мне оказывали существенную помощь полковник Бауэр и майор фон Гербау. Они работали образцово.

IV

Продовольственный вопрос имел равно большое значение для населения и армии, для людей и лошадей.

Работоспособность солдат на фронте чрезвычайно зависит от продовольствия. Наряду с отпусками оно имеет решающее значение для настроения войск. Мне пришлось поэтому отнестись к вопросам продовольствия с полным вниманием.

Упадок настроения среди немецкого народа в значительной степени зависел от питания. Организм не получал продуктов, нужных для поддержания его физических и умственных сил, в особенности не хватало белков и жиров. В широких кругах почувствовалось некоторое понижение физической и духовной сопротивляемости, вызвавшее недостойное истерическое настроение, которое, под влиянием неприятельской пропаганды, еще усиливало пацифистское мышление многих немцев. Летом 1917 года я впервые охватил во всей широте эту опасность и испугался; здесь крылся необычайно ослабляющий момент. Это явление крылось в сущности человеческой натуры. Сильное патриотическое чувство могло его ослабить, но истребить его окончательно можно было только улучшением питания.

Необходимо было больше продовольствия. Мы должны были получать его извне и озаботиться сохранением существующих запасов, но прежде всего нам следовало повысить наше производство. Это было самое главное.

Овладение Валахией дало некоторые ощутимые результаты. Дальнейшие улучшения должны были дать другие меры. Необходимость силосования соломы и дерева для питания животных, а может быть, и людей все снова и снова отмечалась верховным командованием, точно так же, как и заготовки лиственного сена. Подобно тому, как нам приходилось извлекать из народа все возможное, чтобы вести войну, мы должны были стараться с помощью науки, поддерживавшей нас и в этом отношении, добыть из природы все, что могло бы быть переработано для питания людей и животных.

Необходимость предохранить пищевые вещества от порчи привела, между прочим, к сушке картофеля, – я был ее большой сторонник.

Для поднятия урожайности требовалось, во-первых, получение достаточного количества искусственного удобрения и, во-вторых, сохранение на него умеренных цен.

Верховное командование содействовало этому всеми возможными средствами. Это было тем важнее, что вследствие уменьшения скота и недостатка в соломе естественного удобрения становилось все меньше, между тем как интенсификация хозяйства получала все большее значение. Мы добывали фосфаты в оккупированных областях Северной Франции и Бельгии и все время поддерживали перед имперским канцлером и финансовым управлением необходимость расширения фабрики производства азота (Мерзебург).

Установление цен было задачей центральных учреждений. Оно сильно страдало под влиянием соображений внутренней политики. При травле, поднятой социал-демократами против сельского хозяйства и аграриев, сделавших хлеб слишком дорогим для бедных людей, и при общих тяжелых условиях жизни правительство не решилось своевременно и с нужной дальновидностью регулировать максимальные цены. Сельское хозяйство, считаясь с высокими издержками производства и с необходимостью нового обзаведения после войны инвентарем, часто было лишено возможности работать по установленным ценам. Запасов для населения не хватало, и сполна получить их нельзя было ввиду низких цен. К тому же предназначенные к этому, но недостаточно компетентные органы не могли справиться со своей задачей. Их деятельность часто раздражала и вызывала недоумение. В результате население не получало даже назначенного ему пайка, который и так был слишком мал для полного поддержания жизненных сил. Город и деревня, поскольку это было возможно, стали прибегать к самопомощи, торговля из-под полы и спекуляция получили широкое распространение. Вскоре в этом направлении не было уже никакого удержу.

Состоятельные люди доставали себе не только все необходимое, но и много излишнего. Хотя их потребление не имело вначале большого значения для питания народа в целом, но факт сам по себе вызывал озлобление.

Широким массам, особенно среднему классу, а в том числе и находившимся на жалованье служащим и офицерам, приходилось очень туго. Под давлением нужды меньшая часть поддавалась искушению и устраивалась как могла, большая же часть буквально умирала с голоду. Это еще увеличивало те затруднения, которые обрушились на средние классы. И все-таки этот класс, попираемый со всех сторон, выполнил свой долг до конца; к сожалению, его голос не раздавался.

С рабочими считались. Они повышали свою заработную плату в зависимости от цен вольного рынка, не останавливаясь перед стачками. Конечно, значительной части рабочих приходилось тоже нелегко. Все же, в противоположность среднему классу, они, в общем, имели возможность существовать.

Вопрос о торговле из-под полы получил величайшее значение для внутренней политики. Значение это все возрастало по мере того, как война продолжала приковывать к себе все меньше внимания и чем сильнее на первый план выступали природные инстинкты, не встречавшие ни в чем противодействия. Торговля из-под полы и спекуляция приняли с течением времени отвратительные формы и разрушающе действовали на строй наших мыслей. Наша система принудительного хозяйства, в связи с твердыми ценами, оказалась непригодной. Производительность не повышалась, урожай становился все меньше и меньше в силу целого ряда внешних условий, таких как недостаток мужских рабочих сил и удобрения и неблагоприятная погода. Многократные предложения имперскому канцлеру со стороны верховного командования искоренить торговлю из-под полы, а также чрезмерную предпринимательскую прибыль и заработную плату, как этого требовало сохранение нашей боеспособности, остались безрезультатными.

Получалась какая-то дурацкая игра: боязнь слишком высоких максимальных цен на сельскохозяйственные продукты фактически привела к вздорожанию всей жизни и к углублению пропасти между городом и деревней. Недовольные элементы сумели все использовать. Неприятельская голодная блокада торжествовала, она обедняла нас не только физически, но и морально.

Мой личный взгляд на принудительную систему хозяйства в Германии был таков, что ее следует отменить как можно скорее, относительно некоторых продуктов даже сейчас же, и заменить ее свободной торговлей. Наряду с этим мне казалось крайне необходимым тесное привлечение на помощь правительству потребительской и производственной кооперации. Но, к сожалению, она не везде еще получила достаточное распространение. Прежде всего, надо было повысить цены на отдельные продукты и устанавливать их своевременно, чтобы сельская промышленность могла ими руководствоваться. Генерал-интендант держался того же взгляда и защищал его перед продовольственным управлением военного времени. По-видимому, Англия с ее системой обеспечения минимальных цен действовала успешнее, так как чрезвычайно повышала производительность.

Сельский хозяин работал. В особенности много дали крупные землевладельцы. И тут отечество вновь должно признать, что, подобно тому как армия является оплотом порядка, так сельское хозяйство есть фундамент нашей экономической, а также политической жизни. Нам следовало принять это во внимание еще до войны, тогда многое стало бы для нас легче. Наверстать потерянное является теперь одной из самых главных задач государства; вести интенсивное хозяйство есть долг каждого сельского хозяина.

Я часто и вполне откровенно беседовал по этим вопросам с обоими президентами продовольственного управления военного времени, господином фон Батоцким и господином фон Вальдовом. При всем их несходстве, в обоих чувствовалось глубокое сознание величайшей ответственности, железное понимание долга и глубокий патриотизм.

Армия часто помогала стране. Несмотря на большую физическую работу, которую ей приходилось нести, она была обставлена нисколько не лучше, чем мирное население. По моему глубокому убеждению, армия и народ во всех отношениях являлись единым целым. Верховное командование всегда действовало в таком духе. В Германии приходилось сталкиваться со взглядом, что армия и народ являются двумя раздельными организмами, с различными желудками. Этот взгляд был для меня печальным доказательством того, как мало страна понимала войну. С тяжелым сердцем верховному командованию часто приходилось временно уменьшать порции мяса, хлеба, картофеля и жиров для войск, а также овса и сена. Мы делали это, чтобы поддержать народ и сохранить в нем способность продолжать войну. Но зато мы встречали в продовольственном управлении военного времени полное понимание нужд армии и признание, что солдат на фронте заслуживает величайшего внимания.

Даже получая полностью установленный паек, солдат часто не имел достаточного питания. Пища была слишком однообразна. Мне часто приходилось слышать жалобы на этот счет со стороны командующих армиями, но помочь им в каждом отдельном случае я не мог. Запасные части в тылу не получали достаточного количества продовольствия, и это давало повод к крупным недоразумениям.

Вкусовые вещества становились все реже.

Лошадям приходилось особенно плохо, их кормили совершенно недостаточно. Дача сухого фуража была слишком мала, снабжение сеном представляло все время большие затруднения.

Полевому интендантству, воспитанному в мирных условиях, пришлось в начале войны преодолевать большие трудности. Его личный состав был также слишком мал. Позже оно справилось со своей ответственной задачей. Его работа, полная самопожертвования и отречения от личных интересов, приносила большую пользу ведению войны и солдатам на фронте.

Совместная работа органов верховного командования с директором департамента управления военного министерства генералом фон Овеном, моим соратником по Льежу, и продовольственным управлением военного времени протекала всегда очень хорошо. В основе ее лежало стремление идти друг другу навстречу. Грехи довоенного времени – недостаточность экономической подготовки и вытекающее отсюда отсутствие каких-либо крупных запасов – были уже непоправимы.

Позже мы облегчили снабжение страны, давая грузовики и подводы главным образом для разгрузки железнодорожных станций больших городов. Мы примирились с тем, что таким образом создавались затруднения для армии. Количество отпусков на время жатвы значительно превышало норму. Снабжение страны картофелем улучшилось благодаря более легкому получению железнодорожных вагонов.

Оккупированные области облегчали наше продовольственное положение. Этапные инспекции привлекли их особенно к мясным заготовкам и руководили сельскохозяйственным производством. Там, где войска оставались подолгу, они усердно работали во время посева и жатвы. Однако это давало мало результатов вследствие частых передвижений. Германия, Австро-Венгрия и Константинополь продержались в 1917 году исключительно благодаря Румынии.

Забота о прокормлении Бельгии была с нас снята благодаря мероприятиям Антанты.

Нейтральные страны, как Дания, Голландия и Швейцария, доставляли значительное количество продовольствия. Закупка товаров производилась посредством наших германских организаций – мы не прибегали к помощи местных частных лиц, как это делала Антанта, доставлявшая им, таким образом, заработок. Справедливо или нет, но это вызвало сильное неприязненное чувство и недовольство среди союзников и в нейтральных странах, а впоследствии также и внутри страны.

Продовольственное положение в Австро-Венгрии все время было крайне напряженное. Венгрия была обеспечена. Правда, она взяла на себя обеспечение очень значительной части австро-венгерской армии, но это не помогало Австрии, которая голодала. Чешские крестьяне не хотели снабжать нуждающиеся районы, населенные немцами. К этому присоединялась тяжеловесная австрийская система управления, благодаря которой, несмотря на все драконовские распоряжения, нечего было и думать о фактическом собирании запасов и их правильном распределении. Я никогда не забуду, как один высокопоставленный австрийский чиновник просил меня помочь ему против Венгрии в разрешении продовольственного вопроса. Часть австро-венгерской армии голодала точно так же, как немецкая Австрия, в особенности Вена.

Положение в Болгарии было лучше, несмотря на отсталость сельского хозяйства, но система управления никуда не годилась. Устройство тыла армии было плохо, снабжение армии продовольствием построено на устаревших принципах. Армия часто терпела нужду. Однако можно было надеяться, что в конце концов Болгария справится своими силами.

Турецкая продовольственная система совершенно прогнила, сельское хозяйство находилось в первобытном состоянии, железный плуг был абсолютно неизвестен. Министр земледелия барон фон Шорлемер пытался поднять турецкое сельское хозяйство, но у турецкого правительства не было ни правильного понимания, ни нужного глазомера. Были затребованы тракторы для обработки обширных пространств, но никто не думал о радикальном изменении всей системы для того, чтобы таким образом действительно добиться поднятия урожайности. Таким образом, Турция, в особенности Константинополь, нуждались в поддержке и помощи.

Осенью 1916 года возникла мысль образовать центральный орган продовольствия для четверного союза под германским руководством. Эта мысль казалась соблазнительной. Но системы продовольствия в четырех союзных государствах были слишком различны по своим основам, – невозможно было бы вести их по одним и тем же продовольственным принципам. В конце концов все жили бы за счет Германии. Совершенно правильно эта идея была похоронена.

V

Выше уже неоднократно указывалось на важное значение Румынии, или, вернее, Валахии, для ведения войны. Теперь нам надо было взять то, в чем мы нуждались, и доставить это потребителям. В Румынии и в Добрудже было введено упорядоченное управление. Так как немцы сыграли выдающуюся роль в сокрушении Румынии, то я стремился к тому, чтобы это управление сосредоточилось в немецких руках. При своеобразии наших союзников и их деловых приемов это давало наилучшую гарантию продолжительного обеспечения наших военно-экономических интересов. Наши союзники согласились с нами.

Утверждение Болгарии во всей Добрудже не отвечало нашим интересам. Коренные болгарские земли, отданные Румынии только после Второй Балканской войны, были немедленно, по договору осени 1915 года, взяты Болгарией в свое управление. Пока что она этим удовлетворилась. Предоставление остальной части Добруджи и вместе с ней магистрали Черноводы – Констанца означало бы, при тогдашнем мировом положении, передачу Болгарии также третьего и последнего мирового торгового пути между Центральной Европой и Турцией; Болгария и так уже держала в своих руках контроль над путями через Салоники и Софию. При такой монопольной позиции Болгарии наша торговля с Турцией должна была бы сильно пострадать. Она уже достаточно страдала от эгоистического поведения Австро-Венгрии. В Добрудже германские интересы совпадали с турецкими и австрийскими. Тем не менее в вопросах, касавшихся Болгарии, Вена всегда занимала по отношению к нам неопределенную позицию. Трудно было поэтому предвидеть, как отнесется к этому австро-венгерское верховное командование. В известной степени мои намерения противоречили интересам Болгарии. Все же я получил удовлетворение в том отношении, что все союзники согласились на учреждение в Добрудже германского этапного управления. Оно было подчинено штабу фронта генерала фон Макензена и простиралось на область, начинавшуюся от южной границы старой Румынской Добруджи и до линии, проходившей приблизительно на 20 километров севернее железной дороги Черноводы – Констанца. Остальная часть оставалась районом действий 3-й болгарской армии и находилась, таким образом, под управлением Болгарии.

В очень скором времени болгары доставили массу затруднений германским властям в Добрудже, во главе которых стоял генерал Курт фон Унгер. Они предъявили свои требования также и к верховному командованию. Я остался непреклонным перед желанием болгар захватить управление этапной областью и встретил в этом отношении поддержку со стороны других германских учреждений, смело боровшихся с эгоистическим образом действий наших союзников. Естественно, что управление страной должно было страдать от этого, но генерал фон Унгер и его германские этапные коменданты заботились о том, чтобы богатые запасы нефти из Констанцы, а также остальное сырье регулярно вывозились из этапной области и, таким образом, находили применение, соответствующее нашим интересам и интересам наших союзников. Хозяйство в стране велось так, как это только было возможно при трудных обстоятельствах. Если болгарская армия не получила из Добруджи всего того продовольствия, которое можно было оттуда извлечь, то вина лежала исключительно на ней самой и на болгарском правительстве.

Население этапной области до конца войны находилось под нашей защитой. Полная передача Болгарии южной части этой области, на основании Бухарестского мира, так и не состоялась.

Мы выговорили себе право закупать сырье в области, находившейся в сфере действий 3-й болгарской армии. Болгары считали, что это вредит их интересам, и причиняли нам много затруднений.

Управление Валахией было организовано при значительном участии Австро-Венгрии. Это, конечно, было неудобно. Нам приходилось, однако, мириться с этим по той простой причине, что у Германии не хватало сил для того, чтобы сделать все самой. Австро-венгерские органы во многих случаях делали нам жизнь нелегкой. Австро-Венгрия боялась усиления германского влияния в Румынии и со своей стороны пыталась собственными силами добиться всякого рода преимуществ. Болгария тоже затрудняла управление, действуя вначале очень эгоистично и произвольно. Турция была лояльна.

Управление носило название «Военного управления» и было подчинено генерал-фельдмаршалу фон Макензену и тем самым верховному командованию, а не императору непосредственно, как генерал-губернаторы; влияние министерства иностранных дел сохранялось. Военным губернатором был назначен генерал Тюльф фон Чепе-Вейденбах, управлявший некоторое время в начале 1915 года оккупированными в то время частями Польши, поскольку они не входили в войсковой район. Начальником его штаба сначала был генерал фон Бергман, потом полковник Генч, бывший во время румынского похода обер-квартирмейстером штаба Макензена и прекрасно ориентировавшийся в технике управления и в экономических вопросах.

Военному губернатору были подчинены германский и австрийский этапные коменданты.

Военное губернаторство охватывало не всю Валахию, узкая полоса оставалась этапной областью и войсковым районом 9-й и дунайской армий. Но вся область управлялась по одному принципу.

Румынские чиновники и судьи в большинстве случаев остались на местах; там, где они ушли, их удалось заменить румынами же. Благодаря этому задачи управления оказались более простыми, чем в свое время в области Главнокомандующего на Востоке, и носили преимущественно экономический характер. В сущности, только экономические вопросы и имели значение для войны. В связи с этим и подбирался штаб военного губернатора и назначались этапные коменданты.

Сельскохозяйственных продуктов всякого рода, в особенности пшеницы и кукурузы, а также гороха, бобов, слив, яиц и вина, оказалось в наличности очень много. Осенний урожай был тотчас же использован. Принимались все меры, чтобы заинтересовать население в поднятии производительности. Засев озимой пшеницы был важен, так как нам приходилось рассчитывать на румынское зерно для критического периода до венгерского урожая в июле и нашего – в августе. Огородничество также имело для нас большое значение и было организовано по возможности целесообразно. Количество скота чрезвычайно уменьшилось за время войны. Он употреблялся теперь для обработки земли. Поэтому вывоз мяса был очень ограничен.

Сбор сельскохозяйственных продуктов военное управление производило совместно со служащими центрального закупочного общества, работавшего там еще до объявления румынской войны. Однако стремление его действовать самостоятельно встречалось недоброжелательно.

Найденные нами в Румынии запасы нефти были незначительны, буровые вышки всюду оказались капитально разрушенными; скважины – забитыми с большим искусством. Английский полковник Томсен искусно выполнил возложенную на него задачу затруднить нам использование нефтяных источников. Правда, его работа не имела для Антанты решающего значения, все же она сильно уменьшила снабжение нефтью нашей страны и армии. Недостаток нефти на родине отчасти должен быть отнесен на его счет. Военное управление привлекло в страну знатоков нефтяной промышленности Румынии и энергично принялось за осуществление своей второй важнейшей задачи – восстановления добычи нефти как путем очистки скважин, так и путем нового бурения, а также восстановления и пуска в ход заводов по очистке нефти. Добыча нефти увеличивалась, но медленно.

Многие лица в Вене, нетерпеливые в нужде и недоброжелательные к нам, находили, что сбор урожая и восстановление нефтяной промышленности происходят недостаточно быстро. В феврале 1917 года из Вены посыпались по этому поводу жалобы, нашедшие отзвук также и в Берлине. На один момент я усомнился, действительно ли работа ведется целесообразно. Однако по собственному опыту в Ковно я мог судить о трудностях, которые приходилось преодолевать в Румынии, и потому не дал себя ввести в заблуждение. И действительно, в апреле жалобы замолкли, и заслуги управления получили всеобщее признание.

Распределение запасов продуктов Добруджи и Валахии происходило на основании особых соглашений между союзниками. Установление распределения нефти не представляло особых затруднений. Наоборот, распределение сельскохозяйственных продуктов Валахии являлось одной из самых неблагодарных задач генерал-квартирмейстера Гандорфа – его спокойный и уравновешенный характер и широкий взгляд на все области военного хозяйства делал его особенно подходящим для этой работы. Болгария была исключена из получения румынских запасов, она получила урожай Добруджи. Турция получила только незначительную долю, так как ей были обещаны большие запасы, находившиеся в Добрудже. Таким образом, вопрос, по существу, заключался в соглашении между Германией и Австро-Венгрией, вернее только Австрией. Представители Австрии выступили с колоссальными требованиями; мы взяли с них пример и предъявили неменьшие. После ожесточенных прений и здесь была найдена золотая середина, которая привела к соглашению и в конце концов удовлетворила обе стороны. Разумеется, к совещанию были привлечены представители нашего управления продовольствием военного времени, с которыми еще предварительно велось принципиальное обсуждение. Только в особенно критических случаях приходилось прибегать к решению верховного командования.

Для вывоза зерна, нефти и прочего можно было, в общем, снова воспользоваться теми путями сообщения, по которым вывоз из Валахии шел еще до объявления войны Румынией. Для этого были восстановлены румынские железные дороги, на что потребовалось некоторое время. Судоходство по Дунаю было возобновлено немедленно. Австро-Венгрия смотрела на Дунай как на свое исключительное владение. Полковник фон Ольдерсгаузен отстоял наши интересы. Германское общество пароходства по Дунаю и баварский Ллойд нашли обширное поле деятельности.

Наш транспорт всегда справлялся с поставленными ему задачами. Ввиду ожидания увеличения вывоза нефти были приняты меры для усиления постройки цистерн и наливных барж. От Плоэшти до Джиурджиу был проложен нефтепровод. К началу войны он уже имелся, но недостроенный.

Точно так же, как в свое время в областях Главнокомандующего на Востоке, так и здесь германское военное управление и все учреждения, которым приходилось принимать участие в управлении Валахией, были проникнуты пониманием исключительного значения их работы для ведения войны, а также той пользой, которую, мы все надеялись, они принесут в будущем, по заключении мира.

VI

За четыре года войны германский народ чрезвычайно много перенес и выстрадал и в тылу, и на фронте. Война глубоко потрясла народное сознание и основы его морали.

Удушающая голодная блокада, а также неприятельская пропаганда, которые в борьбе с германской расой и германским духом были тесно связаны между собой, лежали на нас тяжелым бременем, и чем дольше продолжалась война и их воздействие, тем сильнее они давили на нас. Блокада оказывала свое действие. Пропаганда находила в Германии благоприятную почву. Теперь она обратилась непосредственно к солдату на фронте, который также стал восприимчив к ней. Мало-помалу блокада и пропаганда начали колебать нашу духовную боеспособность и расшатывать веру в конечную победу; жажда мира, столь законная сама по себе, приняла формы, граничившие со слабостью, раскалывавшие наш народ и понижавшие дух армии.

На этой почве выросли ядовитые растения. У многих исчезло всякое национальное чувство, всякая мысль о родине. Собственное «я» выступило на первый план. Все большее и большее распространение получали спекулянты военного времени всех родов; среди них далеко не последнее место занимали политические спекулянты, пользовавшиеся несчастьем государства и слабостью правительства для получения личных и политических выгод. Наша духовная боеспособность понесла неизмеримый ущерб. Мы потеряли веру в самих себя.

Мысль о революции, распространяемая неприятельской пропагандой, и большевизм нашли в Германии подготовленное состояние умов и с помощью независимой социал-демократической партии завоевали себе почву в армии и флоте. Ложное учение скоро начало привлекать к себе широкие массы. Германский народ в глубине страны и на фронте получил смертельный удар.

Когда я занял пост первого генерал-квартирмейстера, Германия находилась в начальной стадии этой эволюции, предвидеть своеобразие и пути которой было невозможно. Одно было неоспоримо ясно: столкнувшись с такими явлениями, мы не имели права бездействовать.

В борьбе с голодной блокадой теперь кое-что было сделано – мы прорвали ее в Румынии. Найдутся ли для этого еще другие возможности и как мы их используем, – этого никто не знал.

Перед лицом неприятельской пропаганды мы чувствовали себя как кролик перед удавом. Неприятель действовал здесь с исключительной ловкостью и размахом, сильно действующими на массы идеями, работая в тесной связи с руководителями войны и не стесняясь в средствах.

Германский народ, еще не понявший искусства и значения молчания, таким образом, сам показывал ей дорогу, слишком откровенно высказываясь в печати, речах и действиях.

Он сам заклеймил «прусский милитаризм», хотя этот «прусский милитаризм» – дух бескорыстной верности долгу, растворение отдельного человека в идее государства, – создал Пруссию и привел Германию к ее блестящему развитию. Прусский милитаризм и блестящее развитие Германии приобрели равное значение. Внешние черты милитаризма были приняты за его сущность, а исходящая из него национальная сила не нашла себе признания. Надо было одухотворять его, вместо того чтобы с ним бороться. Даже высшие правительственные чиновники во время войны с упреком бросали это слово мне в лицо; можно ли было упрекать в таком случае многих в том, что они считали добрым делом выступить против «милитаризма», хотя не сумели бы даже точно определить это понятие. Правда, многие знали, чего они добивались этой борьбой: она была направлена против авторитета.

Антанта прекрасно знала силу «прусского милитаризма». Она знала очень хорошо, почему она боролась с ним. Она также знала, что делала, восстанавливая немцев против офицерства, являвшегося в конечном счете носителем государственной власти. Она не сомневалась в успехе, восстанавливая в особенности Южную Германию против Пруссии, поднимая травлю против императора, как символа единства государства, а также против германского кронпринца и суля германскому народу золотые горы, если он освободится от императорского дома и других династий.

Позже неприятельская пропаганда занялась также и моей особой. Надо было, чтобы народ усомнился в действиях верховного командования, надо было поколебать веру в конечный успех войны, надо было разрушить доверие к человеку, который старался оказать сильное противодействие интересам Антанты.

Неприятельская пропаганда, пользуясь нашими демократическими взглядами, сумела очернить в Германии и во всем мире нашу форму правления, заклеймить ее как самодержавную, несмотря на то, что наш император не обладал той полнотой власти, какая есть у президента Северо-Американских Соединенных Штатов, и хотя избирательное право в рейхстаг – в важнейшее представительное учреждение в империи, – гораздо демократичнее, чем во многих других странах.

Неприятельская пропаганда все определеннее преследовала цель разрушения единства Германской империи, отдаления Германии от ее правящего дома, а династий и правительства – от народа: это был политический развал.

Она вполне отдавала себе отчет в том, как слова: «мир соглашения», «разоружение после войны», «союз народов» и т. п., – подействуют на германский народ в его бедственном положении и при его аполитичном антивоинственном настроении. Слишком охотно он погнался за этими прекрасными, но ложными призраками, обманывая себя сознательно и бессознательно.

При таком положении дел пропаганда о том, что германское стремление к мировому владычеству вызвало войну и мешает заключению мира, упала на слишком благоприятную почву.

Между тем в действительности германское правительство после Бисмарка вообще не преследовало никаких других целей во внешней политике, кроме сохранения мира. Оно стремилось, может быть, к расширению германских колоний. О мировой политике оно едва ли помышляло, в Багдад оно пошло, не отдавая себе ясного отчета[28]. В нашей жизни, направленной на внешнее, ставившей мираж выше действительности, мы после 1870–1871 гг. переоценивали наши силы и недооценивали силы наших врагов. Мы распространились по всей земле, не укрепившись в Европе. После приобретения имперских провинций и создания Германской империи германский народ был насыщен. Расширение колониальных владений и усиление мирового значения при помощи увеличения рынков для сбыта стали для него необходимостью, но этого можно было достигнуть только силой. Он же добивался своих прав путем мирного соревнования. Немцы, неопытные в делах и не разбиравшиеся в политических доктринах, не понимали, что другие народы не сумеют провести грань между их стремлениями и стремлениями к мировой гегемонии.

Сохранение мира являлось великой задачей. Подобно тому как наша оборонительная война могла быть выиграна только посредством нападения, точно так же мы могли сохранить мир только с помощью ясной и твердой политики, следующей по определенному направлению. Этого не было в германской политике. Она проявляла себя неожиданно и резко. Враждебно настроенные народы воспользовались этим, чтобы сплотиться против нас, объединились против нас и те, которые раньше не могли сговориться между собой. С другой стороны, мы проявили неуверенность и неустойчивость. Это также не дало нам друзей.

Многих немцев это беспокоило, и они часто высказывали в резкой форме свои многообразные опасения. В противоположность правительству, они проявили большую дальновидность. Однако это были лишь частные мнения, которые значили у нас не больше, чем в других странах. Во время войны это положение не изменилось. Военные цели правительств и народов Антанты всегда шли гораздо дальше, чем мечтания отдельных немцев. Теперь мы это чувствуем на своем теле.

Для планов о мировом господстве нужно сильное национальное самосознание. Но мы его не приобрели, несмотря на создание империи в 1871 году; правительство после Бисмарка не продолжало его культивировать. Наоборот, оно слабело в той же мере, как терялась наша сила воли. К тому же в нашем сознании мы слишком определенно оставались союзом государств и по вопросам внутренней политики действовали слишком обособленно друг от друга. Мы вышли на мировой простор слишком рано[29], без национального самосознания, и наш дух всемирного гражданства, пропитанный чуждыми влияниями, не сумел найти равнодействующую между национальным и интернациональным мышлением и между отечественными и мировыми интересами.

Ни план мирового господства, ни национализм германского правительства не нарушали мира до 1914 года и не препятствовали ему и после 1914 года, как это утверждала неприятельская пропаганда. Но ведь она и не стремилась говорить правду, она хотела лишь поколебать сплоченность и боеспособность германского народа и распространить выгодные для нее идеи.

Наконец раздался лозунг о праве наций на самоопределение. Эта проблема казалась подкупающей по своей истинности, но осуществить ее без насилия невозможно во всех тех многочисленных случаях, когда различные нации смешаны на одной территории. Этот лозунг ударил по Австро-Венгрии больше, чем по нам, но впоследствии он глубоко потряс и Германию тем толкованием, которое было продиктовано страхом и ненавистью и нанес нам смертельный удар тем объяснением, которое ему дали немцы перед лицом врага.

В конце концов с начала 1918 года это было уже вполне ясно выражено: наряду с пропагандой политической революции все определеннее пропагандировалась революция социальная. Война была объявлена делом рук верхних 10 000 за счет рабочего класса, победа Германии – ее несчастьем.

Неприятельская пропаганда и большевики, стремившиеся к мировой революции, в Германии преследовали одну и ту же цель. Англия преподнесла Китаю опиум[30], враги внесли к нам революцию, а мы приняли яд и распространяли его, как китайцы распространяют опиум.

Все сильнее разрушая пропагандой германский народ, германскую армию и флот, Антанта сумела сохранить в своих странах и своих войсках полную решимость к войне и возбудить против нас нейтральные государства.

Наша виновность в войне, бельгийские зверства, дурное обращение с пленными, наша политическая аморальность и коварство, наша лживость и грубость, господство произвола в Пруссии-Германии, порабощение германского народа, – все это было богатым материалом для пропаганды, искусно подобранным лживым врагом и ловко использованным против нас во всем мире. Наряду с этим лозунг о борьбе демократии против милитаризма, самодержавия и юнкерства, о борьбе за цивилизацию и за свободу малых народов и тому подобные идеалистические фразы должны были оказать огромное влияние на неясные умы. Общественное мнение всего мира находилось всецело под их влиянием. Так, например, для американских солдат война сделалась крестовым походом против нас.

В нейтральных странах мы оказались перед своего рода духовной блокадой. Путь к душе нейтральных народов был для нас закрыт. Мы не сумели его открыть. Мы одни поступали несправедливо, все действия Антанты с точки зрения морали имели оправдание и само собой разумелись. Германия насиловала весь мир, только политика Антанты преследовала поистине нравственные цели, направленные к счастью и свободе мира. Мы потеряли всякий кредит в нейтральных странах (теперь они, надо думать, разобрались в положении дел), а кредит противников необычайно возрастал. Конечно, у нас были также и друзья, но они не имели влияния.

Такая же работа велась в союзных государствах. Целью являлось разделение Германии и ее союзников.

Пропаганда была испытанным и могучим английским средством борьбы. Благодаря ей Ост-Индская компания достигла блестящих результатов при завоевании Индии. Пропаганда создала в Англии школу. Англия была единственным государством, которое уже давно, вполне сознательно и с поистине широким размахом пользовалось этим вспомогательным средством политической и военной борьбы для своей национальной политики, стремящейся захватить весь мир в сферу своего влияния.

«Держать чужие государства под угрозой революции – стало уже довольно давно ремеслом Англии», – сказал Бисмарк еще 60 лет тому назад. Он думал при этом о речи, произнесенной Каннингом 12 декабря 1826 года, когда во время публичного заседания нижней палаты премьер-министр грозил, что Англия имеет в своем распоряжении «мешок Эола» и может в любую минуту снять узду с революционных сил. Он сказал: «Если мы примем участие в какой-либо войне, под наши знамена соберутся все беспокойные, все, имевшие основание быть недовольными, или недовольные без основания тех стран, с которыми мы будем враждовать».

Еще до войны внимательным наблюдателям стала заметна пропаганда, которую вели наши теперешние враги. Уже тогда они начали планомерную работу. Ей в первую очередь Англия и Франция были обязаны успехами своей политики, между тем как наше мировое положение благодаря ей было подорвано. Предложенное русским царем разоружение было делом ее рук, точно рассчитанное на безрассудное легковерие многих наших общественных кругов. Сюда же относится и распространение в английских сферах книги Бернгарди. Лучше было бы, если бы она не была написана. Рейтер должен был помочь отрезать нас от всего мира. Влияние на мировую прессу стран, вошедших ныне в состав Антанты, ускользнуло, по-видимому, от внимания наших политических руководителей, хотя эта опасность достаточно часто отмечалась, точно так же, как не замечено было влияние французских культурных кругов на идейную жизнь важнейших городов в нейтральных странах.

Масонские ложи всего света уже давно работали под влиянием Англии, и таинственное могущество этого сильнейшего из всех тайных союзов использовалось на службе англосаксонской, следовательно, для нас – международной политики. Только прусские местные ложи остались свободны от этого влияния.

Во всех неприятельских странах были созданы сильные пропагандистские организации, находившиеся под руководством опытных государственных и политических деятелей. Они повсюду работали по одному плану, объединив свои силы, следуя ясным указаниям и располагая огромными денежными средствами. Они имели филиальные отделения в нейтральных государствах и работали, пуская и там корни со всей беззастенчивостью, свойственной Антанте. Специальные организации занимались оживлением национальных стремлений, как, например, в Польше и Латвии, а также, без сомнения, и среди народностей двуединой монархии, главным образом среди чехов и южных славян.

Между тем как на театре военных действий инициатива почти до самого конца оставалась в наших руках, в борьбе умов неприятель с самого начала вел атаку единым сомкнутым по всей линии фронтом и нашел себе союзников не только во множестве дезертиров в нейтральных государствах, но, к сожалению, встретил поддержку и в самой Германии.

Вся пропаганда находилась в Англии в руках лорда Бивербрука с тремя директорами, из которых лорд Нортклиф обрабатывал неприятельские страны, Киплинг – Англию и колонии, а лорд Ротермер – нейтральные страны. Англия специализировалась главным образом в области экономической и политической пропаганды, а военная и культурная пропаганда составляла неотъемлемое владение Франции. В этом типично выявляется мышление наших врагов. Америка, помогавшая первоначально только деньгами – она взяла на себя 50 % всех расходов на пропаганду, – позже также выступила с активным участием.

Италия, Бельгия и остальные союзники также развили оживленную деятельность на американские деньги.

Внутреннее революционизирование Германии все определеннее становилось конечной целью американской и английской пропаганды.

Ллойд Джордж знал, что он делает, когда по окончании войны выразил лорду Нортклифу благодарность от лица Англии за проведенную им пропаганду. Он был мастером массового гипноза.

Постепенно мы были так искусно опутаны неприятельской пропагандой, устной и письменной, шедшей к нам из нейтральных государств, главным образом через сухопутную границу Голландии и Швейцарии, а также из Австро-Венгрии и изнутри самой Германии и, наконец, воздушным путем, что в скором времени многие перестали различать, что являлось неприятельской пропагандой и что было их собственным ощущением. Пропаганда была для нас тем чувствительнее, что нам приходилось вести войну не многочисленными, а хорошими батальонами. Значение массы на войне бесспорно, без солдат вообще невозможна никакая борьба, но не в одной массе дело – важен дух, ее оживляющий. Это одинаково чувствуется в общественной жизни, как и на поле сражения. Мы боролись против всего мира и могли делать это со спокойной совестью, пока морально мы были способны к войне. До тех пор мы имели шансы на успех и, что то же самое, могли не покоряться уничтожающей воле неприятеля. С исчезновением нашей моральной боеспособности все совершенно изменилось. Мы уже не боролись до последней капли крови. Многие германские мужи уже больше не хотели умирать за свое отечество.

Разложение внутри страны в соединении с его влиянием на нашу боеспособность, борьба на внутреннем фронте и против духа войск были во всяком случае главными средствами, которыми Антанта стремилась нас победить после того, как она потеряла надежду победить на поле сражения. На этот счет у меня не было никаких сомнений.

Один дальновидный политический деятель Антанты весной 1918 года высказался следующим образом:

«Общий и основной взгляд руководящих государственных деятелей Антанты в Лондоне и Париже сейчас таков, что германская армия на Западном фронте непобедима в военном отношении. В то же время всякому ясно, что Антанта победит, и победит благодаря внутренним отношениям в Германии и нейтральных державах, которые должны привести к падению монархии. Не позже осени этого года в Германии начнется революция. Для нас совершенно ясно, что в Германии существуют влиятельные силы, для которых нет ничего хуже военной победы Людендорфа».

Это вполне совпадает со словами депутата ландтага Штребеля, редактора «Vorwarts», сказавшего в 1915 году:

«Я открыто признаю, что полная победа государства не отвечала бы интересам социал-демократии».

Мне не хотелось публиковать эти слова. Но истина остается истиной, а эти слова истинны.

VII

Ответственность за настроение внутри страны лежала на имперском канцлере. Верховное командование охотно взяло бы на себя непосредственно просвещение народа. Но, согласно закону, оно всегда обращалось к имперскому канцлеру и просило его о воздействии.

Ему нужно было уничтожить причины, к сожалению, слишком законного недовольства народа, вызванного главным образом всеми крайностями и уродствами военной промышленности. Ее отрицательные явления не могли не возбуждать сильного недовольства и ослабляли дух широких общественных кругов в такой степени, что это наносило неисчислимый вред нашей боеспособности. Жажда наживы и наслаждений, мысль о собственном «я» заглушали все благородные побуждения, но и нужда также их притупляла. Солдатам, находившимся на фронте, в окопах, приходилось опасаться, что другие отнимут у них их прежнее положение и заработок. Оглядываясь назад, приходится с глубоким волнением видеть, как исчезали германская любовь к правде и честности, требование личной безупречности и растворения в мысли о родине и как вырастало нечто совсем другое, чуждое германской психологии; личное благополучие стало высшим законом жизни.

Имперский канцлер должен был показать германскому народу, куда он идет, должен был разъяснить ему всю серьезность положения. Правительство должно было постоянно указывать народу на важность того, что стояло на карте, и на то, что сносный мир может быть достигнут только поражением врага, иначе условия мира будут нам навязаны. Только победа спасет нас от такого мира и даст иной.

Наша политическая и моральная незрелость и несамостоятельность, мешавшая нам распознать пустоту громких фраз и невыполнимых обещаний, составляли и составляют наше несчастье. Я все время надеялся, что германский народ преодолеет фразерство, громкие слова и политическую лживость и сумеет создать мировоззрение, отвечающее суровой действительности. Я ошибся. Фразы, громкие лозунги и преступная фантасмагория овладевали умами все больше и больше по мере того, как все резче разгоралась внутренняя политическая борьба и углублялась пропасть между сословиями, между городом и деревней. Интересы партии и ее цели вскоре приобрели большее значение, чем интересы отечества. Широкая масса буржуазии с ее многоголовием, отсутствием дисциплины и уверенностью в том, что она все знает лучше других, шла своим собственным путем и держалась в стороне, полная духовного чванства, боязливой выжидательности и бесхарактерности[31]. У нее также не хватало чувства ответственности перед отечеством. Она не думала о том, какой неизмеримый вред она наносит, таким образом, родине и себе. Необузданность и беспринципность более широких народных кругов и подпольная работа независимой социал-демократической партии не встречали противовеса в буржуазии. Печальной нелепостью является то, что германские мужи, в другое время умевшие ясно мыслить, в трудные дни апатично позволили затуманить свои головы и отнять у себя то, чем они жили до сих пор. Таким образом, буржуазия также повинна в падении нашей страны.

Фундамент, на котором покоилась наша могучая армия, получил глубокие трещины. Источник, который должен был обновлять оборонительные силы, замутился.

Наши имперские канцлеры военного времени не сделали ничего для того, чтобы исцелить раны и просветить народ. У них не было творческой мысли, они не сумели объединить народ и вести его так, как это делали великие диктаторы Клемансо, Ллойд Джордж и Вильсон. То, что верховное командование могло дать посредством патриотического просвещения и распространения нашей заграничной пропаганды также и на территорию родины, являлось жалкими крохами. Душа германского народа оставалась без руля и без ветрил, предоставленная всем хлынувшим на нее впечатлениям. Одурманенная и не от мира сего, она погналась за неуловимыми призраками. Таким образом, было слишком понятно, что она склонилась на сторону тех, которые в своем роковом заблуждении или в преступной и достойной проклятья злонамеренности сулили ей исполнение заветных желаний, и не понимала людей, которые ясно видели всю опасность такого способа действий и, озабоченные нашим будущим и движимые святой любовью к стране наших отцов, все снова и снова требовали от нее крайнего напряжения сил. Роковая судьба превратила этих людей в «военную свору», хотя они горячо жаждали мира.

Пресса являлась точным отражением партийной суеты, раскалывавшей германский народ, и его душевной эволюции во время войны. Только часть прессы осталась себе верна, другая часть, будь то из идеализма или партийных, а может быть, и корыстных соображений, приняла мировое исправление, выдуманное сторонниками соглашательского мира, за непреложный факт и отступила от своих взглядов 1914 года. И, наконец, были газеты, которые стыдились своего поведения осенью 1914 года и всяких мыслей о выгодном мире. Воспоминание о таких мужественных чувствах было для них тягостно. Благодаря им во время войны Германия опротивела самим немцам, и они делали все, чтобы разрушить веру в германские силы. К этому примешивался призыв к борьбе с государственным авторитетом и порядком, к которому вскоре присоединилось объявление войны нашему общественному строю. С глубокой патриотической скорбью я следил за этим поворотом. Это были крайне серьезные симптомы, на которые нужно было обратить внимание, чтобы предупредить тяжелую опасность для хода войны, «мене текел» для моральной боеспособности германского народа, а также и германской армии. Все это и многое другое было открыто взорам неприятеля, который, конечно, очень охотно делал свои заключения.

В августе 1914 года вся пресса по внутреннему убеждению встала на точку зрения оборонительной войны и нашла в защиту ее красивые и решительные слова. К сожалению, часть ее впоследствии изменила свои взгляды. Она проглядела, что и оборонительная война не могла закончиться соглашательским миром, а лишь победой, если мы не хотели быть разбитыми и стать жертвой невыносимых условий. Мысль о соглашении с противником преобладала в этой части прессы точно так же, как и в правительстве, и в народе; она была сильнее мысли о победе со всеми вытекающими из нее тяжелыми требованиями к и без того страдающему народу. Многие из самых распространенных газет стали глашатаями нового мировоззрения, основанного на примирении народов. Они резко нападали на тех, которые не решались поверить в стремление врага к миру и во всяком случае не хотели ослаблять нашу собственную боевую силу прежде, чем это стремление выявится с несомненностью, и которые считали поэтому необходимым сохранить меч острым, а руку, владеющую им, как можно более сильной.

В связи с этим получила распространение еще другая идея. Война вообще не может быть решена только военным путем, т. е. силой оружия. Безусловно, совместная работа военных вождей с правительством необходима, чтобы углубить последствия военных успехов. Но последнее слово остается за оружием. В этом нет никакого сомнения. Неужели воля врага к уничтожению была действительно так малоочевидна, неужели психика и речи какого-нибудь Ллойд Джорджа и Клемансо были неизвестны? Зачем продолжать борьбу, если она была не нужна для того, чтобы выиграть войну или предупредить поражение? Неужели нельзя было составить себе понятие о настроении духа человека, который уходил от своего домашнего быта, от жены и детей и хорошего заработка навстречу нужде и опасности, когда это в конце концов было бесполезно, и он только ставил на карту будущее свое и своей семьи?.. Неужели нельзя было понять человека, который ночью, рискуя жизнью, должен был пробираться через взрытое снарядами поле туда, где его ожидал ад, или сегодня, накануне долгожданного отпуска, должен был сражаться, а может быть, и умереть? Были изобретены идеи, которым надлежало осчастливить весь мир, мысли блуждали в далеком будущем, а суровая действительность была позабыта. О душевной муке солдата, которому приходилось жертвовать жизнью, перестали вспоминать.

Мы думали обо всем, что только возможно. Нам же следовало думать только о войне.

У прессы также не хватало средств руководства, так образцово поставленного у неприятеля. Лишенная руководства, она легко могла превратиться не только в бесполезное, но прямо во вредное оружие для ведения войны. Тот факт, что она не принесла вреда в чисто военных вопросах, а, наоборот, с усердием, которому следовало отдать справедливость, следовала данным ей указаниям, показывает ее добрую волю подчиниться твердому руководству, основанному на взаимном доверии. Конечно, существовали отдельные непокорные головы, но в общем пресса исполняла мою просьбу и освещала военные события в том или ином духе, за что я могу ее только поблагодарить. Понятное желание удовлетворить жажду читателя в новостях нередко вело к тому, что даже чисто военные сообщения, служившие исключительно целям неприятельской пропаганды, проникали из неприятельской и нейтральной прессы в германскую. Когда к этому присоединились еще столь излюбленное известной частью нашей прессы сенсационное изложение и заголовки таких сообщений, тогда наши враги не могли желать для себя лучших помощников в деле пропаганды. От меня далека мысль искать причины таких ошибок в злой воле или любви к сенсациям. Частью здесь имел значение недостаток понимания, еще чаще, вероятно, чрезвычайно тяжелые условия жизни, лишившие редакции многочисленных опытных сотрудников, благодаря чему они были перегружены работой.

Под влиянием создавшегося впечатления я обратился в декабре 1916 года к имперскому канцлеру с просьбой создать при имперской канцелярии и непосредственно под его наблюдением орган, который объединял бы прессу всего государства во всех областях. Руководство ею со стороны министерства иностранных дел всегда казалось мне неудачной идеей, так как таким образом министерство иностранных дел получало влияние на внутреннюю политику, чего лучше было бы избежать. Конечно, интересы этого министерства должны быть представлены и приняты во внимание, но решающее, отвечающее всем надобностям руководство могло исходить только от имперского канцлера, у которого, согласно конституции, сходились все политические пружины и который должен был устанавливать между ними равновесие. В начале ноября 1916 года я по желанию имперского канцлера предоставил в его распоряжение подполковника Дейтельмозера в надежде на то, что последний, после отставки тайного советника Гаммана, создаст нечто цельное. Задача, возложенная на подполковника, не оправдала моих надежд. Мои требования сводились к следующему: руководство всеми компетентными в деле прессы гражданскими властями авторитетным лицом, непосредственно подчиненным имперскому канцлеру, дружная совместная работа этого органа с управлением печати военного времени и отделом прессы морского штаба, ограничение функций отдела прессы министерства иностранных дел одними вопросами внешней политики; взамен этого углубление его работы во вражеских, нейтральных и союзных газетах и, наконец, защита экономических интересов прессы и содействие им со стороны центрального органа.

Требования эти были отклонены имперским канцлером фон Бетман-Гольвегом.

Единое руководство прессой дало бы возможность воскресить решительное настроение германского народа. Но для реальных результатов отечественного просвещения оно должно было вестись в более непосредственной форме, так, как велась пропаганда наших врагов. К нему следовало присоединить свободное слово государственных деятелей и руководящих умов и устную агитацию. Надо было ежедневно указывать каждому немцу, будь то мужчина или женщина, что для Германии значит поражение. Картины и фильмы должны были проповедовать то же самое. Изображение грозящих опасностей подействовало бы иначе, чем мысли о всяких военных прибылях, чем разговоры и писания о соглашательском мире. И, что не менее важно, это избавило бы нас от тяжелой опасности и послужило бы делу заключения мира. Я попробовал и это – и вызвал большое недовольство.

Саксонская, вюртембергская и баденская пресса заняла особую позицию, но старалась согласовать свои действия с нашими. Баварская пресса чем дальше, тем в большем числе вопросов шла своей особой дорогой.

Сношения с прессой еще значительно затруднялись тем, что у нее не было единого представительства. Ее организация была так же неясна, как организация органов имперских учреждений, долженствующих регулировать работу печати. Нам приходилось иметь дело с «комитетом печати», образованным из представителей берлинской прессы, с союзом германских газетных издателей и с имперским союзом германской прессы. Но и эти организации не спелись между собой. Мы натыкались на несогласия между редакторами и издателями и на многое другое, что говорило об их розни. Я сожалел об этом, так как таким образом исключалась возможность сильного и единого выявления нашего общественного мнения. Я всегда очень высоко ценил влияние прессы и не только столичной, но и провинциальной.

Я лично всегда был рад представителям прессы, поскольку моя служба позволяла мне их принимать.

Сношения верховного командования с газетами шли через управление печати военного времени. Оно образовалось в октябре 1915 года из отделений, возникших с началом войны при замещающем большой генеральный штаб управлении и занимавшихся просмотром германских и заграничных газет и цензурой. В 1917 году к этому присоединилась еще организация отечественного преподавания.

В управление печати военного времени были включены для связи представители важнейших гражданских учреждений Германии и Пруссии; наряду с ним существовал отдел прессы морского штаба. Со всеми этими учреждениями управление печати военного времени работало всегда в самом тесном контакте.

Следуя данным ему указаниям, управление печати военного времени воздерживалось от всякого политического воздействия на германскую прессу. Все утверждения противоположного характера так же ложны, как и то, что оно специально проводило особую политику верховного командования.

Выдающееся положение управления печати военного времени объясняется его твердой организацией, составом сотрудников и отсутствием всякой единой имперской организации. Печать это также сознавала, но ее недовольство относилось не столько к управлению печати военного времени, сколько ко всем тем ведомственным органам печати, которым не хватало твердой организации и руководства.

Многократные несправедливые нападки рейхстага на это управление объясняются почти исключительно незнанием области его деятельности. Они показывают лишь, насколько верховное командование было лишено всякой возможности с имеющимися у него средствами добиться повышения нашей боеспособности. Управление печати военного времени существовало, и можно было нападать на него, но никто не доискивался основной причины и забывал на замену его требовать вместе со мной крупной имперской организации.

Имевшие место два раза в неделю совещания с членами берлинской и представленной в Берлине провинциальной прессы, в которых кроме управления печати военного времени принимали участие также представители морского штаба и всех ведомств, удовлетворяли потребностям только части печати. Ввиду этого в различных частях империи время от времени представители имперских учреждений делали доклады представителям провинциальных газет.

Важной задачей управления печати военного времени было изучение прессы нейтральных и воевавших с нами государств.

На фронте армейские газеты приобретали все большее значение. Для снабжения их материалом служили бюро полевой печати высших штабов, которые в то же время должны были сообщать мелкой и средней прессе Германии об особенно геройских подвигах отдельных офицеров и солдат на фронте.

В оккупированной части Франции и в лагерях военнопленных выдающимся образом работала «Gazette des Ardennes», которая точностью своих сообщений и своей беспристрастностью заслужила внимание и уважение даже противника.

В том же духе велся «Русский вестник», издававшийся на русском языке под руководством военного министерства.

Военные корреспонденты крупных германских ежедневных газет были сконцентрированы в штабах военной прессы Западного и Восточного фронтов и, насколько позволяло военное положение, информировались возможно быстро и подробно о всех последних событиях, без всякого давления на свободу их мнений. Насколько было возможно, они принимали участие в жизни войск и штабов.

Наряду с ними имелись известные военные писатели, работавшие над общими обзорами войны.

Высший орган цензуры в управлении печати военного времени заботился о равномерном военном контроле над прессой в Германии и исполнении всех правил цензуры, устанавливаемых верховным командованием. С этой же целью он поддерживал связь с управлениями печати в оккупированных областях. Точно так же время от времени он устанавливал общую линию поведения с отделами военной печати наших союзников.

Цензурные распоряжения верховного командования пресекали все, что могло повредить ведению войны. Но на этом они и ограничивались. Наряду с этим высший орган цензуры сообщал военным властям на родине директивы, даваемые имперскими учреждениями. Это приводило к тяжелым недоразумениям и невозможным положениям. Не раз случалось, что военные власти выдавали такие политические указания, переданные через аппарат высшей цензуры, за мнение верховного командования, что естественным образом вновь вызывало недовольство против нас. Проведение надзора за печатью являлось обязанностью не высшего органа цензуры, а исключительно военных властей. По предложению высшей военной власти (военного министра) он только сообщал ему свое мнение и передавал факты, требовавшие, на его взгляд, внимания со стороны министра.

Таким образом, верховное командование не имело возможности принять непосредственные меры против какой-либо газеты, – оно могло лишь обратить внимание имперского правительства, в частности военного министра, а в неотложных случаях замещающего штаба корпуса, когда оно считало поведение той или иной газеты вредным для ведения войны.

По закону политической цензуры не существовало. Это было ошибочно и являлось источником заблуждений. Правительство само часто обращалось к высшему органу цензуры с предложением издать то или иное постановление. Когда я яснее разобрался в этом деле, я высказался против такого использования военной цензуры и положил ему конец.

Подчинение высшего органа цензуры верховному командованию было неудачно. Оно создалось вследствие обращения генерального штаба к самопомощи в начале войны. Всякая цензура должна была вызывать недовольство, и оно должно было тем громче проявляться, чем шире распространялось пацифистское настроение и чем больше стеснений встречали внутренние политические течения. Верховное командование от этого сильно страдало. Учреждение осенью 1916 года должности военного главнокомандующего в качестве начальника всех военных властей внутри страны до известной степени облегчило мое положение по отношению к печати. Но, к сожалению, осенью 1917 года военный министр отказался от руководства военной цензурой.

Правительства наших союзников держали прессу в руках крепче, чем мы. Но в Болгарии и Турции она не имела того значения, как в Германии и Австро-Венгрии. Союзники также ввели у себя сильную политическую цензуру.

В Австро-Венгрии правительство не заботилось о том, чтобы каким-нибудь образом поднять воинственное настроение своих народов и вдохнуть в них активность. В своей последней борьбе за существование правительство двуединой монархии ни в какой мере не было руководителем своих народов.

Настроение болгар и турок мало проявлялось, но в Болгарии все-таки значительно больше, чем в Турции. Болгарское правительство также не справилось с руководством своим народом.

Особенно болезненно ощущалось то, как мало признания встречала Германия в союзной прессе. Наша верность нибелунгов действительно была пустым звуком. Пролитая на чужой земле германская кровь должна была вызвать, по крайней мере, благодарность. Я часто указывал на это верховному командованию союзников. Наконец, подполковнику Николаи удалось заключить известное соглашение по вопросу о помещении в печати четверного союза военных сообщений, что частично улучшило положение. Поездки представителей прессы союзников также предназначались для разъяснения положения дел, но их результаты были ничтожны.

И здесь нашему правительству не хватало энергии. Ему следовало позаботиться о просветительной работе широкого масштаба в союзных странах, чтобы таким путем прийти на помощь отечеству и на время после войны.

Постепенно неприятельская военная пропаганда создала себе опорные пункты в союзных государствах.

VIII

Хорошо поставленная пропаганда должна далеко обгонять развитие политических событий. Она должна расчищать дорогу для политики и подготовлять общественное мнение незаметно для него самого. Прежде чем политические намерения превратятся в действия, надо убедить мир в их необходимости и моральной оправданности. Цель, поставленная пропагандой, должна явиться естественным психологическим выводом. Мы не пользовались пропагандой вне своих пределов, вряд ли даже знали о существовании таковой, хотя на нашей территории работа против определенных лиц велась очень искусно. Наши политические цели и решения казались часто грубыми и нелогичными, так как они преподносились миру с поражающей неожиданностью. Широкая и дальновидная пропаганда шутя могла бы изменить это впечатление.

Кроме нежелания вести пропаганду в мирное время, у нас не было для нее и предпосылок. У нас не было мировой телеграфной агентуры с собственной сетью кабелей и радиостанций. Попытки помочь этому еще не претворились в дело. Нам недоставало руководящей газеты с сильной национальной основой, которая имела бы на заграничные страны такое же влияние и такое же значение для родины, как «Times» в Англии, «Temps» во Франции и «Новое время» в России. Все эти три газеты уверенно стояли на почве резко национальных взглядов. Газеты, из которых заграница непосредственно знакомилась с Германией, преклонялись перед интернационализмом, заявляли себя принципиальными противниками нашей формы правления и давали одностороннюю и ложную картину германского мышления, нашей сущности и наших порядков.

Надо было наверстать упущенное в деле пропаганды, начать борьбу на вражеских внутренних фронтах и вести ее всеми силами в пользу энергичного развития подводной войны, на которой вскоре остановилось наше решение. Мы не имели права отказываться от таких действенных средств борьбы.

Из разговоров с руководящими людьми я понял, как мало признавалась даже теперь, во время войны, необходимость пропаганды с помощью больших, популярных в массах и жизнеспособных идей. Правительство стояло по отношению к ней в нерешительном раздумье. Оно все еще не понимало сущности пропаганды. Оно отказывалось от нее потому, что считало ее слишком базарно крикливой, между тем как правильная постановка пропаганды состоит в том, что ее существование не замечается: она работает бесшумно. Чувствуя свою собственную неспособность, правительство считало более или менее безнадежным всякое широкое и сильное противодействие с нашей стороны неприятельской пропаганде. Такой взгляд или слова «наше дело справедливое, нам не нужно защитников» не разрешали вопроса; у нас были все основания, чтобы приступить наконец к делу, чтобы не только упорно защищаться, но и перейти от обороны к нападению. Только таким образом мы могли отплатить противнику и не пойти ко дну в великой борьбе народов.

При вступлении в верховное командование я нашел лишь очень скудные зачатки пропаганды, которые не заслуживали названия организации.

Бюро Эрцбергера я оставляю в стороне, так как незнаком с его деятельностью. Позже оно прекратило свое существование.

Летом 1916 года верховное командование предъявило правительству требование создать твердую организацию пропаганды. После преодоления многих препятствий, особенно со стороны министерства иностранных дел, в июле при последнем был организован военный отдел.

Наряду с этим отделом, задуманным с чисто военными целями, министерство иностранных дел обещало создать для экономической и политической пропаганды подобные же учреждения. Только на этих условиях начальник штаба действующих армий основал военный отдел. Все три отдела должны были, по директиве министерства иностранных дел, вести широкую активную пропаганду, переходящую в наступление против пропаганды Антанты и не ограничивающуюся, как прежде, слабым отпарированием неприятельской лжи. К сожалению, политическая и экономическая пропаганда министерства иностранных дел ограничилась работой в прессе и изданием брошюр; большей частью эта работа выливалась лишь в воздействии на газеты путем опровержений и объяснений политических событий и использования неприятельских промахов. Это было каплей в море и не имело никакого значения.

В военном отделе министерства иностранных дел полковник фон Гефтен постепенно создал большую саму по себе организацию. Она была подчинена верховному командованию, но финансировалась главным образом министерством иностранных дел, которое получило за это право совместного обсуждения и установления основных директив; этим своим правом министерство иностранных дел, надо сказать, совершенно не воспользовалось.

Полковник фон Гефтен является человеком, стоящим духовно необычайно высоко и пламенно любящим родину; одушевляемый идеальными порывами, он во всякое дело вносит огромную энергию, обладает творческой способностью и умением увлекать за собой сотрудников. Все, что было сделано в области пропаганды, является главным образом результатом работы его и его помощников.

С помощью слов и иллюстраций, а главным образом путем фильмов полковник фон Гефтен старался укрепиться в нейтральных странах.

Устной пропаганде придавалось главное значение. Передача новостей от одного к другому – самое опасное, а потому и самое лучшее средство пропаганды. Мысль висит в воздухе, а откуда она – никто не знает.

Пропаганда иллюстрациями и фильмами облегчалась благодаря созданию графического отделения и управления плакатов и фильмов, в дальнейшем Всеобщего акционерного общества фильмов. Фильмы являются прекрасным воспитательным средством для народа, и полковник фон Гефтен намеревался применять их и после войны, его военная организация имела это в виду. Картина и фильмы, а также графическое изображение в форме плаката действуют настойчивее и резче, чем письменное слово, и потому сильнее влияют на массы.

Наряду с этим шла печатная пропаганда при помощи телеграмм, радио и корреспонденции, пропаганда брошюрами и докладами, а также работа через бюро нейтральных военных корреспондентов. В первую очередь полковник фон Гефтен пытался путем быстрой передачи информации пробраться во враждебную нам печать нейтральных стран.

Художественная пропаганда также поощрялась. В этом направлении мы, может быть, переусердствовали. Министерство иностранных дел придавало ей особенное значение и пользовалось ею еще раньше.

При посольствах нейтральных и союзных стран, а также в оккупированных областях на востоке полковник фон Гефтен создал свои органы – военные заграничные бюро, которые обрабатывали и распространяли материал, полученный из центра, в духе, соответствующем особенностям данной страны. Они работали в полном согласии с послом.

Нечего было и думать о том, что полковнику фон Гефтену одному удастся добиться того, что было упущено за долгие годы мира и войны, чтобы бороться с неприятельской пропагандой и ее влиянием в нейтральных странах и незаметно внедриться в неприятельские государства. Островное положение Англии и Америки делало это невозможным. Воротами для проникновения во Францию являлись Швейцария и Испания, но с Испанией мы имели плохую связь. Следовательно, оставался только узкий проход через швейцарскую границу. Швейцария также являлась единственным путем в Италию.

Германская пропаганда с трудом удерживала свои позиции, несмотря на все старания, и ее достижения были недостаточны в сравнении с величиной задачи. Нам не удалось существенно повлиять на неприятельские народы. Сильно воинственное правительство беспощадно заглушало там всякое зарождающееся чувство мягкости и слабости, всякий намек на мысль о мире, в особенности «соглашательском мире».

В нейтральных и союзных государствах мы также не достигли ничего существенного.

Мы пробовали вести пропаганду и на неприятельском фронте. На востоке русские сами работали над своим несчастьем[32], и там наша деятельность имела второстепенное значение. Стойкость солдат на Западном фронте еще не была поколеблена настроением на родине, и пропаганда, которую мы начали постепенно там вести, не имела никакого успеха.

Совсем другая картина получилась бы, если бы полковника фон Гефтена поддерживала сильная воля имперского канцлера и все могущество его высокого поста. Я часто предлагал ему создать что-нибудь цельное. Организация имперского учреждения германской пропаганды становилась неоспоримой необходимостью. Я придавал этому тем большее значение, что пропаганда посредством выступлений государственных деятелей становилась все действеннее. Лорд Нортклиф был прав, утверждая, что речь английского государственного деятеля приносит Англии 20 000 фунтов; 50 000 фунтов, если немцы ее перепечатают, и 100 000 фунтов, если они на нее не ответят. Ураганный огонь выступлений неприятельских государственных деятелей не вызвал с нашей стороны никакого серьезного отпора и еще меньше мы думали о том, чтобы его заглушить. Военный отдел министерства иностранных дел не мог организовать такой борьбы, это могло сделать только имперское учреждение, обладающее особым авторитетом. Наконец, в августе 1918 года в этом направлении была сделана слабая попытка и было создано нечто крайне несовершенное, но это было уже слишком поздно.

При таких условиях нельзя было достигнуть совместного выступления Австро-Венгрии и Германии в деле объединенной пропаганды, образцовый пример которой давала Антанта. Мы все это рассматривали как наше внутреннее дело, касающееся только нас или отчасти Австро-Венгрии, вместо того чтобы понять, что мы составляем один организм, против которого враг поднял угрожающую руку для нанесения сокрушающего удара.

Армия не нашла себе союзника в лице сильной, идущей из глубин страны пропаганды. Одерживая победы на полях сражений, Германия оказалась бессильной в борьбе с психикой неприятельских народов.

IX

Осенью 1916 года армия получала с родины только незначительную поддержку в отношении моральных сил. Пока это еще не вызывало дурных последствий. Войско устало и было сильно истощено, но дух его и настроение были хороши.

Между армией и тылом поддерживалась тесная взаимная связь.

Отпуска давались настолько широко, насколько это было возможно. Количество отпускных всегда было меньше, чем этого желали армия и я. Совершенно независимо от военного положения состояние транспорта исключало возможность отпусков в таком размере, в каком я бы охотно их разрешил. Кроме того, их приходилось ограничивать в напряженные моменты войны.

Раненые и больные также передавали родине вести из армии, а армия в свою очередь получала сведения о родине от приходивших к ней пополнений и возвращавшихся раненых и больных.

Доставка писем, газет и пакетов была поставлена хорошо, выбор газет на фронте был ничем не ограничен. Запрещены были только несколько органов независимой социал-демократической партии. Впрочем, запрещение газет входило в права командующих армиями. Я знаю только немногие отдельные случаи, когда они воспользовались этим правом.

В то время в армию прибывало еще достаточное количество пополнений. Однако их надо было употреблять не только для пополнения существующих боевых единиц, но приходилось пользоваться ими и для формирования новых дивизий, как это ни было нежелательно. Это было необходимо для приобретения оперативной свободы ввиду ожидавшегося натиска противников на западе и востоке. Сформированные таким образом, правда за счет существующих батальонов, 13 дивизий должны были к весне 1917 года быть уже боеспособными.

Окопная война привела к тому, что войска, которым не хватало специальных рабочих сил, устраивали всевозможные собственные мастерские. Эти мастерские были, конечно, связаны с местами, и занятые в них команды продолжали оставаться в них и после ухода дивизий. Это приводило к недоразумениям всякого рода, от которых страдали все. Поэтому солдаты каждой дивизии, занятые в мастерских, были выделены в отдельную оседлую хозяйственную роту. Этим самым они исключались из своих прежних частей. Численный состав наиболее пострадавших батальонов вследствие этого еще уменьшился; общее уменьшение штатного состава становилось необходимым и потому, что молодые ротные командиры не могли сколько-нибудь удовлетворительно справиться с ротой в 200 человек ни в бою, ни на отдыхе.

В дивизиях была учреждена должность начальника артиллерии. Были сформированы многочисленные новые части полевой и тяжелой артиллерии. Была создана особая армейская полевая артиллерия, которая, не входя в состав дивизий, должна была на важнейших участках усиливать артиллерию. 9 батарей дивизии были недостаточны даже при ширине фронта в 2–3 километра. Потребность в артиллерии возрастала до громадных размеров.

Наряду с переформированием шло перевооружение.

Воздушные боевые силы, главным образом авиация, получили дальнейшее развитие. Они приобрели такое распространение, что оказалось необходимым подчинить их особому командиру воздухоплавательного корпуса, который в свою очередь был подчинен начальнику генерального штаба. Первым командиром воздухоплавательного корпуса был генерал фон Геппнер. Испытанный начальник штаба армии и строевик, он по мере своих сил содействовал развитию этого оружия будущего. Начальником его штаба был полковник Томсен, до того самостоятельно руководивший воздушными боевыми силами. Несмотря на усилия генерального штаба до войны, мы вступили в нее недостаточно подготовленными к борьбе в воздухе. Огромной творческой энергии полковника Томсена и действовавшего в тылу подполковника Зигерта Германия и германская армия обязаны успешным развитием во время войны воздушного флота. Теперь главное значение придавалось увеличению числа летчиков-истребителей и их снабжению хорошими боевыми аппаратами. При этом другие виды военной авиации также не были позабыты. Много внимания уделялось и воздушным бомбометным флотилиям.

Дирижабль был исключен из числа боевых средств армии. Он представлял собой слишком удобную мишень. Морское ведомство еще сохраняло его.

Оружие для стрельбы по аэропланам было усовершенствовано и увеличено в числе. Противоаэропланная оборона фронта, а также и тыла была широко организована. Это тоже вело к уменьшению количества людей и военного снаряжения на фронте.

Окопная война не давала простора кавалерии. Еще раньше было начато создание из кавалерийских полков кавалерийских стрелковых полков силой в один батальон и к расформированию эскадронов ландштурма и ландвера. Лошади были крайне необходимы для новых артиллерийских формирований и для обозов. Убыль лошадей в армии была чрезвычайно велика, а ввоз из нейтральных государств очень незначителен. Германия и оккупированные области не могли возместить потерь. Наше коневодство было слабо по многим пунктам. Тип нашей кавалерийской лошади оправдал себя во время войны, но наша упряжная лошадь не была достаточно породистой и ее разведение недостаточно развито. Тяжеловозы совершенно не выдерживали лишений войны.

Верховное командование должно было решиться сгруппировать и прикрепить к армиям транспорты и обозы, распределенные прежде по дивизиям. Обременение железных дорог, при постоянной смене дивизий во время оборонительных сражений, слишком увеличивалось вследствие необходимости перебрасывать также транспорты и обозы. Я очень сожалел, что приходилось осуществлять эти мероприятия, так как служебный контроль и хозяйственное попечение лучше обеспечивались дивизиями, чем армиями.

Постройка укрепленных позиций на западе была планомерно организована и проверялась с точки зрения новых взглядов на необходимость расчленения всех оборонительных сооружений в глубину и строгого применения их внешних очертаний к местности. На Восточном фронте постройка укреплений скорее могла оставаться при старых формах. Кроме постройки обеих крупных стратегических позиций, на западе предстояла очень большая работа на всех фронтах, в особенности во Фландрии, восточнее Арраса и у Вердена, где было необходимо углубить существующую систему позиций и укрепить Эльзас-Лотарингский фронт, где до сих пор было сделано очень мало. При постройке позиций армии проявили большую энергию; солдаты понимали, что дело идет о спасении их жизней. Рабочих сил, полученных из Германии, не хватало, чтобы осилить многочисленные работы на растянутых фронтах; это заставляло нас, к сожалению, привлекать к постройке позиций[33] и войска; таким образом, терялось время для отдыха и обучения; создавался неизбежный конфликт между двумя необходимостями. Армии хотели как можно больше строить, это им было ближе всего. Подполковник Ветцель и я подчеркивали необходимость обучения войск. Приходилось прибегать ко многим компромиссам.

Для подготовки армий к крупным предстоящим оборонительным боям было издано наставление «Оборонительный бой». Большая заслуга в этом деле принадлежит полковнику Бауэру и капитану Гейеру, обладавшим особенно глубоким пониманием тактики и ясным способом изложения.

В резком противоречии с существовавшим прежде методом обороны, концентрировавшейся в резких, легко заметных линиях, теперь была организована далеко эшелонированная в глубину оборона, подвижная в ее гибких формах. Конечно, по окончании сражения позиция должна была оставаться в наших руках, но пехотинец не мог больше говорить: «Здесь я стою и здесь умру», он получил право избегать сильного неприятельского огня. Утраченной линией надо было вновь завладеть контрударом.

Отделение, значение которого резко отмечалось многими дальновидными военными начальниками еще до войны, определенно стало основной боевой единицей пехоты. Значение унтер-офицеров как начальников отделений, таким образом, сильно увеличилось. Тактика индивидуализировалась все больше и больше. Повышение требований к младшим начальникам и отдельным солдатам, при постоянном ухудшении обучения, дополнения офицеров, унтер-офицеров и солдат и связанном с ним падении дисциплины, являлось рискованным предприятием, успех которого вызывал сомнение у многих опытных начальников.

В моем штабе шла кипучая работа; я лично также углубился в тактические вопросы, проработал их и сделался защитником новой тактики. Все, чему битва на Сомме научила в отношении использования артиллерии и аэропланов, а также совместного действия всех родов оружия, было включено в новое наставление. Оно стало учебником для всей армии и для войск наших союзников, поскольку условия на их фронтах это допускали. Без такого ограничения применение наставления представляло опасность, так как его требованиям могли удовлетворить только войска если и не первоклассно обученные, то все-таки проникнутые чувством бескорыстного самопожертвования и истинной дисциплины.

«Оборонительный бой» нашел свое дополнение в «Наставлении для обучения пехоты во время войны», составленном в штабе армии генерала Фрица фон Бюлова. Это наставление свидетельствует о глубоком понимании этим выдающимся генералом нашей пехоты. В моем штабе было выработано еще много других наставлений для специальных родов войск и укрепления позиций. Наставление для обучения артиллерии в ту зиму не было еще закончено. Его главнейшие пункты содержались в «Оборонительном бою». В течение войны выяснилось, что «искусство стрельбы» не потеряло своего значения, наоборот, его нужно было во многом еще углубить. Для этой цели инспектор артиллерии при ставке издавал для войск особые артиллерийские ежемесячники по вопросам техники стрельбы и обращения с материальной частью.

Во всех областях в армии царила оживленная умственная жизнь. Между нами и войсками происходил самый тесный обмен мыслей. Армия получала все лучшее, что ей можно было дать.

Наставления, оставаясь только на бумаге, были бесполезны – они должны были перейти в плоть и кровь офицеров и солдат. Мы создали особые курсы для старших строевых начальников и офицеров генерального штаба в Валансьене для уяснения взглядов на оборонительный бой. Нечто подобное устроил и германский кронпринц в Седане.

При армиях были организованы всевозможные учебные курсы, особенно для подготовки молодых офицеров к должности командира роты и для унтер-офицеров.

Сохранение и укрепление дисциплины ложится в основу всех родов войск, без дисциплины армия существовать не может. И теперь она должна была образовать противовес многим неизбежным явлениям в жизни войск. Условия расквартирования на фронте становились все неблагоприятнее вследствие постоянных смен и переброски частей. Опасность «самопомощи» усиливалась. Умение различать свое и чужое часто исчезало. Обмундирование и снаряжение ухудшались, сохранение их в порядке становилось поэтому все труднее. Много разных причин, в том числе недостаток света в убежищах, приводили к манкированию внешним видом. Солдат опустился. Военная жизнь оказывала свое действие на людей. Сильные характеры укреплялись, но таковые были редки; мораль широких масс должна была пострадать тем больше, чем дольше продолжалась война. Ни один мыслящий солдат не мог не видеть этого. Так было во всех войнах. Тем сильнее становилась потребность в укреплении чувства долга и дисциплины моральной поддержкой с родины, которая для этого должна была сама быть сильна. Манера солдат держать себя в общественных местах и отдавать честь является верным внешним признаком состояния войск. И здесь далеко не все, что приходилось наблюдать, обстояло благополучно.

Пехота обучалась новым методам боя и стрельбы; повсюду размножались курсы для отделенных и ротных командиров.

Подготовка пулеметчиков была поставлена очень широко, для особых пулеметных отделений был устроен отдельный учебный плац.

Артиллерия работала над усовершенствованием в стрельбе и по корректированию огня летчиками на наших учебных артиллерийских полигонах. Понижение уровня, явившееся результатом многочисленных новых формирований, надо было преодолеть тщательным обучением на всех частях фронта.

Минометные части, саперы и войска связи также получили особые школы и учебные плацы, где они упражнялись по своей специальности и где в то же время мог быть произведен показ офицерам других родов войск.

Войска должны были обучаться беспрерывно как на позициях, так и позади фронта. Жизнь армии получила уклад, к которому мы привыкли в мирное время. Повсюду замечалось серьезное стремление подготовить армию для ее трудных задач и возместить ее потери.

На родине работа велась на тех же основах, но там предпосылки были неблагоприятны, состав обучающих был слишком стар. Довольствие было недостаточно, запасные части слишком тяготели к родине и слишком мало были связаны с армией. Я всегда стремился, насколько это было возможно, перенести обучение запасных во фронтовые рекрутские депо. Начало было положено. Впоследствии в этом направлении было сделано еще больше.

Все начальники и я стремились, конечно, к тому, чтобы работа не переутомляла войска. Физический отдых является непременным условием сохранения дисциплины, и только при достаточном отдыхе солдат может постепенно оправиться от своих тяжелых душевных переживаний. Необходимо было позаботиться о хороших помещениях для него. В пустых бараках восстановление сил невозможно. Меблировку жилищ мы должны были брать у населения. К сожалению, мебель не всегда оставалась на месте, – уходя, войска захватывали ее с собой. Развлечениями, которые можно было им доставлять, являлись: военная музыка, которую очень любили, всякого рода физические игры, кинематографические и другие представления, а также библиотеки.

Ряды унтер-офицеров мирного времени поредели; значительная часть их, как и офицеров, полегла на полях сражений, другая часть получила назначения в новых формированиях или несла на родине службу по обучению солдат. Унтер-офицерам, произведенным на фронте, не хватало школы в отношении командования и заботливости о подчиненных. Жизнь в окопах сглаживала различие рангов, что вредило дисциплине; опасность ослабления авторитета устранить было нельзя. Большинство унтер-офицеров оставалось образцовыми младшими начальниками в бою и надежными помощниками офицеров; они добросовестно выполняли свой трудный долг и заслуживают особой признательности отечества.

Офицеры вполне отдавали себе отчет в возложенной на них серьезной задаче воспитывать и учить войска. Этому тоже нужно поучиться. В мирное время офицер должен был прослужить 12–15 лет, прежде чем он становился ротным командиром. За это время необходимые способности – знание службы, умение обращаться с людьми, заботливость о подчиненных – успевали перейти ему в плоть и кровь. Теперь молодые люди после одного-двух лет службы должны были командовать ротой. Некоторые сумели справиться, другим же не хватало опыта. Умение командовать ротой тоже является дарованием, вытекающим из воспитания и житейского такта. Усердие и храбрость не всегда могут его заменить. В тылу и на фронте шла работа по подготовке ротных командиров, но раздававшиеся в частях жалобы на неопытность ротных командиров были глубоко справедливы. Мы стояли перед очень серьезным явлением. Возникала опасность исчезновения образцовых отношений между офицерами и солдатами. Примерный офицер мирного времени, на которого так много нападали, погиб, его могила поросла зеленой травой. За короткое время войны невозможно было воспитать в молодых офицерах столь же высокие качества, основательные знания и чувство ответственности по отношению к подчиненным, какие создавались в течение долгого мирного времени. Вся наша система построения армии не могла получить более блестящего оправдания, чем то, которое дала эта война. Известный социал-демократ, депутат, посетивший меня в Ковно в качестве корреспондента газеты, особенно подчеркнул в разговоре со мной, как резко ему пришлось изменить свое мнение о кадровых офицерах. Они заботились о солдатах с большим пониманием дела и всецело ему отдавались. Офицерам запаса это давалось труднее. Я был рад этому меткому публичному признанию.

При таких условиях надо было прибегать чаще к производству в офицеры хороших унтер-офицеров мирного времени. Местами это имело место. Мой прежний полковой писарь в Дюссельдорфе уже осенью 1914 года стал офицером в полевом полку.

Вследствие неудовлетворительной подготовки и недостаточного опыта ротных командиров, особенно в вопросах внутренней службы, роль батальонных командиров становилась значительнее, чем в мирное время. Но батальонными командирами очень часто были офицеры запаса, которые, естественно, не обладали достаточно глубокими познаниями как раз в отношении внутренней службы, хотя их зрелый возраст давал им большую уверенность в действиях. Война ставила и им, достигшим уже зрелого возраста, совершенно необычайные требования, выдвигая их все время на передовую линию в течение оборонительных боев. Их здоровье и нервы подвергались жестокому испытанию. В качестве руководителей в бою офицеры запаса действовали столь же блестяще, как и кадровые батальонные командиры.

На командиров полков ложились самые трудные и разнообразные задачи; они несли во всем непосредственную ответственность за свои части и были ответчиками перед высшим начальством за поступки и настроение, успех или неуспех, удачу и гибель каждого отдельного члена их полка. Личность, воля и умение командира полка отражались на внешнем поведении и внутреннем состоянии их частей, в особенности офицеров. Он должен был подчинить своему идейному влиянию как офицеров, так и солдат; он являлся для них примером и опорой, верным советчиком и другом во время отдыха и в бою.

В условиях окопной войны его воздействие на солдат и офицеров было затруднено, но все-таки он и тут ставил на них печать своей индивидуальности. Сильная убыль в полковых командирах вследствие ранений приводила к их частой смене. Часто у них не хватало времени, чтобы успеть создать внутри полка обстановку взаимного понимания. С другой стороны, имелись командиры полков, остававшиеся очень долго на этой должности – почти всю войну. Были командиры полков, которым после тяжелых боев приходилось 3–4 раза заново пополнять полки. Это превышало человеческие силы. Ведь каждый раз они оставляли на поле битвы часть своего сердца.

После командира полка самую крупную роль играл начальник дивизии, как в мирное время командир корпуса. При многочисленных перебросках войск в позиционной войне невозможно было в ущерб делу сохранять корпусную организацию, как ни стремилось к этому верховное командование. Дивизии становились все самостоятельнее, и вследствие этого начальник дивизии приобретал все большее значение. У него сходились все нити сверху и снизу как во время сражения, так и по вопросам обучения и управления. Он стал воспитателем войск. Приходилось чрезвычайно внимательно относиться к подбору начальников дивизий.

Офицер генерального штаба представлял собой нечто удивительное. Его задачи становились все труднее по мере технического усложнения войны. Недостаточно было знать все роды войск и понимать их применение. Он должен был быть хорошим артиллеристом и в то же время иметь ясное представление о применении аэропланов, службе связи, о вопросах подвоза и тысяче других вещей, а также справляться с отдельными деталями, для которых у начальника не хватало времени. Разрабатывающиеся приказы становились все многостороннее и длиннее, несмотря на стремление излагать их кратко. Чем больше усложнялась военная техника, тем больше приказы становились, к сожалению, художественными произведениями, требовавшими большого умения и знания. Это было неизбежно, чтобы аппарат работал как следует. Разносторонность работы часто заставляла офицеров генерального штаба сосредоточивать многое в своих руках. Приходилось, однако, требовать, чтобы из-за этого не страдала самостоятельность других инстанций и не отступала на задний план личность начальников. Я не мог одобрить ни того, ни другого.

Начальник оставался начальником. Он был ответственным наставником и руководителем своей части и должен был непрерывно наблюдать за ней. Офицер генерального штаба был его советником и помощником и отвечал за то, чтобы механизм двигался без трений и без задержки. Задачи того и другого были различны. У обоих имелось достаточно широкое поле действий; оба сообща должны были заботиться о войсках. К тому же офицер генерального штаба при дивизии не нес личной ответственности, между тем как начальники штабов корпусов и армий несли ее во всем объеме, возможном в условиях военной жизни. Умение оставаться в тени и неустанно работать требовалось от каждого офицера генерального штаба.

Выбор и подготовка офицеров генерального штаба были трудной задачей. Я брал только офицеров, знакомых со строевой службой. Выучку мирного времени не могли заменить ни военный опыт, ни обучение на особых курсах, устроенных для офицеров генерального штаба в Седане. Войска жаловались иногда верховному командованию особенно на их молодость, но, в общем, их уважали. Генеральному штабу требовалось много офицеров, которые тем самым отнимались у войск. Мне приходилось брать молодежь, чтобы армия не теряла слишком много офицеров, годных на должности командиров отдельных частей. Я встретил между ними много умных, искренних и мужественных людей, которые знали свое дело и выполняли его с тактом. Вышеупомянутый социал-демократический вождь, во изменение своих прежних взглядов, назвал в разговоре со мной офицера генерального штаба душой ведения войны. Так оно и было.

После войны мне говорили, будто генеральный штаб из личных соображений неправильно мне доносил и в течение долгого времени рисовал положение дел в розовом свете. Это утверждение не соответствует действительности и оскорбительно для генерального штаба, которому армия должна быть столь благодарна.

Я всегда отдавал все свое внимание не офицеру генерального штаба, а всему офицерству. Оно всегда казалось мне столпом армии. В одном из моих последних докладов в октябре 1918 года я высказал мнение о решительном значении офицеров для возрождения страны.

Наши офицеры исполнили свой долг. Их огромные потери красноречиво свидетельствуют об этом. Тот факт, что многие офицеры были слишком неопытны, не может являться упреком для них. Это зависело исключительно от условий войны и огромных потерь. И эти неопытные офицеры умели храбро идти на смерть. В бою, нужде и опасности солдат всегда обращался к своему офицеру, как бы он ни был молод, и брал с него пример. Пусть офицеры не сумели найти верного тона с подчиненными, пусть даже отдельные офицеры были глубоко виноваты перед ними, на поведение офицерского корпуса в целом это не может бросить тени. Все было так хорошо, как только могло быть при данных условиях войны.

За долгое время позиционной войны опека над младшими начальниками приняла опасные размеры. Это было чрезвычайно уродливое явление, находившее себе объяснение в необыкновенно сильном развитии телефонных сообщений, а отчасти в неопытности младших начальников. Каждый начальник нуждается в просторе для своей работы. Я все время воздействовал на командный состав и на генеральный штаб в том смысле, чтобы в этом отношении не применялись какие-либо ограничения, противные самому существу войны.

Подготовка армии для обороны являлась для верховного командования колоссальной работой. Я получил удовлетворение в том отношении, что штабы армий Западного фронта разделили точку зрения, которая лежала в основе наших мероприятий.

К исходу января 1917 года, конечно, ничего не было еще доведено до конца. Новые формирования и реорганизация были в полном ходу. Армии начинали лишь постепенно крепнуть. Части слишком сильно пострадали. Основные положения новых наставлений были усвоены, но не сделались еще общим достоянием войск. Военное снаряжение все еще хромало. Напряженное состояние на Западном фронте не было окончательно ликвидировано, несмотря на все усилия и усиленную работу.

По таким же принципам, как на западе, велась усердная работа на востоке и в Румынии. Изменение их, соответственно потребностям данного театра военных действий, было предоставлено Главнокомандующему на Востоке и генерал-фельдмаршалу фон Макензену. Состояние находившихся там войск было, в общем, такое же, как и на западе.

Были сделаны шаги по обучению австро-венгерской армии. Ее силы росли медленно.

Генерал фон Белов принялся также за болгарскую армию, но язык и народные чувства болгар отделяли их от нас. Вследствие недоверия болгар к германской опеке нам было трудно завоевывать там почву. Все же стойкость болгарских войск начала повышаться, хотя их командование не делало для этого ничего существенного.

Из всех турецких командующих армиями один Лиман-паша работал с известным успехом над обучением армии. Турецкие дивизии в Галиции и Румынии были обучены по германскому образцу. Их состояние было удовлетворительное, но на остальных театрах войны оно продолжало оставаться на низком уровне, несмотря на все усилия турецкого генерального штаба.

Верховное командование испробовало все, чтобы улучшить военный аппарат. Попытка усилить его количественно путем образования польской армии, чтобы сравняться с неприятелем, потерпела тем временем полное фиаско.

X

В четверном союзе витала мысль об использовании для ведения войны способных носить оружие освобожденной нами от русского ига Польши. Она приходила мне в голову и раньше, и я оказывал содействие набору в польский легион. Правда, дело шло плохо. Организация польского легиона, состоявшего преимущественно из галицийских поляков, должна была остаться в прежнем виде, русские же поляки держались совершенно особняком.

В первый период войны Польша рассчитывала получить самостоятельность при помощи России. Изданный великим князем Николаем Николаевичем манифест обещал восстановление королевства в прежних границах под скипетром русского царя и, без сомнения, произвел глубокое впечатление на всех поляков. Теперь военное положение совершенно изменилось. Только идя вместе с центральными державами, они могли рассчитывать на самостоятельность своего народа, при условии, что Россия будет разбита. Нам надо было стремиться к этому по военным соображениям. Мне казалось возможным, что Польша отдаст своих сынов, чтобы освободиться от России. В этом, как и во многом другом, ее интересы совпадали с интересами центральных держав.

Когда я занял 29 августа пост первого генерал-квартирмейстера, между имперским канцлером и бароном фон Бурианом, общим министром иностранных дел двуединой монархии, уже состоялось 11 августа в Вене соглашение, по которому Германия и Австро-Венгрия обязывались создать самостоятельное польское королевство с наследственной монархией и конституционным образом правления, с единой армией, руководство которой должно было лежать в руках Германии. Оба монарха должны были объявить в ближайшем будущем о своем намерении основать это национальное государство, осуществление конституции которого предполагалось на некоторое время отложить. Вильно также было обещано Польше, границы которой предполагалось отодвинуть возможно дальше на восток, поскольку это удастся осуществить в мирном договоре.

Будущая Польша должна была войти в союз обеих империй и соответственно ориентировать свою иностранную политику.

Обе центральные державы взаимно гарантировали находившиеся в их владении польские земли и обсуждали исправление границ за счет русской Польши, необходимое в целях обеспечения военных интересов их территории. Эти исправления должны были ограничиться лишь самым необходимым в военном отношении. Г-н фон Бетман много раз спрашивал меня осенью 1914 года и в течение 1915 года о моих взглядах на проведение границы.

Взгляды на экономическое будущее Польши расходились. Г-н фон Бетман мечтал о таможенном союзе с Германией. Граф Буриан находил это требование чрезмерным и стремился к таможенной самостоятельности Польши.

По обоюдному желанию было установлено возможное смягчение таможенного и транспортного разграничения между территориями, находившимися в германском и австро-венгерском управлении.

Особых оговорок, на случай маловероятного сепаратного мира с Россией, сделано не было.

Было ясно, и за это говорит характер как г-на фон Бетмана, так и барона Буриана, что этому соглашению предшествовали очень долгие обсуждения, вероятно еще с 1915 года.

Как бы то ни было, 5 апреля 1916 года имперский канцлер заявил, что польский вопрос выдвинулся в порядок дня, и Германия и Австро-Венгрия должны найти его решение.

Варшавский генерал-губернатор тоже занялся вопросом о создании польской армии и пришел к необычайно благоприятным выводам.

Таким образом, по соглашению между руководящими государственными деятелями было решено основание Польского королевства с собственной армией. Генерал-губернатор Польши считал образование польской армии не только возможным, но и открывающим, по его наблюдениям, большие перспективы. Чрезвычайно напряженное военное положение делало уравнение сил более чем необходимым для четверного союза. На верховном командовании лежал долг – дать дальнейшее течение вопросу о создании польской армии. Всякое промедление было бы ошибкой; ведь вопрос все время шел о победе или поражении, о смерти или жизни германского народа. Над будущими днями будут довлеть свои заботы. Наше военное положение в начале сентября слишком рельефно подчеркивало нам окружавшую нас опасность.

Вскоре в Плессе состоялся ряд совещаний по польскому вопросу с ответственными за политику и ведение войны в Германии и Австро-Венгрии лицами и с генералом фон Безелером, причем для меня представлял интерес только вопрос о польской армии как новом источнике сил для ведения войны.

Генерал фон Безелер остался на своей доброжелательной точке зрения, хотя генерал фон Конрад настойчиво предостерегал от всякого оптимизма. Основной предпосылкой полного успеха генерал фон Безелер считал провозглашение королевства и образование в Польше единого управления с присоединением Люблинского генерал-губернаторства к Варшавскому. Только тогда поляки увидят, что центральные державы серьезно приступили к осуществлению польских планов. По-моему, также в этом заключалась суть дела. В интересах образования польской армии я горячо выступил против барона Буриана в защиту соединения обоих генерал-губернаторств. Руководящие государственные деятели не пошли на слияние. Для барона Буриана стремления двуединой монархии и боязнь внутренних осложнений стояли выше интересов ведения войны. Проект соединения обоих генерал-губернаторств, защищавшийся верховным германским командованием и генералом фон Безелером, был положен под сукно. Несмотря на это, генерал фон Безелер считал возможным создать армию, если центральные державы провозгласят образование польского королевства. Он предложил сформировать сначала 4–5 дивизий, основанием которых должен был явиться польский легион. Он рассчитывал предоставить их в распоряжение верховного командования в апреле 1917 года и приступить тогда к дальнейшим формированиям. Это было немного, но можно было надеяться на большее. Война могла тянуться еще годы. Приходилось идти навстречу всякой возможности притока новых сил. Военная обстановка повелевала согласиться на предложение генерала фон Безелера. Верховное командование вступило на путь, возможность которого доказывал фон Безелер[34].

После этого имперское правительство перешло к выполнению программы г-на фон Бетмана и барона фон Буриана по созданию Польского королевства, а мы с генералом фон Безелером и австро-венгерским верховным командованием обсуждали вопрос о формировании польской армии.

Помощник статс-секретаря Ваншаффе просил меня высказать министру фон Лебелю мое мнение о необходимости польской армии. Я исполнил его просьбу и в частном письме мотивировал эту необходимость железными требованиями войны на человеческий материал.

Я незнаком с подробностями дальнейшего хода дела в Берлине. Имперский канцлер и генерал фон Безелер горячо выступили там в защиту создания польской армии и образования польского королевства. Однако у многих немцев появились большие сомнения относительно создания польского королевства. Немедленно из Берлина распространились слухи о том, что этот план принадлежит мне. Я неоднократно просил правительство разъяснить ход событий, но, несмотря на мои просьбы, не нашлось, к сожалению, ни одного государственного деятеля, который бы дал правильное освещение вопросу. Как и по вопросу о подводной войне, верховное командование осенью 1916 года снова вовлекалось в политические разногласия, против своей воли, и на этот раз в форме, искажавшей действительное положение вещей. Можно ли удивляться, что это возмущало меня и как человека? Все работавшие со мной знают, что я был всегда готов к откровенной беседе и охотно выслушивал все возражения, но зато требовал безусловной правдивости.

Имперский канцлер привлек меня еще к составлению воззвания об основании Польского королевства.

Воззвание было неясно – я это высказал.

Провозглашение королевства, состоявшееся 5 ноября, как и все мероприятия, принимавшиеся к образованию польской армии, было ударом впустую. Очень скоро нам стало ясно, что генерал фон Конрад правильно оценивал положение. Мне пришлось окончательно отказаться от всякого увеличения наших сил польскими войсками. Генерал фон Безелер признал теперь свою ошибку. Таким образом, вопрос об организации польской армии потерпел окончательное крушение. Отныне верховное командование заняло отрицательную позицию в вопросе об образовании национального польского войска, мысль о котором всплывала время от времени и отстаивалась генералом фон Безелером и австро-венгерским правительством. Вооружение Польши, при ее неясной позиции, казалось нам опасностью, бороться с которой мы считали своим долгом, как раньше считали долгом попытаться получить за счет Польши приток сил.

Бесконечно много времени и сил ушло на эти бесплодные переговоры, единственный интерес которых лежал в упорстве, с которым австро-венгерские государственные деятели отстаивали в Польше свои цели против нас.

Образование польской армии отпало по политическим причинам. Польша предпочитала, по-видимому, добиться своей цели, опираясь на Антанту, против Германии и Австро-Венгрии. Людей у Польши было достаточно, даже после выделения рабочих сил в Германию и Австро-Венгрию. Вопрос о людях в этом смысле вообще не играл никакой роли при обсуждении создания армии. Ясно, что мы и дальше продолжали добывать в Польше рабочие силы в возможно большем количестве и пользоваться средствами страны.

Если теперь стараются связать нынешнее положение дел в Польше и в наших восточных провинциях с попыткой восстановления Польского королевства, то в этом заключается большое преувеличение. Эти явления наступили бы и без провозглашения королевства, и без попыток образовать польскую армию, они объясняются исключительно историческими причинами, сильным польским национальным самосознанием и постоянными противоречиями интересов Германии и Польши.

При разговорах о создании Польского королевства и образовании польской армии мы обсуждали также возможность сепаратного мира с Россией. Указывалось на затруднения, которые, естественно, создадутся для него благодаря польским проектам центральных держав. Сепаратный мир с Россией всегда имел особое значение в мышлении германского народа; еще осенью 1914 года я получил «доверительное» известие о присутствии в Берлине графа Витте. Конечно, это было фантазией. Англия и Франция слишком прочно держали Россию в своих руках. Штюрмер уже давно стал председателем Совета министров. Теперь опять заговорили о возможности мира при его содействии. И мне, конечно, мир с Россией был бы гораздо приятнее, чем вся польская армия, тем более с Польским королевством, к которому я, как уроженец Познанской провинции, относился в глубине души отрицательно. Польская армия могла дать нам лишь несколько дивизий, значение которых совершенно отпадало бы перед фактом выхода России из числа врагов Германии. В этом очень просто было убедиться арифметическим подсчетом. Не стоит терять на это время. Беда была в том, что и в этом случае одни желания и надежды не могли дать мира, а дальше пожеланий и надежд имперское правительство и дипломаты не шли. Они, вероятно, и сами чувствовали, что не имели почвы под ногами, иначе они не выступили бы в августе с польской программой, резко направленной против России. И теперь дело ограничилось размышлениями о мире, какие можно было вести каждый день. О сколько-нибудь конкретной возможности вступить с Штюрмером в какие-либо сношения не было и речи, точно так же, как и о каких-либо самых отдаленных попытках последнего[35]. В возможность мира с Россией никто не верил. Военное положение в сентябре и октябре было неподходящим, даже если Антанта в октябре и поняла, что большое наступление осенью 1916 года не удалось. 21 октября имперский канцлер высказался в том духе, что в настоящий момент не имеется никаких видов на сепаратный мир с Россией, так как последняя находится в слишком большой зависимости от Англии.

Чтобы создать для верховного командования основы дальнейшего ведения войны и усилить военный аппарат, мне надо было глубоко вспахать обширное поле. Я, конечно, не мог сам повсюду идти за плугом и сеять. Там, где я находил разумных сотрудников и такое же серьезное понимание войны, вырастало доброе семя; часто, однако, оно росло скудно, и поле не приносило плодов, а иногда вырастали плевелы и заглушали хорошие ростки.

Наступление Антанты в первой половине 1917 года

I

По человеческому разумению, центр тяжести нашей обороны в 1917 году должен был лежать на западе, хотя бы острота положения на востоке и продолжалась. Непосредственная совместная работа с австро-венгерским командованием являлась уже необходимой не в той мере, как в течение румынского похода, так как командование на Восточном фронте сильно упростилось. Верховное командование всецело отдалось теперь Западному фронту. Я предложил избрать для нашего дальнейшего пребывания Спа или Крейцнах. Спа было отклонено; Крейцнах являлся очень удобным пунктом, так как он был соединен с фронтом многочисленными телеграфными линиями. Там имелось много гостиниц и меблированных домов, что представляло большие удобства для расквартирования. Ввиду этого было указано подготовить Крейцнах, Мюнстер на Штейне и Бинген для размещения ставки. Переезд намечался на вторую половину февраля. Временно сохранялась возможность возвращения в Плессе.

Австро-венгерское командование переехало в Баден близ Вены.

1 февраля 1917 года началась подводная крейсерская война. Скоро выяснилось, что какие-либо мероприятия, направленные против Голландии и Дании, излишни. Таким образом, имевшиеся для этого в виду штабы и войска освобождались для Западного фронта.

На западе надо было ожидать продолжения английского наступления на поле сражения на р. Сомме; следовало лишь учитывать, что это наступление, быть может, несколько расширится к северу. Было возможно, что его будет сопровождать французская атака между Руа и Нуайоном, но более вероятным представлялось, что Франция, как и в 1915 году, атакует наш фронт на участке Суасон – Реймс – Аргоны.

Таким путем Антанта, напирая на оба фланга нашего фронта, выдвинувшегося дугой внутрь Франции, оказывалась в выгодном положении для стратегического использования результатов своих атак. Какая именно часть фронта подвергнется французской атаке, предугадать еще было нельзя. Но и при такой комбинации вспомогательная атака французов у Руа оставалась возможной. Имелись также данные о возможности атак на Лотарингском фронте и на Зундгау, где оборудование системы наших укрепленных позиций еще не продвинулось существенно вперед. Там мы всегда испытывали известное чувство слабости, а операции местного значения в этом районе были возможны в любой момент, и мы лишь с трудом могли перебросить туда подкрепления.

Иногда поступали данные, указывавшие на угрозу со стороны Вердена. Здесь французы были в состоянии атаковать в любое время. Наконец, обсуждалась также возможность удлинения фронта английского наступления на север. Таким образом, на всем фронте не оставалось ни одного пункта, на котором нам не надо было бы готовиться к упорной обороне; обстановка оставалась неясной.

Нельзя было сомневаться в том, что бои на фронте Изонцо не прекратятся, так как Триест продолжал составлять цель Италии. В Македонии и на Вардаре атаки были более чем вероятны; в Турции, а также в Палестине и у Багдада надо было с уверенностью ждать наступления.

На востоке я учитывал преимущественно возможность наступления в южной части фронта против австро-венгерских войск. Но в конце января Главнокомандующего на Востоке, а также и нас неожиданно всполошил удар русских в направлении на Митаву; поспешно стянутыми резервами едва удалось его локализовать.

Момент начала большого наступления еще нельзя было предугадать. На востоке едва ли можно было ожидать боевых действий раньше апреля; большое русское весеннее наступление 1916 года началось в марте и сильно затормозилось состоянием дорог и почвы. Столь раннее повторение наступления было маловероятно. Было возможно, что и Антанта на западе задержится до этого времени с наступлением. Но обстановка на р. Сомме была столь напряженной, что мы должны были быть готовы и к более раннему началу.

Общее положение требовало от нас по возможности оттянуть бои на западе, чтобы выгадать время для решительных действий подводных лодок. В пользу этого говорили также тактические соображения и недостаточный запас заготовленных снарядов (см. схему 15).

Одновременно мы должны были посредством сокращения фронта стремиться к более выгодной группировке сил и выделению более значительных резервов. В Бельгии и во Франции против наших 154 стояло 190 неприятельских дивизий, частью значительно более сильных; это было для нас весьма невыгодное соотношение сил, особенно при растянутости нашего фронта. Надо было стремиться как можно дольше уклонять участки фронта от крупных неприятельских атак и тем самым препятствовать противнику ввести в дело крупные силы. Одновременно это давало нам позиции, которые могли быть заняты более слабыми и истощившими в боях свои силы дивизиями.

Эти соображения, в тесной связи с началом подводной войны, привели к решению отвести наш фронт с дуги, выгнутой в сторону Франции, на позицию Зигфрида, которая к началу марта должна была быть уже обороноспособной, и произвести планомерные разрушения в полосе шириной в 15 километров перед новой позицией.

Фронт кронпринца Рупрехта разработал план в виде дневника работ по эвакуации и разрушению, рассчитанный на пять недель и получивший условное название «Альберих». Мы могли в любой момент, если бы нас к этому принудило неприятельское наступление, прервать работы и начать отступление. Суть заключалась в том, чтобы избежать сражения, затем надо было стремиться спасти материальную часть, поскольку она не была безвозвратно израсходована на укрепления, военное сырье, и, наконец, следовало разрушить пути сообщений, селения и колодцы, чтобы на первое время воспрепятствовать неприятелю разместить большие силы против нашей новой позиции. Отравление колодцев было воспрещено.

Решиться отвести назад фронт было чрезвычайно тяжело. Это являлось признанием нашей слабости, которое должно было подействовать воодушевляюще на противника и подавляюще на нас. Но так как с военной точки зрения отступление являлось необходимым, то выбора не оставалось. Надо было претворить его в жизнь. Генерал фон Куль и я находились по этому поводу в продолжительных сношениях, генерал-фельдмаршал и его величество дали свое согласие, 4 февраля был отдан приказ планомерно осуществлять «Альберих». Первым днем «Альбериха» было 9 февраля. Тем самым отступление назначалось на 17 марта, но под напором неприятеля оно могло начаться в любой момент. При этом помимо крупных потерь в материальной части уменьшилось бы и оперативное значение разрушительных работ. Одновременно подполковник Николаи получил указание – ввести неприятеля в заблуждение сообщением ему ложных данных. Подполковник Николаи и полковник фон Гефтен должны были соответственно повлиять на германскую и нейтральную прессу, чтобы произведенное впечатление не нарушалось. Я лично осведомил имперского канцлера о наших предположениях.

Работы «Альбериха» получили планомерное течение. Они удались полностью. Из очищаемого района было вывезено много сокровищ искусства, которые, согласно правилам, установленным Гаагской конференцией для сухопутной войны, были размещены для хранения в пределах оккупированной же области. Что много имущества и добра местного населения погибло, было очень печально, но этого нельзя было избежать. Большая часть населения была эвакуирована на восток, и только небольшая часть сосредоточена в некоторых пунктах, как, например, Нуайон, Гам и Нель, где она была снабжена нами продуктами на несколько дней и покинута. С одной стороны, нельзя было предоставлять противнику возможности увеличивать свои силы за счет местного населения, как способными носить оружие, так и рабочими руками, а с другой стороны, представлялось желательным передать ему возможно большее число едоков.

На английском фронте на р. Сомме бои никогда вполне не замирали. В начале марта появились признаки возобновления наступления севернее р. Соммы. Южнее Руа также резче начали обозначаться наступательные намерения французов. Было ли и то и другое вызвано нашими мероприятиями, оставалось неясным. Тяжелое испытание выпало на нервы частных начальников, которые все же должны были выжидать заранее назначенного момента для начала отступления. Осуществить полностью этого не удалось, так как 11 марта на севере, а 13-го на юге пришлось сделать незначительные изменения в расположении фронта, чтобы уклониться от атак противника, которые становились все более вероятными.

16 марта началось большое планомерное отступление, которое было дружно проведено немногими крупными скачками. Верховное командование стремилось избегать всяких боев, чтобы дать войскам время устроиться на позиции Зигфрида, прежде чем перед ней появится противник в превосходящих силах. На некоторых участках находившиеся в резерве дивизии должны были сменить на новых позициях отступавшие части, другие участки занимались частями, находившимися и ранее на фронте.

Только южнее Сен-Кантена было решено атаковать противника, когда он переправится через р. Сомму и канал Кроза. Это решение было осуществлено; но атака велась с недостаточной энергией, вследствие чего результат ее не бросался в глаза. Фронт кронпринца Рупрехта и мы в ставке обсуждали, возможен ли переход в атаку по всему фронту Зигфрида. Мы охотно бы сгладили крупным тактическим успехом наше признание в слабости. Но соотношение сил, состояние войск, а также местность, которую мы сделали бездорожной, исключали возможность развертывания такого количества сил, которое обеспечивало бы достижение действительного результата. Хорошо или худо, но верховное командование от большой контратаки вынуждено было отказаться.

Войска Антанты вплотную следовали за нашими отступающими армиями. Неприятель стремился раздуть наше отступление в крупный успех. Но в печати нами была произведена столь действенная и искусная подготовка, что это ему не удалось. В действительности же неприятельские войска не одержали никаких боевых успехов. Благодаря слухам, которые мы распространили, противник не сумел помешать нашим работам по эвакуации и разрушению. Все движение было блестящим успехом вождей и войск и представляет пример заботливой работы и предвидения германского генерального штаба.

Мы теперь стояли крепче и более сплоченно, чем на нашей прежней растянутой позиции. Противник убедился, что мы свели на нет его тактическую подготовку, он был лишен возможности продолжать наступление в прежнем направлении. Оставленный нами район стал совершенно неуютным. Чтобы войска могли на нем существовать, требовалось его предварительно оборудовать; прежде же чем направить через него атаку, было необходимо произвести бесконечно много крупных строительных работ. Ввиду этого противник развернул против нашего нового фронта сравнительно незначительные силы, вследствие чего мы могли здесь несколько разредить линию нашего фронта, выведя из него отдельные дивизии. То, что мы хотели достигнуть маневром «Альберих» и занятием позиции Зигфрида, было осуществлено полностью; этот результат сохранил свое значение надолго, и отступление вполне себя окупило. Все начальники мечтали, чтобы германская армия имела побольше зигфридовских позиций с бетонированными убежищами, что сильно бы облегчило ведение войны в 1918 году. Но для возведения таковых не хватало рабочих сил. В дальнейшем хорошие позиции утратили часть своей обороноспособности из-за танков, преодолевавших широчайшие препятствия.

Нам пришлось примириться с тем, что Антанта опять стала нас называть «гуннами» за произведенные нами разрушения и увод населения, и вновь заработала против нас на все голоса ее пропаганда. Это было ее правом. Но мы действовали на основании права и обычаев войны и даже не воспользовались ими в том размере, как это делали стороны во время войны за нераздельность Соединенных Штатов. В 1914 году при отступлении из Польши мы обошлись со страной очень бережно. При наличии больших расстояний я возлагал там все надежды на разрушение путей сообщений. Здесь же, при незначительности удаления, стране пришлось пострадать сильнее. Тогда мы могли спокойно оставить население вражеской страны, теперь же чувство гуманности и требования необходимой обороны заставили нас эвакуировать население. Или мы должны были бросить его на погибель в уничтоженных селениях? Во всех наших мероприятиях мы исходили исключительно из военных требований. Во всем прочем, насколько это было возможно, господствовала человечность. Мы не были такими мелочными, чтобы увеличивать чужое несчастье необоснованной жестокостью и злостными распоряжениями. Так было не только в этом случае, но и повсюду. Мы применяли резкие меры только там, где это вызывалось требованиями военной безопасности, как, например, в борьбе со шпионажем.

II

В конце марта я рассчитывал как на стратегическое последствие нашего отступления на то, что английская атака будет отнесена к северу. Точно установить участок, на который она обрушится, было невозможно. Атака у Арраса, по-видимому, назревала.

В середине февраля 1917 года 3-я армия, находившаяся на сентябрьском поле сражения 1915 года в Шампани, провела операцию местного значения для того, чтобы занять более выгодное тактическое положение. Она имела успех. Среди захваченных трофеев находился приказ по 2-й пехотной дивизии от 29 января, который ясно указывал, что в апреле намечается большое французское наступление на реке Эн. Эти данные явились очень важной точкой опоры для наших суждений. С этого времени мы стали уделять очень мало внимания поступающим сведениям о готовящихся наступлениях в Лотарингии и в Зундгау.

Благодаря большому количеству рабочих сил, Антанта оказалась в состоянии подготовить исходное положение для наступления не только в районе Вердена, но и на большей части протяжения остального фронта, оборудовав его необходимыми путями сообщения и складами боевых припасов. Это давало ей возможность в кратчайший срок организовать переход в наступление на различных участках фронта, не выдавая преждевременно обширными работами своих планов. Ввиду этого фотографические снимки неприятельских позиций и постоянная работа по сличению их с новыми снимками, которые доставляли нам летчики, не могли дать нам твердых данных для оценки намерений противника.

Французский фронт между Вельи на р. Эне и Аргонами был особенно хорошо укреплен, так что особая подготовка к наступлению здесь вообще была излишня. С работами, которые были в действительности выполнены южнее Шмен-де-Дам, мы ознакомились при нашем наступлении 1918 года. Вероятно, постройка этих позиций относилась к 1915–1916 годам; надо думать, что Франция хотела еще в 1916 году атаковать в этом направлении и что ей помешало наше наступление на Верден.

Наше положение на Западном фронте укрепилось. Но мы еще находились под гнетом сражения на Сомме и боев под Верденом, это повышало естественное напряжение, которое неизбежно треплет нервы при обороне.

Распределение командования было упорядочено.

В ведении фронта кронпринца Рупрехта находились 4, 6, 1 и 2-я армии, расположенные между Каналом[36] и Ла-Фер.

Отсюда и приблизительно до р. Орн (восточнее Вердена) тянулся фронт германского кронпринца – 7, 3 и 5-я армии.

Далее следовал фронт генерал-фельдмаршала герцога Альбрехта Вюртембергского, передавшего командование 4-й армией генералу Сиксту фон Армину; фронт состоял из армейских групп Су А и В; начальником штаба фронта был генерал Крафт фон Дельмензинген. С образованием этого фронта обстановка в эльзас-лотарингском районе была существенно оздоровлена.

Предпринятое между Аррасом и Ланом сокращение фронта освободило штаб 1-й армии. Он был переведен на фронт германского кронпринца и получил участок между 7-й и 3-й армиями, по обе стороны Реймса. Такой вывод армейского управления и размещение его вновь представляет вследствие связанных с ними изменений в организации тылов длительную операцию. Переезд на новое место не может быть совершен в один день, если не идти на то, что будут иметь место очень сильные трения. Я надеялся, что штаб 1-й армии успеет расположиться в Ретеле прежде, чем на фронте германского кронпринца начнется французское наступление.

Вследствие альберихского маневра войска смогли использовать еще два месяца на отдых и обучение. Правда, силы уже были в значительной степени восстановлены, но на фронте кронпринца Рупрехта все еще встречались истощенные дивизии.

Обучение велось усиленным темпом. Вновь сформированные дивизии частью уже занимали участки на спокойных фронтах, но частью только успели закончить формирование и обучение. В Бельгию были переброшены дивизии из Румынии. Верховное командование заменило дивизии, непригодные для борьбы на западе, боеспособными с Восточного фронта, несмотря на связанное с этим ослабление последнего.

Укреплением позиций занялись серьезно. Рабочие силы, освободившиеся после занятия Зигфридовской позиции, были распределены в тылу участков фронтов, на которые неприятельская атака являлась возможной. Теперь здесь явилась возможность спешно усовершенствовать тыловую укрепленную полосу.

Снаряжение войск улучшилось; благодаря уменьшившемуся расходу снарядов в течение лишних месяцев и у нас образовались значительные запасы боевых припасов. Был собран резерв боевых припасов, который являлся известным обеспечением, поскольку бои на Западном и Восточном фронтах не затянутся слишком долго. Программа Гинденбурга постепенно давала себя чувствовать. Дальнейшая доставка снарядов была гарантирована.

На Итальянском фронте было спокойно. В феврале и марте Антанта произвела в Македонии несколько атак местного характера у Монастыря и в излучине р. Чарна, которые были отбиты с большими потерями.

В Турции, на азиатском театре войны, с наступлением благоприятного времени года для военных действий начались бои. Англичане закончили подготовительные работы и перешли в наступление. В Палестине, благодаря полковнику фон Крессу, английская атака на Газу не удалась.

В Месопотамии вскоре выяснилось, что турецкая армия в районе Ирака не способна на дальнейшее сопротивление. 25 февраля пала Кут-эль-Амара. 11 марта англичане уже заняли Багдад, что было тяжелым ударом для Турции. Это заставило ее очистить и пограничную персидскую область. Вследствие этих событий Энвер обратился к германскому верховному командованию с просьбой предоставить в его распоряжение штаб германского фронта с германским вспомогательным корпусом, чтобы освободить Багдад. Подготовка к этому предприятию требовала месяцы. Надо было заранее подготовить тыл и затем двигать войска. В январе 1917 года было открыто движение по широкой колее через туннель Аманус, а осенью предстояло открытие узкоколейного движения через туннель Тавра, что должно было сильно улучшить сообщения в Малой Азии. Намеченная Энвером операция казалась выполнимой. Может быть, мы могли при помощи немногих германских батальонов двинуть в бой массу турецких войск и принудить Англию развернуть в Ираке значительные силы. Германское верховное командование, хотя и не особенно охотно, но пошло на просьбу Энвера. Генерал фон Фалькенгайн по собственному желанию был назначен командующим этим фронтом. Военное министерство приступило к формированию слабого азиатского корпуса.

На востоке наступила огромная перемена. В марте споспешествуемая Антантой революция свергнула царя. Власть захватило правительство с сильной социалистической окраской. Какие основания имела Антанта работать рука об руку с революцией, мне неясно. Увидала ли она перед собой неминуемое народное движение и потому к нему присоединилась, или же царь, из боязни внутреннего переворота, обнаружил тенденцию к заключению сепаратного мира и потому должен был быть устранен? Или были к тому еще какие-нибудь основания? Но несомненно, что Антанта надеялась извлечь из революции выгоды для ведения войны и, по крайней мере, спасти то, что еще могло быть спасено. Ввиду этого она действовала без колебаний. Царь, начавший войну в интересах Антанты, должен был пасть. В этом таилась бесконечная сила воли, которая ни перед чем не отступала, когда дело шло о том, чтобы отечество вышло победителем[37]. Антанта так же поступила бы еще в 1916 году, если бы Штюрмер действительно оказался сторонником мира.

Революция резко осветила состояние России; народ и армия прогнили, в противном случае революция была бы невозможна[38]. Русская армия, как и наша, являлась частью своего народа; народ и армия в России также составляли одно целое. Сколько раз я мечтал о том, что русская революция облегчит наше военное положение, но эти чаяния всегда оказывались воздушными замками; теперь революция наступила, и наступила внезапно. Огромная тяжесть свалилась у меня с плеч. Тогда я еще не считал возможным, что в дальнейшем она подорвет и наши силы.

Какова будет развязка на востоке – нельзя было никак предугадать, и надо было продолжать считаться с возможностью наступления; но все-таки революция обозначала ввиду неизбежно связанного с ней понижения боеспособности России значительное ослабление Антанты и существенную разгрузку нашего столь тяжелого положения. Ближайшие выгоды для верховного командования заключались в том, что на востоке экономились войска и боевые припасы. Мы получили возможность также в более широком размере производить смену истощенных боями дивизий на западе на лучшие дивизии с востока.

Посредством пропаганды, которую нам еще предстояло создать, тяготение к миру в русской армии надо было развить в непосредственной и резкой форме.

Русская революция принадлежит к числу тех событий, которых ни один полководец не может, наверное, вводить в свои расчеты. Но теперь она уже являлась не мечтой, а действительностью, над которой я, как солдат, мог работать.

Наше общее положение значительно улучшилось. Предстоящие на западе бои меня теперь не страшили.

Подводная война давала хорошие результаты, далеко превзошедшие ожидания морских кругов. Убыль в тоннаже и потопленном грузе должна была начать сказываться. «Экономист» в номере 7 сентября 1918 года полагал, что начало 1917 года являлось самым критическим и беспросветным моментом, пережитым Англией с начала войны. Антанта оказалась вынужденной вложить в войну на море человеческий материал и материальную часть, которыми до сего времени она располагала для действий на суше. И эти требования увеличивались во все возрастающей степени.

5 апреля Соединенные Штаты объявили, что они находятся с нами в состоянии войны. Вероятно, это было вызвано развалом России, нашими успехами в подводной войне и желанием помочь в борьбе с подводными лодками своими боевыми средствами. С 3 февраля Америка уже прервала с нами дипломатические сношения. Я сомневаюсь, возможно ли было в этот промежуток времени прийти с ней к соглашению, принеся в жертву основы подводной войны. Попытка министерства иностранных дел заключить военное соглашение с Мексикой обострила отношение к нам общественного мнения Соединенных Штатов. Несмотря на мои предостережения, министерство иностранных дел пользовалось устарелым и легко разгадываемым шифром.

Вскоре после объявления войны Америкой против нас выступил весь мир; лишь немногие государства, в том числе Аргентина и Чили, сохранили нейтралитет, несмотря на давление на них наших врагов.

Остальные государства четверного союза, за исключением Болгарии, также оказались в состоянии войны с Соединенными Штатами. В Софии же остался американский дипломатический представитель. Несмотря на мои многократные просьбы, германское правительство не настояло, чтобы Болгария потребовала его отозвания. За эту поблажку впоследствии пришлось тяжело расплатиться.

Вступление Соединенных Штатов в число наших врагов не было для нас неожиданностью. Даже если бы мы не начали подводной войны в обостренной форме, я его учитывал на тот случай, если победа начнет склоняться на нашу сторону. Еще в начале 1915 года в этом смысле высказался некий американский корреспондент на Восточном фронте. Несомненно, он отражал не только свое собственное мнение.

В мирное время Америка не знала Германии, а теперь, находясь в кровном родстве с Англией, смотрела на нее и на события в Европе только сквозь призму пропаганды Антанты. Часть населения, немецкая по происхождению, имела лишь ограниченное влияние. Игра на их расовом происхождении против их нового отечества, которую мы вели некоторое время, была малоискусна и приводила к обратным результатам. Позиция ирландской части населения мне никогда не была ясна. Соединенные Штаты всегда оставались равнодушными к угнетению этой несчастной страны.

Уже ответ Вильсона на письмо императора, полученный осенью 1914 года, в котором Вильсон ссылался на правовое сознание американцев, оскорбленное бельгийскими зверствами, заставляло задуматься.

Экономические интересы Соединенных Штатов все теснее связывали их с Антантой. Англия уступила им свою позицию первой капиталистической державы, Антанта сильно задолжала, и ее поражение нанесло бы материальные убытки Америке.

Поведение Соединенных Штатов в вопросе поставки снаряжения не оставляло никакого сомнения, что свой нейтралитет они понимают односторонним образом. Невероятные нарушения Англией международного права на море были возможны лишь с согласия Америки. На одном заседании в министерстве иностранных дел за несколько лет до войны мне возражали, что Америка не допустит таких мероприятий. И мы всегда рассчитывали на неограниченный ввоз через Голландию.

И действительно, американское правительство протестовало против английского произвола на море.

Серьезным тоном была написана нота протеста Соединенных Штатов от 30 марта 1915 года. Она твердо устанавливала, что так называемая английская блокада «является почти полным отрицанием суверенных прав наций, не находящихся в состоянии войны», и заканчивалась указанием на то, что «примирение с образом действий Англии было бы равносильно занятию не нейтральной позиции по отношению к государствам, являющимся ныне противниками Великобритании, что несовместимо с лежащим, при настоящих условиях, на Соединенных Штатах высоком долгом». Это заявление было совершенно ясно. Вторая американская нота от 5 ноября 1915 года резко указывала, что так называемая блокада, объявленная 11 марта того же года, является незаконной и недействительной и должна квалифицироваться как неправомерная. Оба протеста были Англией отвергнуты полностью, и правительство Соединенных Штатов на том успокоилось. По собственному же определению, Америка почти два года держалась враждебно по отношению к Германии.

Посол граф Бернсторф в обращении к правительству и народу Соединенных Штатов, согласно «Таймс» от 13 апреля 1915 года, по этому поводу высказался следующим образом:

«Если американский народ хочет соблюдать истинный нейтралитет, то он найдет способ положить конец этому исключительному и одностороннему массовому вывозу, или, по крайней мере, использовать эти массовые поставки Антанте, как средство принуждения, чтобы добиться установления закономерной торговли с Германией, главным образом продуктами питания».

От одностороннего благоприятствования до открытого участия был всего лишь один небольшой шаг.

Я приведу здесь только две точки зрения.

Недавно скончавшийся американский посол в Лондоне Чот 7 апреля 1917 года писал Карлу Грею:

«Как Вы знаете, я с самого начала держался того мнения, что мы могли оказать делу союзников большие услуги, оставаясь нейтральными, и поставляя Вам то оружие и снаряжение, которое мы могли изготовить, и, что я могу сказать с особым удовольствием, направляя к Вам приток одиночных людей. Тем не менее, нашим долгом оставалось помочь закончить войну, дать торжество праву и цивилизации, в корне подавить прусский милитаризм и, если мы могли этого достигнуть только нашим вмешательством в войну, то выступить со всей нашей мощью и со всеми нашими неисчерпаемыми источниками. Теперь час настал».

3 июля 1917 года американский адмирал Симе в Лондоне высказался следующим образом:

«В 1910 году, когда американский флот посетил Англию, я произнес краткую, но может быть не дипломатичную речь. Я высказал тогда свое мнение, которое теперь стало действительностью. Я тогда заявил, что если существованию английского государства когда-нибудь будет грозить серьезная опасность, то Англия может рассчитывать на каждое судно, каждый доллар и каждую каплю крови по ту сторону Атлантического океана».

Особенно характерна для мировоззрения американских официальных кругов следующая беседа между лицом, которому есть полное основание доверять, и неким американским генеральным консулом, отвечающая предыдущей точке зрения.

На вопрос, действительно ли инцидент с «Лузитанией» мог вызвать выступление Америки, генеральный консул ответил:

«Нет, это только спичка, которой можно поджечь солому, но он был основательно использован для пропаганды. Без него нам бы пришлось искать другой способ воспламенения, чтобы вмешаться в это дело! Если бы мы теперь не вступили в союз с Антантой, то после войны мы были бы ничем, а так мы надеемся быть № 1, и будем № 1!»

На вопрос, какую роль предполагает играть Америка, оказавшись № 1, он ответил:

«До войны Германия была, бесспорно, самой прилежной страной в Европе. Мы (Америка), а также и Англия видели, на какую огромную высоту поднималась Германия, и понимали, что через несколько десятилетий она превратилась бы в величайшую державу и диктаторствовала бы не только в Европе, но и во всем мире. Нарождалась опасность, и мы (Америка) ее своевременно усмотрели. С этой точки зрения мы подходили к вопросу и полагали его рассматривать. Мы убеждены, что после войны руководящее значение перейдет к нашему народу. Мы будем руководить не только Германией, но и всей Европой. Народы ждут от нас многого, и, прежде всего, мира, и они его получат, но на наших условиях и по нашим ценам!»

Относительно положения Америки после войны американский генеральный консул ошибся, потому что революция обезоружила Германию и тем самым передала Англии господство над миром. Америке не хватает партнера для Англии в Европе.

Но для Германии война ни в коем случае не была аферой. Мы были вынуждены воевать. Дело шло о нашем экономическом будущем и нашей свободе, это было для нас вопросом жизни и смерти.

Я оставляю вопрос открытым, насколько приведенные выше взгляды отвечают мнениям президента Вильсона и большей части населения Соединенных Штатов. Во всяком случае, они приобрели руководящее значение. Под предлогом подводной войны Америка вступила в войну в критический для Антанты момент. В 1918 году Соединенные Штаты помешали нам победить; если бы не было подводной войны, то выступление их, вероятно, задержалось бы на некоторое время. Но как развились бы события на суше без подводной войны – установить нельзя.

9 января 1917 года нельзя было предвидеть развала России, и никто на нем не базировался. Мы рассчитывали, что подводная война приведет к благоприятному для нас решению прежде, чем новые формирования Америки смогут принять участие в войне; без подводной войны разгром четверного союза в 1917 году казался неизбежным.

История в этом году пошла совершенно иным путем: Западный фронт продержался, подводная война не оказала решающего действия, но Россия распалась. На востоке мы пришли к состоянию, колеблющемуся между войной и миром. Вследствие этого создалась возможность, о которой до осени 1917 года никто не мог и думать: решить в 1918 году войну наступлением на суше, которое должно было сложиться успешно, если подводная война к тому времени настолько уменьшит тоннаж, что перевозка новых американских формирований в срочном порядке окажется невозможной, или если подводные лодки смогут утопить хотя бы часть транспортных судов. В соответствии с данными, представленными морским ведомством, этого надо было ожидать.

III

Верховное командование рассчитывало, что в середине апреля начнется великое наступление Антанты во Франции, на фронте Изонцо и в Македонии. Из Крейцнаха, куда мы переехали в середине февраля, я часто ездил на Западный фронт и обсуждал положение со штабами фронтов и армий, а также с расположенными на наиболее опасных участках штабами корпусов и обменивался тактическими взглядами (см. схему 16).

Фронты кронпринца Рупрехта и германского кронпринца были усилены дивизиями, артиллерией и боевыми припасами: им было подвезено все необходимое в первую очередь для победной обороны. Я по мере возможности шел навстречу всем выполнимым желаниям.

6-я армия хотела, при помощи атаки местного значения, выровнять фронт у Сюшэ, между Ленсом и Аррасом, и подготовляла удар к началу апреля. 6 апреля у меня не было никакого сомнения, что в ближайшие дни у Арраса предстоит большое английское наступление, вследствие чего мы отказались от операции у Сюшэ. Я просил штаб фронта, чтобы 6-я армия подтянула резервы ближе к фронту.

Последние октябрьские и декабрьские атаки у Вердена вновь подтвердили старую истину, что непосредственно на поле сражения надо располагать резервами. Ввиду этого подготовка к «оборонительному сражению» должна заключаться в том, чтобы непосредственно за атакуемым фронтом были расположены наготове «активные дивизии» (Eingreifdivisionen), которые должны двинуться навстречу врывающемуся в передовую линию неприятелю и отбросить его.

6-я армия, правда, продвинула вперед дивизии, образовавшие вторую и третью волны боевого порядка, но к 8 апреля они еще не подошли достаточно близко. 9 апреля, после непродолжительной, но необыкновенно сильной артиллерийской подготовки, неприятель, при поддержке танков, нанес армии чувствительный удар по обоим берегам р. Скарпы. Несколько наших дивизий было смято. Соседние дивизии, дравшиеся из последних сил, понесли крупные потери. Еще до полудня противнику удалось ворваться в район наших артиллерийских позиций и захватить высоты, командовавшие всей местностью далеко на восток. Активных дивизий не оказалось на месте, чтобы сейчас же отбросить противника. Могли быть подвезены на грузовиках лишь отдельные части. Положение создалось очень критическое, и если бы противник продолжал натиск, то весь фронт оказался бы в опасности.

Но англичане удовлетворились своим крупным успехом, и в течение 9 апреля наступление не развивали.

В Крейцнахе я праздновал в этот день свое рождение. Предстоящая атака не вызывала у меня никакого беспокойства, и я был глубоко поражен ее исходом. Неужели таков был результат всех забот и усилий последнего полугодия? Были ли ложны указания, данные для «оборонительного сражения», и если да, то каковы будут последствия? Деталей хода сражения я еще не мог охватить.

Я вызвал к себе офицеров, которые принимали участие в сражении в передовых линиях; от них, а также из бесед по телефону я вынес впечатление, что основные указания, данные верховным командованием, были правильны. Но их нужно было правильно и применять, а это уже относится к области командования. К тому же здесь сплоховала дивизия, имевшая раньше хорошую репутацию.

Сражение у Арраса, имевшее место 9 апреля, являлось плохим почином для решительной борьбы этого года.

10 апреля и следующие за ним дни явились периодом кризиса. Прорыв в 12–15 километров ширины не так просто замкнуть. При чрезвычайной убыли в людях, орудиях и боевых припасах для этого требуется многое. Задачей верховного командования было решение вопроса о резервах в широком масштабе. Но при существующем наличии войск и при данной военной обстановке иметь позади каждой могущей выйти из строя дивизии другую было просто невозможно. Такой день, как 9 апреля, нарушал все расчеты. Много дней должно было истечь, прежде чем новый фронт мог действительно создаться и укрепиться. Как всегда бывает в таких случаях, даже при наличии резервов, разрешение кризиса существенно зависело от того, будет ли противник продолжать наступление после первой победы, и не затруднит ли он нам новым успехом создание прочного фронта. Раз ослабление неприятеля достигнуто, добиваться новых успехов очень легко.

Начиная с 10 апреля англичане вели атаки в месте прорыва большими силами, но, в общем, без большого размаха; они расширили наступление в обе стороны, в особенности в южном направлении к Бюлькуру. 11 апреля они захватили Монши, а в ночь на 12-е мы очистили высоты Вими. 23 и 28 апреля, а также 3 мая опять были тяжелыми боевыми днями. В промежутках шли тяжелые местные бои. Затем бои продолжались; мы производили успешные местные контратаки, но с другой стороны то тут, то там утрачивали незначительные клочки местности.

Командующий 6-й армией генерал фон Фалькенгаузен, начальником штаба при котором был полковник фон Лосберг, энергично организовывал оборону на новом фронте. Ему помогали штаб фронта и верховное командование. В дальнейшем отходе фронта на еще находившуюся в постройке позицию Вотана, что некоторое время имела в виду 6-я армия, необходимости не было.

Во второй половине апреля сражение у Арраса еще только достигло кульминационного напряжения и обусловливало большие требования на резервы и боевое снабжение, а 16-го числа и французы начали свое широко задуманное наступление на р. Эн и в Шампани.

Английское наступление, несомненно, преследовало крупные стратегические цели, но для меня они остались невыясненными. Несмотря на узкий фронт атаки, я предполагаю, что здесь был намечен большой прорыв, а не просто бой на истощение или для отвлечения сил. Возможно, конечно, что английские войска также еще не вполне оправились от сражения на р. Сомме и предприняли здесь лишь вспомогательную атаку в момент, когда французская армия должна была добиться решения.

Генерал Нивель поставил себе крупную стратегическую цель – в первый же день наступления германский фронт между Вельи и Реймсом должен был быть прорван. Произведенный вслед за тем удар восточнее Реймса, до реки Сюип, должен был расширить прорыв и тем самым обрушить наш фронт на протяжении 70 километров! Центр тяжести атак французской армии направлялся на фронт германского кронпринца.

Напором от Арраса в восточном направлении на Дуэ и прорывом по обе стороны Реймса через Ретель на Мезьер французы намечали обойти позицию Зигфрида, постройка которой была установлена многочисленными летчиками. Антанта хотела поколебать весь наш фронт до самого моря.

Фронт кронпринца и 7-я и 8-я армии особенно тщательно готовились к обороне. Кронпринц и начальник его штаба полковник граф Шуленбург работали без устали. Командующий 7-й армией генерал фон Боен был одним из лучших генералов германской армии; это офицер старопрусского закала до мозга костей, настоящий воспитатель войск и человек непоколебимой энергии. Начальник его штаба полковник Рейнгардт – большая умница – тщательностью своей работы дополнял командующего армией. Командующий 3-й армией генерал Эйнем известен как военный министр; он был очень развитым и дальновидным офицером, знатоком организации и психологии войск. И в этой армии начальник штаба, будущий генерал фон Ольдерсгаузен, в котором свежесть и молодость так и били ключом, отличался чрезвычайным прилежанием, представляя удачный контраст своему начальнику. Штаб 3-й армии, впрочем, в самом сражении почти не участвовал. В первой половине апреля он передал свои функции штабу 1-й армии, командующим которой был генерал Фриц фон Бюлов. Рука об руку с ним работал полковник фон Клюбер, который приобрел большой опыт в сражении на р. Сомме и обладал, как и его начальник, необычайно ясным тактическим суждением. Впоследствии он был убит спартаковцами в Галле на своем служебном посту.

Войска сначала не верили в наступление, так как не замечали никаких подготовительных работ, и только постепенно их сознание сосредоточилось на том, что предстоят тяжелые бои.

Утром 16 апреля, после продолжавшейся целый день артиллерийской подготовки, французы атаковали между Вельи и Бримоном, северо-западнее Реймса. На Шмен-де-Дам французы ворвались во многих местах. Мы были вынуждены очистить с большими потерями выступ у Вельи и отступить на линию высот Шмен-де-Дам. Далее к востоку наши войска крепко уцепились на склоне, круто обрывающемся на север в долину р. Элет. Между Винтербергом и р. Эн французы продвинулись при помощи танков до Жювинкура, но здесь активная дивизия помешала их дальнейшему продвижению. Непосредственно восточнее р. Эн войска удержали свои позиции. В направлении Бримона имел место новый прорыв, который был, однако, ликвидирован контратакой активной дивизии (см. схему 17).

17 и 18 апреля противник возобновлял атаки, но они не дали никаких результатов.

Тем временем начались атаки и в Шампани. Они были направлены на выступ Маронвилье. Одна дивизия не устояла, и мы потеряли господствующие возвышенности.

Но когда французы захотели спуститься по северному склону, они попали под наш артиллерийский огонь и должны были залечь; к сожалению, наши активные дивизии, как я выяснил впоследствии из беседы с командиром полка одной из этих дивизий, были введены в бой слишком рано, вследствие чего попытка 19 апреля вновь овладеть возвышенностями не удалась. Потеря их была болезненна, так как оттуда открывался широкий кругозор на север, но с этим нам пришлось примириться.

Кульминационный пункт апрельского сражения миновал.

Во время боев французская пехота наступала густыми массами и понесла чрезвычайно большие потери.

В начале мая генерал Нивель еще раз попробовал добиться победы на р. Эн и в Шампани. Но наш фронт был уже приведен в порядок и вновь крепко организован, так что новые атаки на обоих боевых участках этого упорного двойного сражения были отбиты с огромными потерями.

7 мая упорные бои еще шли по всему фронту; затем они начали затихать на р. Эн, а после 9-го и в Шампани. Но 20 мая они опять развились в Шампани с полной силой.

Французское наступление явилось весьма кровопролитным, и хотя Франция и праздновала его как победу, однако настроение французов было подавленное. В июле французский военный министр признался, что наступление сопровождалось такими потерями, повторение которых являлось недопустимым. Убыль была так велика, что пострадал дух армии и даже вспыхнули бунты, о которых, разумеется, до нас доходили лишь скудные сведения, с запозданием. Только впоследствии мы разобрались в сложившемся у французов положении.

В командовании французских армий также произошли перемены. Генерала Нивеля сменил генерал Петен. Оба приобрели известность под Верденом: генерал Петен – оборонительными боями весной и летом 1916 года, генерал Нивель – октябрьским и декабрьским наступлениями. От тех вождей, которые имели успех под Верденом, весной 1917 года французская армия ждала окончательной победы.

Но, благодаря нашей оборонительной тактике и устойчивости фронта германского кронпринца, вместо победы получилось поражение французской армии. Мы проявили крайнее напряжение, достигли большого результата и показали свое превосходство над противником в обучении.

Расход человеческого материала и боевых припасов у нас также был чрезвычайно велик. Как разовьются бои в дальнейшем и какие новые требования будут предъявлены к нам, предвидеть мы не могли.

Так как русские не перешли в наступление, то весной 1917 года, несмотря на всю серьезность обстановки на Западном фронте, нам не пришлось переживать такого общего кризиса, какой мы пережили в сентябре 1916 года. Я отнюдь не являюсь сторонником бесполезных обсуждений, но я все же должен дать себе отчет в том, как сложилась бы обстановка, если бы русские в апреле или мае перешли в наступление и одержали хотя бы незначительные успехи. Мы оказались бы тогда, как осенью 1916 года, втянутыми в чрезвычайно тяжелую борьбу. Наличность боевых припасов у нас также значительно бы понизилась. Когда теперь я мысленно прикраиваю русские июльские успехи на апрель или май, то с трудом себе представляю, как бы верховное командование вышло из создавшегося положения. В апреле и мае 1917 года, несмотря на одержанную победу на р. Эн и в Шампани, только русская революция спасла нас от гибели (см. схему 18).

Русское наступление началось только в июле, т. е. через два-три месяца после французского наступления. Здесь не было общего удара, как осенью 1916 года, а было движение врознь, и мы, действуя по внутренним линиям, смогли отбить и справиться с каждым противником в отдельности.

В мае на Итальянском фронте также шли сильные бои. 10-е сражение у р. Изонцо опять закончилось для итальянской армии безуспешно.

В Македонии широко задуманное неприятельское наступление потерпело крушение перед болгарским фронтом.

В апреле и мае подводная война продолжалась успешно и значительно разгрузила Западный фронт.

IV

После неудачи наступления в апреле и мае и ввиду временного отпадения России для Англии и Франции создалось новое положение. Они решили предпринять второе большое наступление, чтобы все-таки еще в 1917 году одержать победу. Но одновременно они хотели обеспечить себе на худой конец окончательный успех в 1918 году. Ввиду этого они перенесли центр тяжести наступления на Ипр, чтобы захватить во Фландрии базу германского подводного флота. Борьба с нашими подводными лодками была нужна, чтобы в 1918 году обеспечить перевозку во Францию новых формирований из Соединенных Штатов.

Французская армия бездействовала, чтобы внутренне оправиться от понесенного ею поражения. В дальнейшем она приняла участие лишь в атаках местного характера, хотя и достигавших большой силы. Английские и бельгийские войска, подкрепленные французами, были подготовлены к наступлению главными силами на Фландрском фронте. Новые атаки намечались также на р. Изонцо, в Македонии и в Палестине.

Летом 1917 года я, конечно, еще не имел такого ясного представления о приводившихся уже в исполнение неприятельских планах и мероприятиях, какое получил в июле и августе того же года.

Во второй половине мая стало заметным, что французские атаки идут на убыль. Французские войска продолжали действовать сдержанно. Но мне все же приходилось считаться с возможностью атаки в любой момент в том или другом пункте. Английская армия во второй половине мая по-прежнему продолжала бои восточнее Арраса. Правда, атаки здесь не достигли той силы, как некогда во время битвы на Сомме, но все-таки продолжали терзать наши нервы.

В начале июня стала заметна повышенная деятельность неприятеля южнее Ипра, около нашего выступа у Витшате, который вдавался в неприятельские позиции. Захват его в июне явился вступлением к фландрскому сражению. Пока он был в германских руках, все английские атаки у Ипра и севернее его фланкировались нами с юга. Тактическое положение германских войск в выступе у Витшате было неблагоприятное. Имелись сомнения, не очистить ли нам его и не занять ли положение по хорде. Но штаб армии полагал, что он сможет его удержать. Каждая отбитая атака представляет для обороняющегося большую ценность, так как с ней неизбежно связаны чрезвычайно тяжелые потери у противника. Ввиду этого фронт и верховное командование согласились на сохранение выступа у Витшате. И нам бы действительно удалось удержать эту позицию, если бы англичане не устроили минных взрывов в совершенно необычайных размерах и тем самым не проложили дорогу атаке, которую они повели своим обычным образом, при поддержке сильной артиллерии, густыми пехотными массами. Под впечатлением этих взрывов 7 июня прорыв неприятелю удался (см. схему 19).

Витшатские и Мессинские высоты в прежние годы были районом, где развивалась энергичная минная война. Но взрывы наших и неприятельских мин уже давно перестали здесь раздаваться; все было тихо, и в слуховых галереях неприятельские работы больше уже не замечались. Ввиду этого надо предполагать, что мины были заложены уже давно. Моральное действие взрывов было чрезвычайно велико: наши войска во многих пунктах сдали перед натиском неприятельской пехоты. Сильный артиллерийский огонь, направленный на выступ у Витшате, помешал нашим резервам успешно вступить в бой и восстановить положение. Теперь с нашего согласия была занята позиция по хорде. Я воспротивился стремлению еще сильнее срезать фронт. 7 июня дорого нам обошлось. Ввиду удачи неприятельской атаки наши потери были очень велики. Здесь также протекло немало дней, прежде чем фронт опять укрепился. Английская армия не продолжала развивать эту атаку; очевидно, она только хотела улучшить исходную позицию для большого фландрского наступления.

Сначала бои возобновились на старом поле сражения у Арраса; кроме того, англичане предприняли атаки между Ла-Бассэ и Ленсом. Для нас эти бои являлись борьбой на измор; они велись неприятелем с целью отвлечь наше внимание от Ипра.

В командовании 6-й армией произошла перемена. Генерал барон фон Фалькенгаузен был назначен генерал-губернатором Бельгии вместо скончавшегося генерала барона фон Биссинга. Барон фон Фалькенгаузен был особенно выдающейся личностью, и мы продолжали относиться к нему с полным доверием и на его новом посту, 6-ю армию получил генерал Отто фон Белов; командование фронтом в Македонии он передал генералу фон Шольцу, который до того командовал армией на Восточном фронте.

После сражения на р. Эн и в Шампани положение линии фронта 7-й и 1-й армий во многих местах, в особенности вдоль Шмен-де-Дама, было весьма неудовлетворительно. Очищение обратных склонов явилось бы французским успехом и оказало бы гнетущее действие на войска, которые так храбро их отстаивали. Фронт кронпринца германского и 7-я армия хотели предпринять ряд мелких операций для улучшения позиции, чтобы добиться линии фронта, представлявшей удобства для долговременного ее занятия. Это отвечало и намерениям верховного командования. Целым рядом боев, подготовленных с большой осмотрительностью соответствующим начальством и искусно проведенных войсками, был создан более благоприятный фронт и оживлен дух войск.

Командующий 5-й армией генерал фон Гальвиц, исходя из таких же соображений, хотел приступить к местному улучшению фронта на западном берегу Мааса, которому расположенные там войска придавали большое значение. Штаб фронта кронпринца германского присоединил свое ходатайство, и верховное командование одобрило этот проект. Атаки 18 и 19 июня были успешны. Но здесь, как и в других случаях, подтвердилось, что атаковать гораздо легче, чем удержать захваченное.

В позиционной войне при всяком наступлении, подобном предпринятому 7-й, а затем 5-й армиями, всегда принималась во внимание возможность неприятельского контрудара, а следовательно, учитывалось и то количество сил и боевых припасов, которое верховное командование могло выделить на их отражение. Мы стремились избегать всяких безбрежных планов. Но, несмотря на то, что все внимание устремлялось на отражение контратак, последние, к сожалению, удавались противнику слишком часто. 7-я армия с ними справилась. Под Верденом же французы вырвали у нас большую часть захваченного нами. Я был очень доволен, когда бои под Верденом закончились, и упрекал себя в том, что согласился здесь на наступление. Как раньше, когда я был начальником штаба на востоке, так и теперь, я отнюдь не был сторонником «драться направо и налево», так как при этом достижения не окупают потерь.

Против 4-й армии англичане уже с 1914 года держались в узком предмостном укреплении у самого моря. Этот участок всегда был уязвимым пунктом морского корпуса. 4-я армия, в состав которой входил этот корпус, получила разрешение захватить это предмостное укрепление. Атака имела место 10 июля. Она удалась одним приемом: Изер представлял серьезное препятствие для неприятельского контрудара.

С середины мая и до начала июля боевое напряжение на Западном фронте было таково, что, несмотря на тяжелые бои в первой половине июня за обладание выступом у Витшате и на других участках английского фронта, мы смогли частично пополнить войска и создать резервы. Таким образом, к моменту обострения событий на востоке армии на западе находились в полной готовности.

V

Мы с уверенностью учитывали, что революция понизит боеспособность русской армии; наши предположения осуществились. Тяга к миру начала в России усиливаться. Но позиции русского правительства, с одной стороны, и русского народа – с другой, по отношению к миру были различны. Министр иностранных дел Милюков требовал продолжения войны и перекройки карты Европы за счет четверного союза, другие же министры говорили о мире без аннексий и контрибуций и о самоопределении народов. Но решительнее всего подчеркивалось требование сохранения союза с державами Антанты. Надо было считаться с тем, что последняя поведет планомерную борьбу с мирными стремлениями России. У Антанты не появлялось и намека на отказ от мысли уничтожить нас.

Поведение русских войск местами шло нам навстречу, и мы охотно держались предупредительно. На иных же участках фронта боевые действия продолжались, мы стремились их избегать повсюду.

В апреле, мае и части июня наше общее военное положение не было столь блестящим, чтобы мы могли стремиться к усиленной боевой деятельности на Восточном фронте. Правительство имело также опасения, что наш переход в наступление может приостановить развал России. В начале апреля, когда развитие событий шло там полным ходом, фронт Линзингена произвел северо-восточнее Ковеля местную атаку, чтобы овладеть предмостным укреплением на Стоходе, остававшемся после боев 1916 года в руках неприятеля. Сама по себе это была не имеющая значения операция, но число русских пленных оказалось так велико, что даже я удивился. Имперский канцлер обратился ко мне с просьбой как можно меньше раздувать этот успех. Я исполнил его просьбу, хотя и неохотно. Войска, участвовавшие в этой атаке, не заслуживали, чтобы их подвиг замалчивался. В печати наше сдержанное сообщение о боях на Стоходе вызвало удивление и только. Я это понимал, но считал своей обязанностью следовать указаниям имперского канцлера, чтобы не явиться помехой реально появившимся надеждам на мир. В дальнейшем верховное командование воспретило предпринимать какие-либо операции на Восточном фронте.

В мае, когда так резко выдвинулась вперед фигура Керенского, вновь начала расти опасность, что русская армия опять сплотится. Англия, Франция и Соединенные Штаты ничего не жалели для достижения этой цели. В связи с этим обстановка на Восточном фронте все чаще обсуждалась в ставке с той точки зрения, что немедленное наступление с теми дивизиями, которые мог бы собрать Главнокомандующий на Востоке, усиленными несколькими дивизиями с Западного фронта, является желательнее пассивного созерцания. Время для атаки русской армии в момент понижения ее боеспособности еще не ушло. Я не пошел на это, хотя положение на западе стало много лучше. Я не хотел допускать ничего, что могло разрушить хотя бы призрачную возможность мира. С военной точки зрения это решение также имело свое оправдание, так как всякая революция пожирает боеспособность войск и разлагает их. Правда, мне пришлось в этом усомниться, когда 1 июля началось русское наступление – сначала только в Галиции. Время мертвящего ожидания на востоке окончилось. Теперь верховное командование уже ничем не было связано и имело полную свободу действий.

План русского наступления был задуман широко. Атаки должны были развиться у Рижского предмостного укрепления, на озере Нарочь, у Сморгони и южнее и на всем фронте Восточной Галиции, от железной дороги Тарнополь – Зборов – Львов вплоть до Карпат. Центр тяжести лежал на юге (см. схему 20).

Благодаря большому количеству перебежчиков, предстоящее наступление к концу июня не являлось тайной для Главнокомандующего на Востоке. Он принял все меры для отражения наступления. Но для контрудара, к которому он стремился, были необходимы подкрепления с запада. Правда, в данный момент там было спокойнее, но надо было считаться с тем, что бои на западе могут в дальнейшем развиться. Но как бы то ни было, верховное командование должно было использовать сложившуюся обстановку на востоке. Что бы ни случилось, чтобы покончить расчеты с Россией и развязать себе здесь руки, шесть дивизий были взяты с Западного фронта и переброшены на восток. Больше выделить в то время было невозможно. На Западном фронте начальники с большой неохотой отдавали дивизии на восток. Они не уясняли себе, какой крупной цели мы достигали.

На Восточном фронте выгоднейшим пунктом атаки, если не считать форсирования Западной Двины выше Риги, представлялся в Восточной Галиции участок от Зборова до долины Серета. Отсюда можно было стремиться к охвату расположенной далее к югу части русской армии. Эту идею Главнокомандующий на Востоке хотел теперь реализовать. Верховное командование согласилось с ним. Но как пойдет атака и во что она выльется – в операцию ли, как я втайне надеялся, или лишь в тактический контрудар, и как, в общем, будет сражаться русская, а также и австро-венгерская армия, все это были вопросы, решение коих я ждал с большим напряжением.

Русское наступление в Восточной Галиции сопровождалось большим расходом боевых припасов; атаки велись в густых массах. Там, где были расположены австро-венгерские войска, русские имели успех, против германских же и турецких войск – нет. 1 июля большие русские силы прорвали Австро-венгерский фронт между Зборовом и Бржезанами. Австро-венгерские войска массами передавались противнику. Главнокомандующий на Востоке должен был ввести в бой значительные резервы, чтобы 20 июля задержать натиск. Дальнейшие русские атаки не удались. Против южной армии наступление началось 4 июля. Горячая борьба, продолжавшаяся несколько дней, закончилась полным успехом в оборонительном бою армии генерала графа фон Ботмера, которая состояла почти исключительно из германских войск.

6 и 7 июля русское наступление против 3-й австро-венгерской армии южнее Днестра увенчалось полным успехом. Австро-венгерские войска подались назад; только что прибывшая свежая германская дивизия пыталась остановить отступление, но была увлечена общим потоком. Русские продвинулись до Ломницы и заняли Калуш. Положение Главнокомандующего на Востоке было критическим. Он сосредоточил на Тарнопольском направлении предназначенные для контрудара между Зборовом и Серетом войска, и туда же были в пути дивизии с запада. Как год тому назад, сначала приходилось поддержать фронт эрцгерцога Карла и затем только развертываться против Румынии, так и теперь Главнокомандующему на Востоке пришлось сначала усилить австро-венгерские войска, главным образом 3-ю австро-венгерскую армию, и лишь затем выполнить необходимое для контрудара развертывание. Если он все же осуществил удар севернее Зборова, несмотря на неустойчивость фронта южнее Днестра и сильные атаки, начавшиеся на севере, и без оглядки назад провел операцию, то это надо расценивать как высокое достижение.

У Калуша счастье нам улыбнулось. Русская армия уже растратила имевшийся у нее наступательный порыв и за Ломницу не продвинулась. Ввиду этого первым же подошедшим германским войскам удалось, отчасти благодаря энергичной деятельности майора моего штаба барона фон дер Бусшэ, восстановить фронт. 15 июля они смогли продвинуться вперед и тем самым преодолеть кризис.

На прежнем фронте Главнокомандующего на Востоке надо отметить особенно сильную атаку, последовавшую 21 июля у Крево, южнее Сморгони. Русские прорвали там ландверную дивизию, которая оборонялась необыкновенно храбро, но была растянута на очень широким фронте. Несколько дней обстановка была очень серьезной, пока наши резервы и артиллерийский огонь не восстановили положение. Русские очистили наши окопы. Это уже были не прежние русские солдаты.

Тем временем ударная группа закончила развертывание между Зборовом и Серетом. Ввиду неблагоприятной погоды атаку, к сожалению, пришлось отложить на два-три дня, т. е. до 19 июля. Это был день, когда германский рейхстаг обсуждал резолюцию о мире. Результат атаки был блестящий; на участке шириной в 20 километров мы продвинулись на 15 километров в глубину. Вся армия была в приподнятом состоянии, но в германском рейхстаге победа германского оружия была истолкована как попытка воздействия на его голосование.

На следующий день удар в направлении на Тарнополь развивался, и 25 июля последний уже пал. Южнее железной дороги Зборов – Тарнополь русский фронт стал постепенно отрываться от наших позиций. Тактический контрудар превратился в крупную операцию. Развал русского фронта все больше распространялся на юг. Южная, 3-я и 7-я австро-венгерские армии, в состав которых входило особенно много германских войск, перешли в наступление. Восточный фронт пришел в движение, захватывая даже часть Буковины. Русская армия в беспорядке отходила назад – ее мозг был одержим недугом революции.

2 и 3 августа, с непрерывными боями, мы дошли до Збруча и заняли Черновицы и Кимполунг. Этим закончилось оперативное использование контрудара 19 июля. Правда, у меня еще мелькала надежда на вторжение 3-й и 7-й австро-венгерских армий в Молдавию, но наступательная сила австро-венгерских войск была слишком ограниченна, а одних германских войск было недостаточно. Кроме того, тыловые сообщения складывались так трудно, что организовать правильное снабжение армий, до восстановления железных дорог, было невозможно. Работами по восстановлению их были заняты большие силы, но разрушения оказались столь капитальными, что должны были пройти недели, прежде чем можно было думать развивать далее операцию южнее Днестра.

Германские войска, как и в предыдущую осень, прекрасно зарекомендовали себя в условиях маневренной войны; они почувствовали себя как бы вырвавшимися с каторги позиционной войны. Боеспособность австро-венгерской армии, несмотря на все обращенные на нее заботы, оказалась клонящейся к упадку, что являлось весьма угрожающим.

На р. Збруче бои теплились еще несколько дней. Южнее Черновиц фронт эрцгерцога Иосифа, который заместил короля Карла в командовании в Венгрии, немного продвинулся к востоку. Но операция закончилась, несмотря на начавшиеся бои на Румынском фронте.

Здесь, в горах от Фокшан до границы, 24 июля началась русско-румынская атака с целью отвлечь наши силы. Удар пришелся по слабому месту фронта и имел успех.

Наше продвижение севернее Карпат – вниз по Днестру и через Буковину на Молдавию – находилось в тесной связи с идеей возобновления операции против румынских войск; атаки могли быть направлены на нижний Серет, в то время как австро-венгерские армии продолжали бы наступать через Черновицы и южнее. Эта идея в июне месяце заставила перебросить в Румынию Альпийский корпус и тем самым еще больше ослабить Западный фронт. Русско-румынский удар последовал, когда основания намечаемой атаки еще не были окончательно установлены. Теперь создались новые ударные направления: для фронта Макензена – по западному берегу Серета на север, а для южной части фронта эрцгерцога Иосифа – от перевала Ойтос на Окну. Бои начались в первой половине августа и затянулись и на вторую половину. На обоих направлениях они дали результаты местного характера и заставили неприятеля покинуть участок, захваченный 31 июля.

При содействии Франции румынская армия получила такой закал, что до возобновления наступления в Буковине достигнуть стратегического успеха нам представлялось невозможным. А наступление в Буковине временно являлось неосуществимым. Наступление фронтов Макензена и эрцгерцога Иосифа было остановлено. Румыны теперь вновь перешли в наступление, но безрезультатно. Боевая деятельность и здесь постепенно замерла.

Великое наступление Антанты, которое должно было сокрушить нас в начале лета 1917 года, пронеслось; в общий дружный натиск оно не сложилось вследствие русской революции. Россия не приняла участия в англо-франко-итальянском напоре; к началу русского наступления Западный фронт уже ослабел. На западе мы выдержали, хотя и получили порядочные подзатыльники, а на востоке смогли отметить большие успехи. Военный упадок России раскрылся перед всем миром.

Шесть месяцев прошло с начала подводной войны. Результаты были велики, в цифровом отношении даже большие, чем можно было рассчитывать, но в конечном итоге она не дала того, что от нее ожидали. Я еще сохранял надежду, что в ближайшее время ожидания моряков все же сбудутся. Теперь я начал интересоваться вопросом, строилось ли в действительности максимально возможное количество подводных лодок. Должно было быть сделано все, что только могло повысить действенность подводной войны. Однако ввиду напряженности военного и экономического положения верховное командование не было в состоянии передать из армии большого количества квалифицированных рабочих в морское ведомство или сократить в его пользу программу Гинденбурга.

VI

Общее военное положение несколько облегчилось благодаря неустанной работе и решимости, а также тому выигрышу, который нам давала русская революция. Но при отсутствии как в Германии, так и в Австро-Венгрии единой решительной воли, это военное облегчение в связи с экономическими лишениями и возрастающими результатами неприятельской пропаганды создало условия, которые все больше понижали боеспособность обоих союзных государств и угрожали тому, что уже было достигнуто в военном отношении. Надежды народов Антанты на внутренний развал их врагов с этого времени начали систематически вскармливаться. Возможность заключить мир этим была неизмеримо затруднена и окончание войны – затянуто.

Имперский канцлер фон Бетман и граф Чернин всецело находились под влиянием русской революции. Они оба опасались того же в своей стране. Оба думали исключительно о заключении мира, возможность которого была, к сожалению, еще очень отдаленна, вместо того чтобы, пока шла война, напрягать для нее все силы. Их творческая деятельность должна была бы повышать народные силы, как делало верховное командование в тяжелой борьбе с могущественным противником по отношению к боевым силам войск. Их политика базировалась на постоянных внутренних уступках, и таким образом они сами отказались от руководства народом. При их общем складе мышления они не замечали того неописуемого вреда, который они причиняли внешнему могуществу своей страны, а следовательно, и всему течению войны. Оба мужа, которых судьба выдвинула в столь ответственное время вождями их народов, не имели тех сильных характеров, которые требовались настоящими условиями. Не могло быть сомнения в том, что и внутри государства следовало вести упорную борьбу. Для графа Чернина эта задача была бесконечно тяжела вследствие племенного многообразия населения. Положение канцлера фон Бетмана было легче; ему надо было лишь действовать, исходя из того хода мысли, который резко и определенно подчеркивался самой сущностью этой войны и вытекал из нашего положения по отношению к решимости врага уничтожить нас. Вместо того чтобы лелеять идею соглашательского мира, который в действительности был недостижим, он должен был сплачивать народ, указывать ему цели и великие задачи войны, давать армии то, что для нее требовалось. Германскому народу надо было все время напоминать, за что он борется и какие стремления таятся у его врагов. Большинство немцев последовало бы за ним так же, как и в 1914 году. Что касается людей, которые не могут ничему научиться, то таковые всегда будут. Неужели же и после ответа противников на наше мирное предложение от 12 декабря и на ноту Вильсона от 18 декабря, имея в виду всю совокупность их исторического прошлого и весь ход их мышления, могли еще действительно существовать заблуждения относительно их точки зрения и их целей? Не было ли очевидно, что понижение боеспособности родины должно было подорвать энергию ведения войны?

Насколько серьезно верховное командование оценивало обстановку, резко обнаруживалось даже штатским людям его решением начать подводную войну и отвести фронт на позицию Зигфрида. Правительству должно было быть ясно, что спасение могло дать только реальное и всеобъемлющее творчество.

В первых числах апреля в Гамбурге императора посетил император Карл. В его свите находился граф Чернин и генерал фон Арц. Имперский канцлер, генерал-фельдмаршал и я также были вызваны в Гамбург.

Канцлер фон Бетман и граф Чернин уже встречались раньше. 27 марта они оба набросали соглашение. Этот «Венский документ» был в тот же день запротоколен и спрятан. Он охватывал минимальную программу мирных условий, основанную на status quo anti, и программу на случай благоприятного исхода войны, примыкавшую к тому ходу мысли, представителем которого являлся я. Об уступках противнику в каких-либо направлениях здесь не могло быть и речи.

Статс-секретари и верховное командование узнали об этом важном документе только 5 февраля 1918 года.

В Гамбурге, пока их величества и государственные люди вели переговоры, генерал фон Арц, генерал-фельдмаршал и я совещались о положении. Мы обосновались на позиции Зигфрида в ожидании большого апрельского наступления. В то время я с часа на час ждал натиска англичан. В марте подводная война дала хорошие результаты. Имперское министерство внутренних дел начало высоко расценивать ее действенность. Значение Америки казалось вполне уничтоженным. Мы рассматривали наше положение как серьезное, но прочное и надеялись в ближайшее время отразить наступление Антанты; в общем же мы считали необходимым выждать дальнейших результатов подводной войны и развития событий в России.

Генерал фон Арц возлагал те же надежды на австро-венгерские фронты, но присовокупил, что австро-венгерская армия, вследствие недостатка в сырье и больших потерь в людском составе, может продолжать войну лишь до начала зимы. Никаких сомнений не являлось, что сейчас войну надо продолжать вести с полной энергией. Как сложится к зиме конъюнктура, еще нельзя было определить.

Около 12 часов дня началось совещание, в котором участвовали имперский канцлер, граф Чернин, генерал-фельдмаршал, генерал фон Арц и я. Перед началом заседания имперский канцлер спросил меня, не считаю ли я, что наступило время сделать первый шаг к миру. Я ему мог только ответить, что мы с часу на час ожидаем удара, для которого Антанта напрягает все свои силы, и что я не думаю, чтобы с военной точкой зрения это был бы подходящий момент. Далее этот вопрос не рассматривался, даже в связи с событиями русской революции. Граф Чернин предложил, чтобы мы отдали Франции для скорейшего заключения мира Эльзас-Лотарингию. Австро-Венгрия присоединила бы Галицию к Польше и согласилась бы на включение Польши в Германию. В это время наше заседание с обоими государственными людьми, длившееся приблизительно десять минут, было прервано, так как имперский канцлер и граф Чернин были вызваны к обоим императорам. Этим закончилась для меня официальная часть заседания, собранного в связи с приездом австрийского императора. После полудня я представился императору Карлу.

После завтрака граф Чернин изложил мне свои взгляды в частном разговоре. Он обосновывал свои стремления к миру на внутренних отношениях в двуединой монархии. Я не имел оснований скрывать мое личное мнение. Ведь в конце концов я также был сыном своего отечества и имел полное право говорить, что я думаю. Я сказал графу Чернину, что он должен крепче держать в руках народности двуединой монархии и должен поднять их дух. Он ответил мне, что это невозможно. Тогда я перешел к разбору его предложений. Его польский проект казался мне очень сомнительным. Как отнесется к нему Польша? Как это отразится на восточной части нашего государства? Меня тем более удивлял весь этот план, что Австро-Венгрия в польской политике в Варшаве проявила очень мало искренности по отношению к германским интересам. В польском проекте вообще все было очень смутно, уступка же Эльзас-Лотарингии Франции, наоборот, задевала нас очень существенно, и пока мы не были разбиты, с моей точки зрения, об этой уступке не могло быть и речи. Всякая нация живет, пока отстаивает свою честь, и гибнет с ее утратой. Что Эльзас-Лотарингия – германская страна и что для нас является вопросом чести защищать ее до последней капли крови – на этом сходились все партии, до независимых социал-демократов включительно. Всякое правительство, а также и верховное командование, которое бы отказалось признать эту точку зрения, было бы свергнуто волей возмущенного народа. Наше положение, несомненно, было серьезным, но мы еще были способны к большему напряжению сил, и нам надо было только захотеть. Отказ от Эльзас-Лотарингии явился бы открытым признанием нашей слабости, понятным даже самым простодушным людям. В то время для такого отказа не было еще никаких оснований. Можно было с уверенностью ждать, что Антанта во всех этих проектах не усмотрит ничего другого, кроме какой-нибудь ловушки, или признания нашего военного поражения, и еще значительно повысит свои требования.

На вопрос, удовлетворится ли Антанта одной Эльзас-Лотарингией, граф Чернин не смог дать мне определенного ответа.

Граф Чернин высказывал самые серьезные опасения за внутреннее положение Германии. Очевидно, у него были очень хорошие осведомители. На том наша беседа закончилась.

Об отделении Галиции от Австрийского государства граф Чернин больше не говорил. Он еще некоторое время развивал мысль, что Румыния войдет в сферу влияния Австро-Венгрии, а восток с Польшей включительно в сферу влияния Германии. Это были широкие и ясные мысли, к которым верховное командование могло только присоединиться. Они были изложены в соглашении, заключенном 17–18 мая в Крейцнахе.

Но вскоре на востоке граф Чернин выступил ярым и искусным защитником австро-польского решения и тем самым открыл истинные стремления Австро-Венгрии. Отречение от Польши произвело бы в Австро-Венгрии потрясающее впечатление. Вопрос шел также и о престиже молодого министра. Ясным намерением графа Чернина было прижать нас к стене как в Польше, так и в Румынии.

Австро-польское решение представляло большие опасности для Германии, и в частности для Пруссии. Генерал-фельдмаршал и я опасались, что оно будет равносильно распаду союза с Австрией и поведет к непосредственной угрозе нашим восточным провинциям. Поляки продолжали бы постоянно претендовать на германские области, и прусские поляки работали бы им на руку. Любое венское правительство оказалось бы вынужденным превратиться в орудие этих чаяний. Пока эти стремления были представлены изолированно стоящими поляками, Германия могла с ними справиться, но если за ними вырастала поддержка славянской Австрии, то картина вдруг приобретала иной облик: жизненные интересы Германии оказались бы под серьезной угрозой, и образовавшийся между обоими государствами конфликт поставил бы Германию в исключительно тяжелое военно-политическое положение. Силезия оказалась бы охваченной, и наши сообщения с Восточной Пруссией, Литвой и Курляндией находились бы под ударом. Аннексия двух последних областей в то время отнюдь не являлась фантазией. Мне также было неясно, как Германия, в случае австро-польского решения, справилась бы в экономическом отношении; величайшие экономические затруднения явились бы для нас в самой Польше и в отделении нас от русского рынка. Мы по опыту знали, какие препятствия нам чинила Австро-Венгрия как транзитная страна, в торговле на Балканах. Впоследствии этот вопрос обсуждался многократно и пережил в оценках германского правительства еще много фазисов.

Австро-Венгрия постоянно возбуждала вопрос о скорейшем заключении мира. Так, император Карл в письме к его величеству в середине апреля обсуждал проект мира, сопряженный, в случае необходимости, с большими жертвами. В нем была очень красочно описана опасность интернациональной революции, и на ней обоснована настойчивая необходимость заключения такого мира. Как это, так и другие соответствующие письма его величество передавал для составления ответа имперскому канцлеру. Генерал-фельдмаршал и я должны были в этих случаях высказывать свое мнение с военной точки зрения, а начальник морского генерального штаба – с точки зрения войны на море. Мы, естественно, по долгу службы высказывали то, что считали истиной; расценить же наше мнение уже было делом имперского канцлера. В данном случае его представления совпадали с нашими, а также и с взглядами начальника морского генерального штаба.

В своем ответе от начала мая имперский канцлер стоял на той точке зрения, что в данной момент, ввиду далеко идущих расчетов Антанты на решительный успех ее наступления и ее надежд на новое усиление России, резко подчеркнутая с нашей стороны готовность к миру была бы обречена на неуспех; наше миролюбие было бы понято как знак безнадежного истощения центральных держав и могло бы только вновь оживить энергию противника. В данный момент мир мог быть куплен лишь ценою подчинения воле противника, но такого мира народ бы не понял и не принял.

До сих пор события в России развивались в нашу пользу[39], и там все резче сказывались стремления к миру. Нашей первой задачей являлось внимательно следить за процессом разложения России, содействовать ему и идти навстречу ее попыткам найти почву для заключения мира, с тем чтобы эти попытки привели к реальным мирным переговорам. Может быть, им суждено будет стать и прелюдией к общему миру.

На этом пути мышления создался и официальный ответ на письмо императора Карла.

Граф Чернин еще многократно выступал с вопросом о мире. Он высказывался в пользу уступок Франции, но при этом не мог сказать, имеется ли вообще у Антанты склонность к заключению мира, и существует ли хоть один доступный путь. Если бы только граф Чернин нашел такой путь, то он, наверно, указал бы нам его.

В своей речи от 11 декабря 1918 года граф Чернин дал подробное изложение своих взглядов на вопросы войны и мира. Правда, он хотел только подчеркнуть, что он предвидел катастрофу. Но это бесплодное дело. Пессимисты всегда оказываются умными людьми, и когда несчастье обрушивается, тогда все начинают удивляться их мудрости и толпа начинает воскуривать им, а заодно и себе фимиам. Они всегда предвидят несчастье, но если последнее не наступит, то и пессимисты, и толпа чувствуют себя вполне довольными. Они всегда оказываются в выигрыше. Людям дела – много хуже. Они находят себе оправдание только в случае успеха. И тогда толпа носит их на руках. Если же успеха нет, и даже обрушивается несчастье, то та же толпа избивает камнями тех же людей дела. Пессимисты и толпа не спрашивают, что сделали они сами и каковы заслуги людей дела в борьбе с несчастьем. От неспособной к рассуждению массы этого нельзя и ожидать. Но я удивляюсь, что граф Чернин пошел по тому же пути. Отдал ли он отчет себе и всему миру, что он в сложившейся обстановке фактически сделал, чтобы не выйти из войны побежденным и чтобы отвратить катастрофу от своей страны и от своего союзника?

К сожалению, граф Чернин не соблаговолил своевременно сообщить нам те факты, которые стали мне известны только из его речи. Именно он сказал:

«Между нашими представителями и представителями Антанты по различным поводам неоднократно устанавливался контакт, но это возникавшее общение ни разу, к сожалению, не сгустилось до начала более конкретных переговоров. Мы часто получали впечатление, что нам представляется возможность заключить сепаратный мир, без Германии, но в то же время нам ни разу не были указаны конкретные условия, на которых и Германия, со своей стороны, могла бы заключить мир. Прежде всего, нам никогда не указывалось, что Германия может сохранить за собой свою довоенную территорию… Тем, что Антанта не соглашалась вести переговоры с Германией, отказывавшейся от каких-либо завоевательных стремлений, и тем, что Антанта продолжала стоять на желании уничтожить Германию, она только заставила нас вести оборонительную войну для Германии и невероятно усложняла наши задачи в Германии».

Если бы эти слова были произнесены раньше, то они заставили бы замолкнуть толки о соглашательском мире и, на спасение отечества, вновь воспламенили бы нашу волю к войне.

Но граф Чернин молчал и тем возложил на себя невероятную ответственность. Или он поделился своими сведениями с имперским канцлером и предоставил последнему задачу осведомить народ? Германский народ имеет право знать истину.

Государственного человека, который бы стоял на высоте задач данной войны и который бы вместе с военными вождями добивался победы над противником, недоставало не только Берлину, как это думает граф Чернин, но и Вене.

Руководящие государственные люди не верили в победу, не находили пути к миру и все-таки оставались на своих постах!

VII

В интересах ведения войны и в интересах заключения мира я очень сожалел о событиях, произошедших в Германии весной и летом 1917 года как о каждом проявлении слабости. Теперь, задним числом, я могу утверждать, что наше поражение явно началось с русской революции. С одной стороны, правительство было озабочено опасностью подобного же развития событий у нас, а с другой стороны, выявило свою неспособность влить в широкие народные массы новые силы и укрепить в них понижающуюся по бесконечно многим причинам волю к войне. Конечно, неясность нашего военного положения и слишком большие не оправдавшиеся упования, которые, к сожалению, возлагались на подводную войну, затрудняли поднятие духовной энергии. Что она от этого страдала – отрицать нельзя. Но в конце концов летом 1917 года наше военное положение, вследствие развала России, было лучше положения Антанты и у нас были основания для надежд на будущее. Наше моральное падение объясняется и другими причинами. У правительства не было необходимой решимости, чтобы прибегнуть к силе для устранения недоразумений. Наряду с этим рейхстаг также не проявлял определенной воли – часть его была искренне озабочена нашим будущим, но другая часть увлекалась исходившей из чисто эгоистических побуждений погоней за властью.

7 апреля был опубликован манифест его величества об избирательном праве в Пруссии. Я узнал об этом шаге лишь после его оглашения. Не только император, но и имперский канцлер фон Бетман никогда не говорили со мной о внутренних делах. Я и не стремился к подобным беседам, так как был очень далек от внутренней политики.

Связь между манифестом об избирательном праве и русской революцией была слишком очевидна. Это-то и заставляло задуматься. Если изменение избирательного права было необходимо, а в этом сомневаться не приходится, то оно должно было быть произведено до войны или никак не позже чем в августе 1914 года как смелый жест свободного решения сильного правительства.

Теперь же таким шагом правительство вмешивало престол в центр политических схваток, вместо того чтобы держать его в стороне от всяких партийных устремлений. Это мероприятие, помимо узких демократических кругов, обрадовало только врагов, которые с удовлетворением разгадали вызвавшую его причину. При всяком новом шаге правительство прежде всего должно было бы задаваться вопросом, как он отразится не только на собственном государстве, но как он повлияет на настроение неприятельских народов? Во время войны и во внутренних вопросах руководящее и господствующее положение должно принадлежать мысли о противнике. Каждый государственный человек должен помнить, что всякое обострение внутриполитических отношений влечет за собой понижение боеспособности народа.

Первый манифест от 7 апреля и второй, последовавший за ним 11 июля, обнаружили противнику нашу слабую сторону и показали, что мы боимся революции. Если только появляется дым, то неприятель будет зорко следить, так как где-то по меньшей мере что-то тлеет, и надо ждать пожара. Переворот произойдет! И вывод противника мог только гласить: держаться и раздувать огонь, пока не будет достигнута цель, – переворот в Германии и ее уничтожение.

Апрельский манифест отчасти отозвался таким же образом и внутри Германии. Элементы разложения разгадали опасения правительства и стали требовательнее. Во второй половине апреля их ответом на манифест явились забастовки; они были отголоском русской революции и являлись свидетельством ужасающего равнодушия к тяжелой борьбе на фронтах. Они показали также, в какой мере рабочие массы ускользали из рук вождей, которые до того ими правили. Манифест не оказал успокоительного действия, на которое, конечно, рассчитывало правительство; время на то было упущено, а правительство было недостаточно сильно и само по себе неспособно к созданию чего-нибудь нового.

Прусское избирательное право мало затрагивало интересы народа, и только некоторые политические круги и газеты принимали его близко к сердцу. К сожалению, было сделано послабление по углублению внутренней трещины и усилению разлагающей подпольной работы. В армии весь этот вопрос не нашел никакого отголоска; флот же, находившийся ближе к родине и живший более спокойно, отнесся к нему с большим интересом. Мысль о предвыборной кампании во время войны меня подавляла, так как она должна была повлечь за собой новое ослабление наших боевых сил. Я также считал выборы несправедливостью по отношению к солдатам, стоявшим перед лицом противника, которые, по вполне правильным тогдашним понятиям, не имели права принимать в них участия. Сторонники и противники избирательного права втянули меня в парламентские распри, хотя я не занимал никакой позиции в этом вопросе. В этом смысле я часто высказывался и министрам. Лично я надеялся на установление избирательного права по профессиональному принципу. Бисмарк также считал его наиболее приемлемым: оно, может быть, оказалось бы в состоянии дать новые силы нашей замирающей и бесплодной общественной жизни. Но на такую проницательность мы тогда еще не были способны. Неясный современный лозунг о «конституционном закреплении рабочих советов» вновь указывает на необходимость профессионального народного представительства, хотя бы по крайней мере в нижней палате. Конечно, немыслимо, чтобы только один класс имел конституционные права, а остальные оставались бы ни с чем.

Дальнейшие события являлись уже признаком упадка нашей воли к борьбе, которая еще 27 февраля, т. е. до начала русской революции, так усиленно подчеркивалась в рейхстаге. Идея соглашательского мира все глубже западала в германский народ, и последний совершенно упускал из виду стремление врага уничтожить нас. Она особенно жадно воспринималась теми, кто видел в победе опасность для их внутриполитических вожделений. В мае и июне, с одобрения правительства, под предлогом мнимого содействия подходу к миру состоялось много поездок наших депутатов в Стокгольм, Австро-Венгрию и Швейцарию. Мы шли туда прямо в распростертые Антантой сети. Я был против этих поездок, и того же мнения держался главнокомандующий во внутренних прусских областях. Но император высказал решение в их пользу. Замещающее генеральный штаб управление в Берлине должно было выдать паспорта. Граф Чернин также командировал в Стокгольм австро-венгерских социалистических вождей. Опираясь на русскую революцию, оттуда должны были взывать к рабочим массам неприятельских государств, чтобы они также провозглашали и проводили лозунг «примирения всего человечества». Эти домогательства не свидетельствовали о знании людей и ни в коем случае не считались с психологией как неприятельских, так и собственных народов; явно же революционные цели подчас преследовались здесь открыто. На неприятеля не было произведено никакого впечатления, у нас же и в Австро-Венгрии было еще больше ослаблено стремление к борьбе. Вера в собственные силы была утрачена. Правительство все больше выпускало из своих рук бразды правления, и, что хуже всего, они переходили не к народу в целом, а к группам лиц, предназначенным, по всему их историческому прошлому, только критиковать, но не творить.

Антанте такие конференции и заговоры о соглашательском мире были только на руку. Они давали ей ключ к нашему мышлению. Антанта же правильно оценивала психологию народа, не разрешала подобных поездок своим социалистическим вождям и чувствовала себя ничем не связанной. Она преследовала совсем иные цели. Летом 1917 года французский премьер-министр Рибо дал французской идее уничтожения Германии такой ясный облик, что какое-либо непонимание его становилось невозможным, если не идти на него умышленно. Ни один сколько-нибудь здравомыслящий человек не мог сомневаться в том, что все громкие лозунги были для Антанты лишь одурачивающими массы плакатами, которые должны были дать насилию видимость права.

Правительство, рейхстаг и большая часть народа принимали все за чистую монету. В рейхстаге социал-демократические представители первый раз с начала войны открыто угрожали революцией. «Мир илотов», о котором имперский канцлер в эти дни говорил верховному командованию как о неизбежном, если мы уступим, пока у Антанты нет никакой склонности к миру, надвигался.

Верховное командование со всевозрастающим беспокойством указывало на твердую линию поведения неприятельских правительств и следило за упадком настроения на родине, и в особенности в Берлине, что неизбежно должно было гибельно повлиять на дух народа и войск. Генерал-фельдмаршал уже многократно докладывал его величеству, насколько верховному командованию недостает поддержки имперского канцлера. Еще чаще мы обращались к последнему в заботах об укреплении внутренней боеспособности.

19 июня 1917 года генерал-фельдмаршал фон Гинденбург писал имперскому канцлеру, предостерегая от ожидания окончания войны не позже осени 1917 года:

«Эта опасность (подводной войны), несомненно, усматривается ясномыслящими людьми среди наших противников. И если они все-таки стоят за продолжение войны, то, следовательно, они ожидают, что развал Германии и ее союзников последует изнутри. Они, может быть, надеются добиться развала Германии и военным путем, посредством победы на суше, но в первую очередь они рассчитывают на экономические и внутриполитические осложнения, т. е. на продовольственные затруднения и недостаток в сырье, а также на несогласованность, на общее недовольство и на победу радикальной части германской социал-демократии. При этом они основываются на ослаблении нашей внутренней способности к сопротивлению, на усилении интернациональных течений, на нашем продовольственном положении и на нашей жажде мира, которая, к сожалению, многократно оглашалась.

Укрепление наших внутренних сил, прежде всего, убедило бы противников в бесполезности продолжения войны, и тогда они не стали бы ждать, иначе она начала бы разлагающе действовать и на уклад их собственной жизни. Всякая же жалоба на несбывшиеся надежды, всякое проявление у нас и у наших союзников истощения и жажды мира, всякое слово и указание на невозможность выдержать новую зимнюю кампанию, наоборот, могут только явно затянуть войну».

25 июня имперский канцлер ответил в весьма сдержанных выражениях. Имперский канцлер думал различно с нами. Он не видел выхода из положения и тем более не находил сил для дела. Он опасался «мира илотов» и говорил о соглашательском мире, хотя сам считал неизбежной предпосылкой для него готовность Англии к миру, но склонить к этому Ллойд Джорджа он отчаивался.

Взгляд же канцлера на внутреннее положение стал тверже, что мы могли установить из его телеграммы императору от 5 июля.

Но 27 июня генерал-фельдмаршал уже написал императору следующее:

«В данный момент нас больше всего беспокоит падение настроения среди народа. Оно должно быть поднято, иначе мы проиграем войну. Наши союзники также нуждаются в большем усилении тыла, иначе может создаться опасность их отпадения. Для этого надо, прежде всего, разрешить наиболее тяжелые экономические вопросы внутри страны, важнейшие для ее будущего… Теперь ставится вопрос, способен ли канцлер разрешить эти вопросы, – а они должны быть разрешены правильно, иначе мы погибнем».

Понижение нашей духовной боеспособности 6 июня нашло себе внешнее выражение в заседании комиссии рейхстага. Депутат Эрцбергер в своей речи, совершенно неожиданно для нас, указал на полнейшую безнадежность подводной войны и оспаривал возможность вообще выиграть войну, что окончательно подавляюще подействовало на настроение рейхстага. Имперский канцлер, внезапно меняя свои точки зрения, по-видимому, оказался 5 июня впавшим в заблуждение. Совершенно ясно обнаружилось, куда мы уже были загнаны на внутреннем фронте и каковые занимаем позиции. Если в Германии все продолжало бы идти в этом направлении и ничего не предпринималось для воодушевления и морального укрепления народа, то военный погром становился неизбежным.

Военный министр разделял наше воззрение на пагубное влияние берлинских событий на военное положение и считал необходимым, чтобы генерал-фельдмаршал доложил об этом его величеству. Вследствие этого 6 июня вечером генерал-фельдмаршал и я выехали в Берлин. Император рассматривал берлинские события как исключительно внутренний вопрос, не имеющей никакого касательства к представителям военной власти, которая к тому же согласно конституции была представлена военным министром. Таким образом, наше пребывание в Берлине 7 июня осталось во всех отношениях безрезультатным. Вечером мы выехали обратно в Крейцнах.

Положение в Берлине обострялось. 8 июня имперский канцлер, несмотря на то, что он правильно оценивал стремления противника уничтожить нас, присоединился к предполагаемой мирной резолюции партий большинства и одновременно подал им определенные надежды на распространение избирательного права в рейхстаг на выборы в прусский ландтаг. И то и другое должно было неизмеримо усилить волю противника. 10 июня имперский канцлер нашел нужным подать прошение об отставке, но 11-го утром оно было отклонено.

В Крейцнахе мы некоторое время предполагали, что его преемником будет граф фон Бюлов. Но события еще осложнились, когда австро-венгерское правительство неожиданно взяло сторону имперского канцлера фон Бетмана и явно высказалось против графа фон Бюлова.

Император решил оставить фон Бетмана на посту имперского канцлера, и прибывший в Берлин кронпринц также на это согласился. После всего происшедшего я уже не мог больше считать канцлера подходящим человеком, способным выполнить ту работу, которую от него требовала война, пробудить глубоко упавшую энергию германского народа и повести его к победе. Чтобы победить на поле сражения, верховное командование нуждалось в сотрудничестве государственного человека, это становилось мне все яснее, по мере того как я входил в свою должность и шире разбирался в обстановке. Такого сотрудничества нам не удалось добиться. Национальное мышление и настроение народа катились под гору. В политическом руководстве отсутствовал всякий дар творчества и какая-либо сильная идея, которая бы захватила душу народа и позволила развернуться его силам. В 1914 году нас воспламеняли самоотвержение, любовь к отечеству и упование на собственную мощь. Теперь нам нужен был новый импульс и новый курс, которые бы позволили германскому народу пройти через многолетние страдания и нужду, горести и разочарования, наполняли бы его священным огнем, силой и уверенностью и дали бы ему возможность новым толчком опрокинуть вооруженные силы противника. Имперский канцлер недооценивал значение этих невесомых данных. Германский же народ должен был продолжать бедствовать.

Противник отклонил наше мирное предложение, а имперский канцлер оставил это без последствий и не разъяснил народу, что по воле противника мы не можем получить по сходной цене мира и что нас, по его же словам и убеждениям, скорее ожидает «мир илотов». Он не преисполнил народ новой решимостью продолжать войну и не призвал его к борьбе за жизнь и честь с противником, обладавшим сильной волей и жаждавшим нашего уничтожения, вместо того он, сам сомневаясь в нашей победе, допускал нервирующие толки о недосягаемом мире и тем самым работал для триумфа Антанты.

Устанавливая голодную блокаду, направленную против нашей плоти и крови, Англия нарушала международное право, а мы, вместо того чтобы ответить на нее пламенным протестом, переполнить сердца сильной и мужественной ненавистью и направить священный гнев народа на бесчеловечного врага, – мы молчали, и недовольство, вызванное этой блокадой, обращалось на само государство, углубляло ее действие и разлагало жизнь народа.

Бесчеловечное обращение с нашими военнопленными, которые все были плотью от нашей плоти, не должно было возбуждать никаких чувств, направленных против неприятеля (конечно, я не имею в виду пленных, находившихся в наших руках); всякое проявление гнева подавлялось и сеялось разочарование.

Имперский канцлер не заслонил императора, когда Вильсон при вступлении в войну Соединенных Штатов сделал попытку внести раскол между императором, государями и народом. Рейхстаг протестовал, но имперский канцлер молчал. Он не призвал народ на защиту монархической идеи, которая тогда, да и теперь твердо коренится в сердцах миллионов немцев; канцлер не стал препятствовать, когда начали заносить топор над империей и ее величием.

Кроме этого, историческому руководству Германии не хватало сильной руки, которая властно правила бы страной. В то время народные массы еще не шли за дешевыми лозунгами и только хотели иметь уверенность, что нет лиц, пользующихся особыми преимуществами в укладе и ходе их жизни, и что все распределяется дешево и по справедливости; они также хотели мира, но не такого, каким мы наслаждаемся теперь и который и тогда был для нас доступен. Правительству не хватало воли к победе, не хватало веры в силу Германии, которая проявлялась столь блестяще в течение трех лет и только теперь пошатнулась из-за недостатка руководства. Таким образом, армия не получала того, что ей было необходимо для победы на поле сражения. Я уже больше не верил в возможность изменения курса при существующем имперском канцлере. Когда я вступал в верховное командование, я надеялся работать для победы в полном согласии с имперским канцлером, но мои надежды не оправдались. Ввиду этого я написал прошение об отставке.

Нависшие над Германией и Пруссией конституционные вопросы не затрагивали моих служебных функций. Я лично озабоченно смотрел на перегородку, которую имперский канцлер воздвигал между монархом и народом. Император был слишком мало знаком с людьми. Я многократно просил имперского канцлера свести его с руководящими деятелями, но напрасно; а такое сближение могло быть только полезно. Поэтому возможность включения парламентских статс-секретарей в кабинет не представлялась мне нецелесообразной. Мне казалось, что благодаря им отечество скорее бы получило для войны все то, что ему было столь необходимо.

Генерал-фельдмаршал примкнул ко мне и одновременно со мной подал прошение об отставке. 12 июля днем было послано предварительное извещение генералу фон Линкеру, а вечером оба прошения были отправлены в Берлин. Одновременно была получена телеграмма от военного министра, в которой последний, принимая во внимание наше военное положение, считал настоятельно необходимым вторичный доклад генерал-фельдмаршала в Берлине. Император также выразил намерение с ним переговорить.

Между тем 12-го утром кронпринц вел переговоры с лидерами партий рейхстага, которые в большинстве высказались за немедленную смену канцлера, остальные же не возражали против нее. В пользу канцлера не выступил никто.

После доклада кронпринца император решил принять вторичное прошение имперского канцлера фон Бетмана об отставке.

Когда 13-го утром мы прибыли в Берлин, это решение уже состоялось. Я надеялся, что правительственная власть перейдет к человеку, который сумеет сплотить силы германского народа.

Еще во время нашего первого пребывания в Берлине, 7 июля, генерал-фельдмаршал и я выразили готовность в непринужденной форме в здании генерального штаба дать членам рейхстага пояснения относительно военного положения. Мне тогда было важно воздействовать успокаивающим образом. 13-го днем это обсуждение состоялось. Перед началом заседания статс-секретарь доктор Гельферих и помощник статс-секретаря Ваншаффэ очень взволнованно говорили со мной о возможности принятия мирной резолюции.

Исключительная оборона, которой мы держались в течение всей первой половины 1917 года, различные неудачи: у Арраса, в выступе у Витшате и в Галиции, где мы еще не перешли в наступление, не давшая еще решительного результата подводная война и серьезность нашего положения относительно снабжения продовольствием и сырьем, – вызывали большие опасения. Эти вопросы и следовало бы обсудить. Но все решительно находились под впечатлением мирной резолюции рейхстага, намеченной и, может быть, даже выработанной при содействии графа Чернина.

Таким образом, в Берлине создалось совершенно ошибочное мнение, что мы прибыли для участия в совещании по поводу мирной резолюции. Фактически депутаты все время к ней и возвращались.

Мы резюмировали наше военное положение на суше как серьезное, но прочное. Нам следует проявить простую выдержку, так как наши противники еще не хотят мира. Снабжение боевыми припасами у нас улучшилось, и налицо имеется достаточное количество сырья. Относительно предстоявших операций в Галиции, ввиду их секретности и неизвестности, какое течение они примут, никаких сообщений сделано не было. У нас сохранилось еще доверие к успеху подводной войны, хотя до сих пор она не оказала того решающего действия, на которое мы рассчитывали. Возможность перевозки американской армии во Францию обсуждалась с точки зрения, на которой стояло морское ведомство, а именно что перевозка выполнима лишь в ограниченных размерах. О мирной резолюции мы, к сожалению, высказались очень сдержанно. Она не отвечала нашим взглядам, так как должна была вредно отозваться на духе войск и на воле к победе народа, противником же она будет истолкована как признак нашей слабости, что, несомненно, неблагоприятно отразится на нас. Кроме того, мы указали, что она может пагубно отразиться на Болгарии, которая имеет большие завоевательные претензии.

Я кончил так: мы победим, если позади армии народ будет представлять сплоченное целое. А этому должно помочь народное представительство.

Свидание прошло совершенно непринужденно. Статс-секретарь доктор Гельферих обратился к депутатам с просьбой временно не предпринимать никаких шагов по мирной резолюции. На два следующих дня он пригласил их на совещания в имперское министерство внутренних дел, на которых должен был присутствовать новый имперский канцлер; приглашение было принято. Но, несмотря на это, на следующее утро мирная резолюция была помещена в «Форвертс». Я пытался еще воспрепятствовать ее оглашению и обратился к помощнику статс-секретаря Ваншаффэ, а также к депутату Зюдекуму с просьбой повлиять в этом смысле на «Форвертс». Но обнародование уже нельзя было задержать, и за него стояло большинство рейхстага. Дальнейшие совещания казались мне малоцелесообразными и бесплодными.

Имперским канцлером стал доктор Михаэлис. Начальник гражданской канцелярии императора фон Валентини назвал генерал-фельдмаршалу несколько лиц, из которых его величеству приходилось выбирать. Среди них не было графа фон Бюлова, о котором генерал-фельдмаршал раньше докладывал императору. Граф Гертлинг отказался, заявив, что он вместе с верховным командованием работать не может. Я этому вовсе не удивился, так как из переписки с ним через посредство баварского военного министра фон Гелинграта я убедился, что он, как и весь Мюнхен, смотрит на верховное командование глазами «Вильгельмштрассе». Впоследствии граф Гертлинг стал канцлером и, когда оставлял должность, то выразил мне свое удовольствие по поводу приятной совместной работы с верховным командованием. Генерал-фельдмаршал объявил начальнику гражданской канцелярии императора фон Валентини, что он будет приветствовать всякое лицо, назначенное его величеством. Меня поразило, что у ответственных инстанций во всякое время нет наготове преемника на должность имперского канцлера и что Германия в столь важном для ее судьбы вопросе живет сегодняшним днем. Путь, пройденный нашей внутренней эволюцией, не оставил простора для развития личности. Удивительно, как профессия офицера, члены которой должны были бы рассматриваться как наиболее связанные, воспитывала радостно берущие на себя ответственность характеры, в то время как чиновничья карьера не была на это способна в такой степени. Лица, руководившие общественной жизнью, держались в стороне и шли своей дорогой. Может быть, в рейхстаге и были выдающиеся личности, которые могли бы руководить судьбами государства. Но при господствующем делении на классы возможность выдвинуться для них была исключена. Мы были бедны людьми. Наша политическая система не создала новых творческих умов и своей неплодородностью произнесла над собой приговор.

Новый имперский канцлер возбудил вопрос о том, чтобы мы приняли участие в дальнейших партийных совещаниях в имперском министерстве внутренних дел о мирной резолюции. Я попросил его нас от этого уволить. Мной овладело чувство, что наша задача закончилась предыдущим днем и в дальнейшем мы только можем втянуться в политическую сутолоку. Но имперский канцлер настаивал на своей просьбе. Ввиду того что мы стремились по возможности помочь ему вступить в тяжелое наследство, мы решили исполнить его желание. Тем самым мы хотели показать доктору Михаэлису, как высоко мы ценим взаимное доверие и совместную работу с имперским правительством. Это мнение генерал-фельдмаршал и я часто высказывали, устно и письменно, новому имперскому канцлеру.

Особенно примечательно на этих собраниях для нас было то, что партии большинства основывали необходимость мирной резолюции на внутреннем настроении и считали, что если желанный мир не наступит, то только таким путем можно ожидать от масс необходимой выдержки. Эта картина мрачных настроений оказалась еще хуже, чем я ожидал. Но одновременно зарождалась надежда на разруху у неприятеля, так как русские социалисты хотели заставить прочие государства Антанты отказаться от их завоевательных планов. В остальном ничего нового сказано не было.

Генерал-фельдмаршал, как старший представитель верховного командования, вторично высказался против резолюции. Я еще раз напомнил рядом со мной сидевшим членам партий большинства, что резолюция совершенно забывает об армии. Вследствие этого заявления мои собеседники добавили к резолюции предложение, изъявлявшее от имени народа благодарность войскам. Когда мы расходились, я обратился к депутату Эрцбергеру с просьбой помешать принятию мирной резолюции. В общем, у меня было чувство, что мое присутствие на совещании о мирной резолюции было лишним и мне было бы лучше туда не являться. Впоследствии я этого не скрывал и, между прочим, высказал это, в числе других, депутату Мюллеру (от Мейнингена).

С трибуны рейхстага мирная резолюция пошла гулять по свету. Как легко можно было предвидеть, на наших врагов она не оказала никакого политического воздействия. Противник учел ее как признак нашей слабости. Болгария и Турция начали сомневаться в том, что мы победим. Внутри Германии она подействовала не так, как надеялись ее инициаторы. Вместо того чтобы сделать выводы из отрицательного отношения к ней наших противников и укрепить решимость продолжать борьбу, у нас, не считаясь с неприятелем, все больше втягивались в эту несчастную идею соглашательского мира, как будто мы могли заключить его в любой момент. В этом и заключается судьба мирной резолюции. Верховное командование с военной точки зрения осуждало ее. Генерал-фельдмаршал и я уполномочили имперского канцлера официально заявить, что мы присоединяемся к его точке зрения на мирную резолюцию, если он, в интересах ведения войны, пожелает избежать конфликта с большинством рейхстага. Тем самым мы взяли на себя и ответственность за мирную резолюцию, считая это менее вредным, чем внутренние столкновения. Вот как далеко зашло внутреннее состояние Германии! Мы надеялись, что новый канцлер, хотя и постепенно, но улучшит положение, и ввиду этого считали необходимым идти навстречу его пожеланиям.

Ухудшение настроения на родине в Берлине мне резко бросилось в глаза. Я не мог смотреть сложа руки, как прогрессирует духовный развал народа, и тем самым ставить под вопрос нашу боеспособность. Ввиду этого я повторил имперскому канцлеру просьбу, с которой в декабре предыдущего года я обращался к его предшественнику, чтобы руководство прессой и политическая ориентировка народа перешли в руки учреждения, находящегося в непосредственном его, имперского канцлера, ведении. Он обещал, что мое заявление будет рассмотрено в конце августа[40].

VIII

Настроение на родине настоятельно требовало работы. У нас были лучшие шансы на выигрыш войны. Но она еще не была закончена, и надо было удержать захваченное. Требовалось еще много усилий, но настроение на родине все ставило под сомнение. Стала также заметной непосредственная работа по разложению армии. Генерал-квартирмейстер писал 25 июля[41]: «Не подлежит сомнению, что независимые социал-демократы ведут среди войск в высшей степени вредную для дисциплины агитацию». Что это так было уже в тот момент, подтверждается лидером независимой социал-демократической партии Ледебуром. В связи с событиями 5–9 ноября 1918 года он заявил на одном из собраний совета рабочих и солдатских депутатов следующее:

«В эти последние четыре дня перед 9 ноября Шейдеман и его товарищи пожали плоды почти двухгодичной работы независимых».

Другой вождь, Рихард Мюллер, указал следующее: «Подготовка революции началась с июня 1916 года, хотя тогда цели еще не были ясно поставлены».

Независимая социал-демократическая партия заблаговременно планомерно готовила переворот. Большинство рейхстага и часть прессы и народа, хотя иногда и бессознательно, но, к сожалению, давало пищу для этой работы.

В конце 1917 года у меня сложилось определенное мнение, что верховное командование в сложившихся обстоятельствах не должно было оставаться в бездействии до конца августа. То, что оно могло дать для воскрешения нашей моральной боеспособности, должно было быть сделано немедленно. Я, конечно, знал, что работа до тех пор будет иметь частичный характер, пока само правительство энергично не вступит на этот путь.

При медлительности и запутанности внутреннего механизма правительственного аппарата у меня не было гарантий, что новый канцлер выполнит эту работу целиком, даже если он лично станет возглавлять работу по политической ориентировке народа. Ему также было нелегко что-нибудь протолкнуть и вызвать к жизни нечто новое, так как большинство имперских учреждений было проникнуто тем же духом, который до сих пор исходил из помещения имперского канцлера; по меньшей мере, они ему совершенно не противились, что сводится к тому же.

Я уже давно возбуждал вопрос о введении в армии политическо-просветительного обучения. Теперь этот вопрос явно выдвинулся на очередь. По проекту, предложенному мне подполковником Николаи, верховное командование ввело в действующей армии патриотическое преподавание, но это был лишь слабый суррогат сравнительно с той глубокой политической работой, которую Антанта вела у себя.

Значение патриотического преподавания, или, как оно еще недавно называлось, просветительной деятельности среди войск, определялось в следующих словах:

«Германская армия превосходит неприятеля и служит твердой опорой союзникам благодаря своему духу.

Основанием его в начале войны являлись воодушевление и дисциплина, воспитанная продолжительным обучением мирного времени. За три года войны эти основания изменились и расшатались. Понятная тоска по родине, семье и мирным занятиям наносит ущерб боевой решимости и притупляет волю выдержать до окончательной победы.

Продолжительность войны в возрастающей степени влечет за собой лишения и жертвы, как населения, так и войск. И чем больше это бремя давит на дух армии, тем ярче выступает значение убежденности, чувства долга и ясной решимости, как основы боеспособности армии.

Задачу патриотического преподавания среди войск и составляет попечение о них».

15 сентября 1917 года я писал:

«Воля неприятеля уничтожить нас и необходимость продолжения войны труднее воспринимаются в сознании этапных, гарнизонных и тыловых частей, чем в действующей армии. Ввиду этого духу этапных войск следует посвящать особое внимание и усиленно вести в них занятия по патриотическому преподаванию.

Взаимодействие между родиной и армией очерчено в основных указаниях. В отношении духа и выполнения отечественных задач народ и армия неразделимы. Следовательно, совместная с гражданскими властями работа по воскрешению патриотического духа в населении имеет громадное значение. Ввиду этого военные власти в тылу должны особенно заботиться о воздействии в этом направлении».

Я сознательно распространял патриотическое преподавание и на родину, хотя в него непосредственно не вмешивался. Но я не мог смотреть, как все катится по наклонной плоскости. Я надеялся пробудить инициативу, но, несмотря на то что имперский канцлер доктор Михаэлис и статс-секретарь фон Кюльман признали необходимость создать какую-нибудь организацию, чтобы поднять настроение, я не встретил, хотя бы ничтожной, поддержки со стороны властей. Создалось впечатление, что не допускалось ничего, что могло бы умножить национальные порывы. Мы зашли так далеко, что смотрели на развитие национального чувства как на достойное проклятия преступление.

Военное министерство выразило свое согласие на распространение патриотического преподавания на районы ведения замещающих штабы корпусов управлений. Летом 1918 года по желанию военного министерства компетенция его в отношении патриотического преподавания была ограничена.

Как первую задачу преподавания я ставил разбор причин войны, условий экономического развития Германии и его значения, последствий проигранной войны, в особенности для германских рабочих, необходимости продолжать воевать, пока не будет сломлена воля противника уничтожить нас и не будут созданы гарантии для дальнейшего экономического развития.

Далее я подчеркивал основательность наших надежд на конечную победу и необходимость управления и авторитета, с одной стороны, и подчинения – с другой.

«Перед величием общей цели собственное «я» должно отойти на второй план. Забастовки представляют опасность для войны и оплачиваются кровью войск, а грезы о мире, равно как и малодушие, затягивают войну. Внутренняя сплоченность создает силу, а все, что нарушает единение, – расслабляет».

Целью войны я выставлял «обеспечение нашего будущего» и заканчивал словами: «Народ и армия должны до окончания войны всеми силами сплоченно поддерживать вождей империи».

Эти указания отвечали обстановке войны. Содержание их определялось само собой из нездорового хода мышления на родине. Я делал все, чтобы подчеркнуть серьезность нашего положения, не подавляя, однако, тем самым еще более дух; вместе со многими другими я всегда исключительно высоко ценил духовный фактор; так же высоко, как я, его расценивали и многие другие – к сожалению и те, которые сознательно рыли яму для моральной боеспособности германского народа, а с ней вместе и для войсковой дисциплины. Но между нами находились широкие массы, которые не понимали психологии ни своего народа, ни неприятеля.

В духе моих требований военное управление по делам печати вновь и вновь подчеркивало политико-просветительным органам необходимость останавливаться на описании несчастий, связанных с проигранной войной.

Патриотическое обучение должно было держаться в стороне от какой-либо партийной агитации, в том числе и от установления точки зрения на мирную резолюцию и от дебатов по вопросу о целях войны. Никаких отклонений я не допускал. Но я ничего не имел против, если на вопросы солдат о целях войны начальники в частном порядке, в спокойной и деловой форме изложат своим подчиненным свои взгляды по этому поводу.

В октябре вопрос о патриотическом преподавании рассматривался в рейхстаге с узкой точки зрения партийных интересов, при непонимании его существа; это был нехороший признак. Указания по преподаванию были проконтролированы, и из них ничего не пришлось выбросить. Я напряженно ждал, не раздастся ли голос, требующий, чтобы и правительство взялось за работу, или не почувствует ли оно само потребность взяться за нее. Но рейхстаг довольствовался критикой, созидательная же работа была ему чужда. Правительство радовалось, что создавшийся камень преткновения был обойден. Народ же остался в неведении об угрожавших ему опасностях.

Но в Германии еще были люди, которые правильно понимали образ мышления неприятеля. Они хотели укрепить волю к борьбе и основали «Отечественную партию». Я не состоял с ними ни в какой связи. В интересах войны я весьма приветствовал их деятельность; правда, устанавливая цели, они шли слишком далеко, но это ничему не вредило. Военные бури позаботятся сами о том, чтобы деревья не дорастали до неба.

Я начал надеяться, что благодаря «Отечественной партии» возможно будет еще достигнуть хороших результатов. Но эта надежда была скоротечной. «Отечественная партия» тоже втянулась во внутреннюю политику; мы занимались только внутренней, а не военной политикой. Правительство и враги «Отечественной партии» остановили ее натиск – название для нее было выбрано неудачно, и при ее основании были допущены некоторые промахи. Граф Гертлинг следовал в этом вопросе не только за партиями большинства, но, к моему ужасу, став против «Отечественной партии», защищал свои подлинные личные взгляды. Вместо того чтобы вербовать военному руководству союзников, правительство лишало его тех, которые являлись сами, не давая вместо них заместителей. И случилось: Господь Бог на небесах покинул германский народ, потому что он сам отрекся от себя.

Я хотел лично ознакомиться с ходом патриотического преподавания. Ввиду этого я потребовал, чтобы офицер, руководивший политико-просветительной работой в Саарбрюкене, сделал в Крейцнахе доклад. Докладчик, поручик Шметцер, чрезвычайно захватывающим образом очертил последствия проигранной войны для наших рабочих. Он указывал, что у них не будет ни работы, ни хлеба и что они станут рабами интернационального капитала. Скажу только, что все мы после доклада были очень взволнованны. Я полагал, что этот доклад представляет широкий интерес, в особенности для статс-секретаря по иностранным делам, ввиду чего он был повторен в его присутствии. К сожалению, надежды, которые я с ним связывал, не сбылись.

От строевых офицеров, и в особенности от молодых ротных командиров, которых всецело поглощала ежедневная служба, нельзя было требовать вполне сознательного отношения к патриотическому преподаванию. Ввиду этого им должны были руководить те офицеры, которые чувствовали биение пульса тыла и армии и особенно освоились с мышлением солдата на фронте. Они должны были в свою очередь подыскивать подходящих для этой цели офицеров, унтер-офицеров и солдат, а также привлекать людей с родины. Преподавание ставило совершенно новые задачи, и в самой армии ему предстояло победить сложившееся недоверие и много других трудностей. Вполне сознательный выбор офицеров для руководства просветительной работой был также нелегок, и прошло много времени, прежде чем все вошло в колею.

И после введения патриотического преподавания я продолжал находиться в постоянной связи со штабами армий относительно духа и настроения войск и пользовался всяким удобным случаем, чтобы проникнуть в психологию армии. При этом мне приходилось слышать, что военное духовенство, по своей самоотверженной и полезной работе, находилось на высоте своей ответственной задачи и являлось источником духовных ценностей для войск в окопах.

Патриотическое преподавание в тылу, в районе ведения управлений, замещающих штабы корпусов, естественно, встречало еще большие затруднения, чем в действующей армии. Их усугубляли люди разнообразной партийной окраски, а правительство от него резко сторонилось.

Солдата особенно беспокоило его будущее после войны. Вследствие новых хозяйственных явлений, а также все более обострявшихся эгоистических течений в экономических вопросах и ввиду беспощадной жажды наживы, воцарившейся на родине, это было вполне естественно. Еще когда я был начальником штаба Главнокомандующего на Востоке и когда отношения на родине еще не столь обострились, я старался, при помощи заметок в армейских газетах, разъяснить солдатам, что родина делает для инвалидов войны и для вдов и сирот солдат. Я много занимался этими вопросами и с грустью видел, как у оставшихся на родине постепенно исчезало чувство благодарности по отношению к пострадавшим на войне и что к духовным переживаниям последних часто не относились с надлежащим уважением. Этот вопрос касался всего германского народа; использование его для партийно-политических целей являлось недопустимым.

Моей душевной потребностью было заботиться о солдатах и о сиротах убитых. Лучший путь к обеспечению их открывала окончательная победа, которая одна могла создать необходимую базу. Мне хотелось внести в это дело и личный оттенок. Сбор в фонд для пострадавших на войне, названный моим именем и произведенный в мае 1918 года, в котором я принимал участие, дал блестящий результат. Инициатива его принадлежала талантливой германской женщине Эмме Чейшнер; директор Генрих энергично помогал ей в этой крупной работе. В фонд имени Людендорфа поступило свыше 150 миллионов – невиданный до того результат сбора. Во время революции он был переименован в «Народный фонд». Неужели народным представителям и первому правительству Германской республики не казалось справедливым, чтобы мое имя осталось связанным с благотворительным учреждением, которое именно благодаря моему имени собрало так много и уже помогло тысячам пострадавших на войне? Суждение об этом я предоставляю произнести людскому роду, а также пострадавшим на войне, которые пользуются заслуженными благами из фонда Людендорфа, если, конечно, они вообще знают о моем существовании.

Я не знаю подробно, что сталось с этим учреждением под новым названием. Я принципиально не могу одобрить, что из него выдавались пособия в счет государственного обеспечения. Фонд был основан не в этих целях. Я хотел помочь – и теперь у меня сжимается сердце, когда я вижу на улице, как неработоспособные инвалиды войны просят милостыню. И это называют благодарностью и национальным самосознанием!

В призрении инвалидов особенно важным мне представлялся вопрос, как сделать храбрых солдат, потерявших конечности, людьми, вновь способными к жизни и работе, и тем самым возродить их для личной жизни и для отечества. Я с большим вниманием следил за тем, что делалось в этом направлении, и за успехами в изготовлении искусственных конечностей.

Вопрос обеспечения должен был охватить не только вдов, сирот и инвалидов, но и здоровых солдат, которые хотели работать; им надо было помочь после войны занять экономически обеспеченное положение. Это было долгом государства и оставшихся в тылу по отношению к тем, кто самоотверженно и так бесконечно много для них сделал. Солдатам должны были быть предоставлены на правах собственности, на выгодных условиях и без вмешательства спекуляции дешевые жилища и дешевая земля. Но, конечно, это могло быть осуществлено только со временем и постепенно и ни в коем случае не должно было являться насилием и несправедливостью по отношению к прежним собственникам[42]. Мысли Дамашкэ о земельной реформе, о необходимости удешевления жилищ, особенно для рабочего класса, и защиты его от эксплуатации, равно как и его исторический подход, произвели на меня большое впечатление. Его данные о жилищном кризисе после войны 1870/71 года показались мне в высшей степени важными. Верховное командование обратилось к имперскому канцлеру, подчеркнуло ему значение жилищных забот, чтобы смягчить последствия войны для народа и вооруженных сил, и, в частности, выдвинуло вопрос о создании жилищ для ветеранов посредством единовременного ассигнования денежных средств на постройку небольших домов и обеспечения земельных участков от спекуляции ими. Верховное командование поставило проблему отношения политики к вопросам движения народонаселения начальнику полевой санитарии, старшему врачу фон Шернингу, и последний, как и его сотрудники, в особенности доктор Гоггеймер, принялись за эту работу с большим самоотвержением. Их мысли были изложены в записке, которая также была передана имперскому канцлеру.

Мною руководило стремление вырастить после войны довольное и способное носить оружие поколение. Я хотел основать в Прибалтийском крае большую колонию для солдат, а также для репатриирующихся из России немцев, которых надо было ожидать в большом количестве. Обширные, незаселенные и необработанные площади представляли там удобное место для германской колонизации, которая не стеснила бы и местных жителей. Эльзас-Лотарингию также предполагалось использовать для колонизационных целей; старая германская страна этим путем должна была наконец опять получить германский характер. Открывалось широкое поле деятельности огромного национального значения. Генерал Гандорф рассматривал эти вопросы под широким углом зрения. Были основаны благотворительные колонизационные общества, в распоряжение которых предложили свои услуги наиболее компетентные германские круги, которые сейчас же приступили к работе. В те времена колонизационные общества привлекали горячее внимание. Насколько была правильна заложенная в них основная мысль, должно было показать будущее. Одним из первых мероприятий республиканского правительства было составление проекта переселенческого закона, который базировался на принципах, разработанных в плане колонизации Курляндии, составленном по поручению верховного командования профессором Людвигом Бернгардом. Его осуществлению теперь препятствует чрезвычайный подъем цен и отсутствие строительного материала. И в заботах о ликвидации последствий войны революция только разбавляет водой имевшееся ранее вино; она могла лишь черпать, но не давать. Деньги были растрачены, и заслуженный солдат ушел с пустыми руками.

Мы также заботились о находившихся на военной службе студентах и учениках высших школ, будущее которых представлялось экономически малообеспеченным. Я считал, что удовлетворение их нужд принесет отечеству особенно большую пользу. Прусский министр народного просвещения и вероисповеданий доктор Шмидт горячо отозвался и принял в этой работе руководящее участие.

IX

Помимо руководства ведением войны и связанными с ним крупными вопросами, у меня в Крейцнахе было довольно много мелких дел хотя внешне и неважных, но все же являвшихся звеном общей цепи. Жизнь сложилась здесь, как и в прежних ставках. Фельдмаршал, некоторые сотрудники штаба и я занимали виллу, которая когда-то служила жилищем императору Вильгельму I, этому великому монарху и знатоку людей, под скипетром которого осуществилась мечта германского единства. Наше служебное помещение находилось в гостинице Ораниенгоф, находившейся совсем близко от нашей виллы. Систематическое хождение туда и обратно давало случаи многим хорошо расположенным ко мне людям порадовать меня поклоном или букетом цветов. Но, в общем, я держался совершенно замкнуто, так как я «слишком хорошо знал людей».

Во время моих ежедневных прогулок я или уходил до расположенного выше по реке Розариума, или оставался в Ораниенгофском саду и редко выходил из этих пределов. Весной 1918 года этот чудесный Розариум и сад у Ораниенгофа в несколько часов были уничтожены потоком вышедшей из берегов реки. Что осенью 1918 года революция проделала над Германией, то весной того же года наводнение совершило в Крейцнахе. То, что город возводил в течение многих лет с большими усилиями, было уничтожено в несколько часов. Разрушение произошло невероятно быстро. Город немедленно приступил к приведению в порядок домов и садов и к уборке ила и тины, но прошло много, много времени, а везде еще оставались следы наводнения. Было ли это предзнаменованием будущих событий?

В Крейцнах наезжало много гостей. Несмотря на то что я был перегружен работой, мне приходилось каждому уделять время и хотя бы несколько слов. С представителями прусского и баварского военного министерства необходимо было сговариваться о мерах для сохранения и поднятия боеспособности войск. Вопросы о настроении тыла и о пополнениях никогда не исчезали из порядка дня. Также постоянно обсуждались вопросы о будущем армии. Идея разоружения также опережала ход мировой истории, как и идея соглашательского мира. Мне, реально мыслящему человеку, разоружение до реконструкции всего мира казалось столь же невозможным, как и демократическим правительствам Англии, Франции и Соединенных Штатов. Мне приходилось также часто касаться продовольственных и других затруднений родины. Одним словом, все без исключения основные вопросы ведения войны разрабатывались у нас, постоянно вновь подвергались критике и испытанию; мы находили более правильные решения, насколько решение этих вопросов находилось в нашей власти или же доклад о них передавался имперскому правительству. Успех таковых докладов был очень печальный – я показал это на важнейшем вопросе о поднятии моральной боеспособности германского народа.

В области военной политики я занимался преимущественно вопросами, связанными с Добруджей, с территорией Главнокомандующего на Востоке и Эльзас-Лотарингией.

В Добрудже продолжалась борьба, со всеми сопутствующими ей явлениями, между болгарами и германскими этапными властями. В июне царь приезжал в Крейцнах в сопровождении Радославова. Радославов первый возбудил вопрос о передаче этапного района болгарской администрации, т. е., как он тогда надеялся, об аннексии Добруджи Болгарией. Опять начались бесконечные разговоры «за» и «против». Я поставил в порядок обсуждение и вопрос об использовании Германией богатого сербского угольного бассейна для военного хозяйства четверного союза. По этому поводу были составлены доклады, но на том дело и остановилось. Это была бесполезная трата времени в период, когда события на фронте предъявляли к моему мышлению большие требования. Мне приходилось совершать над собой колоссальные усилия, чтобы выдерживать эти почти невыносимые заседания.

Такое жестокое самовоспитание многим бы пошло на пользу. В данном случае верховному командованию удалось отстоять этапное управление от натиска болгар или по крайней мере отложить вопрос в долгий ящик.

Правительству опять не посчастливилось уговорить Радославова потребовать отозвания из Софии дипломатического представителя Соединенных Штатов; впрочем, я допускаю, что оно прилагало серьезные усилия для достижения этой цели.

Я оставил область Главнокомандующего на Востоке в конце августа 1916 года. Установленное мною управление отвечало лишь временным требованиям и хорошо проработало весь 1917 год. Но теперь в его деятельность необходимо было вложить большее политическое содержание.

Надо было учитывать, что провозглашение Польского королевства, состоявшееся 5 ноября, подавляюще подействует на литовцев и вызовет в области Главнокомандующего на Востоке великопольскую агитацию. Наша линия поведения, сводившаяся к нейтралитету в национальных вопросах и к равному отношению ко всем национальностям, оказывалась уже недостаточной.

По моей просьбе статс-секретарь фон Ягов, с целью успокоить литовцев, опубликовал в газетах оккупированной области официальное извещение, которое появилось одновременно с провозглашением Польского королевства. Литовское движение, сосредоточивавшееся до сих пор исключительно в Швейцарии, теперь пустило корни по всей стране, а наряду с ним нарастало и великопольское, целью которого было присоединение Литвы к Польше. Мы не имели никакого основания терпеть такую агитацию. Своим отношением к формированию армии Польша ясно показала, что она стремится лишь к политической спекуляции на войне. Теперь мы должны были думать исключительно о собственном будущем и об опасностях, которые могла создать для нас Польша. Ввиду этого Главнокомандующему на Востоке, в развитие проводимой нами до сих пор политики, было дано указание, что всякое усиление польского элемента в области Главнокомандующего на Востоке, в ущерб другим национальностям, представляется нежелательным.

Литовцы стали резче подчеркивать свои национальные чувства и стремления и тем самым начали борьбу с поляками. В марте 1917 года литовцы подали прошение Главнокомандующему на Востоке. Последний представил верховному командованию записку о пути, по которому должна следовать германская политика в оккупированной области. Мы направили докладную записку имперскому канцлеру с просьбой принять определенное решение по поводу дальнейшего направления политики по национальным вопросам в области Главнокомандующего на Востоке. При этом верховное командование добавило, что безусловное благоприятствование Польше не может быть допущено. И действительно, Польша, которая бы расширилась и охватывала Восточную и Западную Пруссию, несовместима с военной безопасностью Германии. Германское господство в области Главнокомандующего на Востоке должно было опираться на литовцев и белорусов. Одновременно мы предложили назначить совещание для обсуждения этих вопросов, в быстром разрешении коих я был очень заинтересован. Как и всегда, я стоял и в данном случае на той точке зрения, что установление основ политики относится к компетенции имперского канцлера, лишь бы они не противоречили требованиям военной безопасности. Проводить же в жизнь политические указания в данном случае входило в задачи верховного командования и Главнокомандующего на Востоке.

5 апреля в Бингене под председательством генерал-квартирмейстера Гандорфа состоялось первое совещание с представителями имперского канцлера.

Генерал-фельдмаршал и я ставили себе конечной целью образовать в области, находившейся в ведении Главнокомандующего на Востоке, герцогство Курляндское и Великое княжество Литовское, которые, блюдя взаимные интересы, теснейшим образом примыкали бы к Германии и возглавлялись бы его величеством; связь личной унией могла бы быть либо с престолом прусского короля, либо с троном германского императора. Таким образом, Германия – Пруссия в военном отношении получила бы защиту от нового нападения со стороны России и одновременно приобрела бы территорию для устройства наших солдат после войны.

Границы Курляндии являлись определенной данностью.

Установить пределы Литвы было труднее. Масса литовского населения размещалась преимущественно севернее линии Двинск – Вильно – Олита – Сувалки; но в нее вкрапливались крупные польские помещики. Южнее литовцы вдавались в Белорусскую область со значительным польским населением, сильно ополяченную. Вильно, Гродно и другие города были польскими, но сплошное польское население начиналось лишь от Белостока. Евреи были рассеяны по всей Литве. Немцы жили главным образом близ восточнопрусской границы. В области Главнокомандующего на Востоке, к югу от Курляндии, литовцы имели незначительное численное превосходство и образовывали, таким образом, противовес полякам. Литовцы находились под такой же польской угрозой, как и наши восточные пограничные провинции, а следовательно, они являлись нашими естественными союзниками, коих мы должны были безусловно усилить и привлечь на нашу сторону. Но 5 апреля мои предположения еще не заходили так далеко. Прежде всего мне было важно получить согласие имперского канцлера на открытый литовский курс политики. Совещание же пока не дало никаких результатов.

23-го числа того же месяца в Крейцнахе состоялось второе совещание. После революции Россия дала литовцам широкие обещания. Имперский канцлер также признал теперь необходимость взять по отношению к литовцам определенный курс. 30 апреля было достигнуто общее соглашение, по которому в области Главнокомандующего на Востоке надлежало действовать в соответствии со следующими руководящими данными: давать преимущества германским элементам, но избегать в отношениях ко всем национальностям малейшего проявления насильственной германизации; сторонником последней я никогда не был. Слово «онемечить» мне было всегда неприятно. Но для приобретения литовских симпатий и для сближения литовцев с белорусами северных районов надлежало употреблять все средства. В южной части территории, считаясь с поляками, от этого надо было отказаться.

Надо было затруднять польскую пропаганду, но не занимать при этом положения, открыто противоречащего политике варшавского генерал-губернатора.

Хотя имперское правительство еще окончательно не утвердило этих постановлений, однако они давали возможность определенной политики по отношению к литовцам. В согласии с правительством Главнокомандующий на Востоке 30 мая обнародовал разрешение на созыв литовского совещательного совета, в котором литовцы должны были составлять большинство, а остальные национальности быть представлены только единичными членами. Совещательный совет предполагался как местный орган, функции которого сводились к передаче германским властям литовских пожеланий.

Общие условия все настойчивее подчеркивали необходимость внести наконец ясность в постановку целей, которые мы ставили в оккупированной Восточной области. Неприятельская пропаганда выставила лозунги о мире без аннексий и о праве самоопределения малых народностей, что могло привести литовский вопрос к решению, идущему в ущерб германским интересам. Она открывала возможность полякам восторжествовать в районах, где они до сих пор еще не имели господства.

21 июля верховное командование обратилось к министерству иностранных дел – имперский канцлер доктор Михаэлис еще только что вступил на свой высокий пост – с предложением стать на путь национальной политики в Курляндии и Литве, причем в последней взять открытый литовский курс. Мы стремились наконец осуществить наши намерения относительно Курляндии и Литвы. В обеих областях должны были быть созданы «земские советы».

25 июня статс-секретарь Циммерман объявил, что он согласен с моментом начала и со способом выполнения намеченных действий. Одержанный нами тем временем успех в Восточной Галиции еще определеннее выяснил положение. Статс-секретарь только советовал «ввиду непредвиденных в данный момент, но возможных в будущем обстоятельств не слишком открыто, внешне и внутренне, связывать нас постановкой задачи личной унии». Но впоследствии он подчеркнул, что «он этим вовсе не хотел отказаться от самой идеи». Когда правительству необходимо открыть карты такой политики, это его дело, с меня же было достаточно, что я получил согласие министерства иностранных дел на определенный курс. Я выразил ему свое удовольствие по поводу того, что оно и верховное командование пришли к соглашению относительно ближайшей политики в области Главнокомандующего на Востоке. В начале августа последний получил соответствующие указания, которые привели к образованию «земских советов».

Я надеялся, что при достаточном постоянстве и твердости мы достигнем поставленной цели. При разрешении вопроса в этих рамках литовцы могли получить большую самостоятельность, чем примыкая к Польше или России. И рассудительные литовцы ясно увидели, что сохранить свою национальность они смогут только при помощи Германии. К их числу принадлежало и духовенство, которое было хорошо к нам расположено вследствие своей дальновидности, а также потому, что мы помогли возвращению в Ковно епископа. Литовская демократия верила в лозунг права самоопределения малых народов, хотя как раз в Литве его едва ли можно было безобидно провести в жизнь вследствие племенной чересполосицы. Плененная политическими теориями демократия не видела польской опасности, в действительности нависшей над страной.

Третий из интересовавших меня летом 1917 года вопросов был эльзас-лотарингский. Верховное командование могло смотреть на него только с одной точки зрения, а именно с военной, защищать которую входило в его обязанности. Впечатления, которые я получил за время командования бригадой в Страсбурге, и многочисленные печальные происшествия последней войны, относившиеся к Эльзас-Лотарингии, не возбуждали во мне никакого сомнения, что Эльзас-Лотарингия, как имперская провинция, по своему государственному положению являлась гермафродитом; это положение не отвечало и интересам населения. Рейхстаг слишком много с нею нянчился. Он проводил неясную и слабую политику, которая никого не могла удовлетворить. Я мечтал о присоединении Эльзас-Лотарингии к Пруссии, что отнюдь не должно было означать «опруссачения» ее населения. Пруссия включила в себя Рейнскую провинцию, что нисколько не помешало населению сохранить свою своеобразность и даже энергично развиваться. Почему же Эльзас-Лотарингия не могла, на благо своего населения, последовать по тому же пути, если оно и по своему расовому происхождению и экономически было тесно связано с Германией. Можно было найти и другое решение этого вопроса. Но единство командования стоящими на границе войсками, единство пограничной охраны и общее управление железными дорогами должно было быть обеспеченным. Однако если действительно во всех частностях, в корне, рассмотреть эльзас-лотарингский вопрос, то какое-либо иное, не прусское, его решение окажется связанным с большими трудностями.

С военной точки зрения я высказался против автономии как наименее удачного решения. Но на чем бы мы ни остановились, основа должна была бы быть та же, а именно борьба с противозаконным французским влиянием, и противоставление ему германского; начать, по-моему, надо было с онемечения духовенства и чиновничества. Духовенство все еще комплектовалось из французских учебных заведений, равно как и некоторые организации сестер и учительниц. Против этого прямо вопияли камни! Неужели Германия не могла дать таких же хороших духовных лиц, сестер и учительниц? Чиновничество также должно было носить в себе больше германского духа! Он далеко не всюду оказывался удовлетворительным. Старогерманские чиновники выполняли свой долг. Конечно, для дальнейшей германизации можно было обойтись и без достойных мужей, рождавшихся восточнее Эльбы, которые так бесконечно много сделали для величия Германии, но со своими упрямыми понятиями в Эльзас-Лотарингии, пожалуй, действительно оказались бы на месте. Но Рейнские провинции и Южная Германия могли выставить достаточные силы.

Наконец, французская недвижимость в Эльзас-Лотарингии должна была перейти в германские руки в соответствии с тем толкованием права войны, которое было продекларировано Антантой. Этим путем приобретались и земельные участки для столь желанного поселения германских солдат.

Борьба, направленная против частной собственности, была одной из чудовищностей этой войны. В 1870–1871 годах немцы были высланы из Франции, и тогда это показалось чувствительным посягательством на международное право. Но частной собственности этих немцев Франция не затронула. С началом этой войны Англия очень скоро приступила к ликвидации немецких предприятий, чем ясно обнаружила, какие причины побудили ее вступить в войну. Она хотела устранить навсегда тяготившую ее немецкую конкуренцию. Примеру Англии последовали все государства Антанты. Черные списки имели ту же задачу и отчасти должны были еще сильнее обострить действенность блокады. Они очень серьезно затрагивали интересы нейтральных стран, но последние молчали! Война народов постепенно принимала все более чудовищные формы.

Мне представлялось необходимым, чтобы между высшей военной и гражданской властью господствовало единение во взглядах относительно будущего Эльзас-Лотарингии. Генерал-фельдмаршал герцог Альбрехт Вюртембергский, который с весны 1917 года был представителем военной власти в Эльзас-Лотарингии, должен был получить определенные указания. Я обратился к правительству и предложил созвать совещание. Совещание состоялось, но разъяснения не внесло.

Сражение во Фландрии и развал России летом и осенью 1917 года

I

Удар англичан 7 июля в выступе у Витшате явился первой ласточкой; после длившейся целый день артиллерийской подготовки 31 июля началось Фландрское сражение, которое было вторым крупным стратегическим предприятием Антанты в 1917 году: борьба за окончательную победу и за захват базы нашего подводного флота во Фландрии. Бои постепенно растянулись по всему Западному фронту, перекинулись на Итальянский и Македонский фронты и в дальнейшем даже в Палестину.

Бои на Западном фронте являлись для нас тяжелыми как никогда и сопровождались такими огромными потерями, каких еще ни разу не испытывала германская армия. Несмотря на это, верховное командование не могло усилить Западный фронт войсками с востока. Нам надо было наконец завершить всю свою работу на востоке, а для этого мы должны были быть там достаточно сильными. Надо было разбить Россию и Румынию, чтобы затем в 1918 году завершить войну на западе посредством наступления во Франции, при поддержке подводной войны, если последняя к тому времени все еще не окажет ожидаемого действия. Военная обстановка требовала, чтобы я взвалил на себя тяжелую ответственность; она так меня давила, что я начал даже колебаться. Но мне надо было идти на это, так как иначе в 1918 году сложилась бы слишком большая угроза. Само собой разумеется, что верховное командование не ослабило Западный фронт ни на одного человека, который не был бы крайне необходим в других пунктах. В течение Фландрского сражения германский кронпринц часто предупреждал меня, чтобы верховное командование не перешло границ в напряжении борьбы на западе. Я отчетливо понимал, что делало верховное командование, учитывавшее обстановку будущего 1918 года и подвергавшее войска на Западном фронте невероятному обременению: я усматривал грядущую опасность, коль скоро подводная война не окажет своего воздействия. Но я, во всяком случае, не принадлежу к числу тех, которые отступают перед опасностью; я был на своем посту, чтобы преодолеть таковую и сделать все возможное, чтобы отвратить большое несчастье от отечества (см. схему 21).

На востоке мы должны были продолжать обмолачивать Россию и наносить ей новые удары, чтобы развалить этот колосс. Еще во время операции в Восточной Галиции я запросил по телефону полковника Гофмана, какого он мнения о форсировании Западной Двины выше Риги. Конечно, для этой операции были нужны войска, которые в данный момент еще вели бои в Галиции. Полковник Гофман сразу же откликнулся душой и сердцем. Главнокомандующий на Востоке немедленно приступил к первоначальным подготовительным мероприятиям. Когда в первых числах августа выяснилось, что наступление в Восточной Галиции и в Буковине надо приостановить и что о его возобновлении нечего и думать до восстановления железных дорог, Главнокомандующему на Востоке были даны указания форсировать Западную Двину. Я тогда рассчитывал, что это произойдет около 20 августа, и надеялся вскоре освободить оттуда войска. Таким образом, к середине или концу сентября, когда железные дороги южнее Днестра будут восстановлены, у меня имелась бы уже возможность возобновить операции из Буковины и через Серет в направлении на Молдавию. Для этого войска должны были быть вновь переброшены от Риги на юг.

Время от 31 июля и до начала сентября включительно было периодом величайшего напряжения. 31 июля англичане, левое крыло которых было усилено несколькими французскими дивизиями, атаковали во Фландрии – на фронте протяжением в 25 километров. При этом они ввели в бой такую сильную артиллерию и израсходовали такое количество снарядов, какое до сих пор было редким явлением даже на западе. По всему фронту противник вел во многих местах танковые атаки. Его кавалерийские дивизии стояли наготове, чтобы броситься вперед. 4-й армии, начальником штаба которой тем временем был назначен полковник фон Лосберг, введя в бой свои активные дивизии, удалось ограничить неприятельский успех местными пределами. Но в результате, помимо того, что нам пришлось отступить на 2–4 километра по всему атакованному фронту, мы понесли тяжелые потери как пленными, так и материальной частью и израсходовали много резервов.

В августе бои разгорелись во многих пунктах Западного фронта. 10-го числа Антанта вновь атаковала во Фландрии; 31 июля и ей стоило тяжелых потерь. 10 августа протекло для нас успешно, но 16-го на нас обрушился новый большой удар. Англичане овладели пространством до Пелькапеллэ включительно, и только при напряжении всех имевшихся сил нам удалось их оттеснить на самое короткое расстояние. В течение следующих дней боевая деятельность была менее напряженной. Но 22 августа опять было тяжелым боевым днем. 25 августа закончился второй период Фландрского сражения, который нам дорого обошелся.

Южнее 15 августа несколько английских дивизий вновь атаковали нашу позицию севернее Ленса и вырвали у нас важную высоту.

На старом поле сражения у Арраса, по обе стороны р. Скарп, неприятельское наступление, предпринятое 9 августа, потерпело неудачу.

В конце августа французы тщетно атаковали позицию Зигфрида севернее Сен-Каптена, но это являлось пустяком.

Несколько вспомогательных французских атак было направлено на хребет Шмен-де-Дам (см. схему 22).

Главный удар Франция нанесла 20 и 21 августа в районе Вердена. Для 5-й армии атака не явилась внезапной. Определенные участки, как, например, кряж Талу, были своевременно очищены, распоряжение для чего и подготовка были выполнены нами за несколько недель. Но французы все же при последовавшем натиске, в данном случае не поддержанном танками, глубоко врезались в наши позиции. На левом берегу, непосредственно у Мааса, одна дивизия оказалась не на высоте боевых требований, на правом – счастье нам также не благоприятствовало, несмотря на то что здесь, как и во Фландрии, было сделано все, чтобы исключить возможность неудачи. 21 и 26 августа противники также одержали успех, и мы понесли значительный урон. Французская армия опять стала способной к наступлению. Она сумела быстро преодолеть упадок духа. Как раз в эти дни государственные лица в Париже вырабатывали условия мира, находившиеся в несоответствии с военным положением Антанты.

Августовские бои, одновременно происходившие во Фландрии и под Верденом и связанные с большими потерями, тяжелым бременем легли на наши войска Западного фронта; несмотря на все бетонированные укрепления, войска чувствовали известную беспомощность под невероятной силой неприятельского артиллерийского огня. Войска не повсюду проявляли в обороне ту устойчивость, на которую я и местное начальство рассчитывали. Противник сумел приспособиться к нашей тактике активных дивизий. Атакам перестали ставить обширные, дальние задачи, как это делал генерал Нивель в сражении Эн-Шампань; учитывая наши контрудары, противник вносил известную сдержанность в использовании результатов, что, конечно, с другой стороны, нам было на руку.

Я был также сильно замотан. Ход событий на западе как будто являлся помехой нашим остальным планам. Расход сил достигал возбуждавших опасения размеров и превосходил все ожидания. Форсирование Западной Двины все оттягивалось. Могло ли вообще верховное командование продолжать нести ответственность за оставление дивизий на востоке? Не только германский кронпринц, но и отдельные, очень спокойно настроенные начальники штабов качали головами. Я же, исходя из оценки неприятеля и его стремления к уничтожению нас, повторял, что война может кончиться победой или поражением, середины между ними быть не может. Я был убежден, что запад сможет выдержать, даже если судьба обременит его еще более крупными испытаниями. Но и здесь наступили потом события, лицом к лицу с которыми искусство смертного человека оказалось бессильным.

Верховное командование все-таки не отказалось от форсирования Западной Двины, так как ввиду близости этого направления к Петрограду надо было ожидать от успеха здесь крупных результатов, хотя дальнейшее его развитие не входило в наши планы. В чисто стратегическом отношении это наступление должно было значительно выпрямить и укоротить нашу позицию, что давало большую экономию в войсках.

Наступление в Молдавию мы не теряли из виду как решительный удар второй очереди. Но из этой операции ничего не вышло, так как она все откладывалась в зависимости от больших железнодорожных работ. На фронте Изонцо 11 августа началось 11-е сражение на р. Изонцо, на фронте в 70 километров; итальянцы одержали успехи. В начале сентября борьба ожесточенно продолжалась, с новыми успехами итальянской армии. Правда, австро-венгерские армии держались, но их потери в Карстах были столь велики и их дух так пошатнулся, что в руководящих военных и политических кругах Австро-Венгрии создалось убеждение, что австро-венгерская армия не сможет устоять в случае нового натиска и выдержать 12-ю атаку Изонцо. Австро-венгерская армия на итальянском фронте нуждалась в подкреплении германскими войсками. Нам приходилось отказаться от вторжения в Молдавию. Выдвижение германских войск на Итальянский фронт для чисто пассивных задач было бы мероприятием, совершенно не отвечавшим серьезности нашего положения. Верховное командование должно было постараться перейти и здесь в наступление, даже, может быть, развить его в операцию, чтобы достигнуть общего улучшения военного положения.

Мне было очень тяжело отказаться от операции в Молдавии. Молдавская операция представлялась мне более важной, чем итальянская. При создавшемся в России положении молдавское наступление могло решительно приблизить к концу войну на Восточном фронте. В то время еще нельзя было предугадать, что эта цель, вследствие разложения России и русской армии, могла быть достигнута и без больших военных усилий. Наступление же в Италии, несомненно, вело к положительным результатам и непосредственно облегчало Западный фронт. Оставалось открытым, не вызовет ли оно в Италии, в связи с угольным голодом, внутренний кризис.

Этот вопрос, в общем, вызывал скептическое отношение. Несмотря на разногласие в оценке возможных результатов, в середине сентября пришлось решиться на наступление в Италии, чтобы воспрепятствовать окончательному развалу Австро-Венгрии. Осталось только выяснить, с какой стороны уязвима Россия после Рижского удара и как может быть ускорена развязка. Определение Мольтке: «Стратегия – это система подпорок» – навсегда останется истиной (см. схему 23).

В течение августа и сентября на меня выпало много испытаний. Берлин меня очень беспокоил. В одну из моих поездок на Западный фронт я попал в железнодорожную катастрофу. Наскочил поезд и врезался в вагон, в котором я ужинал со своими сотрудниками, и перевернул его. Мы отделались легким испугом. Тяжело пережил я геройскую смерть моего старшего сына, или, точнее, старшего сына моей жены от первого брака. Собственных детей у меня нет. Между детьми моей жены и мною была большая духовная близость. Совершенно недавно я видел сына в Лиле, свежим и цветущим, дышащим энтузиазмом к своему призванию и отечеству. Он был подстрелен в воздушном бою над Ла-Маншем, и лишь несколько недель спустя мы нашли его труп, который выбросило на голландское побережье.

После больших напряжений с конца августа наступило затишье во Фландрии, а с началом и серединой сентября и под Верденом, и в Италии. Никто не знал, как долго оно будет продолжаться.

Между 30 августа и 8 сентября Антанта вела сильные атаки на многих участках Македонского фронта, но, в общем, безрезультатно. Местные бои в горах западнее озера Охрида для общего хода войны имели лишь то значение, что они заставили Болгарию удлинять линию своего фронта.

В Румынии бои шли между Серетом и пограничными горами. Но, в общем, по всему Восточному фронту, вплоть до Риги, боевая деятельность была ничтожна. Германская атака у Черновиц имела чисто местный характер и обусловливалась крайней необходимостью исправить здесь расположение нашей позиции.

Фронт между Карпатами и Тарнополем был сильно разрежен: за его счет были созданы резервы для дальнейших операций.

1 сентября состоялось форсирование Западной Двины у Икскюля, юго-восточнее Риги, ввиду сильной неприятельской позиции. 8-я армия генерала фон Гутье, начальником штаба которого был генерал фон Зауберцвейг, основательно подготовила операцию, в чем ей помогло высшее командование. Переправа удалась. Русские своевременно очистили предмостное укрепление на левом берегу реки и проявили здесь, как и везде, за немногими исключениями, ничтожную силу сопротивления. Я облегченно вздохнул, когда удар наконец свершился. Вскоре 8-я армия была задержана. Тогда она немедленно приступила, позади своей передовой линии, к укреплению кратчайшей позиции от Западной Двины до Рижского залива. Две дивизии были тотчас же отправлены на запад, на смену дивизий, предназначенных для Италии; Восточный фронт должен был направить на Западный много сил. Но несмотря на подготовку наступления в Италии и несмотря на напряженность обстановки на западе, где бои вновь могли разгореться в любой момент, у верховного командования был достаточный избыток сил, чтобы и далее не давать России передышки. Конечно, это был слабый суррогат Молдавского наступления, но лучше чем ничего. Я должен примириться с упреками критики, которые теперь делаются мне в том, что я распылял и расточал силы. Жизнь не всегда идет по схеме – а я все-таки достиг цели (см. схему 24).

II

Австро-венгерский удар 1916 года из Тироля хромал, помимо отсутствия в австро-венгерских войсках наступательной энергии, и тем, что на главном участке он велся недостаточными силами, и одновременно австро-венгерская армия на Изонцо не вступила в бой. С военной точки зрения было очень соблазнительно вновь заняться этим планом и вытекавшими из него возможностями, но в сентябре 1917 года я должен был считаться с тем, что в данный момент австро-венгерские армии были сильно измотаны, а Германия едва ли могла выделить более шести-восьми дивизий. С такими силами вести удар из Тироля было бы нелепостью. Он мог иметь успех только в том случае, если бы пришелся на участке, где противник был особенно слаб и где атака могла застать его врасплох. Если же, при этом удачном выборе участка прорыва, появилась бы возможность стратегически его использовать, как это случилось в Восточной Галиции, то достигалось бы все, что надо было сделать в ближайшее время; дальнейшее следовало предоставить новой тщательной подготовке и последующему вновь решению силой оружия.

Удачным для атаки участком явился район между Флитчем и Каналэ. Правда, местность здесь, казалось, представляла почти непреодолимые затруднения. Трудно было придумать более скверные пути сообщения, чем те, которые вели из Австро-Венгрии к ударному участку. Но итальянцы на данном участке не ожидали атаки и занимали его слабо. Если бы внезапный удар через горы севернее Цивидалэ на Удинэ удался, то этим был бы поколеблен весь Итальянский фронт на Изонцо. Мы могли подойти к операции. Самым горячим защитником этой мысли был подполковник Ветцель. Верховное командование должно было прежде всего убедиться, возможна ли там атака вообще, и если да, то как можно ее осуществить? С согласия генерала фон Арца генерал Крафт фон Дельмензинген, занимавший в данное время должность начальника штаба фронта герцога Альбрехта, и майор барон фон Виллизен получили задачу обрекогносцировать на месте район. Результат рекогносцировки подтвердил выполнимость этого плана. Эта информация явилась руководящей для дальнейших решений верховного командования. Я всеми своими силами отдался этой новой великой задаче.

Генерал фон Крафт и майор фон Виллизен разработали прекрасный проект соответствующей организации снаряжения войск. Верховное командование немедленно вступило в сношение с австро-венгерским командованием, чтобы оно выделило для германских частей вьючные транспорты и горную артиллерию. Недостаток горной артиллерии как до, так и во время войны очень вредно сказывался на германской армии. Такие части были образованы, но для этой операции оказывались, конечно, недостаточными. Но Австро-Венгрия в данном случае, несомненно, могла нам помочь, не всегда же нам было все создавать самим.

Особенно большое значение имел подбор войск. В первую очередь должны были быть взяты войска, которые, как альпийский корпус, приобрели опыт горной войны в Карпатах и имели соответствующее снаряжение. Это были 117-я и 200-я пехотные дивизии. В данный момент они находились в Буковине, откуда австро-венгерские войска, растянув свой фронт, должны были их сменить.

Верховное командование охотно также брало для боевых действий на других театрах те дивизии, которые до сих пор сражались только на Западном фронте или особенно там пострадали. Многие части на западе выражали стремление принять участие в действиях, особенно наступательных, на других театрах, но ввиду важности Западного фронта и относительной малочисленности выделяемых оттуда войск эти пожелания возможно было удовлетворять лишь в ограниченной степени. Выбор пал на этот раз на 5, 12 и 26-ю (Вюртембергскую) пехотные дивизии и на несколько егерских батальонов, которые впоследствии составили германскую егерскую дивизию. Против Италии было собрано от шести до семи германских дивизий, из которых две были взяты с Западного фронта и заменены двумя дивизиями из-под Риги.

Кроме того, Восточный фронт должен был выделить еще две дивизии, которые в дальнейшем, если только позволит обстановка, должны были направиться в Италию, а в противном случае предназначались для запада.

Кроме этих дивизий, в состав намеченных для наступления в Италии войск входили германские артиллерийские, инженерные, минометные, авиационные и воздухоплавательные части, а также команды связи, автомобили, обозы, транспорты и этапная организация всех видов – одним словом, все необходимое для армии. Войска получили от главного интендантства и своих военных министров в необходимом размере горное снаряжение. Немедленно началось обучение войне в горах. Артиллерия нуждалась в особых указаниях для стрельбы в горах.

В согласии с генералом фон Арцем было установлено, что германские войска, усиленные австро-венгерскими частями, образуют 14-ю армию, во главе которой станет бывший командующий 6-й армией генерал Отто фон Белов. Начальником его штаба назначался генерал фон Крафт, а майор барон фон Виллизен зачислялся старшим офицером генерального штаба при штабе 14-й армии.

В командование 6-й армией вместо генерала фон Белова вступил генерал фон Кваст, начальник ясно мыслящий и решительный, а на фронте герцога Альбрехта генерала фон Крафта сменил полковник Гейэ, многолетний заслуженный начальник штаба фон Воирша.

Подготовка операции в Италии обусловила оживленные сношения с австро-венгерским верховным командованием в Бадене. Генерал фон Вальдштеттен часто приезжал в Крейцнах. С самого начала было твердо установлено, что главный натиск, от удачи и неудачи которого зависело все остальное, поведут германские войска. Ввиду этого они были сосредоточены в решительном пункте по обе стороны Тольмейна, а егеря собрались в котловине Флитча.

Император Карл хотел сохранить руководство операцией за австро-венгерским верховным командованием. В процессе подготовительной работы, а также посредством организации германского штаба и установления с ним телефонной связи я обеспечил достаточное влияние германскому верховному командованию.

К сожалению, выяснилось, что операцию можно будет начать лишь во второй половине октября.

В сентябре действия на востоке продолжались, 21 сентября сильной и хорошо обдуманной атакой была взята предмостная позиция у Якобштадта. Теперь удар должен был направиться на острова Эзель, Моон и Даго. Для операции требовалась лишняя дивизия и бригада самокатчиков, которые и были временно переброшены на восток с Фландрского побережья. Над подготовкой этого предприятия уже с середины сентября шла дружная работа совместно с морским ведомством. К концу месяца в Либаве уже находились наготове к отплытию флот, транспортные суда и десантный корпус. Но ввиду неблагоприятных ветров десантная операция замедлилась до середины октября.

Затянувшаяся до конца октября итальянская операция и до середины октября – действия против островов опять явились для нас невероятно тяжелым испытанием.

На западе, после кратковременного, глубокого затишья, возбудившего даже в некоторых штабах надежду, что Фландрское сражение уже закончено, 20 сентября опять разразился сильный неприятельский натиск на нашем фронте. Начался третий кровавый акт сражения. Центр тяжести атаки ложился в направлении на Пасшендале – Гелувельд. Англичане, очевидно, стремились овладеть возвышенностями, лежавшими между Ипром и линией Рулер – Менэн, с которых открывался широкий обзор в обе стороны. Эти высоты имели и для нас существенное значение; они служили нам земным наблюдательным пунктом и давали известное обеспечение от неприятельских взоров.

20-го атака противника имела успех. Она являлась доказательством превосходства наступления над обороной. Сила атаки заключалась не в неприятельских танках, которые доставляли большие хлопоты, но все-таки были выведены нами из строя. Превосходство наступления основывалось на мощи артиллерии и на том обстоятельстве, что наша артиллерия недостаточно поддерживала нашу пехоту в период, когда она сосредоточивалась, и в период самого штурма.

Новая английская атака, последовавшая 21 сентября, была отбита. Но уже 26-е для 4-й армии явилось тяжелым большим боевым днем, со всеми явлениями, обусловливающими значительность наших потерь. Если можно было примириться с утратой участков местности, то связанная с ней убыль в живой силе тяжело сказывалась. На Западном фронте мы опять ввязались в тяжелую борьбу, и на многих участках фронта должны были рассчитывать на возобновление неприятельских атак.

Наступил октябрь, относящийся к самым тяжелым месяцам войны. Всему свету, а он начинался в очень небольшом удалении от меня, были видны Тарнополь, Черновицы, Рига, затем Эзель, Удинэ, Тальяменто и Пиава, но ему не были видны лежавшие на моем сердце заботы и не были известны внутренние переживания наших многострадальных войск на Западном фронте. Мой разум был на востоке и в Италии, но сердце принадлежало Западному фронту, воля же должна была согласовать требования разума и сердца. Веселость уже давно меня оставила.

Бои третьего Фландрского сражения имели тот же отпечаток планомерности, как бои второго периода и как бои под Верденом: ограничение глубины прорыва для уклонения от наших контратак и для рассеяния их массовым артиллерийским огнем. После каждого боя, прибыв в штаб фронта или по телефону, я обсуждал с генералом фон Кулем или с полковником фон Лосбергом тактические выводы, которые следовало бы из него сделать. Теперь я опять отправился во Фландрию, чтобы обсудить эти вопросы с офицерами, непосредственными участниками боев. В каком-то направлении наша оборонительная тактика должна была быть изменена. Мы все это чувствовали, но было бесконечно трудно найти правильный путь. Те предложения, которые мне были сделаны участниками боев, преимущественно склонялись в сторону нашей прежней тактики. Они сводились к некоторому, впрочем, незначительному усилению нашей передовой линии и к отказу от контратаки активными дивизиями; последние должны были быть заменены местными контратаками. Эти контрудары должна была наносить дивизия, которая, образуя вторую волну, вплотную подходила к боевой части на широком фронте еще до начала неприятельского нападения. Этим путем достигалось сгущение и усиление боеспособности первой линии и еще большее углубление боевой части. Для верховного командования, в сущности, это означало, что позади каждой боевой дивизии передовой линии ему надлежало иметь вторую, что вызывало такие требования на войска, какие до сих пор еще не предъявлялись. Что обеспеченность обороны возрастет, если почти за каждой дивизией первой линии будет развернута вторая, это было арифметически ясно. Но столь же ясно было и другое заключение, что с этой целью многие участки фронта пришлось бы разредить много сильнее, чем раньше. Мне нужно было посмотреть, что можно было сделать. Я приветствовал введение тактических изменений, хотя в моем штабе высказывались возражения против отмены указаний для «оборонительного боя». Но я считал необходимым отдать преимущество боевому опыту.

Дальнейшее тактическое заключение, которое было сделано, состояло в признании важности земного артиллерийского наблюдения. Только с его помощью возможно было сметать наступающую и главным образом уже ворвавшуюся в нашу линию неприятельскую пехоту и быстро сосредоточивать массовый огонь на важнейших пунктах поля сражения.

О танках суждения были довольно спокойны, в них не усматривалось особой опасности. Я нарочно поставил вопрос о «танковой панике», но строевые офицеры не согласились с наличием таковой.

Само собой разумеется, что 4-я армия была, насколько возможно, богато снабжена артиллерией, боевыми припасами, летчиками и техническими средствами. Даже полковник фон Лосберг, который всегда проявлял большую жадность, на этот раз был доволен средствами своего фронта и мною. На Западном фронте на операции на востоке и в Италии смотрели очень озабоченно.

В начале октября вновь ожила артиллерийская деятельность, 2 и 3 октября ознаменовались сильными артиллерийскими боями. 4-го утром начался пехотный бой. Сражение было очень тяжелым, и удержаться удалось только с большими потерями. Выяснилось, что введенное после моей октябрьской поездки на фронт уплотнение передовой линии не оказалось подходящим лекарством. С этого момента я решил, никого не спрашивая, положиться только на собственное суждение и предложил 4-й армии немедленно образовать «передовое поле», т. е. создать узкую полосу между неприятельской передовой линией и линией подвижной обороны наших войск. При наступлении противник должен был проходить это передовое поле, что давало время артиллерии вцепиться в неприятеля, прежде чем он достигнет нашей главной оборонительной линии. Главные затруднения заключались в отступлении войск, занимавших передовое поле, во время неприятельской атаки и в навлечении артиллерийского огня на нашу оборонительную линию. Понятие «передовое поле» в дальнейшем получило различное, часто запутанное толкование. Но основная мысль была проста и ясна. 4-я армия вначале весьма сдержанно приступила к выполнению моего предложения образовать «передовое поле» и только постепенно пришла к сознанию его целесообразности.

Сверх того я беспрерывно настаивал на массовом применении артиллерии и на сильном сосредоточении огня.

9 и 12 октября опять имели место сильные бои. В общем, на этот раз фронт удержался лучше, чем 4-го числа, но местами неприятелю все же удалось значительно прорваться. Расход сил в большие боевые дни 4-го Фландрского сражения был весьма значителен, и на западе почувствовался недостаток в войсках. Обе взятые с востока дивизии, уже находившиеся на пути в Италию, были в дороге повернуты и отправлены во Фландрию. Эзельское предприятие по крайней мере было уже в ходу, но итальянское наступление не могло начаться раньше 22 октября. Неблагоприятные условия погоды заставили отложить его еще до 24-го. В эти дни кризис достиг кульминационного пункта.

III

С 22 октября начался пятый акт ужасной драмы во Фландрии. Против человеческих тел, которые влачили жалобное существование в глубоко затянувшихся илом воронках от снарядов, было брошено такое количество снарядов, о котором до войны человеческий ум не имел представления. Ужас верденского поля сражения был еще превзойден. Это была не жизнь, а сплошное неописуемое страдание. А из этой области ила и тины вылезали атакующие, медленно, но постоянно и всегда густыми массами. На передовом поле противник, попадая под град наших снарядов, часто рассеивался, и тогда одиночные люди, разбросанные в воронках, переводили дух. Массы вновь начинали надвигаться. Винтовки и пулеметы были загрязнены. Человек боролся с человеком, и масса, к сожалению, слишком часто одерживала успех.

То, что сделал, пережил и перестрадал германский солдат в течение Фландрской битвы, навсегда останется прочным памятником, который он сам себе воздвиг на вражеской почве.

Потери противника также были тяжелы. Когда весной 1918 года мы овладели полем сражения, перед нами открылась ужасная картина массы непохороненных трупов. Число их выражалось в тысячах. Две трети приходилось на противника, а одну треть образовали германские солдаты, которые нашли здесь геройскую смерть.

И все-таки надо сознаться: отдельные части войск уже не выдерживали так, как раньше, разлагающего действия оборонительного сражения.

26 и 30 октября и 6 и 10 ноября были труднейшими, боевыми днями. Противник, как разъяренный бык, бросался на железную стену, которая отделяла его от базы нашего подводного флота. Он обрушивал свою ярость на Гутгульстерский лес, на Пелькапеллэ, Пасшендалэ, Безелар, Гелувельд и на Зандвоорде, во многих местах ему удалось вклиниться в наш фронт. Временами казалось, что ему удастся обрушить стену, но она держалась, хотя и содрогалась до основания включительно. Впечатления, доходившие до меня, были крайне тяжелы. Тактически все было правильно, и передовое поле оказалось удачным приемом. Действительность нашей артиллерии значительно улучшилась. Почти за каждой дивизией во второй линии боевой части находилась вторая дивизия. В третьей линии также имелись резервы. Мы знаем, что противник расходовал большие силы. Но мы также знали, что у него еще большой запас сил и к тому же огромная воля, что столь же важно. Ллойд Джордж жаждал победы. Он держал Англию в руках. Мы не знали только одного – как долго еще затянется сражение. Ведь противник также должен был когда-нибудь выдохнуться.

Одновременно и французы перешли в наступление. Они избрали для атаки благоприятный изгиб фронта юго-западнее Лана, так называемый угол Лафо. Около середины октября перед нами выяснилось намерение французов атаковать здесь. Армия приняла все подготовительные меры для обороны, и ей было подвезено все, что она считала необходимым. Несмотря на сделанные ей предупреждения, армия, в твердой уверенности на успех, хотела удержать выступ и работала в этом направлении с безукоризненной тщательностью. Но верховное командование все же оказалось в необходимости отдать приказ очистить выступ.

22 октября неприятельская атака удалась. Одна дивизия почти задохлась под исключительно сильным газовым обстрелом и сдала под напором неприятеля. Противник надвинулся на Шавиньон и произвел в выступе узкий, но глубокий прорыв; это и заставило нас его очистить и отвести фронт за линию канала между реками Уазой и Эном. Потери были очень чувствительны, и несколько дивизий были разбиты.

Это отнесение назад нашей оборонительной линии принудило нас очистить кряж Шмен-де-Дам. Приказ для отхода был отдан и после вывоза запасов снаряжения в ночь с 1 на 2 ноября планомерно выполнен. Само по себе было довольно безразлично, находимся ли мы южнее или севернее реки Элет, но после того как мы все лето дрались за Шмен-де-Дам, мне было очень тяжело отдать приказ о его очищении. Но удерживание его было бы связано с постоянными потерями.

23 ноября, при наступлении на канал, противник одержал новые успехи, но затем все атаки, направленные в охват с севера и распространявшиеся также к востоку, были отбиты.

Как в августе под Верденом, так теперь и здесь, французы, при поддержке огромных артиллерийских масс, дрались очень энергично.

Пока на западе в октябрьских боях обескровливались все принимавшие в них участие армии, на востоке было удачно закончено предприятие против островов, а на юге началась кампания против Италии. Тут наши войска переходили от победы к победе (см. схему 25).

На западе же кризис, созданный Фландрской битвой, сражением в углу Лафо и последовавшими боями, достиг критического напряжения. Мы ожидали продолжения атак во Фландрии и на французском фронте, но 20 ноября на нас внезапно обрушился новый удар у Камбре. Позиция Зигфрида была занята слабыми силами. Бои на севере, вызвавшие сильное уплотнение войск во Фландрии, заставили фронт Рупрехта, с согласия верховного командования, все сильнее растягивать дивизии, занимавшие позицию Зигфрида, причем дивизии были преимущественно уже израсходовавшиеся в боях и ландверные. Это создавало здесь момент серьезной опасности, над устранением которой мы сейчас же начали работать. Положение дел на Восточном фронте позволило приступить к обмену усталых дивизий с запада на боеспособные с востока. Отправленная в середине ноября с востока 107-я дивизия предназначалась в район Камбре. В момент неприятельского удара ее головные эшелоны как раз начали прибывать.

Под прикрытием темноты и большого Аврикурского леса англичане в течение нескольких ночей сосредоточили между дорогами из Бапома и Перони на Камбре значительное число танковых отрядов и кавалерийских дивизий и 20-го утром, после короткого, но сильного артиллерийского обстрела, перешли в атаку. Танки переехали через препятствия и окопы и проложили дорогу следовавшей за ними пехоте и кавалерийским дивизиям. Когда я в девятом часу утра говорил с начальником штаба 2-й армии, он мне уже доложил о прорыве неприятелем нашего фронта. Я немедленно отправил по железной дороге в Камбре и в район к югу от него несколько дивизий, которые находились за фронтом кронпринца германского и не успели еще полностью отдохнуть, и попросил фронт кронпринца Рупрехта со своей стороны двинуть силы в район севернее Камбре. Но генерала фон Куля не было в штабе – он уехал на автомобиле в 4-ю армию еще до получения донесения о сражении на участке 2-й армии, что замедлило выступление дивизий этого фронта.

Приказ о перевозке какой-либо войсковой части по железной дороге еще не означает прибытие ее к месту назначения. Войска сначала должны сделать переход к станциям посадки, где должен быть сосредоточен подвижной состав. По одной дороге поезда могут следовать друг за другом только через известный промежуток времени. Необходимо прибавить время на пробег поезда. Большей частью требовалось два-три дня, чтобы одна дивизия, для перевозки которой нужно приблизительно 30 поездов, достигла цели; редко удавалось закончить перевозку скорей.

Первый поезд с подкреплениями не мог прибыть к Камбрэ раньше утра 21 ноября. Но такое количество сил, которое было бы в состоянии противостоять неприятельской атаке, не могло быть сосредоточено ранее 23-го. В данном случае чувствительно сказывался недостаток в автомобильных транспортах для перевозки войск.

Размеры прорыва мне удалось установить только около полудня, и он меня очень встревожил. Но уже необходимые распоряжения были сделаны. Мне оставалось только предоставить события своей судьбе.

Английский командующий армией не использовал своего крупного первоначального успеха, иначе нам не удалось бы замкнуть прорыв в местных границах. Но если бы он его использовал, как гласил бы приговор итальянской кампании? Такова была война, которую нам приходилось вести против всего мира! 22-го днем и 23-го атаки были остановлены на линии Мевр – Бурлон – Фонтен – Нуайэль – Маниер. Войска, которые в первый день позволили себя опрокинуть танками, сражались так же хорошо, как и 107-я пехотная дивизия, только что прибывшая с востока. Вступлению последней в бой мы главным образом и обязаны за ту быстроту, с которой был затянут сделанный неприятелем прорыв. У нас немедленно сложилось намерение при первой же возможности самим ударить во фланг английского наступления. Теоретически принять такое решение легко, но на практике осуществить его в условиях Западного фронта было бесконечно трудно. Сосредоточение и изготовка войск для атаки, связанные с подвозом огромного количества боевых припасов, требовали времени, а оборона продолжала поглощать силы.

Английские и французские армии на остальном фронте временно не предпринимали крупных действий. В созданном прорывом углублении фронта наступление, сопровождавшееся тяжелыми боями, замерло, не вызвав у нас особенно большого расхода сил. К вечеру 29 ноября командующий 2-й армией генерал фон дер Марвиц собрал достаточные силы для контратаки. Ее центр тяжести направлялся на южную часть поля сражения, с ударным направлением на Банте – Гузокур, в то время как с севера должна была последовать вспомогательная атака из района западнее Бурлона в направлении на юг. На этот раз англичане были застигнуты врасплох, и 30 ноября наша контратака, хорошо поддержанная артиллерией, имела успех; правда, не совсем тот, на который я рассчитывал, но все-таки наконец мы одержали победу в атаке и на Западном фронте. Заботливость начальника штаба 2-й армии подполковника Штапфа и энергия ее командующего окупились. Успех был тем заметнее, что его одержали войска, по большей части уже наполовину отработанные и не получившие особой подготовки к атаке. Только одно явление наводило на серьезные размышления: успех не достиг возможного развития, так как одна хорошая дивизия, вместо того чтобы продолжать бой, задержалась у неприятельского продовольственного склада (см. схему 26).

Англичане подвезли резервы для контрудара и также атаковали. Сражение продолжалось до 5 декабря. За это время мы, в общем, овладели утраченным пространством, а частью возместили захватом нового пространства. Мы одержали полную победу над значительной частью английской армии. Это был хороший конец чрезвычайно тяжелой борьбы 1917 года. Наша победа на западе дала нам ценные исходные пункты для наступления, если таковому суждено было состояться в 1918 году.

Англичане и французы не возобновляли активных действий во Франции. Второй их стратегический ход 1917 года также потерпел неудачу. Им даже пришлось решиться на переброску дивизий в Италию, чтобы помочь своему разбитому союзнику. Наконец наступило на западе спокойствие, в котором мы при нашем истощении столь настоятельно нуждались.

IV

24 октября у Тольмейна началось наступление против Италии.

Флитчская группа, которой командовал австро-венгерский генерал фон Краус, и 14-я германская армия должны были овладеть горным массивом, который тянулся по правому берегу Изонцо приблизительно от Флитча до Канала и достигал своей наибольшей высоты (1643 м) в Матаюре, юго-западнее Карфрейта. Пока другие дивизии должны были штурмовать высоты, 12-я дивизия генерала Леквиса должна была наносить удар вдоль долины, от Тольмейна на Карфрейт, огибая Матаюру в направлении на Цивидалэ (см. схему 27).

При продвижении вперед 14-й армии к ней из Корст, двигаясь в направлении с востока на запад, должен был примкнуть фронт Бороевича.

Развертывание 14-й армии было очень трудно. В распоряжении имелись, к сожалению, только две горные дороги, местами очень узкие, движение по которым было возможно лишь в одном направлении. И здесь требовалась вся заботливость и вся острота мышления германского офицера генерального штаба, чтобы все передвижения происходили без трений и к указанному часу были бы закончены. Прежде всего под слабым прикрытием нескольких австро-венгерских батальонов на фронт были выдвинуты артиллерийские и минометные части и заблаговременно подвезено большое количество боевых припасов. Пехотные дивизии выдвигались последними.

Развертывание тянулось много дней и стало известно итальянцам. Жестокие неприятельские атаки во второй половине октября на западе были обусловлены нашими итальянскими планами. Предполагалось использовать наше ослабление на западе. В тактическом отношении Кадорна, по-видимому, ничего не предпринял; возможно, что он считал наше наступление не имеющим шансов на успех.

Утром 24 октября, после продолжавшейся несколько часов огневой подготовки, в течение которой артиллерия и минометы стреляли бризантными и газовыми снарядами, началось восхождение на горы, а 12-я пехотная дивизия с величайшей энергией двинулась долиной и через Карфрейт. 25-го мы уже овладели важнейшей линией высот, а также, наступая с различных сторон, захватили Матаюру.

27-го мы проникли дальше в горы, в направлении к верхнему Тальяменто, и заняли Цивидалэ. Северо-итальянский фронт на границе Каринтии и фронт Изонцо пошатнулись. К сожалению, фронт Бороевича преследовал недостаточно решительно, ввиду чего многим итальянцам, которым следовало попасться, удалось уйти.

Правое крыло генерала фон Белова оставалось еще в горах; ему было дано указание наносить удар левым крылом через Удинэ непосредственно на Кодроипо и к югу от него, чтобы по эту сторону Тальяменто нанести противнику решительное поражение. Таким путем 30 октября восточнее Тальяменто было захвачено еще 60 000 пленных итальянцев, а 1 ноября мы овладели всем течением реки ниже Толмеццо.

В связи с победами в Италии мы опять переживали хорошие дни; они являлись оправданием тяжелому напряжению войск Западного фронта.

Еще в октябре я просил генерала фон Арца усилить в Тироле фронт Конрада за счет фронта Бороевича и произвести здесь сильную атаку, либо вниз по р. Бренте, либо в районе Азиаго-Арзиеро. После успеха операции фронт генерала Бороевича был слишком силен, а генерала фон Конрада слишком слаб. Генерал фон Арц пошел мне навстречу. Но железные дороги были в таком плачевном состоянии, что не могли выполнить сколько-нибудь существенной переброски войск.

6 ноября мы перешли через Тальяменто, а 11-го уже достигли р. Пиавы ниже Иль-Монтеллео. Другие войска надвигались в горах на Фельтрэ. Перед ними итальянская армия поспешно отступала из гор вниз по р. Пиаве через Беллуно.

Правое крыло 14-й армии направилось теперь через Фельтрэ на горный массив между р. Брента и Пиаве, чтобы овладеть выходами на равнину; на остальном фронте ввиду поднявшейся в Пиаве воды пришлось задержаться. По ту сторону Пиавы итальянцы устроились в лучшем порядке, и к ним прибыли первые эшелоны английских и французских войск.

Как в августе в Буковине и в Восточной Галиции, так теперь и здесь, прежде чем думать о продолжении наступления на равнине, надо было восстановить железные дороги в тылу армии. Погода в горах стала неблагоприятной, и бои там сильно истощили войска.

Последние овладели еще пространством, но уже не смогли захватить имевший решающее значение массив Монте-Граппа. Сила удара начавшейся у Изонцо операции достигла своего естественного предела. Конечно, новый приток сил дал бы нам и теперь возможность продвинуться несколько дальше, но войска генерала фон Конрада не обладали необходимыми артиллерийскими средствами, а его пехота не имела наступательного порыва. Их движение, начатое лишь 4 декабря, явилось слишком запоздалым для большой операции и к тому же скоро затихло. Германская дивизия, которую верховное командование охотно бы перебросило в Трентино, в ноябре не могла быть взята с Западного фронта. Позднее мы ее выделили, но она прибыла уже несвоевременно. И здесь железные дороги были слишком скверные.

В начале декабря, после обсуждения с генералом фон Крафтом, у меня создалось мнение, что от продолжения операции через Пиавэ уже ждать больше нечего. Ввиду этого мы предложили генералу фон Арцу отдать приказ о прекращении наступления и освободить германские войска для переброски на запад.

Итальянская операция дала нам все, на что только мы могли рассчитывать. Итальянская армия была основательно разбита и нуждалась в поддержке своих союзников. Австро-венгерская армия, как и Западный фронт, была разгружена. Австро-Венгрия и ее армия получили новый импульс. Так как и Россия заключила теперь перемирие, то двуединая монархия как будто могла продолжать войну. До верховного командования перестали доходить причитания, которые слышались раньше, что австро-венгерская армия должна к началу зимы закончить войну. Эта кампания вновь укрепила ее незначительную боеспособность. Наступившая передышка была ей крайне необходима для внутренней спайки и обучения. Успех создавал в ней известное настроение подъема.

Германское командование и германские войска приобрели новую славу и еще раз доказали свое превосходство в маневренной войне. Иногда успех германских войск умалялся теми явлениями и случайностями, без которых никогда не могут обойтись молодые части.

V

На македонском театре войны повышенная боевая деятельность в сентябре сменилась полным спокойствием; можно было рассчитывать, что оно будет длиться. Генерал фон Шольц все свои усилия неустанно вкладывал в обучение болгарских войск и в заботы об их боеспособности. В том же направлении в Македонии работали все германские офицеры. Болгарское верховное командование продолжало уделять мало внимания этим капитальным вопросам.

Антанта все еще не отказалась от стремления перетянуть на свою службу греческую королевскую армию. Король Константин был лишен престола, и его преемником стал его сын Александр. Венизелос царил. Греческая армия была мобилизована. Но образование боеспособных частей медленно подвигалось вперед.

В Палестине и в Месопотамии положение Турции изменилось к худшему.

Багдадскую операцию предполагалось начать или осенью 1917-го, или весной 1918 года. Подготовка была уже начата, но медленно подвигалась вперед, несмотря на улучшение железнодорожных условий вследствие открытия для движения туннелей, сообщения оставались скверными и нерегулярными. Местная военная власть полагала, что при помощи предоставленной ей верховным командованием поддержки ей удастся восторжествовать над всеми трудностями, но она слишком понадеялась на Турцию.

Удержание Палестинского фронта являлось главным стратегическим основанием для Багдадской операции.

Я все время обращал внимание Энвера на это и очень часто просил его усилить этот фронт и главным образом позаботиться об улучшении эксплуатации Сирийской железной дороги. Верховное командование помогало в этом Энверу насколько могло. Наши дары, однако, были не слишком велики, и к тому же еще попадали в несведущие турецкие руки.

Полковник фон Крее, работавший над улучшением условий действий турецких армий в Палестине, стоял на высоте своей задачи. Как я впоследствии убедился, он лучше отдавал себе отчет в заботах и нуждах военных властей в Палестине, чем начальство в Константинополе. Последнее рисовало себе картину в слишком розовом свете и давало ставке ориентировку в таком же освещении.

Постепенно и в Константинополе окрепла мысль о необходимости сильнейшего прикрытия Палестины. Но теперь эту задачу хотели разрешить активно, наступлением. Багдадская операция была безмолвно отложена в дальний ящик, а вместо нее явился план наступления в Палестине. Сюда же был направлен германский штаб фронта фон Фалькенгайна (см. схему 28).

Ввиду неудовлетворительности сообщений и плачевного состояния турецких войск полковник фон Крее сомневался в возможности наступления в Палестине. Он оказался прав, и вместо турок в наступление перешли англичане. В марте, после неудачной атаки англичан на Газу, полковник фон Крее пытался посредством набегов, а также самолетами разрушить английские тыловые сообщения на Синайском полуострове. Однажды ему действительно удалось повредить водопровод, но нанести водоснабжению и железной дороге серьезные повреждения он не смог.

В конце августа большие английские кавалерийские массы начали наступать на Берзебу с целью охвата левого крыла Газского фронта и приближения к сооружениям, снабжавшим водой Иерусалим. Это предприятие не удалось, равно как и соответствующие попытки, имевшие место 2 и 18 октября; взять Берзебу англичане смогли лишь 2 ноября. Одновременно, действуя совместно с флотом, они атаковали Газу. Турецкая армия была вынуждена отступить и остановилась для прикрытия Иерусалима на линии Яффа – Геброн – Мертвое море. Английская армия медленно следовала за турками. 17 ноября англичане взяли Яффу; крупные силы также были развернуты в направлении на Иерусалим. Турецкая армия понесла большие потери, и ее дальнейшую сопротивляемость можно было оценивать только очень низко. Германский азиатский корпус постепенно прибывал на Палестинский фронт и дал союзникам некоторую опору.

Турецкое поражение имело огромное влияние на политическую ориентировку арабов, которые все больше склонялись в пользу Англии.

В Месопотамии, после взятия Багдада, Англия продолжала распространять свое господство вверх по течению Тигра и Евфрата. В октябре она вышла на линию Рамади – Замяра, а в ноябре овладела еще большим пространством в направлении на Мосул.

На обоих фронтах, как в Палестине, так и в Месопотамии, боеспособность турок сильно понизилась. Становилось ясно, что удержаться там возможно лишь при помощи нового притока сил.

На русско-турецком фронте боевая деятельность совершенно не возобновлялась. По моей просьбе Энвер хотел усилить месопотамскую армию за счет русского фронта. Но были ли в действительности переброшены войска, мне установить не удалось.

VI

На Румынском фронте бои затянулись на начало сентября, не дав особых результатов, и затем начали замирать.

На Восточном фронте было спокойно. В середине октября восточнее Риги мы отвели наши передовые части на основную позицию. На всем огромном протяжении фронта постепенно установились оживленные сношения между неприятельскими и нашими окопами. Мы продолжали укреплять в русской армии жажду мира.

11 октября флот вышел из Либавы для действий против островов, расположенных перед входом в Рижский залив. Удар, казалось, целил на Петроград, и так как у большинства людей отсутствует представление о времени и пространстве, он должен был произвести там большое впечатление. Мне было приятно, что в этой операции флот получит возможность проявить свою деятельность. Продолжительное бездействие обнаружило явления, которые подчеркивали опасную для нас подпольную работу независимой социал-демократической партии в отдельных частях флота и отрицательно влияли на моральное состояние германского народа, а следовательно, и на нашу боеспособность. То, к чему стремилась лишь небольшая часть всего народа, нашло отголосок во флоте. Внешняя обстановка, в которой жили матросы, и постоянное соприкосновение с родиной способствовали распространению революционных идей. Многочисленные переводы самых энергичных кадровых офицеров со средним служебным стажем и инженеров с судов линейной эскадры в подводный флот неблагоприятно отразились на дисциплине. Новая боевая деятельность должна была поднять и укрепить дух флота.

На долю морского ведомства выпала подготовка транспортных судов, прикрытие транспортного флота и десанта, затем содействие с моря операции и поддержка связи между десантным отрядом и Либавой (см. схему 29).

Десантным отрядом, в состав которого входила 42-я пехотная дивизия и бригада самокатчиков, командовал генерал фон Катен, а начальником его штаба был назначен полковник фон Чишвиц. Таким образом, руководство находилось в особенно верных руках. После обследования районом высадки был выбран залив Талга, в северо-западном углу острова Эзель.

В то время как флот, поборов батареи, расположенные на полуострове Сворбэ, который образует южную оконечность острова Эзель, вошел в Рижский залив и продвинулся к Моонзунду, миноносцы обходили остров с севера. Они должны были взять под обстрел длинную дамбу, которая соединяет острова Эзель и Моон, и отрезать неприятельским войскам отступление с Эзеля.

Затем они должны были с севера войти в Моонзунд. Флот рассчитывал вызвать на бой или отрезать часть неприятельских постоянно здесь находившихся морских сил. Высадившиеся на Эзель войска имели целью быстро овладеть дамбой, затем захватить весь остров и таким путем выйти в тыл защитников полуострова Сворбэ.

План удался, и только небольшой части гарнизона удалось бежать по дамбе. 16 октября остров Эзель был уже наш, а 18-го пал Моон. Вскоре мы крепко держали в наших руках и остров Даго. Флоту представился случай действовать против неприятельских морских сил.

Этим временно закончилась борьба на Восточном фронте.

Насколько последние операции ускорили развитие событий в России, мне неизвестно; несомненно, установленный факт, что осенью, с захватом власти большевиками, разложение русской армии пошло быстрым темпом. Офицер утратил свое привилегированное положение и лишился всякого авторитета. Он не должен был иметь большего значения, чем простой рядовой, а вскоре должен был еще умалиться и вообще был лишен каких-либо прав. В России многие одобрительно отнеслись к лишению офицеров их прав. И там было много недальновидных людей, которые не замечали, что на авторитете держится вся армия и любой мировой порядок и что, подрывая авторитет офицера, они тем самым расшатывают социальный строй всего мира. Гетман Скоропадский говорил мне впоследствии, что он совершенно не заметил, как у него выскользнул из рук армейский корпус, которым он командовал на войне. Вдруг его как бы не стало. Этот простой рассказ произвел на меня огромное впечатление.

Революция в русской армии не ограничилась лишением прав офицера. На место военной власти она поставила солдатские советы и шла еще дальше. Она обезоружила всех солдат непролетарского происхождения и образовала Красную гвардию. Соответственно она действовала и в чисто политической области. «Буржуа» – это ничто, а пролетарий и пролетарский рабочий совет – это все. Пролетарский мир рабочих и солдат с их советами должен был теперь управлять всем земным шаром и создать новый мировой порядок. Все, что до сих пор существовало, разрушалось беспощадно; культура опустошалась. Право собственности ограничивалось, и убивалось всякое стремление работать. Женщина стала общественным достоянием. Низменные инстинкты проявлялись все резче. Постепенно образовалась кровавая диктатура небольшой кучки людей, которая опиралась на преданные ей войска, на все страсти коих смотрели сквозь пальцы, даже если это были китайские наемники. От этой диктатуры гибла страна, над которой она воцарилась. Для захвативших власть это было безразлично.

Случилось редчайшее явление: те, кто больше всех кричал против насилия и против войны, теперь не считались с правом большинства, действовали более насильственно, чем когда-либо какое-нибудь правительство, призывали к борьбе и вели войну, но сначала, правда, не против внешних врагов, а вообще со всем существующим. И ни одного слова о примирении или о соглашении с инакомыслящими.

Вскоре и те, которые до того беспрестанно подрывали авторитет в армии и народе, усмотрели опасность, в которую они повергли себя и всю свою страну. Но до того, чтобы антибольшевистски настроенные партии взялись за оружие и объединились, забыв свои различия во взглядах, как это было настоятельно необходимо для возрождения государства, в России дело не дошло.

Крестьяне и горожане оказались безоружными перед своими тиранами и подверглись анархическому процессу разложения. Возродится ли когда-нибудь их жизненная сила – кто знает? Пока человеческий глаз нигде не видит к тому возможности, и необоснованные надежды были бы лишь опасным самообманом. Может быть, русские крестьяне и горожане, как и многие германские круги в начале 1919 года, смотрели на большевизм с хладнокровием фаталистов как на неизбежное испытание, из которого спасение родится само. За это малодушие Россия тяжело поплатилась. От большевизма могло спасти не бездеятельное созерцание, а решительные и разумные меры, правильная оценка противника, его сильных и слабых сторон и широкие реформы экономической жизни, которые после войны являлись необходимыми при всяких обстоятельствах.

С октября 1917 года большевики все крепче и крепче захватывали власть в России.

Для меня не было сомнений в том, что разложение русской армии и русского народа представляло большую опасность для Германии и Австро-Венгрии. Тем с большим опасением думал я о слабости германского и австро-венгерского правительств. Отправлением в Россию Ленина наше правительство возложило на себя особую ответственность. С военной точки зрения его проезд через Германию имел свое оправдание; Россия должна была пасть. Но наше правительство должно было следить, чтобы мы не погибли вместе с ней.

События в России полностью меня не удовлетворяли. В военном отношении они нам давали решительное облегчение, но таили в себе для нас много опасного.

Уже в течение лета я составил проект условий перемирия с Россией. Они исходили из стремления прийти к мирному соглашению с последней, так как ход войны требовал мира на востоке.

Основная идея перемирия заключалась в прекращении военных действий и сохранении разграничительной линии по занимаемому нами в настоящее время фронту. Я не требовал очищения каких-либо частей территории или передачи оружия. В условиях не заключалось ничего, что бы могло затруднить заключение перемирия и будущего мира.

Проект был представлен имперскому правительству и союзным верховным командованиям и получил одобрительные отзывы. Мелкие поправки не меняли сути. В согласии с имперским правительством было постановлено, что если переговоры о перемирии будут начаты непосредственно через фронт, то руководить ими будет верховное командование, при участии представителя от имперского канцлера. Последний добавил, что при ведении переговоров о мире будет соответственно включен представитель верховного командования, который, естественно, займет подчиненное, а не равное место с уполномоченным имперского канцлера.

Таким образом, подготовка к моменту, когда Россия обратится к нам с предложением о перемирии, была у нас закончена. В ноябре большевистское разложение русской армии настолько подвинулось, что верховное командование могло серьезно приступить к ослаблению Восточного фронта с целью усиления войск на западе. В то время на Восточном фронте у нас было приблизительно 80 дивизий, что составляло одну треть всех наших сил. Я стремился к тому, чтобы австро-венгерские войска взяли на себя теперь занятие возможно более широкого фронта. С австро-венгерским командованием и Главнокомандующим на Востоке были обсуждены подробности выделения возможно большего количества германских войск с Семиградского, Буковинского и Восточно-Галицийского фронтов. Генерал фон Арц выразил свое согласие и на то, чтобы направить часть австро-венгерских войск с Итальянского фронта на восток. Само собой разумеется, что это были мероприятия, которые рассчитывались задолго вперед. Но чтобы закончить их к весне, которая являлась решающим для нас моментом, к ним надо было немедленно приступить, имея в виду расстройство железнодорожного транспорта в оккупированных областях и на родине. Но события в России еще не допускали исчерпывающего решения.

С конца ноября с востока на запад беспрерывно потянулись воинские поезда. Дело заключалось уже не в обмене выдохшихся на западе дивизий на свежие с востока, а в действительном усилении численности Западного фронта.

На востоке было выдвинуто требование обучения всех войск на основах, принятых для действий на западе. В Румынии происходило то же самое.

Мысль предпринять в 1918 году наступление во Франции уже в ноябре сосредоточила внимание многих начальствующих лиц на западе, и прежде всего мое. Ввиду этого я с большим нетерпением ожидал дня, когда русское правительство обратится к нам с просьбой о перемирии. В ноябре на многих участках фронта были заключены перемирия местного характера. Число частей, начинавших с нами переговоры, все возрастало, и уже отдельные русские армии являлись с предложением о прекращении неприятельских действий. Мирные переговоры, которые налаживались в Двинске, потерпели крушение. Но то с одного, то с другого участка поступали донесения о заключенном перемирии. Представлялась странная картина полувойны и полумира.

26 ноября русский верховный главнокомандующий народный комиссар Крыленко запросил по беспроволочному телеграфу, готово ли германское верховное командование заключить перемирие. Мы ответили утвердительно. 2 декабря русские парламентеры уже перешли за линию германского фронта. Переговоры незамедлительно начались в Брест-Литовске, где все еще продолжал помещаться штаб Главнокомандующего на Востоке. Все четыре союзных государства одновременно также сообщили сюда свои условия. Уже 7 декабря было заключено перемирие на десять дней. Генерал Гофман весьма искусно руководил переговорами и сумел помешать большевистским представителям уклониться в сторону; обсуждение имело чисто деловой характер. Получив проект условий перемирия, русские представители отправились в Петроград за получением новых указаний, 12-го переговоры возобновились и 15-го перемирие было подписано. Оно должно было начаться 17 декабря в 12 часов дня, после истечения срока временного прекращения военных действий, и продолжаться до 12 часов дня 14 января 1918 года. Если за семь дней до срока не последует отказа от него, то перемирие автоматически продолжалось.

Первоначальный проект не подвергся никаким существенным изменениям, русский фронт остался неизменным, демаркационной зоны создано не было. Демаркационной линией служили проволочные заграждения обеих сторон. На некоторых пропускных пунктах по желанию русских было даже допущено сообщение между фронтами. Намерение вести пропаганду было совершенно ясно. Но Главнокомандующий на Востоке был убежден, что соответствующими мероприятиями он сумеет справиться с этой пропагандой. Мы пошли и на это условие, лишь бы прийти к соглашению. Договор официально распространялся на весь русский фронт. Но власть советского правительства не распространялась так далеко, и ввиду этого являлось необходимым вступить на аналогичных основаниях в особые переговоры на Румынском и Малоазиатском фронтах. Они так же привели к полному успеху. 9 декабря было заключено перемирие в Фокшанах. Очень полезно сравнить наши условия с условиями, которые продиктовала четверному союзу охваченная стремлением уничтожить нас Антанта.

После трех лет ужасной войны боевые действия прекратились по всему фронту. То, что за это время сделали верховное командование и германские войска в борьбе с превосходящими силами, навсегда останется бессмертной славной страницей отечественной истории и каждого немца, который дрался и проливал свою кровь в эту войну.

Наконец мы пришли к цели, для достижения которой путем военных действий во второй половине года я до крайности напрягал все силы, в том числе и свои. Западный фронт удержался, итальянская армия была разбита, а австро-венгерская армия вдохнула в Италии свежего духа. Македонский фронт стоял крепко. На востоке закончились переговоры о перемирии, и для дипломатии был открыт путь к миру Мирные переговоры должны были начаться в Бресте-Литовске на Рождество. У нас были надежды победоносно закончить войну.

Только в Малой Азии не все было благополучно, но перед размахом событий в Европе это совершенно отходило на второй план.

Войска и вожди, которые сражались на западе, могли с гордостью сказать, что их работа явилась основанием, на котором зиждились эти огромные результаты. Восточная и Итальянская кампании были выиграны стойкостью Западного фронта. Германские мужи повсюду действовали равно геройски.

Как и в предыдущий год, совместная работа верховного командования с союзниками дала большие результаты.

Антанта находилась под впечатлением этого переворота в военном положении. У нее оставалась еще надежда на Америку. Но поле битвы на Эне и в Шампани, настроение во Франции оставалось неуверенным. В ноябре Клемансо занял пост премьер-министра. Это был самый сильный человек во Франции. Он пережил 1870–1871 годы и с того времени был одним из самых ярых сторонников идеи реванша. Клемансо точно знал, чего он хотел. Он проводил только военную политику, подавляя всякое движение к миру, и укреплял дух страны. Его выступление против Кальо ясно показывало, что мы были должны от него ожидать. Как и Ллойд Джордж, он думал только о победе и вел за собой всю страну. Вследствие этого ведение войны неприятелем много выиграло в силе. В Америке воля к войне также становилась все определеннее. Правительство там также энергично боролось с мирными течениями. Под сильным влиянием Клемансо и Ллойд Джорджа Италия оказалась в силах превозмочь первоначально сильное впечатление своего поражения. В неприятельских демократических государствах власть правительств все больше приобретала характер диктатуры.

VII

Мирная резолюция германского рейхстага дала основание Ватикану также предпринять особые шаги для заключения мира. В середине августа появилась мирная нота папы, составленная 1-го числа того же месяца, в которой он обращался к лицам, стоявшим во главе воюющих государств.

Нота всецело стояла на точке зрения мира без аннексий и контрибуций. Она вызвала у нас большие надежды, в то время как Антанта их удачно пресекла. Германское общественное мнение заняло по отношению к ней ту же позицию, как в июне к мирной резолюции. Правые органы печати относились к ней отрицательно, органы же партий большинства приветствовали ее и обращались к лучшим чувствам противника, который также вызывался стать на точку зрения мирной ноты. Но пресса Антанты относилась к ней абсолютно отрицательно и осталась при своем мнении. Ее правительства стояли также на соответствующей точке зрения.

Имперский канцлер доктор Михаэлис прочел нам в Крейцнахе написанный им проект ответа. Я не возлагал надежд и на эту попытку добиться мира. Ответ доктора Михаэлиса не отвечал моим взглядам. Но я воздержался от выражения своего мнения и сделал только несколько несущественных поправок. В отношении этих теоретических попыток прийти к миру я мог занимать только воздерживающееся положение, несмотря на то что продолжительные разговоры о мире являлись для меня с точки зрения энергичного ведения войны все более и более неприятными. Когда я вспоминаю прошлое, то сожалею, что тогда не воспротивился им всеми силами. Мир, которого и я жаждал, должна была заключить дипломатия, но беспрерывно твердить о нем народу, когда противник упорствовал в своем стремлении уничтожить нас, – это никуда не годилось. Поведение Антанты в этом вопросе может служить примером дальновидности.

Как наш ответ, так и ответ Австро-Венгрии шел навстречу ноте, но во многих пунктах оставался дипломатически уклончивым. Однако ссылка на мирную резолюцию рейхстага, которая была сделана по желанию семи привлеченных к работе по составлению ответа членов рейхстага, определенно нас связывала.

Антанта ответила отрицательно, или, точнее, вообще не по существу. Германский народ честно хотел мира, но Антанта от него уклонялась. Пропаганда Антанты неявно, но настойчиво агитировала у нас и в нейтральных странах за лозунг «соглашательского мира без победителей и побежденных», но когда же ей приходилось официально высказаться по отношению к нему, то она от него отказывалась. Она все время преследовала лишь единственную идею – уничтожить Германию.

Выступление папы не могло иметь никакого успеха. В настоящую минуту очень характерно, что папа не допускается к переговорам в Версале. Антанта не может ему простить его мирную ноту.

Когда имперский канцлер доктор Михаэлис вступал в свою должность, я сообщил ему, что Гуго Стинес находится в сношениях с японским послом в Стокгольме и высказывает много надежд. Стинес собирается вновь отправиться в Стокгольм и, вероятно, будет иметь возможность лично с ним повидаться. Вслед за этим имперский канцлер пригласил к себе Стинеса. Дальше я не следил за развитием этого начинания.

В конце августа или в начале сентября последовало неожиданное заявление о том, что нам представляется случай начать переговоры с Антантой. Имперский канцлер и фон Кюльман, который при смене канцлера был назначен статс-секретарем иностранных дел, таинственно сообщали об этом. От полковника фон Гефтена я узнал, что из нейтральных государств получены сведения, что соответственно с речью 27 июля бывшего английского министра-президента Асквита и скоро вслед за тем сделанным заявлением Ллойд Джорджа Англия ожидает от нас разъяснений относительно Бельгии. Имперский канцлер говорил мне теперь, что инициатива возможного приступа к переговорам идет от Англии[43]. Я, конечно, обрадовался – если Англия выражала теперь пожелания мира, то шансы на таковой становились значительнее, чем раньше, когда наши выступления имели односторонний характер. Ввиду этого я начал с более благоприятной оценкой подходить к вопросу о мире.

Разговор с имперским канцлером о мире вызвал различные толкования бельгийского вопроса.

Нашей целью являлось экономическое слияние Бельгии с Германской империей. При этом мы имели в виду тесные экономические отношения, которые установились между Германией и Бельгией еще до начала войны: имперский канцлер думал в этом вопросе получить базу для установления контакта с Англией. Я ожидал, что в конце сентября статс-секретарь фон Кюльман даст с этой целью официальное разъяснение рейхстагу относительно Бельгии. 20 сентября полковник фон Гефтен имел с ним по этому поводу продолжительный разговор. Но статс-секретарь фон Кюльман занял в этом вопросе уклончивое положение и заявил: «Кто вам вообще сказал, что я собираюсь барышничать Бельгией? Этот вопрос мне еще предстоит решить. Пока что мы Бельгией не торгуем». 9 октября в своей речи, встреченной рейхстагом бурными аплодисментами, он не упомянул о Бельгии, а говорил об Эльзас-Лотарингии и о неотторжимости ее от Германской империи: «Пока хоть один немец может держать в руках винтовку, до тех пор неотторжимость этой части империи, которую мы получили как славнейшее наследие наших отцов, не может служить объектом каких-либо переговоров или уступок».

Тем самым мы не сделали ни шагу навстречу Англии.

О шансах на мир больше не было речи. Верховное командование на свой запрос также не получило от статс-секретаря фон Кюльмана определенного ответа. Я был разочарован и сожалел, что на некоторое время был введен в заблуждение. Только из-за него я просил имперского канцлера отказаться от большой речи, которую он собирался держать в конце сентября, так как мне представлялось возможным, что она уменьшит шансы на мир. Было бы лучше, если бы речь имперского канцлера была произнесена. Удалось ли бы имперскому канцлеру достигнуть своей цели по отношению ко всему рейхстагу и народу, мне кажется сомнительным ввиду существовавшего отношения его к политическим партиям. Он противился их стремлениям к власти и был чужд рейхстагу.

Я также возлагал надежды на попытки представителя министерства иностранных дел в Брюсселе фон Ланкена установить контакт с государственными людьми Франции. Фон Ланкен даже ездил в Швейцарию, но французские представители туда не явились.

Случайно мне приходилось еще слышать, что статс-секретарь фон Кюльман находится в сношении по вопросу о мире с испанским послом в Брюсселе.

Это были все возможности мира, о которых я имел сведения в 1917 году. О так называемом предложении президента Вильсона, которое господин Яффе из Мюнхена передал министерству иностранных дел, я узнал из газет лишь после своего ухода.

В связи с таинственными слухами о мире 11 сентября в Берлине состоялся коронный совет. Я считал своим долгом, и это входило в круг задач моей должности, еще раз ясно высказать на основании опыта этой войны, что необходимо Германии для обеспечения ее будущего; в этом и в других случаях осенью 1917 года я повторял: «По данным ведомственных представителей, наше внутреннее положение очень тяжело в продовольственном и топливном отношении. К сожалению, в угольном кризисе виноваты упущения предыдущих месяцев. Наше финансовое положение очень напряженное. Большинству рейхстага мы обязаны за наше весьма печальное внутреннее положение. Рабочий вопрос и вопрос о комплектовании армии обострились. Но я считаю, что при твердом руководстве существующего правительства эти трудности должны быть преодолены. Достигнуть этого возможно».

С момента развала России я считал, что наше военное положение более благоприятно, чем Антанты, и ввиду этого высказал:

«Несмотря на все, я также держусь того мнения, что заключение мира до начала зимы представляется желательной целью, если только этот мир нам обеспечит наиболее необходимое для нашего дальнейшего экономического развития и создаст такое военное и экономическое положение, при котором мы могли бы спокойно относиться к возможности вовлечения нас в новую оборонительную войну».

В моих соображениях относительно необходимейших требований в военном и экономических отношениях я исходил из границ довоенной карты и из выяснившихся во время войны явлений. Трехлетняя война была возможна только потому, что Германия была богата углем и имела такое количество железа и продуктов питания, что, учитывая ввоз из оккупированных областей и из нейтральных стран, у нас железа хватало, а продуктов питания имелось в такой мере, что, несмотря на неприятельскую блокаду, мы могли существовать, хотя и с величайшими лишениями.

Наше существование оказалось возможным лишь при условии, что мы вели навязанную нам войну наступательным образом, вследствие чего и распространились к западу и к востоку; мы наверно были бы обречены, если бы остались в пределах наших границ.

Наше поражение было бы неизбежно, если бы неприятель захватил на продолжительное время германскую территорию. Мы бы умерли с голоду, и наше военное хозяйство оказалось бы подорванным в своем основании. Значение угля, железа и продуктов питания для ведения войны было известно еще до ее начала. Но что железо и уголь приобретут действительно решающее значение, это выразилось самым подчеркнутым образом всему миру лишь в продолжение этой войны. Еще до войны сознавалась угроза угольным копям Верхней Силезии. При предъявлении требований на миллиардные кредиты перед войной мероприятия по защите этой области были отклонены. Важнейшие очаги нашей экономической мощи на западе представлялись обеспеченными нашим развертыванием.

Столь же неблагоприятным, как наше стратегическое положение в середине Европы, было и местонахождение наших железных и угольных залежей, преимущественно близ границ государства. Все другие государства находились в более выгодных условиях. В Верхней Силезии железные и угольные рудники находились непосредственно у русской границы. На западе тождественным было положение рудников в Лотарингии и Саарского угольного бассейна. Нижне-Рейнская и Вестфальская промышленные области были совершенно не обеспечены со стороны Бельгии. Залежи бурого угля в Средней Германии имели относительно второстепенное значение.

Разрушительная сила оружия во время войны выросла. Дальнобойность пушек значительно увеличилась, и расширился район действий летчиков. С другой стороны, они могут быть использованы лишь при наличии некоторых основных требований. Отдельный выстрел длинной пушки не приводил еще к остановке работ на расстоянии полета ее снаряда. В этом мы убедились весной 1918 года при обстреле французских угольных шахт и во многих других случаях. Летчики находятся в зависимости от погоды, иначе мы бы чаще бомбардировали Лондон. Но за всеми этими ограничениями я должен был учитывать новые боевые средства в их полном значении для всякой предстоящей войны. При этом я исходил из границ и политической обстановки 1914 года.

Надо было ожидать, что противник одновременно с объявлением мобилизации, а может быть и раньше, направит удар на важные для ведения войны источники экономической силы, использует для разрушения их свои воздушные силы и затратит на обстрел большое количество снарядов. Сосредоточение на границе сильных воздушных эскадр и хорошая противоаэропланная защита могли бы создать известную оборону против неприятельской воздушной атаки. Но воспрепятствовать атаке и бомбардированию они не были бы в силах. Точно так же не имелось и действительных средств против обстрела дальнобойными неприятельскими орудиями. Вслед за таким внезапным нападением последует наступление неприятельских масс. Как будут протекать операции в частностях, предусмотреть невозможно, но их влияние на нашу военную промышленность, несомненно, можно установить. По меньшей мере, они вызовут значительное общее понижение производства и нанесут тяжелый удар большей части германских производительных сил. Не рисуя себе все непременно в мрачном свете, я мог утверждать, что обстановка может развиться так, что мы в течение первых же дней проиграем войну. Мы могли бы быть задушены, прежде чем встали на ноги.

Провести все военные требования, вытекающие из этих предпосылок, как, например, выдвижение границ на западе во Францию, было невозможно. Надо было ограничиваться самым необходимым. Перед угольными залежами Верхней Силезии и перед Лотарингскими рудниками надо было создать оборонительную полосу хотя бы в небольшое число километров ширины, чтобы вывести имевшиеся и раньше в нашем владении естественные богатства из непосредственной сферы влияния боя. Наличие новых залежей угля и руды в пределах этой оборонительной полосы, как на польской территории, так и в районе Бриэ, не имело решающего значения для моих пожеланий. Было очевидно, что этих мероприятий будет недостаточно и что они должны будут дополняться обширными заблаговременно выполненными военными мерами. Но обеспечение обоих этих районов наших горных богатств всегда останется недостаточным; отсюда вытекала необходимость надежной охраны нашей Нижне-Рейнской и Вестфальской промышленных областей. Все ее значение для промышленности в мирное и военное время я мог изучить за время моего командования бригадой в Дюссельдорфе и теперь, на посту первого генерал-квартирмейстера. Вывод мог быть сделан только один: Бельгия должна была быть поставлена в такие условия, которые бы исключали, чтобы она стала районом неприятельского развертывания. Нейтралитет Бельгии я считал призраком, который нельзя было серьезно учитывать. В будущем Бельгия должна была слиться с экономическими интересами Германии, с которой ее связывали столь оживленные торгово-политические интересы. Она должна была остаться отдельным самостоятельным государством, в котором фламандцы пользовались бы равными правами. Насилие над этим старым германским племенем является также одной из несправедливостей в истории человечества. На первые годы я считал необходимым сохранить за Германией известные права по содержанию в Бельгии оккупационных войск. Река Маас у Льежа могла быть оставлена нами, если его вообще предполагалось очищать, лишь в том случае, если Бельгия экономически примкнет к Германии и в собственных интересах станет на нашу сторону.

Я отнюдь не был сторонником идеи устройства на Фландрском побережье опорного пункта для германского флота. Это было бы мероприятием непродуманным и с военной точки зрения сомнительным, по этому поводу я писал следующее: «Мы могли бы быть совершенно спокойны относительно безопасности нашего Нижне-Рейнского и Вестфальского промышленного района лишь тогда, особенно в случае осуществления проекта туннеля Дувр – Кале, если бы наши войска занимали всю Бельгию и утвердились бы на Фландрском побережье. В данный момент мы этого достигнуть не можем. Теперь возникает вопрос, стоит ли для этой цели продолжать войну? На мой взгляд, на этот вопрос надлежит ответить утвердительно, если англичане сохранят за собой полосу на побережье Франции (Кале). Если же они на это не пойдут, то вопрос о Фландрском побережье не может являться для нас основанием для продолжения войны на новую зиму».

В то время мне приходилось неоднократно слышать утверждение, что Англия сохранит за собой Кале, вследствие чего я и упомянул об этом в моем письменном докладе.

Мне также казалось важным укрепить отношения между Люксембургом и империей.

Если западная граница была бы урегулирована в соответствии с этими мыслями, то Германия приобретала все необходимые для ее будущего военные и экономические предпосылки.

Восточная граница Германии была чрезвычайно невыгодна на всем своем протяжении, а не только вследствие положения угольных залежей Верхней Силезии. Насколько трудно было удерживать части территории, расположенные к востоку от Вислы, достаточно ясно показала кампания 1914 года. Восточная Пруссия, которая очень сильно пострадала от войны, заслужила, чтобы для ее лучшего обеспечения была бы создана оборонительная полоса.

Выступ Польши, сильно вклиненный на запад в Пруссию, обусловливал значительные военные невыгоды для обороны нашего отечества. Вся опасность, представляемая им, обнаружилась осенью 1914 года, когда великий князь Николай Николаевич повел оттуда свой главный удар на прусские пределы[44]. Устранить полностью этот минус посредством территориальных прирезок оказалось невозможным. Но в стратегическом отношении представлялось необходимым расширить к югу узкое пространство между Данцигом и Торном и прирезать оборонительную полосу для обеспечения угольных залежей Верхней Силезии[45].

Очертание границ не сделалось бы более благоприятным и вследствие присоединения Курляндии и Литвы. Но если бы была прирезана оборонительная полоса к южной границе Пруссии восточнее Вислы и расширена наша территория к югу от Торна при соответствующем развитии железнодорожной сети, то во многих отношениях мы оказались бы в равных условиях. Если бы мы в будущую войну опять оказались предоставленными собственным силам, то Курляндия и Литва позволили бы нам разрешить продовольственный вопрос несравненно удовлетворительнее.

Созданием этих новых условий на восточной границе были бы и здесь достигнуты необходимые основы военной и экономической обеспеченности Германии. Но при этом сохранялась предпосылка, чтобы так называемое австро-польское решение не имело бы места и чтобы Польша в экономическом отношении или отошла к Германии, или, может быть, вновь бы возвратилась к России.

Мои надежды шли еще дальше. Население Литвы и Курляндии давало Германии новый прирост живой силы. Что людской материал образует мощь, это я чувствовал на войне ежедневно. В численности людских масс заключалось огромное превосходство Антанты. Население этих областей могло бы сохранить, под покровительством Германской империи свою национальную самобытность. Приращение польского элемента, с прирезкой оборонительной полосы, было нежелательным, но как бы ни было важно это соображение, оно должно было отойти на второй план перед требованием военной необходимости. Обширная германская колонизационная деятельность, на которую я рассчитывал, и репатриация в эти области германских эмигрантов, к чему имперский канцлер в некоторых пограничных районах и приступил с 1915 года, в будущем могли дать дальнейший прирост человеческой силы.

В отношении мирового экономического положения Германии я рассчитывал на получение, при заключении мира, торгово-политических преимуществ в Румынии и на Балканском полуострове, и прежде всего на возврат наших колоний, или на такой колониальный обмен, который дал бы нам одно общее колониальное владение, без чересполосицы.

К среднеевропейскому экономическому союзу я не стремился. Он казался мне неосуществимым, так как Германия занимала бы в нем слишком господствующее положение.

На военные контрибуции я никогда серьезно не рассчитывал.

Эти военные требования были заявлены мною при наличии больших сомнений в их осуществимости. Но, даже будучи недостижимыми, они все же не являлись лишними; неудовлетворение их при заключении мира являлось убытком, который надо было учитывать как таковой и погашать в мирное время добавочными оборонительными мероприятиями.

Я лично никогда публично не выступал ни с этими мыслями, ни с проектом соответствующих мирных условий. Но по поручению имперского канцлера доктора Михаэлиса я обсуждал их с несколькими депутатами различных фракций.

Мои взгляды на мир никогда не являлись основанием к каким-либо переговорам с неприятелем, так как правительство ни разу к ним не подошло при первых Брестских переговорах, а при переговорах в Бухаресте правительство пошло избранным им самим путем, отличавшимся от моих взглядов.

Все обсуждения верховного командования совместно с имперским канцлером целей воины остались чистой теорией. Всякому понятно, что лишь конец войны мог дать определенные очертания перспективам заключаемого мира и что решение должно было изменяться в каждый данный момент.

Когда требовалось предпринять реальные шаги, как, например, 29 января 1917 года при составлении ответа Вильсону, в начале лета при выяснении отношений к России или в августе и сентябре того же года по отношению к Англии, и, наконец, при заключении условий перемирия на востоке, всякий раз, принимая решение, сообразовывались с обстановкой. Я был далек от того, чтобы отстаивать какую-либо теоретическую точку зрения.

Пока противник стоял на своем стремлении уничтожить нас, война могла разрешиться только победой или поражением. Правительство, во всяком случае, не открывало нам никакого иного пути, чтобы закончить войну и прийти к миру.

Утверждение, что мы на тех или других условиях могли бы раньше заключить мир, свидетельствует о невероятном легкомыслии и представляет новый сознательный обман германского народа. Антанта нам ни разу не сделала ни одного предложения и вообще не думала о том, чтобы сколько-нибудь пойти нам навстречу. Она не удовлетворялась status quo ante и стремилась лишь к новым захватам. Мог ли хоть один немец выступить с предложением уступить Эльзас-Лотарингию, Познань или наши колонии? Имперский канцлер фон Бетман лишь однажды осенью 1916 года мимоходом упомянул о возможности уступки или обмена некоторых местечек Лотарингии или Зундгау.

Может быть, мы должны были соблазнить на мир предложением уступок наших пограничных областей? Такая мысль, конечно, не могла зародиться в по-немецки мыслящем мозгу. Мы должны были бы на это пойти, если бы хотели еще ухудшить условия нашей обороны и ослабить наши политические и экономические силы. Сегодня мы это как раз и переживаем.

Война была начата, мы должны были стремиться с оружием в руках добиться благоприятного ее разрешения или соглашаться на поражение, когда у нас имелись достаточные силы, чтобы его избежать. Хоть бы Германия поняла это теперь, когда стало уже совершенно ясно, что все лозунги Антанты о праве наций на самоопределение, об отказе от аннексий и контрибуций, о разоружении и свободе морей были сплошной химерой и останутся таковой.

Каждая человеческая жизнь представляет собой борьбу в миниатюре; внутри государства партии борются за власть, а во всем мире также борются народы – так это было и так всегда будет. Это – закон природы. Культура и цивилизации человечества могут умерить борьбу за власть и смягчить средства борьбы, но уничтожить ее никогда не смогут, так как за этот закон борется природа человека, а в конечном счете и природа вообще. Природа – это борьба! Если сильный и добрый не будет побеждать, то все подлое могущественно начнет выпирать; благородное, которому не суждено погибнуть, должно защищаться, бороться и действовать силой. Благородное может сохраниться на поверхности земли только в том случае, если оно располагает силой.

VIII

Внутренние события в Германии продолжали развиваться неблагоприятно. В рейхстаге борьба партий с правительством и властью принимала все более резкие формы. Эта сущность парламентаризма, представителями коего являются профессиональные политики, облекаемая во всевозможные лозунги, проявлялась с все большей наготой и цинизмом. Имперский канцлер доктор Михаэлис противился парламентаризму, как и раньше, вследствие чего вскоре стал жертвой своей деятельности. Он расходовал все свои силы на эту борьбу, и у него не оставалось времени, чтобы работать для войны.

В ответе Соединенных Штатов на папскую ноту Вильсон еще раз сделал попытку вмешаться во внутренние дела Германии и отделить народ от правительства. В рейхстаге эта попытка вызвала отпор. Но у нас и тут не хватило сил реагировать на это со священным негодованием.

События во флоте летом 1917 года ясно подчеркнули, как широко уже распространился революционный дух. Вопрос шел о забастовке флота, чтобы принудить заключить мир. Эти факты не получили надлежащей оценки, и серьезное предупреждение не было использовано.

Правительство выступило недостаточно мощно. В его заявлениях сквозила вся неуверенность чувствующей себя слабой правительственной власти. Имперский канцлер доктор Михаэлис, правда, ясно видел опасность, которую представляла независимая социал-демократия для ведения войны, но он не пресекал революционного воздействия этой партии. Ее пресса, нездоровое влияние которой было доказано, продолжала печатать разлагающие статьи.

Рейхстаг не отдавал себе отчета в своих задачах во время войны, и выдающиеся депутаты защищали народных представителей, причастность которых к событиям во флоте была доказана и которые жаждали революции и подрывали дисциплину. Германский народ не был достаточно научен невероятной серьезностью событий.

Подобный образ жизни должен был неизмеримо вредно отозваться на фронте. Но и в армии также обсуждались происшествия в морском ведомстве; проявленная слабость власти произвела глубокое впечатление.

После мимолетного подъема моральная боеспособность германских войск с июля месяца опять быстро пала до очень низкой ступени; стали проявляться признаки тех настроений, которым осенью 1918 и в 1919 году суждено было обезоружить германский народ. Наше предложение взяться за руководство печатью и политико-просветительную работу внутри Германии не встретило сколько-нибудь отвечающего серьезности обстановки сочувствия, несмотря на распространение революции в России и несмотря на явления во флоте.

После обсуждения с военным министерством верховное командование выяснило, что давно пора создать инстанцию, которая объединяла бы мероприятия по защите государственного строя от попыток внутреннего переворота. Соответственные предложения были направлены в Берлин и обсуждались там с имперскими властями. Но опять ничего не было достигнуто. Тогда представитель верховного командования предложил организовать соответствующее отделение при замещающем генеральный штаб управлении. На него все согласились. Деятельность этого отделения твердо установилась, но его работа вскоре приобрела высоко политический характер; любопытно, что, несмотря на возбужденное мною ходатайство, которое я считал вполне обоснованным, правительство отказалось взять его в свое ведение. Верховному командованию ничего больше не оставалось, как опять взять на себя задачу, выходившую из круга его обязанностей.

Нелады нашей военно-хозяйственной жизни становились все более явными и оказывали все более пагубное влияние.

Наше экономическое положение также обострилось, и в жизни все больше сказывался недостаток в сырье.

С продовольственным вопросом мы более или менее справились, но приходилось трудно. Зимой 1916/17 года не было возможности перевезти картофель, и его пришлось заменить брюквой. В этот период многие голодали. Весной и летом условия несколько улучшились. Нам хватило продовольствия только благодаря румынской пшенице и кукурузе. Применение в широких размерах ранней уборки позволило пережить критический период между старым и новым урожаями. Таким образом, мы жили за счет будущего.

В фураже также была большая нехватка, и в этом нам помог ранний выгон. Урожай овса был неважный, и покос также дал немного. Можно было предвидеть, что условия довольствия фуражом станут еще труднее.

Углем мы, по-видимому, были более обеспечены, чем в зиму 1916/17 года. Но топливо для жилищ подвозилось скудно.

Запасы нефти были чрезвычайно ограниченные; повышение добычи нефти в Румынии требовало дальнейших усилий.

В деревнях опять надо было ожидать зимних вечеров без освещения.

В момент отставки имперского канцлера доктора Михаэлиса перспективы на будущее представлялись исключительно серьезными. Я надеялся, что развал России, в котором больше нельзя было сомневаться, в конце концов поднимет настроение. В связи с нашими блестящими успехами в Италии и геройскими подвигами на Западном фронте этого было достаточно, чтобы вызвать бодрость и изгладить разочарование, произведенное неполным успехом подводной войны. Народы Антанты в то время не имели таких ободряющих данных, они терпели только неудачи, но, несмотря на это, они и их правительства обладали силой воли; их сильная национальная мысль поддерживала великих государственных людей, которые мощно вели их за собой. Элементам сопротивления не давали проявляться. Германия, на свое несчастье, избрала противоположный политический путь. Рейхстаг противился установлению твердой власти, а антимилитаристически настроенные элементы завладевали народом. Политическое руководство канцлера оказалось не на высоте. Таким образом, внутренние условия воюющих государств все больше складывались в ущерб нам. Надежды противника на наш внутренний развал являлись противовесом его военным разочарованиям. Мы не могли искоренить у более сильного неприятеля эти надежды, и последние создавали, несмотря на наше выгодное военное положение, глубокую разницу в вере в окончательную победу между борющимися друг с другом народами.

В конце октября доктора Михаэлиса сменил граф фон Гертлинг. Он был первым имперским канцлером, назначение которого последовало по соглашению императора с большинством рейхстага. Взаимоотношение сил уже настолько изменилось в пользу парламента, что оно находило себе выражение даже в различных министерских назначениях. С этого момента большинство рейхстага еще более подчеркнутым образом, чем прежде, брало на себя ответственность за судьбу германского народа.

Верховное командование узнало об этом назначении, лишь когда оно было уже твердо решено. Граф фон Гертлинг изменил за это время свое мнение о нас в лучшую сторону. Я не был с ним знаком. Мы ожидали от него разрешения задач, которые ложатся на каждое правительство по отношению к ведению войны: энергичное внутреннее руководство, поднятие нашей моральной боеспособности и урегулирование комплектования, с докладом о котором мы уже обращались к доктору Михаэлису, а также широкая пропаганда среди наших врагов.

Я возобновил сношения с военным министром и с директором военного департамента, каковую должность уже давно занимал генерал Шейх, относительно необходимости увеличения подвоза сил и средств к армии, но не нашел и в них деловой решимости. Оба они, несомненно, находились под впечатлением запутанных внутренних отношений и чувствовали себя ими связанными, вместо того чтобы работать над их улучшением.

Я все время возвращался к тому, что осенью 1916 года обусловило мои проекты, а именно к действенному использованию для победы всех сил германского народа. Было совершенно ясно, что закон о вспомогательной службе не отвечает своему назначению и даже вредно сказывается. Он недостаточно использовал рабочую энергию каждого отдельного немца на службу Отечеству и не возвращал армии в достаточном количестве опротестованных. Также не отмечалось никаких успехов в вопросе о сближении рабочих с предпринимателями, имевшем столь важное значение, особенно для переходного хозяйственного периода и для поддержания порядка в стране на время после войны.

По желанию генерала Шейха генерал-фельдмаршал и я приняли сначала представителей свободных профессиональных союзов, а затем и представителей христианских союзов и союза служащих. Мы сделали им серьезные указания на необходимость поддержать и поднять дух родины, при падении которого непременно должен был страдать и дух войск. Входить самим в обсуждение закона о вспомогательной службе не составляло нашей обязанности по занимаемым нами должностям. Они обещали нам свою поддержку относительно поднятия духа и высказались против забастовок; к моему удовлетворению, они чувствовали свою великую ответственность. Они сообщили мне целый ряд отдельных пожеланий относительно условий труда на родине, которые меня очень озабочивали, хотя я и не имел к ним непосредственного касательства. Эти заявления были переданы в соответствующее имперское учреждение с ходатайством устранить недоразумения. Я надеюсь, что в разговоре с этими представителями мне удалось разъяснить внутреннюю связь между армией и родиной и что они согласились с огромным значением, которое я придавал внутренним условиям для успешного ведения войны. Они были нашими гостями за обедом и, вероятно, почувствовали, что мы относимся с уважением к людям, расходящимся с нами во взглядах, и стремимся к совместной с ними работе на благо отечества. Праздные разговоры о том, что к нам вхожи только представители тяжелой индустрии, после этого несколько примолкли. И действительно, мы жили совершенно другими воззрениями. Мы чувствовали себя вождями всего вооруженного народа, а не только одной части имевшего тогда еще права на оружие народа. В этом мы также находились, хотя и не в открытом, противоречии к правительству, которое сознательно и исключительно опиралось на левое большинство рейхстага, представлявшее более или менее демократическую и радикальную часть народа, и совершенно игнорировало другую. Законодательство с уклоном влево, облегчавшее стачки и лишавшее защиты стремящихся к работе, дававшее право собраний и союзов молодежи и оставлявшее ее, таким образом, на произвол собственного невежества, вместо того чтобы ее воспитывать, и одновременное гонение на правых, ясно показывало, по какому пути пошло правительство.

Я вошел в обсуждение с военным министром печальных явлений на родине и, между прочим, указал на недостаточный, с моей точки зрения, надзор за печатью. Были рассмотрены условия, в которых находились гарнизонные войска. Обучение и дисциплина запасных частей оставляли желать лучшего, отдание чести становилось небрежным и часто вовсе не исполнялось. Работа гарнизонных войск, несомненно, была связана с большими трудностями. И здесь все больше сказывался недостаток подходящих офицеров. Правда, находившиеся на фронте части не могли отдавать способных переносить трудности похода офицеров, но ведь имелось много увечных офицеров, которые еще сохранили прежнюю силу воли. Но они также уклонялись от службы; причина, побуждавшая их к уклонению, часто заключалась в исключительно низких окладах содержания на родине. Здесь можно было добиться изменения условий только работой в широком масштабе. Вся же обстановка, сложившаяся в запасных частях, указывала военному министерству на необходимость по возможности усилить запасные части действующих армий, чтобы тем самым уменьшить число запасных на родине и вести обучение их в непосредственном соприкосновении с получившими закал на фронте солдатами. Зимой 1917/18 года во фронтовые запасные части были отправлены родившиеся в 1899 году.

Я вновь отдал себе отчет относительно обеспеченности продолжения войны. Я считал вопрос об укомплектованиях столь важным, что находил необходимым и участие народа в его решении. Только таким путем вопрос мог быть разрешен, и только в этой работе народ мог дать себе ясное представление и сам решить собственную судьбу. 10 сентября 1917 года по этому поводу верховное командование направило серьезное представление имперскому канцлеру. Генерал-фельдмаршал писал следующее:

«Пополнение действующей армии в настоящее время недостаточно, и особенно резко сказывается недостаток обученных запасных во всех родах оружия…

Если не удастся создать необходимые пополнения для армии, то исход войны станет сомнительным».

Чтобы получить укомплектования, мы считали необходимым, помимо повышения воинственного настроения и соответственной политико-просветительной работы, а также и изменения закона о вспомогательной службе, повысить производительность рабочего; это должно было позволить не позже весны 1918 года вызвать на фронт возможно большее число людей, способных переносить тягости похода и занятых сейчас в промышленности; мы считали также необходимым удлинить сроки службы, на которые распространялась воинская повинность. Доклад заканчивался так:

«Я считаю своим долгом подчеркнуть следующее: обстановка сложится критически, если мы немедленно не приступим к энергичной работе. Если мы будем действовать в этом направлении, то армия сможет успешно закончить войну.

По всем вышеупомянутым вопросам на все ответственные инстанции ложится огромная ответственность. В особенности не должно оставаться никаких сомнений ни у рейхстага, ни у профессиональных союзов, что они своей медлительностью или противодействием возложат на себя тягчайшую вину.

Несколько месяцев уже упущено; необходимость быстрого разрешения поднятых вопросов не требует доказательств».

Этот доклад также не имел никакого успеха. Был ли ознакомлен с ним рейхстаг, мне неизвестно.

После того как я имел возможность ближе изучить имперского канцлера графа фон Гертлинга, я должен был убедиться, что он также не являлся канцлером, который бы мог вести войну. Граф фон Гертлинг целиком стоял на точке зрения большинства рейхстага, ставленником которого он в известной степени и был, и проводил программу соглашательского мира. Это он совершенно ясно и отчетливо высказал в своих первых же больших речах, не возбудив этим ни малейшего отклика в странах Антанты.

Он называл себя «соглашательским канцлером». Я же полагал, что время для соглашения тогда еще не настало. Нам нужен был канцлер, который всецело бы жил задачами, предъявленными войной к его высокому посту, который бы действовал энергично и решительно и пояснял бы народу угрожающие ему опасности. Но это все противоречило природе графа фон Гертлинга. Он был искусен в обращении с партиями рейхстага, но все-таки уступал им даже в тех случаях, когда последние расходились с требованиями военных властей. Принять должность графа фон Гертлинга побудили честные стремления, но время требовало более сильной личности. Нагрузка работой была ему не по силам при его преклонном возрасте и дряхлости. Должен ли я был вновь указать на это его величеству? Но кто же мог быть назначен канцлером, после того как император дважды высказался против кандидатуры графа фон Бюлова и адмирала фон Тирпица? Откуда явится человек, который станет у образовавшейся бреши и будет ее защищать, который объединит и поведет народ принудительным могуществом выставленных им целей?

Многие обращались ко мне с предложением выставить мою кандидатуру на должность канцлера. Но эта идея была ошибочна, несмотря на лежавшие в ее основе добрые намерения. Работа, с которой я и так должен был справляться, была огромной; чтобы вести мировую войну, мне надо было владеть всем ее механизмом. Это одно уже требовало необычайной работоспособности, и наряду с ней возложить на себя еще руководство с таким трудом работающим правительством, которое предъявляло еще большие требования ко всей человеческой личности, было совершенно немыслимым. Ллойд Джордж и Клемансо могли быть диктаторами, но они не занимались детальными вопросами войны. Германии необходим был диктатор, который пребывал бы в Берлине, а не в ставке. Такой диктатор должен был быть способен вполне охватить и понять условия, сложившиеся на родине, и, вероятно, Берлин последовал бы за ним. Я не мог взять на себя эту задачу; это стало ясно мне в пережитой мною внутренней борьбе. Меня останавливал не страх перед ответственностью, но ясное понимание того, что сил одного человека не может хватить, чтобы руководить одновременно народом на родине и войсками на фронте в мировую войну народов. Особенно имея в виду те затруднения и трения, которые встретят меня как явного представителя милитаризма. Обстоятельства складывались весьма отлично от предыдущих войн. Аналогии, которые мне тогда приводились, ни в коем случае не отвечали условиям времени и обстоятельств. Фридрих Великий был монархом и обладал авторитетом, базировавшимся на милости Божьей, за Наполеоном, по крайней мере в начале его блестящей карьеры, стояла вся Франция. Во всяком случае, было бесспорно, что власть должна быть сосредоточена в одних руках.

Мне не оставалось ничего другого, как наряду с моими большими задачами на фронте продолжать вести борьбу с правительством, чтобы получить то, что требовалось армии для того, чтобы одержать последнюю и окончательную победу. Я сознавал трудность задачи, но надеялся, что развал России сделает возможным счастливое ее разрешение. В этом заключалось различие с положением, создавшимся в июне 1917 года, когда вышел в отставку первый канцлер, начавший войну.

IX

Помимо вопроса о мире, в политическом отношении на первое место выдвигался австро-польский вопрос. Графу Чернину удалось склонить на свою сторону сначала его величество, а затем и имперского канцлера и статс-секретаря фон Кюльмана. Как только имперский канцлер граф Гертлинг вступил в исполнение своих обязанностей, в Берлине был созван для обсуждения австро-польского вопроса коронный совет, на который были вызваны генерал-фельдмаршал и я. Граф фон Гертлинг и статс-секретарь фон Кюльман были баварскими подданными, вице-канцлер фон Пайер – вюртембержец. Интересы прусских восточных провинций были им чужды, и они стали на точку зрения австро-польского решения; остальные министры и статс-секретари в основных чертах к ним присоединились. Генерал-фельдмаршал и я серьезно возражали против такого разрешения вопроса. Руководящим основанием для нашего отрицательного голосования являлись военные соображения. Обстановка, как она сложилась теперь, дает подтверждение моей мысли, хотя и иное в сравнении с проводимыми мною тогда соображениями.

Но большинство оказалось не на стороне генерал-фельдмаршала и меня. Император приказал нам обдумать, какие военные предпосылки сделали бы для нас приемлемым австро-польское решение.

Мы искали соответствующего этому указанию исхода. Он намечался единственно в расширении аннексируемой оборонительной полосы на всю прусскую границу.

После указаний, данных в августе для области Главнокомандующего на Востоке, события в Курляндии развивались благоприятно, но в Литве приняли нежелательное направление.

В сентябре майору фон Гослеру удалось, согласно постановлению Главнокомандующего на Востоке, образовать в Митаве земский совет (ландсрат). Он мог опереться на имевшую старые исторические корни конституционную жизнь Курляндии. Дворянство довольно единодушно пошло за ним. Дворянство звало латышей также принять участие в образовании ландсрата. Последние согласились. Те, кто видел спасение страны лишь в ниспровержении всего существующего строя, не удовлетворились данными латышам правами. Правда, эти права были не велики, но оставались все возможности к их постепенному дальнейшему развитию; главное, что было достигнуто, это приобщение латышей к конституционной работе. В Митаве состоялось торжественное открытие ландсрата, который составил всеподданнейший адрес, в котором просил его величество взять на себя защиту Курляндии и принять титул герцога Курляндского. Имперское правительство пошло навстречу, хотя воздержалось от занятия по отношению к Курляндии определенной позиции.

В Литве все резче выступали на первой план неясные стремления местной демократии. В Вильно ландсрат был преобразован из совещательного совета. Но он показал себя неработоспособным, и политическая жизнь зашла в тупик.

Перед своим уходом имперский канцлер доктор Михаэлис объехал Литву и Курляндию, и я ожидал, что за этим на востоке последуют большие изменения. По его вызову я должен был в первых числах ноября прибыть в Берлин. Его неожиданная отставка нарушила все мои планы.

В начале ноября я поехал в Берлин. Намеченное заседание по вопросу об области Главнокомандующего на Востоке состоялось 4 ноября под председательством только что вступившего в должность имперского канцлера графа фон Гертлинга. На этом заседании я предполагал установить отношения Курляндии и Литвы к Германии и обеспечить согласие на составленные мною с прежним имперским канцлером проекты. Одновременно я хотел укрепить положение начальника административного управления востока, который должен был являться в стране единственным авторитетом, в деятельность коего не должны были вмешиваться ни какие-либо депутаты, ни имперский канцлер, ни верховное командование. Наша линия политики в области Главнокомандующего на Востоке как раньше, так и теперь была определенно направлена на присоединение Курляндии и Литвы к Германии и на установление династического союза с домом Гогенцоллернов. В интересах нашего будущего я считал желательным возможно скорее окончательно разъяснить положение обоих ландсратов. В Курляндии главная работа была уже сделана, и оставалось только выполнить формальности. В Вильно же, наоборот, предстояло еще преодолеть исключительные трудности. Но на их устранение можно было определенно надеяться, как только начальник административного управления получит ясные указания и исчезнет неуверенность в наших отношениях к Литве. Тем самым в обоих государствах должно было быть заложено основание их внутреннего устройства, а также военной, экономической и политической связи с Германией.

На заседании я не встретил возражений. Представители Главнокомандующего на Востоке, которые еще не были так хорошо знакомы с Берлином, как я, радовались, что они наконец смогут двинуть вперед начатую работу. Но я сохранял скептическое отношение и оказался прав. Отношения к Литве остались запутанными. Литовская демократия начала дикую травлю начальника административного управления графа фон Изенбурга. В большинстве случаев обвинения основывались на условиях, вызванных войной, которые, конечно, не могли быть вменены в вину административному управлению. Но такое убеждение создалось, и, как всегда в политической борьбе мнений, побороть его фактическими доказательствами было невозможно. Литовские демократы в Вильно встречали отклик в партиях большинства рейхстага, а последние в министерстве иностранных дел. Постепенно литовцы привыкли не видеть в военном управлении олицетворения авторитета германской нации и скоро сообразили, что отдельные депутаты обладают большей властью, чем само правительство. Депутатам же нравилось вести свою собственную политику в Литве, хотя они не имели никакого понятия о стране. Правительство зорко смотрело за тем, чтобы верховное командование не проводило в Литве линию собственной политики, что вовсе не входило в наши намерения, но предоставило депутатам кричать направо и налево. Под их влиянием министерство иностранных дел в Берлине трактовало литовский вопрос с точки зрения ложно понимаемых требований внутренней политики в Германии, а не на основании условий, складывавшихся в самой Литве. Внутренняя политика и здесь оказывала руководящее влияние на линию поведения правительства во внешней политике. Находясь на таком пути, в Литве невозможно было создать здоровые условия; каждый шаг начальника административного управления, авторитет которого подрывался в Берлине, должен был терпеть неудачу. На совещании 4 ноября я сделал последнюю попытку привести в порядок литовскую неурядицу. Впоследствии я ограничивался лишь предотвращением мероприятий, грозивших непосредственным ущербом.

Подполковник князь фон Изенбург, убедившись, что политическая ориентировка, которую он находил правильной, отвергнута, счел себя вынужденным подать прошение об отставке.

В середине декабря имперский канцлер открыл литовцам возможность перспективы, что Литва с главным городом Вильно будет признана свободной и независимой, но что она должна при этом обязаться заключить различные конвенции с Германской империей. Такая Литва могла бы легко попасть в орбиту Польши, если бы только конвенции не предусмотрели условий, обеспечивающих влияние Германии. Но поведение литовцев подавало мало надежд. Наши шансы должны были еще уменьшиться, если бы мы продолжали делать новые уступки неясным литовским пожеланиям. Стремления отдельных литовцев и влиятельного вюртембергского депутата сводились к передаче литовского престола одному из принцев Вюртембергского королевского дома, но одновременно имелись виды и на царствующую саксонскую династию. Любой князь имел бы в Вильно при своем дворе польское дворянство, офицеры в литовской армии, как и большинство чиновников, оказались бы поляками. Только Германия – Пруссия могла бы сохранить Литву для нее самой и поставить ей чиновников и офицеров, которых она в среде своих литовцев еще долгое время не могла бы найти в достаточном количестве. Одними политическими лозунгами нельзя создать жизнеспособных государств и сохранить существование мелких наций. Ввиду этого меня мало удовлетворяло такое решение, встречавшее всеобщее сочувствие, так как я считал его весьма опасным для будущего Германии. Примечательно, что у поляков оно не вызывало беспокойства; действительно, они имели основание быть довольными.

Верховное командование осталось на своей прежней точке зрения, которая в свое время была одобрена имперским канцлером и которая сводилась к тесному слиянию Литвы с Германией посредством династической унии с домом Гогенцоллернов.

Восточный вопрос еще раз обсуждался 18 декабря на совещании в Крейцнахе под председательством его величества, собранном для установления условий мира, которые должны были быть поставлены России. Император заявил, причем имперский канцлер и статс-секретарь министерства иностранных дел не представили возражений, что он согласен с проектом присоединения оборонительной полосы вдоль прусско-польской границы в тех размерах, которые мы признавали удовлетворительными. Имперский канцлер согласился с мыслью династической унии Литвы и Курляндии с Пруссией или Германией, при условии одобрения этого решения монархами Германского союза. Его величество присоединился к этому решению и еще раз подчеркнул необходимость в пределах этих новых государств предоставлять многочисленным народам развиваться самостоятельно. Это означало, что в национальной политике в Курляндии и в Литве мы будем придерживаться прежнего направления, если в будущем на восточной границе не явятся новые опасности для Германской империи.

Относительно Эстляндии и Лифляндии его величество решил предложить России очистить эти области, но не настаивать на этом требовании, чтобы предоставить эстонцам и латышам использовать право наций на самоопределение.

Таковы были основные данные статс-секретаря фон Кюльмана для предстоявших мирных переговоров.

Между тем произошла перемена в административном управлении области Главнокомандующего на Востоке. Во главе управления был поставлен особый «административный генерал» – генерал граф фон Вальдерзэ, и одновременно этим была создана должность высшего гражданского администратора, на которую был назначен помощник статс-секретаря барон фон Фалькенгаузен. Это изменение управления исходило из стремления считаться в большем размере с политическими потребностями страны и идти навстречу пожеланиям имперского канцлера. Генерал граф фон Вальдерзэ и помощник статс-секретаря барон фон Фалькенгаузен очень осмотрительно и искусно справились со своими обязанностями. Но при неопределенной позиции Берлина они также были лишены возможности творческой работы.

При имперском канцлере графе фон Гертлинге эльзас-лотарингский вопрос вступил в новое русло, так как канцлер был решительным сторонником разделения Эльзас-Лотарингии, причем Эльзас должен был отойти к Баварии, а Лотарингия – к Пруссии. Имперский канцлер фон Бетман уже вел об этом переговоры с Баварией. Я не ожидал ничего хорошего от этих планов и опасался, что они могут вызвать разочарование, в особенности в Вюртемберге. Мы только могли просить имперского канцлера приступить сначала к капитальному обсуждению этого вопроса и лишь затем предпринимать дальнейшие шаги. С тех пор этот вопрос больше не возбуждался. Я надеялся, что имперский канцлер, по меньшей мере, использует в Риме свое влияние старого вождя партии центра и бывшего министра-президента Баварии, чтобы разрешить церковный вопрос в имперской провинции в германском национальном духе; но граф фон Гертлинг ничего не предпринял.

Подготовка к наступлению на западе в 1918 году

I

На рубеже 1917–1918 годов обстановка на суше, вследствие выхода из войны России, сложилась для нас выгоднее, чем за год перед тем. Мы вновь, как в 1914 и 1916 годах, могли ставить перед собой задачу разрешения войны посредством наступления на суше. Соотношение сил складывалось для нас так благоприятно, как никогда.

В экономическом отношении подводная война еще не дала тех результатов, которых ожидал начальник морского штаба и на которые я надеялся, основываясь на оценке сведущих лиц. Несмотря на уверения моряков, что по вопросу о постройке подводных лодок делается все возможное, я постоянно возвращался к нему. Ко мне обращались с письмами депутаты, которые меня уверяли, что число строящихся подводных лодок может быть увеличено. Эти письменные обращения мне были приятны, так как в них заключалось признание моих стремлений вести войну с полной энергией, но, с другой стороны, они меня поражали. Собственно говоря, я не имел законного касательства к постройке подводных лодок. Мне часто приходилось выслушивать упреки в том, что я вмешиваюсь в дела, которые выходят из круга моего ведения. Вообще это стало характерным явлением: что бы на родине ни потребовалось провести, обращались ко мне. Но в последнем случае я, к сожалению, не мог изобрести ничего другого, как настойчиво возобновить обсуждения с соответствующими морскими властями. Верховное командование само уже давно отдало приказ по армии, чтобы все именные требования на отозвание в тыл отдельных лиц немедленно удовлетворялись. Далее идти в освобождении рабочей силы мы не могли. По списку распределения сырья обеспечение строительства подводных лодок выдвигалось на первое место, и всем потребностям этого строительства верховное командование уделяло величайшее внимание. Вопрос заключался в том, каковы будут результаты подводной войны весной 1918 года? Если подводные лодки не смогут поколебать экономические основы существования Англии, то не уменьшат ли они, по крайней мере, настолько тоннаж, что Америка не будет в состоянии в короткий промежуток времени перебросить свои новые формирования на материк, и смогут ли они, продолжая борьбу за уменьшение неприятельского тоннажа, топить также и американские транспорты с войсками?

В июне 1917 года депутат Эрцбергер обсуждал со мной значение мирового тоннажа для успешности действий подводной войны и высказался по этому же поводу в рейхстаге. Несомненно, мировой тоннаж оказал большое влияние на результаты подводной войны, но не мог иметь для них решающего значения. Так, например, для поддержки сообщений с Америкой Англия могла привлечь суда, обычно совершавшие рейсы между Англией и Австралией; но в таком случае там в них должен был оказаться недостаток, и австралийский хлеб, предназначавшийся для Англии, остался бы в Австралии и отпал бы для снабжения Англии и прочих государств Антанты. С моей точки зрения, понятие «мировой тоннаж» еще не разрешает вопроса, почему подводная война не поставила Антанту в безвыходное положение и не дала решение войны. Повышение продукции сельского хозяйства Англии также облегчило ее экономическую жизнь и умалило действенность подводной войны. Развилось ли судостроение Антанты более широко, чем первоначально исчислялось нами, и получила ли она в нем новый источник транспортных средств, я не могу решить. Главная причина заключалась в том, что за эти два года войны Антанта имела возможность экономически приспособиться к подводной войне и подготовиться к вооруженному противодействию. 7 сентября 1918 года «Экономист» писал следующее: «Но флот… (конечно, при помощи Америки!) восторжествовал над угрозой, представляемой подводными лодками, и сильно сократил их действенность». Во время войны проникнуть взором в будущее еще труднее, чем в мирное время, в особенности при столь запутанных обстоятельствах, которые надо учитывать при оценке возможных результатов подводной войны. Неприятель также не мог в них разобраться. Таким образом, объясняется, что наше морское ведомство не сумело достаточно точно учесть все решающие данные, хотя его ответственные лица работали и составляли все расчеты с полной добросовестностью. Если к октябрю 1918 года подводная война и не дала решающих результатов, но все же ее воздействие тяжело отозвалось на наших противниках. 3 октября 1918 года «Morning Post» писала следующее: «Это была величайшая опасность, которая когда-либо надвигалась на Англию». Было бы также ошибочно недооценивать огромное влияние подводной войны на общую экономическую жизнь Антанты и не учитывать то облегчение, которое она давала Западному фронту. Дальнейшее разъяснение этой многосторонней проблемы надо предоставить истории. Во всяком случае, действия экипажей подводных лодок навсегда останутся блестящими геройскими подвигами, которыми могут гордиться отечество и флот.

На рубеже 1917–1918 годов я считался еще с надеждами морского ведомства, которые, как и раньше, оставались радостными. Однако я стал более скептичен, и моя мысль все время останавливалась на прибытии весной 1918 года новых формирований Соединенных Штатов. Какова будет численность американского десанта, нельзя было предугадать; конечно, можно было с уверенностью рассчитывать, что Америка не будет в состоянии заменить Антанте убыль русских сил, но также надо было помнить, что весной для нас сложатся более выгодные соотношения сил, чем в течение лета и осени того же года, и что, следовательно, мы должны до этого времени одержать большую победу.

В конце осени верховное командование стояло перед важнейшими вопросами: должно ли оно использовать весной выгодно складывавшиеся условия для нанесения большого удара на западе, или лучше, не производя таких попыток, ограничиться планомерной обороной и удовольствоваться второстепенными наступательными операциями в Италии и Македонии?

Четверной союз держался единственно надеждой на победу германского оружия.

Австро-венгерская армия вымоталась; она потеряла около 1 800 000 человек пленными, и у нее не хватало пополнений. Боеспособность армии была ограниченна, но для действий против Италии в существенных чертах была достаточна. Если выход из войны России станет фактом, то можно было надеяться, что и в дальнейшем австро-венгерская армия справится со своими задачами. Удастся ли освободить силы для других целей, было сомнительно. Мы должны были быть готовы к тому, что в 1918 году австро-венгерское правительство вновь заявит, как и в 1917 году, что его армия долее известного срока больше воевать не может. Действительно, бросалось в глаза, что военные силы Австро-Венгрии подходят к концу. Было ясно, что в этом случае политическое равновесие не удержится ни на один час. Двуединая монархия держалась лишь армией.

Болгарская армия имела достаточный запас, но она также была вынуждена мобилизовать многочисленные иноплеменческие элементы. В 1917 году войска дрались сносно, и настроение повышалось. Тыловые сообщения позади всего фронта были упорядочены. Влияние германского штаба фронта и прочих управлений углубилось. Но их влияние сказывалось лишь в круге ведения германских властей. Штаб фронта посредством своих школ стремился поднять обучение всей армии. Уверенный в своей работе, штаб фронта шел навстречу предстоящим боям с известными надеждами. Я часто беседовал с генералом Ганчевым и просил его также со своей стороны воздействовать на укрепление болгарской армии. Исходя из опыта событий минувшего года, он считал положение твердым, и ему причиняла заботы лишь мобилизация греческой армии. Конечно, он предъявлял бесконечные требования на германское снаряжение и германские войска, но это входило в его служебные обязанности. В каждом его слове сквозила надежда на победу германцев на Западном фронте.

Болгария захватила уже все, что она хотела удержать за собой после войны. Поскольку добыча представлялась ей обеспеченной, никто больше не интересовался войной, а думали лишь о том, как можно будет наслаждаться этими приобретениями в мирные времена. Народ и армия устали от войны. Правительство Радославова теряло под ногами почву. В стране началась агитация против правительства и против войны; ее главной целью было дать возможность и другим партиям покормиться на счет государства. В Болгарии нарастала опасность усиления влияния Антанты; эта опасность была тем более грозной, что существовавшее правительство не препятствовало травле, направленной на Германию. Недовольство страны направлялось на нас еще и потому, что мы из валютных соображений не приобрели в Болгарии достаточного количества табака. Многие болгары терпели от этого убытки. Представитель Соединенных Штатов, который все еще пребывал в Софии, очень искусно использовал этот случай и открыл болгарам перспективы крупных доходов, которые они могут получить в полноценных швейцарских франках. Многие болгары не устояли против такого искушения. Они вновь обратились к Антанте, к которой всегда лежали их сердца.

Я всегда расценивал болгар так: они останутся нам верными лишь до тех пор, пока у нас все будет благополучно. Если же наши шансы на победу умалятся или мы потерпим неудачу, то надо было рассчитывать на то, что в действительности имело место. Почему жизнь народов будет складываться иначе, чем жизнь отдельных людей? На устойчивость армии я мог полагаться постольку, поскольку я верил в верность Болгарии.

Турция была верной союзницей, но ее силы подходили к концу. Была ли она в этом виновата или нет, не играло роли. Запас людского материала был сильно исчерпан, и армия часто существовала лишь на бумаге. Палестина должна была стать легкой добычей Англии, если войска там не будут усилены. Разгром турецких сил в Палестине мог бы вызвать значительные политические последствия, ввиду чего его надо было избежать, хотя исход войны решался и не там.

В Германии настроение, по-видимому, было лучше, чем у наших союзников, но также явно значительно понизилось; моральные условия ухудшались. Во всяком случае, мое представление о нашей оставшейся народной энергии расценивало ее слишком высоко. Я надеялся, что удастся урегулировать вопрос о комплектовании.

Войска победоносно выдержали 1917 год, но выяснилось, что при невероятном количестве боевых припасов, которые расходовала Антанта, нельзя было быть уверенным, что Западному фронту удастся удержаться, продолжая пассивную оборону. Нам приходилось пятиться и нести тяжелые потери даже при нормальных тактических условиях, не говоря уже о столь неблагоприятных боях, как в изгибе у Витшате или в углу у Лафо. Эта оборона стоила нам больших потерь, чем наши хорошо организованные наступательные операции. Мощные боевые средства противника дали значительный перевес наступлению над нашей обороной. И это явление становилось совершенно очевидным по мере того, как наша пехота приобретала характер милиции, мы теряли убитыми и ранеными самых лучших солдат, и падение нашей дисциплины становилось все чувствительнее.

Надо было также ожидать, что противник сделает надлежащие выводы из опыта предыдущих боев и начнет наступление на широком фронте, как он его предпринял в апреле и мае в течение двойного сражения на р. Эн и в Шампани, и будет искать успеха во внезапности. Возможность к тому ему давало массовое употребление огромных технических средств. Эти атаки должны были потребовать от нас еще большего напряжения.

На войсках чрезвычайно тяжело отражался постоянный оборонительный образ действий. Появилось много халупников, которые вновь оказывались в своих частях, когда бой кончался. Постепенно вошло в правило, что дивизии, выходившие из боя с отчаянно ничтожной наличностью, через несколько дней оказывались по численности значительно оправившимися. Под лежавшим на них бременем неприятельских технических средств войска при обороне уже не проявляли прежнего упорства и сопротивляемости. Войска с содроганием думали о вновь предстоящих оборонительных боях и тосковали по маневренной войне. При наступлении войска блестяще проявили себя в Румынии, Восточной Галиции, Италии и в сражении под Камбре и вновь показали свое превосходство над противником в маневренной войне, хотя у них уже не было той выдержки, как в 1914 году. Также обнаруживались явления, которые показывали, что они утратили имевшуюся в начале войны сплоченность. Насколько оборона угнетала войска, настолько наступление подымало их дух. Наступление отвечало интересам армии, тогда как при обороне она должна была постепенно быть похоронена все растущим неприятельским превосходством в людях и боевых средствах. На западе войска жаждали наступления и ждали его, после развала России, с огромным душевным облегчением. Здесь я очерчиваю господствовавшие в войсках мнения о наступлении и обороне. Отсюда ясно вытекало, что войсками овладела настойчивая мысль, что война может быть закончена только наступлением. В том же смысле высказывались очень многие, в том числе и значительнейшие генералы. Само собой разумеется, что я не слепо поплыл в русло такого настроения; от этого меня предохраняло слишком сильное чувство ответственности. На мне одном лежало предложение окончательного решения, и я всегда это помнил. Пожелания войск и вождей являлись для меня только данными, по которым я судил, в чем армия сама чувствует свою силу и свою слабость.

Обстановка у нас и у наших союзников, как и условия, в которых находились войска, требовали наступления, которое бы привело к скорейшему решению. Это могло произойти только на Западном фронте. Вся предыдущая война являлась лишь подходом к тому, чтобы создать такую обстановку, которая бы открывала возможность наступления с решительной целью. Но до сих пор такого случая еще не представлялось. При помощи шести-семи дивизий мы могли нанести удар Италии, но для запада таких сил было недостаточно. Я теперь оставил всякую мысль о наступлении в Италии или Македонии. Дело шло единственно о том, чтобы сосредоточить достаточные силы для наступления на западе.

Для этого требовались мощные боевые средства и сильные войска, которые, как и их начальники, получили бы соответствующую подготовку для наступления. Если имелась возможность этого своевременно достигнуть, то мы не только могли, но должны были наступать. Наступление является сильнейшей формой борьбы, и оно одно может дать решение. Каждая страница военной истории подтверждает это. Наступление является эмблемой превосходства над противником. Выжидание в данном случае только принесло бы пользу неприятелю, который уверенно мог рассчитывать на подкрепления.

Я ясно себе представлял, что предстоящее на западе наступление должно было явиться одной из труднейших операций мировой истории, и я из этого не делал тайны. Германский народ также должен был все принести в жертву. Чем большие потери в людях были связаны с наступлением, тем сильнее должно было быть стремление к победе и тем мощнее должно было работать правительство на войну. Как в свое время для сражения под Танненбергом, так и теперь верховное командование должно было сосредоточить для решительного боя все, без чего как-нибудь можно было обойтись на других театрах войны. Мы не могли быть достаточно сильны. Но с другой стороны, не надо было забывать, что все европейские фронты находились в тесной связи друг с другом. Неудача в Италии, Македонии или на востоке могла бы затормозить нашу операцию на западе.

В оставлении германских войск на Итальянском фронте надобности не было, и к концу года началась их перевозка оттуда. Мы сохранили в оккупированной части Италии лишь военно-экономические интересы; территория перешла в административное ведение австро-венгерской армии. С Румыно-русского фронта, несмотря на возражения болгар, мы перебросили болгарские войска в Македонию, чтобы освободить оттуда несколько германских частей.

Переброска войск из Галиции и Буковины во Францию и Бельгию уже началась в широком масштабе; было настоятельно необходимо спешно решить, какие войска подлежат переброске с Балканского полуострова и с Восточного фронта. Но предварительно нам необходимо было выяснить, во что выльются наши отношения с Россией и Румынией и какую позицию займет большевизм по отношению к Антанте и четверному союзу, не только как воюющая, но и как революционная держава. Мы должны были заблаговременно разобраться в обстановке; нам предстояли еще обширные переброски войск. Учитывая американскую опасность, нам следовало возможно раньше нанести удар на западе. Сильно подвинувшаяся подготовка армий к наступательным действиям позволяла наметить начало его на середину марта. В это время лошади уже могли найти в поле какой-нибудь подножный корм. При нашем недостатке в фураже об этом также надо было подумать.

Если в Брест-Литовске все пройдет гладко и там удастся прийти к благополучному результату, то надо было ожидать, что к этому времени на западе войска будут готовы начать с успехом наступление. Промедление не могло бы быть оправданно. Без пояснений понятно, с каким напряжением мы следили за мирными переговорами.

II

Мирные переговоры в Брест-Литовске начались 22 декабря 1917 года.

Так как мировая война продолжалась, то ход их должен был оказать большое влияние на военные решения. В конце концов вопрос сводился к тому, будут ли эти переговоры вестись так, чтобы мы могли перейти в наступление и успешно закончить эту титаническую борьбу, чтобы избежать печальной судьбы побежденных.

Для будущего Германии было очень важно, чтобы разрешение восточного вопроса отвечало интересам Германии и Пруссии и по возможности ограничивало польскую опасность. Принятые 18 декабря в Крейцнахе решения, может быть, являлись новым добавочным аргументом.

На лиц, взявших на себя ведение переговоров, ложилась исключительно тяжкая ответственность. Она нисколько не облегчалась настроением на родине, создавшимся под влиянием неприятельской пропаганды, которой не противодействовало сильное и стремящееся к ясно осознанной цели правительство. Из опасения возбудить недовольство противника и тем самым затруднить мир правительство, совершенно игнорируя неприятельскую волю к победе, подходило с отрицательной критикой ко всякой реальной деятельности, не считаясь с тем, что оно этим приносило вред интересам отечества и ведению войны, а следовательно и возможности заключить конечный мир.

Германским уполномоченным в Брест-Литовске был назначен статс-секретарь фон Кюльман; ему был подчинен особый представитель верховного командования генерал Гофман. Австро-Венгрия командировала графа Чернина. Остальные государства четверного союза также прислали своих представителей. Статс-секретарь фон Кюльман отказался от председательства, и оно чередовалось между представителями четверного союза.

Уполномоченные России были во всех отношениях признаны равноправными и сразу сделали несколько предложений.

25 декабря граф Чернин от имени четверного союза выразил согласие на предложенный русскими мир без насильственных аннексий и уплаты военных убытков.

На этих основаниях государствам Антанты также было предложено принять участие в общих мирных переговорах, причем им был предоставлен срок до 10 часов вечера 4 января.

Руководящий дипломат четверного союза граф Чернин разъясняет ныне, что если бы Антанта в то время выразила готовность на заключение общего мира, то принцип «без аннексий» был бы осуществлен полностью.

Право самоопределения народов получило неясное и не отвечающее германским интересам толкование.

Вместо простых и определенных требований был выставлен целый ряд точек зрения, требовавших продолжительного обсуждения. Приглашение Антанты также могло вызвать лишь задержку, так как не имело никаких шансов быть принятым. Все это не соответствовало постановлениям, принятым 18 декабря в совещании под председательством его величества. Наше будущее на востоке было поставлено под сомнение. Теперь уже нельзя было предвидеть, как будут держаться латыши; невероятно возросла опасность, что Литва и Белоруссия ускользнут к Польше; последнее, в общем, довольно хорошо отвечало интересам Австро-Венгрии. О необходимости военного обеспечения границ совершенно не думали. Я говорил с генералом Гофманом и выразил ему сожаление, что переговоры приняли такой оборот. Но он мне совершенно резонно ответил, что он предполагал, что именно так все и было решено 18 декабря в Крейцнахе. Тогда я ему разъяснил, что мы никоим образом об этом осведомлены не были, и поручил ему, уже по установлении четырнадцатидневного срока, настоять, чтобы статс-секретарь фон Кюльман по меньшей мере обеспечил наши планы относительно Курляндии и Литвы и сохранил за нами возможность присоединения оборонительной полосы от Польши в соответствии с существовавшими до сих пор, на основании указаний его величества и соглашений с имперским канцлером, представлениями об интересах империи. После заявления генерала Гофмана статс-секретарь фон Кюльман в курляндском и литовском вопросах занял позицию, приближающуюся к принятым в Крейцнахе соглашениям; этим он, несомненно, вошел в известное противоречие с графом Черниным. Последний, чтобы нажать на статс-секретаря фон Кюльмана, стал совершенно непонятным образом угрожать заключением Австро-Венгрией сепаратного мира. В общем, для ведения переговоров явилось помехой, что предварительно державы четверного союза не вошли ни в какие соглашения.

В речах большевистских представителей России с самого начала просвечивало, что Антанта стремится затянуть переговоры и что сами большевики рассчитывают на поддержку Антанты на своем пути к достижению всемирной революции. Они стремились превратить брестские переговоры в широкий агитационный поход для пропаганды своих идей. По нашим внутренним условиям это представляло большую опасность, так как только очень немногие понимали силу разлагающего влияния большевизма в социальном отношении, его не замечали и недооценивали прежде всего все партии большинства рейхстага. В речах большевистских представителей России в Бресте они видели только подтверждение собственных пацифистских идеалов и начало всемирного братства народов. Я стоял на совершенно иной точке зрения. Мне было ясно, что большевизм, безразлично, с поддержкой Антанты или без нее, является для нас очень опасным врагом, для сдерживания которого нам придется расходовать много военных сил, даже если будет заключен мир.

В конце декабря представители расстались, не придя к каким-либо особым соглашениям, и разъехались по своим странам; в начале января, по истечении 14-дневного срока, они вновь должны были собраться в Бресте.

В начале января генерал-фельдмаршал и я также отправились в Берлин, чтобы переговорить со статс-секретарем фон Кюльманом и побудить его к скорейшему завершению переговоров. Кроме того, я хотел повидать генерала Гофмана, который также прибыл в Берлин.

2 января состоялось совещание у его величества. Я указал, что ввиду намечающегося удара на западе требуется скорейшее заключение мира на востоке, так как лишь в том случае, если заключение мира предстоит в ближайшее время, мы будем иметь возможность надлежащим образом совершить переброску войск. По военным соображениям надо противиться всякой попытке промедления; мы обладали достаточной силой, чтобы пресечь таковые. Но особые указания в этом отношении статс-секретарю фон Кюльману все-таки не были даны.

Затем был вновь возбужден вопрос относительно польской пограничной полосы, так как граф Чернин использовал свое присутствие в Бресте, чтобы добиться от статс-секретаря фон Кюльмана сужения аннексируемой полосы сравнительно с установленным для нее 18 декабря размером. Статс-секретарь фон Кюльман на это пошел и получил согласие генерала Гофмана, который тогда вызывался для доклада его императорским величеством. После разговора с генералом Гофманом его величество также присоединился к мнению статс-секретаря фон Кюльмана. Окончательное решение, естественно, принадлежало императору. Это постановление меня весьма опечалило; во-первых, потому, что я считал, что генерал-фельдмаршал и я были единственными ответственными военными советниками его величества, а во-вторых, потому, что я видел в сильном сужении польской пограничной полосы опасность для Восточной и Западной прусских провинций. Я счел своим долгом еще раз подчеркнуть свою точку зрения и получил впечатление, что возбудил этим недовольство императора.

4 января я беседовал с генералом фон Линкером о моих отношениях к императору. Из всего случившегося я должен был прийти к заключению, что император не оказывает мне того доверия, которое мне было необходимо вследствие возложенных на меня обязанностей на столь ответственной должности. Я просил его величество дать мне другое назначение. Генерал фон Линкер посоветовал мне обсудить положение с генерал-фельдмаршалом, который 3 января возвратился в Крейцнах. Я на это согласился и 5-го числа переговорил с генералом фон Гинденбургом. Он попросил меня отказаться от этой мысли и сказал, что он берет на себя уладить это недоразумение, на что я выразил ему свое согласие.

К моему сожалению, этот инцидент стал известен в Берлине и обсуждался в связи с Брестскими переговорами. Это являлось искажением истины. В данном случае, как и позднее, в 1918 году, когда я вновь подал прошение об отставке, вопрос заключался в занятии его величеством лично мне неприязненной точки зрения. Подобное отношение ко мне со стороны императора, верховного вождя армии, было для меня невыносимо и несовместимо с моими убеждениями.

К сожалению, инцидент, произошедший 2 января, также создал несколько натянутые отношения между мной и генералом Гофманом. Но затем мы договорились.

В связи с этими событиями 7 января генерал-фельдмаршал представил его величеству докладную записку, в которой он выдвигал ответственность, которая лежала тогда как на нем, так и на мне за условия мира, которые должны были настолько усилить германский народ и создать столь удобные границы, чтобы наши враги не скоро решились опять вступить с нами в войну. Уклонение статс-секретаря фон Кюльмана от данных 18 декабря его величеством указаний, а также принятое 2 января высочайшее решение по вопросу о границе с Польшей делали сомнительной возможность достижения этой цели.

В докладной записке также указывалось на недоразумения, возникшие на заседании 2 января, и на затруднительное положение, в которое генерал-фельдмаршал и я были поставлены по отношению к его величеству. Она заканчивалась так:

«Пока дело находится в стадии обсуждения, а не исполнения, до тех пор разногласия (с министерством иностранных дел) отходят как бы на второй план. Но когда от слова переходят к делу, как теперь, при австро-польском решении с Австрией или в Бресте с Россией, то разногласие во взглядах проявляется во всей своей остроте. И при каждом новом случае создавшееся ныне положение будет повторяться.

Вашему величеству принадлежит право окончательного решения. Но ваше величество не будет требовать, чтобы честные люди, которые верно служили вашему величеству и отечеству, покрывали своим авторитетом и своим именем действия, в которых они не могут участвовать, так как считают их, по своему внутреннему убеждению, вредными для интересов престола и государства.

Ваше величество не будет требовать, чтобы я представлял вашему величеству проект операций, которые принадлежат к наитруднейшим во всей мировой истории, если они не являются необходимыми для достижения определенных военно-политических целей.

Всеподданнейше прошу ваше величество принять коренное решение. Вопрос генерала Людендорфа не должен совершенно приниматься в соображение в деле государственной важности».

Имперский канцлер граф Гертлинг прежде всего обратил свои возражения на утверждение, что генерал-фельдмаршал и я разделяем ответственность за мирные условия. Он подчеркивал, что вся ответственность ложится на него одного. Как и во времена имперского канцлера фон Бетмана, так и теперь, при графе фон Гертлинге, в намерения генерал-фельдмаршала отнюдь не входило оспаривать их компетенцию с точки зрения государственного права. Но здесь дело шло о нашей моральной ответственности, которую мы глубоко чувствовали в душе и сложить которую с нас никто не мог, тем более что войска и народ совершенно явно считали генерал-фельдмаршала и меня также ответственными за заключение мира. Правительство в этом само было виновато, так как оно достаточно часто ссылалось на согласованность своих взглядов со взглядами верховного командования, и в то же время отклоняло возражения против планов и пожеланий, которые его не удовлетворяли.

Граф Гертлинг в последнем повинен не был и всегда стремился освободиться от мнимой опеки верховного командования. Во многих случаях приемы, которыми это делалось, меня весьма удивляли. В середине января имперский канцлер опять сделал заявление, строго преследовавшее эту цель. К сожалению, правительство недостаточно точно и резко заявляло обществу, что правит государством оно, а не генерал Людендорф.

В действительности не было никаких сомнений ни в конституционной ответственности имперского канцлера, ни в неописанной моральной ответственности, ложившейся на генерал-фельдмаршала и на меня. И чем резче стремился имперский канцлер провести между нами демаркационную линию, тем более тяжелую ответственность взваливал он на себя.

Теперь мы также знаем, что граф Гертлинг отнесся с полным одобрением к речи графа Чернина, произнесенной им на Рождество в Бресте. Таким образом, граф Гертлинг держался собственной политики, что было его правом, и не считал себя связанным с нами каким-либо соглашением. Что побудило его изменить точку зрения, мне до сих пор непонятно. Мы считали принятые 18 декабря его величеством решения обязательными и должны были рассчитывать, что имперский канцлер уведомит нас об изменении их, если таковое бы последовало. В противном случае крупные недоразумения и личные трения были неизбежны. Они и оказались в действительности. Их можно было бы избежать, если бы мы были заранее поставлены в известность. По существу, мнение генерал-фельдмаршала и мое оставалось бы неизменным, но мы нашли бы для выражения наших взглядов другие слова.

Все переговоры, а равно и разъяснение, которое генерал-фельдмаршал дал его величеству, ничего не изменили, и, в частности, мы не получили никакого сообщения о том, какие военно-политические цели преследуются. На западе граф Гертлинг до сих пор ставил цель – в будущем иметь возможность обращения Бельгии в район развертывания наших врагов; это вполне отвечало взглядам верховного командования.

III

Между тем уполномоченные на мирные переговоры вновь собрались в Бресте. Антанта, естественно, отсутствовала. Многие с известным беспокойством ждали, вернутся ли русские. Они прибыли под предводительством Троцкого; конечно, они не могли не приехать. Разложение русской армии быстро подвигалось вперед. Она находилась в состоянии полной дезорганизации и жаждала мира. Таким образом, наше военное положение складывалось в высшей степени благоприятно; нам не надо было даже обращаться к тем приемам, к которым впоследствии прибегла Антанта при заключении мира с Болгарией, Австро-Венгрией и Германией; надо было лишь дать твердый и определенный ход нашим несложным требованиям.

Мы широко пошли навстречу в вопросе об осуществлении права самоопределения народов. Мы отказались от нашей точки зрения, что население оккупированных областей Курляндии и Литвы уже использовало предоставленное ему право на самоопределение, и согласились на новый плебисцит. Мы только требовали, чтобы опрос населения был произведен при условии расположения наших войск в этих областях. Троцкий твердо стоял на том, чтобы мы сначала очистили страну, а затем уже население будет использовать право самоопределения.

Очищение этих областей в военном отношении являлось абсурдом; они нам были необходимы для жизни, и мы вовсе не были склонны предоставить их лишенному предрассудков большевизму. Мы отказались от очищения по военным соображениям, независимо от нелепости, которая заключалась в осуществлении права самоопределения под большевистским кнутом. По обоим вопросам взгляды теперь стали более трезвыми, и точка зрения верховного командования должна была быть понятна. Если бы мы тогда очистили страну, то русские большевики уже давно бы стояли с оружием в руках на германской земле. Большевикам также не было никакого дела до права самоопределения, и они лишь стремились к дальнейшему расширению своего господства. Они являлись представителями политики насилия и рассчитывали, что очищенная нами страна непосредственно перейдет к ним. Но одновременно в них чувствовался и национализм, так как они считали отделение Курляндии, Литвы и Польши, несмотря на все права на самоопределение, враждебным мероприятием против России.

Австро-Венгрия одна была заинтересована в использовании Польшей права самоопределения за счет России, но не мы. Двуединая монархия хотела посредством Польши усилиться в политическом и экономическом отношениях.

Турция требовала Батум и Карс, так как оба города очень долго входили в состав Турецкой империи. Для нас эти пожелания имели второстепенное значение, но поддержка их отвечала условиям союза.

Наши военные требования были столь невелики, что о них даже не говорили. Демобилизация и без нашего вмешательства шла самым полным ходом, а выдачи оружия или морских судов мы не требовали.

Эстляндию и Лифляндию мы не требовали, хотя мы бы с удовольствием освободили от большевизма наших соплеменников и прочее население. Это требование Троцкому предъявлено не было, несмотря на то, что оно подлежало рассмотрению и что оно являлось военной необходимостью против большевизма. Заключению мира препятствовали не наши требования, а революционные стремления большевиков, нерешительность наших уполномоченных и общественное мнение в Германии и Австро-Венгрии, которое было не от мира сего и не разбиралось в сущности русской революции. Когда генерал Гофман однажды энергично выступил, чтобы в военных интересах сократить переговоры и связанную с ними агитационную деятельность Троцкого, то известная дымка недовольства окрасила значительную часть германских, австро-венгерских и прочих газет, которые в тон пропаганде Антанты постоянно твердили о соглашательском мире. При таких обстоятельствах Троцкий должен был бы быть дураком, если бы он в чем-нибудь пошел на уступки; а он был много умнее и энергичнее. Его тон становился все агрессивнее, хотя за собой он уже не имел никакой реальной силы; он все более и более ставил нам условия. Он угрожал отозвать русских делегатов ввиду отсутствия искренности с германской и австро-венгерской сторон и получил удовлетворение в виде просьбы отказаться от этого намерения, которого он никогда серьезно не имел. Троцкий и Антанта радовались затяжке переговоров, причем первый пользовался всяким случаем, чтобы требовать перенесения переговоров из Бреста в нейтральный город. По радио он оповещал весь мир, и главным образом германских рабочих, о своих большевистских идеях. Всякому не вполне слепому человеку становилось совершенно ясно, что цели большевиков сводятся к тому, чтобы вызвать у нас революцию, а следовательно, и разгром Германии.

Переговоры не двигались с места. Таким способом, каким они велись в Бресте, вообще нельзя было добиться мира, а возможно было лишь еще больше надорвать наши моральные силы. Я сидел в Крейцнахе как на углях и нажимал на генерала Гофмана, чтобы он ускорил переговоры. Он вполне усматривал военную необходимость скорее кончать, но его положение не дозволяло ему принять решительные меры.

18 января Троцкий поехал в Петроград, где большевики разогнали Учредительное собрание. Тем самым они показали всему миру, как они понимают народную свободу. Но немцы ничего не хотели видеть и ничему не хотели учиться.

Троцкий выразил намерение отсутствовать всего лишь шесть дней, но возвратился только 30 января.

23 января на совещании в Берлине генерал-фельдмаршал по моей просьбе заявил, что нам необходимо выяснить положение на востоке, так как пока это не будет достигнуто, мы должны держать там хорошие дивизии, вполне пригодные для действий на западе. Если русские будут дальше затягивать переговоры, то их надо прервать и возобновить военные действия. Это привело бы к свержению большевистской власти, а всякое другое правительство будет вынуждено заключить мир.

У меня были и другие причины торопить окончание переговоров. Граф Чернин был совершенно прав, когда он иронически говорил о «борьбе моральных величин». Во всяком случае, когда война приближалась к решительному моменту, то ни время, ни место, ни партнеры в Бресте не являлись подходящими для такого состязания. Что могли подумать государственные люди Антанты об испытываемой нами необходимости заключить мир, если мы выносили подобное обхождение с нами Троцкого и не признанного ни одной страной большевистского правительства! Это могло лишь чрезвычайно усилить решимость правительств и народов Антанты. Как должен был мир быть необходим Германии, если она буквально шла в хвосте за большевиками и терпела их пропаганду, которая была явно направлена против германской армии! Такое мнение должно было создаться во всех нейтральных и вражеских странах. Как могли после этого такие представители Антанты, как Клемансо или Ллойд Джордж, опасаться невыгодного мира, когда мы позволяли подобным образом обращаться с собой безоружной, впавшей в анархию России? У них должна была исчезнуть всякая забота о том, что они вообще чем-нибудь рискуют в борьбе с нами. Не могло быть никаких сомнений, что это должно было оказать обратное действие на миролюбие наших врагов.

Солдаты на фронте также не понимали этих бесконечных разговоров, тянувшихся неделями, без какой-либо практической цели и видимых результатов. Солдаты достигли крайним напряжением сил, перенося тысячи лишений и беспрерывно рискуя жизнью, известных результатов и естественно стремились к тому, чтобы эти результаты были использованы полностью и целесообразно. Здесь вопрос шел о заключении первого мирного договора, и фронт ожидал его условий с не меньшим напряжением, чем родина. Мы должны были, наконец, предпринять решительные шаги, которые одни могли внести ясность в положение, создавшееся и у нас, и за пределами наших границ.

Между тем выяснилось, что Троцкий говорит не от имени всей России; мы, конечно, уже не имели в виду Румынию. 12 января в Брест прибыли представители Украины и заняли четко противоположную большевистским делегатам позицию. Их взял под особое покровительство генерал Гофман; представителям четверного союза представилась возможность завязать сепаратные переговоры с Украиной.

Они велись на твердой почве и не терялись в области фантастических и отдаленных шагов, на осуществление которых требовались века, если только они вообще являлись осуществимыми.

30 января в Бресте возобновились переговоры с Троцким. Создалась своеобразная картина, что все равняется по Троцкому.

Но теперь как будто сами дипломаты начали понимать, что переговоры с Троцким ни к чему не могут привести.

Ввиду этого статс-секретарь фон Кюльман и граф Чернин прервали их и 4 февраля прибыли в Берлин. В основу продолжавшихся переговоров с Украиной было положено обязательство последней поставить большое количество хлеба для Австро-Венгрии и Германии, взамен чего она получала выгодное разграничение с Польшей в пределах Холмского района, являвшегося спорным между обоими государствами. Кроме того, Австро-Венгрия обещала образовать в Восточной Галиции автономную Украинскую область.

В начале февраля я также отправился в Берлин, чтобы обсудить положение со статс-секретарем фон Кюльманом и графом Чернином. При нашем свидании 4 и 5 февраля я добился того, что статс-секретарь фон Кюльман дал обещание в течение 24 часов после подписания мирного договора с Украиной прервать переговоры с Троцким. Все, что мне пришлось слышать, только подтвердило мое впечатление, что большевистская Россия вообще не стремится к миру. Она надеялась на Антанту и на то, что революция постепенно охватит Германию, и не делала нам никаких уступок. Ее надежды еще возросли в конце января 1918 года, когда против желания главных рабочих вождей в Берлине в связи с этими событиями вспыхнула политическая забастовка. Уже в то время часть германского рабочего движения оказалась тесно спаянной с большевизмом. Лица, стоявшие во главе рабочего движения, и руководящие социалистические органы печати, которые впоследствии вступили в борьбу с большевизмом, все еще не усматривали большевистской опасности. В то время у них был еще общий враг в лице старых авторитетов, которого надо было побороть и тем самым сознательно или бессознательно пошатнуть устои отечества. Когда же цель показалась достигнутой и они сами стали авторитетом, то разведенный ими огонь уже превратился в пылающий костер. Тогда начали почесывать затылок: «Э, земляки, ведь это совсем другое дело».

На совещании в Берлине граф Чернин изложил основания, которые побудили его подписать этот явно невыгодный для Австро-Венгрии договор с Украиной; он опасался, что последствием его явится враждебное отношение со стороны Польши. Ввиду этого он просил в известной степени хранить в тайне политические переговоры. Продовольственное положение Австро-Венгрии было столь плачевно, что при все сокращавшемся подвозе из Румынии она крайне нуждалась в украинском хлебе; в противном случае она была обречена на голод. Австро-венгерский главный интендант генерал Ландвер дополнил эту мрачную картину изложением продовольственных условий, в которых находилась армия; он уже в этот момент просил меня оказать помощь. Так как господин фон Вальдов полагал это в ограниченном размере возможным, несмотря на серьезность продовольственного положения нас самих, то я не возражал. В моих глазах все это получало весьма серьезную окраску и, вероятно, также произвело глубокое впечатление и на других присутствовавших, имевших непосредственное отношение к этому вопросу.

Далее на очереди опять стояло рассмотрение австро-польского решения. На этот раз я оставался почти исключительно в роли слушателя. К моему удовольствию, статс-секретари фон Штейн и граф фон Редерн и еще некоторые другие из экономических соображений высказались против австро-польского решения. Вопрос о прирезке пограничной полосы не возбуждался. Австро-венгерский посол князь Гогенлоэ, которого я вообще глубоко уважаю, раздраженный исходом заседания, упрекнул меня в том, что я чиню затруднения для Австро-Венгрии. Я ему мог только указать на то, что сегодня не я, а все другие высказались против австро-польского решения. Польский вопрос остался висеть в воздухе.

Кратко были также затронуты условия мира с Румынией, причем я вновь настаивал на энергичных действиях.

После совещания статс-секретарь фон Кюльман и граф Чернин вновь отправились в Брест.

9 февраля там был подписан мир с Украиной. После этого я попросил статс-секретаря фон Кюльмана, согласно с данным им 5 февраля обещанием, вызвать разрыв с Троцким, но он занял уклончивое положение.

В тот же день русское правительство обратилось по радио к германской армии с призывом к неповиновению ее верховному командованию.

Генерал-фельдмаршал доложил о происшедшем его величеству, после чего император приказал статс-секретарю фон Кюльману предъявить ультиматум Троцкому о принятии наших условий и одновременно поручил ему потребовать очищения Прибалтийского края. Статс-секретарь фон Кюльман, принимая во внимание настроение в Австро-Венгрии и в Германии, осмелился найти необходимым отказаться от последнего требования, на что его величество согласился.

Статс-секретарь фон Кюльман предъявил Троцкому требование кончать. Последний отказался принять какие-либо обязательства, но заявил, что он считает войну конченной и что русская армия демобилизуется.

Это, естественно, создало полную невыясненность на востоке; мы не могли оставаться там на полупути. В любой момент там могла вспыхнуть новая опасность, а мы должны были ввязаться на западе в борьбу не на жизнь, а на смерть. Военное положение требовало разъяснения, и мы его добились на совещании в Гамбурге.

IV

Совещание в Гамбурге состоялось 13 февраля. Оно имело решающее значение для развития событий на востоке. В нем приняли участие имперский канцлер, вице-канцлер, статс-секретарь фон Кюльман, генерал-фельдмаршал, начальник морского штаба и я. Его величество присутствовал только временно.

Верховное командование уже заблаговременно отправило ряд телеграмм имперскому канцлеру с просьбой сделать заявку о прекращении перемирия. В данный момент русская армия не являлась боевым фактором. Но Антанта только ждала случая укрепить русский фронт, да и большевистские вожди были люди дела, которые могли работать агитацией, а если оставить им время, то сумели бы и без Антанты пустить в ход оружие.

Русский фронт ежеминутно мог возродиться тем или иным путем. Румыния также никогда не заключила бы мир, если бы Россия не подписала его первая. В таком случае наступление на западе становилось совершенно безнадежным, а вместе с ним мы упускали момент, когда являлась возможность победоносно закончить мировую войну, которую мы вели, имея слабых союзников, против во много раз превосходившего противника. Украина нам была нужна как вспомогательная сила для борьбы с большевизмом, но прежде всего мы должны были не выдать ее большевикам. Оттуда уже раздавались крики о помощи. Откуда могла получить Австро-Венгрия хлеб, столь необходимый ей, по сообщению соответствующих властей? Германия не могла его ей поставить, хотя дело шло к тому. В самой Германии был недостаток хлеба, уже предыдущий год она дожила за счет раннего сбора урожая и теперь нуждалась в добавке. Румыния не поставляла уже того количества продовольствия, на которое мы надеялись. Если у нас и наших союзников урожай в этом году окажется нехорошим, то виды на будущее должны были весьма омрачиться. Такое же значение имел для нас и урожай Румынии; в действительности в 1918 году последнюю постиг полнейший неурожай. Германия не могла прокормиться только одним своим хлебом и нуждалась в подвозе; подтверждением этому является тяжелая нужда в зиму 1918/19 года. Без Украины голод был неизбежен, даже если бы ему не способствовало разрушение государственного строя.

При том распространении, которое имел большевизм, заключенный нами с Украиной мир являлся весьма шатким. Ввиду этого представители четверного союза при подписании его исходили из соображения, что если мы не хотим, чтобы мир с Украиной превратился в мировой фарс и надувательство, и желаем получить оттуда хлеб, то мы должны оказать ей военную помощь.

Чтобы воспрепятствовать самим большевикам образовать новый Восточный фронт, мы должны были нанести короткий, но сильный удар расположенным против нас русским войскам, который позволил бы нам при этом захватить большое количество военного снаряжения. Дальнейшее развитие операций на востоке не имелось в виду на ближайшее время.

На Украине надо было подавлять большевизм и создать там такие условия, чтобы иметь возможность извлекать из нее военные выгоды и вывозить хлеб и сырье. Для этого мы должны были сильно углубиться в страну; другого выхода для нас не оставалось.

В то время Антанта еще стремилась укрепить Россию; чтобы воспрепятствовать ей в этом, надо было задержать ее войска и ее снаряжение на Мурманском побережье. Если бы это не удалось, то можно было с уверенностью сказать, что Англия займет Петроград и будет оттуда действовать против нас. Ввиду этого мы должны были воспрепятствовать Англии утвердиться в Петрограде и Финском заливе и с этой целью, ударив на большевистские войска, продвинуться через Лифляндию и Эстляндию до Нарвы, чтобы иметь возможность отсюда своевременно вмешаться. Финляндия, которая обратилась к нам за помощью против большевистского засилья, также могла явиться нашей союзницей в борьбе с большевиками. Ее присоединение усиливало давление на Петроград, а также в сторону Мурманской железной дороги. Я уже значительное время находился в сношениях с несколькими финскими представителями. Прежде всего, назову первого посланника юного финского государства в Берлине Хиельта, который вкладывал всю свою душу в службу своей родине. Еще в начале войны из молодых финнов, горячо любивших свое отечество, был образован егерский батальон, который действовал в районе Митавы. Придется ли нам вести в Финляндии военную операцию, в то время было еще гадательно; мы непосредственно поддерживали финнов оружием.

Наше военное и продовольственное положение требовало заявления о прекращении перемирия, выяснения обстановки и быстрых действий на востоке. Новое обращение к военной силе являлось для меня нежелательным. Но допустить, чтобы противник на наших глазах вновь усилился, являлось в военном отношении абсурдом; следовательно, надо было действовать, и этого требовал извечный закон войны. На этом пути можно было быть уверенным, что удастся добиться мира, к которому я только и стремился.

В этом смысле я дал свое заключение имперскому канцлеру и вице-канцлеру и самым серьезным образом обратил их внимание на чрезвычайную трудность задачи, которую нам предстояло разрешить на западе. Я высказал мысль, что с большевистскими вождями вообще не удастся заключить честный мир и что уже, во всяком случае, они как работали, так и будут продолжать работать над подготовкой революции в Германии. Эту опасность переоценить мы не могли. Мы могли бороться с большевизмом лишь путем устройства сплошного заграждения впереди границы. Конечно, растяжка заградительной линии до Ботнического залива представляется невыгодной. Но линия Двинск – Рижский залив требовала не многим меньше войск, чем линия Двинск – Чудское озеро – Финский залив благодаря большим озерам. Всякая промежуточная линия вызвала бы еще больший расход войск. Вопрос заключался не в развитии беспредельной военной операции, а в проведении территориально-ограниченных мероприятий. Я также подчеркнул, что мне, конечно, было бы очень приятно помочь Лифляндии и Эстляндии, и в особенности нашим соплеменникам, на которых обрушилось испытание большевизма и которые взывали к нам о помощи.

Имперский канцлер и вице-канцлер сначала не соглашались на объявление прекращения перемирия. Свое отрицательное отношение они обосновывали исключительно внутриполитическими соображениями и состоянием Австро-Венгрии. Эти обстоятельства также являлись руководящими и для статс-секретаря фон Кюльмана. Никакие соображения внешнеполитического характера здесь не имели места. Но имперский канцлер и вице-канцлер постепенно позволили себя убедить и согласились на объявление прекращения перемирия, имея в виду главным образом продовольственное положение. Статс-секретарь фон Кюльман продолжал сохранять отрицательную точку зрения. Но он заявил, что не он, а имперский канцлер является ответственным лицом перед государством, и раз последний решился на прекращение перемирия, то он считает для себя возможным не отказываться от дальнейшей совместной работы. Я могу лишь предположить, что противные доводы, которые приводил статс-секретарь фон Кюльман, ему самому не казались основательными, так как иначе он сделал бы необходимые выводы и ушел в отставку, несмотря ни на какие государственно-правовые соображения. Положение статс-секретаря по иностранным делам было достаточно высоко и ответственно, чтобы занимающего его можно было насильно заставить принять столь важное решение, как отказ от перемирия. Но поведение его не внушало мне того доверия, которое мне хотелось бы иметь к руководителю министерства иностранных дел.

К сожалению, от этого страдали мои отношения и с другими представителями этого министерства, располагавшими выдающимися силами, главным образом в лице неприсяжных дипломатов. Эти трения меня огорчали, так как я смотрел исключительно на дело и совершенно не интересовался личностями. Как и преобладающее большинство германского народа, я считал необходимым реформировать министерство иностранных дел.

По докладу имперского канцлера, его императорское величество соизволил отказаться от перемирия, или, как точнее определяли с государственно-правовой точки зрения, император установил, что неподписание Троцким мирного договора автоматически влечет за собой прекращение перемирия. Я, естественно, относился безразлично к этим словесным тонкостям.

V

Таким образом, после полудня 18-го и утром 19-го военные действия возобновились по всему великорусскому фронту. Непосредственно вслед за этим большевистское правительство выразило по радио готовность заключить мир. Но теперь мы сделали выводы из пережитого в Бресте и придали миру совершенно иной облик. В согласии с союзниками и в соответствии со взглядами верховного командования, во имя нашей военной безопасности, а также во имя права самоопределения народов правительство потребовало признания самостоятельности Финляндии, отречения от Курляндии, Литвы и Польши, а также очищения Батума и Карса. Вопрос относительно будущего Лифляндии и Эстляндии пока что оставался открытым; временно мы оккупировали эти страны.

Великорусская армия должна была быть демобилизована, а флот разоружен. Кроме того, Россия должна была отказаться от всякой пропаганды в Германии. Ряд экономических вопросов, обмен пленных и т. д. должны были быть урегулированы особыми переговорами. Наступление должно было продолжаться, пока все эти требования не будут окончательно приняты при вновь предстоящих переговорах. Троцкий немедленно выразил согласие прислать новых представителей в Брест, но сам не поехал, так как, вероятно, убедился, что дальнейшая агитационная работа там невозможна.

Русская делегация прибыла в Брест 28 февраля. Никаких переговоров больше не велось. Русские уполномоченные объявили, что им поручено только подписать мир. Они держались с достоинством в несчастье, вина которого лежала на них самих. Подписание состоялось 3 марта в 5 часов дня. Таким образом, мир был заключен, и военные действия на русском фронте вновь прекращены.

Условия Брестского мира имели в виду большевиков, с которыми, по существу их революционной пропаганды, враждебные отношения никогда не могли прекратиться. Мне вовсе не по сердцу было уничтожение России или такое ее ослабление, которое лишало бы ее жизненных возможностей. Я скорее надеялся, что от Украины будет исходить инициатива восстановления империи, и из всех возможных решений польского вопроса я предпочитал русско-польское. Литва и Курляндия, как и Батум с Карсом, не являлись для России жизненным вопросом. Потеря Эстляндии и Лифляндии была для России чувствительна; здесь можно и должно было сделать для России всевозможные льготы. Но рассуждать о том, возможно ли было бы пойти еще дальше и возвратить восстановленной России Эстляндию и Лифляндию, тщетно, так как такой России налицо не было. Ввиду этого и по внутреннему стремлению я высказался в пользу образования Балтийского союза. В общем, условия мира совершенно не затрагивали внутренней политической и экономической жизни России и не заключали ничего несовместимого с достоинством самостоятельного государства и имеющего характер порабощения населения[46]. Очень поучительно сопоставить тот мир, который получила Россия, с тем, который она могла получить, а затем с тем, который наложен на нас теперь, хотя мы ни разу не отклоняли мирных предложений. Нарекания на насильственность Брестского мира прекратятся. Часть германского народа еще до сих пор доверчиво повторяет этот лозунг неприятельской пропаганды. Если Россия остается изувеченной теперь, после войны, закончившейся победой ее союзников, для которых она в 1914 году таскала каштаны из огня, то это явление совершенно самостоятельного порядка.

Огромное большинство рейхстага одобрило условия Брестского мира и признало, что договор не стесняет права самоопределения народов, причем социалисты большинства воздержались от голосования, и только независимые социал-демократы голосовали против.

Депутат Эрцбергер уже 27 февраля приветствовал вновь предстоящий мир и заявил, что условия его не выходят за пределы мирной резолюции 19 июля.

Особенно достопримечательно заявление депутата Гребера, сделанное им 22 марта и свидетельствовавшее о полном понимании им нашего положения. Он сказал:

«Теперь, конечно, нельзя ссылаться на этот мирный договор как на договор соглашения в полном смысле этого слова. Но для утверждения договора это не имеет решающего значения. В данном случае вопрос, есть ли это соглашательский договор или нет, ни при чем, а должен быть поставлен вопрос, возможно ли было практически другим способом вообще заключить мир? На последний вопрос я даю отрицательный ответ, и ввиду этого докладываю от имени моих друзей, что мы единогласно высказываемся за договор.

Милостивые государи, русская делегация, руководимая известным Троцким, по-видимому, вовсе не имела серьезных намерений достигнуть соглашения о мире и стремилась только к пропаганде большевистских идей. С этой целью она по возможности затягивала переговоры; Троцкий даже отказался дать свое согласие на постановление, определяющее, что в будущем мы будем жить в мире и дружбе друг с другом. Даже это было для него слишком много. Тогда как германские уполномоченные с ангельским терпением, чтобы не сказать иначе, в поте лица своего, стремились ускорить мирные переговоры и привести их к концу; со стороны русских, а также со стороны тех, кто находился в тесной связи с русским правительством, произносились самые пламенные речи и посылались зажигательные радиотелеграммы, которые, очевидно, исходили ни от кого другого, как от Троцкого и его товарищей, и представляли не что иное, как издевательство над стремлениями действительно добиться упорядоченного мира. Очевидно, Троцкий надеялся, что ему удастся революционировать другие государства, и прежде всего Польшу, Германию и Англию, и в результате добиться всемирной революции. В конечном счете обрыв мирных переговоров вызван не германской, а русской делегацией, которая их прервала и прямо заставила Германию возобновить военные действия.

В таких обстоятельствах русское правительство обратилось с предложением возобновить переговоры и установить вновь перемирие; германское правительство и его союзники, естественно, не могли безоговорочно на него пойти, а поставили точные и определенные условия, которые без промедления должны были быть или приняты, или отклонены; лишь в зависимости от принципиального решения русских могло быть установлено перемирие и возобновлены переговоры; по нашему убеждению, это было правомерно и даже вызывалось необходимостью, и ни один человек не осмелится упрекнуть в этом правительство».

Это объяснение было для меня очень ценно, так как из него я понял, что большинство народа в этом вопросе поддерживает правительство. Но, к сожалению, рейхстаг очень скоро отвратил свое внимание от грядущей из России революционной опасности.

Наступавшие германские войска, состоявшие большей частью из ландвера, в удивительно короткий срок заняли Нарву, Псков, Полоцк, Оршу и Могилев. Русские не оказали никакого сопротивления. Военная добыча была огромна. Население почувствовало себя освобожденным от большевиков. Вновь оккупированный район поступил в управление Главнокомандующего на Востоке. Чтобы иметь возможность экономически использовать этот район, что было крайне необходимо, граница с Россией была занята войсками. Одновременно охрана границ должна была воспрепятствовать наплыву большевистской пропаганды в оккупированный район, а оттуда в Германию. В то время я не мог предполагать, что впоследствии она, с одобрения правительства, официальным путем будет перенесена в Берлин и в Германию. В противном случае германское верховное командование поняло бы тщетность своих стараний и не растрачивало бы даром силы войск. Пока же Главнокомандующий на Востоке и мы поступали так, как считали необходимым для защиты от большевистской опасности.

Одновременно с вступлением в большевистскую Великороссию началось и германское наступление на Украине. Я поддерживал непрерывные сношения с генералом фон Арцем, чтобы добиться необходимого согласования для предстоявших совместных действий. Но император Карл неожиданно отказался, так как он не хотел разочаровывать народ тем, что мир с Россией не состоялся. Но нужда очень скоро заставила его изъявить свое согласие. Поведение Австро-Венгрии меня весьма поразило – сначала она торжественно заявила, что государство, дабы сохранить возможность существования, правомочно заключить даже невыгодный мир, теперь же, когда ей представилось полное основание создать себе жизненные возможности, она бездействовала. Но, конечно, присоединение Австро-Венгрии меня удовлетворило, так как одни мы были не в состоянии справиться с задачей.

Наступление в Украине также пошло быстрым темпом. Центр тяжести германского наступления был направлен на Киев, и 1 марта последний был уже занят нами, а австро-венгерского – на Одессу. Операции развивались вдоль железных дорог; иногда происходили бои между броневыми поездами; в общем, огромное пространство должно было быть пройдено слабыми силами. Большевистские войска оказывали лишь незначительное сопротивление, чехословацкие войска, составленные из австро-венгерских военнопленных, дрались много лучше, и с ними дело доходило до ожесточенных боев. Движение и бои продолжались даже в мае.

Главнокомандующий на Востоке немедленно приступил к образованию в Германии двух дивизий из русских пленных солдат украинского происхождения, которые были отобраны военными министерствами. Но они оказались не на требуемой высоте: прибыв на Украину, они тотчас же были охвачены радикально-политическим течением, и в результате их пришлось расформировать. Это было очень печально. Антанта умела использовать своих военнопленных, и я понадеялся, что на этот раз сыны освобожденной нами от большевистской власти земли несколько облегчат нам нашу работу.

По истечении перемирия Турция также начала наступление в Армении и предполагала продолжить его до Карса и Батума.

VI

Мирные переговоры с Румынией тянулись столь же неутешительно, как и переговоры с большевистской Россией.

После брест-литовского опыта я считал совершенно необходимым для выяснения спорных вопросов с Австро-Венгрией назначить, до начала мирных переговоров с Румынией, предварительное обсуждение сначала между соответствующими германскими властями.

Экономические условия мира с Румынией представляли особую важность для продолжения ведения войны, так как они должны были определить вывоз нефти и хлеба для войск и родины. Впоследствии они должны были получить большое значение для нашей хозяйственной жизни. Еще в январе я просил генерал-квартирмейстера в корне рассмотреть этот вопрос с имперскими учреждениями в Берлине и штабом армии Макензена и установить размер наших требований. В дальнейшем эта работа явилась основанием для мирных переговоров. Она только частично имела военный характер и гораздо больше затрагивала вопросы экономической жизни народа.

Эта подготовительная работа являлась тем более настоятельной, чем скорее надо было добиться заключения мира с Румынией ввиду наступления на западе. Основываясь исключительно на военной обстановке, мы могли бы заключить такой же мир, к какому нас принудила Антанта, т. е. насильственный мир. Но к этому мы не имели никаких оснований. До заключения всеобщего мира Германия, ставя свои условия, должна была учитывать требования военного положения, а, закончив войну, она отнюдь не была заинтересована в ослаблении Румынии.

Между миром, который заключает с отдельным противником страна, продолжающая войну со всем светом, и миром, которым заканчивается мировая война, имеется огромное различие. В первом случае требования должны гораздо резче отвечать военной обстановке и военным требованиям, чем после общего прекращения военных действий. Но, конечно, обстановка складывается иначе, когда выдвигается цель, которую теперь преследует Антанта, состоящая не только в том, чтобы на целые десятилетия ослабить противника, а чтобы стереть с лица земли государство и поработить целые народы; такие цели были свойственны и их ставили себе лишь в древности, когда войны велись варварскими приемами (см. схему 30).

Переход всей Добруджи в руки Болгарии, как она этого требовала, являлся для Германии невыгодным. Мне представлялось, как наилучшее решение – оставление Северной Добруджи за Румынией, и это вполне отвечало моей точке зрения в вопросе о Добрудже в течение последних пяти четвертей года. Дальнейшее должно было быть предоставлено дипломатии. Ее задачей было сохранить союз с Болгарией, но при этом избежать тех невыгод, которые были связаны с переходом в болгарское владение мирового пути Черноводы – Констанца. В результате я склонялся к мысли о зоне свободного порта, простирающейся от Констанцы до Черновод, с германским управлением. К сожалению, предварительные совещания с нашими союзниками по этим вопросам не состоялись.

Мы возражали против значительного территориального расширения Венгрии за счет Румынии. В военном отношении для лучшего обеспечения границ Венгрия нуждалась лишь в незначительном изменении границы у Орсовы и в Молдавском углу южнее Кирлибабы. Я считал, что только такая аннексия может быть оправданна.

Верховное командование не встречало возражений против присоединения к Румынии Бессарабии и против сохранения армии. Переговорив со статс-секретарем фон Кюльманом и графом Чернином, мы согласились, что предпосылкой явится образование Германией и Австро-Венгрией в Румынии правительства, угодного нам и в большинстве составленном из лиц, находящихся сейчас в оккупированной области. По этому поводу наше правительство завязало тесные сношения с румынами, которые по искреннему своему убеждению хотели стать на сторону Германии.

Кроме того, с военной точки зрения, во избежание каких-либо неожиданностей со стороны Румынии, мы требовали, чтобы король и королевская семья покинули страну до заключения общего мира.

Для Австро-Венгрии укрепление политического влияния Германии в Румынии было в высшей степени неприятно, Австро-Венгрия опасалась этого в равной мере, как и восстановления экономических интересов Германии. Граф Чернин противился обоим требованиям и поставил нас в тупик, объявив, что в конце января он командировал прежнего военного атташе в Румынии, полковника Ранда, к румынскому королю в Яссы с уверением в готовности обеспечить Румынии достойный мир. В Крейцнахе я узнал об этой командировке окольным путем и был весьма неприятно поражен. На совещаниях 4 и 5 февраля я обратил внимание на сомнительность миссии полковника Ранда. Граф Чернин и, что удивительно, статс-секретарь фон Кюльман уклонились от этой темы, что меня убедило в том, что последний знал о командировке полковника Ранда и дал на нее свое согласие. Иначе статс-секретарь фон Кюльман был бы столь же поражен самовластным поступком графа Чернина, как и я, когда я о нем узнал. Таким образом, мы вступили на наклонную плоскость. Раз мы завязали переговоры с королем, а следовательно, его в известной степени вновь признали, то мы уже во всяком случае не могли требовать его отречения и удаления из страны. К этому и стремился граф Чернин. Король ему был нужен как точка опоры для Австро-Венгрии в Румынии, но Германия, завязав переговоры с королем от имени четверного союза, выдала с головой своих вернейших приверженцев и поставила их в невыносимое положение, находясь в котором они страдают и посейчас.

Особенно веским аргументом, на котором все время играла дипломатия и который получил впоследствии значение, было соображение, приводившееся, чтобы убедить императора и верховное командование: удаление короля последует по инициативе самих румын. Наша военная мысль была этим затуманена. В надежде на коренное изменение румынского правительства и на самостоятельное его выступление в вопросе удаления короля я упустил потребовать полного разоружения румынской армии.

Вышеупомянутые обстоятельства внесли в мирные переговоры с Румынией половинчатость, характеризовавшую и самый мир.

Ведение переговоров сначала было вверено генерал-фельдмаршалу фон Макензену. Очень скоро он убедился, что Австро-Венгрия во всем связывает его по рукам и по ногам. Военное положение и здесь требовало скорейшим путем выяснить, придется ли нам и здесь предпринимать новую операцию, или мы достигнем мира. Новое правительство образовалось, но оно ни в каком отношении не отвечало нашим интересам. Вследствие этого в течение февраля переговоры не сдвинулись с места. 24 февраля руководство взяли на себя дипломаты, и оно все более явно сосредоточивалось в руках графа Чернина. Статс-секретарь фон Кюльман не выступал на первый план, как этого требовал наш престиж, наша роль в поражении Румынии и наше военное положение. Генерал фон Арц сам по себе не был заинтересован в том, будет ли мир заключен сегодня или завтра, но о германском верховном командовании этого нельзя было сказать. Я часто обращался к имперскому канцлеру с просьбой ускорить переговоры и давал соответствующие указания начальнику штаба фронта Макензена генералу Хелю, который являлся на переговорах представителем верховного командования. На наше несчастье, как раз в эти дни умер начальник штаба военного губернаторства Румынии полковник Генч; генералу Хелю не удалось отстоять наши стремления. Я ожидал, что мои настояния, при исключительной силе нашего стратегического положения, делавшего возможным вторжение в Румынию со всех сторон, вызовут энергичный нажим на румын. Правительство же полагало, что оно удовлетворит мои требования скорейшим заключением мира, став на путь уступок. На примере этого несложного явления можно усмотреть основное различие между моим мышлением и мышлением правительства.

5 марта в Буфтеа был заключен прелиминарный мир, условия которого были подтверждены бухарестским мирным договором. В конце марта переговоры в известной степени были закончены.

Вопрос о Добрудже не был разрешен. Турки, участвовавшие в завоевании Добруджи, на которую целиком претендовали болгары, предъявили последним встречное требование возвращения уступленного им в 1914 году района западнее Адрианополя и восточнее Марицы. Я считал требования Турции справедливыми и умеренными. Несмотря на все посреднические услуги дипломатов, оба государства не приходили к соглашению. В результате Болгарии была передана Добруджа до железной дороги Черноводы – Констанца исключительно, а Северная Добруджа поступила в общее владение четверного союза. Союзники обязались гарантировать Румынии сохранение торгового пути через Констанцу. Это решение было предложено самим Радославовым; что его к тому побудило, я не знаю. Это постановление по своей половинчатости было неудачно; оно возбудило недовольство Болгарии и не удовлетворило Турцию.

Под давлением графа Чернина Румыния согласилась на значительные территориальные уступки в пользу Венгрии. Генерал Хель все время получал настоятельные указания противиться таким аннексиям, но это ему не удалось.

Утверждение Румынии в Бессарабии было санкционировано.

В военном отношении мир возложил на Румынию демобилизацию, уменьшение состава армии и передачу части военного снаряжения под контроль союзников. Французская военная миссия должна была быть выслана через Россию. Но Румынии была предоставлена Молдавия, в которой она сохранила верховную военную власть; ей было разрешено иметь несколько мобилизованных дивизий для оккупации Бессарабии. Германия и Австро-Венгрия получили право оставить в Валахии оккупационную армию из шести дивизий, в число которых входило четыре германских. Генерал-фельдмаршал фон Макензен сохранил в своих руках административное управление Валахией до ратификации мирного договора.

Экономические пункты мирного договора не дали Германии того, что я хотел. Румыния отнюдь не ставилась в положение экономического рабства.

Помимо хлебных и нефтяных поставок, вопрос о судоходстве по Дунаю также имел большое значение. Я надеялся получить выгоды для баварского Ллойда. Однако здесь Австро-Венгрия вновь характерно проявила себя; впрочем, отличились и наши собственные представители. Если и удалось отчасти обеспечить германские интересы на Дунае, то только благодаря величайшей внимательности начальника железнодорожного управления германской ставки.

Династический вопрос почти не был затронут, а также не было вынесено решения по вопросу, должны ли посланники Антанты оставаться в Яссах или нет. Все осталось по-старому, и в Яссах мы оставили антантовскую цитадель, откуда продолжали вести игру против нас. Только враждебные нам румынские политиканы были высланы в Швейцарию, чтобы им оттуда было еще удобнее работать против нас. Румынский народ должен был привлечь к ответственности зачинщиков войны Братиану и компанию, но это уже была просто комедия.

Я с неудовольствием вспоминаю Бухарестские переговоры. 7 мая мирный договор был наконец подписан. Дипломаты оставили в нас надежду, что они еще займутся династическим вопросом. Но ратификации мира не последовало, отпадение Болгарии одним махом изменило положение Румынии, а также подчеркнуло нам неудовлетворительность подобного мира во время мировой войны.

В Германии воспользовались и этим случаем, чтобы закричать, что это – мир насильственный. Вот насколько мышление германского народа подчинялось неприятельской пропаганде, и как мало наше правительство способно было им руководить.

Благодаря Брест-Литовскому миру, заключенному 3 марта, и премилинарному миру, подписанному 5 марта в Буфтеа, напряжение на Восточном фронте было значительно ослаблено. Но настоящий мир с Россией не наступил, и вследствие этого продолжала существовать опасность образования нового Восточного фронта, к чему Антанта и большевики пока что стремились в молчаливом согласии. Только когда советское правительство заметило, что Антанта угрожает его существованию и хочет установить в России другое правительство, от которого она ожидала большего для войны, только тогда оно отвернулось от Антанты и обратилось к Германии[47]; чтобы укрепиться внутри страны, советское правительство имело в виду действовать против Германии на первое время не оружием, а лишь посредством пропаганды.

В Румынии влияние Антанты не было окончательно подорвано, и положение там также оставалось неясным.

Произведенный в середине февраля бросок на Россию и примыкавший к нему нажим и решительная переброска войск с востока на запад, казалось, не нанесли слишком явного ущерба общему ходу войны, несмотря на затяжку переговоров. Прежде всего были перевезены на Западный фронт дивизии из Румынии, но там у нас продолжала сохраняться возможность наступления. На запад было переброшено более 40 дивизий; перед отправлением солдаты старших сроков службы в них были обменяны на более молодых. Восточные дивизии остались в уменьшенном составе и в дальнейшем должны были давать оставшихся еще у них солдат младших сроков службы в виде пополнений для Западного фронта. Силы, которые мы оставляли на востоке, были, конечно, еще слишком велики. Но приобретенный нами там мир пока что имел весьма вооруженный характер, и в связи с ним нам еще предстояло пережить много критических моментов. Когда весной и летом положение сделалось более устойчивым, верховное командование еще больше ослабило силы, оставленные на востоке. Мы часто обращались к Главнокомандующему на Востоке с вопросом, не может ли он еще дать войск. Все части, которые только возможно было снять с фронта, были переброшены. Верховное командование знало, что оно получает для Западного фронта все, без чего каким бы то ни было образом можно было обойтись на остальных фронтах. Но бесконечные пространства Восточного фронта, которые нельзя и сравнивать с нашими расстояниями, требовали известного количества войск, если мы хотели разрешить наши задачи так, как их требовала военная и экономическая обстановка.

Четыре германские дивизии, особливо оставленные в Румынии, и две австро-венгерские представляли минимум, который там был необходим. В течение лета даже эти четыре германские дивизии были еще ослаблены. Фронт Макензена также охотно отдавал все, без чего он мог обойтись, чтобы по возможности обеспечить успех на западе.

VII

Обучение войск для наступления также требовало огромной работы. Для этого была использована зима 1917/18 года, как предыдущая – для подготовки войск к обороне.

Как тогда все тактическое поучение было объединено в инструкции «Оборонительное сражение», так теперь было издано «Наступательное сражение в позиционной войне». Мы должны были вновь воскресить в мышлении армии все те прекрасные начала наступательных действий, которыми были проникнуты наши уставы перед войной; их надлежало дополнить в соответствии с новейшим боевым опытом. Не создавая тормозов для наступательного порыва, нужно было озаботиться сокращением потерь до минимума. Все мышление армии надо было перестроить с окопной войны на наступление.

При обороне силы, занимающие участок, приходилось располагать более или менее равномерно, при наступлении же надлежало сначала установить определенный центр тяжести и уже в зависимости от него распределять силы. При обороне значение возвышенностей существенно умалилось; это явно вновь подтвердило сражение при Аррасе, когда удерживались позиции, совершенно открытые взорам противника. Войска очень часто бывали убеждены, что, не владея той или другой высотой, они не могут существовать, но когда им не удавалось утвердиться на высоте, то они обходились и без нее. При наступлении же в маневренной войне выигрыш высот давал тактическое решение, и к занятию их принципиально надлежало стремиться.

В сознании войск надо было подчеркнуть необходимость наступления на широком, не скученном фронте и прежде всего установить принцип, что наступление ведется не только продвижением солдатских тел, но главным образом продвижением и использованием их оружия. Боевая линия должна быть тонкой, но постоянно питаться из глубины. Для наступления годился установленный при обороне отказ от неразрывных сплошных строев и порядков и резко выдвинутая в пехоте тактика стрелковых отделений. Массовой тактике противника, представлявшей преимущества для плохо обученных войск, мы не должны были подражать.

Пехотные роты должны были сродниться с легким пулеметом. Еще до сих пор пехота смотрела на него как на вспомогательное оружие. Понятие, которое можно резко обрисовать определением, что легкий пулемет теперь сам стал «пехотинцем», а прежний пехотинец обратился в «стрелка»[48], еще не вошло в плоть и кровь пехоты, не говоря уже обо всей армии. Легкий пулемет, при превосходстве силы его огня над отдельным ружьем и при его все большем распространении, должен был постепенно лечь в основу огневого боя пехоты. Но это отнюдь не должно было означать, что «стрелок» может не стрелять – наоборот, его участие ценилось очень высоко.

Легкий пулемет и стрелки образовали в пехоте стрелковые отделения, которые всегда должны были держаться вместе, в нужде и опасности, в борьбе не на жизнь, а на смерть. Их огневая сила еще увеличилась посредством всевозможного скоро заряжающегося ручного оружия и ружейных гранат различного рода.

На долю тяжелого пулемета, отличающегося большей дальнобойностью и лучшими результатами огня, выпадала задача – стрельбой с тыловых позиций облегчить стрелковым отделениям приближение к неприятелю, которого тяжелые пулеметы в этот момент должны держать под огнем. Само собой разумеется, что тяжелые пулеметы должны были не отрываться от наступления пехоты. Таким образом, создалось положение, что в тяжелых пулеметах пехота как будто получала в своих собственных рядах оружие сопровождения.

Вторым оружием сопровождения был легкий пулемет, применяемый главным образом с небольшого расстояния против прочных целей. Миномет, зародившийся в позиционной войне, теперь должен был стать на колеса, приобрести подвижность и приспособиться к прямой наводке, получив соответственный прицел. Легкий миномет вошел в штат пехотного батальона; в бою батальон все более и более становился фактической единицей в составе дивизии, подобно тому, как отделение в роте.

Кроме того, каждая дивизия имела свою минометную роту, вооруженную средними минометами, которым была придана возможная подвижность и которые, в случае необходимости, могли быть распределены по батальонам. Наконец, были еще огнеметчики, которые применялись с близкого расстояния против неприятеля, сидящего в блиндажах и погребах.

Оружием сопровождения пехоты в виде танков мы не располагали. Танки являлись исключительно наступательным орудием, но атаки удавались нам и без танков. Последнее не снимало с нас обязанности заботиться обо всем, что только могло облегчить жизнь нашей пехоте. Я уже писал о том, что нашей автомобильной промышленности были даны широкие задания по производству грузовиков, так как в таковых у нас был недостаток; мы не имели возможности, подобно Антанте, долго сохранять пехоту вне сферы влияния боя, на удобных квартирах, и все же своевременно подвозить ее на поле сражения. Я уже упоминал, насколько высоко я поэтому ценил производство грузовиков. Если наше положение в отношении горючего было малоудовлетворительно, то нужно было в равной мере обратить внимание и на увеличение запасов последнего. Производство грузовиков не должно было этим задерживаться. Мы не могли переусердствовать в вопросе производства достаточного количества грузовиков для обслуживания тыла и подвоза пехоты; штабы армий очень часто болезненно ощущали недостаток последних в своем распоряжении. Когда начальники штабов жаловались мне на трудности снабжения, главным образом боевыми припасами, вследствие отсутствия грузовиков, и я им возражал, указывая, что у них имеется известное количество грузовиков, то они мне отвечали, что грузовики пришлось отдать на перевозку пехоты. Верховное командование тоже было не всесильно. Ему пришлось заняться и вопросом о танках.

У Камбре танки добились крупных результатов. Но в данном случае они ворвались в очень жидко занятую позицию, и то по преимуществу солдатами старых сроков службы, с очень слабыми артиллерийскими средствами. Во всех других случаях танки, конечно, причиняли нашим войскам неприятности, но не играли решающей роли. В моем представлении я отводил «танковым страхам» гораздо больше значения, чем уделяли им войска. В ближнем бою при Бурлоне и в Бурлонском лесу наша пехота уничтожила неприятельские танки посредством сосредоточенных подрывных зарядов, а наша артиллерия успешно их расстреляла. Хорошо действовали против танков пулеметы, которые были снабжены пулями со стальными сердечниками. Лучшим оружием против танков были нервы, дисциплина и неустрашимость. Последние качества открыли многим храбрым солдатам возможность ворваться внутрь неприятельских танков или расстрелять их в упор. Массовое применение танков, в связи с устройством искусственного тумана, вредно повлияло на ход военных действий лишь с падением дисциплины и с ослаблением боеспособности нашей пехоты.

Из захваченных танков мы образовали танковые отряды. В феврале 1918 года я наблюдал работу первого сформированного танкового отряда при обучении штурмового батальона, и она не произвела на меня большого впечатления. В последующих боях наши танковые отряды понесли тяжелые потери, не сыграв крупной роли.

Начальник полевой автомобильной тяги уже давно получил задачу ускорить конструирование танков. Представленная им весной 1917 года верховному командованию модель танка не отвечала предъявленным требованиям. Я убедительно просил его подгонять постройку танков. Возможно, что я должен был более резко нажать на разрешение этого вопроса, и тогда к решительному моменту 1918 года у нас оказалось бы несколько лишних танков, но я затрудняюсь указать – удовлетворением какой части войскового снабжения мы могли бы пожертвовать для достижения этой цели. Мы не могли уволить с фронта большего количества рабочих, а свободной рабочей силы в тылу не было. Если таковая имелась бы в наличии, то мы получили бы ее в виде укомплектований. Введения в дело танков в массе в 1918 году мы никак не смогли бы достигнуть, а танки получают значение, лишь будучи применяемы в массах.

Когда к концу войны промышленность оказалась в состоянии быстро и в большом количестве строить танки, то и верховное командование дало заказ департаменту военного снабжения на большее их количество.

Для поддержания наступления пехоты летчиками были образованы особые боевые авиационные отряды. Отряды летчиков до сего времени действовали, как отдельные летчики, т. е. опускались с большой высоты и, пролетая над самой землей, обстреливали из пулеметов и бросали легкие бомбы в неприятельские пехотные линии, артиллерию, а также, как это постепенно складывалось, в резервы, обозы, транспорты и даже в приближавшиеся к полю сражения пехотные колонны. Первоначально эти боевые авиационные отряды являлись лишь вспомогательным оружием пехоты, но затем им стали ставиться и широкие тактические задания. Таким образом, перед военной авиацией открылось новое поле деятельности величайшего значения. Теперь летчики перестали быть лишь разведочным органом, которому приходилось сражаться лишь попутно с разведочной работой, а также бомбовозами для производства разрушений в глубоком неприятельском тылу; наряду с пехотой, артиллерией и прочими родами войск летчики начинают принимать непосредственное участие в боях на суше. Как и другие рода войск, авиация стала оружием для нанесения поражения неприятелю в больших сухопутных сражениях. Так сформировалась цель военной авиации, а воздушный бой остался лишь средством на пути к этой цели.

Подготовка к массовым действиям артиллерийского огня имела решающее значение для атаки пехоты в наступательном сражении. На каждый километр атакуемого фронта устанавливалось от 20 до 30 батарей, т. е. около 100 орудий. Это цифры, которым раньше не поверил бы ни один человек; и еще меньше имели раньше представлений о том количестве боевых припасов, которое расходовалось по противнику. Это действительно было массовое действие! Несмотря на это, на обширных атакуемых пространствах оставались еще незатронутые уголки, и этот огромный поток стали не уничтожал у противника всякое проявление жизни; для атакующей пехоты все же оставалось слишком много работы.

Массы артиллерии вместе с соответствующим количеством боевых припасов должны были развернуться непосредственно на передовой линии, так как только таким образом их дальнобойность могла быть широко использована в глубь неприятельской позиции без переезда на новые позиции. Это развертывание должно было быть замаскировано от взоров неприятельских наблюдателей на земле и в воздухе. С этих позиций нельзя было вести многодневного артиллерийского боя, так как открыто расположенные орудия и боевые припасы были бы расстреляны противником. Прежние способы пристрелки также были неприменимы, так как они привлекли бы внимание противника и вызвали бы завязку артиллерийского боя до начала сражения, в невыгодных для нас условиях.

Ввиду этого надо было найти метод, который отвечал бы этим условиям и обеспечивал бы хорошую действенность артиллерийского огня и без предварительной пристрелки. Еще тогда, когда наше внимание поглощалось исключительно оборонительным боем, мы старались избегать постоянной поверки пристрелкой данных для заградительного огня. Атмосферные явления (ветер, атмосферное давление), а также и особенности каждого орудия (величина разгара и состояние ствола и лафета) подробно исследовались, и данные их соответственно учитывались при стрельбе. Этот метод стрельбы теперь был самым тщательным образом разработан. Метеорологическое обслуживание артиллерии было централизовано и урегулировано в тесном контакте с командиром авиационного корпуса. Таким образом, все батареи могли наискорейшим образом учесть сегодняшнее состояние атмосферы. Все орудия, для выяснения своей особой поправки, производили контрольную стрельбу позади фронта. Это давало возможность посредством простейших таблиц во всякое время установить для каждого орудия, какую поправку надо внести в сторону увеличения или уменьшения нормального угла возвышения для стрельбы по любой цели. Естественно, предпосылкой для этого метода являлось правильное измерение расстояния до цели. Точный картографический материал, тригонометрическое и топографическое определение основной точки каждой батареи на местности и возможно точное перенесение на планы всех целей на основании фотографических снимков и данных звуковых и световых дальномерных команд являлись необходимыми условиями. Новый метод натолкнулся на сильное сопротивление со стороны старых артиллеристов. Но, несмотря на это, артиллерия к нему перешла, и он вполне себя оправдал.

Соответствующая подготовка, обучение войск и приведение в жизнь нового метода были поручены капитану Пулковскому, который очень искусно и с большой осмотрительностью самостоятельно разрешил возложенную на него задачу.

На близких расстояниях действие артиллерии должно было дополняться минометами.

Верховное командование намечало после короткого, продолжающегося лишь несколько часов, артиллерийского огня бросать на штурм пехоту, которая должна была своевременно собраться на передовых позициях.

Этот короткий, но сильный огонь должен был расстроить неприятельскую артиллерию и действием газов, которыми отравлялась широкая площадь, загнать пехоту в ее укрытия.

С началом наступления пехоты артиллерийский огонь, продолжая сковывать неприятельскую артиллерию, должен был сосредоточиться по участку, лежащему непосредственно перед нашей пехотой, и предшествовать ей в виде огромного огневого катка, расчищая ей дальнейший путь. Пехота должна была держаться непосредственно за этой стеной из снарядов, и она это делала с удивительным бесстрашием. Если после прохождения нашего артиллерийского огневого катка неприятель вылезал из своих укреплений, то пехота совместно с сопровождающими ее огневыми средствами вступала в бой, поддерживаемая своей артиллерией.

Ясно, что чем ближе пехота следовала за огневым катком, тем меньше времени было у противника, чтобы вылезти из укрытий, и тем легче был внезапный захват его в блиндажах и подземельях. Ввиду этого огневой каток не должен был продвигаться по участку скорее, чем пехота могла с боем следовать за ним. Таковая скорость должна была быть заранее установлена, так как, несмотря ни на какие попытки и мудрствования, тактически технического средства для регулирования движения огневого катка найти не удалось. Продвижение пехоты зависело от условий местности, которые должны были приниматься во внимание при установлении скорости движения огневого катка. Более сильно укрепленные линии неприятельских окопов требовали более продолжительного обстрела, а следовательно, обусловливали и более значительную задержку огневого катка. Таким образом, подошли к определению прохождения одного километра в час времени. На пехоте всегда очень тяжело отражалось, когда огневой каток уходил от нее вперед, и наступление тогда могло легко замереть. Отнесение назад огневого катка не могло быть произведено вовсе или лишь с большой потерей времени, пехота же при этом несла потери, уменьшить которые являлось обязанностью всех начальников.

С увеличением дистанции огневой каток разрежался, так как постепенно часть орудий отпадала вследствие недостаточной дальнобойности. Наконец, дальности вообще не хватало, огневой каток исчезал, и пехота выходила из сферы, где она получала его поддержку. Теперь артиллерия должна была подвигаться вперед и изготовиться к новой артиллерийской подготовке для дальнейшего наступления пехоты. Пехота не могла обойтись без нее, несмотря на наличие огневых средств сопровождения и приданных ей пехотных пушек[49].

Как сложатся бои пехоты, когда она выйдет из сферы действия артиллерийского огневого катка, нельзя было предугадать. Предстояло заботиться о планомерном продвижении сильной артиллерии и большого количества боевых припасов. Главный вопрос заключался в боевых припасах, так как орудий часто оказывалось подвезено слишком много. Перетаскивание многих колесных ходов через нашу и неприятельскую систему окопов, с их проволочными заграждениями и глубокими воронками, было связано с чрезвычайными трудностями. Чтобы перебросить мосты и создать сплошные дороги через эти полосы, нужна была тщательная подготовка и сосредоточение значительного оборудования.

В дальнейшем развитии наступления верховное командование придавало особенное значение тому, чтобы находившиеся в первой линии дивизии продолжали его в течение многих дней. Я боролся со взглядом, что на второй или третий день передовые дивизии должны быть сменены дивизиями второй линии. В начале войны мы неделями сражались бессменно; конечно, войска, которыми мы теперь располагали, уже не были на это способны, но частая смена, как этого желали многие, была излишней.

Чем дальше развивалось наступление, тем больше приобретало оно характер маневренной войны. Если при обороне, чтобы сохранить возможность действительного руководства боем, высшие начальники должны были находиться далеко позади, то теперь их место было впереди, и они должны все больше выдвигаться по мере того, как мы переходили к маневренной войне. В создавшихся условиях приходилось принимать быстрые решения и при случае личным примером увлекать за собой части.

Наконец, маневренные бои, как в Румынии, Восточной Галиции и Италии, должны были упереться в новый фронт, который сразу нельзя было преодолеть. Тогда мы должны были перейти к обороне и принять глубокое расположение. Но момент для этого уловить было очень трудно, постоянно завязывались бесполезные бои.

Наши большие атаки ясно показали значение подвоза, и, само собой разумеется, что это заранее было нами подчеркнуто. Нужно было заблаговременно принять все меры, чтобы продвинуть за наступлением сеть железных и колесных дорог и телеграфных линий через систему позиций и добиться смычки их с соответственной сетью дорог и проводов на вновь занятой территории.

Обучение войск на всех театрах войны велось в соответствии с вышеразвитыми мыслями. В Румынию был послан особенно опытный генерал, который должен был подготовить расположенные там войска к требованиям войны на западе, чтобы, несмотря на позднее заключение мира, иметь возможность сейчас же использовать их для Французского фронта.

На западе были открыты курсы для высших начальников и офицеров генерального штаба, а также для младших начальников до отделенного включительно; деятельность последних имела огромное значение для успеха наступления. В войсках развилась деятельная жизнь. Подготовка начиналась с обучения рекрут и заканчивалась упражнениями в составе нескольких родов войск или на стрельбищах. Упражнения в огневом катке и в следовании за ним пехоты производились с боевой стрельбой. Как раньше, так и теперь, укрепление дисциплины являлось для всех начальников основанием нашей армии и всякого успеха; дисциплину приходилось расценивать тем выше, чем сильнее нами овладевало чувство, что родина оказывает плохое влияние на войска. Так же как и в мирное время, особенно большое значение придавалось одиночному обучению солдат; лишь изредка производились большие учения в составе нескольких родов войск.

Как в предыдущем году, армия готовилась к оборонительным боям, так теперь делались все усилия для подготовки ее к наступательному сражению. Отечество обязано инструкторской деятельности офицеров и продуманным наставлениям тем, что наши потери убитыми и ранеными, несмотря на свою абсолютную величину, в общем, были много меньше, чем у противника. По примерному подсчету, в Англии и во Франции было много больше 2 000 000 убитых. В России столько же[50]. Если предположить, что половина русских была убита на Германском фронте, что в действительности, конечно, слишком мало, то на 2 000 000 убитых немцев приходилось много больше 3 000 000 убитых врагов. В эти цифры я включил своих и врагов, убитых и на остальных фронтах. Таким образом, общая картина раскрывается в нашу пользу; подсчет будет нам еще благоприятнее, когда мы получим более точные и полные данные. Эти цифры поражают своей величиной. Но все же они являются свидетельством того, что мы стремились оказаться на высоте тяжелой ответственности, лежавшей на нас, перед нашими солдатами.

При подготовке к наступлению не следовало забывать и об обороне, так как надо было считаться с неприятельскими контрударами. Основные положения организации обороны остались прежними, было лишь обращено особое внимание на подготовку к отражению танков. Как при наступлении, так и при обороне для действия по танкам предназначались все огневые средства сопровождения пехоты. При обучении артиллерии, главным образом полевых пушечных батарей, а также легких минометов, решающее значение придавалось одиночной стрельбе пушки с прямой наводкой по танку. Снабжение тяжелых пулеметов соответствующими патронами было увеличено. Опыты уничтожения танков посредством сосредоточенных зарядов были расширены, все имевшиеся у нас данные о действиях против танков были сообщены войскам и изучено их заключение.

Позиции подверглись изучению с точки зрения возможности их атаки танками, были устроены западни и заграждения путей, во многих местах были заложены также мины и установлены противотанковые орудия. Естественно, что размах этих оборонительных предприятий ограничивался ничтожным размером имевшейся рабочей силы, а также более или менее скептическим отношением войск к опасности танковой атаки.

Военное министерство держало нас в курсе производства противотанкового оружия, на развитие которого оно обращало постоянное внимание.

Часто при посещении фронта и оживленном обмене мнениями с штабами армий я останавливался на тактике наступательного сражения и на ведении самой атаки. Я слышал много мнений «за» и «против» отдельных положений. Разговоры об «огневых катках» и о «передовом поле» до сих пор звенят у меня в ушах. В результате я должен был взять на себя решение, что являлось моим долгом. Практические начала были оценены войсками как правильные и охотно ими усвоены. Эти начала оставляли достаточно простора для личной инициативы.

Я присутствовал при различных упражнениях и беседовал со многими лицами с фронта. Войскам, очевидно, не легко давался переход к редким построениям. Ввиду этого являлось крайне необходимым растянуть время обучения и на значительную часть марта.

VIII

В течение января и февраля на Западном фронте дивизии, предназначенные для наступления, были сняты с позиций; их частью сменили дивизии, постепенно прибывавшие с востока. С этого момента они должны были всецело предаться обучению и снаряжению. Мы не были в состоянии немедленно снабдить все дивизии полностью снаряжением и лошадьми и на первое время должны были ограничиться снабжением тех дивизий, которые были назначены для наступления в первую очередь. Таким же образом мы поступили и с частями, не входившими в состав дивизий, например с полевой, армейской и тяжелой артиллерией, минометами и т. д. Лошадям ударных дивизий был увеличен паек.

Верховное командование сожалело, что в армии постепенно создались понятия «ударной» и «позиционной» дивизии. Оно пыталось их искоренить, не будучи в состоянии изменить создававшие это деление условия.

Постепенно мы сосредоточили для наступления все, что только казалось возможным; отдельные дивизии еще находились в пути с востока.

Мы надеялись с помощью тех сил, которые мы уже подвезли со всех сторон, иметь возможность начать наступление сильным фронтом на участке в 50 километров. При этом на каждый километр фронта предназначалось от 20 до 30 батарей, не считая минометов. При экономии на отдельных участках фронт наступления мог быть еще расширен. На всем Западном фронте мы имели на 20 или 30 дивизий больше, чем противник. На самом деле наше превосходство было не столь значительным, так как неприятель обладал перевесом в специальных родах оружия и в территориальных частях[51], которых мы имели в гораздо меньшем количестве. Во всяком случае, соотношение сил было так благоприятно для нас, как еще никогда. Оно давало надежды на успех. Мы намечали вести наступление несколькими дивизиями; в связи с этим требовалось ослабление других частей Западного фронта.

Верховное командование стремилось также получить поддержку от Австро-Венгрии. Она, правда, прислала нам батареи, но, к сожалению, с таким малым количеством боевых припасов, что они могли играть лишь незначительную роль. Свободных австро-венгерских дивизий не было. Наличный состав людей в австро-венгерских дивизиях был очень низок и увеличился лишь позднее, после возвращения нескольких сот тысяч человек из русского плена. Вывод германских войск с Итальянского и Восточного фронтов, где они занимали значительную часть позиции, потребовал, несмотря на изменившуюся обстановку, большого напряжения от австро-венгерской армии.

Верховное командование охотно воспользовалось бы для Западного фронта XV турецким армейским корпусом, но печальное состояние турецкой армии заставило нас перебросить его в Турцию. Впоследствии я об этом сожалел, так как Энвер, все мысли которого были направлены лишь на один Кавказ, перевез его в Батум, где его пребывание было совершенно бесцельно. Лучше уже он попал бы на запад.

Болгарские войска находились на Македонском фронте; сами по себе условия численности позволяли отправить часть войск на запад, но Болгария не понимала общих интересов хода войны. В свое время Болгария отказалась посылать войска за Дунай и теперь неохотно возвращала из Македонии германские войска, хотя вопрос шел лишь о немногих егерских батальонах, нескольких батареях и горно-пулеметных частях. Болгарские войска, которые освобождались теперь в Добрудже, по своей численности были значительно сильнее. Нам пришлось оставить болгарам даже часть германских войск. Уходившие оттуда германские части оставляли Болгарии свое снаряжение, или мы его восполняли особыми поставками.

Для развития операции на западе мы были обеспечены военным снаряжением. Вопрос же о пополнениях, наоборот, оставался очень серьезным, и все наши попытки не дали никаких результатов. В действительности под давлением событий осени 1918 года военное министерство смогло фактически найти людей в тыловых частях и гарнизонах, которые и раньше могли быть переданы в армию. Само верховное командование имело еще резерв в виде восточной армии и оккупационных войск в Румынии, и оно по мере постепенного создания там устойчивого положения извлекало из этих частей всех солдат в возрасте до 35 лет, при одновременном уменьшении их наличного состава. Вследствие этого боеспособность этих войск значительно понизилась. Специальные роды войск и этапные части представляли для верховного командования дальнейший, хотя и не очень обширный источник сил. Я стремился все шире использовать для замены мужчин – женщин; намечалось формирование вспомогательного корпуса военных телефонисток.

В действительности вопрос о пополнениях не должен был обстоять неблагополучно. Убыль дезертирами была очень велика, и число их в нейтральных странах, как, например, в Голландии, исчислялось десятками тысяч. Еще больше дезертиров беззаботно жило на родине, причем их сограждане молча их терпели, а власти вовсе на них не охотились. Дезертиры и халупники, а число последних на фронте также исчислялось многими тысячами, чувствительно уменьшали наличность вступавших в бой войск и главным образом пехоты, к которой они в большинстве случаев и принадлежали. Если бы моральные силы армии удержались на высшем уровне, то эти люди не пропали бы для армии, и тогда вопрос о пополнениях не получил бы такую остроту. Укомплектования могли бы также возрасти, если бы на родине не переменилось отношение к войне. Воля к войне имела решающее значение, и она-то и дала отказ.

Война расходует людей – это входит в ее сущность. Современный оборонительный бой пожирает больше жертв, чем наступление, и это уже говорит в пользу последнего. Август, сентябрь и октябрь 1918 года обошлись нам гораздо дороже, чем март, апрель и май того же года. Большая часть убыли трех весенних месяцев заключалась в легкораненых, которые возвращались в строй. Пленных, которых мы потеряли при обороне, надо отнести к числу безвозвратных потерь. К сожалению, само собой разумеется, что при больших массах, которые были введены в бой, потери, несмотря на все тактические мероприятия, сами по себе должны были быть высоки.

Затруднения с пополнениями к марту 1918 года не были устранены, хотя мы и имели в своем распоряжении несколько сот тысяч запасных; при предстоявших больших потерях этот запас укомплектований представлялся недостаточным. Англии и Франции также приходилось бороться с такими же трудностями. Осенью 1917 года в английской дивизии считалось двенадцать батальонов, теперь же только девять. После сражения Шампань – Эн Франция расформировала много свыше 100 батальонов территориальных и территориально-резервных формирований. Новые американские формирования, которые могли иметь лишь незначительную боевую ценность, еще не прибыли. Подводная война продолжала работать; каким тоннажем располагала Антанта для перевозки войск, мы определить не могли.

Так как армия переходила от обороны к наступлению, то ей удалось в своем сознании преодолеть тяжелые моральные впечатления, которые оставили бои предыдущего года. Дух войск, казалось, окреп, но, несмотря на это, нельзя было в марте 1918 года не признать, что подпольная разрушительная работа проявляется то тут, то там. С поступлением в рекрутские депо призыва родившихся в 1899 году начали поступать жалобы на это пополнение и на его моральный склад. Бросались в глаза также те значительные суммы денег, которыми многие рекруты располагали. Это явление должно было сильно огорчать людей старших возрастов, которые уже давно находились на фронте.

Для поднятия моральной способности воевать на родине ничего не было сделано. Неурядицы в военно-экономической жизни с каждым днем обострялись. Приподнятое в целом настроение армии временно отразилось и на родине и многому дало обманчивое освещение. Но духовная жизнь широких масс осталась в стороне от этого подъема, она была порабощена неприятельской пропагандой, эгоистическими интересами и заботами, опасности же, которые угрожали исходу войны, не беспокоили ее! Родина больше не была способна давать закал нервам армии, и, наоборот, их терзала; мы еще не знали, каких размеров достигла агитационная работа независимых социал-демократов. Стачки, произошедшие в конце января 1918 года, еще раз приоткрыли стремления независимой социал-демократической партии, состав которой беспрерывно увеличивался и которую вожди твердо держали в своих руках, в то время как профессиональные союзы утрачивали свое влияние.

Само правительство, хотя и энергично реагировало на стачки, но не усматривало в них знамения времени, как и в движении, охватившем моряков осенью 1917 года. Вопрос заключался в том, не следует ли решительным вмешательством установить порядок в Германии, хотя бы при этом временно пострадало производство боевого снаряжения. В противном случае приходилось опасаться большого ущерба от стремлений к государственному перевороту. Имперское правительство было осведомлено об этой точке зрения верховного командования, но тогда революция в Германии решительно поощрялась. Я только теперь узнал, что в то время в Рейникендорфе был образован первый в Германии рабоче-солдатский совет. Таким образом, в нашей борьбе за возможность существования в нас самих зародился новый момент слабости. Но я этому еще не придавал решающего значения для исхода войны, так как моя вера в германский народ в его целом еще не была поколеблена.

У верховного командования, у начальников и у солдат на фронте еще имелось чувство, что в предстоящих боях они окажутся на высоте предъявленных к ним требований. Мы надеялись на успех, хотя войска представляли уже не солдат 1914 года, а род милиции с большим боевым опытом. Неприятель был не лучше. Даже там, где мы атаковали с равными силами, хотя немного подготовленными к наступлению, победа оставалась на нашей стороне. Что нам удастся достигнуть – прорвем ли мы неприятельский фронт и разовьем наше наступление в операцию, или оно не выйдет из пределов вылазки, это оставалось неизвестным, впрочем, как и все на войне.

13 февраля в Гамбурге, докладывая императору и имперскому канцлеру о предстоящих событиях на Западном фронте, я сказал следующее:

«Нанесение решительного удара на западе представляется самой огромной военной задачей, которая когда-либо была поставлена какой-нибудь армии и которую Франция и Англия тщетно пытались разрешить в течение двух истекших лет. Вчера я беседовал об этой задаче с командующим 7-й армией, и он мне сказал, что чем больше он в нее вдумывается, тем больше он начинает постигать ее величие. Того же мнения держатся ответственные начальники Западного фронта, но, прежде всего, проникся обширностью этой военной задачи я, так как на меня выпала задача разработать для фельдмаршала основания, необходимые для испрошения соизволения на нее вашего величества. Эта задача будет разрешена успешно лишь в том случае, если военное руководство будет освобождено от всех невыносимо связывающих его оков, если к решительному моменту на запад будут подвезены все до единого бойца, которыми мы можем располагать, и если войска будут воодушевлены духом, который дарует любовь к императору и родине, доверие к энергии военного руководства и вера в величие отечества. Значение духовных факторов не следует недооценивать, так как они являются основанием величия всех подвигов. Толчок к их подъему должна дать энергия действий на востоке.

Армии на западе ожидают момента, когда им придется вступить в дело.

Нельзя, конечно, предполагать, что наступление на западе сложится подобно Галицийскому или Итальянскому. Нет, здесь будет страшная борьба, которая начнется на одном участке, продолжится на других, потребует много времени и будет очень тяжелой, но закончится победоносно».

Венцом успеха являлась операция, в которой мы могли бы полностью выявить все наши сильные стороны, и эта операция была конечной целью, к которой мы стремились. Если бы ее не удалось достигнуть первым же натиском, то мы должны были ее достигнуть при последующих; правда, в дальнейшем обстановка складывалась менее благополучно, в зависимости от количества и качества прибывающих американских подкреплений и от потерь, которые мы и неприятель понесли в предыдущих боях.

Все было построено на том, что мы будем оставаться в выигрыше; я, конечно, считался с ослаблением нашей армии, но оно должно было явиться меньшим, чем ослабление противника. Дальнейшее наступление обеспечивало за нами инициативу. Большего достичь я не мог.

Я доложил императору, что армия сосредоточена, и, будучи хорошо подготовлена, приступает к разрешению «величайшей задачи в истории».

Наступление на западе в 1918 году

I

Нелегко было решить, где начать наступление, но это решение приходилось принимать заблаговременно. Содержание войск на тесном пространстве, подвоз по железной дороге огромного количества боевых припасов и всевозможного другого снаряжения, работы самих войск по казематированию позиций для батарей, маскировке дорог, изготовлению укрытий от аэропланов и приспособлений для перехода через системы окопов и, наконец, само развертывание для сражения требовали нескольких недель времени; требовалось предусмотреть все до деталей подготовительных работ включительно. Естественно, это обусловливало опасность преждевременного раскрытия наших намерений противнику. Ввиду этого на тех участках, где мы не предполагали наступать, также производились демонстративные работы, которые одновременно являлись основой подготовки последующих атак. Но большая часть имевшихся в нашем распоряжении рабочих отрядов были заблаговременно переданы на ударный участок. Подготовительные работы в других районах не могли получить обширного развития, но все-таки они допускали известную возможность введения противника в заблуждение; осмотрительно руководимая контрразведка содействовала этому отвлечением внимания противника.

По вопросу о выборе ударного участка я беседовал с начальниками штабов фронтов и с сотрудниками моего штаба и выслушал их мнения. Выбор приходилось делать между тремя участками: во Фландрии, от Ипра до Ленса, между Аррасом и Сен-Кантеном или Ля-Фером, по обе стороны Вердена, за исключением самой крепости. Как всегда бывает в таких случаях, все три направления имели много данных и «за» и «против».

Неприятель занимал крупными силами район Ипра и Арраса, а также позиции перед р. Элет, и к востоку от них до района Вердена занятый участок находился по обе стороны Сен-Кантена; севернее, со времени сражения при Камбре, противник группировался более плотно.

При наступлении в северном направлении местность представляла большие трудности. Проходимость долины Лис западнее Лилля, куда приходился центр тяжести атаки, находилась в большой зависимости от времени года и состояния погоды. До середины апреля нельзя было с уверенностью рассчитывать на возможность движения вне дорог. Учитывая прибытие американских подкреплений, мы не могли так долго откладывать наступление.

Для среднего направления атаки особенности почвы не представляли затруднений, но зато при ее дальнейшем развитии предстояло преодолеть поле воронок, оставшееся от сражения на Сомме.

Верденское направление приводило к наступлению в сильно всхолмленном районе.

Наступления в последних двух направлениях могли начаться независимо от времени года.

Таким образом, фактические условия складывались выгоднее всего при наступлении в среднем направлении; удар здесь приходился по наиболее слабо занятому неприятелем участку, местность не представляла затруднений, и он мог быть предпринят в любое время.

В стратегическом отношении наступление на северном направлении являлось настолько благоприятным, насколько перед ним открывалась крупная, однако все же ограниченная цель[52]. Если бы нам удалось захватить Кале и Булонь, то эта атака приводила бы нас к сокращению фронта. Наступление на Верден также приводило к выпрямлению линии нашего фронта, но это улучшение имело преимущественно тактический характер. Среднее направление наступления, по-видимому, имело лишь отдаленные пределы. Поэтому коррективом к нему должно было явиться перенесение его центра тяжести в промежуток между Аррасом и Перонью, в направлении к побережью. Если бы этот удар удался, то стратегический результат его, во всяком случае, был бы очень велик: мы отрезали бы главную часть английской армии от французской и затем оттесняли бы ее к побережью.

Я остановился на среднем направлении наступления. Главнейшими основаниями для меня являлись условия времени и тактические соображения, причем первое место среди них занимала слабость сил неприятеля на этом участке. Но останется ли противник здесь в слабых силах и в дальнейшем, я, конечно, не мог знать. Тактические требования надо ставить выше чисто стратегических, так как без тактического успеха заниматься стратегией не приходится. Стратегия, которая не задумывается над тактическими условиями, заранее обречена на безуспешность. Наступления Антанты в первые три года войны представляют к тому многочисленные примеры[53].

После установления количества имеющихся в наличии для наступления дивизий и других средств атаки было решено развить удар между Круазилем, юго-восточнее Арраса, и Мевром и между Виллер-Гизленом и р. Уазой, южнее Сен-Кантена; на выступ неприятельского фронта у Камбре атак не велось. Наступление должно было сопровождаться ударом местного значения от Ла-Фер.

Подготовительные работы и руководство наступлением требовали развертывания на ударном фронте двух армейских управлений с новыми этапными инспекциями. Управление 17-й армии (прежней 14-й германской армии в Италии) с командующим армией генералом Отто фон Беловом и начальником штаба генералом Крафтом фон Дельмензингеном получило участок между 6-й и 2-й армиями против Арраса, а управление 18-й армии – прежний штаб фронта Воирша, вместо которого командующим армией был назначен генерал фон N, начальником штаба генерал фон Зауберцвейг, получило район между 2-й и 7-й армиями против Сен-Кантена и Ла-Фер. Граница между 17-й и 6-й армиями пролегала приблизительно на полпути между Ленсом и Аррасом, а между 17-й и 2-й – около Мевра; граница между 18-й и 2-й армиями проходила приблизительно по ручью Оминьон, а между 18-й и 7-й – непосредственно к югу от Ла-Фер.

Таким образом, 17-я армия должна была наступать на фронт Круазиль – Мевр, а 2-я и 18-я армии – между Виллер-Гизлен и Ла-Фер. При этом 17-я и 2-я армии взаимно должны были помочь друг другу и своими внутренними крыльями отрезать противника, расположенного в изгибе у Камбре, направляя удары на Круазиль и Перонь[54]. На долю 18-й армии и внешнего левого крыла 2-й армии выпадала задача прикрытия с юга ударной группы. Силы и снабжение армий наступательными средствами отвечали этим задачам.

17-я и 2-я армии должны были до решительного момента оставаться в ведении фронта кронпринца Рупрехта. 18-я армия перешла в состав фронта германского кронпринца. Вспоминая о ноябрьской кампании 1914 года в Польше, я решил сохранить в своих руках централизованное руководство сражением. Если бы оно велось одним фронтом, то это было бы затруднительно, так как в таком случае всякое мое вмешательство легко выливалось бы в форму подсказывания высшей инстанцией. Нужно было в наивысшей степени привлечь вспомогательные средства фронта кронпринца германского, что также облегчалось таким распределением командования[55]. И, наконец, генерал-фельдмаршалу и мне, разумеется, было приятно, в связи с требованиями стратегической обстановки, чтобы его императорское высочество кронпринц германский принял участие в первом большом наступательном сражении на западе. Династическими интересами я не руководился; несмотря на мою искреннюю верноподданность королю, я оставался независимым человеком, а не царедворцем.

Было также предусмотрено расширение наступления к северу в направлении на Аррас и к югу по левому берегу р. Уазы.

Демонстративные атаки и подготовительные работы для дальнейшего наступления велись на следующих участках:

на фронте кронпринца Рупрехта, между Ипром и Ленсом;

на фронте кронпринца германского, главным образом между Реймсом и Аргонами;

на вновь образованном фронте Гальвица – на старом поле сражения под Верденом;

на фронте герцога Альбрехта, между Саарбургом в Лотарингии и примерно до Маркирха, а также в Зундгау.

Объяснение образования фронта фон Гальвица заключается в том, что внимание фронта германского кронпринца, растянувшегося к Сен-Кантену, слишком отвлекалось от Вердена. Генерал фон Гальвиц непосредственно командовал своей 5-й армией и сверх того руководил армейской группой.

В состав фронта герцога Альбрехта в Лотарингии было включено управление германской южной армией, прибывшее из Восточной Галиции, с командующим армией генералом фон Ботмером и начальником штаба полковником фон Геммером, уже хорошо заявившим себя в этой должности на востоке; здесь оно получило название 19-й армии. Участок Заарбург – Маркирх перешел к армейскому управлению А.

Все фронты были подготовлены и к обороне на тот случай, если противник перейдет сам в наступление или будет наносить контрудары. На некоторых участках на этот случай было предусмотрено даже некоторое уклонение назад.

С середины января в намеченных этими пределами рамках началась планомерная работа, которая велась с большим самоотвержением. Уже в начале февраля первым днем наступления было назначено 21 марта, хотя обстановка на востоке в то время еще не была выяснена. В нашем положении требовались решительные действия. Верховное командование имело возможность вводить в дальнейшем частичные изменения, но не начинать сначала.

Мероприятия штабов армий, генерал-квартирмейстера, генерал-интенданта, начальника полевых железных дорог и сотрудников моего штаба были прекрасно согласованы друг с другом. Я мог в этом убедиться при моих поездках на фронт. В этих случаях я обсуждал все темные вопросы, улаживал и помогал. Я требовал, чтобы начальники штабов армий и фронтов делали мне краткие доклады об условиях местности, распределении сил, артиллерийском огне и состоянии подготовительных работ. Наибольшее значение постоянно я придавал совместным действиям внутренних крыльев 17-й и 2-й армий фронта кронпринца Рупрехта, целью которых было отрезать неприятеля в выступе у Камбре, так как от этого зависело очень многое, и мне казалось, не слишком ли рано обращается 17-я армия к западу. Кроме того, обсуждались совместные действия 2-й и 18-й армий на стыке обоих фронтов. Подготовительные работы протекали планомерно. Во всех работах видна была вера в успех. Все работало, как часовой механизм. Можно было быть уверенным, что к указанному дню армии окажутся в полной боевой готовности.

Я считал необходимым использовать возможный успех для пропаганды идеи мира среди наших врагов. Полковник фон Гефтен составил по этому поводу докладную записку. Я переслал ее имперскому канцлеру, а последний, по-видимому, передал ее в министерство иностранных дел; но в результате ничего существенного сделано не было.

Имперский канцлер был ясно осведомлен о намерении атаковать на западе. Оно являлось основанием для всех настояний верховного командования об ускорении дипломатических переговоров на востоке, а также для решения объявить о прекращении перемирия с Россией. Ему было известно, насколько трудным представляется это наступление в нашей оценке. Я также распорядился доложить имперскому канцлеру о дне начала наступления. Германия могла только путем борьбы склонить противника к миру. Как предпосылку мира, нам нужно было военной победой поколебать положение Ллойд Джорджа и Клемансо. До того о мире нечего было и думать. Весь мир, в том числе и Антанта, ждали, что мы будем наступать на западе. Кажется, 6 марта Клемансо ясно и определенно высказался за продолжение войны, несмотря на события на востоке и несмотря на предстоящее германское наступление.

В эти минуты я не мог верить в какой-либо безобидный мир. Мир на основе соглашения противник каждый раз отклонял. Должны ли мы были в этих условиях предлагать Эльзас-Лотарингию, часть провинции Познань и возмещение военных убытков?

Имперское правительство также не возбуждало вопроса о возможности мира. Статс-секретарь фон Кюльман, который руководил всей внешней политикой, был сначала в Бресте, а затем в Бухаресте. Имперскому канцлеру и статс-секретарю фон Кюльману не удалось завязать каких-либо сношений, которые могли бы привести к миру без дальнейшей борьбы. Они напрасно стремились к этому после отказа Антанты на приглашение в Брест. В их долг входило, если это было достижимо, дать возможность народу и армии избежать предстоящей бойни. Заявление графа Гертлинга от 25 февраля, в котором он стал на точку зрения четырех пунктов ноты Вильсона, прозвучало и замолкло, не встретив отголоска у Антанты.

Полковник фон Гефтен был в это время за границей для обсуждения вопросов пропаганды. При этом он без моего ведома вступил в сношение с лицом, принадлежащим к числу граждан одного из враждебных нам государств, которое было осведомлено о целях и намерениях официальных кругов в Лондоне и Вашингтоне. Полковник фон Гефтен представил мне о них устный доклад. Имевшиеся тогда в виду условия мира были очень жестоки – только побежденная Германия могла бы их принять. Кроме того, полковник фон Гефтен сообщил мне еще, что депутаты рейхстага Конрад Гаусман, который впоследствии это подтвердил, и Макс Варбург (Гамбург) сделали в то время попытку добиться мира, но оба одинаково безуспешно. Правительство никогда не осведомляло меня об этих событиях, хотя оно, конечно, знало о них. Меня тем более удивило, что никто из состава правительства не опроверг распространившиеся слухи, что мир в марте не был заключен лишь потому, что я непременно хотел наступать. Я лично просил имперского канцлера и вице-канцлера опровергнуть эти слухи. Они оба этого не сделали, не дав мне по этому поводу какого-либо разъяснения.

II

В начале марта ставка покинула Крейцнах, где она размещалась больше года.

Новая резиденция для ставки была приготовлена в Спа. Мы там очень хорошо расквартировались. Служебные помещения находились в гостинице «Британик», в которой я уже прожил несколько дней при вторжении в Бельгию осенью 1914 года. Спа находился значительно ближе к фронту, чем Крейцнах, и имел в четыре раза больше помещений для всех отделов верховного командования. Но для руководства сражением, в особенности крупной операцией, город Спа все же еще находился в слишком большом удалении от фронта. Ввиду этого я наметил для размещения оперативного отделения с необходимыми дополнительными органами Авен, откуда легко можно было на автомобиле попасть в любой штаб фронта. Я предполагал за многим наблюдать лично, а также командировать на места сотрудников моего штаба, чтобы получать через них непосредственные впечатления.

18 марта генерал-фельдмаршал и я переехали вместе с усиленным оперативным отделением в Авен. Наши служебные помещения были плоховаты, все было очень скученно, но с этим приходилось мириться. Мы выбрали этот пункт, так как перед тем там размещался штаб 18-й армии, и устройство телефонной связи требовало лишь незначительного дополнения.

Наше казино было сначала очень несимпатично, но затем мы нашли соответствующее помещение. Мы кормили владельцев и обставили комнаты мебелью, привезенной из Спа. Пребывание в казино и время, проведенное там за столом, являлись отдыхом, который всем нам был крайне необходим.

Его величество хотел прибыть на день позже. Император жил в дворцовом поезде, который стоял на путях ближайшего вокзала.

Рано утром 20 марта на всем ударном фронте батареи, минометы и массы боевых припасов уже находились непосредственно за передовыми линиями, на них и даже впереди. Это был большой успех и в то же время чудо, что противник не заметил и не слыхал наших ночных передвижений. Ведь иногда неприятель открывал по нашим батареям огонь, и на воздух взлетали целые штабели боевых припасов. Все это должно было бы возбудить внимание противника. Но он, наблюдая подозрительные явления на всех участках длинного фронта, не мог составить себе точного представления.

Пехотные дивизии, уже в течение нескольких дней располагавшиеся на порядочном расстоянии за ударными участками, теперь придвинулись и размещались тесно, скученные в убежищах от аэропланов, непосредственно за исходной для штурма линией на передовых позициях. Противник не заметил также и сосредоточения от 40 до 50 дивизий и не был осведомлен своей обширной шпионской организацией. Правда, марши производились по ночам, но войска проходили через селения с песнями. Таких масс спрятать было нельзя. Массовое железнодорожное движение, которое с середины февраля направлялось к ударному участку, также не было замечено неприятельскими летчиками. Большие передвижения происходили в тылу всех фронтов, но их центр тяжести, несомненно, приходился в районе за участком Аррас – Ла-Фер, и это было отмечено германскими контрольными летчиками.

Я полагаю, что неприятель вообще не получил никаких сведений, так как в противном случае он энергичнее изготовился бы к обороне, и его резервы подоспели бы раньше. Неопределенность и отсутствие верных данных лежат в существе войны, несмотря на все усилия, которые делают обе стороны, мы остаемся в неизвестности о противнике, противник – о нас.

18 и 19 марта два солдата одной из минометных рот перебежали к противнику; по документам, которые были найдены у неприятеля, и по показаниям пленных нам стало известно, что эти перебежчики сообщили данные о предстоящем наступлении.

На остальных фронтах, главным образом у Лилля и перед Верденом, началась повышенная артиллерийская деятельность.

В полдень 20-го числа верховное командование должно было принять ответственное решение: начать ли 21-го наступление или отложить его на некоторое время.

Всякое промедление должно было очень тяжело отразиться на войсках, тесно сосредоточенных вплотную к противнику; они во всех отношениях подвергались почти невыносимому напряжению. Масса и моральное давление толкали вперед.

Но действие артиллерии было построено на стрельбе газовыми снарядами, а действенность последних находилась в зависимости от направления и силы ветра. Ввиду этого я должен был ждать и подчиняться тому сообщению, которое наш специалист по метеорологии, поручик доктор Шмаус, должен был доложить мне в 8 часов утра о вероятном состоянии погоды. До утра 20 марта сила и направление ветра отнюдь не являлись особенно выгодными, даже, наоборот, оттяжка наступления казалась почти неизбежной. Это было бы для меня большим ударом. Ввиду этого я очень волновался, каково будет донесение. Хотя оно гласило не особенно благоприятно, но все же наступление представлялось возможным. В 12 часов дня был отдан приказ обоим фронтам – выполнить наступление, как намечено планом. Теперь уже его больше нельзя было отложить; все должно было идти своим ходом. Верховное командование, высшие начальники и войска выполнили свой долг. Дальнейшее находилось в руках судьбы: неблагоприятный ветер мог ослабить действие газов, туман мог затруднить и замедлить продвижение пехоты и не позволить полностью выявить наше превосходство в обучении и командовании. Это был преобладающий взгляд на туман; были, впрочем, отдельные голоса, которые оценивали его как благоприятную данную.

21 марта в 4 часа утра сражение началось сильным огневым ударом по фронту в 70 километров между Круазилем и Ла-Фером. В основных чертах для 2-й и 18-й армий был установлен общий расчет времени; 17-й армии, которая действовала самостоятельно, была предоставлена бо́льшая свобода. В пределах этого расписания отдельным участкам предоставлялась инициатива.

В течение двух часов вся наша артиллерия обрушивалась на неприятельские батареи; затем огонь большинства орудий был переброшен на неприятельские окопы, по которым действовали также минометы. Немного ранее 9 часов утра сильный артиллерийский огонь сосредоточился для создания огневого катка. Только часть орудий продолжала обстреливать батареи и отдельные опорные пункты противника. Наша пехота двинулась на штурм.

Атака 17-й армии, имевшей против себя наибольшие силы противника, докатилась лишь до второй линии неприятельских позиций, а огневой каток оторвался далеко вперед; пехота потеряла с ним соприкосновение. Пехота, не имея никакой артиллерийской поддержки, залегла перед неприятельской позицией.

При атаке 2-й армии совместная деятельность пехоты и артиллерии сложилась более удачно, и пехота ворвалась во вторую линию неприятельских позиций.

В 18-й армии все прошло планомерно, и она хорошо продвигалась вперед.

В течение 22 марта положение 17-й армии почти не изменилось. Но 2-я армия, которую возглавляло энергичное командование, разбила противника и двинулась вперед. 18-я армия захватила значительное пространство. 17-я армия, по-видимому, предоставила отдельным боевым участкам слишком много тактической свободы, между тем боевая деятельность отдельных частей находилась в слишком тесной взаимной зависимости. Верховное командование настаивало на централизации управления.

Вследствие положения, создавшегося в 17-й армии, не удалось отрезать противника в изгибе у Камбре, и наступление 2-й армии не было облегчено. Последняя должна была сама прокладывать себе дорогу и не могла поэтому достаточно быстро продвинуться вперед, чтобы в свою очередь помочь 17-й армии. Таким образом, фронту кронпринца Рупрехта не удалось овладеть районом между Круазилем и Перонью так, как этого требовала основная идея сражения.

25 марта 17-я и 2-я армии в очень жестоком бою прошли далеко за линию Балом – Комбль, а 18-я армия заняла Нель, встретив при этом лишь незначительное сопротивление. Боеспособность 17-й армии уже истощилась; она понесла слишком много потерь 21 и 22 марта, так как, по-видимому, вела бой в слишком густых построениях. 2-я армия была свежее, но она уже жаловалась на район воронок и не могла продвинуться дальше Альбера. Ее левое крыло задерживалось переправой через Сомму и только отчасти противником. 18-я армия еще была преисполнена порывом к бою и победе и 27 марта заняла Мондидье. Вскоре противник организовал севернее Соммы новый фронт, преодоление которого представляло большие трудности. Неприятельское сопротивление в направлении на Амьен казалось слабее.

Приходилось изменить первоначальную идею сражения; центр тяжести дальнейшего наступления надо было перенести непосредственно в направление на Амьен. Я еще надеялся, что нам удастся вырастить наступление в операцию, и эту точку зрения я проводил во всех своих указаниях, даваемых армиям. Но 17-я армия больше не двигалась вперед, а 2-я и 18-я армии еще захватывали пространство. Я продолжал стремиться усиливать левое крыло 2-й армии и направлять его, как и 18-ю армию, на Амьен.

Но наша наступательная сила здесь уже теперь оказалась недостаточной против сосредоточившегося и перешедшего к активным действиям противника. Подвоз боевых припасов был недостаточно обилен, наступили также затруднения с продовольствием. Несмотря на всю предварительную подготовку, на восстановление колесных и железных дорог требовалось слишком много времени.

Пополнив весь свой комплект боевых припасов, 30 марта 18-я армия произвела атаку на участке между Мондидье и Нуайоном. 4 апреля 2-я армия и правое крыло 18-й атаковали у Альбера и южнее Соммы в направлении на Амьен. Эти атаки остались безрезультатными. Мы, с несомненностью, удостоверились, что неприятельское сопротивление оказалось выше уровня наших сил. Переход к сражению на истощение был недопустим, ибо таковое противоречило нашему стратегическому и тактическому положению. В результате верховное командование в согласии с соответствующими начальниками должно было принять весьма ответственное решение – окончательно приостановить наступление на Амьен (см. схему 31).

Антанта со своей стороны перешла в наступление у Альбера и юго-восточнее Амьена. Но ее атаки велись разрозненно и не дали никаких результатов. 24 апреля, после тщательной подготовки, 2-я армия еще раз попыталась улучшить свои позиции у Вилер-Бретоне, причем мы пользовались танками. Сначала наши войска продвинулись вперед, но не смогли удержать захваченную ими территорию.

Фронт между Альбером и Мондидье лишь постепенно успокаивался. Время от времени там вновь вспыхивали бои, и обстановка продолжала быть напряженной. На остальных участках нового фронта, близ Арраса и Нуайона, успокоение наступило значительно раньше.

Сражение закончилось 4 апреля. Это был блестящий военный подвиг, который навсегда будет запечатлен в мировой истории. Мы достигли результатов, которых не удавалось добиться ни англичанам, ни французам, и к тому же наш успех относился к четвертому году войны.

В стратегическом отношении мы не достигли тех успехов, на которые можно было рассчитывать 23, 24 и 25 марта. Самое крупное разочарование заключалось в том, что мы не взяли Амьена, что чрезвычайно затруднило бы неприятельские сообщения между фронтами севернее и южнее Соммы. Обстрел железнодорожных сооружений Амьена дальнобойной артиллерией далеко не являлся равноценной заменой захвата их в наши руки. Но наши войска все же нанесли поражение англичанам и французам и доказали свое превосходство над ними. Если нам не удалось достигнуть тех результатов, которые были возможны, то это случилось вследствие понижения боевой ценности войск и прежде всего оттого, что войска не всегда твердо находились в руках офицеров. Войска задерживались у попадавшихся им продовольственных складов и вследствие этого теряли драгоценное время.

Основы нашей тактики себя оправдали. События в 17-й армии не обусловливали принципиальных изменений, но отдельные тактические положения нуждались в развитии и подчеркивании. Прежде всего, надо было еще больше разредить построения пехоты. Преодоление пулеметных гнезд во многих случаях происходило с излишними трениями и задержало наши атаки. Самостоятельность пехотных отделений, как и их совместная деятельность с войсками сопровождения, во многих случаях оказалась не на высоте. Особенно трудно было частям после окончания атаки устроиться для обороны и главным образом уловить момент, когда дальнейшее наступление уже больше не могло дать никаких результатов. Все части, в особенности конные, очень страдали от бомб, сбрасываемых неприятельскими аэропланами.

О том, как изменилось стратегическое положение с занятием новых позиций, пока что нельзя было дать окончательного заключения; сами по себе эти позиции ни в каком отношении не были выгодными. Мы еще находились в начале операции, и верховное командование еще не могло предвидеть, какие затруднения для него сложатся в дальнейшем. Аврское предмостное укрепление вызывало особые тактические затруднения, и даже поднимался вопрос о его оставлении. Но так как противник заключил бы из этого, что мы отказываемся от дальнейшего наступления на Амьен, то было решено его удерживать.

Теперь надо было упрочить новый основной фронт. Часть вымотанных боем дивизий была сменена свежими со спокойных участков; менее пострадавшие дивизии были оставлены на фронте. Постройке тыловых сообщений повсеместно было уделено величайшее внимание и забота. Для общего руководства существенную важность представляло, чтобы те части, в которых не было необходимости на новом фронте, были отведены на отдых для обучения и укрепления в них дисциплины. Мы должны были выгадать резервы для дальнейших предприятий и для отражения возможных неприятельских контратак; последние в создавшихся условиях, впрочем, могли иметь лишь чисто местный характер.

На частях 2-й армии особенно невыгодно отражалось, что они застряли на западной опушке бывшего поля сражения на Сомме. Они могли по-настоящему отдыхать лишь к востоку от своей исходной позиции, хотя в районе, пройденном ими, нам досталось много неповрежденных английских барачных лагерей.

Наши потери не являлись незначительными, так как мы продолжительное время вели бои и вводили в них большие массы. Процент потерь в 17-й армии был слишком высок, а убыль в офицерах особенно тяжела. Но, помимо богатой добычи, мы захватили в круглых цифрах 90 000 нераненых пленных; кроме того, у противника была большая убыль ранеными и убитыми. Возвращение в строй легкораненых мы могли ожидать в скором времени. Мы были атакующими и, несмотря на это, при сравнительном подсчете потерь оказывались в выигрыше.

Организация помощи раненым не повсюду оказалась достаточной, хотя перед сражением начальник полевой санитарной службы подверг ее внимательной инспекции. Многочисленные легкораненые затрудняли подачу им помощи своей бессознательной и малоутешительной торопливостью попасть скорее в тыл.

Мне лично это сражение также дорого обошлось. 23 марта был убит младший сын моей жены, бывший офицером-летчиком. Сначала он считался без вести пропавшим. Но затем на обширном поле сражения была найдена могила с английской надписью: «Здесь покоятся два германских офицера-летчика»; мне выпал печальный жребий установить в одном из них моего сына. Теперь он покоится в Германии; война меня никак не пощадила.

Поездка на это поле сражения заставила меня пересечь нашу и неприятельскую системы позиций, где обе стороны так долго стояли друг против друга. Я испытал сильное впечатление. Через всю Францию тянулась необитаемая полоса разрушений во много километров шириной – ужасный памятник этой войны, спровоцированной Антантой.

Впечатление поражения у противника было очень сильное. Но, несмотря на мою просьбу, мы ничего не сделали для дипломатического использования создавшегося положения. Франция заколебалась, ей понадобилось точно выяснить, на какую дальнейшую военную поддержку Англии и Америки она может рассчитывать. Клемансо обратился к союзникам. В Англии в армию были призваны многие десятки тысяч рабочих, занятых до того в каменноугольных шахтах и в военной промышленности, и, несмотря на это, англичанам пришлось сначала оставить десять дивизий не пополненными. Они исчезли с фронта, и большая их часть появилась вновь лишь к осени. Число возрастов, на которые распространялась воинская повинность, было увеличено, но о распространении призыва на Ирландию все еще нельзя было думать. В остальном Ллойд Джордж шел на все. Как выяснилось из его речи, произнесенной после объявления перемирия, он обращался тогда с настоятельной просьбой о помощи к Вильсону и отправил в Америку для скорейшей доставки новых американских формирований весь наличный тоннаж, не считаясь с тем, страдала ли от этого Англия или нет. А что сделали мы, давали ли мы все, что могли? Теперь полезно проводить сравнения, чтобы германский народ впоследствии учел уроки этой войны. На войне только наивысшее напряжение энергии оказывается на требуемой высоте.

Чтобы добиться победы, Англия и Соединенные Штаты продолжали политическим и экономическим нажимом порабощать нейтральные европейские страны и вымогали их тоннаж для удовлетворения своих затруднений. Продолжительная подводная война в общей сложности оказала значительное влияние и вызвала тяжелый транспортный кризис как на суше, так и на море. В ноябре 1918 года один английский государственный деятель заявил в нижней палате следующее: «В апреле германские подводные лодки действовали столь успешно, что если бы их разрушительная деятельность шла тем же темпом, то Англия через девять месяцев была бы разорена». Англия перевозила во Францию человеческие массы из Америки, битком набитые на судах, которые преимущественно были ею добыты в нейтральных странах или приобретены иным способом. Американские солдаты везли с собой только личное снаряжение каждого. Все остальное они получали от Англии и Франции, а также из нейтральных государств, особенно из Испании. Все в целом являлось очень энергичным мероприятием, которое было чрезвычайно действенным на короткий срок, но при затяжке войны не оправдало бы себя. Если бы война продолжалась больший срок, то непременно последовала бы реакция.

Председатель тоннажного комитета при торговой палате Соединенных Штатов, согласно «New York World» от 8 мая 1918 года, так оценивал положение:

«По требованию наших союзников в настоящее время мы посылаем в неблагоразумном числе людей во Францию. Причем мы посылаем их, не имея достаточного тоннажа для доставки им снабжения. Мы буквально ставим на карту жизнь наших молодых людей в предположении, что Америка в дальнейшем сможет заготовить необходимый тоннаж для их снабжения».

Действия без оглядки на возможные последствия и энергия в данном случае привели к успеху.

Во время сражения мы начали из района Лана обстреливать Париж из орудия с дальнобойностью в 120 километров. Это орудие являлось чудом техники и науки, мастерским произведением фирмы Круппа и его директора Раузенбергера. Обстрел Парижа произвел во Франции большое впечатление. Часть населения покинула столицу и тем еще увеличила беспокойство, которое вносили наши успехи.

Наши бомбометные эскадры преследовали своей энергичной деятельностью ту же цель.

III

Планомерно подготовленные предприятия, которые должны были расширить ударный фронт и улучшить наше стратегическое положение, были осуществлены в конце марта и начале апреля.

6 апреля на левом берегу р. Уазы 7-я армия атаковала от Шони и Ла-Фер и южнее, в направлении на Куси-ла-Виль, и оттеснила французов за канал Уаза – Эн. Благодаря этому длинный южный фланг 18-й армии получил лучшее обеспечение.

В конце марта и начале апреля 17-я армия также повела атаку в направлении на Аррас, причем центр ее тяжести приходился на северный берег р. Скарпы. Она должна была захватить имеющие большое значение высоты восточнее и севернее Арраса, а на следующий день к ней должна была примкнуть со стороны Ленса и 6-я армия, чтобы здесь также подняться на высоты. Я придавал обеим атакам очень большое значение, так как захват возвышенностей имел выдающееся значение для всех боев в долине р. Лис.

Несмотря на исключительно сильную артиллерию и большой расход боевых припасов, атака 17-й армии по обе стороны р. Скарпы не имела никакого успеха; эта армия вообще сражалась не под счастливой звездой. Только генерал Леквис со своей 12-й пехотной дивизией хорошо продвинулся южнее реки, но для общего хода дела это не имело значения. По-видимому, действие артиллерии оказалось неудовлетворительным. Вследствие этого верховному командованию пришлось отказаться от атаки южным крылом 6-й армии. Удар же в долине р. Лис, между Армантьером и Ла-Бассэ, оно, наоборот, решило вести и превратить его, как это в свое время предлагал фронт кронпринца Рупрехта, в главную операцию. Погода была сухая, а англичане в долине р. Лис и перед Ипром очень ослабили свои силы.

6-я армия необыкновенно тщательно подготовила атаку. Генерал фон Кваст и начальник его штаба подполковник Ленц работали без устали и все предусмотрели таким же образом, как и перед атакой 21 марта. Несмотря на скудность рабочих сил, подготовка шла столь успешно, что атаку уже можно было наметить на 9 апреля. Я это приветствовал, так как чем раньше состоялась бы атака, тем больше шансов было захватить врасплох португальцев, занимавших долину р. Лис.

7 апреля я лично был в штабе LV корпуса 6-й армии и получил впечатление, что атака может состояться в намеченный срок. Для инспектирования артиллерийских подготовительных работ в 6-ю армию был командирован полковник Брухмюллер. Он же организовывал использование артиллерии 19 июля 1917 года во время восточно-галицийского прорыва, а теперь в мартовском наступлении исполнял роль инспектора артиллерии 18-й армии. Его большие знания и умение, его преданность своему призванию и своему роду оружия, его горячее сердце солдата выдвигали его среди деятелей этой войны. Его мнение послужило основанием для использования артиллерии при наступлении 21 марта. Артиллерия 18-й армии полностью прониклась его духом. Мы обязаны полковнику Брухмюллеру прекрасными успехами 18-й армии; правда, она наносила удар по наиболее слабому участку противника. Хотя и в 17-й армии, против которой находился сильнейший противник, работа велась на тех же основаниях, но у нее не хватало той электризующей силы, которую излучал полковник Брухмюллер. Здесь особенно ясно выступает то выдающееся значение, которое имеет личность на развитие хода событий на войне, да и в остальной жизни. Верховному командованию беспрерывно приходилось считаться как с характером противника, так и со своеобразием людей, которые с равным самоотвержением работали над достижением той же цели (см. схему 32).

Полковник Брухмюллер обследовал подготовительные работы и доложил, что все в порядке. Атака началась 9 апреля; до полудня мы очень хорошо продвигались вперед; все донесения, поступавшие до обеда, были благоприятны. На этот раз день моего рождения был более удачный, чем в предыдущем году, когда он ознаменовался тяжелым ударом, полученным нами под Аррасом. В этот день в Авене его величество принял доклад о военных действиях и остался с нами завтракать. Он в нескольких словах поздравил меня, почтил память моих двух убитых сыновей и преподнес мне свою железную статуэтку работы Бецнера. Императора и меня разделяло очень многое, в том числе различие наших характеров, но он был моим царственным господином, и я преданно, с самоотвержением служил ему и тем самым и моему отечеству. Эта статуэтка всегда будет служить мне священным воспоминанием о моем императоре и верховном военном вожде, любившем своих солдат, желавшем наивысшего блага своей стране и своему народу; но всем своим внутренним существом не склонный к войне, он являлся типичным немцем послебисмаркской эпохи. Монарх, на которого выпала столь великая ответственность, не нашел, как его царственный дед, в момент государственного конфликта таких решительных личностей, как Бисмарк и Роон, которые бы сумели потребовать от страны все, что нужно было для ведения войны. В этой войне это явилось роковым для императора и для государства.

После обеда наступление как будто замедлилось. Устройство переездов через систему неприятельских позиций по все еще частью мокрому грунту представляло весьма значительные трудности. Направление дорожной сети не совпадало с направлением удара; введенные нами в бой танки сильно повредили некоторые дороги. Подвоз орудий и боевых припасов занял много времени. Наша пехота испытала значительную задержку в сильно лесистом районе, где она попала под огонь неприятельских пулеметных гнезд. К вечеру мы наступали на Армантьер, достигли р. Лис и приближались к р. Лав. В направлении на Бетюн мы продвигались слабо. Левое крыло остановилось перед Фестюбером и Живанши, что являлось малоутешительным.

10 апреля наступление продолжалось, но территориально оно развивалось удовлетворительно лишь в направлении на Армантьер и непосредственно выше его за р. Лис. В направлении на Эстер мы прошли недостаточно далеко, застряв на позициях по р. Лис, и лишь незначительно приблизились к р. Лав.

Неприятельские пулеметы продолжали и в дальнейшем давать много работы пехоте. Один офицер генерального штаба, который был туда послан, доложил мне, что во многих случаях следовало бы вести их ликвидацию в более оживленном темпе. Пехота также чересчур часто задерживалась в поисках продовольствия. Дравшиеся здесь дивизии не представляли ударных дивизий в том смысле, как те, которые были брошены на штурм 21 марта. Но на других полях сражения позиционные дивизии достигали таких же успехов, как и так называемые ударные.

11 апреля Армантьер был взят. В направлении на Бейльель наступление развивалось лучше; был взят также Мервиль. Днем раньше левое крыло 4-й армии примкнуло с севера к 6-й и захватило Мессии, который 7 июля предыдущего года был отдан противнику.

Дальнейшей целью наступления 4-й и 6-й армий фронта кронпринца Рупрехта являлись возвышенности, которые на севере замыкали долину р. Лис. К сожалению, мы не сумели удержаться на них осенью 1914 года. У Кеммеля они далеко вдавались на восток, а на западе заканчивались у Касселя. Овладение этими высотами должно было вызвать как следствие очищение расположенных севернее позиций по Изеру.

После 12 апреля 6-я армия утратила свою ударную силу, 4-я же армия продолжала постепенно захватывать пространство. 25 апреля был взят Кеммель; этот момент явился кульминационным пунктом боевой деятельности. Теперь против 4-й армии вырастало все большее количество французских дивизий, и дальнейшее наступление представлялось уже имеющим мало шансов на успех.

С развитием наступления на Кеммель англичане, находившиеся восточнее Ипра, постепенно отошли вплотную к нему. 4-я армия произвела атаку на Лангемарк, но удар оказался уже запоздалым.

Южнее Кеммеля был взят и Бейльель, но далее к югу 6-й армии не удалось продвинуться.

Под впечатлением сражения, начавшегося 21 марта, генерал Фош был назначен главнокомандующим Антанты. Чтобы приостановить первый большой прорыв, английские резервы были переброшены против 17-й и 2-й армий, а французские дивизии с фронта Эн – Верден развернулись против 18-й армии. Вследствие боев, которые вели 4-я и 6-я армии, генерал Фош оказался вынужденным продвинуть свои резервы еще далее на север. Его попытка вырвать у нас Кеммель не удалась. Но верховное командование, ввиду значительных сил противника, приостановило наступление.

Положение 4-й, а в особенности 6-й армий в долине р. Лис было не легкое, как и всегда бывает на позициях, которые образуются на месте замершего боя. Укреплению передовых линий, восстановлению тыловых сообщений, эвакуации всего, без чего можно было обойтись во время затишья, обучению и укреплению дисциплины здесь было придано такое же значение, как и после окончания большого сражения между Круазилем и Ла-Фером.

IV

В конце апреля закончилось наступление, начатое 21 марта. Наши попытки улучшить на некоторых участках наши позиции и контратаки противника затянули бои и на часть мая. Наибольшее боевое оживление приходилось на район Кеммеля, Бейльеля и Альбера, а также на участок, тянувшийся к югу от Соммы до ручья Люс.

Мы достигли больших успехов, и этого под впечатлением дальнейших событий не следует забывать. Мы разбили английскую армию, и лишь немного английских дивизий оставалось еще в целом виде. Из 59 английских дивизий 53 участвовали в этих боях и 25 из них вводились по несколько раз. Из французских дивизий участвовала почти половина. Кроме того, противник понес большие потери в материальной части. В Аргонах появились даже итальянские дивизии, но английские и французские дивизии, отосланные предыдущей осенью в Италию, остались там. В Македонии англичан сменили греки.

О количестве перевезенных в апреле американцев мы не имели сведений. В середине апреля между Сен-Миэлем и р. Мозель имели место первые крупные бои с войсками Соединенных Штатов, уже давно находившимися во Франции. Отдельные американцы дрались хорошо; но мы все же легко одержали успех.

Деятельность подводных лодок оставалась на одном уровне. Предприятия английского флота против базы германских подводных лодок в Остенде и Зеебрюгге все же свидетельствовали, насколько чувствительной стала для Англии подводная война. Какое влияние она окажет на снабжение продовольствием Англии и на перевозку американских войск во Францию, было чрезвычайно трудно определить. Исходя из имевшегося уже опыта подводной войны, я рассчитывал на прибытие американских войск в больших силах. Однако быстрота, с которой они в действительности прибывали, явилась для нас неожиданностью. Генерал фон Крамон, германский военный уполномоченный при австро-венгерском командовании, часто взывал ко мне с просьбой настаивать на потоплении транспортов с американскими войсками, так как этого требовало общественное мнение Австро-Венгрии. Адмирал фон Гольцендорф не мог ответить на это ничего, кроме того, что в области сокращения неприятельского тоннажа и потопления военно-транспортных судов делалось все посильное. Но ограничить деятельность подводных лодок последней задачей являлось невозможным. Военные транспорты могли подходить к европейскому побережью, начиная от Северной Англии и до Гибралтара, что образовывало морской район в 1400 миль ширины. В полном объеме заградить это пространство подводными лодками было немыслимо; можно было бы сосредоточить подводные лодки лишь на отдельных участках. Но пройдут ли транспортные суда именно через эти участки в момент нахождения на них подводных лодок, являлось сомнительным. Как только противник получил бы сведения о появлении германских подводных лодок, он мог немедленно, посредством беспроволочного телеграфа, изменить маршрут своих транспортов и произвести высадку в другом месте. Ввиду этого являлось сомнительным, удастся ли при таком образе действий потопить достаточное количество транспортных судов. Уничтожение же работавшего на неприятеля судового тоннажа производилось бы тогда лишь случайно, и в этой работе произошел бы значительный перерыв. Подводная война тем самым существенно бы уклонилась от своей первоначальной цели. Ввиду этого мы решили энергично продолжать подводную войну, направленную против торгового судоходства. Полученные сведения о состоянии неприятельского торгового флота и о положении снабжения вражеских стран давали основание надеяться достигнуть цели этим путем. Неприятель, несомненно, переживал тоннажный кризис.

Задержка наступления, естественно, имела большое значение, так как не только мы одни, но и противник пользовался ей для восстановления своих сил. Ввиду недостатка в пополнениях наши потери были чувствительны. В апреле я вновь обратился к военному министерству с просьбой настойчивее провести изъятие опротестованных из военной промышленности.

Я получил в дальнейшем новый приток укомплектования с тыла лишь за счет возвратившихся из России военнопленных. Верховному командованию пришлось обратиться к имевшемуся в его распоряжении людскому запасу и самому подготовлять пополнения за счет войск, находившихся на Восточном фронте и в Румынии, а также из специальных родов оружия и из этапных частей. Но этих источников не могло хватить, если родина не освободит для армии опротестованных и не примет энергичных мер против уклоняющихся и дезертиров.

В общем, наши войска дрались хорошо, но некоторые дивизии в долине р. Лис явно неохотно шли в атаку; это вызывало на размышления. Однако на этой пересеченной низине артиллерия могла лишь с трудом оказать некоторую поддержку пехоте, вследствие чего данное явление еще не представляло ничего угрожающего. С другой стороны, такие факты, как задержка войск у найденных запасов и выход отсталыми одиночных людей для поисков продовольствия в домах и дворах, приводили к тяжелым сомнениям. Эти явления понижали успех и указывали на недостаток дисциплины. Столь же серьезным было и то, что и молодые, и более старые ротные командиры не чувствовали себя в силах бороться с подобными явлениями и не имели авторитета, который дал бы им возможность без задержек вести войска вперед. Отсутствие старых кадровых офицеров сильно давало себя знать; они являлись носителями моральных сил армии. К тому же в первой половине войны рейхстаг смягчил дисциплинарные взыскания. У ответственных начальников тем самым был отнят самый действенный способ дисциплинарного взыскания, а именно замена строгого ареста подвешиванием. Это наказание было, конечно, чрезвычайно тяжело, и применение его, естественно, не должно было находиться в руках юных и неопытных ротных командиров, но полная его отмена была гибельна. В другое время смягчение наказаний было бы уместно, то теперь оно оказалось роковым; постоянно издаваемые амнистии также неблагоприятно действовали на солдат. Антанта своими значительно более строгими наказаниями во всяком случае достигала большего, чем мы. Эта историческая истина бесспорна. Продолжительная война сопровождалась и извращениями судебного процесса. Так, среди судей появилось совершенно непонятное течение в пользу снисходительного отношения к военным преступлениям. Этому еще способствовало то, что преступление, совершенное на фронте, не рассматривалось немедленно по его учинении в самой части, а судилось далеко в тылу, при совершенно иных условиях и через известный промежуток времени. Надо всегда помнить, что в армии есть много элементов, которые ни в коем случае не заслуживают снисхождения, печальным примером которых могут служить многочисленные дезертиры и халупники. Их надлежало очень сурово карать и не только потому, что этого требовало спасение отечества, но и из уважения к хорошим и храбрым солдатам. Слава богу, такие всегда составляли значительное большинство. Если такому солдату случалось когда-нибудь забыться, то утверждающий приговор имел возможность, учитывая особенности данного случая, соответственно смягчить наказание. Много преступлений совершалось с целью уклониться от строевой службы, а следовательно и от боя на время отбытия наказания. Наконец, мы догадались образовать роты арестованных, которые применялись для работ на передовых позициях. Это печальная глава. Я говорил по этому поводу с военным министром, так как в его ведении находилось судебное воздействие в армии, и верховное командование не имело к нему никакого касательства. На управление армий я также мог воздействовать лишь постоянным и настойчивым подчеркиванием значения поддержания дисциплины как важнейшего дела. Начальникам нужно было разъяснить ту власть и те права, которыми они располагали. Все управления армий убедились в железной необходимости проявлять соответствующий нажим. Таким образом, с внешней стороны мы сделали все возможное; теперь сами войска должны были показать свою способность удержать дисциплину на соответствующей высоте. Это требование определенно выпадало на офицеров. И если в войсковых частях дисциплина падала, то вина в этом ложится и на начальников.

Из многих разговоров, которые в эти дни я имел с офицерами в различных частях при обсуждении учений, во мне вновь воскресло впечатление старых жалоб на усталое и недовольное настроение, которое приносят в армию с родины; отпускных подстрекали, а вновь прибывающие запасные вредно влияли на дисциплину, отчего страдала боеспособность войск. При перевозке запасных частей произошел целый ряд недоразумений, главным образом при переброске таковых из Баварии и с востока. Усиленные жалобы поступали также на дух солдат, которые обучались в ближайшем учебном лагере в Беверлоо. Ввиду этого все части усиленно стремились получать на пополнение солдат, которые уже раньше служили в их рядах и являлись уроженцами той же местности. Я стремился по возможности идти навстречу таким желаниям, но это мне не всегда удавалось. Впоследствии я узнал, что в канцеляриях тыла была организована работа, систематически этому препятствовавшая. Нужно было расшатать армию.

О настроении на родине я постоянно возобновлял разговор с соответствующими инстанциями. В эти дни мне в первый раз возразили, что армия также проявляет неудовольствие и устала драться. Все делали вид, что очень удивлены этому, но в конце концов на армии должны были отразиться те лозунги, которые ей усиленно напоминала родина, к тому же на все части действующей армии ложилось столь тяжелое бремя – бесконечно более тяжелое, чем выпадавшее на родину. Человек, приезжавший обиженным и возмущенным из дому на фронт и здесь вынужденный переносить большие испытания, на родине не мог не являться мутящим элементом. Но совокупность войск жаждала победы, несмотря на разлагающее влияние родины и падение дисциплины. Моим убеждением всегда было, что народ и армия представляют одно тело и одну душу, и, следовательно, армия не могла надолго остаться здоровой, если была больна страна. Теперь, как и прежде, сомнительные явления в действующей армии доходили до меня только в виде единичных случаев. В своей совокупности она находилась еще в повиновении и порядке и била противника. Я надеялся, что чувство долга и желание победы в армии еще достаточно сильны, чтобы преодолеть многие нежелательные явления. Большая убыль за последние бои убитыми и ранеными штаб-офицеров и ротных командиров теперь особенно обостряла положение, так как на смену им являлись очень молодые офицеры со свойственными им недостатками. Так же обстояло дело и с опытными унтер-офицерами. Мы дошли до того, что перед началом сражения выделяли из частей командный резерв, который не принимал участия в бою, чтобы после боя части не остались вовсе без начальников[56].

В области тактики мы должны были преподать войскам новейший боевой опыт. Выводы его заключались в еще большем разрежении пехоты, в возрастании значения тактики небольших ударных групп и в усовершенствовании согласования работы отделений с войсками сопровождения и пехоты с артиллерией. Армиям были даны соответствующие указания.

28-я пехотная дивизия и часть 3-го егерского батальона, которые отличались особенной тактической выучкой, были переведены в окрестности Авена. С ними на упражнениях были разработаны детали, и затем они были демонстрированы большому количеству штаб-офицеров и старших начальников всех армий, в том числе большинству командующих армиями и многим командирам корпусов. Этот прием отражал заботу о скорейшем распространении в армиях нового опыта.

Во всех случаях я подчеркивал необходимость не забывать построений, необходимых для обороны, и правильно улавливать момент для остановки наступления и перехода к обороне. Войска должны были ощутить этот момент по систематическому усилению неприятельского сопротивления.

Для дальнейшей оперативной деятельности нельзя было терять времени. На Западном фронте мы должны были сохранить инициативу, которую захватили в свои руки, и за первым большим ударом, при первой же возможности, нанести второй.

Подвоз мощных наступательных средств, снабжение и образование складов боевых припасов, сосредоточение дивизий, использование боевого опыта предыдущего наступления, что отнюдь нельзя было ставить на последнее место, и многое другое требовали много времени. Такая задержка являлась для нас очень невыгодной, но при определенном количестве имевшихся налицо боевых сил ничего нельзя было изменить.

Продолжение наступления у Ипра и Бейльеля против английской армии само по себе являлось для нас наиболее выгодной операцией, но теперь там были сосредоточены столь значительные неприятельские силы, что это препятствие было не под силу даже отдохнувшим войскам. До возобновления наступления в этом направлении надо было, чтобы противник ослабил здесь свои силы; кроме того, здесь еще приходилось разрабатывать наши тыловые пути. Далее к югу условия складывались так же, а к тому же район Соммы представлял слишком мало укрытий для подготовительных к наступлению работ. Противник был слаб лишь перед 7-й и 1-й армиями, так как отсюда он перебросил силы к Ипру и заменил их вымотавшимися в бою английскими дивизиями. Неприятельские позиции были здесь расположены на высотах, и на первый взгляд атака их представляла большие затруднения. Но при наличии хорошей работы нашей артиллерии дело сводилось в конце концов к преодолению лишь препятствий, представляемых местностью. Последние, правда, являлись значительными, но с ними, несомненно, было легче справиться, чем с итальянскими горами, которые мы преодолели 25 октября 1917 года. В конце апреля фронт кронпринца германского получил задание – представить проект наступления между Пиноном и Реймсом.

Верховное командование одновременно должно было отдавать себе ясный отчет, какие войска примут участие в этом наступлении. К нему должны были быть привлечены дивизии, принимавшие участие в мартовском наступлении, но воспользовавшиеся затем отдыхом и прошедшие курс обучения. Можно было рассчитывать, что до конца мая эти дивизии не успеют набраться свежих сил и сделаться способными к наступлению. Такой же срок требовали и подготовительные работы. Своей торопливостью мы не должны были ставить на карту успех и идти на риск больших потерь. Я не мог руководствоваться своими желаниями и надеждами, а должен был действовать на основании твердых данных. Но само собой разумеется, что нам следовало избегать всякой излишней потери времени.

В наших обсуждениях со штабом фронта кронпринца германского, в состав которого входили 18, 7 и 1-я армии, было решено и признано выполнимым следующее:

1. 7-я и 1-я армии наступают с фронта Анизи, участок юго-западнее Лана, – участок к югу от Берри-о-Бак в направлении на Суасон – Фим – Реймс.

2. Удлинение наступления вправо за р. Элет к р. Уазе и влево до Реймса.

3. Наступление 18-й армии западней р. Уазы, в основном направлении на Компьен.

Одновременное наступление по столь широкому фронту являлось невозможным, так как часть артиллерии, которая участвовала в сражении 21 марта, в настоящее время должна была оставаться для обороны фронта кронпринца Рупрехта.

Как далеко удастся развить наступление, предвидеть было нельзя. Я надеялся, что этот удар обусловит такой расход сил неприятеля, который даст нам возможность продолжить наступление во Фландрии.

Задачей фронта кронпринца Рупрехта была пассивная оборона и накопление сил; подготовительные для наступления работы должны были вестись во Фландрии, а также, в демонстративных целях, по всему фронту. Надо было ожидать, что дивизии фронта кронпринца Рупрехта, сильно пострадавшие и уменьшившиеся в своем составе в мартовских и апрельских боях, отдохнут в предстоящее спокойное время и пополнятся выздоровевшими и некоторым количеством укомплектований. Если противник оказался бы вынужденным сосредоточить значительные силы против фронта германского кронпринца, то продолжение фландрского наступления оказалось бы вполне уместным.

Подготовительные работы для наступления должны были продолжаться и на остальных участках Западного фронта, хотя бы на них и не предполагалось наступать.

Само собой разумеется, что повсюду, где войска занимали новые позиции, прежде всего они должны были оборудовать их для обороны.

Все армии особенно принимали к сердцу заботы о людях и лошадях, находящихся на отдыхе. С войсками на позициях нельзя было обращаться столь бережно, как бы мне этого хотелось. Войскам, расположенным на новых фронтах, приходилось очень тяжело. В общем, противнику было не легче, но условия расквартирования, в особенности по сравнению с нашими войсками, которые были расположены на поле сражения на Сомме, на многих участках значительно более благоприятствовали противнику, чем нам. Это лежало в существе дела. Мы стремились обстрелом многих пунктов из дальнобойных орудий и метаньем бомб с аэропланов по мере возможности уравнять эти условия. На спокойных фронтах, от 7-й армии до швейцарской границы, части отдыхали, не сменяясь с позиций, и находили время для обучения батальонов, пехотных полков и артиллерии, упражнявшейся отдельными батареями.

Помимо укрепления дисциплины, в тылу всех армий и на многих участках фронта велась энергичная работа по обучению. Пехотные роты, имевшие до сих пор по 4 легких пулемета, получили теперь пятый, а также улучшенные ружейные гранаты. Для защиты от неприятельских аэропланов пулеметы были также розданы обозам и транспортам; артиллерийские части получили почти всю причитающуюся им материальную часть.

Войска получили первые противотанковые ружья; они действовали хорошо, но, к сожалению, были слишком тяжелы и требовали обслуживания двумя людьми, вследствие чего мы теряли лишнего стрелка.

Довольствие людей было достаточное, но все же значительно уступало тому, которое было у противника. Условия подножного корма складывались благоприятно, и лошади имели достаточно еды, чтобы напитаться. Зернового фуража было мало. Санитарные условия раньше были лучше. Появились первые случаи гриппа, но военные врачи пока оценивали их как легкие.

V

Во время больших событий на западе затишье на Итальянском и Македонском фронтах не прерывалось. Эти фронты не представляли ничего иного, как продолжение нашего Западного фронта, и служили нам, а Македонский фронт и Австро-Венгрии, фланговым прикрытием. Поддержка, которую нам давала на западе австро-венгерская артиллерия, была незначительна, так как она была чрезвычайно слабо снабжена боевыми припасами. Расстреляв свои комплекты, она возвратилась на родину.

Положение австро-венгерской армии в Италии сравнительно улучшилось, так как из России прибыло несколько сот тысяч военнопленных, вследствие этого армия усилилась и чувствовала себя способной атаковать итальянцев. Генерал фон Арц командировал к нам на Западный фронт австро-венгерских офицеров и постоянно находился в курсе нашего тактического опыта. Он предполагал перейти в наступление в первой половине июня, т. е. вскоре после нашей атаки вдоль Шмен-де-Дам. В связи с этим в конце мая был возбужден вопрос о производстве совместного большого натиска на Антанту в начале июня.

Теперь открывалась возможность, отказавшись от наступления в Италии, усилить германские войска на западе несколькими австро-венгерскими дивизиями. Но, принимая во внимание, что на французском фронте боевые силы австро-венгерских войск представляли лишь незначительную ценность, удар в Италии являлся более выгодным, поскольку австро-венгерское командование в Бадене уверенно рассчитывало одержать успех. Победа в Италии теперь разгрузила бы также Западный фронт, как и имевшая место осенью 1917 года; по меньшей мере, она отвлекла хотя бы часть новых формирований Соединенных Штатов. Эти выгоды являлись более важными, чем усиление Западного фронта несколькими малобоеспособными австро-венгерскими дивизиями. К тому же, если бы наступление против Италии не удалось, то это не исключало возможности и тогда оказать непосредственную поддержку Западному фронту.

Продовольственный вопрос в Австрии и в австро-венгерской армии становился исключительно серьезным. Она получила свою часть из румынских запасов вперед и уже ее израсходовала и теперь без оглядки тянула из оккупированной Украины все, что только оказывалось досягаемым ее органам. Но этого все еще было недостаточно. Ввиду этого, ссылаясь на свое бедственное положение, в начале мая Австрия реквизировала принадлежавший Германии хлеб, который нам поставила Румыния и который перевозился через двуединую монархию. Мы уже оказали ей помощь в начале февраля, вследствие чего такой произвольный шаг с ее стороны нас весьма удивил. Но, несмотря на все наше недовольство, мы вновь были вынуждены давать. Это было тем болезненнее для нас, что румынские запасы предназначались для лошадей Западного фронта.

На Македонском фронте и в дальнейшем продолжалось затишье. Болгарская армия имела время отдыхать и обучаться. Но нельзя было не замечать, что с марта, вследствие плохих условий продовольствия и недостатка в одежде, дух войск в Болгарии заметно ухудшился. Недовольство против Германии ловко раздувалось неприятельской пропагандой и настроенными в пользу Антанты болгарами. Бухарестский мир и уход немногих германских частей для принятия участия в решительной борьбе на западе дали новый материал для пропаганды. Вспыхивавшие бунты свидетельствовали, насколько далеко зашел процесс разложения. Верховное командование и штаб фронта фон Шольца делали все возможное, чтобы помочь болгарам и воздействовать на них. Мы давали продовольствие, а прусское военное министерство снабжало одеждой. Мы пошли навстречу просьбам наследного принца Бориса, который при объезде Западного фронта выразил желание, чтобы переброска из Болгарии нескольких германских батарей была задержана.

Мы подчеркивали болгарскому командованию необходимость образовать резервы. Оно выдвинуло в передовые линии слишком много войск и сохранило в тылу недостаточное количество частей в полном составе. Генерал Джеков постепенно пришел к решению последовать нашим советам. Переброска болгарских войск из Добруджи на Македонский фронт, медленно подвигавшаяся вперед, облегчила ему эту задачу. Но у противника, кроме частей Венизелоса, появились и греческие королевские войска.

На Палестинском фронте в конце марта англичане начали наступление через Иордан, непосредственно севернее Мертвого моря, с явной целью охватить левый фланг расположенного там Турецкого фронта и оттеснить его от железной дороги на Дамаск. Наступление английских войск началось успешно, но в результате закончилось поражением. Англичане были оттеснены на западный берег Иордана. К сожалению, генерал фон Лиман, к которому в это время перешло командование в Палестине от генерала фон Фалькенгайна, не имел в распоряжении войск для перехода к активным действиям. В конце апреля англичане произвели вторичное наступление, и оно оказалось столь же неудачным. Надо было рассчитывать, что наступление англичан возобновится после окончания начинавшегося жаркого времени года. Я надеялся, как мне обещал Энвер, что к тому времени турецкие войска на Палестинском фронте будут усилены. В Месопотамии английские войска продолжали продвигаться в направлении на Мосул и утвердились в Северной Персии вместо разбежавшихся русских войск (см. схему 33).

В конце февраля турки начали наступление в Армении. В конце марта они очистили свою территорию от русских, а в конце апреля оккупировали Карсскую и Батумскую области, которые перешли к ним по Брестскому миру. Но они на этом не остановились и предполагали продолжать распространять на Кавказе сферу своего влияния. С этой целью турки развили обширную агитацию среди мусульманского населения Азербайджана, и там появился брат Энвера Ноури для формирования новых частей. Одновременно Турция завязала переговоры с образовавшимися в Закавказье небольшими русскими республиками – Грузией, Азербайджаном и Арменией, в которых по приказанию германского правительства принял участие находившийся в Константинополе генерал фон Лоссов.

Я одобрительно относился к турецким предприятиям, поскольку они отвечали интересам общего развития войны. Но они не должны были отвлекать Турцию от ее прямых военных задач или затруднять нам вывоз сырья с Кавказа, который, как мы ожидали, должен был дать нам существенное облегчение. Задачей Энвера являлась борьба с Англией, и прежде всего на Палестинском фронте. Я постоянно ясно указывал ему на это по телеграфу. Теперь представлялся также случай нанести удар англичанам в Северной Персии. Этому способствовала железнодорожная линия от Батума через Тифлис на Тавриз. В Северной Персии турки могли иметь превосходство над англичанами. Если бы при этом удалось поднять против Англии население Азербайджана, то это сыграло бы большую роль. Я бы охотно оказал поддержку всему, что могло бы привести к такому результату. Энвер и турецкое правительство больше думали о своих панисламистских целях на Кавказе, чем о войне с Англией. С этим вопросом связывались очень реальные цели, главным образом выгоды, связанные с использованием закавказского сырья. Что германское военное хозяйство не получило бы при этом ничего, это было понятно каждому, кто имел представление о деловых приемах турок. Ввиду этого мы поневоле оказались в противоречии с целями, которые преследовали турки.

Во время переговоров в Батуме представители Грузинской республики[57] обратились к генералу фон Лоссову с просьбой о покровительстве Германской империи. В 1915 и 1916 годах мы работали в Армении совместно с грузинскими добровольческими отрядами, но безуспешно. При этом мы установили некоторую связь с несколькими влиятельными грузинами. По военным соображениям я мог только приветствовать как подобное отношение, так и просьбу Грузии о германском покровительстве. Они давали нам средство, независимо от Турции, добраться до кавказского сырья и приобрести влияние на эксплуатацию железной дороги, идущей через Тифлис. Эта железная дорога имела огромное значение для ведения войны в Северной Персии, и эксплуатация ее под германским контролем была бы более успешна, чем при турецком содействии. Наконец, мы должны были попытаться усилиться грузинскими войсками, которые могли быть использованы против Англии. Тогда мы еще не могли предвидеть, в каком размере создаст нам затруднения на Северном Кавказе Добровольческая армия генерала Алексеева, расположенная в Кубанской области. Ввиду этого я ходатайствовал перед имперским канцлером за удовлетворение пожеланий Грузии.

Правительство по другим причинам, но также стояло за ориентирующуюся на Грузию политику. Оно опасалось затруднений, которые могли создаться вследствие поведения Турции по отношению к большевистской России. Имперский канцлер весьма отрицательно относился к насилиям турок над христианским населением Армении. Оно действительно являлось грубо ошибочным шагом и не имело никакого оправдания. Правительство не отказалось принять представителя Грузии, прибывшего с генералом Лоссовым в июне в Берлин.

1 марта был взят Киев, после чего дальнейшее продвижение германских войск на Украине продолжалось более медленным ходом. После небольшого боя 12 марта была взята Одесса. Здесь принимали участие германские войска, продвинувшиеся после заключения прелиминарного мира с Румынией, состоявшегося 7 марта, через Молдавию. Последующая задача верховного командования заключалась в том, чтобы преследовать те цели, которые побудили нас вступить в Украину, но не идти дальше, чем требовалось для достижения их.

Украина нас призвала. Мы, а еще больше Австрия и австро-венгерская армия нуждались в украинском хлебе; эту страну нужно было спасти от большевизма[58] и не дать последнему найти в ней новый источник сил. Мы должны были укрепить Украину, чтобы иметь возможность ее использовать.

8 апреля мы взяли Харьков и таким образом оккупировали главный хлебный район. Но Главнокомандующий на Востоке выяснил, что без угля Донецкого бассейна эксплуатация железных дорог невозможна. Хорошо это было или плохо, но пришлось согласиться и на занятие еще и этой части Украины и продвинуть наш фронт до Ростова, что и было закончено в начале мая. Несмотря на это, сначала нам пришлось отправить на Украину весьма значительное количество угля из Германии, но после восстановления добычи угля на месте ввоз его сократился.

Помимо железных дорог, нам надо было еще обеспечить себе водный путь между черноморскими гаванями и Браиловом. В Одессе, Николаеве и Херсоне русский черноморский флот чинил нам препятствия, причем было совершенно неясно, от лица какого правительства, собственно говоря, он действовал. Условий Брестского мира он не выполнял. Оставаясь в Севастополе, он представлял бы постоянную угрозу нашим морским сообщениям, ввиду чего в конце апреля мы заняли Крым. Часть русского флота ушла в Новороссийск. Остальные же военные суда, захваченные в Севастополе, мы должны были использовать в той мере, в какой мы могли снабдить их экипажем. Оккупация обширного района вновь привела к столкновениям во многих пунктах с большевистскими бандами и войсками. В большинстве случаев прогонять их удавалось без труда. Когда наступление закончилось, Главнокомандующий на Востоке установил с советским правительством демаркационную линию. Для советского правительства было очень характерно, что оно часто обвиняло наши войска в нарушении означенной линии, в то время как от Главнокомандующего на Востоке поступали донесения о вторжении большевистских банд в охраняемые нами области. К сожалению, министерство иностранных дел, по-видимому, относилось с большим доверием к большевистской лжи, чем к нашим данным.

Поторговавшись с австро-венгерским командованием в Бадене, при содействии Главнокомандующего на Востоке, мы поделили сферы интересов в Украине. Генерал-квартирмейстер заключил с Австро-Венгрией соглашение, и использование украинских запасов было урегулировано. Но в дальнейшем, под впечатлением захвата Австро-Венгрией наших продовольственных запасов, соглашение было изменено в том смысле, что сбор всех продуктов на Украине и их распределение всецело перешли в ведение Германии. Это была крайняя мера, принятая по нужде, чтобы добиться ясности в хозяйственных вопросах.

Перед германскими военными и гражданскими властями открылась новая арена деятельности. Я с большим вниманием следил за их работой, так как верховное командование было больше всех заинтересовано в результатах. Генерал-фельдмаршал фон Эйхгорн был назначен командующим Киевским фронтом. Представителем германского правительства на Украине являлся германский посланник фон Мумм. Сбор продуктов находился в руках имперского министерства экономии. Более запутанной и многоголовой организации нельзя было придумать. Она была вызвана несчастной точкой зрения Берлина на «милитаризм» и господствовавшим там бюрократизмом с его схоластическими методами.

Как и надо было ожидать, юное украинское правительство оказалось не в состоянии успокоить страну и поставлять нам хлеб. Вскоре это правительство исчезло с лица земли, и бразды правления взял гетман Скоропадский[59].

На рубеже апреля и мая я был занят важной работой в связи с военными действиями на западе. В это время мне была передана через военный кабинет императора телеграмма, посланная имперским канцлером его величеству, в которой в жалобном тоне говорилось о тяготеющем над Киевом штабе фронта, являющемся олицетворением «милитаризма», и испрашивалось содействие его величества. Военный кабинет ответил имперскому канцлеру, что его величество предполагает сперва выяснить все дело на общем совещании с участием руководящих лиц. Я с удовольствием ждал этого совещания, так как был убежден, что ни в чем не придется уступить, когда вопрос будет рассматриваться по существу, а не на основании сплетен и предвзятого отношения. Но в данном случае не дошло даже до совещания, так как вскоре выяснилось, что генерал-фельдмаршал и посланник на Украине дружно работали, сохраняя хорошие личные отношения. Следовательно, «милитаризм» был опять на этот раз ни при чем; дело загорелось из-за того, что один генерал обошелся без излишней мягкости с неким бывшим членом правительства, который играл очень двусмысленную роль в отношении германских интересов. Однако этот инцидент оставил горьковатый привкус. Я привел этот факт лишь потому, что он очень характерен для тогдашних берлинских настроений. Там всегда были готовы, вместо того чтобы нас отстаивать, выступить против нас. На сообразование с внутриполитическими соображениями там обращалось больше внимания, чем на требования жизни; такой взгляд распространялся даже на заботы генерал-фельдмаршала фон Эйхгорна о поставках Украины, хотя последние теснейшим образом затрагивали наши жизненные интересы. Особенно печально было то, что военный министр, не выслушав другую сторону, также присоединялся к взглядам правительства.

В лице гетмана Скоропадского во главе киевского правительства мы получили человека, с которым можно было хорошо работать. У него была решимость обеспечить в стране порядок и идти нам широко навстречу. В дальнейшем я лично имел возможность познакомиться с ним и вынес весьма благоприятное впечатление. Он не скользил поверхностно по делам, а углублялся в их существо.

Верховное командование могло быть только довольно переменой киевского правительства, так как оно отвечало интересам ведения войны. Я надеялся, что формирование войск и выкачивание хлеба сложатся успешнее. Было также начато образование новых украинских частей. На это, естественно, требовалось время, и это не могло непосредственно разгрузить нас в военном отношении. Германские войска, находившиеся на Украине, были настоятельно необходимы штабу фронта для защиты от большевиков и для обеспечения экономического использования страны. Каждый раз, как мы собирались ослабить их, управление фронта жаловалось, что оно и так располагает недостаточными силами.

Министерство имперского хозяйства преследовало преждевременную в данных условиях мирную политику. Против этого нельзя было бы возражать, если бы при этом отдавалось должное, как я просил, непосредственным интересам нашего военного хозяйства. Австро-Венгрия в своем бедственном положении энергично взялась за Украину, и хотя она и не получила из нее всего того, что граф Чернин намечал в начале февраля как необходимое, то по крайней мере продовольствие из Украины, наряду с нашей помощью, спасло Австрию и австро-венгерскую армию от голода. Таким образом, самое необходимое было достигнуто. Мы получили для Германии хлеб и фураж, однако не в том размере, который нам был необходим для оживления упавших сил родины. Во всяком случае, Украина помогла и Германии. Летом 1918 года она поставляла нам мясо, что позволило нам сохранить наше скудное мясное питание. Благодаря этому мы могли прекратить дальнейшее истощение нашего наличия скота, а черпали его из оккупированных областей. Армия получила большое количество лошадей, без которых всякое дальнейшее ведение войны было бы невозможно. Если бы Германия вынуждена была поставить сама этих лошадей, то от этого сильно бы пострадало ее сельское хозяйство. Украина также поставляла нам всевозможное сырье.

Но надежды, что украинский хлеб даст нам экономическую мощь, улучшит наше положение по отношению к нейтральным странам и явится толчком к дальнейшему экономическому улучшению, что было так важно для нашей боеспособности, скоро пришлось оставить.

В военно-политическом отношении оккупация нами Украины значительно ослабила мощь советского правительства. Мы также установили связь со многими великорусскими народными течениями и с донскими казаками, которых мы могли бы использовать для низложения большевизма, если бы только германское правительство выразило на это свое согласие.

На фронте Главнокомандующего на Востоке против Великороссии, который протягивался от Припяти до Финского залива, после 3 марта ничего не изменилось.

Финляндия взялась за оружие и крайне нуждалась в немедленной помощи; однако снабжение оружием являлось мерой недостаточной. Советское правительство не собиралось выводить свои войска из Финляндии; английская поддержка была близка.

Чтобы воспрепятствовать образованию нового Восточного фронта и усилиться в военном отношении, Германия пошла навстречу просьбе Финляндии об оказании ей помощи войсками. Генерал фон Маннергейм также высказался за посылку германских войск в Финляндию, но он хотел, чтобы они не прибывали слишком рано и в слишком большом числе, чтобы его финны получили свою часть боевой работы и смогли получить доверие к собственным силам. Это была совершенно правильная военная мысль.

Получив согласие имперского правительства, которое мы обеспечили себе и на будущее, мы вначале создали этапный опорный пункт на Аландских островах, так как в данный момент десант германских войск в пределах Ботнического залива казался необходимым. Но незадолго перед тем и Швеция также произвела десант на этих островах; с ней мы вступили в особые переговоры, в течение которых затруднений не встретилось. Швеция увела свои войска с Аландских островов, и мы также вскоре их оставили, так как верховное командование решило высадить предназначенные в Финляндию войска в Ганге.

Связь с генералом фон Маннергеймом поддерживал майор Кранц, которого я прикомандировал к ставке финских войск. Совместная работа с генералом фон Маннергеймом все время протекала успешно и была построена на взаимном доверии.

В Данциге из трех егерских батальонов, трех кавалерийских стрелковых полков и нескольких батарей была сформирована Балтийская дивизия под начальством генерала графа фон дер Гольца. В начале апреля она высадилась у Ганге, а генерал фон Маннергейм в это время находился со своей финляндской белой гвардией, отчасти снабженной оружием нами, северо-западнее Таммерфорса, имея тыл, обращенный к Вазе. Ему был передан финский егерский батальон. Отборный состав людей этого батальона представлял великолепный кадр для создания юного финского офицерского корпуса.

Пока генерал фон Маннергейм продвигался за Таммерфорс, Балтийская дивизия двинулась на северо-восток, в направлении на Тавастгус. 13 апреля она совместно с флотом заняла незначительными силами Гельсингфорс. Главнокомандующий на Востоке высадил восточнее Гельсингфорса, у Ловизы и Котки, незначительный отряд под командованием полковника фон Бранденштейна. Этот отряд начал немедленно наступать в северном направлении, чтобы у Лахти перерезать путь отступающей Красной гвардии, расположенной у Тавастгуса. В результате этого концентрического наступления в конце апреля нам удалось после тяжелых боев совершенно окружить Красную гвардию и принудить ее к сдаче. Финляндия стала свободной (см. схему 34).

В это время Белая гвардия с севера заняла Выборг. Со стратегической точки зрения это являлось правильным шагом; но как он мог бы быть использован в том случае, если бы западнее борьба не получила решения, сказать трудно, учитывая боеспособность неприятеля и поддержку большевиков из России. Тактическая победа и быстрое освобождение Финляндии были достигнуты на поле сражения Лахти – Тавастус благодаря дружной совместной деятельности германских и финских войск. Тем самым операция была закончена.

Теперь мы располагали в Нарве и Выборге такими позициями, которые давали нам возможность в любой момент начать наступление на Петроград, чтобы свергнуть большевистскую власть и воспрепятствовать утверждению там англичан со стороны Мурманского побережья. В то же время Мурманская железная дорога по всей своей длине фланкировалась из Финляндии, вследствие чего серьезное предприятие англичан более не являлось возможным.

Английский десантный корпус, который занял Мурманское побережье, завяз на Крайнем Севере. Таким образом, отправка слабой Балтийской дивизии, из которой к тому же в августе были переброшены в Германию все три егерских батальона, себя окупила. Финское правительство немедленно приступило с помощью германских инструкторов к организации финской армии. Если мы в дальнейшем не достигли в Финляндии больше, чем то, что имело место в действительности, то вина за это лежит главным образом на нашей вечно колеблющейся политике. Генерал фон дер Гольц пользовался общим доверием, а также доверием политических деятелей Финляндии, чего не удалось в такой же мере достигнуть представителям германского правительства. К сожалению, здесь также сказывалась половинчатость нашей внешней политики. Она не принимала никаких решений, вследствие чего не могла приобрести сторонников в Финляндии и выдавала с головой верных приверженцев Германии.

Многочисленные выражения горячей симпатии, которые я получал из Финляндии, даже после моего выхода в отставку, показывают, что благодарность еще существует на свете. Сохранение воспоминаний о роли германских войск в освобожденной Финляндии меня особенно трогало, так как наши войска отправились в Финляндию защищать не финские, а исключительно германские интересы. Когда в феврале 1919 года шведское правительство, по необъяснимым для меня причинам, чинило препятствия для моего пребывания в Швеции, неожиданно появился в Геслегольмсгарде[60] финский уполномоченный, который предложил мне переехать в Финляндию. Это предложение доставило мне большое удовольствие, но я его, конечно, отклонил, так как мечтал возвратиться в Германию.

Среди крупных, бурных событий мировой войны украинские и финляндские перипетии представляют лишь эпизоды. Но я еще надеюсь, что они не останутся бесплодными. И с экономической, и с политической точек зрения эти обе страны являются характерным примером того, что германское правительство до самого конца не поняло сущности этой войны и всегда, к сожалению, руководствовалось внутриполитическими соображениями. В военном отношении обе страны сначала дали то, что от них ожидалось. Была создана преграда образованию нового Восточного фронта; во всяком случае, создание его откладывалось на продолжительное время. На востоке нам удалось прорвать блокаду, вследствие чего наше существование как будто стало устойчивее. Положение советского правительства сильно пошатнулось и находилось под прямой угрозой.

В конце мая возобновилось германское наступление на Западном фронте; за ним в первой половине июня должно было последовать австро-венгерское в Италии; на всех фронтах обстоятельства, казалось, были урегулированы. Особо угрожаемым представлялся как будто один Палестинский фронт.

VI

Второе большое германское наступление во Франции и наступление австро-венгерской армии в Италии в основных чертах развились в соответствии с имевшимися предположениями.

В середине мая началось сосредоточение войск для прорыва участка Шмен-де-Дам. Подготовительные работы закончились своевременно. Артиллерия была распределена по проекту полковника Брухмюллера, который имел руководящее значение в решении вопросов артиллерийской огневой подготовки.

Я часто ездил в штабы армий, предназначавшихся для наступлений, и вынес наилучшее впечатление.

27 мая наступление началось между Воксальоном и Сапиньелем; оно имело блестящий успех. Я предполагал, что нам удастся достигнуть лишь окрестностей Суасона и Фим. Но на второй и третий дни наступления мы местами уже далеко миновали эти пункты. Мы распространились главным образом за Фим и очень немного за Суасон. К глубокому сожалению, один из руководящих штабов не оценил благоприятных условий, сложившихся для нас у Суасона; мы не напирали здесь столь энергично, как у Фим, хотя это и было возможно. Без этой ошибки обстановка сложилась бы много благоприятнее для нас не только в районе западнее Суасона, но и на всем фронте атаки. Было даже более чем сомнительно, удалось ли бы французам продолжать удерживаться между р. Эн и р. Уазой. Здесь опять мелькнул случай, когда в одно мгновение многое могло быть достигнуто и это многое было упущено. Высшее руководство сидит, обдумывает и может все подготовить, но само исполнение уже не лежит в его руках; на поле сражения ему приходится довольствоваться совершившимися фактами (см. схему 35).

Центр 7-й армии продвинулся в южном направлении до Марны. Ее левое крыло и правое крыло 1-й армии, которое, как и было намечено, продолжало наступление влево к Реймсу, продвигались к реймсским лесистым холмам между Марной и р. Вель и вскоре встретили здесь непосильное сопротивление. Правое крыло 7-й армии овладело участком между р. Эн и Марной юго-западнее Суасона до восточной опушки леса Вилье-Котерэ и заняло Шато-Тьерри. Генерал Фош сосредоточил юго-западнее Реймса и против Суасона сильные резервы и бросал их в тщетные контратаки, которые впоследствии протянулись до Шато-Тьерри.

В начале июня мы приостановили наступление, и верховное командование предполагало продолжать наступать лишь между р. Эн и лесом Вилье-Котерэ юго-западнее Суасона. Имея в виду железную дорогу, пролегавшую восточнее Суасона и соединявшую долину р. Эн с долиной р. Вель, мы хотели распространиться еще к западу и оказать тактическую поддержку наступлению 18-й армии на фронт Мондидье – Нуайон.

Наши войска оставались господами положения как при наступлении, так и при обороне, несмотря на несколько неизбежных мимолетных кризисов. Они показали свое превосходство над французами и англичанами даже в тех случаях, когда последним помогали танки. У Шато-Тьерри американские войска, уже давно находившиеся во Франции, действовали храбро, но управление ими было плохое; они безрезультатно атаковали густыми массами наш редко занятый фронт. Здесь у наших солдат также создалось впечатление, что перевес находится на нашей стороне. Наша тактика оправдала себя во всех отношениях; наши потери, сами по себе весьма чувствительные, были очень невелики по сравнению с неприятельскими и большим числом захваченных пленных. Но остановка наступления не повсюду последовала вовремя. То тут, то там еще продолжали атаковать, когда уместно было уже перейти к обороне. Войска, за немногими исключениями, везде показали хорошую выдержку и настойчивость.

В общем, впечатление получилось очень благоприятное. Фронт кронпринца германского одержал при наступлении крупную тактическую победу. Противник был вынужден израсходовать более сильные резервы, чем затраченные нами. Париж находился под впечатлением поражения французской армии, и начался массовый выезд населения. Но в начале июня на заседании палаты депутатов, к которому я с большим напряжением прислушивался, не обнаружилось ни малейшего проявления слабости. Клемансо произнес следующие гордые и образцово-сильные слова: «Теперь мы отступаем, но мы никогда не сдадимся». И затем: «Мы одержим победу, если общественные силы будут на высоте». «Я сражаюсь впереди Парижа, я буду сражаться в Париже, я буду сражаться позади Парижа». «Вспомним о судьбе Тьера и Гамбетты: я не мечтаю о тяжелой и неблагодарной роли Тьера».

И после второго поражения в этом году Франция еще не проявляла склонности к миру.

В стратегическом отношении неблагоприятным для нас являлось то, что нам не удалось взять Реймс и продвинуться дальше в район окружающих его возвышенностей. Вследствие этого снабжение центра 7-й армии всецело ложилось на единственную ширококолейную железную дорогу, которая проходила восточнее Суасона из долины р. Эн в долину р. Вель. Чтобы поставить эксплуатацию железной дороги в независимость от случайностей, было решено восточнее провести между обеими долинами вторую соединительную ветку. Других ширококолейных железных дорог южнее р. Эн мы не могли проложить вследствие значительных затруднений, представляемых местностью. Еще одна ширококолейная железная дорога шла от Лана через Анизи прямо на Суасон, но здесь предварительно предстояло севернее Суасона восстановить туннель между долинами р. Элет и р. Эн, который был взорван. К левому крылу 7-й армии и правому 1-й армии подходила железная дорога с колеей в один метр ширины и несколько полевых узкоколеек, использование которых дало нам большое облегчение. Но эти линии предстояло еще продолжить через обе системы позиций и соединить их с эксплуатируемыми нами железными дорогами. Неблагоприятные условия железнодорожных сообщений вызывали большое напряжение работы нашего автомобильного транспорта, вследствие чего у нас обострился вопрос с горючим.

1 июня, как и предполагалось, мы протянули фронт нашего наступления к западу до впадения р. Элет в р. Уазу. Необходимая для этого перегруппировка артиллерийской ударной массы прошла без запинок. Бои распространились включительно до тех позиций, которые мы оставили в марте 1917 года при отходе «Альбериха» (см. схему 36).

Наступление 18-й армии между Мондидье и Нуайоном намечалось на 7 июня; 7-я армия должна была одновременно атаковать юго-западнее Суасона. Но на совещании в штабе 18-й армии, состоявшемся в начале июня, я убедился, что здесь не удастся своевременно закончить артиллерийскую подготовку. Усиление артиллерией за счет 7-й армии затянулось. Ввиду этого наступление было переложено на 9 июня. Это было невыгодно, так как при промедлении все более терялась тактическая связь с крупными боями между р. Эн и Марной; местная атака юго-западнее Суасона не окупала невыгод этого промедления. Противнику была облегчена переброска резервов. Несмотря на эти соображения, я все же остановился на позднейшем сроке, так как при наступлении мне приходилось отдавать решающее значение основательной подготовке, от которой зависел успех атаки и размер потерь.

Наступление 18-й армии началось 9 июня; правое крыло продвинулось к Мэри, а левое остановилось перед очень сильными позициями на высотах, непосредственно примыкающих с запада к р. Уаза. На этот раз неприятель изготовился к обороне, но наша пехота все-таки прошла через всю систему неприятельских позиций, продвинулась дальше и часть даже достигла р. Аронд.

Уже 11-го числа, сначала против нашего правого крыла у Мэри, начались сильные неприятельские контратаки; неприятелю даже удалось отобрать некоторое пространство. 12-го и 13-го бои продолжались, но без успеха. Сосредоточение больших неприятельских сил заставило верховное командование, во избежание потерь, уже 11-го числа отдать приказ 18-й армии – прекратить наступление. Представлялось несомненным, что 7-й армии, которая тем временем перешла в атаку юго-западнее Суасона, пробиться вперед не удастся.

Наступление 18-й армии не изменило нашего стратегического положения, которое осталось таким, как его создала атака 7-й армии, а также не дало новых тактических выводов.

В середине июня на всем новом фронте войск германского кронпринца наступило спокойствие. Напряженное положение оставалось между р. Эн и лесом Вилье-Котере; здесь по временам вспыхивали бои местного значения. Некоторое оживление имело место также на обоих берегах р. Ардр, между Марной и Реймсом. В захваченном районе мы получили богатые средства, что облегчило наше продовольственное положение.

Австро-венгерская армия должна была начать наступление в Италии 10 или 11 июня. Но приготовления затянулись, и наступление было отложено до 15-го. Операция должна была начаться ударом в направлении на Адамелло, на Западно-тирольском фронте, чтобы привлечь туда внимание итальянского командования. Генерал фон Арц предполагал вести главное наступление несколькими ударными группами между Азиаго и морем, причем главные удары он намечал в долине Бренты, у Монтелло и ниже по течению р. Пиаве. Наступление, несмотря на отдельные местные успехи, не дало результатов. Через несколько дней генерал фон Арц должен был принять решение отвести прошедшие вперед войска генерала Гойгингера за р. Пиаве. По донесениям, которые я получил из Бадена, австро-венгерские войска сражались хорошо; какие причины обрекли австро-венгерскую армию на безуспешность, я не могу установить, так как мне недостает для этого данных. Ввиду этого я также не могу судить, верно ли объяснение неуспеха, заключающееся в том, что оно было предпринято на слишком широком фронте (см. схему 37).

Неудача на р. Пиаве вскоре вызвала самые угрожающие толки в Австро-Венгрии, особенно в венгерском рейхстаге. В приблизительно подобном же положении после сражения Эн – Шампань в 1917 г.[61] и теперь, при гораздо более тяжелых условиях, Франция сумела сохранить достойное и величественное поведение. Из Будапешта же доносились безнадежные крики, которые должны были еще больше понизить настроение. И ни один человек не поставил венгерскому рейхстагу вопрос, какое право он имеет на такую критику. Разве рейхстаг сделал все возможное, чтобы добиться победы? Только в утвердительном случае он мог бы критиковать, но и тогда публичное выступление являлось бы ошибкой. Впечатление от неудач австро-венгерской армии в Италии еще усугублялось ходом событий в двуединой монархии.

Безрезультативность австро-венгерского наступления в Италии являлась для меня очень болезненным событием. Я больше не мог надеяться на разгрузку Западного фронта событиями в Италии. В остальном военная обстановка осталась там без изменения. Обе противостоящие стороны временно уравновешивали друг друга; можно было не опасаться дальнейшего усиления фронта Антанты во Франции итальянцами. Генерал фон Арц считал возможным осенью повторить наступление.

Я вновь предложил союзному высшему командованию немедленно предоставить все наличные силы для Западного фронта. Генерал фон Арц согласился. Правда, в этом вопросе ему пришлось вести борьбу с его монархом, который был против такой посылки войск. После долгой волокиты поддержка Австро-Венгрии для Западного фронта свелась к 4-м дивизиям. В июле прибыли только 2 дивизии. Они имели хорошую репутацию, но их снаряжение, в особенности их снабжение боевыми припасами, было плачевно. Чтобы сделать их пригодными для позиционной войны на Западном фронте, надо было предварительно посвятить несколько недель на их обучение. В конце августа и в начале сентября прибыли и две следующие. В середине сентября генерал фон Арц хотел перебросить еще две дивизии, но их пришлось отправить в Сербию, так как вследствие отпадения Болгарии над Австро-Венгрией, а следовательно и над нашим флангом повисла угроза наступления Антанты.

Таким образом, германские войска на Западном фронте были обречены продолжать борьбу, как и до сего времени, без существенной помощи, единственно с теми силами, которые могло собрать верховное командование и дать родина.

На других фронтах союзников в Европе никаких значительных боевых действий не возникало, и лишь западнее озера Охриды в июне и в июле австро-венгерские войска были оттеснены к северу от Берата.

Суждения о болгарской армии теперь звучали несколько благоприятнее. После прибытия первых транспортов с обмундированием и с продовольствием настроение в Болгарии улучшилось, но генерал фон Шольц не заблуждался о серьезности положения; он жаловался на то, что армия все больше втягивается в дрязги политических партий, на армию смотрели как на орудие, чтобы свалить Радославова. Он охотно получил бы в свое распоряжение большее количество германских войск, но так как последние были необходимы на Западном фронте, то в Македонии надо было обходиться без них. В случае неприятельского наступления в Македонии верховное командование и штаб фронта рассчитывали, что местами придется отступать. Образованные тем временем болгарские резервы в известной степени обеспечивали от крупного прорыва.

Английские атаки в Палестине, имевшие местный характер, не удались, а в Месопотамии английские отряды, выдвинувшиеся к Мосулу, отошли назад. Но в Северной Персии и на южном берегу Каспийского моря англичане, по-видимому, усиливались. Турки же все еще стояли у Тавриза и непосредственно перед Баку.

На Восточном фронте положение не изменилось; ничто еще не устоялось.

Общее количество войск, переброшенное Соединенными Штатами во Францию в течение апреля, мая и июня, по имевшимся данным, оценивалось приблизительно в 15 дивизий. В действительности в этот момент во Франции находилось около 20 американских дивизий. Это превышало цифру, которую я считал возможной. Превосходство в числе дивизий, которым мы обладали в марте, свелось на нет. Счет по числу людей складывался еще больше не в нашу пользу, так как американские дивизии насчитывали 12 сильных батальонов. Но до сих пор мы дрались с американскими дивизиями, которые уже продолжительное время находились во Франции, и всегда оставались господами положения, несмотря на нашу меньшую численность. Нельзя было предполагать, что спешно вводимые в бой, в мало обученном виде, новые формирования будут сражаться лучше старых дивизий. Противника никогда не следует недооценивать, но также не следует его и переоценивать. В противном случае в 1914 году мы не могли бы атаковать и разбить русских. Пока наши войска сохраняли свою внутреннюю добротность, они справились бы с любым противником, в том числе и с сильными американскими дивизиями, хотя бы их нервы были менее расшатаны, чем у давно сражающихся армий. На положении, однако, существенно должно было отразиться то обстоятельство, что на спокойных фронтах вновь прибывающие американские подкрепления могли сменить английские и французские части. Этот факт имел огромное значение, и он объясняет те последствия, которые имело прибытие войск Соединенных Штатов на исход войны. Этим путем Америка стала силой, решившей войну.

К 15 июня генерал Фош сильно израсходовал свои резервы, и не оставалось никакого сомнения в том, что французская армия была сильно истощена. Однако весной 1918 года Франция расформировала всего лишь несколько батальонов; теперь французы много энергичнее, чем в предыдущих годах, начали пользоваться для войны богатым запасом людей своих колоний. Можно было твердо рассчитывать, что за время наступившей в операции паузы французская армия вновь усилится. С середины мая английская армия почти сплошь находилась на отдыхе, и ее воссоздание должно было сильно подвинуться вперед; однако нельзя было предположить, что ее силы восстановятся значительно быстрее, чем силы фронта кронпринца Рупрехта, несмотря на то, что условия жизни английских армий были значительно лучше. Полностью надо было учитывать тот факт, что продовольствие армий Антанты было значительно лучше, чем нашей.

В бельгийской армии наша фламандская пропаганда пустила корни. У нас часто появлялись перебежчики, из показаний которых следовало, что благодаря фламандскому движению враждебное отношение к нам бельгийской армии сильно понизилось.

Наша армия переболела. Повсюду распространился сильный грипп, который особенно развился на фронте кронпринца Рупрехта. У меня появилась новая серьезная забота: каждое утро я слышал от начальников штабов о большом количестве гриппозных заболеваний, с которым связывались их жалобы на слабость войск, на случай возможного перехода англичан в наступление. Но, к счастью, последние не были еще на это способны. Заболевания гриппом также закончились; последствием гриппа, однако, часто было большее ослабление людей, чем это полагали врачи. Во время продолжительного отдыха наличный состав войск возрос. Батальоны фронта кронпринца Рупрехта в общем имели удовлетворительную численность, лишь немногим уступавшую англичанам. Только немногие дивизии оставались в слабом составе. На фронте кронпринца германские войска были, естественно, сильно потрепаны боями. Но у нас имелось настолько пополнений, чтобы я мог надеяться за время отдыха довести численность всех батальонов, за немногими исключениями, до такого состава, который бы совершенно не уступал французскому.

Состав батальонов сократился, но все же он допускал производство еще одного удара, чтобы склонить к миру противника; другого средства добиться мира мы не имели.

Мои мысли постоянно возвращались к наступлению во Фландрии. Но там все еще располагались сильные английские резервы, хотя бои на фронте кронпринца германского и принудили вывести из Фландрии французские дивизии. Наступление на этом участке все еще являлось слишком трудным, и нам пришлось его отложить.

Большинство неприятельских резервов было сосредоточено в дуге, которую образовал, охватывая направление на Париж, фронт 18-й и 7-й армий, а между Шато-Тьерри и Верденом были расположены лишь слабые силы. И на этот раз верховное командование предполагало атаковать противника на его слабом участке. Ввиду этого оно наметило на середину июля наступление по обе стороны Реймса, которое в то же время должно было отразиться на улучшении тыловых сообщений 7-й армии между рр. Эн и Марной. После этого удара мы хотели бросить на фландрский фронт артиллерийские, минометные и авиационные части, чтобы по возможности нанести там удар через 2 недели. При успехе удара у Реймса можно было рассчитывать на решительное ослабление противника во Фландрии.

Чтобы не слишком затруднять транспорт большими перебросками и чтобы иметь достаточное количество артиллерии на обе большие атаки, верховное командование на многих участках из имевшегося запаса материальной части увеличило число орудий в полевых батареях до шести. На короткое время можно было потребовать, чтобы батареи, не увеличивая своего состава, обслуживали увеличившееся количество жерл. С востока также были переброшены батареи. Верховное командование не было свободно в выборе срока наступления. Переброска войск и прочая подготовка наступления по обе стороны Реймса могли быть закончены к середине июля; я бы охотно предоставил войскам больше времени для отдыха. Они получили лишь минимальную передышку, но продление ее было бы на руку противнику. Ввиду этого мы решили остановиться на этом моменте, а фландрское наступление наметить на первые числа августа. Сосредоточение войск для наступления неизбежно вызывало известное ослабление других фронтов. Вследствие этого для 18-й армии и правого крыла 9-й армии между р. Уазой и р. Эн возникало несколько опасных моментов, тогда как фронт кронпринца Рупрехта и 7-я армия южнее р. Эн находились в усиленном составе.

Позади фронта кронпринца Рупрехта были расположены большие резервы, уже давно находившиеся на отдыхе. Фронт кронпринца германского должен был сформировать новые резервы за счет дивизий, взятых из 18-й и 7-й армий; это были уже потрепанные части. Фронты фон Гальвица и герцога Альбрехта должны были произвести смену усталых дивизий на отдохнувшие. Теперь вновь задача заключалась в том, чтобы поднять силы войск и изготовить их к предстоящему наступлению. Как и перед началом наступления 27 мая, так и в данный момент на фронте и в тылу кипела та же работа.

VII

Наступление под Реймсом основывалось на верной мысли. Мы исходили из твердого убеждения, что оно должно удасться. В последних боях войска на фронте германского кронпринца хорошо дрались, насколько только можно было надеяться при их милиционном характере. Войска показали, что если вводить их в бой, сообразуясь с их свойствами и внутренними достоинствами, как это почти всегда в действительности и было, то они брали верх над противником.

Я отдавал себе полный отчет в вопросе, не выгоднее ли нам, учитывая состояние армии и наши возможности укомплектования, перейти к обороне, и должен был отказаться от этой мысли. Помимо того что переход к обороне произвел бы неблагоприятное впечатление на наших союзников, я опасался, что оборонительные бои, в которых противнику будет легче сосредоточивать свои мощные боевые средства на отдельные поля сражений, тяжелее отразятся на наших войсках, чем наступательные. Наступление предъявляло солдатам менее высокие требования, чем оборона, и не сопровождалось большими потерями. Наступление давало огромный моральный перевес, и мы не могли добровольно от него отказаться. Все слабые стороны войск должны были при обороне выявиться гораздо резче.

Теперь умножились сведения, приходившие из армии, о неблагоприятном влиянии настроения родины на фронт; а с тылу сообщали о плохом настроении войск. Армия тоже жаловалась на неприятельскую пропаганду. Она должна была оказывать влияние на армию, так как родина сделала ее восприимчивой к подобному воздействию. Так, например, 4-я армия донесла о следующем случае: неприятельская пропаганда орудовала брошюрой князя Лихновского, в которой автор совершенно непонятным мне образом сваливал вину за начало мировой войны на германское правительство, когда его величество и имперский канцлер всегда утверждали, что за войну ответственна одна Антанта. Неприятель сопоставил соответствующие цитаты из брошюры и выражения императора для уличения последнего во лжи. Чтобы усилить впечатление, рядом же приводилась статья одной из газет независимой социал-демократической партии, которая во вред народным интересам публично высказывала те же мысли, что и князь Лихновский. Неудивительно, что солдаты в окопах совершенно сбивались с толку, если князь Лихновский гулял на свободе и безнаказанно печатал подобные речи. Я уже возбуждал ходатайство перед имперским канцлером доктором Михаэлисом о принятии мер против князя Лихновского. Военные власти привлекли к ответственности капитана фон Беерфельда за издание этой брошюры. Но так как автор оставался не привлеченным к ответственности, то невозможно было присудить и капитана фон Беерфельда. Теперь я вторично обратился к имперскому канцлеру и пояснил ему, что, имея в виду войска, которые должны и впредь сражаться и умирать за наше правое дело, с военной точки зрения является необходимым принять меры против князя Лихновского. То же я доложил его величеству. Последствий никаких не было. Князь Лихновский разделяет с большевиками и многими другими печальные лавры подрыва дисциплины в армии. В эти самые дни Клемансо заявил: «Мы одержим победу, если государственная власть окажется на высоте». Во Франции она была на высоте, но какова она была у нас! Я подчеркнул инцидент, вызванный неприятельской пропагандой, которая в этом случае оказалась действенной лишь потому, что у нас в стране государственная власть не понимала железной необходимости, обусловленной этой войной.

Армия буквально наводнялась неприятельской агитационной литературой, исключительно серьезная опасность, которая была ясно осознана. Верховное командование назначило премию за сдачу этой литературы, но мы не могли помешать тому, чтобы она предварительно отравляла сердца наших солдат. К сожалению, для борьбы с неприятельской пропагандой одного патриотического просвещения было недостаточно, и серьезная борьба с ней возможна была только при помощи правительства.

Конечно, тот факт, что оба предыдущие большие наступления не дали окончательного решения, действовал подавляюще. Но солдаты все-таки видели, что мы одержали успехи. Разочарования были неминуемы, избежать их вовсе в мировой войне являлось невозможным. Но причина падения нашей духовной боеспособности заключается не в этом обстоятельстве, а лежала много глубже. У нас разочарование сказалось вдвое тяжелее, так как при нашем состоянии духа мы не могли его преодолеть. Впрочем, вера в благоприятный исход войны еще имелась.

Значительное ухудшение настроения войск вызвало пополнение, образованное из солдат, возвратившихся из русского плена. Частью они внесли с собой плохой дух, а кроме того, первоначально они вообще медлили являться, так как считали, что им больше не надо воевать, наравне с военнопленными, обменянными в Англии и Франции. В Грауденце произошли даже серьезные столкновения.

В Беверлоо был раскрыт заговор нескольких сот эльзасцев, собравшихся бежать в Голландию. При длительном пополнении солдатами из расположенных на востоке частей я вновь был вынужден привлечь эльзас-лотарингцев на Западный фронт; их здесь принимали очень неохотно.

Укомплектования, выделенные из специальных родов войск, в большинстве случаев также неохотно шли в пехоту. Многие в пехоте видели себя лицом к лицу с опасностью, которую им до этого времени удавалось избегать.

Много испытаний теперь обрушилось на дух войск на западе; они уже были ослаблены гриппом, и на понижение их настроения влияла однообразная пища. Благодаря захваченным при наступлении запасам в некоторых местах довольствие временно стало несколько разнообразнее, но теперь обнаружился недостаток в картофеле, несмотря на то, что в прошлом году в Германии был исключительно хороший урожай.

Среди баварских войск дух сепаратизма все больше одерживал верх. Следствия его проявления, которые безмолвно допускались баварским правительством, давали себя знать и еще увеличивали успехи неприятельской пропаганды. Травля, поднятая против императора и кронпринца, а параллельно и против баварского королевского дома, принесла свои плоды: баварские войска постепенно начали держаться того мнения, что война – дело исключительно Пруссии. Штабы уже не столь охотно получали баварские части, как в предыдущие годы войны; лишь отдельные баварские дивизии продолжали по-прежнему хорошо драться.

Родина полностью находилась под влиянием вражеской пропаганды и речей государственных людей неприятельских стран, острие которых прежде всего было направлено против нас. Мы все еще не могли разгадать вражеского направления мысли. Все представители партий большинства в рейхстаге, за исключением правого крыла центра, постоянно преклонялись перед лозунгами неприятельской пропаганды и, как раньше, так и теперь, опережали мировой порядок своими проектами всеобщего мира, соглашения и разоружения. Статс-секретарь министерства иностранных дел, в лице которого воплощалось все это мировоззрение, высказался в том смысле, что война не может быть разрешена на поле сражения. Это было правильно, если под этим подразумевать борьбу на тыловом фронте неприятеля и поддержку стратегии политикой. Но это являлось ошибочным, если в этом сказывалась вера в примирение и соглашение, а такова была мысль, положенная в основу этого выражения. Правда, статс-секретарь повторял только то, что думали многие. С трибуны рейхстага, в прессе и везде, где только было возможно, обращались с подобными речами к нашему усталому народу и усталым солдатам, от которых верховное командование должно было требовать умирать за отечество на поле сражения. Неужели слабые характеры могли получить закал при подобном воздействии. Разве можно было ожидать, что за короля и отечество будет самоотверженно бороться армия, состоявшая из беспринципных юношей, которые росли последние годы без родительского надзора, среди партийных происков, в жизненном водовороте, которые очень много зарабатывали и затем, после кратковременной подготовки, попадали в войска, или из беспокойно настроенных людей, которые призывались в солдаты по истечении срока их отсрочки. Не естественнее ли было бы предполагать, что все они будут думать лишь о сохранении своей жизни. Не надо ли было учитывать, что подобные впечатления пагубно отразятся на еще не установившихся характерах, в особенности в минуты нужды, когда усиленно проявляются человеческие слабости. Не следовало ли на это обратить внимание на родине.

Ко всему прочему, все яснее проявлялся большевизм, уже официально пробравшийся в Берлин и который так охотно воспринимала и распространяла независимая социал-демократическая партия. Мы предостерегали не допускать приезда Иоффе в Берлин и предложили, по ходатайству Главнокомандующего на Востоке, вести дальнейшие переговоры с ним в каком-нибудь городе оккупированной области. Мы скоро правильно разобрались, как работает большевизм, и сделали множество предостережений. Замещающее генеральный штаб управление в Берлине дало ответственным учреждениям богатый материал о деятельности большевиков в Германии. Но дальнейшее, к сожалению, не входило в его компетенцию. Управление главнокомандующего во внутренних областях и я вновь обратили внимание имперского канцлера, военного министерства, министерств иностранных и внутренних дел на революционную деятельность русского посольства с его чрезвычайно большим штатом в Берлине, и на его сношения с независимой социал-демократией, а также на революционную деятельность последней. Но в Германии ничего нельзя было достигнуть. Когда я однажды вновь указал министерству иностранных дел на работу Иоффе и на опасность его пребывания в Берлине, мне было отвечено, что в Берлине за ним можно вести лучший надзор, чем где-либо, и что здесь он постоянно на глазах. Но, к сожалению, эти глаза были слепы. Большевизм официально приветствовался в Германии, а Иоффе тем временем сумел так расшатать способность германского народа вести войну, как это никогда не удавалось Антанте, несмотря на блокаду и пропаганду.

С этой целью Иоффе предоставил большие средства в распоряжение революционных элементов Германии. Объем его революционной деятельности полностью, конечно, стал известен лишь после. В Магдебурге лидер независимой социал-демократической партии Фатер заявил следующее:

«С 25 января 1918 г. мы систематично подготовляли переворот. Наши товарищи отправлялись на фронт уговаривать дезертировать. У нас существовала целая организация для дезертирства, и мы снабжали беглецов фальшивыми документами, деньгами и прокламациями без подписи. Этих людей мы рассылали по всему миру, но преимущественно назад на фронт, чтобы они распропагандировали там солдат и развалили армию. Они уговаривали солдат перебегать к противнику, и таким образом фронт разлагался медленно, но верно».

Параллельно революционные идеи и большевистское влияние распространялись на отпускных. В железнодорожных поездах велась самая деятельная пропаганда. Едущих в отпуск солдат подговаривали не возвращаться больше на фронт, а едущие на фронт призывались к пассивному сопротивлению или дезертирству и бунту. В конце июня и начале июля многое еще нельзя было установить, но оно росло безмолвно и неудержимо. Все левобуржуазно, социалистически и большевистски настроенные дружно стремились к подрыву авторитета, и работа над этим шла уже десятки лет. Теперь, в трудный для государства момент, последовало открытое наступление.

Я не хочу говорить о том, что честолюбивые депутаты парламента отняли у нашего слабого правительства остатки престижа, а также о том, как со всех сторон стремились пошатнуть мое положение и подорвать доверие ко мне, так как во мне видели опору авторитета; я имею в виду лишь планомерную работу, направленную против офицеров. Со стороны демократических партий и социалистов большинства это являлось преступлением, или, говоря словами Талейрана, это было даже более чем преступление, – это было ошибкой, и притом неисправимой, бесконечно тяжелой и близорукой. Вместо того чтобы смотреть на офицера как на защитника государственного порядка, многие видели в нем лишь представителя «милитаризма», не отдавая себе ясного отчета в том, как, собственно говоря, офицер должен реагировать на обвинение, которое, как они думали, заключалось в этой квалификации. Все было так бессмысленно.

Офицерский корпус в Германии никогда не вмешивался в политику; в течение войны он давно уже потерял замкнутость, против которой до войны считалось похвальным бороться. Офицерский корпус комплектовался из всех кругов и из всех партий, и каждый мог стать офицером. К сожалению, теперь он уже во многих отношениях не был старым офицерским корпусом. Все происходившие недоразумения объясняются проникновением чуждых элементов, понижением морали нашего народа и неопытностью многих офицеров, которые преждевременно получили это звание лишь вследствие огромной убыли офицеров на кровавой арене боя. Когда-нибудь у правоверного германского народа откроются глаза на эти обстоятельства, и он поймет свою неблагодарность и свою вину по отношению к офицерскому корпусу, а следовательно и по отношению ко всей армии, к отечеству и к самому себе.

В то время, как нарочно, жалобы на офицерский корпус участились.

Офицеры будто бы роскошествовали по сравнению с солдатами, между тем на походе и в окопах они кормились из той же походной кухни. При расположении в тылу нормально один из офицеров всегда питался из походной кухни, другие же столовались совместно. Ведь в кухонной комиссии были представители от унтер-офицеров и солдат, почему же они никогда не жаловались? А разве для офицеров не было важно воспитание в них духа части, воздействие командира и старших товарищей на более молодых. Им можно было достигнуть этого лучше при совместной товарищеской жизни. Одних служебных часов было недостаточно, чтобы во время самой войны передать традиции германского офицерского корпуса молодому подрастающему поколению. Офицер должен был жить одной жизнью со своей частью, и он это делал. Да, в сражении и в окопах иначе поступать было совершенно невозможно. Но в конце концов, чтобы сохранить авторитет, положение офицера должно было быть выше, и он должен был резко отличаться от солдата, в противном случае как бы он мог при любых обстоятельствах сохранить возможность решительно влиять на войска. Помимо многого другого, для достижения этой цели обязательно требовалось проведение известной черты между офицером и солдатом, некоторое обособление, иначе офицер утратил бы необходимое уважение. Разве теперь забыты причины, которые заставляли в мирное время помещать унтер-офицера не в общей солдатской казарме, а в особой унтер-офицерской комнате? Но обо всем этом никто не хотел думать, и все только стремились подорвать авторитет и потрясти устои государства, чтобы затем легче удовлетворить свои жалкие интересы. Жизнь офицерского корпуса отвечала в точности требованиям, имеющим в виду солдата, самого офицера, и, наконец, гражданский и государственный порядок, который держался и пал вместе с положением офицера!

Резко критиковалась также жизнь высших штабов. Кто не знает той треплющей нервы работы и того огромного морального бремени, которое ежечасно давит в штабах? Войска попадали на отдых, штаб же продолжал работать день и ночь. Я без отдыха и перерыва провел в таком напряжении четыре года. При таких условиях я не мог бы существовать на паек походной кухни. И, несмотря на это, в октябре 1918 года я заявил новому кабинету принца Макса, что если все статс-секретари и весь Берлин будут есть из походной кухни, то и верховное командование согласно перейти на такое же довольствие; до того же времени оно будет жить, как оно считает правильным по отношению к солдатам и к самому себе. Имперский канцлер принц Макс отказался столоваться из походной кухни. Пока я находился в действующей армии, мы ели просто, но так, как мы привыкли. В одинаковом положении были и другие высшие штабы. Они вели такой же образ жизни, как и мы. Я никогда не был склонен к крайностям, и если они имели место, то я вступал с ними в борьбу. Пока в Германии будет существовать известный государственный порядок, должен существовать и авторитет, а следовательно, сохраняться и общественное различие. Офицерский корпус должен существовать, и в нем отдельный офицер может жить по-иному, чем солдат, и все-таки оставаться его верным другом, как это и было до сего времени.

Теперь появились заявления, что офицеры живут за счет солдат. Это было постыдной клеветой, которую распространяла неприятельская и внутренняя пропаганда. С такими жалобами и причитаниями общего характера ко мне обращалось очень много, несомненно, порядочных людей, вместо того чтобы бороться против этой клеветы; и они уже утратили всякое представление о чистоте нравов офицерского корпуса. Вот как глубоко мы уже запутались в распростертых перед нами сетях.

Распространялся даже слух, что офицеры действительной службы прячутся по канцеляриям. Это была награда благодарного народа кадровым офицерам за их самопожертвование и самоотвержение. Их оставалось уже немного. Остальные были убиты или стали калеками. Кадровый офицерский корпус потерял от 80 до 90 % своего состава. Разве не было известно, что на некоторые штабные должности, от которых зависит спасение или гибель войск, назначались особенно опытные и способные к самостоятельной военной работе офицеры. Совершенно ясно, что кадровый офицер являлся для этого более соответствующим лицом, чем офицер запаса, и, наконец, даже вовсе незаменимым. Я просил военный кабинет войти в рассмотрение этого обвинения, и неправильность его была установлена со всех точек зрения.

Но, несмотря на это, я постоянно напоминал, чтобы пригодные к походу офицеры, находившиеся в тылу и в штабах, командировались в строй и заменялись способными нести лишь гарнизонную службу. Летом 1918 года штабы были так выжаты, что многие начальники дивизий жаловались мне, что в их штабах не имеется достаточного количества здоровых офицеров, чтобы можно было справиться со всей выпадающей работой.

Я всегда был против того, чтобы оставлять служить отца и сына в одном штабе, и всегда боролся с этим как в моей последней должности, так и в мою бытность начальником штаба на востоке. Теперь я мог только обратить на это внимание военного кабинета.

Неблагоприятные отзывы дошли до меня также о военной кооперации; и в этой области офицеры, как оказывалось, обездоливали солдат! Я произвел расследование и нашел все в порядке. Кооперативные контрольные комиссии, в которых солдаты также имели своих представителей, ревизовали обороты и распределяли прибыль. Отпуск товаров из кооперативов производился по одинаковой норме офицерам и солдатам по числу едоков. Каждый мог покупать лишь в пределах детально рассчитанной распределительной ведомости. Высшие штабы, не имевшие собственного кооператива, получали товары из центральных кооперативов по тем же ценам, как и войсковые кооперативы. Но так как последние продавали офицерам и солдатам с равной небольшой надбавкой, то в штабах, конечно, и офицеры и солдаты в действительности получали товары несколько дешевле, чем причисленные к войсковым кооперативам. Я и это устранил. Тогда начали говорить, что кооперативными деньгами нечестно распоряжаются. Это обвинение также было неправильно, так как участие в прибылях имели только солдаты и, естественно, в большинстве случаев получали свою часть товарами.

Затем существовало мнение, что офицеры на этапах ведут особенно роскошный образ жизни. Я там мог наблюдать бесконечно много честной работы, приносившей неизмеримую пользу армии. Я думаю, само собой понятно, что не только офицеры, но в равной мере и солдаты жили на этапах спокойнее и веселее, чем в строевых частях, которые только временно оказывались в тылу. Конечно, это чувствовалось войсками, несмотря на то, что для них делалось все возможное.

Далее, неужели это являлось преступлением, если офицеры делали покупки в Бельгии или где-нибудь в другом месте, чтобы кое-что послать домой для облегчения жизни семьи. Разве семьи офицеров, которые в большинстве случаев не обладали состоянием, не больше всех страдали от вздорожания жизни в Германии? В июле 1916 года в области Главнокомандующего на Востоке я дал возможность солдатам также отправлять посылки на родину, и впоследствии это было поставлено на еще более широкую ногу. С запада и из Румынии в Германию также отправлялось много солдатских посылок.

По каждому доносу, даже анонимному, и во всех случаях, когда вопрос шел о неправильных действиях офицера, я приказывал произвести дознание. Положение и жизнь офицеров часто обсуждались мной с высшими начальниками. Под давлением постоянных жалоб генерал-фельдмаршал обратился ко всем офицерам. К чести офицерского корпуса, можно сказать, что он выдержал незапятнанным войну. Те офицеры, которые замарали себя, составляют исключение, и мы их своими не считаем. С них надлежало взыскивать самым строгим образом. Офицер, который не вернулся с войны как человек чести, с чистыми руками, и привез с собою чужое добро, хотя бы лишь с целью спасти его от напрасной гибели, бросил тень на отечество, армию, офицерский корпус и на самого себя. Офицерский корпус в своей совокупности может гордиться собой, особенно тем, что, несмотря на всю травлю, происходившую за его спиной, он в течение четырех лет сплачивал армию, так часто вел ее к победе и нашел еще в себе силы при помощи верных унтер-офицеров и солдат увести ее за Рейн, что представляет невероятное достижение, равняющееся величайшим подвигам мировой войны.

Неприятельская пропаганда менее направлялась на унтер-офицеров. Неприятель считал, что унтер-офицерский авторитет уже пал, и ввиду этого предполагал излишним обращать на них особое внимание. Однако искусственно создавались противоречия между офицерами и унтер-офицерами, коих никогда не бывало в старой армии мирного времени.

Постепенно в германском народе и армии накопилось много нездорового. Болезненных явлений нельзя было больше не замечать; они устанавливались многими. Германский кронпринц, который часто посещал меня в Авене, говорил об этом явлении со все возрастающим беспокойством, а также обращался по этому поводу к императору. Я мог только присоединяться. При моральных заболеваниях всегда очень трудно сразу разобраться, хотя они и чувствуются. Прошлое проявляется в полном объеме лишь после того, когда последует вспышка. Вся тяжесть происходившего во многих пунктах разложения армии в своих деталях оставалась мне лично столь же чуждой, как и разложение германского народа на родине оставалось неосознанным миллионами немцев, и лишь весьма неожиданным образом обнаружилось для всех 9 ноября. Я постоянно делился своими опасениями с лицами, которые, как и я, были призваны исцелять и искоренять эти больные явления. Но я не встретил одобрения. Германскому народу, несущему свою долю вины, было суждено расплатиться своей жизнью.

Вопрос укомплектований постоянно держал нас в напряжении. Я имел случай подробно изложить его величеству серьезность положения с пополнениями. Выражалось желание, чтобы мы усилили так называемый Азиатский корпус с целью вновь взять Иерусалим, я же, считаясь с условиями пополнения, договорился перед тем с Энвером о сокращении германских войск и воспретил дальнейшую переброску германских солдат в Палестину.

Перед имперским канцлером верховное командование вновь настаивало на своих старых заявлениях, которые делались уже осенью 1916 и 1917 годов, об увеличении призыва для укомплектования. В Берлине по этому поводу было назначено совещание, и я командировал туда полковника Бауера. Мы не встретили надлежащей поддержки со стороны военного министерства. В конце июня имперский канцлер, генерал-фельдмаршал, военный министр и я вновь совещались по вышеупомянутым вопросам в Спа. Я развил мысли, доложенные полковником Бауером в Берлине, и еще раз в высшей степени серьезно заявил о необходимости изыскать пополнения и принять самые строгие меры против уклоняющихся и дезертиров на родине, и прежде всего воздействовать на решимость германского народа вести войну, причем вновь указал на ту опасность, которую представляет в этом отношении часть германской прессы, неприятельская пропаганда и большевизм.

На всех этих вопросах мне приходилось настаивать еще гораздо чаще, чем я ссылаюсь на них в этих воспоминаниях. На этот раз мне также много было обещано, но в действительности ничто не изменилось. Я не знаю, считали ли присутствующие мои данные преувеличенными или принимали их за отрыжку моего «милитаризма». Я также выразил желание собрать вместе работодателей и рабочих и объяснить им необходимость освободить имеющих отсрочки (опротестованных), но и в этом отношении военное министерство ничего не осуществило.

Между тем я вновь произвел попытку использовать наши успехи для усиления движения в пользу мира у противника. По этому поводу имперскому канцлеру была послана новая докладная записка. 19 июня он вызвал к себе полковника фон Гефтена. После долгих переговоров были установлены первые основы для такой пропаганды. В особенности вице-канцлер фон Пайер проявил живой интерес к этому вопросу. На совещании в Спа я вновь попросил имперского канцлера создать должность министра пропаганды. На этот раз мы не затрагивали вопроса о шансах на мир. После речей Клемансо, по моему мнению, мы были вынуждены или продолжать войну, или покориться. Я должен сознаться, что ответственные государственные лица держались того же мнения; они получили ясный отчет в том, как серьезно я оцениваю наше положение, хотя я все еще надеялся на успех.

В мае и июне полковник фон Гефтен сделал в министерстве иностранных дел соответствующие заявления относительно Бельгии, отвечавшие вполне моей точке зрения. Но статс-секретарь фон Кюльман отказался проявить какую-либо инициативу в этом вопросе. Конечно, он чувствовал наше бессилие вступить в какой бы то ни было обмен мнениями с неприятельскими правительствами. Это было им подтверждено публично.

Статс-секретарь фон Кюльман, став на точку зрения миролюбивого заявления Асквита от 16 мая, высказал 24 июня в рейхстаге следующее:

«Пока всякое заявление одной из сторон будет приниматься другой как использование идей мира для нажима, как ловушка и как основанное на фальши стремление посеять раздор между союзниками, до тех пор всякая попытка к сближению будет сильнейшим образом извращаться противниками такового, и до тех пор нельзя предвидеть, чтобы каким-либо образом можно было завязать обмен мнениями, который бы привел к миру».

В своей речи от 12 июля имперский канцлер исходил из того же основания. Он подчеркнул постоянную готовность заключить мир, но заявил при этом, что мы должны проявить выдержку, пока у противника не исчезнет стремление нас уничтожить. Если же у противника появятся серьезные желания проложить дорогу к заключению мира, то мы немедленно вступим на этот путь.

«Я могу вам еще сказать, что это не только моя точка зрения, ее открыто разделяет также и верховное командование, которое не ведет войну ради войны, а наоборот, заявило мне: как только противная сторона проявит готовность к миру, мы должны немедленно пойти ей навстречу».

Этими словами имперский канцлер точно передал взгляды генерал-фельдмаршала и мои.

Когда я теперь обращаюсь к прошлому и думаю об осуществимости и шансах шага к заключению мира, который мог бы быть предпринят правительством, то мне совершенно ясно, что мы могли бы достигнуть перемирия и мира лишь на тех же условиях, которые нам навязаны теперь. Такой мир мы не могли взять на свою ответственность, как не должны были соглашаться на него даже в октябре, когда наше положение было столь серьезным. Правильного ли я держался взгляда или нет относительно условий, на которых в то время мог быть заключен мир, могут решить только Клемансо, Вильсон и Ллойд Джордж. Англия и Соединенные Штаты преследовали наше экономическое уничтожение, Англия сверх того стремилась обессилить нас, а Франция – заставить истечь кровью. Всех противников объединяло желание глубочайшим образом опозорить ненавистного врага перед всем миром и на долгие времена отбросить назад развитие германского народа. Антанта лишь постольку преследовала мысль осчастливить весь мир, поскольку эта идея вязалась с сильной национальной политикой. Это являлось предпосылкой всех ее действий, а все остальное лишь средством для достижения цели. У нас же все делалось наоборот, и мы прежде всего думали о том, чтобы осчастливить весь мир, а затем уже о силе своего отечества. Но раз война началась, то она не могла окончиться исключительно по одному нашему желанию.

В начале июля статс-секретарь фон Кюльман вышел в отставку. Его выступления в рейхстаге и главным образом его заявление, что войну едва ли можно закончить силой оружия, показались имперскому канцлеру зашедшими слишком далеко. Последнему мы в соответствии с нашим долгом также изложили наши соображения. Но решительное значение для отставки статс-секретаря фон Кюльмана имело его личное поведение в эти дни. Я тогда находился в Авене и не имел ни времени, ни желания вмешиваться в события, происходившие в Спа.

Статс-секретарь фон Кюльман был типичным германским дипломатом послебисмарковского периода. С его именем навсегда останутся связанными прибытие большевиков в Берлин и безмолвное согласие на большевистскую пропаганду русского посольства.

Преемником фон Кюльмана был статс-секретарь фон Гинтце; я приветствовал это назначение, так как считал его человеком с сильным характером. Я говорил ему, что надеюсь добиться, что Антанта обнаружит большую склонность к миру, а также указал ему на опасность большевизма и на революционную деятельность господина Иоффе. Но он остался в большевистской колее своего предшественника по портфелю, отчасти на основании своих взглядов на Россию, а отчасти и потому, что он не смог восторжествовать над старой рутиной министерства иностранных дел.

VIII

В России события приняли своеобразное направление, характеризующее лживость советского правительства.

С его согласия Антанта продолжала формирование чехословацких войск из австро-венгерских военнопленных. Они предназначались для борьбы с нами, и их предполагалось по Сибирской железной дороге перебросить во Францию. И это разрешалось правительством, с которым мы заключили мир, а мы это терпели. В начале июня я подробно писал об этом имперскому канцлеру и обратил его внимание на опасности, которые угрожали нам со стороны советского правительства.

Но то оружие, которое ковалось против нас, в результате обратилось на само советское правительство. Вскоре Антанта поняла, что ей невозможно работать с советским правительством, которое к тому же еще опиралось на Германию[62]. Ввиду этого она заняла враждебную к большевизму позицию. Чехословацкие войска не поехали во Францию, а были задержаны на Сибирской железной дороге, на границе между Европейской Россией и Сибирью, чтобы отсюда начать борьбу с московским правительством. Постепенно они продвинулись к средней Волге в направлении на Казань и Самару. Занятием Сибирской железной дороги Антанта в то же время достигла того, что наши военнопленные не могли возвращаться из Сибири в Германию, что, несомненно, являлось для нас потерей силы.

Если бы советское правительство предполагало честно исполнять мирный договор, то оно могло бы те поезда, на которых оно отправляло чехословаков, использовать для перевозки германских военнопленных. Но советское правительство не было честным. Большевизм вредил нам везде, где только мог.

Обстоятельства в Сибири, в тылу чехословаков, так запутались, что Антанта не смогла найти там поддержки. Ввиду этого чехословаки не имели значения и для нас. Важным событием для войны являлся лишь тот факт, что Антанта захватила в свои руки Сибирскую железную дорогу. Переговоры, которые велись между Японией, Англией и Соединенными Штатами, лишь постольку представляли для нас интерес, поскольку они выдвигали на очередь противоречия, имевшиеся между этими государствами.

На средней Волге чехословаки образовали звено нового фронта Антанты в России.

На севере этот фронт продолжали войска Антанты, которые продвинулись от Белого моря и Мурманского побережья на юг вверх по течению Северной Двины и вдоль Мурманской железной дороги. По Северной Двине они продвигались медленно и нерешительно. Ввиду того что Белое море зимой замерзает, здесь в это время года вообще нельзя было предпринять ничего крупного. Большевики сами взорвали Мурманскую железную дорогу, вследствие чего финские партизаны, выдвигавшиеся к железной дороге, утратили всякий объект действий. Соединенные силы германо-финских войск представляли теперь такую силу, что Антанта отказалась от дальнейшего наступления.

Пространство к западу от нижней Волги и по верхнему ее течению находилось еще целиком во власти большевиков, а на нижнем Дону располагались донские казаки, протягиваясь даже в оккупированную нами область. Их гетман, генерал Краснов, был решительно настроен антибольшевистски и сражался с советскими войсками. Но у него не хватало оружия и боевых припасов. Я вступил с ним в сношения, чтобы помешать переходу его на сторону Антанты. Вследствие этого обстановка весьма осложнилась, так как я не должен был затруднять политику германского правительства, которое ориентировалось на большевиков[63]; я, конечно, поставил правительство в известность о моих действиях; что касается генерала Краснова, то он видел своего врага лишь в лице советского правительства, а не в Антанте. Но мне все же удалось удержать Краснова от открытого присоединения к ней и приобрести в нем до известной степени союзника. Если бы мы решились на борьбу с Москвой, то он бы открыто перешел на нашу сторону.

Как я уже упоминал, в обширных и плодородных степях Кубанской области, между Донской областью и Кавказским хребтом, генерал Алексеев и его Добровольческая армия боролись с большевистскими войсками. Он действовал под английским влиянием. Но я думаю, что он был настолько предан России, что перешел бы на нашу сторону, если бы мы свергли советское правительство. Сначала военное положение генерала Алексеева было неблагоприятно, так как у него также был недостаток в оружии и боевых припасах; первоначально большевики одерживали верх. В начале июля большевистское правительство, которое в Москве рассыпалось в мирных уверениях, перебросило через Азовское море несколько тысяч человек из района юго-западнее Азова и высадило их у Таганрога, где вскоре германские войска разбили их наголову. Приблизительно с августа положение Добровольческой армии в Кубанской области упрочилось. В Новороссийске стояли еще остатки ушедших из Севастополя судов. С военной точки зрения мы имели полное право и даже должны были потребовать или заставить эти суда возвратиться в Севастополь. Но и в данном случае министерство иностранных дел, считаясь с советским правительством, опять затянуло переговоры, хотя лучшего доказательства враждебного отношения большевиков или, по меньшей мере, их бессилия воспрепятствовать враждебным действиям их войск нельзя было привести, как десант в Таганроге. Наконец, советское правительство согласилось на возвращение судов в Севастополь. Но прибыла всего часть судов, а большинство большевики, под влиянием известного национального чувства, потопили в Новороссийской гавани. Советское правительство взяло с нас обязательство, что мы будем пользоваться этими судами только на войне, насколько этого потребует военное положение. Нужды в них у нас не оказалось.

В июне большевики господствовали еще как на нижней Волге, так и на Каспийском море. Это имело большое значение для советского правительства в вопросе о снабжении Великороссии нефтью. Великороссия уже утратила для своей экономической жизни донецкий уголь и украинский хлеб, а также Донскую и Кубанскую области.

Турки стояли перед Баку. Они также утвердились в Северной Персии, но не производили там резкого нажима. Английские войска находились у Энзели на южном побережье Каспийского моря и оттуда установили связь с Кубанской областью.

Но эти обстоятельства, по сравнению с событиями в Финляндии и на Украине, играли второстепенную роль в нашей восточной политике. Восточной политикой руководил начальник департамента Кригэ, и по отношению к Великороссии вел ее по большевистской колее. Несомненно, что такая политика в течение лета воспрепятствовала образованию нового военного фронта. Я признавал это, но, в общем, считал ее близорукой, так как в результате она должна была привести к усилению всего большевистского движения. Такое усиление могло оказаться для нас только гибельным, и имперское правительство должно было препятствовать ему не только по военным соображениям, но в гораздо большей степени в чисто политических интересах. Доктор Гельферих также считал это возможным. Положение правительства было трудным, но вину в этом оно могло отнести лишь на себя. Оно уверяло меня, что его политика отвечает настроению в Германии. В данном случае из-за внутренних политических течений вновь нарушались интересы ведения войны. К сожалению, мне приходилось соглашаться с этой оценкой внутренних настроений.

С военной точки зрения мы были в силах произвести короткий удар на Петроград теми войсками, которые у нас имелись на востоке, и при помощи донских казаков развить наступление и на Москву. Это было бы много выгоднее ведения обороны на длинных фронтах. Оборона поглощала больше сил, чем нужно было для короткого движения вперед, и сильно нервировала войска, в то время как операция поддержала бы их дух. Мы могли устранить внутренне столь враждебное нам советское правительство и установить в России другую власть, которая бы не работала против нас и была бы согласна идти заодно с нами. В совокупности это имело бы большое значение для дальнейшего ведения войны. Если бы в России оказалось другое правительство, то можно было бы соответственно пересмотреть Брестский мир, но отказываться от него при наличии большевиков, не имея возможности предугадать, как разовьются события, было бы столь же несвоевременным, как преждевременны были идеи соглашательского мира, раз они не разделялись противником.

Германское правительство не замечало тайной работы большевизма и считало его честно выполняющим свои обязательства, или, вернее сказать, хотело считать его таковым. Наше правительство вступило с большевиками в дальнейшие переговоры относительно тех вопросов, которые были оставлены открытыми Брестским миром. Доверие нашего правительства было беспредельно, и его даже не могло поколебать оставшееся безнаказанным убийство нашего посла в Москве. Правительство прямо лезло в развернутую большевиками петлю и высказывало полное недоверие всем остальным течениям в России. Советское правительство было очень любезно: оно пошло навстречу желанию Германии в вопросе об Эстляндии и Лифляндии, признало самостоятельность Грузии, гарантировало уплату по частям военных убытков и обещало поставку сырья, в том числе нефти из Баку. Уступки, которые сделала Германия, были невелики. В главнейших чертах они состояли из следующих обещаний: вывоз угля из Донецкого бассейна, перевозка хлебных грузов из Кубанской области по железной дороге через Ростов-на-Дону на север, что едва ли было выполнимо, если иметь в виду донских казаков, и, наконец, воздействие на Турцию, чтобы помешать захвату турками Баку. Затем мы согласились, по мере поступления платежей за военные убытки, начать эвакуацию оккупированного в феврале великорусского района за Березиной и Западной Двиной. В действительности первые платежи были уплачены в срок, в чем я весьма сомневался.

Доверие нашего правительства к большевикам зашло настолько далеко, что оно хотело поставить Иоффе оружие и боевые припасы. Лица, привезшие мне соответственный документ министерства иностранных дел, сказали мне: «Это боевое снаряжение останется в Германии, и Иоффе использует его здесь же против нас».

На совещании в Спа имперский канцлер, ссылаясь на нашу политику в Грузии, заявил, чтобы представителем от германского правительства в Тифлис был командирован полковник фон Кресс, недавно возвратившийся с Палестинского фронта, и чтобы за ним последовала охрана в размере одной или двух рот. В Грузии нам необходимо было действовать энергично. Этого требовали условия снабжения нас сырьем, совершенно независимо от желания усилиться военными силами из этой области. Что мы в этом отношении не могли полагаться на Турцию, еще раз подтвердил ее образ действий в Батуме. Она захватила для себя все найденные продукты. Нефть из Баку мы могли получить только в том случае, если мы рассчитывали лишь на свои собственные силы. Я очень отчетливо помню недостаток горючего материала в Германии, все затруднения с освещением в течение зимы и все связанные с ними побочные явления. После наступления 7-й армии мы израсходовали все запасы горючего в армии, и у нас чувствовался в нем сильный недостаток. Для украинских железных дорог также требовалась нефть. Добыча нефти в Румынии была увеличена до пределов возможного, но, несмотря на это, нечего было и думать, чтобы ею можно было покрыть всю потребность. Теперь нам казалось возможным покрыть недостаток нефти подвозом из Закавказья и особенно из Баку, если только удастся своевременно урегулировать условия транспорта. Начальник полевых железных дорог должен был выяснить положение с наливными судами. Меня очень огорчило, когда большевики, исключительно чтобы повредить нам, потопили в Новороссийске самый большой на Черном море наливной пароход «Эльбрус». По соглашению с Турцией полковник фон Кресс должен был организовать эксплуатацию железной дороги Батум – Тифлис – Баку, на которой имелся большой парк вагонов-цистерн. Но основным вопросом во всем этом, конечно, было, как нам попасть в Баку. Счеты с советским правительством и в данном случае мешали действовать быстро и энергично. В начале августа англичане переправились из Энзели через Каспийское море и заняли Баку.

Утверждение англичан в Баку стало возможным лишь вследствие пассивного образа действий турок в Северной Персии; наше военное хозяйство понесло большой ущерб. Это позволило также англичанам вступить в более тесную связь с Добровольческой армией в Кубанской области. Но, с другой стороны, англичане, заняв Баку, оказались в пределах нашей досягаемости. Представлялось возможным нанесение удара с небольшим расходом сил. Ввиду этого верховное командование приступило к подготовке атаки на Баку и с этой целью привлекло войска Ноури и отправило в Тифлис кавалерийскую бригаду и несколько батальонов. Но Ноури занял Баку прежде, чем мы успели закончить переброску войск, а последовавшие затем события в Болгарии заставили нас направить эти части в Румынию.

Обстоятельства в Северной Персии оставались в прежнем положении; мы снабжали оружием из Украины те племена, которые хотели примкнуть к туркам. Последние же ничего не делали, хотя у них большое количество войск было собрано у Батума и Карса.

На востоке я углубился так далеко, как я считал необходимым, учитывая наше военное и военно-экономическое положение. Наполеоновские планы завоевания всего мира меня не занимали. Полная забот борьба, которую я вел, не оставляла места для полета фантазии. Я не мечтал о территориальных приобретениях ни на Украине, ни на Кавказе и намеревался лишь получить оттуда то сырье, которое нам было столь необходимо для жизни вообще и продолжения ведения войны. Я надеялся, что после успешного прорыва здесь блокады нам удастся усилиться не только в хозяйственном отношении, но также укрепить наши психические и душевные силы. Я также думал по мере возможности использовать людскую силу этих областей, отчасти формированием войск, а отчасти, что обещало много больше, посредством вербовки рабочей силы для родины на смену тех немцев, которых можно было призвать в войска. Я, естественно, пытался достичь этих результатов во всей Восточной области, а также надеялся непосредственно получить новобранцев из состава немецкого населения востока. Но мы работали недостаточно быстро. 8-я армия в Риге жаловалась, что, несмотря на мои настояния, военное министерство до сих пор не давало ей никаких указаний.

Я выходил за пределы ближайших военных требований и руководствовался отдельными планами, лишь когда вопрос заключался в защите и покровительстве германской культуры; на это, однако, военных сил не расходовалось. Я хотел укрепить и сосредоточить носителей ее и тем увеличить ее мощь. С этой целью несколько моих знакомых предоставило в мое распоряжение значительные суммы, которые я употребил, чтобы усилить национальную немецкую прессу в Австрии. Я настойчиво преследовал лелеемую мною мысль о репатриации и поселении, наравне с ветеранами этой войны, в восточных областях тех немцев, которые были рассеяны по России. В этом смысле я являлся защитником германской идеи перед имперским правительством. Мысль же об образовании немецкого колониального государства на берегу Черного моря я отбрасывал как фантастическую.

Я неоднократно просил в течение лета имперское правительство дать мне точные указания по основным пунктам политики в области Главнокомандующего на Востоке, чтобы иметь возможность действовать в согласии с правительством. Эстляндия, Лифляндия и Курляндия должны были быть объединены в один военный округ Балтика. Литва сохраняла прежние границы. Я предполагал распространить на Лифляндию и Эстляндию политику, которой мы до сих пор придерживались в Курляндии. Я стремился к объединению эстонцев и латышей, которые были воспитаны в германской культуре, в одно государство, которым бы руководили немцы, при условии исключения всякого слияния эстонской и латышской национальностей. В феврале, непосредственно после освобождения Эстляндии и Лифляндии, здесь должно было быть уже сделано очень многое, но правительство теряло даром драгоценное время. Оно даже обращалось ко мне с просьбой установить основные положения политики для Эстляндии и Лифляндии. Но не стоило и приступать к попытке проведения политики, которую Берлин не будет энергично поддерживать; а в Берлине настаивали лишь на открытии Дерптского университета. При распределении кафедр эстонцы были непонятным образом обойдены; все начинание явилось вследствие этого грубой ошибкой.

В Литве мы также ни на шаг не подвигались вперед. Переговоры с литовским сеймом совершенно застопорились. Поляки волновались все больше и больше, но германское правительство все еще не усматривало грядущей опасности и не использовало все свое влияние в Риме, чтобы на вакантную кафедру виленским епископом было назначено духовное лицо литовской ориентации, что я и поддерживал по мере моих сил. Может быть, правительство и сделало соответствующую попытку, но не встретило в Ватикане сочувствия.

Разрешение польского вопроса также не двигалось с места. Император Карл занял колеблющуюся позицию. Преемник графа Чернина, граф Буриан, твердо стоял на австро-польском решении. Германское правительство все не отдавало себе ясный отчет в том, что оно, собственно говоря, хотело. В Польше оно преследовало столь же туманные цели, как и в прочих областях востока. Представившийся удобный случай окончательно устранить возможность австро-польского решения не был использован. Император Карл написал свое известное письмо в Парму. Вслед за тем, под давлением Вены, он в мае должен был совершить путешествие в Каноссу – отправиться в Спа. Настроение было таково, что можно было бы всего достигнуть. Генерал-фельдмаршал и я просили имперского канцлера и статс-секретаря фон Кюльмана использовать выгоды момента и создать ясные отношения. Но им не хватило нужной решимости. В результате торжественно был составлен какой-то документ, который был подписан не только государственными людьми, но также обоими монархами. В этом договоре не заключалось никаких обязательств для Австро-Венгрии, и он ничего не стоил. Наша дипломатия не выдержала испытания, двуединая монархия победила. Случилось то, что мы, военные, предсказывали. Граф Буриан по праву чувствовал себя ничем не связанным. Он продолжал преследовать идею австро-польского решения с прежней настойчивостью, которая была ему вполне естественна и так обременяла наших дипломатов.

IX

Подготовка к третьему большому наступлению на западе достигла точно такого же развития, как и перед сражениями 21 марта и 27 мая. Полковник Брухмюллер вновь находился в распоряжении фронта германского кронпринца как консультант по артиллерийской части.

7-я армия должна была, переправившись через Марну, двинуться из района восточнее Шато-Тьерри одновременно по обоим берегам реки в направлении на Эпернэ, 1-я и 3-я на участке к востоку от Реймса и до Тапора, атаковать, чтобы, миновав Реймсские лесистые горы, правым крылом также двинуться на Эпернэ, направляя центр тяжести удара на Шалон и на Марну. Оставался не атакованным участок неприятельской позиции приблизительно от р. Ардр и до района восточнее Реймса. Фронт наступления получал, таким образом, большое протяжение, что, по-видимому, могло только способствовать успеху. Соединение обеих ударных групп у Эпернэ могло явиться моментом крупного успеха. Наступление должны были преимущественно вести дивизии, которые провели удар через Шмен-де-Дам. Это требовало нового большого напряжения сил войск; последнее диктовалось обстановкой. Зато дивизии фронта кронпринца Рупрехта могли тем временем лучше отдохнуть, чтобы затем приступить к своей будущей задаче – наступлению во Фландрии (см. схему 38).

Для разгрузки штаба 7-й армии участок по обе стороны р. Эн от р. Уазы до р. Урк был выделен в ведение штаба 9-й армии, прибывшего из Румынии. При наступлении по обе стороны Реймса мы рассчитывали на возможность неприятельского контрудара между реками Эн и Марной, с центром тяжести в направлении на Суасон. Парирование этого удара являлось задачей 9-й и правого крыла 7-й армий.

Первоначально наступление фронта кронпринца германского было назначено на 12 июля. Но чтобы дать возможность основательно закончить подготовку, его, к сожалению, пришлось отложить до 15-го. В то время как подготовка была уже в полном ходу, 11-го или 12-го числа от перебежчиков были получены сведения, что из леса Вилье-Котерэ предстоит в ближайшем будущем большая танковая атака. Это заставило еще раз проверить и постараться улучшить наши оборонительные мероприятия. Важнейший участок к юго-западу от Суасона занимала дивизия, которая особенно успешно дралась на востоке и на западе, также справлялась до сего времени со всеми получаемыми ею задачами. К тому же она не участвовала в майских боях и поэтому отдыхала столь значительный срок, больше которого дивизии вообще не могли отдыхать. В этом отношении условия у нас были не хуже, чем у противника. Далее к югу фронт одного дивизионного участка занимали две дивизии, но в которых наличный состав еще не пополнился до требуемой нормы и которые еще не вполне отдохнули. Остальные были позиционные дивизии и занимали участки нормальной ширины. Позади в резерве имелось несколько дивизий. Укрепление позиций, естественно, еще не могло далеко подвинуться вперед. Высокие хлеба затрудняли обзор перед фронтом и, что особенно важно, внутри наших позиций. Грипп в этом районе был распространен во всяком случае не больше, чем на остальных частях фронта. Неприятельская атака, о которой мы имели сведения, не осуществилась. Я надеялся, что имевшиеся данные о ней в достаточной степени подбодрили войска. Фронт кронпринца германского обратил особое внимание на необходимость принять на всех оборонительных участках глубокое расположение.

Я находился в постоянных сношениях со штабами ударных армий. Прежде всего, я хотел выяснить, был ли, по их мнению и мнению войск, осведомлен противник о наших приготовлениях. Штабы полагали, что противник не осведомлен; только артиллерийский огонь на Марне стал оживленнее.

Я дал особое указание не выдвигать разведку на южный берег Марны. Но, несмотря на это, один саперный офицер перешел на противоположный берег и был взят в плен. Как выяснилось после сражения, он очень многое выболтал противнику. Так же поступил один подпрапорщик тяжелой артиллерии, который на р. Ардр попал в руки противника. На отдельных участках Антанта производила поиски разведчиков и захватывала пленных; что неприятель узнал от них, мне неизвестно. К сожалению, являлось также фактом, что по всей Германии велась безответственная болтовня о наступлении на Реймс. К моему величайшему удивлению, я впоследствии получил много писем с родины, указывавших на это явление. После сражения неприятельские радиотелеграммы открыто подтвердили, что наши планы стали своевременно известны противнику. Держать наши планы в тайне от войск было трудно, так как уже сильное сосредоточение артиллерийских и минометных частей, предшествовавшее каждому наступлению, раскрывало наши проекты.

Несмотря на все размышления, мы не нашли никакого другого выхода; мы были связаны неуклюжестью и громоздкостью современных методов наступления. Демонстративные мероприятия были предусмотрены, как и ранее, и в этом отношении все было сделано. Запрет почтовых сообщений не имел смысла ввиду того, что от армии на родину протягивалось слишком много связующих нитей: прекратить отпуска я не мог, так как это было единственное, что верховное командование могло дать солдатам. Уже в феврале и марте, ввиду тяжелых условий железнодорожного транспорта, увольнение в отпуск было задержано на продолжительное время, и многие штабы армий настаивали на скорейшем их возобновлении.

В то время как военное начальство тщательно старалось сохранить тайну, многие немцы, со свойственным им зудом болтовни и стремлением блеснуть своей осведомленностью, оглашали самые важные и секретные дела и тем самым ставили в известность о них противника.

Рано утром 15 июля началось наступление.

Наша переправа через Марну явилась большим достижением. Она удалась, хотя неприятельская оборона здесь была тщательно подготовлена; 7-я армия также ворвалась и в позиции между Марной и р. Ардр, которые неприятель упорно защищал. При этом особенно сильно пострадали расположенные здесь итальянские дивизии.

Приблизительно в 5 километрах южнее Марны наступавшие войска натолкнулись на большие силы противника, с которыми они не могли справиться без перехода многих батарей через реку. Здесь развитие боя остановилось. 16 июля с тяжелым боем мы медленно подвигались вверх по течению Марны и р. Ардр.

Перед 1-й и 3-й армиями противник планомерно отошел на вторую полосу укреплений, а мы прочно залегли перед ней по всему фронту.

В полдень 16 июля верховное командование уже отдало приказ 1-й и 3-й армиям приостановить наступление и, оттянув часть дивизий, устроиться для обороны. Продолжение наступления обошлось бы нам слишком дорого. Мы должны были удовольствоваться улучшением фронта наших позиций, которое явилось благодаря тому, что мы вновь заняли высоты, потерянные нами в начале 1917 года, и одновременно приобрели широкое передовое поле. Войска, оттянутые с фронта, должны были образовать резерв в распоряжение фронта германского кронпринца или верховного командования. Быстроте образования резерва я придавал особенно важное значение.

Если мы уже приняли тяжелое решение приостановить наступление 1-й и 3-й армий, то дальнейшее продвижение за Марну и оставление войск на ее южном берегу являлись нецелесообразными.

Но немедленный отход войск оказался невозможным, так как немногие мосты через Марну находились под огнем тяжелой артиллерии и постоянно обстреливались из пулеметов и бомбардировались неприятельскими летчиками. Перед тем как начать отход, предстояло урегулировать условия отступательной переправы. 17 июля моментом для отступления была указана ночь с 20-го на 21-е. Войскам, расположенным южнее Марны, пришлось пережить тяжелые дни, и они геройски выдерживали выпавшее на них испытание.

Верховное командование предполагало, что наступление возможно будет возобновить только севернее Марны, вверх по течению р. Ардр, чтобы полнее охватить Реймс, а может быть и захватить его. 16 июля фронт кронпринца германского уже получил соответствующие указания. 17 июля днем я был в Ретеле для совещания с 1-й армией относительно продолжения наступления на Реймс. Я подчеркнул необходимость быстрых действий, чтобы на этом участке сражения инициатива также осталась в наших руках. Из доклада начальника штаба я заключил, что приготовления для возобновления этой атаки, несмотря на ее чисто местный характер, все же потребуют много дней. Мне не оставалось ничего другого, как примириться с этим. Я вновь просил фронт германского кронпринца ускорить образование резервов и при этом указал на 18-ю армию и правое крыло 9-й армии, усиление которых теперь становилось необходимым.

Остальные фронты я считал уже сложившимися. Верховное командование еще твердо держалось решения начать наступление на фронте кронпринца Рупрехта во Фландрии, хотя наши надежды на то, что неприятель ослабит там свои силы, не сбылись. 16 июля началась планомерная переброска по железным дорогам артиллерийских, минометных и авиационных частей из района Реймса во Фландрию. В ночь с 17-го по 18-е я поехал в штаб фронта кронпринца Рупрехта, чтобы еще раз лично ознакомиться с состоянием подготовки. Наступление должно было составить продолжение операции, приостановленной в конце апреля. Оно должно было начаться атакой 4-й и 6-й армий севернее Лиса с целью захвата господствующих высот между Попорингом и Бейльелем и холмистой местности у Газебрука.

18 июля утром, во время совещания в штабе фронта Рупрехта, я получил донесение о внезапной атаке французских танков юго-западнее Суасона, ворвавшихся в наши позиции. Фронт германского кронпринца одновременно сообщил мне, что он на автомобилях перебрасывает на поле сражения войска, предназначавшиеся для продолжения наступления вверх по течению р. Ардр, и в первую очередь 20-ю пехотную дивизию. Я также немедленно отдал приказ двинуть находившуюся в распоряжении верховного командования 5-ю пехотную дивизию, которая была расположена северо-восточнее Сен-Кантена и подготовлена к быстрой переброске по железной дороге во всех направлениях; ей было указано следовать по железной дороге через Лан в район непосредственно к северо-востоку от Суасона. На этом участке железной дороги туннель был уже восстановлен.

Находясь, естественно, в сильном нервном напряжении, я довел до конца совещание в штабе фронта Рупрехта и отправился назад в Авен. В этот день я последний раз видел кронпринца Рупрехта; как и всегда, между нами было полное согласие.

В Авен я прибыл в 2 часа дня. Генерал-фельдмаршал ожидал меня на вокзале, и мы немедленно отправились в служебный кабинет. Положение левого крыла 9-й армии и правого 7-й сложилось очень серьезное.

Генерал Фош уже 17 июля производил безрезультатные атаки на старом поле сражения в Шампани, на Реймсских лесистых горах между реками Ардр и Марна и южнее Марны, а 18 июля столь же неудачно возобновил бои юго-западнее Реймса и южнее Марны, но успел захватить значительное пространство между р. Урк и р. Эн. После короткой и сильной артиллерийской подготовки и устройства туманной завесы неприятель бросил на штурм густые массы пехоты, которым предшествовало такое количество танков, какого до сих пор еще ни разу не было сосредоточено на одном участке. При этом первый раз были применены маленькие, низкие быстроходные танки, которые, однако, позволяли пулеметам действовать поверх хлебов, тогда как последние мешали работе наших пулеметов, если они не располагались в специально приподнятых гнездах. И в этом бою действенность огня танков была невелика. Далее, здесь были замечены танки, которые служили лишь для подвоза людей. Они проходили через наши линии, высаживали своих пассажиров с пулеметами, чтобы создать в нашем тылу пулеметные гнезда, и затем отправлялись за новыми подкреплениями.

Наша пехота удержалась не везде; в особенности сдала юго-западнее Суасона дивизия, считавшаяся очень боеспособной. Образовавшийся здесь прорыв начал быстро расти в ширину, преимущественно в направлении на Суасон. Южнее также образовались большие впадины. Здесь имелись в резерве три не совсем свежие дивизии, которые были не одновременно введены в бой, но в результате им все же удалось задержать противника на высотах юго-западнее Суасона, западнее Парси-Тиньи и у оврага Савьер. Между р. Урк и Марной атака была отбита. Обстановка севернее р. Урк заставила отвести войска, которые дрались непосредственно к югу от реки и где теперь противник сильно нажимал.

В таком приблизительно виде представилась мне обстановка после моего прибытия в Авен. Дело заключалось в крупном контрударе генерала Фоша на участок нашего фронта, образовавший выступ между Суасоном и Реймсом. В этом наступлении участвовали английские дивизии. Главное направление неприятельского наступления пролегало на Суасон и вниз по течению р. Ардр, юго-западнее Реймса. Намерения Фоша, несомненно, сводились к тому, чтобы срезать этот выступ. На р. Ардр атака не удалась, но в направлении на Суасон французы овладели значительным пространством. Все мероприятия, к которым мы могли прибегнуть для противодействия, приводились в исполнение. Верховное командование не было в состоянии сейчас же оказать большой помощи.

5-й пехотной дивизии, находившейся в пути в район северо-восточнее Суасона, пришлось отнести свою высадку в долину р. Элет, так как станции северо-восточнее Суасона вскоре начали обстреливаться неприятельской артиллерией. Вследствие этого ее прибытие задержалось, что было очень неприятно.

20-я пехотная дивизия могла полностью прибыть к вечеру 19 июля. Но при перевозке войск на автомобилях доставляется только пехота без лошадей и повозок, а все остальное должно следовать походным порядком. Таким образом, дивизия оказывалась совершенно разорванной на части и пехота оставалась без правильного снабжения продовольствием. Это нужно было постоянно иметь в виду при использовании дивизии.

На прибытие остальных дивизий, которые были двинуты фронтом кронпринца германского, можно было рассчитывать лишь позднее; их также подвозили на автомобилях.

В общем, надо было выжидать дальнейшего развития событий. Войска, которые были расположены южнее Марны, не могли быть сломя голову отведены назад. В целях сохранения порядка приказ об отступлении в ночь с 20 на 21 июля на северный берег Марны не был отменен. Не надо было распространять в войсках беспокойства. Отсюда вытекала необходимость продолжительного отстаивания также и района западнее Шато-Тьерри, который можно было очистить лишь одновременно с оставлением южного берега Марны.

Вследствие этого явилась необходимость держаться юго-западнее Суасона и на р. Ардр. Мы должны были иметь в виду, что сражение разрешится в ближайшие дни, и лишь после этого станет возможным принятие широких оперативных решений.

Фронт Рупрехта продолжал подготовку к наступлению. Он только должен был считаться с тем, что ему придется выделить несколько дивизий; наступление все же оставалось возможным.

Временно я отодвинул на второй план заботы о 18-й армии и правом крыле 9-й армии, так как противник не мог сразу атаковать по всему фронту.

19 июля опять было критическим днем, но оно в общем протекло сносно. В направлении на Суасон противник дальше заметно не продвинулся. Южнее, правда, он проник за дорогу Суасон – Гартень, но к вечеру был вновь отброшен сильной и яростной атакой 20-й пехотной дивизии. Таким образом, положение было восстановлено. Юго-западнее Гартени противник продвинулся значительнее, но также не достиг ничего решительного. Южнее, в направлении на Шато-Тьерри, американские атаки, как и накануне, не удались (см. схему 39).

Южнее Марны, между Марной и р. Ардр, сильные неприятельские удары вновь были отбиты. В Шампани также завязались бои местного значения.

В общем, обстановка стала значительно благоприятнее. Даже остатки тех частей, которые 18 июля были захвачены врасплох, 19-го числа дрались в общем недурно.

20 июля 5-я пехотная дивизия должна была прибыть в район юго-западнее Суасона, а также новые дивизии могли подойти к р. Урк.

Я осведомлялся о причинах нашей неудачи 18 июля. Войска перестали уже ожидать неприятельского наступления. Известный мне начальник дивизии сообщил, что 17-го числа он лично был в передовых окопах и вынес впечатление, что у противника царит глубочайшее спокойствие. В действительности приказ об атаке стал известен французским войскам лишь за несколько часов до ее начала. Данные, которые были получены нами непосредственно перед началом боя, еще не успели распространиться по фронту. Скорое наступление многочисленных быстроходных танков в высоких хлебах увеличило эффект внезапности. Надо иметь в виду и то, что дивизии были сильно ослаблены гриппом и однообразием пищи. На боевом участке, который занимали две пехотные дивизии, к тому же еще господствовало известное утомление, вызванное предыдущими боями. Все это углубляло действие внезапной атаки неприятеля. 19 июля нам удалось его преодолеть, и войска стали стойкими.

Решающее значение имело то, что некоторые дивизии с их артиллерией оказались на позиции все еще не эшелонированными в глубину. Они слишком сосредоточили свое внимание на продолжении наступления. Это было, конечно, похвально, но в их положении являлось тактической ошибкой.

Следствием того, что наши войска были захвачены врасплох, являлось чересчур поспешное введение в бой резервов.

Сражение между р. Эн и Марной требовало объединенного руководства. Ввиду этого левое крыло 9-й армии южнее реки Эн было вновь передано в 7-ю армию.

На главных участках наступления, южнее Суасона и юго-западнее Реймса, 20 и 21 июля, в общем, мы вновь успешно отбили сильные атаки неприятельских масс, которые опять поддерживались большим количеством танков.

В ночь на 21 июля отступление войск с южного на северный берег Марны было произведено в образцовом порядке. Этому много содействовало то, что 20-го числа французы на этом участке не атаковали. 21 июля неприятельский натиск разразился здесь против уже очищенных позиций.

На следующий же день, после отхода германских войск с южного берега Марны на северный, был выровнен фронт между р. Урк и Марной и между Марной и р. Ардр, что позволило улучшить в мелочах условия обороны.

22 июля боевая деятельность прервалась паузой. Нам удалось окончательно ликвидировать неприятельский удар; в результате сражение закончилось в нашу пользу[64].

В эти дни верховному командованию предстояло принять ответственные решения. Положение 7-й армии в выгнутой к Марне дуге, помимо весьма неблагоприятного очертания фронта, было также очень трудным в отношении тыловых сообщений.

Мы уже не могли обеспечить железнодорожное движение между долинами р. Эн и р. Вель. Изгиб железной дороги восточнее Суасона находился под действенным огнем дальнобойных орудий, а вновь строящаяся ветка, которую мы по необходимости прокладывали несколько восточнее, не была еще готова, хотя над ней работали с величайшим напряжением. Прочие пути сообщения для переброски войск не имели значения. Ввиду этого подкрепления, которые отправлялись в 7-ю армию, должны были высаживаться в долине р. Эн и даже еще севернее, вследствие чего они уже утомлялись, пока доходили до боевого фронта. Но как во время сражения на Сомме и во Фландрии, так и теперь необходимость постоянной смены войск надо было считать твердо установленной. Наряду с подвозом разнообразного снабжения требовалось доставлять огромное количество боевых припасов. Тыловые железнодорожные сообщения не могли справиться с этой задачей. Железные дороги могли бы быть заменены автомобильными транспортами с надлежащими запасами горючего, но таковых также не имелось. При таких неблагоприятных условиях нам пришлось бы продолжительное время бороться с противником, в распоряжении которого находилась такая сеть путей сообщения, лучше которой и не выдумать.

Что наше стратегическое положение в этом изгибе являлось сомнительным, было ясно само собой. Любой успех противника у Суасона или на р. Ардр мог получить огромное развитие. Удержаться продолжительное время в этом изгибе было невозможно, а новый удар на Реймс представлялся не имеющим шансов на успех.

Я командировал на боевой фронт нескольких офицеров и в том числе генерала фон Лосберга, чтобы они дали мне картину его условий. Было замечено, что начальство и войска под Суасоном еще находятся под впечатлением боя 18 июля, а также выяснено, что повсюду условия жизни войск очень тяжелы. В отступательных боях передовое поле в тактическом отношении оказалось малополезным. При его очищении беспорядок слишком легко передавался на расположенную позади главную линию сопротивления.

Эти данные, полученные верховным командованием, привели его вечером 22 июля к решению отвести войска с Марны на линию Фер в Тарденуа – Виль в ночь с 26 на 27 июля. Само собой разумеется, что по этому поводу я находился в беспрерывном обмене мнениями с фронтом германского кронпринца и с 7-й армией. На указанной линии предполагалось оказать лишь короткое сопротивление, так как противник должен был вновь наброситься на нас, вводя в атаку свои массы, что должно было ему дорого обойтись. Отступление на прямую линию между Суасоном и Реймсом за р. Вель имелось в виду на начало августа. Но прежде чем произвести его, надо было использовать полностью район к югу от р. Вель и главным образом долину самой реки. Имевшиеся там богатые запасы были нам необходимы для жизни (см. схему 40).

В связи с отступлением наш фронт значительно сжался, и у нас, и у противника освободились силы, которые можно было использовать для атаки на других участках. Слабость сил 18-й армии и правого крыла 9-й армии не могла быть в дальнейшем оправдана. Надо было уравновесить их подвозом подкреплений. Последние могли быть получены только с фронта кронпринца Рупрехта.

Наступление во Фландрии не могло дать быстрых и решительных результатов, так как противник по всем признакам изготовился встретить его. Если предположить, что неприятель здесь уклонится от штурма, как он уклонился восточнее у Реймса, то мы не могли рассчитывать добиться решения. Если же он окажет сопротивление, то его многочисленные резервы окажутся в состоянии задержать нас, подобно тому, как они задержали нас 10-го в направлении на Компьен. Ввиду этого верховное командование решило отказаться от наступления во Фландрии, перейти на фронте Рупрехта к обороне и использовать избыток его сил на усиление 18, 9 и 7-й армий, на что он, несомненно, был способен[65].

Мы отдали соответствующее распоряжение. Но каким образом нам удастся, и удастся ли вообще, вновь захватить инициативу после занятия позиции по р. Вель, я тогда еще не отдавал себе отчета. Фронт герцога Альбрехта получил указание – разработать проект наступления.

Ввиду предстоявших в 7-й и 1-й армиях боев, а также для возможных арьергардных боев на других участках верховным командованием для этих случаев указания о передовом поле были отменены.

23 июля вновь последовала исключительно сильная неприятельская атака; в общем, она была победоносно отбита по всему фронту.

В ближайшие дни имели место лишь местные удары противника, которые нигде не удались.

В ночь с 26 на 27 июля позиции на Марне были планомерно и в большом порядке очищены; фронт отошел к северу. В последние дни генерал Фош вновь производил сильные, но по-прежнему безрезультатные атаки; ему удалось лишь немного продвинуться в лесистой местности северо-западнее Фер в Тарденуа, которая тактически являлась для нас неблагоприятной. По донесению войск, противник понес при этом тяжелые потери убитыми и ранеными. У нас, естественно, также был большой расход сил. Теперь, как и во время прежних оборонительных сражений, необходим был беспрерывный приток свежих дивизий.

Благодаря замечательной организованности работы на фронте германского кронпринца и, в частности, в 7-й и 1-й армиях, эвакуация района прошла гладко. К тому же времени закончилась постройка второй железнодорожной ветки, и она существенно облегчила работу.

В ночь с 1 на 2 августа фронт был отведен за р. Вель. Поспешно возведенные здесь позиции были заранее заняты войсками, чтобы поддержать отступающих. Противник вплотную следовал за ними и произвел энергичный напор на р. Вель, но всюду был отражен.

Этим закончилось маневренное, оборонительное сражение между Марной и р. Вель.

Это сражение было блестящим подвигом участвовавших в нем вождей и войск. Тень, павшая на них 18 июля, теперь исчезла. Несмотря на большое напряжение сил германского солдата, он продолжал драться после 18 июля и чувствовал свое превосходство над врагом. Но в некоторых дивизиях начали выявляться малоутешительные явления. Впоследствии, в числе других, мне был доставлен документ, проливавший очень серьезное освещение на настроение одной из этих дивизий; я передал его для дальнейшего расследования в 7-ю армию.

Как во всяком сражении, так и в боях, имевших место начиная с 15 июля, потери были весьма значительны, особенно дорого обошлось нам 18 июля и связанные с ним оборонительные бои, хотя во время последних нам удалось эвакуировать раненых и мы не потеряли значительного количества пленных. Убыль в боях была настолько велика, что нам пришлось решиться расформировать около десяти дивизий и распределить их в пехоту для пополнения по другим дивизиям. Остальные роды оружия в главных чертах сохранились в целости.

Вышедшие из сражений дивизии и специальные войска были распределены позади всего Западного фронта. В конце июля в связи с этими перебросками началось исключительно сильное железнодорожное движение, которое к началу августа еще значительно развилось и далее уже до конца не смогло сократиться. Войска, которые понесли сильные потери, должны были получить пополнение, отдохнуть и снова сплотиться.

Мне не удалось разобраться в размере потерь, которые понес неприятель после 15 июля. Но, принимая во внимание массовую тактику Антанты, потери должны были быть значительны и ни в коем случае не меньше наших. Армия Антанты также пострадала, и сражение обошлось противнику так же дорого, как и нам. Франция пыталась сберечь своих сынов и выставила заметно больше сенегальских негров и марокканцев. Шесть американских дивизий, которые участвовали в этом сражении, особенно сильно пострадали, не достигнув при этом каких-либо успехов. По-видимому, для пополнения этих дивизий одна из них была расформирована. Несмотря на боевой задор отдельных американцев, низкая боевая ценность американских войск видна из того, что две храбрые германские дивизии, 201-я пехотная и 4-я запасная (Эрзатц), которые я до этого времени расценивал лишь как средние, выдерживали главный натиск много превосходящих американских сил в течение нескольких недель.

Убыль в английских и итальянских дивизиях была тоже значительна.

Тем временем фронт Рупрехта перешел к обороне, причем для смены дивизий, уже давно находившихся на позициях, были использованы предполагавшиеся для наступления. Батальоны этих дивизий находились в удовлетворительном состоянии и многие из них уже с апреля не участвовали в боях. 18-я армия и правое крыло 9-й также были усилены. Перед тем 18-я армия уже потерпела неудачу в Аврской предмостной позиции, и одна из дивизий, растянутая там на широком фронте, была отброшена к реке.

Попытка победными усилиями германцев склонить народы Антанты к миру до прибытия американских подкреплений не удалась. Ударная сила армии оказалась недостаточна, чтобы нанести решительное поражение противнику, прежде чем подойдут значительные американские подкрепления. Я отдавал себе ясный отчет, что в связи с этим обстановка стала складываться для нас весьма угрожающе.

К началу августа мы приостановили наступление и перешли на всем фронте к обороне. Новые наступательные планы могли быть приняты лишь в том случае, если бы удалось пополнить и освежить дивизии, участвовавшие в последних боях. Перерыв, наступивший в операциях, в общем не бросался в глаза; таковой имел место после больших наступлений, состоявшихся 21 марта и 27 мая. Бои с 15 июля обошлись нам меньше, чем мартовское и майское наступление. Стремление к отдыху на этот раз имело такие же основания, как и прежде. Но даст ли нам противник оправиться, это было сомнительно.

Я предполагал, что неприятель будет продолжать наступление или на р. Вель, к которой противник надвигался все больше вплотную, или что фронт наступления расширится и охватит район между Эном и р. Уазой, где противник сильно опасался германской атаки. Далее я считал вероятным, что неприятель произведет атаки между р. Уазой и Соммой, а может быть, и против наших позиций у Альбера и в долине р. Лис и, наконец, в Зундгау. Но я полагал, что эти наступления будут иметь лишь частичный характер, так как противник, в общем, был ослаблен не менее нас. Атаки действительно состоялись; если они впоследствии развились в крупную борьбу на всем фронте, то это объясняется главным образом значительными успехами, которые противник одержал 8 и 20 августа. Они показали противнику, что мы уже не прежние немцы, и вызвали его на развитие операций.

В начале августа я еще с уверенностью рассчитывал на отражение предстоящих отдельных ударов и на возможность ответить на них контрнаступлением, хотя бы в меньшем сравнительно с бывшим масштабе. До сих пор выход из стратегических затруднений удавалось находить при самых серьезных обстоятельствах; у меня не было никаких оснований предполагать, что на этот раз нам не посчастливится.

В ожидании боев было образовано новое управление фронтом, в ведении которого должны были перейти 2, 18 и 9-я армии. Командующим этим фронтом был назначен генерал фон Боен, а начальником штаба генерал фон Лосберг. Новое распределение фронтов должно было вступить в силу между 10 и 15 августа. В первых числах августа я еще мог сказать генералу фон Боену, что надеюсь иметь возможность передать ему окрепший фронт. К сожалению, события не оправдали моих надежд.

Если бы наш фронт оказался обороноспособным, то мне предстояло принять окончательные решения с имперским канцлером, который, впрочем, постоянно держался в курсе событий на фронте. Я не должен был скрывать от самого себя, что мне при этом предстояло похоронить много надежд. В этом смысле я обменивался мнениями с моими сотрудниками; я еще был поглощен этими мыслями, когда на меня обрушился удар 8 августа.

Финальная борьба летом и осенью 1918 года

I

8 августа – самый черный день для германской армии в истории мировой войны. Более тяжелые переживания связаны лишь с событиями, которые после 15 сентября разыгрались на Болгарском фронте и явились приговором судьбы для четверного союза.

Сознание, что теперь надо думать в первую очередь только об обороне, заставило верховное командование в начале августа постепенно оттянуть назад фронт в долине р. Лис и распорядиться об очищении Анкрской и Аврской предмостных позиций, севернее и южнее Соммы. 3 и 4 августа предмостные позиции были нами оставлены.

По особо выраженному мною желанию генерал фон Куль отправился во 2-ю армию, чтобы еще раз обсудить оборонительные мероприятия на фронте Альбер – Морейль. Здесь были сменены свежими силами еще две дивизии, которые уже давно находились на позициях и казались особенно усталыми. В этом спорном выдающемся районе дивизионные участки были узки, дивизии были хорошо снабжены артиллерией и занимали глубокое расположение. При этом был использован весь опыт 18 июля. В отношении укрепления позиций здесь не было сделано так много, как, например, в 18-й армии, хотя последняя расположилась на них позднее.

Рано утром 8 августа преимущественно англичане, австралийскими и канадскими дивизиями, и французы, не в слишком превосходных силах, произвели атаку между Альбером и Морейлем. Стоял густой туман, который искусственно был еще усилен; в атаке участвовали сильные отряды танков. Между Соммой и ручьем Люс неприятель глубоко ворвался в наш фронт. Находившиеся там дивизии позволили себя совершенно опрокинуть. Штабы дивизий были захвачены врасплох на своих стоянках неприятельскими танками. Район прорыва скоро расширился за ручей Люс; при этом наши войска, которые еще продолжали храбро драться у Морейля, были опрокинуты фланговым ударом. С севера Сомма представляла естественную границу, остановившую расширение прорыва. Наши войска, сражавшиеся на северном берегу, победоносно отбили такой же натиск. В районе юго-западнее Перони находились дивизии, которые несколько дней тому назад были сменены как усталые; штаб 2-й армии немедленно поднял их по тревоге и направил на поле сражения. Одновременно он выдвинул к месту прорыва все войска, какие он только мог собрать. Фронт Рупрехта отправил туда же по железной дороге свои резервы. 18-я армия часть своих резервов непосредственно ввела в бой с юго-востока, а другую часть выдвинула в район северо-западнее Руа. Я отдал приказ 9-й армии также выделить силы на поддержку, хотя она сама находилась под угрозой неприятельской атаки. Но, естественно, требовались целые дни, чтобы издали могли прибыть войска. Для их переброски были использованы в самом широком масштабе автогрузовые транспорты.

Еще до полудня 8 августа я получил полное представление об обстановке. Она была очень мрачной. Я немедленно командировал офицера генерального штаба, чтобы получить данные о состоянии войск.

Резервами 2-й армии удалось задержать дальнейшее продвижение неприятеля на Перонь, на линии южнее Брэя. В направлении на Руа противник распространился приблизительно до Арвилье; южнее р. Авр нам пришлось загнуть фронт, начиная от Мондидье.

Всего было наголову разбито от шести до семи германских дивизий, которые расценивались нами как вполне боеспособные. Имелось наготове всего три или четыре дивизии и остатки разбитых, чтобы замкнуть обширное пространство между Брэем и Руа.

Положение было исключительно серьезным. Если бы противник продолжал сколько-нибудь энергично наступать, то мы бы не смогли удержаться западнее Соммы. Этот участок продолжала оборонять 2-я армия, 18-я же, оставив левое крыло на высотах, окаймляющих долину р. Матц, уклонила правое до Руа. Это передвижение было назначено в ночь с 9 на 10 августа. Если бы его не удалось выполнить, то на этом участке неприятель получил бы возможность одержать крупную победу (см. схему 41).

9 августа противник еще продвинулся между р. Соммой и р. Авр, но, на наше счастье, ударная сила врага была невелика. Севернее Соммы 2-я армия также должна была несколько подать назад свой фронт. Но южнее Соммы ей удалось создать хотя и слабо занятый, но сильный фронт. В этот день войска дрались здесь значительно лучше, чем дивизии, действовавшие накануне между Соммой и ручьем Люс. Замечательно хорошо держались дивизии, которые перед сражением были сменены как переутомленные. Мы удержали район северо-западнее Руа. В ночь на 10-е 18-й армии удалось выполнить свой трудный маневр. На следующее утро французы энергично атаковали прежние позиции 18-й армии; оставшиеся там арьергарды планомерно отошли. Но, конечно, армии пришлось потерять много снаряжения.

Благодаря выдержке 2-й армии и вследствие уклонения назад в ночь на 10-е фронта 18-й армии, наше положение между Соммой и р. Уазой улучшилось. Начали прибывать резервы, усилившие фронт 2-й армии, 10-го продолжались ожесточенные, но успешные для нас бои на позициях между Соммой и Авром; одновременно противник сильно наседал между Авром и р. Уазой.

В ближайшие дни местные бои происходили на всем фронте сражения. Наши войска опять укрепились, но тогда как 18-я армия являлась для обороны полноценной, 2-я оставалась внутренне неустойчивой.

2-я армия израсходовала очень много сил; ее резервы также сильно пострадали. Пехота некоторых дивизий, прибывая на поле сражения на автомобилях, выгружалась иногда на одном участке, а ее артиллерия вступала в бой на другом. Вследствие этого части сильно перемешались. В предположении, что противник будет продолжать атаки на фронте 2-й армии, надо было предвидеть, что эту армию потребуется усилить целым рядом дивизий, на которые мы не могли рассчитывать. Ввиду убыли пленными наши потери были столь велики, что верховное командование опять оказывалось вынужденным расформировать несколько дивизий, чтобы получить укомплектование. Наши резервы таяли, а потери противника, наоборот, были необыкновенно скромны. Вследствие этого соотношение сил значительно для нас ухудшилось. И оно должно было продолжать изменяться к нашей невыгоде по мере того, как на фронт поступало все большее количество американских войск. Мы больше не могли надеяться наступлением значительно улучшить наше положение. Таким образом, нам оставалось лишь держаться. Мы теперь, безусловно, должны были ожидать возобновления неприятельского наступления. Успех слишком легко дался противнику. Неприятельские радиотелеграммы были полны ликования и справедливо утверждали, что в германской армии уже нет больше старого духа. К тому же противник захватил много чрезвычайно ценных для него документальных материалов. Антанта получила ясное представление о наших затруднениях в вопросе об укомплектовании, что давало ей лишнее основание неустанно развивать натиск.

Офицер генерального штаба, которого я командировал на поле сражения, описал мне состояние тех дивизий, на которые 8 августа удар обрушился в первую очередь, в таком виде, что я был поражен. Я вызвал начальников дивизий и строевых офицеров в Авен, чтобы обсудить с ними детали событий. Я услышал от них о блестящих подвигах храбрости, но также и о действиях, которые, должен откровенно сказать, не считал возможными в германской армии: наши солдаты сдавались отдельным неприятельским всадникам, сомкнутые части складывали оружие перед танком. Одной свежей дивизии, которая храбро шла в атаку, отступающие войска кричали: «штрейкбрехеры» и «им еще мало войны»[66]. Эти слова повторялись еще и впоследствии. Во многих частях офицеры уже не имели никакого влияния и плыли по течению. В октябре, на заседании кабинета принца Макса, статс-секретарь Шейдеман обратил мое внимание на реляцию одной из дивизий о событиях 8 августа, представлявшей столь же мрачную картину. Я этой реляции не знал, но мог подтвердить ее содержание своими данными. Один батальонный командир, прибывший на фронт с пополнением незадолго до 8 августа, объяснял эти явления недисциплинированностью солдат и духом, с которым наши солдаты прибывали с родины. То, чего я опасался и о чем беспрестанно предостерегал, на этом участке превратилось в действительность. Наш боевой механизм утратил свою полноценность, и наша боеспособность пострадала, хотя значительное большинство наших дивизий продолжали геройски драться. 8 августа подчеркнуло умаление нашей боеспособности; при создавшемся положении вопроса об укомплектовании у меня не было надежды найти стратегическую комбинацию, которая позволила бы нам вновь закрепиться в выгодном положении. Наоборот, я пришел к убеждению, что у верховного командования не осталось под ногами твердой почвы, на которой до сих пор, поскольку это возможно на войне, я базировал свои мероприятия. С этого момента, как я тогда выразился, война приобрела характер бесшабашной азартной игры, что я всегда считал гибельным; я слишком высоко ценил судьбу германского народа, чтобы ставить ее на карту. Надо было кончать войну.

8 августа открыло глаза обоим командованиям, как германскому, так и неприятельскому, как мне, так и генералу Фошу, который это сам подтвердил в «Daily Mail». С этого дня началось великое наступление Антанты, финал мировой войны, причем противник развивал все больше энергии, по мере того как наш развал становился для него очевиднее.

Я считал возможным, что события, последовавшие за 15 июля, могли поколебать доверие ко мне его величества и генерал-фельдмаршала. Кроме того, новое лицо, может быть, могло более беспристрастно оценить обстановку. Ввиду этого, как я уже упоминал, я самым серьезным образом заявил фельдмаршалу, что если у него нет ко мне полного доверия или если он считает это желательным, то он может заместить мою должность новым лицом. Он отказался. В том же духе я говорил о замещении моей должности с начальником военного кабинета в случае, если по отношению ко мне имеются какие-либо сомнения. Но император оказывал мне в эти дни совершенно исключительное доверие. Я был глубоко тронут, но меня все-таки беспокоило, правильно ли улавливает его величество общее положение. Впоследствии я успокоился: император сообщил мне, что после неудачи наступления в июле и после 8 августа он пришел к сознанию, что Германия уже не может выиграть войну.

8 августа вечером сообщение ставки кратко гласило о том, что противник на широком протяжении прорвал наш фронт южнее Соммы. На следующее утро меня немедленно вызвал генерал фон Крамон из Бадена. Он сообщил мне, что мое сообщение вызвало большое беспокойство в Вене. Я не мог оставить его в сомнении относительно того, насколько серьезно я расценивал создавшееся положение. Несмотря на это, он просил меня обдумать, насколько вредно подействует резкое признание нашей неудачи на союзников, которые свое спасение видели только в Германии. То же повторилось 2 сентября.

Неудача на Западном фронте произвела сильное впечатление на союзников. Император Карл выразил намерение прибыть в середине августа в Спа.

От Болгарии нельзя было ожидать ничего хорошего. Под впечатлением положения, создавшегося на Западном фронте, а также вследствие Бухарестского мира и по причинам личного характера, на смену кабинета Радославова там образовался кабинет Малинова. Последний не являлся сторонником союза с нами, выбранные же им министры были нашими открытыми врагами и друзьями Антанты. После оккупации Болгарии Антантой Малинов был удален, но назначенные им министры остались у власти. Имперский канцлер должен был предвидеть политику министерства Малинова и воздействовать на царя, чтобы оно не было сформировано в таком составе. Поведение отдельных болгар в Швейцарии вызывало большие сомнения. Но мы все это допускали. Нельзя было заблуждаться в том, что Болгария стремится к заключению мира. Характерным было также то, что болгарский военный уполномоченный генерал Ганчев стал лишь очень редко показываться в нашей ставке.

Как только я вполне уяснил себе обстоятельства, созданные 8 августа, я решил как можно скорее приступить к совещанию с имперским канцлером и статс-секретарем министерства иностранных дел. Оно состоялось 14 августа в Спа.

13-го в помещении генерал-фельдмаршала, в гостинице «Британик», совещались имперский канцлер, генерал-фельдмаршал, статс-секретарь фон Гинтце и я. Я очертил военную обстановку, состояние армии, положение наших союзников и объяснил, что мы не в состоянии наступлением склонить противника к миру. Склонить же противника к миру исключительно оборонительными действиями, несмотря на подводную войну, едва ли явится возможным; ввиду этого нам надлежало добиваться окончания войны дипломатическим путем. В настоящую минуту Западный фронт держится, но при неуверенности, явившейся у военного руководства вследствие неустойки отдельных частей, по обстоятельствам может потребоваться дальнейший отход фронта. Но я все-таки еще твердо надеялся, что армия удержится во Франции. События на Западном фронте должны были произвести самое неблагоприятное впечатление на союзников. При таких условиях дух армии и народа приобретал еще более решающее значение, я на этом особенно серьезно остановился. В частности, я указал на тот вред, который нам причинил князь Лихновский. Я вновь подчеркнул необходимость, чтобы наши государственные люди в своих речах считались с тем впечатлением, которое они создают за нашими пределами, и чтобы в Германии был учрежден имперский орган пропаганды и политического просвещения. Генерал-фельдмаршал умолчал о настроении на родине, но в оценке военного положения он высказался более оптимистично, чем я. Из всего сказанного статс-секретарь фон Гинтце сделал очень ясный вывод о необходимости начать мирные переговоры и быть готовыми на крупные уступки.

Имперский канцлер только вкратце коснулся настроения на родине, не высказав ничего примечательного. Случай с князем Лихновским он обсуждал очень сдержанно, ссылаясь на имперский суд.

На следующее утро состоялось совещание под председательством его величества. Прежде всего, обсуждался вопрос о настроении внутри империи. Имперский канцлер произнес несколько вступительных слов. Относительно морального напряжения сил я сделал те же заявления, что и накануне. Вслед за тем его величество предоставил слово статс-секретарю фон Гинтце. Последний, не затрагивая обстоятельств на родине, прямо перешел к военно-политическому положению, которое он изложил в соответствии с тем, как я его очертил накануне, и пришел к такому же заключению. Он был морально потрясен, и слезы выступали у него на глазах. Император был очень спокоен, присоединился к мнению статс-секретаря фон Гинтце и предложил ему попытаться завязать мирные переговоры через посредничество нидерландской королевы. Он также указал на необходимость политико-просветительной работы и объединенных и решительных действий правительства. Имперский канцлер говорил о поддержании авторитета внутри государства. В удобный момент дипломатия должна была развернуть свою деятельность. На этом заседание закончилось. Я был очень тронут и пожал руку статс-секретарю фон Гинтце.

В это время в Спа пребывали император Карл, граф Буриан и генерал фон Арц. В соответствии с положением государственные люди, по-видимому, обсудили вопрос о мире и, в частности, о выступлении графа Буриана. В то время я об этом ничего не знал, но впоследствии мне говорил об этом статс-секретарь фон Гинтце. Затем обсуждался еще польский вопрос. Граф Буриан твердо стоял на своем мнении. Мы прозевали удобный момент, чтобы прийти с Австрией к окончательному соглашению.

В то же время его величество, в согласии с имперским канцлером, стремился разрешить польский вопрос в том смысле, чтобы Польша самостоятельно избрала себе монарха, но в экономическом отношении примкнула бы к Германии. При таком различии во взглядах прийти к соглашению с Австро-Венгрией было невозможно. Принятое его величеством решение отвечало моим убеждениям и дало мне твердое руководящее основание. При этом мне было отчетливо ясно, что император всегда отрицательно относился к идее династической унии с Польшей.

С генералом фон Арцем мы обсудили общее военное положение, создавшееся последними событиями, и выяснившуюся необходимость усилить Западный фронт новыми австро-венгерскими дивизиями. До этого момента на запад прибыло всего две австро-венгерских дивизии. Генерал фон Арц еще думал о наступлении в Италии, но в то же время полагал, что австро-венгерская армия не сможет выдержать предстоящей зимы. Это было мое последнее свидание с генералом фон Арцем, в котором я глубоко уважал человека и солдата.

После отъезда императора Карла в Вену генерал-фельдмаршал и я немедленно возвратились в Авен. Я предполагал, что имперский канцлер также оставит Спа, чтобы на основании наших разговоров поставить в известность о положении Германии статс-секретарей и рейхстаг. Его долг требовал, чтобы он принял личное участие в ориентировке и политическом руководстве народа. Но он остался в Спа и предоставил переговорить с лидерами партий Эбертом, Грёбером, Штреземаном, графом фон Вестарпом и Вимером вице-канцлеру фон Пайеру и статс-секретарю фон Гинтце. 21 августа вожди партий были приглашены в министерство внутренних дел; на этом заседании статс-секретарь фон Гинтце изложил военно-политическую обстановку и в соответствии с тем, что говорилось в Спа, пришел к заключению, что война должна быть как можно скорее ликвидирована. Он заявил, что использует все возможности, чтобы добиться мира. Присутствовавшие на заседании лица впоследствии сказали мне, что они вынесли чрезвычайно серьезное впечатление о нашем военном положении. Само собой разумеется, что статс-секретарь фон Гинтце, принимая во внимание требования ведения войны, а также успешность намеченных шагов для заключения мира, должен был быть в своем докладе очень сдержан. Если бы наши намерения обсуждались в условиях широкой огласки, как это впоследствии и имело место, то это принесло бы большой вред и ведению войны, и заключению мира. При характере наших врагов это привело бы к продолжению борьбы и к предъявлению нам таких мирных условий, которые являлись для нас гибельными.

По тем же основаниям, которые руководили статс-секретарем фон Гинтце, я не имел возможности каким-либо путем предать гласности мои взгляды по вопросу о заключении мира. Этот шаг я неоднократно обсуждал то с одним, то с другим из моих ближайших сотрудников. Статс-секретарь фон Гинтце переслал генералу фон Бартенверферу отчет о заседании 14 августа. Мне пришлось еще обсуждать положение с различными министрами. В эти дни статс-секретарь Зольф приезжал в Авен. Вскоре я получил частное письмо из Веймара, из которого узнал, какое впечатление вынес статс-секретарь Зольф из Авена. Лицо, которое находилось в ближайшем родстве с семьей Зольфа, рассказывало в Веймаре, что, по мнению Зольфа, я уже не думал о победоносном окончании войны, а генерал-фельдмаршал еще надеется на победу с Божьей помощью.

Вице-канцлер фон Пайер также прибыл в Авен и передал мне от имперского канцлера формулировку нашей позиции в бельгийском вопросе, учитывавшую неблагоприятно сложившуюся военную обстановку. Я согласился на нее; мне казалось, что она должна лечь в основу переговоров, которые будет вести статс-секретарь министерства иностранных дел. Но вместо того вице-канцлер фон Пайер использовал ее для речи, которую он произнес в сентябре в Штутгарте и которая своей новой точкой зрения на бельгийский вопрос возбудила всеобщее внимание.

II

Первые дни, последовавшие за нашим возвращением в ставку, были особенно тяжелы. Наше положение на Западном фронте становилось все серьезнее. 14 августа, когда его величество повелел приступить к завязке мирных переговоров, фронт был еще крепок, хотя в нем уже сказывалось чувство неуверенности.

После 8 августа генерал фон Боен вступил в командование своим фронтом в составе 2, 18 и 9-й армий на несколько дней раньше, чем это первоначально предполагалось. Он, как и начальник его штаба генерал фон Лосберг, всеми средствами стремился ускорить подготовку обороны своего участка. В середине августа бои на участке между Соммой и Уазой еще продолжались. Главный натиск противника направлялся по обе стороны Руа, который нам удалось удержать в упорном бою. Мы оборудовали и укрепили тыловую позицию, отчасти используя при этом прежнюю позицию на линии Бапом – впереди Перони – вверх по Сомме – впереди Гама – высоты северо-восточнее Нуайона, расположение которой вызывало необходимость загиба левого крыла 17-й армии.

В долине р. Лис фронт Рупрехта отвел назад на несколько километров передовые позиции 6-й армии и готовился к дальнейшему скашиванию выступа, связанному с оставлением Кеммеля. Здесь также имелись тыловые позиции; прежние германские позиции были приведены в порядок. Особенного оживления боевой деятельности здесь не было, и лишь случайные выступления противника нарушали затишье. В середине августа появились признаки перехода англичан в наступление. Условия в 17-й армии были таковы же. После 15 августа здесь стали чувствоваться признаки неприятельской атаки между Аррасом и р. Анкр, главным образом в направлении на Бапом. 17-я армия не должна была драться на своей передовой линии и готовилась принять бой лишь на позиции, расположенной в трех или четырех километрах позади. Передовые линии были заняты лишь боевым охранением, которое до боя должно было отойти на главную позицию. Это создавало возможность свести на нет первый натиск противника и своевременно обнаружить его наступление.

К юго-востоку от участка, на котором шло сражение между Соммой и р. Уазой, 9-я и 17-я армии решительно перешли к обороне. Надо было ожидать атаки между Уазой и Эном; в середине августа она могла обрушиться в любой момент. Все, что 17-я армия дала 2-й, было ей полностью возмещено, и она во всех отношениях была богато оборудована. Позади наиболее угрожаемого участка, в направлении на Кют и Нуврон, наготове стояли две ударные дивизии. Штаб армии превосходно все организовал и хорошо продумал.

Вероятность неприятельской атаки на р. Вель уменьшилась. На остальных участках фронта германского кронпринца и на фронтах фон Гальвица и герцога Альбрехта также не было особых оснований предполагать наступление неприятеля. Но ввиду сильно подвинувшихся работ противника на всех фронтах картина всегда могла неожиданно измениться.

Верховное командование должно было считаться с вероятностью распространения неприятельского наступления на фронт кронпринца Рупрехта, в особенности между Аррасом и р. Анкр, и на 9-ю армию, но в то же время оно не должно было забывать и других фронтов. Дивизиям, лишь в конце июля и начале августа вышедшим на отдых из боев 7-й и 1-й армий, не могло быть предоставлено значительной передышки. Часть из них уже теперь пришлось поставить в тылу фронта Рупрехта, что, конечно, существенно нарушало интересы этих частей. Такие многочисленные переброски ложились тяжелым бременем на железнодорожный транспорт на западе.

21 августа англичане атаковали южнее Арраса, между Буале и р. Анкр. С этого начались бои на фронте кронпринца Рупрехта, которые почти без перерыва затянулись до конца войны и потребовали величайшего напряжения от штаба и армий этого фронта (см. схему 42).

17-я армия своевременно уклонилась; натиск англичан на новые позиции потерпел неудачу, 22 августа 17-я армия, с согласия верховного командования, произвела широко задуманный контрудар. Он имел успех, но было бы лучше, если бы мы обошлись без него. Вслед за тем фронт английского наступления расширился на юг. Ожесточенные бои шли по обоим берегам Соммы, с центром тяжести между Альбером и Бреем. Австралийцы не имели никакого успеха. Два первых боевых дня протекли для нас благоприятно. Я начинал надеяться, что по крайней мере здесь военное счастье вновь улыбнется нам. Но в ближайшие же дни англичане, при участии незначительного количества свежих сил, в очень упорных боях продвинулись в направлении на Балом. Характерными для этих боев являются узкие и глубокие прорывы неприятельских танков, которые производились после короткой, но исключительно сильной артиллерийской подготовки, с устройством туманных завес. Массовое применение танков и искусственный туман и в дальнейшем являлись нашими опаснейшими врагами. Представляемая ими угроза возрастала по мере того, как все больше падал дух наших войск и наши дивизии слабели и становились утомленными. Глубина прорыва очень скоро выяснялась, но о его ширине часто не имелось точных сведений. Правильно направленный контрудар резервов большей частью замыкал прорывы. Опасность заключалась в том, что местное командование слишком поспешно и недостаточно дружно расходовало имевшиеся войска.

При дальнейшем развитии наступления противнику удалось ударом с севера оттеснить нас от р. Анкр. Расположенная на данном участке прусская дивизия всегда имела неважную репутацию, почему и была размещена за рекой; несмотря на это, она совсем сплоховала и внесла беспорядок в наш фронт. Боевые условия на изрытом воронками пространстве поля сражения на Сомме восточнее Альбера еще осложнялись плохими железнодорожными сообщениями, вследствие чего туда лишь с трудом могли доставляться резервы. К 25 августа обстановка здесь особенно обострилась, и можно было быть уверенным, что неприятель продолжит тут наступление.

Южнее Соммы, вдоль дороги на Перонь, происходили лишь частичные атаки. Неприятель беспрерывно атаковал 18-ю армию, но она блестяще удерживалась. В связи с ходом событий восточнее р. Уазы левое крыло 18-й армии отошло ближе к Нуайону. Командующий 18-й армией генерал фон Гутье действовал исключительно спокойно, и ему прекрасно помогал начальник его штаба подполковник Бюркнер.

Большой французский натиск между Уазой и Эном начался 20 августа. Уже 17-го французы отбросили наше боевое охранение с передового поля на главную оборонительную линию. Как потом я узнал, при этом французам было оказано больше сопротивления, чем требовалось; боеспособность отдельных дивизий пострадала значительнее, чем я думал (см. схему 43).

20 августа атака разыгралась точно так, как мы предполагали. Но ударные дивизии у Кют не произвели контратаки. Здесь был проведен глубокий прорыв, представлявший большие неудобства для расположенных там войск, имевших в тылу р. Уазу. Противник прорвался также в направлении на Нуврон, но хорошая германская егерская дивизия вновь его отбросила – правда, не совсем. Прочие части главной линии сопротивления между обоими прорывами также не остались за нами в неприкосновенности. Обстановка сложилась так, что оставаться впереди р. Уазы и р. Элет казалось неблагоразумным. Ввиду этого верховное командование должно было решиться в ночь на 21-е отвести правое крыло 9-й армии за р. Уазу, а в ночь на 22-е отойти центром за р. Элет, сохранив за собой район к северо-западу от Суасона. Несмотря на все старания и приготовления, сражение вновь закончилось неблагополучно. Нервы армии расшатались; войска уже не всегда выдерживали сильный артиллерийский огонь и натиск танков. Это вновь подтвердилось. Мы опять понесли здесь тяжелые и невозместимые потери. 20 августа тоже было траурным днем. Он прямо побуждал противника развивать далее наступление.

Я рассчитывал, что неприятельские атаки продолжатся между Уазой и Эном в направлении на Лан. Направление удара представляло выгоды противнику, так как с его развитием нам было бы невозможно сохранить позицию 18-й армии севернее р. Уазы, а также и 7-й севернее р. Вель. Противник энергично напирал на линию Суасон – Шони, и здесь завязались упорные бои с переменным успехом. Чем они закончатся, еще нельзя было определить.

18-я армия, в состав которой поступили войска, отошедшие за р. Уазу, также находилась под угрозой удара с юга.

Вследствие обстоятельств, которые сложились восточнее Альбера и южнее р. Уазы, положение германских войск между Соммой и Уазой отнюдь не было обеспечено в той мере, как этого требовала общая обстановка. Ставить здесь что бы то ни было на карту являлось бы ошибкой. Ввиду этого фронты кронпринца Рупрехта и фон Боена получили приказ отойти в последних числах августа на рекогносцированную позицию на линии восточнее Бапом – впереди Перони – Сомма – впереди Гама – высоты севернее Нуайона. Ввиду ее тылового обеспечения приводилась в порядок позиция Зигфрида. Фронт фон Боена считал особенно важным удержаться на левом берегу Соммы впереди Перони, так как это давало возможность фланкировать местность к северу от Перони. Между Гамом и Нуайоном положение фронта определялось каналом, который являлся хорошим препятствием для танков. Отход был произведен примерно в ночь с 26 на 27 августа.

В 17-й армии, которой предстояло лишь незначительно уклониться назад, и в 18-й армии движение прошло гладко и в хорошем порядке. На новых позициях неприятельский натиск был остановлен. Во 2-й армии дела обстояли иначе. Новый фронт северо-западнее Перони не приобрел устойчивости. Дивизия, находившаяся юго-западнее города, уступила противнику левый берег Соммы, что в свою очередь усложнило положение войск на северном берегу. Отдельные дивизии опять сдавали; это вызвало большие потери других храбрых частей.

В течение этих событий маршал Хег протянул свое наступление к северу до р. Скарпы, чтобы выйти в тыл позиции Зигфрида севернее линии Круазиль – Мевр. Для этого он должен был взять позицию Вотана, которая была создана в 1917 году и тянулась с севера через Биаш-Сен-Васт на р. Скарпе – восточнее Монши – в направлении на Бюлькур.

Английское наступление началось 26 августа вдоль дороги Аррас – Камбре.

Здесь войска сначала планомерно очистили передовые позиции. Первые бои протекли благоприятно. Затем английское наступление продвинулось к позиции Вотана. 2 сентября сильный натиск танков преодолел все препятствия и окопы этой позиции и таким образом проложил дорогу английской пехоте. Ровно в 2 часа дня генерал фон Куль и начальник штаба 17-й армии подполковник фон Павельсц сообщили мне, что уже нельзя рассчитывать создать новый фронт впереди линий канала Арле – Мевр. Они испрашивали согласие верховного командования на отход 17-й армии за канал, с сохранением старых позиций севернее р. Скарпы. Мы не могли отрицать необходимости этого мероприятия. По соглашению с фронтом фон Боена и принимая во внимание обстановку на участке 2-й армии, мы должны были предпринять и следующий крупный шаг – отвести 2-ю и 8-ю армии на позицию Зигфрида. Правда, мы могли бы удержать левое крыло 18-й армии впереди позиции Зигфрида на канале Кроза, но это потребовало бы больше сил, чем оборона линии Сен-Кантен – Ла-Фер, перед фронтом которой лежала широкая долина р. Уазы. Верховное командование отказалось от этой попытки и отвело 18-ю армию полностью на позицию Зигфрида. В соответствии с этим отходом должны были передвинуться 9-я и даже правое крыло 7-й армии. Последнее оставило р. Вель и отошло за Эну, левое же крыло, начиная северо-восточнее Фим, продолжало еще держаться на р. Вель.

Между тем 9-я армия находилась в тяжелом бою; в отдельные дни бои разрастались в сражения огромной напряженности. Благодаря никогда не дававшей отказа предусмотрительности генерала фон Карловича и начальника его штаба, подполковника Фаупеля, а также храбрости нескольких дивизий, в общих чертах 9-й армии удалось удержать свои позиции. Первая гвардейская пехотная дивизия, которой спокойно и уверенно командовал принц Эйтель-Фридрих, и испытанная гвардейская кавалерийская стрелковая дивизия (спешенная) не хотели ничего знать о «танковых ужасах» и дрались превосходно.

Мне было очень тяжело решиться отвести весь фронт от р. Скарпы до р. Вель. Но это давало сокращение фронта и экономию сил, что при наших исключительно больших потерях являлось плюсом, несмотря на то, что противник аналогично выигрывал. Условия жизни войск на позиции Зигфрида и восточнее улучшились, противник же должен был располагаться в опустошенном при отступлении в начале 1917 года районе.

В ночь на 3 сентября центр 17-й армии должен был отойти за канал Арле – Мевр. Прочие отступательные движения должны были быть произведены в один прием по ближайшим указаниям фронтов.

В целях экономии сил 4-я и 6-я армии также произвели давно подготовленное очищение долины р. Лис.

Переговорив с начальниками штабов фронтов, верховное командование одновременно отдало приказ обследовать и укрепить позади обоих северных фронтов новую тыловую позицию, так называемую позицию Германа. Восточнее Брюгге она должна была примыкать к голландской границе, затем тянуться к югу вдоль канала Секлоо до р. Лис, вверх по течению последней до пункта восточнее Куртре, далее следовать по верхнему течению Шельды до пункта к юго-западу от Валансьена и, наконец, проходила южнее линии Сольм – Ле-Като – Гиз. Юго-западнее Марля позиция Германа смыкалась с позицией Гундинг-Брунгильда, которая была сооружена в 1917 году и подходила к Эну приблизительно через Сиссон и затем тянулась вверх по его течению. Продолжение системы обороны вверх по Эну составляли тыловые позиции фронта Гальвица, которые оканчивались у Паньи западнее Мозеля и включали позицию Сен-Миель, срезавшую Сен-Миельский выступ в равнине Вевра. Уже имевшиеся позиции мы должны были усилить по мере наличия рабочей силы.

Затем верховное командование рекогносцировало вторую тыловую позицию западнее линии Антверпен – Брюссель – Намюр и далее вверх по течению Мааса (позиция Антверпен – Маас). В то же время приводились в готовность крепости в Эльзас-Лотарингии. Наконец, был отдан приказ, чтобы все не являвшееся непосредственно необходимым военное имущество было вывезено из района к западу и к югу от позиции Герман – Гундинг-Брунгильда, а также подготовлять основательное разрушение железных и колесных дорог и каменноугольных копей. Населенные пункты должны были подвергнуться той же участи лишь постольку, поскольку это вызывалось непосредственными тактическими требованиями.

Мы в широком масштабе приступили и к эвакуации в Германию; железнодорожная сеть оказалась для этой цели малоудовлетворительной. На севере вследствие выступа голландской территории у Маастрихта все линии вливались в Льежский узел; наши работы у Визэ не смогли разгрузить движения в этом узле. Южнее важные железнодорожные линии сливались на участке Шарлевиль – Монмеди, который представлял особенно удобную цель для атак неприятельских летчиков.

Подвоз из Германии был уже сведен к минимуму.

С отходом фронта на позицию Зигфрида Авен уже не являлся подходящим пунктом для верховного командования, ввиду чего мы возвратились в Спа, из которого в марте выезжали с такой верой в будущее и со столькими надеждами.

Наши силы были напряжены, но такое же напряжение требовалось и от противника, и на многих участках он атаковал все теми же дивизиями. Неприятель также, вероятно, понес потери, но он наступал, а мы, как и в 1917 году, все лишь давали барабанить по себе. Одновременно повторились и картины 1917 года; наши войска дрались лучше при наступлении, чем при обороне. По числу дивизий соотношение сил в начале сентября было благоприятнее для нас, чем в предыдущем году, но часть наших дивизий была потрепана. Нам пришлось переформировать наши батальоны с четырехротного в трехротный состав; добавочная пулеметная рота при каждом батальоне была сохранена. Необходимый для четырех рот обоз уже больше не отвечал наличному составу людей. Каждому батальону уже не нужно было четырех походных кухонь; двух или трех было вполне достаточно. Вследствие расформирования некоторой части наших дивизий и ввиду появления на фронте дальнейших американских частей соотношение сил для нас должно было в дальнейшем все больше ухудшаться.

Халупничество на фронте росло; халупниками приспособлялось много возвратившихся с родины отпускных. Возвращающиеся из отпуска все чаще запаздывали, и боевой фронт занимался все реже.

Военное министерство, наконец, решило привлечь к отбыванию воинской повинности большое количество опротестованных. Результат этого мероприятия мог сказаться лишь по истечении некоторого времени. Какой внесут дух опротестованные, также было неизвестно. Из восточных дивизий мы уже давно извлекли все, что можно было использовать для боевых дивизий на западе. В это время наше положение на востоке улучшилось. Советское правительство заплатило первую и вскоре вслед за тем вторую часть возмещения военных издержек, на которое обязалась Россия; установились сношения с донскими казаками. Вследствие этого у нас освободилось еще несколько дивизий, но они представляли ничтожную боевую ценность, так как состояли из призывных старших сроков и не были подготовлены к требованиям Западного фронта. В случае если усилия правительства заключить мир остались бы безрезультатными и война затянулась еще на следующую зиму и лето, то вывоз из Украины являлся для Австрии и для нас вопросом жизни. Заграждение, направленное против большевизма, сохраняло свое прежнее значение, и точно так же нам было необходимо продолжать препятствовать Антанте создать новый фронт на востоке. Ввиду этого в Финляндии были оставлены три германских спешенных кавалерийских полка и несколько орудий под командой генерала графа фон дер Гольца, и они оттуда зорко следили за Мурманской железной дорогой и за вратами Петрограда. Мы продолжали выполнять план, направленный против английского гарнизона в Баку.

Австро-Венгрия могла еще освободить одну или две дивизии для Западного фронта.

Все это представляло незначительное численное возмещение для наших сил на западе – мы уже умолчим о моральных качествах этих подкреплений по сравнению с возраставшими силами противника и все большей уверенностью в победе, которую он приобретал. Было совершенно ясно, что печальные явления в германских войсках не исчезнут, а наоборот, участятся вследствие постоянных отступлений и под разлагающим влиянием родины.

Верховному командованию было очень трудно подкрепить новыми силами фронты кронпринца Рупрехта и фон Боена. Эта задача разрешалась бы легче, если бы верховное командование, начиная с 7-й армии в конце июля, а затем и из остальных вступивших в бой армий, главным образом из второй, не считаясь ни с чем, выводило с фронта дивизии, уже отработавшие или понесшие поражения.

Ввиду серьезности обстановки верховное командование уже больше не надеялось сделать противника более склонным к миру посредством сбрасывания бомб над Лондоном и Парижем. Ввиду этого оно не дало разрешения на использование бомб с особенно сильным зажигательным действием, которые были изготовлены к концу августа в необходимом количестве и специально предназначались для обеих столиц. Ожидаемые от них крупные разрушения уже не смогли бы повлиять на общее развитие войны, а разрушение только для разрушения мы никогда не допускали. Граф Гертлинг также просил верховное командование не применять этих новых зажигательных бомб ввиду вероятных контрмер неприятеля против наших городов. Но, принимая решение, я все же руководствовался лишь соображениями, основанными на военном положении.

Мы продолжали сбрасывать над Лондоном и Парижем бомбы другого образца, чтобы связать там, вдали от фронта, неприятельские оборонительные средства и чтобы войскам не бросалось в глаза наше ослабление. Но я и в этом отношении больше не производил нажима. Еще несколько раз Париж слегка был бомбардирован, Лондон же, вследствие неблагоприятной погоды в данное время года, остался вне нашей досягаемости.

Я постоянно в высшей степени был озабочен духом и настроением армии и родины. Когда в августе военный министр посетил нас в Авене, я представил ему строевых офицеров, которые должны были наконец убедить его в дурном влиянии родины на дисциплину. Военный министр и прочие руководящие лица военного министерства постоянно оспаривали этот факт и не желали признать его в его полном объеме. Этот визит министра опять-таки остался бесплодным, несмотря на мои настойчивые к нему обращения.

Внутри страны наши попытки организовать пропаганду и просветить сознание германского народа не вышли за пределы первых начинаний. После моих двухлетних начинаний, в августе 1918 года, имперский канцлер наконец решился создать центральное управление по внутреннему и заграничному обслуживанию прессы и пропаганды. Но оно не было приравнено к имперским министерствам, а было в виде несчастного придатка присоединено к министерству иностранных дел и не получило никакого авторитета. Я должен был довольствоваться достигнутым, так как нельзя было добиться ничего другого. Все мои много раз повторенные письменные и устные доклады и ходатайства перед имперским правительством о создании должности министра пропаганды остались без результата. Только министр или статс-секретарь, который бы охватывал общее военное политическое и экономическое положение, был бы в состоянии руководить таким сильным боевым средством, как пропаганда, в соответствии с требованиями войны и момента. Он один мог бы решить, когда, где и каким путем предавать гласности данные государственного значения. Он должен был бы действовать по заранее и точно составленному плану. Полковник Гефтен, работа которого имела руководящее значение в новом управлении пропаганды, напрягал все свои силы, чтобы чего-нибудь достигнуть. Статс-секретарь Зольф произнес подготовленную полковником Гефтеном очень важную речь. Но имперский канцлер в день своего рождения в начале сентября сказал что-то очень туманное. Вице-канцлер также говорил речи, но он не находил тех слов, которые произнес Клемансо, когда германские войска стояли в 80 километрах от Парижа. Когда полковнику Гефтену пришлось столкнуться с новым имперским канцлером, принцем Максом Баденским, то в области пропаганды вся работа уже встала, хотя под гнетом событий она являлась особенно необходимой.

III

Условия на Западном фронте были в высшей степени напряженные. С середины августа, когда мы впервые заявили о необходимости стать на путь переговоров о мире, обстановка еще обострилась. У нас еще имелись основания рассчитывать, что удастся сохранить положение; наш фланг и тыл на Итальянском и Македонском фронтах были обеспечены. Но возможности изменить обстановку в сторону победы у нас уже не было. 3 сентября мы дали в этом смысле ответ на вопрос имперского канцлера. Запрос был предъявлен представителем имперского канцлера при верховном командовании графом Лимбург-Штирумом; мы его предварительно ориентировали о нашем намерении отойти на позицию Зигфрида. Граф Лимбург-Штирум постоянно ставился в известность обо всех событиях. Сам по себе запрос представлялся мне удивительным, так как имперский канцлер, несомненно, должен был быть в курсе нашего положения начиная с 13 августа. Объяснение заключалось в том, что граф Лимбург-Штирум не был в курсе переговоров 13 и 14 августа.

Верховное командование не имело никаких сведений от статс-секретаря фон Гинтце, и мы не знали, что он должен в начале сентября отправиться в Вену, чтобы переговорить по вопросу о мире с графом Бурианом. Я считал крайне необходимым новое совещание по этому поводу со статс-секретарем фон Гинтце и имперским канцлером. Оно должно было состояться в первых числах сентября, сразу после нашего возвращения в Спа. Статс-секретарь фон Гинтце изъявил свое согласие приехать немедленно по возвращении из Вены. От вызова имперского канцлера отказались, из уважения к его преклонному возрасту.

Совещание со статс-секретарем фон Гинтце в Спа состоялось 10 сентября. Он сообщил только, что граф Буриан намеревается обратиться с нотой ко всем воюющим державам и просить их высказаться относительно мира. Одновременно он добавил, что, по полученным им в Вене данным, австро-венгерская армия додержится только до зимы, так как жажда мира в Австро-Венгрии сильно растет. Относительно его личных попыток добиться мира статс-секретарь фон Гинтце заявил, что он твердо надеется на посредничество нидерландской королевы, но на чем, собственно говоря, основывал он свои надежды, я из его слов заключить не мог. От циркулярного обращения графа Буриана он не ожидал никаких результатов и опасался даже, что оно может повредить посредничеству нидерландской королевы. Он считал предпочтительным сделать определенный шаг, каковой он замыслил в Гааге. Я мог только примкнуть к этому мнению; прием графа Буриана был слишком расплывчат. В этот день я в первый раз осведомился о его планах.

Правда, по его ходатайству император Карл через генерала фон Крамона поставил генерал-фельдмаршалу определенные вопросы о наших стратегических планах и о нашем мнении относительно возможного шага к заключению мира. Генерал фон Крамон просил меня лично по телефону дать возможно точный ответ, так как император Карл очень настаивает на нем. В своем ответе мне, конечно, приходилось быть сдержанным, так как пармские письма императора Карла показали, что между Веной и Францией существуют связующие нити. Ответ гласил, что германские войска останутся на Западном фронте на занимаемой в настоящее время линии, и в особенности будут отстаивать позицию Зигфрида, и что мы высказываемся, чтобы шаг к миру был сделан немедленно, и лишь возражаем против приема, намеченного графом Бурианом. Я набросал этот ответ и затем, до отправления, обсудил его со статс-секретарем фон Гинтце.

Статс-секретарь фон Гинтце надлежащим образом ставился в известность о военном положении. Он телеграфировал в министерство иностранных дел как результат совещания, что его величество и верховное командование согласны на немедленное обращение к королеве Нидерландской и что надлежит заручиться на это согласием и участием союзных держав.

14 сентября нота графа Буриана была опубликована. Австро-Венгрия не отказалась от своего выступления в пользу намеченного нами шага к миру. Считало ли австро-венгерское правительство наши планы лежащими в слишком большом отдалении, или побудили его к такому образу действий какие-либо особые соображения, я не знаю. Император Карл заявил в объяснительном письме его величеству, что телеграмма верховного командования убедила его спешно предпринять шаги к миру. Я сказал полковнику Гейе, что, может быть, все же хорошо, что выступление графа Буриана имело место. Я также держался мнения, что мы не должны отрекаться от предпринятого графом Бурианом шага.

Я не могу разделить взглядов дипломатии, что предпринятый графом Бурианом шаг к миру сделал невозможным посредничество нидерландской королевы. Он затруднил его, но ни в коем случае не исключил. Прежде всего, я не могу найти основания, почему мы не обратились к посредничеству Нидерландов до опубликования ноты графа Буриана; время для этого у нас было. Я не думаю, чтобы статс-секретарь фон Гинтце действительно серьезно обращался по этому поводу к голландскому посланнику в Берлине.

В эти дни я почти не занимался военно-политическими вопросами. Статс-секретарь фон Гинтце говорил с верховным командованием о польских делах в соответствии с указаниями, данными ему имперским канцлером. В моем ответе я счел своим долгом высказать мое мнение. 28 августа на основании беседы с одним из берлинских поляков статс-секретарь фон Гинтце сделал нам предложение о целесообразном решении польского вопроса и урегулировании к нему наших отношений. В частности, он хотел обещать Польше Вильно, так как она постоянно представляла бы постороннее тело в Литовском государстве. Во всяком случае, Польша должна была взять на себя известное обязательство и непременно заключить желательную нам военную конвенцию.

В своем ответе статс-секретарю от 30 августа верховное командование присоединилось к его мнению и в связи с этим указало ему на отдельные пункты, которые рассматривались на прежних совещаниях и могли быть ему неизвестны. Так, например, в интересах нашей экономической и военной политики мы подчеркнули необходимость установления железнодорожного союза с Польшей и обеспечения сообщения с Россией через Польшу. Я также считал безусловно необходимым теснее связать Польшу, так как не мог преодолеть своего недоверия к этому государству. Вильно раньше был обещан имперским канцлером литовцам. Ввиду этого надо было, естественно, опасаться, что передача Вильно Польше будет истолкована в Литве как нарушение нашего слова. Задачей министерства иностранных дел являлось предотвратить связанные с этим невыгоды. Я держался относительно уменьшенной таким образом Литвы своей прежней точки зрения и обращал внимание на необходимость соединить ее, как самостоятельное государство, с Германией или Пруссией посредством личной унии. Вырванное из всякой последовательности это мое письмо было использовано в рейхстаге для нападения на меня как доказательство неясности моего политического мышления. История происхождения этого письма очень проста. Неясно только, каким образом оно распространилось из министерства иностранных дел. Цели следует преследовать до последней возможности, лишь поскольку это не вызывает более крупных невыгод. В данном случае этого можно было не опасаться. Политика министерства иностранных дел покоилась на здоровом основании, и моя точка зрения была правильна (см. схему 44).

Исходя из того же хода мыслей мы еще в это время высказались за создание Балтики и за решение вопроса о короле Финляндии в духе пожеланий этой страны.

Мы также обсуждали со статс-секретарем фон Гинтце обстановку, сложившуюся в Румынии. Явное военное превосходство Антанты оказывало сильное воздействие на правительство, находившееся в Яссах всецело под влиянием посланников Антанты. Его отношение к нам принимало все более оппозиционный характер. Непрочность Бухарестского мира теперь давала себя знать. Верховное командование, в согласии со статс-секретарем фон Гинтце, очень серьезно обдумывало необходимость нового развертывания сил против Румынии и наметило для него войска, которые предназначались к переброске с востока на запад. Генерал фон Арц обещал свое содействие, если последует на то согласие императора Карла. Но последний, несмотря на военную необходимость, отказался от производства особого нажима на Румынию. Войска сохранили свое первоначальное назначение, но в результате попали в Сербию. Впоследствии австро-венгерское правительство само предложило вооруженное воздействие против Румынии, но было уже поздно.

Адмирал фон Гольцендорф расстался со своей должностью; у него развилась сильная болезнь сердца. Начальником морского штаба был назначен адмирал Шеер. Он был исключительно светлой и решительной личностью. При первой же возможности я вступил с ним в контакт в Спа и обсудил положение на Западном фронте и вопрос о подводной войне. Надо было предвидеть момент, когда явится необходимость очистить опорный пункт подводного флота в Брюгге. Адмирал Шеер не предполагал, что это окажет решающее влияние на действие подводной войны, так как в настоящее время подводные лодки из Фландрии уже огибали северную конечность Шотландии и больше не входили в канал. Само собой разумеется, что скопление подводных лодок на германском побережье являлось, по мнению адмирала, нежелательным.

Далее адмирал Шеер считал возможным расширить постройку подводных лодок и повысить их действенность. Он просил моего содействия, чтобы развить строительство подводных лодок. Адмирал Шеер говорил о значительном увеличении числа рабочих, которые ему были необходимы для расширения постройки подводных лодок. Я заявил ему, что в настоящий момент верховное командование не может предоставить ему рабочие руки, и согласился лишь откомандировать несколько инженеров и техников; речь шла только о единичных лицах. Эти переговоры затянулись до середины октября. К этому времени положение стало исключительно серьезным, но, несмотря на это, я отдал приказ их откомандировать. Верховное командование не могло бросить меч, пока он не был еще выбит из его рук. Мы чересчур рано отказались и от преследования ясных и понятных политических целей и затем столь же преждевременно отказались от всякого усилия в вопросе о вооружении. Несмотря на все чрезвычайно тяжелые впечатления, я все-таки еще не превратился в человека, который до времени складывает оружие, и держался того мнения, что чем сильнее мы будем, тем в более благоприятных условиях предстанем мы на мирных переговорах.

Я произвел изменение в моем штабе, а именно я назначил полковника Гейэ своим старшим помощником, и он объединил различные отрасли, которые до сих пор находились непосредственно в моем ведении. Он принимал их доклады, разрешение же важнейших вопросов я оставил за собой. Та работа, которую я вынес за эти годы, не могла пройти бесследно ни для одного человека. Меня призвали в верховное командование не для того, чтобы заключать мир, а чтобы выиграть войну, и я ни о чем другом, кроме этого, не думал. Я хотел, подобно Клемансо и Ллойд Джорджу, призвать к этой задаче весь народ, но я не был диктатором, как об этом охотно постоянно твердят наперекор истине. Ллойд Джордж и Клемансо распоряжались суверенными парламентами стран, так как это были «их парламенты». В то же время они находились во главе всей административной, т. е. исполнительной, власти. Я же, наоборот, не имел никакой основанной на конституции возможности непосредственно воздействовать на государственную власть в Германии, чтобы обеспечить проведение моих идей относительно требований, предъявляемых войной, и часто не встречал у соответствующих инстанций необходимого понимания и энергии. Так как мира нельзя было достигнуть, то я попытался успешно закончить войну, что единственно могло нас спасти от той судьбы, с которой связаны наши сегодняшние страдания. Теперь я понял, что этот успешный конец недостижим, и видел, как надвигается несчастье, предотвращению которого я посвятил свою жизнь.

IV

Пока все это происходило в Спа, фронты кронпринца Рупрехта, фон Боена и кронпринца германского выполняли отход от Кеммеля и из долины р. Лис за канал Арлё – Мевр, на позицию Зигфрида и на р. Вель. Движения прошли гладко, и около 7 сентября закончились даже в 18-й армии, которая совершала самый длинный путь.

Армии не повсеместно отошли в германские окопы, а местами удержали еще участки старых неприятельских позиций. Противник везде вплотную следовал за нами. Вскоре он возобновил свое наступление, которое устремилось с особой силой на левое крыло 17-й армии, на 2-ю и правое крыло 18-й на фронте от Мевра до Гольнона, и на левое крыло 9-й армии и крайний правый фланг 7-й между р. Элет и Эном. Здесь произошли ожесточенные бои, но фронт пришел в порядок, и лишь во второй армии постоянно проявлялась известная слабость. 18 и 19 сентября особенно сильные атаки обрушились на фронт Мевр – Гольнон; неприятель оттеснил на несколько километров левое крыло 2-й армии севернее Сен-Кантена к каналу Шельда – Уаза, вследствие чего и 18-й армии пришлось соответственно отвести назад свой крайний правый фланг. На остальном протяжении позиции удалось удержать; до 25 и 26 сентября продолжались упорные бои местного значения. Французы расширили свои атаки далее в направлении на Сен-Кантен. Само собой разумеется, что эти дни обусловили новый расход сил наших армий.

В середине сентября 9-я армия была изъята из фронта Боена и передана в состав фронта кронпринца германского. В 9-й армии и на правом крыле 7-й шли беспрерывные бои. Фронт вводил здесь подкрепления из состава своих армий. Особое напряжение господствовало на участке по обе стороны Реймса, а начиная с 22-го числа – и по обе стороны Аргон, где 26-го загорелось новое большое сражение.

В тылу двух северных фронтов приступили к укреплению позиции Германии. В тылу фронта кронпринца германского также прилежно работали над укреплением позиций.

Работы по эвакуации тылового района от побережья до Мааса развивались; их ход часто нарушался весьма действенными воздушными неприятельскими атаками. Из этого района предстояло вывести огромное количество материалов, отказаться от которых было невозможно, учитывая требования дальнейшего ведения войны. Многие учреждения вели неправильную политику в отношении запасов, за что теперь приходилось платить.

Перед фронтом фон Гальвица, между Сен-Миелем и Мозелем, оживленное движение обнаружилось уже в конце августа; являлась вероятность американской атаки на этом участке. Верховное командование выдвинуло туда резервы; с начальниками штабов фронта и начальником штаба армейской группы С, участок которой угрожал атакой, я обсудил вопрос об очищении выступа, что уже давно было планомерно подготовлено. Несмотря на мои предупреждения, местное начальство чувствовало себя уверенным. Имея в виду расположенные за этим участком промышленные центры, верховное командование, к сожалению, отдало приказ об очищении выступа лишь 8 сентября. Весь южный участок армейской части С должен был одновременно сразу оторваться от противника, подобно тому, как это в середине августа сделала 17-я армия. На передовых позициях должно было остаться лишь сторожевое охранение.

12 сентября последовала атака между р. Рюпт и Мозелем и сопровождалась второстепенной атакой против северной оконечности изгиба на высотах у Комбра. Наши работы по эвакуации к этому времени еще не сильно подвинулись вперед; противник на обоих участках вторгся в наше расположение; одна из прусских дивизий на южной части фронта была прорвана. Резервы находились на недостаточно близком расстоянии, чтобы иметь возможность немедленно заполнить брешь. Высоты у Комбра занимала австро-венгерская дивизия, которая также могла бы лучше драться. Штаб армии уже в полдень отдал приказ об очищении выступа. Я был недоволен собой, а также и местным начальством. Первые полученные мной донесения гласили, что дальнейшее отступление происходит успешно. Это было вероятно, так как противник не производил нового нажима. На этом основании я проредактировал сообщение ставки, которое, как впоследствии выяснилось, было слишком оптимистично.

Дававшиеся мною официальные сообщения подверглись упреку в неточности. Но они всегда были беспристрастными и составлялись так, как это диктовала нам совесть по отношению к армии, германскому народу и к нашим союзникам. Вечерние донесения лишь вкратце излагали события дня. Дневные сообщения ставки основывались на донесениях, которые имелись у верховного командования до того момента, когда я его подписывал, что обыкновенно происходило в 10 ч. 30 м. утра. Я составлял сообщение преимущественно для армий. Каждый солдат имеет право на то, чтобы было упомянуто о том, что он сделал и перетерпел. И офицеры, и солдаты войсковых частей гордились, если в сообщении ставки упоминалось об их действиях: оглашение подвига перед лицом всего мира заключало в себе элемент воодушевления. Для ведения войны это являлось существенным импульсом и создавало важный, толкающий на подвиг психологический момент. На родине также по праву гордились официальным признанием подвигов своих сынов. Каждое слово сообщения ставки тщательно взвешивалось. Крупные события излагались подробно, из мелких боевых действий могло упоминаться лишь самое важное. В спокойные моменты часто встречались такие сообщения: «Ничего примечательного». Или: «Важных событий нет». Для сведущих лиц это означало, что на всех участках растянутого фронта германские мужи и днем и ночью преданно и самоотверженно выполняли свой тяжелый долг перед отечеством. Конечно, в моменты напряжения я бы предпочел лапидарный стиль подробному изложению; к их числу относятся и события, которые явились поводом к этим замечаниям. Но такое сообщение о фландрской битве, как: «Лангемарк удержан или потерян», никого бы не удовлетворило (см. схему 45).

Об утрате территории, если она оказывала влияние на очертание фронта, упоминалось, но лишь тогда, когда эти данные уже не могли повредить находящимся в бою войскам. Но ни один человек, даже, к сожалению, столь объективно мыслящий немец, не мог ожидать от меня, чтобы я сообщал о числе захваченных противником у нас орудий и пленных. Германский народ не был столь силен, как мне именно в те дни так часто твердили. Постоянное чтение сообщений неприятельских ставок уже приносило достаточно вреда. Недоверие к сообщениям верховного командования местами доходило до того, что для проверки их достоверности их сравнивали с сообщениями неприятельских ставок. Это было чисто по-немецки.

Разве это не было крупной стратегической победой, когда, например, мы удержали в 1917 году Фландрский фронт, хотя мы терпели тактические неудачи и несли потери как пленными, так и материальной частью. Если я сообщал, что противник ворвался в район расположения нашей артиллерии, то отсюда естественно вытекало, что имелись потери пленными и орудиями. Разве этого было недостаточно? Или надо было глубже ворошить несчастье?

Верховное командование питало доверие к сознательности германского народа и поэтому допустило перепечатку сообщений неприятельских ставок. Впоследствии у меня создалось впечатление, что это было ошибкой. Противник вел у нас своими сообщениями форменную пропаганду и давил на наше настроение. Издать же дополнительное воспрещение перепечатки неприятельских сообщений мне казалось еще более сомнительным. Франция очень хорошо знала, что делала, не допустив у себя перепечатки наших сообщений, хотя мы совершенно не пользовались ими как орудием пропаганды.

О том, что при составлении сообщений ставки я был связан также впечатлением, которое они производили на союзников, я уже говорил. Это было очень важно в нашем положении, так как наши союзники возлагали все надежды только на нас.

Несомненно, однако, нужно присовокупить, что комментарии телеграфного агентства Вольфа к сообщениям ставки, составлявшиеся в Берлине и предназначавшиеся исключительно для нейтральных стран, редактировались неудачно. Когда я разобрался в вызываемых ими недоразумениях, то, хотя и несколько поздно, я сейчас же пресек эти комментарии.

На равнине р. Вевр, несмотря на болезненные потери, нам все-таки удалось очистить выступ и занять позицию Михель. 13 сентября боевая деятельность начала уже замирать. По полученным мною данным, надо было рассчитывать на продолжение атаки против позиции Михель.

После 22 сентября картина на фронте фон Гальвица изменилась. Атака позиции Михель стала менее вероятной, но казалось, что в ближайшие дни борьба, по-видимому, должна начаться по обе стороны Аргон.

Фронт герцога Альбрехта также мог считаться угрожаемым, но ожидание атаки здесь было больше обосновано на опасениях моих сотрудников, чем на имевшихся у нас данных. Я же, напротив, держался взгляда, что расширение фронта атаки на район между Реймсом и Маасом является более вероятным, чем удар в Лотарингии.

Войска были чрезвычайно истощены, наличный состав уменьшался, переутомление росло, и напряжение становилось все серьезнее, но фронт был в порядке, и лишь во 2-й армии местами все еще проявлялась известная неустойчивость.

Австро-венгерский фронт в Италии держался; пока что признаков наступления итальянцев не обнаруживалось (см. схему 46).

Такова была обстановка, когда события в Болгарии вынудили верховное командование принять тяжелые решения.

15 сентября армии Антанты энергично атаковали в Македонии восточнее Вардара, а также в горах между Парной и Вардаром, и с меньшими силами – у Монастыря. На обоих крыльях атаки не удались. Но в центре, где условия атаки представлялись наиболее трудными, расположенные там болгарские войска – 2-я и 3-я дивизии – не оказали сопротивления и просто покинули свои позиции. Только при таких обстоятельствах войска Антанты смогли так быстро продвинуться вперед в этом дико пересеченном горном районе, возвышенности которого надо отнести к разряду высоких гор, этот район как будто был создан для обороны[67]. Генерал фон Шольц намеревался своевременно подведенными резервами задержать болгар на второлинейной позиции, но вскоре ему пришлось разочароваться в своих надеждах: 2-я и 3-я болгарские дивизии без боя вполне планомерно отступали по двум направлениям – за Чарну и за Вардар, а болгарские резервы, равные по силам трем германским дивизиям, не вступили в бой. Германские войска, которые незадолго перед тем были усилены батальонами из Румынии, одни не могли закрыть образовавшегося прорыва. Спуск на север в долину Вардара, в направлении на Криволак, был открыт Антанте. Дальнейшие попытки организовать сопротивление также не удались. Болгарская армия направлялась домой. И лишь болгарские войска между озером Пресба и Чарной, которые непосредственно подчинялись германскому командованию, вначале держались лучше.

Уже 16-го, самое позднее 17 сентября генерал Луков, который командовал войсками на Струме, телеграфировал царю, что он должен немедленно заключить перемирие. Он торопился как можно скорее официально порвать с нами и открыто броситься в объятия Антанты.

Вскоре после 15 сентября в мои руки попал секретный документ французского генерального штаба, из которого ясно вытекало, что французы уже не ожидают дальнейшего сопротивления со стороны болгарской армии. Пропаганда и деньги Антанты и представитель Соединенных Штатов в Софии, который там оставался, выполнили свое назначение. Антанта здесь также сделала обширную работу. Может быть, сюда к тому же проникли большевистские течения из России. Царь и наш представитель в Софии ничего не заметили; зато генерал Джеков все предвидел; за несколько дней до начала сражения, которого можно было с уверенностью ожидать, он уехал в Вену, кажется, для клинического лечения уха.

Генерал фон Шольц и германские штабы сделали все, что было в их силах. Везде, где командовали немцы, болгарская армия не распалась. Но на участке в высоких горах болгары отказались от установления германского командования. Зато они оставили здесь одного начальника дивизии, которого генерал фон Шольц хотел удалить, так как имел основание ему не доверять; других же начальников в этом районе болгары многократно сменяли.

Теперь болгары утверждают, чтобы замаскировать свое отложение от нас, что они мне сообщали об образовании в их армиях солдатских советов, но это неправда. Столь же ложно утверждение, что мы не выполнили принятого на себя по договору обязательства – оставить на болгарском фронте шесть германских дивизий. Этот договор относился исключительно к сербской кампании в 1915 году. Когда в августе 1916 года я принял дела верховного командования, в Македонии находилось около одной германской дивизии. Соглашение утрачивало свою силу уже вследствие образования в 1916 году в четверном союзе единого германского верховного командования. Последнее также свободно от нареканий, так как отношение сил обеих сторон на этом фронте приближалось к 1:2. У Антанты греческая армия не имела никакого боевого опыта, в то же время она не по внутреннему убеждению стала на сторону наших врагов. Болгарская армия долго отдыхала. Она имела возможность усилиться и вместо требования нашей поддержки могла бы сама помогать нам на западе. Верховное командование знало, что болгарская армия больна, но все же ему казалось, что есть основание надеяться, что она выдержит предстоящую атаку, что и имело место там, где еще имелась воля продолжать драться. Правда, как и раньше, верховное командование и германское начальство в Болгарии рассчитывали на местные неудачи, но никогда не ожидали полного рассеяния болгарской армии. Ходивший в Софии слух, что болгарская армия будет воевать лишь до 15 сентября, оказался подтвержденным самым печальным образом. Верховное командование не могло оказывать помощь при всяком крике о таковой. Оно должно было требовать, чтобы Болгария также что-нибудь делала, иначе нам ничто не могло бы помочь. Будем ли мы разбиты в Македонии или на западе, в конечном счете было безразлично. Мы не были в силах продолжать держаться хотя бы лишь на западе и в то же время заменить на Балканах Болгарский фронт Германским. Это следовало бы сделать, если бы мы предполагали навсегда там утвердиться. Болгарское правительство ничего не сделало, чтобы поднять решимость воевать в народе и в армии и укрепить в войсках дисциплину. Оно даже не оказывало помехи неприятельским влияниям и терпело травлю, которая велась против нас. Финал сотворили деньги Антанты, которыми были набиты карманы войск, возвращавшихся в Софию. В этом и ни в чем другом заключалась причина выхода Болгарии из четверного союза.

Никто не заблуждался относительно серьезности положения, создавшегося вследствие развала Болгарии.

На Турцию также обрушились большие испытания. Ее Палестинский фронт окончательно развалился. Германские офицеры и германские солдаты исполнили свой долг и в Палестине и столь же геройски сражались на берегах Иордана, как и на других фронтах. Но наши силы были ограниченны, и они могли поддерживать здесь турецкую армию также только известное время.

Англичане быстро продвигались вдоль железной дороги на Дамаск и к северу по побережью. Конечно, это еще не угрожало Константинополю, но все-таки сильно ослабляло сопротивляемость Турции. При преданности Энвера и Талаата даже это не могло явиться достаточным поводом для изменения Турцией своей позиции по отношению к Антанте. Но у последней освободилось много войск в Сирии, и теперь вследствие отпадения Болгарии Антанта могла в любой момент двинуться через Марицу и начать наступление на Константинополь, где у турок имелись лишь слабые силы. До сих пор охрану Константинополя несла болгарская армия, расположенная на Струме. Конечно, можно было еще подвезти подкрепления с Кавказа и даже может быть с Украины, но мы не могли широко организовать перевозку войск по Черному морю, так как у нас имелось здесь слишком ограниченное количество судов. Переброска войск все же началась немедленно. Несколько батальонов из Украины были в спешном порядке направлены на Константинополь. Но ничего решительного уже нельзя было достигнуть, и Константинополь должен был пасть, а падет ли он в ноябре или декабре, это для общего положения было безразлично. Надо было предвидеть, что тогда флот Антанты установит на Черном море сообщение с Румынией, а ее армии через Болгарию продвинутся на Дунай. Мы не могли рассчитывать, что удастся заставить Румынию сохранить нейтралитет. Рано или поздно она, наверное, должна была выступить против нас.

Кроме того, было совершенно ясно, что Антанта попытается освободить Сербию и затем оттуда начнет наступление в Венгрию, а следовательно, в двуединую монархию, чтобы нанести ей смертельный удар.

Наш фронт на Балканах пошатнулся; являлось вопросом, удастся ли нам создать новый фронт в Сербии и Болгарии, в крайнем случае на Дунае. Первоначально мы не могли точно выяснить обстановку в Софии, а также установить, распространилась ли деморализация на всю болгарскую армию. Сербские войска годами сражались вне пределов своей земли и дали этим блестящий пример прекрасной любви к отечеству. Болгары могли бы сделать то же самое. Ни одной пяди территории Старой Болгарии не было еще занято.

Если болгарская армия отпала, то Германии и Австро-Венгрии надо было посылать большие силы на Балканы.

В нашем положении надо было сделать все возможное, чтобы укрепить нашу позицию на Балканском полуострове и тем самым воспрепятствовать Антанте нанести удар в Венгрию, во фланг Германии и Австрии. Мы перебросили одну германскую дивизию из Севастополя через Болгарию и Румынию в Софию. Генерал фон Арц также отправил одну австро-венгерскую дивизию из Украины через Румынию в Сербию. В Сербию также были направлены три германские дивизии с Восточного фронта, предназначавшиеся на запад и уже находившиеся в пути к Западному фронту. Кроме того, туда же были переброшены две дивизии с итальянского театра войны, которые генерал фон Арц предоставил в наше распоряжение для Западного фронта. Наконец, верховное командование, несмотря на тяжелую борьбу на западе, послало в Сербию альпийский корпус, только что выведенный из боя. Он еще сохранил горное снаряжение, что было крайне необходимо для сербских гор. Таким образом, Западный фронт был ослаблен на шесть-семь дивизий.

Одна германская дивизия должна была собраться в Софии, чтобы образовать опору для царя, а остальные имелось в виду сосредоточить у Ниша. Ввиду плохих условий, в которых приходилось совершать перевозки войск, окончания их едва ли можно было ожидать ранее середины октября.

Скоро стало ясно, что от Болгарии ждать больше нечего. Дивизия из Софии была подтянута к Нишу. Царь отрекся от престола и покинул страну. Правительство совершенно вступило в фарватер Антанты. Болгарская армия частью разошлась, а частью позволила себя обезоружить. С часу на час надо было ожидать, что болгары заключат перемирие и таким образом целиком окажутся в руках Антанты. В германских войсках, сражавшихся среди болгарской армии, сохранился порядок; в то время как войска Антанты неудержимо стремились вверх по Вардару на Ускюб, германские части, находившиеся западнее Ускюба, отошли в безукоризненном порядке на Митровицу, а восточнее – на Софию. Возможность образования нового фронта в Сербии находилась существенным образом в зависимости от боеспособности австро-венгерских войск.

Обстановка в Румынии оставалась в высшей степени неясной и напряженной. Верховное командование могло собрать там лишь слабые силы, в том числе германские войска с Кавказа.

На востоке большевики продолжали оставаться враждебными к нам. Наша политика не приобрела нам в Великороссии друзей, которые могли бы нам помочь.

Вопрос, удастся ли нам в Сербии и Румынии вновь обеспечить с фланга Австро-Венгрию и наш Западный фронт и сохраним ли мы нефтяные промыслы Румынии, оставался под большим сомнением.

В Италии надо было с уверенностью ожидать наступления, и как теперь там будут драться австро-венгерские войска, было совершенно неясно.

Условия борьбы могли в дальнейшем еще значительно ухудшиться. Трудно было лишь сказать, пойдет ли это ухудшение медленным или порывистым темпом. Представлялось вероятным, что финал наступит в ближайшее время; так в действительности и случилось на Балканском полуострове и на Австро-венгерском фронте в Италии.

В этих условиях я чувствовал, что на мне лежит тяжелая ответственность – ускорить окончание войны и толкнуть правительство на решительные мероприятия. 25 сентября верховное командование не имело никаких сведений о попытке завязать мирные переговоры через посредство королевы Нидерландской. Время с середины августа было потеряно совершенно бесплодно. Ноту графа Буриана замолчали. Ввиду стремления противника уничтожить нас дипломатия оказалась поставленной перед невозможной задачей. Этот ход мыслей создался у меня не молниеносно, а постепенно нарастал с начала августа в страшной внутренней борьбе с самим собой; он заставил меня 26 сентября обратиться к статс-секретарю фон Гинтце с просьбой прибыть в Спа.

V

Тем временем обстановка в Берлине складывалась весьма безотрадно; борьба за власть вновь резко выступила на первый план. Атака, которую повел депутат Эрцбергер на графа фон Гертлинга, представляла ее внешнее проявление и вызвала сильную бурю. Указания Императора от 14 августа о придании деятельности правительства централизованного и решительного характера осуществлены не были. Я не имею полного представления о событиях того времени. Я не считал, что положение имперского канцлера серьезно пошатнулось; до сих пор, при его большом парламентарном опыте, ему всегда удавалось удержаться. Берлинские события заставили статс-секретаря фон Гинтце отложить свой приезд на воскресенье 29 сентября. Через графа Лимбург-Штирума просьба прибыть в Спа была также передана имперскому канцлеру. На этот раз я на этом не настаивал, так как в начале сентября мне было указано иметь в виду преклонный возраст графа Гертлинга; однако я был бы очень доволен, если бы имперский канцлер прибыл, так как мне самому было важно шире выяснить себе точку зрения на предстоящие мероприятия.

На западе опять возобновились сильные бои.

Восточнее Ипра Антанта произвела атаку и на старом фландрском поле сражения отбросила нас повсюду с передовых позиций, местами даже с главных позиций, прикрывавших расположение артиллерии. Мы были вынуждены отвести армию на тыловую позицию.

27 сентября противник сильным ударом в направлении на Камбре продвинулся за канал, хотя здесь оборона была организована наилучшим образом. Далее к югу до р. Вель нам удалось удержать наши позиции.

26 сентября крупные сражения начались в Шампани и на западном берегу Мааса. Французы и американцы, атакуя здесь, задавались широкими целями. К западу от Аргон мы остались господами положения и блестяще отразили атаку. Между Аргонами и Маасом собралась большая армия американцев, которая и прорывала наш фронт. Вступление в войну Америки приобретало все более решающее значение! Нам удалось замкнуть прорыв; 27-го мы, в общем, сражались успешно, 28-го, за исключением планомерных отходов с целью выровнять наш фронт, мы удержали свои позиции.

На всем Западном фронте опять шла большая борьба.

29-го и в последующие дни бои продолжались с обыкновенным напряжением. Особых данных для принятия внезапных решений не имелось. Для последующего это утверждение представляется мне равноценным с тем фактом, что с середины августа правительство не смогло чего-либо достичь в отношении приближения к миру. Меня это совершенно не удивляло. Должно ли было теперь верховное командование выжидать, пока на путь заключения мира выступят Турция или Австро-Венгрия, на которых решительные удары обрушивались в первую очередь? Это было бы, несомненно, удобно, но находилось в противоречии с моим пониманием ответственности. Неужели верховное командование, после своих многочисленных письменных докладов и настояний, могло еще надеяться, что правительство сумеет вызвать подъем народных сил или сделает шаг к миру через посредничество Голландии? Имелись ли для последнего какие-либо шансы? Долг повелевал отказаться, наконец, от безнадежной потери времени и пустых слов. Надо было обратиться к противнику с предложением мира и перемирия. Этого требовало военное положение, ухудшение которого развивалось слишком явными шагами. Мы, безусловно, могли еще не сдаваться на благоусмотрение противника. Надо было прямо поставить противнику вопрос и заставить его говорить. Прозвучит ли его ответ тоном примирения или порабощения?

Насколько я знал Клемансо и Ллойд Джорджа, надо было готовиться к худшему. Но Вильсон часто провозглашал свои условия необычайно торжественным образом. Он и Америка, представителем которой он являлся, по-видимому, связали себя с ними своей честью. Кроме того, ввиду решающего для войны значения выступления Америки на французском театре борьбы, без которого Антанта уже давно была бы положена на обе лопатки, казалось возможным, что Вильсон сможет настоять перед Англией и Францией на своих условиях, с которыми он был теснейшим образом связан. Это надо было выяснить. Если бы этот взгляд на Вильсона подтвердился, то мы могли принять за основу переговоров его 14 пунктов, которые были суровы, но зато определенно сформулированы. Если же в этом предстояло разочароваться и противник собирался натянуть тетиву слишком туго, а военные вожди неприятеля решили отказать нам даже в том уважении, которого заслуживала наша мужественная борьба, то надо было продолжать далее войну, как бы бесконечно тяжело это ни было. Тогда, может быть, правительство и народ, усмотрев наконец, что стоит на карте для Германии, в этой борьбе поднялись бы на требуемую высоту героизма.

Исходя именно из этих соображений, я еще не отказывался от надежды на новый подъем родины. Если противник ответит так же, как в январе 1917 года, то, при сколько-нибудь удачном руководстве, этот ответ должен был вызвать в народе настроение решимости и единства, что не могло бы не отразиться благоприятно на нашей духовной боеспособности. Не подлежало сомнению, что это немедленно бы сказалось в войсках и отразилось бы на всей нашей экономике, и к тому же тем действеннее, чем скорее это имело бы место. Если противник желал говорить с нами лишь языком войны, то тем самым он давал нам возможность вновь настроить наш военный инструмент, при помощи которого мы могли бы весьма внушительно ответить. Это не было утопией. Франция, Сербия и Бельгия выстрадали гораздо больше нас и все-таки держались. Я думал, что если район военных действий приблизится к германской границе, то каждый солдат на фронте, который знает, что собой представляет театр войны, поле сражения и даже этапный район, в душе почувствует необходимость защищать все то дорогое, чем для него является родина; и если война всей своей силой уничтожения и разрушения будет угрожать германской территории, то все 70 миллионов германского народа решительно, как один поднимутся и могущественно развернут еще имеющуюся в них исполинскую силу. Сможет ли истекшая кровью и больше нас выстрадавшая Франция долго продержаться после очищения ее территории, также было под вопросом. Наше положение ни в коем случае не было таковым, чтобы оно могло оправдать капитуляцию перед германским народом и его будущим поколением; но в то же время, если только это было возможно, нам необходимо было вступить на путь к миру.

Я медленно подошел к этому тяжелому решению и чувствовал только свой долг и внутреннее стремление действовать независимо от того, что скажут люди, менее осведомленные о нашем военном положении. При всех крупных решениях, которые мне приходилось принимать во время мировой войны, я всегда действовал с полным сознанием своей ответственности. Но я также знал, что на меня будут клеветать и что на меня свалят ответственность за все несчастья. Но личные огорчения не могли повлиять на мои решения.

28 сентября в 6 часов вечера я пошел в комнату генерал-фельдмаршала, которая была расположена этажом ниже. Я изложил ему мои мысли о предложении заключить мир и установить перемирие. Хотя бы мы продолжали удерживаться на Западном фронте, наше положение могло только продолжать портиться вследствие событий на Балканах. Перед нами теперь стояла всего одна задача – без промедления приступить к ясным и определенным действиям. Генерал-фельдмаршал слушал меня с большим вниманием и ответил, что вечером он намеревался сказать мне то же самое; долго ломая себе голову над оценкой обстановки, он также пришел к выводу, что такой шаг необходим. Мы также сошлись во мнениях, что перемирие должно быть заключено на условии упорядоченного планомерного очищения нами оккупированных областей и возобновления боевых действий на границе Германии. Первое представляло огромную военную уступку. Об очищении областей на востоке вопрос не поднимался, и я думаю, что в данном случае Антанта признала бы опасность большевизма, которая угрожала также и ей.

Мы расстались с генерал-фельдмаршалом, крепко пожав друг другу руку как люди, которых любовь соединяет вплоть до гробовой доски и которые держатся вместе не только в счастливые минуты, но и при самых тяжелых жизненных переживаниях. Наши имена были связаны с самыми крупными победами мировой войны. Теперь мы также сошлись в том, что нашим долгом является связать наши имена с предстоящим шагом, для избежания которого мы сделали все возможное на земле.

VI

Беседа между генерал-фельдмаршалом и мной от 28 сентября устанавливала общие основания для предстоящего совещания со статс-секретарем фон Гинтце. Заседание состоялось 29-го в 10 часов утра в гостинице «Британик»; на нем присутствовал также полковник Гейе.

После кратких приветствий статс-секретарь фон Гинтце прямо перешел к изложению внутреннего положения, совершенно не касаясь внешней политики. Он считал, что положение графа фон Гертлинга настолько пошатнулось, что он не мог дольше держаться; его собственное положение также стало, по его мнению, непрочным; при создавшихся внутренних условиях в Берлине предстояло полное изменение режима и образование парламентского министерства. Он говорил также о возможности революции. До этого момента я предполагал, что верховному командованию придется обсуждать дальнейшие шаги, которые оно считало необходимым предпринять с прежним имперским канцлером и с прежним статс-секретарем министерства иностранных дел. Смена лиц, занимающих эти посты, в этот момент во всех отношениях являлась невыгодной и должна была вызвать замешательство и промедление. При таких коренных переменах на некоторое время неизбежно теряется общая связь. Но какие бы решения ни были приняты его величеством, для верховного командования правительство оставалось правительством, независимо от произведенных в нем перемен и преобразований. Будущие руководители государства, вероятно, поймут ту ответственность, которую они возьмут на себя, принимая власть в таких условиях. Долгом верховного командования являлось защищать свои взгляды перед новым правительством совершенно так же, как и перед старым, и заботиться о том, чтобы при смене правительства интересы армии не пострадали, если действительно представлялось возможным достигнуть перемирия на приемлемых условиях.

Несмотря на мои возражения, статс-секретарь фон Гинтце считал преобразование всего нашего правительственного режима необходимым. Он не думал, что это преобразование вызовет большие затруднения; я же не мог углубиться в этот вопрос, так как был недостаточно в курсе берлинских событий.

Далее, статс-секретарь заявил, что они не обращались к посредничеству королевы Нидерландской, и что к дальнейшим шагам к миру еще не приступили. Таким образом, ничего положительного сделано не было.

Тогда генерал-фельдмаршал и я изложили обстановку и наши взгляды на условия перемирия. Статс-секретарь фон Гинтце также полагал, что самое правильное обратиться с ходатайством о перемирии и мире к президенту Вильсону. Швейцарский посланник в Вашингтоне вновь говорил германскому правительству о высоких идеалах Вильсона. Само собой разумеется, что такой окольный путь в Лондон и Париж, как через Вашингтон, должен был оттянуть перемирие, и что, избирая такой путь, нечего было и думать заключить перемирие через один или два дня; привести к нему он мог лишь через продолжительное время. Это также не противоречило мнению, которое генерал-фельдмаршал и я составили себе о положении. Ввиду этого мы согласились на предложение статс-секретаря фон Гинтце, хотя и возбудили, в целях скорейшего осведомления, вопрос о том, чтобы отправить теперь же ноту как Вильсону, так и в Англию и Францию.

После совещания мы немедленно поехали к его величеству, который прибыл из Касселя в Спа. Статс-секретарь фон Гинтце сначала повторил свой доклад о внутриполитических условиях, добавив к нему теперь соображения об обращении к президенту Вильсону по вопросу о заключении мира и перемирия. Затем генерал-фельдмаршал изложил обзор военного положения, который я лишь вкратце подтвердил. Император был необыкновенно спокоен. Он выразил свое согласие на обращение к Вильсону. Днем имперскому канцлеру, прибывшему в это время, был передан составленный статс-секретарем фон Гинтце высочайший манифест о введении в Германии парламентской системы. Верховное командование познакомилось с ним лишь после его оглашения. Имперский канцлер граф Гертлинг не считал себя в силах провести его в жизнь и вышел в отставку. В Берлине начались поиски нового парламентского имперского канцлера. Это являлось своеобразным приемом, при котором монарх лишался всякой инициативы.

На мой вопрос статс-секретарю фон Гинтце, когда новое правительство будет образовано и войдет в свои полномочия и к каковому времени нота может быть согласована с союзниками и отправлена, он указал мне на вторник 1 октября.

Первоначально я рассчитывал на эту дату.

По желанию статс-секретаря графа фон Редерна, который также прибыл в Спа и должен был, как и вице-канцлер, вести переговоры с представителем парламента, еще 29 сентября вечером верховное командование командировало в Берлин майора барона фон дер Бушэ. Он должен был там, в случае если имперскому правительству это покажется необходимым, дать рейхстагу отчет о военном положении.

По моей просьбе генерал-фельдмаршал решил 30 сентября вечером отправиться вместе с его величеством в Берлин, чтобы лично представлять верховное командование в Берлине. Вследствие условий на фронте, к сожалению, я не мог отлучиться из Спа.

Еще 1 октября вечером майор барон фон дер Бушэ имел в присутствии вице-канцлера фон Пайера краткий разговор с прибывшим тем временем в Берлин принцем Максом Баденским, которому он сделал те же заявления, которые на следующее утро он должен был огласить лидерам партий рейхстага. Те же мысли он развил вице-канцлеру фон Пайеру в разговоре, происходившем с глазу на глаз.

Верховное командование отклонило предложение графа фон Редерна, чтобы майор барон фон дер Бушэ высказался в палате господ. Мне казалось, что здесь имелось намерение воздействовать на внутреннюю политику Пруссии. Предполагалось непосредственным нажимом на палату господ заставить ее отказаться от занимаемой ею позиции в вопросе о конституции Пруссии.

2 октября в 9 часов утра вице-канцлер фон Пайер представил майора барона фон дер Бушэ партийным лидерам рейхстага. Вице-канцлер фон Пайер остался присутствовать. Майор барон фон дер Бушэ знал мои взгляды и мои намерения и перед докладом даже их записал. Его доклад был чрезвычайно дельным. Он изложил военную обстановку на Балканах, создавшуюся вследствие отпадения Болгарии, и даже, может быть, осветил ее слишком оптимистически, а также представил верную картину положения Западного фронта, причем похвально отозвался о наших войсках. Как указывал наш долг, особенно подчеркнуто было чрезвычайно серьезное положение вопроса об укомплектовании и указано, что мы больше не в состоянии пополнять потери. Численность батальонов уменьшилась до 540 человек, и этот состав батальонов удалось сохранить лишь ценою расформирования 22 дивизий, т. е. 66 пехотных полков. Действия танков также были очерчены.

Майор барон фон дер Бушэ закончил следующим образом:

«Некоторое время мы еще можем продолжать войну, наносить противнику тяжелые потери и опустошать оставляемую нами территорию, но выиграть этим мы уже ничего не можем.

Это сознание и ход событий привели генерал-фельдмаршала и генерала Людендорфа к решению предложить его величеству прекратить войну, чтобы избежать дальнейших жертв со стороны германского народа и его союзников.

Великое германское наступление 15 июля было немедленно приостановлено, как только выяснилось, что продолжение его находится в несоответствии с приносимыми жертвами, точно так же и теперь, когда выяснилось, что продолжение войны является безнадежным, надлежит решиться ее прекратить. Для этого время еще не упущено. Германская армия еще достаточно сильна, чтобы удерживать противника в течение месяца, чтобы достигать местных успехов и требовать от Антанты новых жертв. Но каждый день приближает противника к его цели и уменьшает его склонность заключить приемлемый для нас мир.

Ввиду этого нельзя терять времени. Каждые 24 часа могут усугубить положение и шире открывают противнику глаза на нашу настоящую слабость.

Это могло бы повлиять самым нежелательным образом на шансы мира и на слагающуюся на войне обстановку.

Ни армия, ни родина ничем не должны проявлять своей слабости. Одновременно с предложением мира на родине должен быть образован единый фронт, который бы свидетельствовал о непреклонной воле продолжать войну, если противник не согласится на мир, или захочет навязать мир, унизительный для Германии.

Если же случится последнее, то стойкость армии будет зависеть вполне от стойкости родины и от того духа, который будет передавать родина армии».

Майор барон фон дер Бушэ в своем докладе описал мою программу и мой образ мыслей не только депутатам рейхстага, но также новому правительству, которое должно было выйти из их рядов. Солдат, который в течение четырех лет ведет тяжелую борьбу, располагая недостаточными средствами, не восприимчив к опасности, но иначе рассуждает человек, которому неожиданно раскрывают глаза на все эти величайшие трудности.

Я в течение двух лет писал правительству о недостаточности пополнений. Закон о вспомогательной службе и мои старания изменить его в сторону все большего использования женского труда, а также мои настояния о преследовании на родине уклоняющихся и дезертиров, были глубоко обоснованы не только программой Гинденбурга, но и недостатком людей на фронте. Все то, на чем я настаивал в целях поднятия духовной боеспособности германского народа, составляло чрезвычайно важные вопросы для ведения войны, и за разрешение их имперский канцлер нес ответственность перед всем народом. Здесь все находилось в теснейшей связи: если бы настроение было твердым, то уклоняющиеся и дезертиры оставались бы на фронте, опротестованные охотнее бы освобождались на родине, недостаток в пополнении выступал бы менее ярко, и легко бы преодолевались моральные потрясения боя. Имперские канцлеры не обратились с этими мыслями к рейхстагу, являвшемуся представителем германского народа, хотя верховное командование настоятельно их об этом просило. Все это фактически, вероятно, было скрыто от рейхстага, равно как и мои взгляды на военное положение и на необходимость заключения мира начиная с 8 августа. В ином случае нельзя понять, как в Берлине образовалось противоположное представление о положении.

Я был поражен действием, которое произвел доклад майора барона фон дер Бушэ, и по его возвращении вторично спросил его, не говорил ли он иначе, чем мы предварительно условились. Он мне показал записку, которой он дословно придерживался в своей речи. Эта записка лежит передо мной, когда я пишу эти строки. Может быть, воздействие на слушателей доклада майора фон дер Бушэ оказалось более сильным вследствие глубокого впечатления, которое всегда оставляла его личность, – этого я не знаю, это еще лежит в пределах человеческой логики. Майор фон дер Бушэ также обратил внимание на сильную расшатанность нервов у членов рейхстага.

Серьезные и достойные слова о причинах, обусловливающих наше несчастье, которыми он закончил свою речь, заглохли, не встретив отклика; я полагаю, что ввиду сильного возбуждения они вообще не были правильно поняты. Непростительным является то, что доклад майора фон дер Бушэ немедленно получил широкую огласку, и к тому же в таком виде, что он должен был чрезвычайно сильно повредить нам. Наши слабые стороны не могли быть более точно освещены нашим врагам, чем это имело место теперь.

Удивительно, каким образом старое правительство не предупредило майора фон дер Бушэ, что в числе слушателей находится один поляк. Правительство должно было бы знать, что все, что он услышит, он немедленно разгласит внутри страны и за границей.

Исходя из предположения, что новое правительство может быть составлено к 1 октября, и будучи проникнут чувством долга по отношению к армии, я в течение 30 сентября и 1 октября в Спа вел переговоры с представителями имперского канцлера и министерством иностранных дел, а также, в согласии с генерал-фельдмаршалом, я передал майору фон дер Бушэ, чтобы он настойчиво требовал, чтобы нота была послана 1-го, в крайности утром 2 октября.

Мною главным образом руководила мысль сохранить человеческие жизни и убеждение, что чем скорее мы обратимся с предложением заключить перемирие, тем благоприятнее окажется наше положение к началу переговоров. В данный момент наше положение не было угрожающим, но через две или три недели для германской армии могло иметь решающее значение, будет ли перемирие заключено на 24 часа раньше или позднее, или получит ли она в тот же срок, если нам придется вести войну дальше, моральный подъем с родины. Ввиду этого промедление составления кабинета за намеченный статс-секретарем фон Гинтце срок являлось непростительным. По этому поводу я часто беседовал со своими сотрудниками и действовал, лишь стоя на этой точке зрения. В остальном мои взгляды определялись сказанным статс-секретарю фон Гинтце и докладом майора барона фон дер Бушэ. Что являлось вполне цельным воззрением. Для меня совершенно непостижимо, каким образом создалось представление, будто бы я сказал, что «если перемирие не будет заключено через 24 часа, то фронт развалится». Между совещанием в Спа от 29 сентября и докладом майора барона фон дер Бушэ от 2 октября, которые тождественны по высказанным взглядам, не произошло никаких событий на фронте, которые бы могли за этот промежуток времени изменить мои мнения.

Я несколько раз просил статс-секретаря фон Гинтце, чтобы он в целях обеспечения преемственности работы, поскольку против этого не встретит возражений новый имперский канцлер, оставался на своем посту, но эти усилия оказались тщетными. Чтобы ускорить назначение принца Макса, генеральный штаб подготовил в ночь с 1 на 2 октября прямой телефонный провод для облегчения императору сношений с великим герцогом Баденским. Я всегда в жизни держался взгляда, что раз тяжелое решение уже принято, то надо действовать. Нельзя было терять ни одного дня, уже не говоря о том, что нельзя было допустить, чтобы все осталось без последствий, как часто случалось с возбуждаемыми мной вопросами.

Я еще раз подчеркиваю, что в то время мы еще не находились в крайности и не нуждались в заключении перемирия в течение ближайших суток, но являлась вообще необходимость вступить в сношение с противником. Я лучше кого бы то ни было знал, что это еще не означало заключить перемирие, так как правильнее нового правительства оценивал неприятельский образ мышления. Мои мысли были тягостны, но спокойны; я держался в стороне от берлинских событий и находил объяснение лишь в том, что депутаты, не осведомленные своевременно и застигнутые теперь врасплох, естественно, болезненно взволновались и превратно поняли майора барона фон дер Бушэ. Принц Макс и новое правительство не были достаточно в курсе дел, чтобы полностью представить себе общее положение.

Поздно ночью 1-го и в течение 2 октября меня многократно вызывал полковник фон Гефтен и дал мне картину тех затруднений, которые встречало образование нового правительства, а в связи с этим и отправление ноты. 30 сентября я ориентировал его в событиях в Спа и приобщил полностью к моему ходу мыслей, что надо подтолкнуть правительство на быстрые и энергичные действия. Полковник Гефтен не должен был «неотступно теснить» правительство, но подчеркивать ему те тяжелые последствия, которые может вызвать каждый лишний день промедления и бездействия. Днем 30 сентября статс-секретарь фон Гинтце в противовес полковнику фон Гефтену заявил, что новое правительство будет образовано не позже 12 часов дня 1 октября, и в тот же день вечером мирное предложение может быть отправлено.

1 октября вечером, после разговора с полковником фон Гефтеном, я вполне разобрался, что ожидания статс-секретаря фон Гинтце оказались ошибочными. Тогда я указал полковнику фон Гефтену следить за тем, чтобы не произошло излишней потери времени, и ввиду берлинских событий примирился с отсрочкой отправления ноты.

3 октября состоялось первое заседание нового кабинета, на котором генерал-фельдмаршал присутствовал как представитель верховного командования. Он высказался в том же смысле, какое имели наши заявления от 29 сентября стаст-секретарю фон Гинтце, и дал имперскому канцлеру следующую записку, в которой он, с моей точки зрения, правильно изложил взгляды верховного командования:

«Верховное командование настаивает на поставленных им в понедельник 29 сентября с. г. требованиях о немедленном обращении к нашим врагам с предложением мира.

Вследствие развала Македонского фронта и связанного с ним нашего ослабления на западе, и вследствие невозможности пополнить весьма значительные потери, которые наши войска понесли в последних боях, по человеческому разумению нет более никаких шансов принудить противника к миру.

Противник, со своей стороны, постоянно вводит в бой новые свежие резервы.

Пока что германская армия еще крепко спаяна и победоносно отражает все атаки. Но положение с каждым днем обостряется и может принудить верховное командование к принятию тяжелых решений.

В этих условиях является необходимым прекратить борьбу и таким образом избежать бесполезных для Германии и ее союзников жертв. Каждый упущенный день стоит жизни тысяч храбрых солдат.

Подписал: фон Гинденбург».

В вышеприведенном документе к пункту о настояниях верховного командования от 29 сентября заключить мир генерал-фельдмаршал от руки сделал примечание, что при этом имеется в виду проложить путь к заключению лишь достойного мира.

4 октября генерал-фельдмаршал возвратился в Спа. 5-го числа была отправлена первая нота Вильсону.

На составление ноты и на ход политических переговоров верховное командование больше уже не имело никакого влияния. Я считал текст ноты недостаточно решительным и предложил более мужественные выражения, но не встретил сочувствия. Факт, что мы становились на почву 14 пунктов Вильсона, к сожалению, был для нас слишком очевиден. Они отвечали получившему в Германии господство социал-демократическому мировоззрению, а число их совпадало с 14-ю пунктами австро-венгерской ноты, предъявленной ею в конце июля 1914 года Сербии.

2 октября я послал телеграмму, в которой подчеркнул, что «14 пунктов вильсоновской ноты могут служить основанием для мирных переговоров, но не должны толковаться, как условия противника, коим мы подчиняемся». Генерал-фельдмаршал в Берлине стал на ту же точку зрения, но не встретил сочувствия среди присутствовавших статс-секретарей. Только вице-канцлер фон Пайер поддержал генерал-фельдмаршала. Впоследствии мне было дано следующее объяснение: все статс-секретари придерживались того мнения, что хотя Эльзас-Лотарингский и Польский вопросы стали вопросами международными, однако отказ от Эльзас-Лотарингии и значительной территории на востоке еще не являлся предрешенным.

В Спа была созвана комиссия для разработки вопросов о перемирии. Председателем комиссии был назначен генерал фон Гюндель, а имперский канцлер командировал в нее статс-секретаря фон Гинтце. Кроме того, в нее вошли генерал фон Винтерфельд, майор Бринкман и капитан флота Ванзелов.

Среди войск мы пытались соответствующей агитацией изгладить то деморализующее впечатление, которое производило предложение мира и перемирия.

После 29-го я беседовал об этом предложении со многими начальниками штабов. Те из них, кто понимал общую обстановку, считали этот шаг правильным, те же, которые находились на спокойных участках, не могли понять его необходимости. Большим удовлетворением для меня было то, что доверие ко мне тогда еще не поколебалось.

VII

5 октября в своей первой большой речи в рейхстаге принц Макс защищал ту же точку зрения, на которой стояли генерал-фельдмаршал и я относительно необходимости продолжать войну в случае неприемлемости условий.

Принц Макс сказал: «Далекие от малодушия, с твердой верой в наши силы, за нашу честь и свободу, за счастье наших потомков мы готовы принести еще более тяжелые жертвы, если это является неизбежным».

Затем он добавил: «Я знаю, что каковы бы ни были результаты нашего мирного предложения, Германия пойдет с твердой решимостью, сплоченная воедино, как на заключение честного мира, так и на последнюю борьбу на жизнь и на смерть; германский народ готов вступить в нее, если ему не будет другого выхода. Я не испытываю робости при мысли, что нам выпадет этот второй жребий, так как я знаю те огромные духовные силы, которые еще и теперь имеются в германском народе, и знаю, что неоспоримое убеждение в том, что каждый в последнем случае будет сражаться за нашу жизнь, удвоит наши духовные силы».

Президент рейхстага высказался в том же смысле:

«Как каждый солдат на фронте, так и каждый немец на родине готов, если это потребуется, принести любую жертву для своего отечества».

Это были прекрасные, бодрящие слова, которые укрепили во мне убеждение, что если, на крайний случай, придется продолжать войну, то между имперским канцлером, рейхстагом и верховным командованием будет господствовать полное согласие. Но и имперскому канцлеру и рейхстагу не хватало сознания, что каждый немец уже находился в борьбе не на жизнь, а на смерть уже с 1914 года и что эта борьба за существование требовала от всех нас любых жертв. Тысяча разнообразных лозунгов, которые изнутри и извне отравляли душу нашего народа, затмили в Германии значение этой борьбы. И это сознание проснулось впервые в народе и в национальном собрании в мае 1919 года, когда стали известны неслыханные условия мира. Тот же президент опять говорил такие же бодрящие слова, которые на первый взгляд, казалось, требовали энергии и действия; официальный телеграф не решился даже широко их распространить. И на этот раз слова вновь остались только словами. Наступил момент, когда эти слова должны были взывать к отечеству.

В эти дни я настойчиво шел по своему тяжелому пути. Позднее, после получения второй ноты Вильсона, мне стало совершенно ясно, что Вильсон не может или не хочет настоять на своем, что сила на стороне Клемансо и Ллойд Джорджа и что мы должны стать рабами. Для меня это означало, что как раз наступили условия, когда действительно надлежало обратить в дела мысли о дальнейшем ведении войны, не довольствуясь пустыми словами. Я ожидал от принца Макса и его правительства, когда они и Германия признали, что они стоят у могилы, в которой похоронены их надежды на мир, который мог бы дать перемирие, что они приступят к реализации своих торжественных уверений.

С моей стороны, может, было бы правильнее и умнее, если бы я уже в начале октября определенно поставил правительству вопрос, на который в конце концов оно и само должно было натолкнуться: хочет ли германский народ продолжать сражаться за свою честь, хочет ли правительство призвать всех до последнего человека и еще раз зажечь в народе пламя священного одушевления? Я и сейчас думаю, что в эти дни призыв к родине прозвучал бы, не дав удовлетворительных результатов. Несмотря на четыре года войны, ее значение, как выяснилось из речей, произнесенных 5 октября, еще оставалось неясным, и правительство и народ еще не сознавали всей серьезности положения. Противник тогда еще не обнажил своих намерений уничтожить нас, как это стало явно каждому лишь после оглашения второй ноты Вильсона.

Принц Макс полагал, что для нас было бы выгоднее, если бы нота была отправлена на неделю позже, после того, как он успел бы выявить детальную программу целей войны, которая бы засвидетельствовала перед всем миром, что у нас нет разногласий с основными пунктами Вильсона и что мы готовы принести тяжелые национальные жертвы для их осуществления.

5 октября мы уже стали на почву принципов Вильсона. Что же еще в дальнейшем могло случиться?

То обстоятельство, что после того, как с середины августа время быдо потеряно, и я, не выступая публично, все время воздействовал на имперского канцлера в сторону быстрых энергичных действий, не отразилось вредно на нашем общем положении. Но разглашение того обстоятельства, что верховное командование страшилось и торопило с заключением перемирия, наоборот, принесло столько же, если еще не больше, вреда, чем те искаженные выводы, которые были сделаны из доклада майора фон дер Бушэ.

Неужели принц Макс и его единомышленники действительно предполагали, что если бы тот же шаг был предпринят в середине октября, то он был бы признан проявлением человеческого благородства и нашел бы особенно дружественный прием у Антанты. Ведь наши враги твердо стояли на почве реальности и национальных интересов. Они также были слишком умны, чтобы поддаться на это. Они столь же ясно оценивали общее военное положение, как и германское верховное командование. Они также были осведомлены об обстановке, в которой находилась германская армия и сама Германия, они знали слабые места австро-венгерской армии в Италии и состояние Австро-Венгрии. Из многочисленных показаний пленных, которые, к сожалению, часто заходили слишком далеко, Антанта должна была получить совершенно ясное представление о слабом наличном составе германских батальонов и о числе расформированных верховным командованием дивизий. Упадок духа в народе и в армии также не мог укрыться от ее внимания. Все, что происходило в Берлине, было ей известно. Наши враги также уверенно рассчитывали на наш внутренний развал, как в свое время они ждали развала Болгарии. Они, несомненно, гораздо острее нас сознавали, что способ, которым осуществлялся рескрипт его величества графу Гертлингу от 29 сентября, указывал путь для революции 9 ноября.

Предложение мира, не сопровождаемое предложением заключить перемирие, также не произвело бы никакого впечатления на противника, при его решимости уничтожить нас. Это доказывают наши прежние предложения, которые Антанта рассматривала как нечестные и неискренние, а также и шаг, предпринятый графом Бурианом. При образе мышления наших врагов решение Германии заключить мир получало ясные и определенные очертания лишь в том случае, если одновременно ему сопутствовало предложение заключить перемирие. Одно предложение заключить мир могло бы иметь успех только при условии, что противник готов нам построить золотой мост, и при наличии возможности сговориться с ним в кратчайшее время. Разве уже забыта продолжительность переговоров в Бресте и Бухаресте? А теперь переговоры должны были стать еще более многоглагольными. Надо было предвидеть, что заседания будут длиться бесконечно. Неужели все это время армия, лишенная всякой поддержки родины, должна была, может быть, бесполезно продолжать истекать кровью. А если во время этих длительных переговоров наше военное положение ухудшится – разве это вновь не должно было отразиться на содержании мирного договора?

Только посредством предложения перемирия можно было скоро разобраться, правы ли те, которые верили в возможность заключить достойный мир, который бы я охотно приветствовал, или мы стоим перед миром насилия, что должно было пришпорить нас на новые усилия. Мы не могли терять времени, так как армия жаждала притока сил с родины.

Антанта должна была обнаружить свою подоплеку, а мы должны были соответственно сообразовать свои действия. Теперь уже не осталось никаких сомнений об истинных намерениях наших врагов. Я надеюсь, что те, кто настойчиво говорил о примирении человечества и о соглашательском мире, по крайней мере теперь честно сознаются, что они неправильно оценивали противника, а с начала революции – и все человечество и что мир еще не созрел для подобных учений.

Неужели мы еще будем верить, что рабочие государств Антанты в вопросе о соглашательском мире пойдут рука об руку с защитниками идей примирения всего человечества?

Уже давно начал брезжить рассвет для германского народа. 5 февраля 1919 года, после победы правительственных войск в Бремене, «Форвертс» писал следующее: «Как социал-демократы, мы особенно сожалеем, что дело дошло до насильственных мер. Мы, само собой разумеется, противники таковых. Но быть противником насилия еще не означает подчиняться без сопротивления всякому насильственному акту противной стороны. Любовь к миру может выдвигаться на первый план только там, где ее встречают с таким же чувством. Но кто по принципиальному отвращению не может решиться на насильственные меры и ответить на насилие насилием, тот, в конечном счете, укрепляет господство насилия – именно у соседа».

Встав на эту точку зрения, «Форвертс» возвратился к своим взглядам 1914 года. Он защищал те самые убеждения, представителем которых я был в течение всей своей жизни. Никому не доставляет удовольствия обращаться к насилию – внешнему или внутреннему. В 1914 году мы должны были взяться за оружие, чтобы вступить в борьбу с тем господством насилия, под власть которого мы теперь подпали.

Теория есть нечто весьма отличное от практики.

VIII

Ответ президента Вильсона на наше предложение от 5 октября был получен в Берлине по радио 9 октября. В военном отношении он выдвигал как предпосылку для заключения перемирия – очищение оккупированной территории на западе. К этому требованию мы были готовы. Путь для дальнейших переговоров нота оставляла открытым.

По желанию принца Макса я поехал в Берлин. Мы вели с ним с глазу на глаз продолжительную беседу. Я уже был знаком с принцем Максом; он дважды приезжал в ставку. Во время его приездов мы имели продолжительные беседы и выслушивали друг друга с большим интересом. У нас не было много общего. Вице-канцлер фон Пайер указал теперь на него как на единственного возможного кандидата для занятия поста имперского канцлера. В общем, я мог удовольствоваться этой кандидатурой. Я считал принца Макса, как принца и офицера, подходящим лицом для того, чтобы ввести нас в новую эпоху. Я предполагал, что он будет давать, но в то же время и тормозить. Ведь он все же принадлежал к старой династии, которая горячо принимала к сердцу величие Германии. Таким образом, в столь трудные времена он мог, казалось, принести пользу германскому народу. Эти надежды не исполнились.

Принц Макс предложил мне дать ответы и объяснения по целому листу вопросов, на которые в точности ответить вообще было невозможно, но которые зато очень характерно обрисовывают, насколько в Берлине мало понимали сущность войны. Я ответил, поскольку это представлялось возможным. Мои ответы не выходили из круга тех идей, которыми я руководствовался до сего времени. Я не имел основания изменять свою точку зрения. Нота Вильсона оставляла еще надежду, что нам удастся заключить мир, который не обрекал бы нас на уничтожение.

Во время нашего разговора с глазу на глаз принц Макс попросил меня расстаться с генералом фон Бартенверфером, полковником Бауером и подполковником Николаи. Я ограничился вопросом, что им вменяется в вину. На это принц Макс ответил, что он, собственно говоря, неясно разбирается в этом вопросе и только повторяет то, что ему было сказано. Тогда я обратился к нему с просьбой дать мне точные данные и заявил, что в интересах этих лиц я произведу добросовестное расследование. Верховное командование таковых не получило. Если бы мне были переданы определенные жалобы, то я счел бы своим долгом дать по ним полное удовлетворение, но я не мог выгонять добросовестных и преданных людей на основании злобных сплетен и недостоверных слухов. Эта просьба меня очень болезненно уколола. В такое время вот в чем заключались заботы германского правительства в Берлине!

Принц Макс выразил желание выслушать мнение о современной обстановке других высших начальников. Но представление обо всей обстановке могло дать только верховное командование. Условия в каждой армии были различны; из положения отдельной армии делать заключение обо всем фронте было невозможно. Ввиду этого я отклонил предложение принца Макса. К тому же вся ответственность ложилась исключительно на генерал-фельдмаршала и на меня. Император всегда мог требовать отзывов от любых начальников, но имперский канцлер не имел на это права, так как до сих пор армия еще подчинялась своему царственному военному вождю. В начале ноября, уже после моей отставки, два командующих армиями высказали свое мнение в кабинете министров, и, по существу, их оценка обстановки покрывалась моей. Они также указывали на то влияние, которое оказывает настроение родины на состояние войск, и высказывались в пользу продолжения войны, как и я это требовал впоследствии.

Как это бывает всегда, при поражении любой армии будут высказываться и печататься суждения, которые лишь постольку выдерживают критику, поскольку они воздерживаются от каких-либо окончательных выводов, которые неясны самому автору. Условия во всех армиях и на всем нашем растянутом фронте были слишком разнообразны, и обобщения являлись невозможными; а между тем личный опыт, приобретенный на определенном участке, слишком часто стремятся обобщить. Последнее приносит такой же вред, как и громкие лозунги, которыми была отравлена наша политическая жизнь. В науке громкие слова считаются самым явным признаком полуграмотности.

Те офицеры, которые полагают теперь, что они заранее все предвидели, поступили бы лучше, если бы своевременно обратились, как прямые и искренние люди, к верховному командованию, которому они все же доверяли, и изложили бы ему мысли, которые их угнетали. Я получал лишь незначительное число подобных писем, и в тех случаях, когда в них заключалось что-нибудь новое, я вызывал к себе их авторов, чтобы обсудить с ними означенные вопросы. Таким образом, я, например, познакомился с капитаном Бакгаузом 78-го полевого артиллерийского полка, и он дал мне очень существенные объяснения.

Наступил час, когда надлежало окончательно выяснить, желает ли германский народ продолжать войну, если переговоры с противником не приведут к приемлемому для нас миру? В утвердительном случае было пора приступить к соответствующим приготовлениям. Из суждений печати верховное командование получило благоприятное представление относительно возможности продолжать войну. После своей речи 5 октября принц Макс еще ничего не сделал для осуществления выраженных им тогда, на крайний случай, намерений. Я обратился по этому поводу с соответствующим запросом. Мне также нужно было знать, на какую точку зрения станет новое правительство в вопросе о восточных областях, чтобы сообразовать с ней военные мероприятия верховного командования.

Последовательный ход событий в России не был известен новому кабинету; его охватывал лишь вице-канцлер фон Пайер. Я не знал, являлись ли и теперь те же взгляды руководящими, что и в феврале. Ввиду исключительного значения этого вопроса я считал необходимым обменяться мнениями. Я спросил принца Макса, как правительство оценивает большевистскую опасность, и нуждаемся ли мы в дальнейшем в Украине для нашего снабжения? Для разрешения последнего вопроса требовалось предварительно разобраться в вопросе совместно с Австро-Венгрией.

Я принял участие в одном из заседаний военного кабинета, состоявшемся в непосредственной связи с моей беседой с имперским канцлером.

Рассматривался «лист вопросов»; все было подвергнуто весьма последовательному обсуждению; особых решений принято не было. На этом же заседании обсуждалась статья Вальтера Ратенау о «Levee en masse»[68], напечатанная в «Vossishe Zeitung». Такие громкие выражения были мне не совсем понятны. Условия были теперь совершенно иные, чем в 1870–1871 годах. Однако германский народ имел еще энергию и силы, которые надо было выявить и использовать. Следовательно, еще находились люди, которые вместе со мной верили, что германский народ, несмотря на все сделанные им невероятные усилия, может дать еще большее напряжение. Жаль только, что они раньше не выступили с этими предложениями. Для меня это являлось особенно примечательным, и у меня воскресали новые надежды, когда за продолжение войны начали высказываться люди, которые в остальном совершенно расходились со мной во взглядах.

При закрытии заседания кабинета принц Макс благодарил меня за мой приезд. В согласии с генерал-фельдмаршалом я подчеркнул в кратком ответе, что верховное командование будет лояльно поддерживать новое правительство.

Кабинет был слишком многоголовый. Правда, он носил название военного кабинета, но не имел ничего общего с кабинетами наших врагов.

Вечером на короткое время меня еще посетили различные руководящие в общественной жизни лица и спрашивали, действительно ли верховное командование является инициатором предложения перемирия и мира. Я особенно резко подчеркнул правильность этих сведений, и уже 9 октября, после того как я убедился, что это не вызовет вредных военных последствий, я дал подобное же сообщение для печати. Моим долгом перед правительством принца Макса было давать такие объяснения; подробно же разъяснять всем мои предположения и чувства не входило в мои обязанности.

Ответ на первую ноту Вильсона был отправлен с обоюдного согласия правительства и верховного командования. Мне удалось присовокупить к началу ответа вопрос, становятся ли Англия и Франция также на точку зрения этих 14 пунктов. Верховное командование не принимало никакого участия в составлении внутриполитической программы, с тоном которой оно не могло соглашаться. Наши действия вновь показывали недостойную торопливость – выбрасывать за борт все, что до сих пор было для нас свято. Противник должен был с удовольствием наблюдать, как мы все ближе приближались к перевороту.

Во всем мире внезапно замолкли разговоры о соглашательском мире со всеми его идеальными лозунгами. Впрочем, это было неудивительно; пресса всего мира в мгновение ока повиновалась неприятельской пропаганде, а последняя перестала нуждаться в этом понятии. Антанта с его помощью достигла своей цели и теперь могла сбросить свою маску и домогаться насильственного мира. Но и у нас слова о соглашательском мире звучали уже лишь робко. Те люди, которые до сих пор являлись глашатаями этой идеи и утверждали легкую осуществимость мира, основанного на праве и примирении, не нашли в себе гражданского мужества откровенно признаться, что они ошиблись в намерениях неприятеля и лишь смутили народ и ввергли его в несчастье. Часть их не остановилась перед тем, чтобы отказаться от германского мышления и оценивать мир на основании 14 пунктов Вильсона как мир справедливый. Мы уже теряли собственное достоинство. Они вели энергичную травлю против меня: своим преждевременным предложением перемирия я навлек новое несчастье, а раньше безмерностью своих требований препятствовал заключению всякого мира. Таким образом, гнев народа и армии направлялся на меня. Если бы те, кто прежде говорил только о соглашательском мире, сосредоточивали свою мысль на войне и на ужасах поражения и если бы они поддержали мои усилия – извлечь из народа его последние силы и сохранить его духовную боеспособность, – то мне не пришлось бы теперь выступать с предложением перемирия. Впоследствии это все станет ясно.

12 октября была отправлена вторая нота в Америку.

IX

Тем временем сражение, загоревшееся в конце сентября на Западном фронте, продолжало развиваться. Противник прикладывал величайшие усилия прорвать фронты кронпринца Рупрехта и фон Боена в направлении на Гент и Мобеж, а также в районе стыка фронтов кронпринца германского и фон Гальвица по обе стороны Аргон, в направлении на Шарлевиль – Седан. Начиная с 1915 года одна и та же идея ложилась в основу всех наступательных операций Антанты. До сих пор осуществить ее ей не удавалось вследствие нашего сопротивления и наступавшего истощения сил противника. Теперь мы были ослаблены, и та или другая дивизии всегда оказывались не на высоте требований положения. Число халупников позади фронта росло с ужасающей быстротой. Тыловые власти, которые должны были препровождать в свои части одиночных людей, уже не справлялись со своей задачей. Впереди дрались герои, но для обширного протяжения фронта число их являлось слишком недостаточным, и они чувствовали себя покинутыми. Глаза солдата смотрели на офицера, на котором лежала вся тяжесть боя. С преданными ему людьми офицер делал чудеса храбрости. Командиры полков, бригад и даже начальники дивизий с офицерами и кучкой солдат, состоявшей часто из их писарей и денщиков, лично восстанавливали положение. Они отражали попытки прорыва сильно превосходящего, но также уже шедшего в бой без воодушевления противника. Мы можем гордиться этими людьми, которые совершали геройские подвиги. Но расход сил был велик; все лучшее оставалось на кровавой арене. Часть наших батальонов уже представляла всего две роты. Верховное командование отменило отпуска. Отпускные, находившиеся в данный момент на родине, должны были ввиду трудного положения транспорта временно задержаться там. Они оставались на родине долее, чем это было желательно. В критические дни ноября в Германии должно было бы находиться лишь незначительное количество отпускных. К сожалению, это было не так.

Срок, предоставляемый дивизиям для отдыха и для приведения в порядок своего снаряжения и обмундирования, становился все короче. К хорошим частям предъявлялось больше требований, чем к не вполне надежным. Это также вело к досадным последствиям, так как они не отдавали себе отчета, почему им так часто приходится затыкать пустые места, и охота, с которой они шли в бой, частенько начинала падать. Тяготы и лишения все росли, а силы истощались. Было чрезвычайно трудно уравнивать нагрузку и в то же время выручать ослабевшие участки. Участились случаи, когда дивизии, находившиеся во второй линии, поспешно вводились в бой и происходило полнейшее смешение частей.

К нервам начальников, находившихся на фронте, предъявлялись все большие требования, но, несмотря на эту тяжелую нагрузку, они не утратили ясного понимания крайности, в которой находилось отечество, и сохранили гордое мужество. Ничто не могло подорвать его.

В начале октября 4-я армия в непрерывном бою была оттеснена на Рулэ и Менин; ее правое крыло удержалось на Изере, ниже Диксмюде, а левое у Армантьера. Произошел целый ряд местных боев, окончившихся безрезультатно. 14 октября противник возобновил наступление. В направлении на Рулэ он захватил город и продвинулся далее. Куртрэ также было потеряно. В направлении на Менин противник, наоборот, одержал лишь незначительные успехи. У Вервика он был отбит. 15 октября противник также одержал ряд местных успехов, и армия была вынуждена отойти на линию Диксмюде – Торгут – Ингельмунстер – Куртрэ. Численный состав дивизий 4-й армии был очень слаб. Если противник не одержал более крупных успехов, то это объясняется, помимо образцового управления 4-й армией, лишь тем, что неприятель также шел в бой уже неохотно. 4-й армией продолжал еще командовать генерал Сикст фон Арним. Начальником его штаба был теперь майор Гумзер, одаренная в военном отношении личность.

Условия в 4-й армии стали столь критическими, что верховное командование должно было решиться временно вывести ее из соприкосновения с противником и сократить ее фронт. Она получила приказ отойти на позицию Германа, за канал Экло и за р. Лис. Тем временем база подводного флота была эвакуирована. 17 октября, когда я вновь поехал в Берлин на совещание относительно второй полученной ноты Вильсона, маневр 4-й армии находился в стадии выполнения.

Между тем 17-й армии пришлось пережить тяжелый период после неприятельского прорыва 27 сентября у Камбре. Сильные бои с чрезвычайно изменчивыми успехами продолжались по обе стороны Камбре до 8 октября; город мы удержали, 2-я армия сражалась не так счастливо, и в первые дни октября она была потеснена на Ле-Кателэ. Противник также продвигался в направлении на Богаин. 2-я армия увлекла с собой и правое крыло 18-й армии, которая также вела тяжелую борьбу. 8 октября в районе Ле-Кателэ и южнее последовал новый тяжелый удар и вновь отбросил ее назад. Так как резервов не хватало, то верховное командование было вынуждено в ночь на 9-е отвести 2-ю армию на позицию Германа. Левое крыло и центр 17-й армии должны были последовать за этим движением до половины пути между Камбре и Валансьеном, правое же крыло сначала заняло позицию западнее Дуэ, вблизи города. 18-я армия должна была, как и 2-я, отойти на позицию Германа, но левое крыло она могла оставить у Ла-Фер.

Нам было очень тяжело решиться отвести 2-ю и 18-ю армии на позицию Германа, постройка которой еще далеко не была закончена. Я надеялся, что армии дольше смогут удержаться на позиции Зигфрида. На многих участках севернее Сен-Кантена с позиции Зигфрида мы уже были вытеснены в боях начала октября, но общее направление фронта нам все-таки удавалось сохранять. Эвакуация территории перед позицией Германа также еще не была вполне закончена.

Отступательное движение прошло гладко. 10 октября противник уже повел атаку на новые позиции, но был отбит. 11-го он одержал местный успех на участке 18-й армии северо-восточнее Камбре, который был, однако, нами вполне локализован. В последующие дни, до 17-го числа, новые бои протекали на участках 2-й и 18-й армий, в общем, успешно для нас.

Отход 4-й армии за р. Лис обусловил необходимость отвести также на позиции Германа за Шельду 6-ю и 17-ю армии. 17 октября 6-я армия стояла еще западнее Лилля, а в ночь на 18-е должна была очистить город. Южнее к этому движению должно было присоединиться правое крыло, а затем и вся 17-я армия.

С отходом на позицию Германа связывалось расформирование фронта Боена. Он стал слишком узок и не мог организовать внутри себя надлежащего кругооборота сил. 2-я армия отошла к фронту Рупрехта, а 18-я – к фронту кронпринца германского. На фронте кронпринца германского 9-я армия вошла в состав 7-й, так как и здесь, по условиям тыловых сообщений, не имелось пространства для лишней армии. Генерал фон Карлович был назначен командующим 2-й армией, а генерал фон дер Марвиц получил 5-ю армию, которая стояла под Верденом. Начальником его штаба был назначен мой помощник, подполковник Ветцель. Для генерала фон Гальвица было образовано особое управление фронта, так как здесь опять подтвердилось, что совмещение работы штаба фронта и штаба армии в одной инстанции влечет значительные невыгоды.

Ввиду необходимости экономить войска в конце сентября фронту кронпринца германского было указано оставить угол Лафо, отстаивание которого опять начало поглощать много сил, и отойти на позицию за линией р. Уаза – канал Эн, которую мы занимали после неудачного боя 22 октября 1917 года.

2 октября левое крыло 7-й армии и правое 1-й также планомерно отошли на позицию, являвшуюся исходной для наступления, начавшегося 27 мая 1918 года. Но еще мы не успели закончить этот маневр, как одна дивизия, против всяких ожиданий, допустила прорыв на высотах северо-восточное Фим. Центр 7-й армии твердо держался на Шмен-де-Дам, против которого безрезультатно направлялись неприятельские атаки.

Оборонительное сражение в Шампани и на Маасе по обе стороны Аргон приняло благоприятное направление, несмотря на особенно значительное превосходство сил противника именно на этом поле сражения. Здесь противник превосходил нас по численности много больше, чем на обоих северных фронтах. Но наше командование отличалось здесь особым спокойствием и находилось на более высоком уровне, чем у неприятеля, и противник лишь медленно подвигался вперед[69].

Сильный натиск неприятеля продолжал направляться на левые крылья 1-й и 3-й армий; в первых числах октября на фронте кронпринца германского под влиянием этого натиска созрело решение прервать здесь бой и отвести все части на позицию Гундинг-Брунгильда, т. е. примерно на линию, проходившую на полпути между Ланом и Марлем, через Сиссон – и затем от Ретеля вверх по Эну до Гранпрэ. Верховное командование не могло дать фронту новых подкреплений, в которых являлась нужда, несмотря на то, что фронт очень экономно расходовал свои силы, а оба северных фронта поглощали слишком много. Ввиду этого оно одобрило намеченное движение, и в несколько дней, к 13 октября, оно было планомерно закончено.

В первые дни октября фронт кронпринца германского начал отводить наши войска от Реймса за р. Сюип. В ночь с 10-го на 11-е был очищен весь фронт, начиная от Шмен-де-Дам и до Аргон включительно, причем 3-я армия предварительно отбила сильные неприятельские атаки. Утром 13 октября 7, 3 и 2-я армии уже располагались на новых, хорошо укрепленных позициях и находились в полной готовности к отражению неприятеля. Эвакуация местности, лежавшей перед новым фронтом, была приблизительно закончена. Бои конца сентября – начала октября двух последних упомянутых армий являлись полным и блестящим оборонительным успехом, которым могут гордиться и начальники, и войска. Командующие армиями генерал фон Эйнем и генерал фон Мудра и начальники штабов фон Клевитц и Гассэ вновь оказали незабываемые отличия.

Между рекой Уазой и Эном противник сильно наседал во время отступательного движения фронта кронпринца германского; вскоре здесь завязались упорные бои за наши новые позиции. В излучине Эна против Ретеля неприятель продвигался осторожнее. Но зато вскоре он произвел попытку форсировать изгиб Эна Вузье – Гранпрэ, что, однако, сразу ему не удалось. На фронте 5-й армии в долине р. Эр, западнее Мааса, американцы продолжали производить очень сильный напор, и бой распространился также и на восточный берег Мааса. Но атаки молодых американских войск, несмотря на их численное превосходство, отбивались с большими потерями. Их успех 26 сентября объясняется исключительно отказом одной германской резервной дивизии и тем обстоятельством, что на другом участке их удар пришелся хотя и против храброй, но уже выбившейся из сил дивизии, которая к тому же была растянута слишком широко.

Атаки против позиции Михель и против фронта герцога Альбрехта в ближайшее время представлялись маловероятными.

Таким образом, 17 октября обстановка на всем фронте западнее Мааса характеризовалась тем, что мы везде отошли на тыловые позиции. Правое крыло находилось еще в движении. Особенно тяжело сказывалось, что армии при отступлении на позицию Герман-Гундинг-Брунгильда утратили очень много оборудования, важного для комфорта войск. Так, были потеряны вошебойки, и это являлось очень досадным обстоятельством[70].

Верховное командование рассчитывало, что наступление неприятеля будет продолжаться в направлении на Гент и Мобеж, между р. Уазой и Эном и между верхним Эном и Маасом, распространяясь и на правый берег Мааса. Далее приходилось считаться с очень большим расходом наших сил и нервов. На многих участках мы действовали успешно, на других противник, несмотря на все свое превосходство, должен был удовольствоваться незначительными результатами. Исход дальнейших боев зависел исключительно от внутреннего состояния войск. Являлась необходимость приковать всех к фронту и воодушевить особенной жаждой боя. Воздействие, которое оказало предложение перемирия, явилось неблагоприятным; утомление войной возросло. Родина, в противовес, не оказывала никакого сильного воздействия, и политико-просветительная работа там заглохла. По этому поводу ко мне поступало много жалоб из армии. Родина и правительство должны были наконец выявить, имеют ли они еще желание воевать, так как только таким путем можно было надеяться поднять моральные силы войск. Одни приказы и разъяснения политико-просветительного характера, которые доставлялись войскам из Спа, были бессильны разрешить эту задачу. Теперь связь между армией и родиной чувствовалась сильнее, чем когда-либо. Войска требовали, чтобы было выяснено, что они могут ждать от родины.

Работы по эвакуации района в тылу новых позиций усердно продолжались. Железнодорожный транспорт работал беспрерывно с исключительным напряжением. Предстояло перебросить невероятное количество военного снаряжения, на что должны были уйти недели и месяцы. Я придавал особое значение основательной подготовке разрушения железных дорог и мостов, что неизбежно должно было отразиться на операциях и дальнейшей эвакуации нашего инвентаря в глубь Германии. Я часто обсуждал вопросы эвакуации и разрушений с начальниками штабов. Как и всегда, мы стремились в высшей степени щадить интересы населения, что могут подтвердить свидетельства местных жителей. Однако они просят не оглашать их показаний в нашу пользу. Они опасаются, как к ним отнесутся в Париже. Из Брюсселя на фронт ездила нейтральная комиссия, которая получила представление о нашем попечении и заботах, а также об опустошениях, которые причиняли неприятельская артиллерия и летчики. Страдания населения являлись следствием условий войны, а не нашего образа ведения войны. Мы действовали безукоризненно, но Антанте надо было возводить на нас обвинения, чтобы продолжать настраивать Вильсона на свой лад.

В более глубоком тылу шли усиленные работы по укреплению позиции Антверпен – Маас. Я приказал рекогносцировать новую позицию вдоль германской границы.

На Итальянском фронте было спокойно, но ходили слухи о предстоящей атаке Антанты. Таковой надо было ожидать с большой опаской; австро-венгерские войска очень плохо сражались в Сербии.

На Балканском полуострове события продолжали развиваться не в нашу пользу; Болгария сложила оружие перед Антантой.

Катарро был оставлен, и база подводного флота перенесена в Полу.

В Сербии генерал фон Кевес был поставлен во главе войск, предназначенных для защиты Венгрии. Ему подчинялись войска, которые под командой генерала фон Пфланцер-Балтина отошли из Албании в Черногорию, и союзные войска на Мораве, находившиеся в ведении 11-й германской армии генерала фон Штейбена. Генералу фон Кевесу предстояли трудные задачи. Австро-венгерские войска были низкого качества, германские войска состояли из людей старших сроков призыва и находились в слабом составе. Альпийский корпус был истощен.

Австро-венгерские части должны были в долине р. Моравы южнее Ниша прикрыть развертывание германских и австро-венгерских дивизий. Они дрались плохо, и 12 октября сосредоточение должно было быть отнесено на высоты севернее города. Надо было рассчитывать и на дальнейшее отступление, 16-го мы уже располагались севернее Алексинача на высотах обоих берегов Моравы. Севернее Западной Моравы установилась связь с германскими частями, отступавшими через Митровицу.

Войска, отступавшие через Софию, ушли дальше на Лом-Паланку, с целью переправиться там через Дунай. Французские дивизии следовали за ними и 17 октября достигли Дуная. Беспокойство в Румынии росло.

Штаб армии Шольца передвинулся в Румынию и по указанию генерал-фельдмаршала фон Макензена взял на себя оборону Дуная. Постепенно прибывали подкрепления с Кавказа и из Украины.

Таким образом, положение в Сербии и на Дунае не являлось обеспеченным, но и полного развала еще не было.

У Адрианополя и ниже по течению Марицы уже находились английские войска. Турецкая граница была очень слабо прикрыта. Германские войска и представители германской власти в Константинополе готовились в случае атаки Антанты сесть в городе на пароходы и отправиться в Одессу.

Таково было общее военное положение, которым я должен был руководствоваться, устанавливая свою точку зрения на вторую ноту Вильсона.

X

Ответ Вильсона на нашу вторую ноту не давал нам ничего и также не указывал, становится ли Антанта на почву его 14 пунктов. Но он требовал прекращения подводной войны, рассматривал ведение нами войны на западе как противное международному праву и в туманных выражениях вновь сильно вмешивался в вопросы нашей внутренней политической жизни. После этого у нас не могло быть никаких сомнений относительно намерений наших врагов и преобладающего влияния Клемансо и Ллойд Джорджа. Вильсон не был склонен противодействовать обширным требованиям Англии и Франции. Нам надо было принять тяжелое решение, надо было ясно и просто ответить, хотим ли мы сдаться на гнев и милость Антанты, или правительство призовет народ к последней отчаянной борьбе. Мы должны были твердо, с достоинством ответить на ноту, подчеркнуть наше искреннее желание установить перемирие и в то же время энергично выступить в защиту чести нашей храброй армии. Мы не имели права складывать то оружие, которое представляла подводная война, так как это означало бы вступление на путь капитуляции.

17 октября в Берлине состоялось заседание военного кабинета, посвященное обсуждению ноты; на нем присутствовали полковник Гойэ и я. Я просил прибыть на заседание также генерала Гофмана. В этот день на фронте в 18-й армии шел тяжелый бой.

Имперский канцлер опять поставил различные вопросы и вначале, обращаясь ко мне, высказал следующее: мы получили теперь новую ноту, в которой Вильсон повысил свои требования; Вильсон, по-видимому, был поставлен внешними влияниями в затруднительное положение. Как кажется, Вильсон рассчитывает, что мы дадим возможность продолжать переговоры с нами и преодолеем сопротивление сторонников войны. Прежде чем дать ответ на ноту, надо дать себе ясный отчет в условиях военного положения Германии.

У меня было другое представление об образе мышления наших противников, и в данный момент я видел лишь нависшую над нами волю противника нас уничтожить.

По отношению к многочисленным вопросам, которые мне были поставлены, я занял следующую принципиальную точку зрения:

«Ко мне уже раньше был обращен целый ряд вопросов, точно ответить на которые было совершенно невозможно. Война не представляет собой задачник по арифметике. На войне приходится иметь дело с большим количеством вероятностей и невероятностей, и что в действительности произойдет, никто знать не может. Когда в августе 1914 года мы прибыли в Восточную Пруссию и отдали приказ для сражения под Танненбергом, мы также не знали, как разовьются события, и двинется ли Ренненкампф или нет. Он не пошел, и сражение было выиграно. На войне приходится иметь дело с элементом солдатского счастья, и может быть, оно вновь обратится к Германии.

Я могу вам высказать только свое убеждение. Ответственность за все, что я скажу, я буду нести, как несу уже эту ответственность в течение четырех долгих и тяжелых лет».

В частности, обсуждался вопрос, возможно ли путем переброски на запад всех или части дивизий с востока настолько усилить Западный фронт, чтобы можно было рассчитывать на его продолжительное сопротивление. Но прежде чем ответить, мне необходимо было знать, какие силы верховное командование могло взять с востока? Правительство предварительно должно было ответить на мои два вопроса – о большевистской опасности и о ценности для нас Украины. Если правительство изменило точку зрения, на которой стояло в феврале, то ему следовало бы об этом заявить. В данный момент на востоке, т. е. в России и в Румынии, находилось 26 дивизий, состоявшие исключительно из людей старше 35-летнего возраста и имевшие батальоны слабого состава. В Литве на 18 кв. км приходился один солдат. На западе же теперь мы располагали 185 дивизиями; много дивизий там пришлось расформировать. Дивизии, только что переброшенные на запад с востока, плохо дрались в условиях борьбы на Западном фронте. До меня доходили очень неблагоприятные отзывы о них. Несмотря на недостаток людей, пополнения из войск с Восточного фронта принимались очень неохотно. Дух их был скверный, и они оказывали дурное влияние на товарищей. По мнению генерала Гофмана, войска были развращены искушениями, которым они подвергались в виде взяток, которые давали еврейские торговцы, а также большевистской пропагандой; с родины также содействовали падению нравов и духа. Насколько продвинулась эта подготовительная работа, выяснилось лишь в начале ноября. Отзыв генерала Гофмана о малой пригодности восточных дивизий для борьбы на западе подтверждал имевшийся у меня опыт. Таким образом, нельзя было ожидать, что эти дивизии дадут войне какой-либо новый оборот, который бы заставил дипломатов противника сесть за один стол с нашими для ведения мирных переговоров. Восточные дивизии не обладали необходимой для запада боеспособностью. Но для всех задач на Восточном фронте, в том числе и для наступления на советские войска, эти дивизии еще казались вполне пригодными.

Наша завеса против большевиков стала уже очень тонкой и едва ли была достаточной. Генерал Гофман и я подчеркнули, что опасность большевизма очень велика, и настаивали на необходимости сохранить пограничный кордон.

Правительство как таковое, по-видимому, не заняло никакой принципиальной точки зрения на большевизм; ясно и определенно оно не высказывалось по этому поводу. Несмотря на протест председателя имперского военного суда генерала фон Линкера, оно выпустило из исправительного дома Либкнехта; затем созерцало, как Иоффе в Берлине раздавал деньги и воззвания и подготовлял революцию. Мы и главнокомандующий во внутренних провинциях делали неоднократные предупреждения, но наши слова бросались на ветер. В эти дни генерал Гофман, благодаря своим связям с Зольфом, как будто бы наконец открыл глаза некоторым членам правительства. Социалисты большинства, как партия, признали великую опасность большевизма. «Форвертс», с одной стороны, предостерегал от большевизма, но в то же время, с другой стороны, настойчиво прокладывал ему дорогу своими нападками на авторитет и разжиганием классовой ненависти. В конце октября Иоффе был наконец выслан, и мы вновь перешли к состоянию войны с Россией. Таким образом, необходимость оборонительных мероприятий против большевиков получила прочные основания.

На том же заседании я еще раз подчеркнул неизмеримое военно-экономическое значение области Главнокомандующего на Востоке.

Вопрос об очищении Украины не мог быть разрешен, так как предварительно не состоялось никакого подготовительного обсуждения, на котором этот вопрос был бы полностью освещен, а одним взмахом руки разрешить его было невозможно. Граф Редерер стоял за оставление Украины, гражданское население получало оттуда слишком мало.

Статс-секретарь Зольф подчеркивал большое значение Украины и хотел продолжать оккупацию, руководствуясь требованиями гуманности. Я, напротив, мог и в этом вопросе исходить только из одного соображения: что полезнее Германии.

Статс-секретарь фон Вальдов также не внес ясности в этот вопрос. Но в конечном счете надо же было в нем разобраться. Я просил имперского канцлера исчерпывающим образом обсудить этот вопрос. В феврале верховное командование с согласия правительства оккупировало Украину, не только имея в виду большевистскую опасность, а исходя из глубокого убеждения, что Украина необходима нам для того, чтобы прокормить четверной союз. С помощью Украины Австро-Венгрия смогла пробарахтаться еще в течение лета. Если она нам не дала ожидаемого хлеба, то мы все-таки получили оттуда скот, лошадей и много сырья. Война еще продолжалась; в Румынии был полнейший неурожай; мы опять авансом съели часть своего урожая в виде ранней жатвы. Германия и другие государства четверного союза могли получить необходимый нам добавок продовольствия из Украины; без ее помощи в начале лета 1919 года неизбежно должен был наступить тяжелый кризис. Осенью 1918 года правительство больше уже не возвращалось к вопросу о значении Украины. Если бы мы тогда очистили эту территорию, что потребовало бы много времени, то мы могли бы постепенно освободить десять небоеспособных дивизий; выигрыш не покрывал бы убытков, которые мы бы при этом понесли.

Я остаюсь при убеждении, что на востоке не оставалось ни одного лишнего человека.

Затем мы перешли к обсуждению основного вопроса, что может и хочет дать родина армии. От ответа на него зависело все дальнейшее. Я надеялся, что в недрах правительства вопрос представлялся ясным. Однако это было не так. Новый военный министр высказал более благоприятные данные о могущих быть переданными в армию укомплектованных, чем те, которые я имел до сих пор. Он говорил о 600 000 человек. Я не мог проверить эти цифры. На меня произвело особенно глубокое впечатление, что войсковые части, расположенные на родине, могут немедленно выделить от 60 000 до 70 000 человек. Почему же их не дали раньше? Я заявил, что если я получу укомплектования, о которых здесь говорилось, то я с уверенностью буду смотреть на будущее. Однако пополнения должны прибыть как можно скорее. Министр обещал не задержать их отправку ни на один день.

Далее я перешел к вопросу о духовном состоянии войск и родины, имевшему столь решающее значение, и высказал мысли, которые я столь часто развивал уже в этих записках. Я подчеркнул, что в данный момент армия особенно нуждается в моральной поддержке.

По желанию имперского канцлера все три присутствующих парламентских статс-секретаря должны были высказаться о настроении Германии.

Статс-секретарь Гребер говорил не прямо по вопросу.

Статс-секретарь Шейдеман высказался очень серьезно. Он охотно верил, что мы еще можем мобилизовать для армии сотни тысяч людей, но считал ошибочным предполагать, что эти сотни тысяч улучшат настроение войск. «Рабочие все более и более приходят к заключению, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Статс-секретарь Шейдеман считал причиной столь печального настроения нужду в продовольствии, которую он ставил в связь с недостатком в вагонах. Я немедленно обещал принять все возможные меры, чтобы устранить этот недостаток, поскольку это зависело от меня. В общем, в его словах заключались тяжелые обвинения нашему правительству, которое с 1914 года допустило такой упадок духа. Речь статс-секретаря Шейдемана являлась объявлением политического банкротства, к которому внутри государства привели имперский канцлер и партии большинства.

Статс-секретарь Гаусман полагал, что призыв к народу произвел бы сильное действие.

Статс-секретарь Эрцбергер отсутствовал; в эти дни он потерял своего сына, который также хотел служить своему отечеству.

Вице-канцлер фон Пайер не смотрел на настроение столь серьезно, как статс-секретарь Шейдеман, и высказал совершенно в моем духе приблизительно следующее:

«Когда поступила вторая нота Вильсона, то настроение совершенно пало, и все увидели, что речь идет о жизни и смерти, но и в этом настроении вновь произошла коренная перемена. Все увидели, что мы, как нация, прежде всего, обречены на экономическую гибель. Теперь каждый может решить сам, можем ли мы это допустить. Если мы скажем людям: существует еще возможность, если вы выдержите. Если же вы не сможете держаться еще несколько недель, то вы должны идти на то, что Германия будет вычеркнута из круга народов. Вы должны помнить, что вы возьмете на себя тяжелое бремя в виде уплаты военных издержек, которое вас задушит. Этим путем мы сможем еще раз поднять германский народ.

Правда, мы находимся в очень тяжелом положении, но мы преждевременно не должны складывать оружия, и если нам удастся так составить ноту, что населению все станет совершенно ясно, то не все еще будет потеряно».

Статс-секретарь Фридберг говорил в том же духе и полагал:

«Во всяком случае мы должны действовать, не теряя времени».

Наряду с вопросом о пополнении существовал еще вопрос о подъеме морального напряжения, от которого зависело все. Почему же те, которые знали его положение, не обратились раньше с призывом? Это остается для меня неразрешенной и роковой загадкой.

Об общем нашем военном положении я не мог сказать ничего нового. О Западном фронте я повторил то же, что уже говорил 10 октября: «Я считаю, что прорыв нашего фронта возможен, но не считаю его вероятным. Если вы ставите вопрос о том, что лежит у меня на душе, то я могу только ответить: я прорыва не боюсь».

Изменение к худшему оставалось возможным в любой момент, но в течение последних боев не случилось ничего для нас неожиданного. Фронт держится не лучше и не хуже, чем раньше. Наши войска давали те результаты, на которые рассчитывало верховное командование. Как мне представлялось, наступательный порыв противника шел на убыль.

Переговоры с Вильсоном до сих пор не привели ни к какому результату. Мы сохраняли полную свободу решений и могли продолжать или прервать переговоры. В обоих направлениях мы могли действовать, не будучи ничем связаны. Разве развитие вооружений является преступлением, если вы честным образом стремитесь к миру и вам в нем отказывают? Разве является преступлением отказ от искренне желанного соглашения, если противник требует большего, чем вы можете дать? Разве кто-нибудь бросил Троцкому обвинение в нелояльном образе действий, когда в начале февраля он отказался подписать мирный договор? В искренности нашего тяготения к миру никто не мог сомневаться. С другой стороны, это было наше полное право – до последнего защищать нашу жизнь и честь. Долгом правительства перед народом являлось применить все доступные средства, чтобы при заключении искренне желанного соглашения с Антантой, по крайней мере, не быть вынужденными на слишком тяжелые уступки. Простейшее умозаключение приводило к выводу, что чем сильнее мы будем в военном отношении, тем в лучших условиях сможем вести переговоры.

Теперь положение было таково, что продолжение войны являлось нашим долгом, если мы не хотели сдаться на милость врага, не оставлявшего нам больше никаких надежд. Проявление энергии с нашей стороны могло лишь улучшить, но ни в коем случае не ухудшить наше положение. К этому стремились лучшие элементы армии и очень значительная часть народа.

Большая часть германского народа еще могла и хотела отдать армии свои последние силы. Обязанностью правительства являлось превратить это желание в действительность. Я высказался в этом смысле. В общем, я высказал те же мысли, о которых говорил имперский канцлер 5 октября, а также поставил на обсуждение, не следует ли депутата Эберта, как лидера социал-демократии, включить в состав правительства, чтобы через его посредство повысить силу сопротивления народа и влить новые силы для дальнейшего ведения войны. В согласии с адмиралом Шеером отказаться от подводной войны я считал невозможным. Она беспрерывно пожирала силы Англии, и выпустить из рук такое оружие по первому же окрику противника было бы таким признанием слабости, что хуже нельзя было и придумать. Это должно было страшно повысить неприятельские аппетиты.

Тогда статс-секретарь Зольф бросил мне упрек в том, что я изменил свое мнение. Я был поражен: ведь правительство в крайнем случае также хотело продолжать войну. Даже если я теперь давал более уверенную оценку обстановки, чем раньше, то каждый благоприятный штрих в характеристике нашего военного положения мог и должен был лишь радовать статс-секретаря, так как это облегчало ему ведение переговоров. К тому же в этот момент мое внимание отнюдь не было приковано к разрыву переговоров. Я жаждал лишь внести ясность в наше мышление и в нашу конечную волю. Я еще раз резюмировал все сказанное мною в следующих словах:

«Теперь, как и прежде, я полагаю, что мы, при малейшей возможности, должны стремиться начать переговоры об установлении перемирия. Но мы можем принять лишь такие условия перемирия, которые сохраняют за нами возможность упорядоченной эвакуации оккупированной территории. Последнее требует, по крайней мере, двух- или трехмесячного срока. Мы также не можем согласиться на какие-либо мероприятия, которые лишили бы нас возможности возобновить военные действия, между тем нота дает основание для заключения, что последнее входит в требования неприятеля. Условия перемирия стремятся нас обезоружить. Прежде чем мы решимся на дальнейшие шаги, противник должен, наконец, сказать, в чем, собственно, заключаются его условия. Мы не должны просто порвать с Вильсоном; наоборот, нам нужно поставить ему вопрос: «Скажите же, наконец, ясно, что нам делать. Но если ваши требования будут направлены против нашего национального достоинства или лишат нас возможности защищаться, то наш ответ будет, во всяком случае, отрицательным».

Таким образом, я продолжаю стоять на своей прежней точке зрения».

Затем я перешел к вопросу о разрушениях, которые, по данным Антанты, мы производили при отступлении.

«Мы считали своим долгом принять все меры, чтобы разрушения были ограничены пределами, вызываемыми военными требованиями. Нельзя взять на себя ответственности, что дома останутся в целости; кров сильно облегчает положение противника. Ведь неприятель также разрушал дома. В Лилле мы оставили неповрежденными электрическое освещение, водопровод и трамваи, но телеграф, телефоны и железные дороги были разрушены. Но самый большой вред причинили английские пушки и летчики.

На армии не может лежать ответственность за отдельных необузданных людей, но я все время боролся с такой необузданностью. Я прошу подчеркнуть это в ноте, которая будет отправлена Вильсону, так как армия вправе этого требовать».

На этом заседание закончилось. Статс-секретарь Гребер и Гаусман, рядом с которыми я сидел, выразили мне свое удовольствие за то, что я поднял их настроение. Я в бодром настроении возвратился в Спа.

На заседании речь шла также о катастрофе, о которой в конце сентября или начале октября верховное командование якобы кричало на всех углах. Последнее, в связи с утверждением статс-секретаря Зольфа, что я изменил свою точку зрения, заставило меня еще раз переговорить с майором бароном фон дер Бушэ о докладе, который он сделал в начале октября. Он вновь мог только сослаться на написанный текст своей речи. Полковник фон Гефтен также никогда не высказывался в таком смысле.

Повышенное настроение держалось в Берлине до полудня 19 октября, но затем оно радикально изменилось.

Я не знаю ближайших подробностей происшедших событий. Но почему же статс-секретари, в словах которых 17-го числа было столько уверенности, не переходили к делу? Ведь они знали, что стояло на карте? Мне столь же непонятно заявление статс-секретаря Конрада Гаусмана, сделанное им 12 мая 1919 года и встреченное бурными аплодисментами: «Если бы наши войска, если бы наши рабочие 5 и 9 ноября знали, какой облик примет мир, то армия не сложила бы оружия и продолжала бы держаться». Случившееся уже можно было ожидать 17 октября. Мировая история подтверждает это неоспоримо. Мы предостерегали от капитуляции. В конце концов, необходимо было только стать на почву действительности. Надо было лишь перестать обманывать себя и народ и найти в себе решимость перейти к делу, которая всегда была у верховного командования.

20 октября к нам в Спа был прислан новый проект ответа. Подводная война прекращалась, и мы вступали на путь капитуляции со всеми его отрицательными последствиями. Генерал-фельдмаршал и я вновь указали на это; еще раз прозвучали наши предостерегающие голоса. Мы предложили обратиться с призывом к народу. Мы отказались принять какое-либо участие в этом проекте ответа. Военный кабинет императора был этим очень взволнован, но почему, я не знаю. Мы были людьми, которые имели собственные мнения и шли по тому пути, который мы считали правильным и по которому постоянно следовали.

Ответ Вильсону был отправлен 20 октября. Подводная война была принесена в жертву. Эта уступка Вильсону глубочайшим образом задела армию и особенно флот; у моряков настроение должно было невероятно понизиться. Кабинет сложил оружие.

22 октября имперский канцлер заявил: «Кто честно становится на точку зрения справедливого мира, тот одновременно берет на себя обязательство не склониться без боя перед насильственным миром. Такое правительство, которое бы этого не понимало, заслуживало бы презрения воюющих и трудового народа». Но от его слов ничто не изменилось. За этими словами не последовало никаких действий. Ничего не делалось, чтобы поднять настроение на родине и в армии. Принц Макс и его сотрудники вынесли собственный приговор.

Только военный министр работал, чтобы изготовить укомплектование. Но и в этой области ничего не удалось достигнуть, так как часть запасных отказывалась ехать на фронт. Правительство уступило.

XI

23 или 24 октября был получен ответ Вильсона. Это было меткое использование нашего малодушия. Теперь он ясно высказывал, что условия перемирия могут быть лишь таковыми, которые лишат Германию возможности возобновить военные действия и дадут союзным державам неограниченное право установить в подробностях мир, на который идет германское правительство. С моей точки зрения, никто больше не мог сомневаться в необходимости продолжать войну. На основании впечатлений, вынесенных мною из заседания 17 октября, я полагал, что народ еще возможно привлечь к продолжению войны, хотя опять были потеряны драгоценные дни.

На западе в эти дни события развивались следующим образом.

4-я армия закончила отступление на позицию Германа, происходившее в тесном соприкосновении и в непрерывных боях с наседавшим противником. 19 октября были очищены Брюгге, Тиль и Куртрэ. 20-го бои шли на реке Лис, у Дейнце противник переправился на восточный берег и пытался сильным напором между р. Лис и Шельдой оттеснить нас от р. Лис. 25-го бои опять приняли характер сражения, в котором противник медленно продвигался к Шельде в направлении на Гент – Уденардэ. Между р. Лис и Шельдой бои распространились также и на 6-ю армию.

17 октября 6-я и 17-я армии оставили Лилль и Дуэ и вместе с 4-й армией отступили за канал Дель в направлении Авельгем – Турнэ и Валансьен, 20-го противник подошел к этим городам. Местные жители вновь начали принимать участие в боях.

На южном крыле 17-й и во 2-й и 18-й армиях шли тяжелые бои. 17 и 18 октября противник энергично атаковал между Ле-Като и р. Уазой. Мы были вынуждены отвести фронт в районе к юго-западу от Ландреси до р. Уазы и за канал Самбра – Уаза. 19-го в боях наступила пауза, а с 20 октября неприятельские атаки стали распространяться к северу. Неприятель продвигался через Сольм и Ле-Като в направлении на Ландресси. Бои обошлись нам дорого. Войска дрались не везде хорошо, но часть дивизий вновь действовала блестяще. Повторялось все то же явление.

Фронт кронпринца германского сначала задержал левое крыло 18-й армии на р. Уазе, выше Ла-Фер. Попытки противника переправиться через р. Уазу были отбиты. 20 октября мы отошли на позицию Германа между р. Уазой и р. Сер, противник вплотную подошел к ней. Здесь также развились жестокие бои.

7-я и 1-я армии были атакованы между реками Сер и Эном, но полностью удержали свои позиции. 25 октября они отразили с большими потерями сильный натиск неприятеля.

Далее противник произвел сильный напор на р. Эн, до участка Вузье – Гранпрэ, в долине р. Эр и на высотах левого берега Мааса. Бои были очень тяжелыми, поглощали много сил, но не привели ни к каким существенным изменениям нашего фронта. Как и раньше, бои распространялись на восточный берег Мааса, но также не произвели здесь никаких изменений в положении. Далее к юго-востоку вплоть до швейцарской границы было боевое затишье.

25 октября вечером весь Западный фронт находился в величайшем напряжении. Бой шел на всем пространстве от голландской границы до Вердена. Армия больше ничего не получала от родины. Какое-либо поощрение отсутствовало. Это было чудо, что войска еще столь геройски дрались. Работы по эвакуации территории продолжались, несмотря на чрезвычайно трудные условия эксплуатации железных дорог.

Постройка позиции Антверпен – Маас медленно подвигалась вперед. Верховное командование должно было считаться с необходимостью в начале ноября отвести туда, в целях большего сокращения, фронт. Само собой разумеется, что это сокращение представляло такие же выгоды и для противника. Ввиду разрушения железных дорог сила неприятельского наступления на севере должна была уменьшиться. Надо было ожидать, что теперь он предпримет наступление в Лотарингии.

24 октября в Италии началось наступление итальянцев. Сначала удар был направлен на горный участок и лишь 26-го с полной силой обрушился на фронт по р. Пиаве. 25-го вечером еще не произошло особенно значительных событий. Австро-венгерский фронт еще держался, однако я все же предполагал, что Австро-Венгрия вскоре заключит мир. Ввиду этого, по соглашению с баварским военным министерством, были приняты первые оборонительные мероприятия на тирольской границе.

В Сербии генерал фон Кевес был вынужден отдать приказ об отходе за Дунай. На румынской границе по Дунаю и против румынской армии, расположенной на противоположном берегу Серета, не произошло никаких перемен, и там все продолжало еще балансировать.

Порыв германского народа во всех отношениях улучшил бы наше положение. Сколько времени мы могли бы еще воевать, нельзя было сказать. Психология неприятеля была нам неясна. Но без труда нельзя было разбить великую нацию, если в ней имелась налицо воля. Это уже показала Франция в 1870–1871 годах и буры в борьбе с Англией. В «Sunday Pictorial» от 12 января 1919 года Уинстон Черчилль оценивал военное положение Антанты следующим образом:

«Еще бы немного, и подводная война, направленная против морской торговли, вместо того, чтобы привлечь на нашу сторону Америку, привела бы нас неизбежно к сдаче, вследствие голода…

Такой же спорный характер борьба имела до конца. Но в результате мы выиграли, так как вся нация работала дружно и без колебаний…

Чем ближе мы ознакомляемся с условиями борьбы, тем отчетливее мы сознаем, на каком маленьком, тонком и опасном волоске висел наш успех».

25 октября генерал-фельдмаршал и я в Берлине, куда мы вновь отправились, доложили его величеству наши взгляды. Мы должны продолжать воевать. Новый начальник гражданской канцелярии императора, его превосходительство фон Дельбрюк, был против. Он воздерживался от собственного мнения, но полностью стоял на точке зрения принца Макса. К нашему удивлению, он также не знал, что мы уже в середине августа говорили с имперским канцлером о мире. Император не принял никакого решения, но проявил ко мне доверие. Он направил фельдмаршала и меня к имперскому канцлеру. Последний был болен. В 9 часов вечера нас и адмирала Шеера принял его превосходительство фон Пайер. Он лично держался очень холодно и совершенно иначе, чем при наших прежних встречах. Конечно, он знал, что кабинет хочет моей отставки, так как я защищаю точку зрения необходимости продолжать войну. Тут же присутствовал военный министр, который ни в рейхстаге, ни внутри кабинета министров не выступал на защиту императора и армии; в противном случае ему пришлось бы покинуть свой пост. Наступил чрезвычайно печальный момент; было ясно, что правительство больше не желает воевать. Оно считало своим долгом идти на все жертвы. Может быть, оно уже слышало рокот революции 9 ноября? Надеялось ли оно спасти отечество от нее посредством капитуляции перед внешним врагом? Я говорил серьезно и взволнованно. Я предостерегал от воли противника уничтожить нас и от надежд на Вильсона.

Я предостерегал от большевизма в Германии и от травли, направленной на офицеров, которая теперь развивалась с особенной силой. В России это также явилось решительным моментом переворота.

Я предостерегал против попыток пошатнуть положение императора в армии. Его величество был нашим верховным главнокомандующим, вся армия видела в нем своего главу, мы все присягали ему в верности. Этих невесомых данных нельзя было недооценивать. Они вошли в нашу плоть и кровь и тесно связывали нас с императором. Все, что направляется против императора, направляется и против сплоченности армии.

Только очень близорукие люди могли расшатывать положение офицерского корпуса и верховного главы армии в такой момент, когда армия подвергалась величайшему испытанию. Это был самый тяжелый удар, направленный против порядка в армии и государства, притом в момент, когда армия была призвана спасать государственный порядок. Впоследствии это в гораздо большей степени разрушило дисциплину в войсках, чем требование спешного очищения левого берега Рейна, которому мы подчинились.

В начале ноября я в том же смысле высказался нескольким социал-демократическим вождям. Они также не могли понять, что представлял император для армии, и не только для нас, старых офицеров, но также и для рядовых солдат. После 9 ноября было много примеров, подтвердивших мой взгляд.

Я не вошел с вице-канцлером фон Пайером в обсуждение событий, которые до полудня разыгрались в рейхстаге и касались верховного командования. Я имел по поводу них лишь одно непонятое мною извещение. 24-го вечером, перед самым моим отъездом из Спа, мне было представлено, для разъяснения войскам 3-й ноты Вильсона, нижеследующее обращение к армиям, уже подписанное фельдмаршалом и отвечавшее господствовавшему в ставке взгляду. Мне казалось необходимым, чтобы верховное командование стало на определенную точку зрения к ноте Вильсона, согласовавшуюся со взглядами Берлина, чтобы уменьшить разлагающее действие этой ноты на армию. Телеграмма армиям гласила:

К сведению всех войск.

«Вильсон говорит в своем ответе, что он хочет предложить своим союзникам вступить в переговоры о перемирии, но условия перемирия должны в такой степени обезоружить Германию, чтобы она не могла вновь возобновить военные действия. Он согласен лишь в таком случае начать мирные переговоры с Германией, если последняя, ввиду своих внутренних условий, пойдет всецело на подчинение требованиям союзников. В противном случае он признает лишь безусловную сдачу.

Ответ Вильсона требует военной капитуляции, ввиду чего он для нас, солдат, неприемлем. Он является доказательством того, что стремление противника уничтожить нас, приведшее в 1914 г. к войне, продолжает существовать в полном объеме. Далее он является свидетельством того, что слова «справедливый мир» употребляются нашими противниками только для того, чтобы ввести нас в заблуждение и сломить нашу силу сопротивления. Ввиду этого ответ Вильсона для нас, солдат, может лишь явиться указанием на необходимость крайнего напряжения сил для продолжения сопротивления. Если противник придет к сознанию, что несмотря ни на какие жертвы нельзя прорвать германский фронт, то он согласится заключить такой мир, который обеспечит будущее Германии и интересы широких народных масс».

Подписал: фон Гинденбург.

Действующая армия,

24 октября 10 часов вечера.

Я был настолько занят, что составлявший телеграмму майор, имея в виду предстоящую поездку по железной дороге, сначала понес ее на подпись к генерал-фельдмаршалу и лишь затем ко мне. Обыкновенно все бумаги, которые подписывал фельдмаршал, сначала представлялись мне для скрепления. Приказ не отвечал ответу, который был послан Вильсону 20 октября. Я усомнился и спросил майора, действительно ли тенденция приказа отвечает взглядам правительства. Он ответил мне утвердительно. Телеграмма находилась в соответствии с указаниями, которые полковник фон Гефтен и тайный советник фон Штумм дали представителям прессы от лица министерства иностранных дел. У меня вновь зародилась надежда, и я дал свою подпись.

Впоследствии выяснилось, что утверждение, что содержание телеграммы отвечает мнению правительства, неверно. Ввиду этого полковник Гейэ задержал распространение этой телеграммы. Но из Ковно, где революционные организации уже контролировали телефонные разговоры, она дошла до сведения независимой социал-демократии, а следовательно и рейхстага. Кроме того, она по обыкновению была сообщена, без права оглашения, представителям печати. 25 октября в полдень на заседании рейхстага разразился поток негодования по адресу верховного командования. Правительство не двинуло пальцем в его защиту, хотя в этот момент верховное командование еще являлось авторитетом для мощной армии. Я был извещен об этом лишь поздно вечером 25-го числа. В противном случае я переговорил бы по этому поводу с вице-канцлером фон Пайером. Вся история, как этот приказ зародился, была затем сообщена правительству. Но тем временем извращение действительности достигло своей цели – я был отрешен.

25 октября совещание в имперском министерстве внутренних дел продолжалось 1 или 2 часа. В коридоре меня ожидали генерал фон Винтерфельд и полковник фон Гефтен. Я был глубоко взволнован и мог им только сказать: «Больше уже надеяться не на что, Германия погибла». Они также были потрясены.

В германской ноте от 27 октября говорилось о нашем согласии капитулировать.

26 октября в 8 часов утра, находясь еще в том же душевном настроении, как и накануне вечером, я написал прошение об отставке. Я исходил в нем из взгляда, что после вчерашнего разговора с вице-канцлером фон Пайером я пришел к убеждению, что правительство больше неспособно подняться на подвиг. Тем самым оно ставит его величество, отечество и армию в положение, в котором удержаться нельзя. Так как я имею репутацию человека, затягивающего войну, то, принимая во внимание позицию, которую правительство заняло по отношению к Вильсону, мой уход может явиться теперь облегчением для Германии. Ввиду этого я просил его величество меня всемилостивейше уволить.

В 9 часов утра 26-го генерал-фельдмаршал по обыкновению пришел ко мне. Я отложил в сторону свое прошение, так как решил доложить о нем фельдмаршалу лишь после того, как оно будет доставлено его величеству. Генерал-фельдмаршал был свободен в своих решениях, и я не хотел оказывать на него какого-либо влияния. Но он увидел бумагу, и она привлекла его внимание. Он просил меня не отправлять прошения; я должен остаться и не имею права покидать императора и армию. После продолжительной внутренней борьбы я согласился. Я пришел к убеждению, что должен оставаться на своем посту, и предложил генерал-фельдмаршалу сделать попытку еще раз переговорить с принцем Максом. Последний нас не принял; он все еще был болен. Пока я ждал приема, полковник фон Гефтен доложил мне, что правительство добилось у его величества моей отставки и что внешним поводом к этому был выставлен вышеуказанный приказ по армии. Император в ближайшее время должен был вызвать меня в замок Бельвю. Меня уже ничего больше не удивляло; сомнений о моей участи у меня не оставалось. Еще не успел закончиться разговор с полковником Гефтеном, как мы в неурочное время были неожиданно вызваны к его величеству.

По дороге от здания генерального штаба до замка Бельвю я сказал генерал-фельдмаршалу о только что полученных мною сведениях. Впоследствии я узнал, что принц Макс заявил императору, что если я останусь, то кабинет подаст в отставку.

Император по сравнению с предыдущим днем совершенно изменил тон и высказал, обращаясь исключительно ко мне, свое несогласие с приказом по армии от вечера 24 октября. Мне пришлось пережить самые горькие минуты моей жизни. Я почтительно доложил его величеству о создавшемся у меня болезненном впечатлении, что я не располагаю больше доверием его величества, ввиду чего я всеподданнейше прошу меня уволить. Император выразил свое согласие.

Я уехал оттуда один. Императора я больше не видел. Возвратившись в здание генерального штаба, я с глубокой скорбью сказал моим сотрудникам, в том числе и полковнику фон Гефтену, что через две недели у нас больше не будет императора. Им это тоже представлялось ясным, 9 ноября Германия и Пруссия стали республиками.

Генерал-фельдмаршал еще зашел ко мне на минутку в мою комнату. Я мог только показать мое прошение об отставке, которое три часа тому назад он помешал мне отправить. На том мы расстались.

Я немедленно сдал свою должность. Я отправил свое прошение об отставке, которое было подписано утром; теперь следовало бы изменить его текст.

26-го вечером я возвратился в Спа, чтобы попрощаться со своими сотрудниками, с которыми в течение долгих лет делил радость и горе, и привести в порядок личные дела.

Днем 27 октября я был в ставке и после обеда распрощался. Я был взволнован. Мне было больно в такой тяжелый момент расставаться со своими сотрудниками и с армией. Но при моих взглядах на отношения между мной, как офицером, и моим военным вождем, как бы бесконечно тяжело это мне ни было, я не мог поступить иначе, чем поступил. В течение всей своей солдатской жизни я следовал только по одному пути, а именно по прямому пути долга. Мною руководила только одна великая мысль – любовь к отечеству, к армии и к наследственному царствующему дому; я жил этой мыслью последние четыре года. У меня была единственная забота – сломить стремление неприятеля уничтожить нас и обеспечить Германию от нового нападения неприятеля.

27 октября, находясь в расцвете сил, я закончил в Спа свою военную карьеру, которая открыла передо мной обширное поле для творчества, но в то же время возложила на меня такую ответственность, которую лишь немногим людям приходилось нести.

Вечером я покинул Спа. В Ахене я отыскал помещение своего первого ночлега во время войны. Я думал о Льеже. Я показал там себя как боец и с тех пор не изменился. Мои мускулы сохранили свою упругость. Я возвратился на родину.

Послесловие

С конца октября события приняли галопирующий темп. На западе 4 ноября германская армия, еще твердо сплоченная, под сильным натиском противника отошла от Вердена на позицию Антверпен – Маас. Эльзас-Лотарингский фронт был в полном порядке и находился в ожидании неприятельского натиска.

В сражении в Верхней Италии, продолжавшемся с 24 октября до 4 ноября, австро-венгерская армия совершенно рассеялась.

Неприятельские войска подвигались к Инсбруку. Верховное командование принимало обширные меры по обеспечению южной границы Баварии. На Балканском театре мы удерживали линию Дуная.

Мы остались одинокими на свете.

В начале ноября подготовленная независимой социал-демократией революция вспыхнула прежде всего во флоте. Правительство принца Макса не нашло сил задушить в его зародыше революционное движение, которое вначале, следуя русскому образцу, имело лишь местный характер. Оно выпустило управление из своих рук и предоставило дела собственному течению.

В 12 часов дня 9 ноября имперский канцлер принц Макс самовольно объявил об отречении императора. Старое правительство отдало приказ войскам, равносильный запрету действовать оружием, и затем исчезло.

Император оказался перед совершившимся фактом и по совету, который ему был дан в ставке, уехал в Голландию. Кронпринц последовал за ним, после того как в Берлине отклонили его ходатайство продолжать службу на каких угодно условиях. Монархи Германского союза также отреклись от своих престолов.

9 ноября Германия, лишенная твердого управления и какой бы то ни было воли и оставшаяся без своих монархов, развалилась, как карточный домик. Исчезло все, для чего мы жили и за что истекали кровью в течение тяжелых четырех лет. У нас больше не было отечества, которым мы могли бы гордиться. Государственный и общественный порядок был уничтожен. Всякий авторитет пропал. Хаос, большевизм и террор, эти звучащие не по-немецки слова и ненемецкие по своему существу, совершали свой въезд в германское отечество. Продолжительная и планомерная подпольная работа уже давно подготовила и создала на родине рабоче-солдатские советы. Для этого налицо оказались люди, которые, будучи на фронте, могли бы обеспечить германскому народу другой исход войны, но до сих пор оставались в тылу как «незаменимые» или как дезертиры.

Большинство запасных частей, в которых уже давно пустили корни идеи переворота, перешли на сторону революционеров.

Этапные части, в том числе войска на территории оккупированных на западе и востоке областей, в которых переворот также был хорошо подготовлен, забыли дисциплину и порядок и сломя голову, грабя по дороге, устремились домой. Войска из Румынии и с фронта по Дунаю отступили в Венгрию, но здесь позволили себя задержать.

На Западном боевом фронте с соизволения свыше торопились создать солдатские советы и боялись, что они не будут достаточно скоро образованы.

Новая власть и ее буржуазные попутчики отказались от всякого сопротивления и, не имея на то законного права, подписали капитуляцию и предали Германию на милость беспощадного врага.

Западная армия еще в порядке отошла за границу и отступила за Рейн, но затем, вследствие поспешной демобилизации и непосредственного соприкосновения с революционными толпами родины, также поддалась разложению.

Люди, которые безукоризненно вели себя на фронте, в нервном развале этих дней пожертвовали армией и отечеством и думали лишь о самих себе. Это относится также и к офицерам, которые отбросили в сторону свой профессиональный долг и забыли свое историческое назначение. Мы переживали такие сцены, которые после 1806 года ни один пруссак не считал возможными. Тем выше надо ценить преданность тех офицеров, унтер-офицеров и солдат, которые и при новых условиях в прежнем духе предложили себя в распоряжение отечества.

Везде происходило хищение военного добра и полностью уничтожалась способность отечества к обороне.

Исчезла гордая германская армия, которая выполнила невиданные в истории дела и в течение четырех лет противостояла превосходящему противнику, охраняя границы родины. Победоносный флот был выдан противнику. Новые германские правители, не сражавшиеся сами до сего времени на фронте, торопились помиловать дезертиров и прочих военных преступников, в том числе частью и самих себя и своих ближних друзей. Власти и солдатские советы усердно и решительно работали, чтобы уничтожить все следы военной жизни. В этом выражалась благодарность новой родины германским солдатам, из которых миллионы проливали за нее кровь и отдавали свою жизнь. То разрушение вооруженных сил Германии, которое произвели сами немцы, являлось столь трагичным преступлением, какого еще никогда не видел мир. Над Германией пронесся опустошающий поток, но это наводнение не являлось проявлением элементарных сил природы, а являлось последствием слабости германского правительства в лице имперского канцлера и падения германского народа, оставшегося без руководства.

Люди, которые в течение десятков лет смущали германский народ, давая ему бессовестные обещания, и в течение всего этого времени вели систематическую травлю и подрывали авторитет в государстве и в армии, вскоре оказались вынужденными отказаться от пропагандируемых ими до сих пор начал. Теперь надо было создать новый авторитет и новую армию, чтобы противопоставить внутри государства силу против силы, в чем прежде никогда не встречалось надобности. В это сумрачное время неожиданно образовался просвет, отечество было спасено, но не созданными революцией войсками, а добровольческими формированиями, сохранившими дух и дисциплину 1914 года; человечество оказалось еще недостаточно созревшим для мнимых благ революции. То, что представлялось завоеванием революции, могло быть достигнуто и легальным путем, и при этом не потребовалось бы самоуничтожения. Это была безумная, преступная шутка, которую сыграли над германским народом в самый тяжелый для него момент. За этот невероятный проступок ему пришлось расплачиваться своей жизнью и своими идеалами.

Мир созерцал с удивлением эти события и не мог понять; слишком невероятным являлся развал гордой и могущественной Германской империи, наводившей ужас на своих врагов. Антанта еще опасалась нашей силы, которая в действительности была уже уничтожена и продолжала делать все возможное, чтобы использовать благоприятный момент, поддерживая посредством пропаганды процесс нашего внутреннего разложения, и вынуждала нас заключить мир илотов.

Германия глубоко опустилась, и по собственной вине. Она больше не является великой державой и не представляет самостоятельного государства. Ее достояние и ее существование находятся в опасности.

Германия вышла из мировой войны ослабленная во всех отношениях; ее окорнали и лишили областей и части населения, принадлежавших ей в течение многих поколений.

Она потеряла все колонии.

Германский торговый флот исчез с океанского простора, ее экономические силы подорваны, а что осталось, то поставлено в зависимость от усмотрения победителя. Жизнь 70 миллионов немцев стоит на колеблющейся почве.

Контрибуции, возложенные на нас, непосильны.

Вина, которая ложится на революцию, не ограничивается этим миром. Она наложила на германский народ тяжелое ярмо и сделала жизнь под этим рабским игом совершенно невыносимой. Народу грозит полное истребление.

Революция поощряет неохоту к работе и искореняет сознание, что работа важнее заработка. Она препятствует деятельности творческих сил и вычеркивает всякое проявление личности. На место личности является господство массы и посредственности. Импульс, необходимый для восстановления государственной и экономической жизни, поставлен под вопросом, если не сгинул на долгое время.

Родина настолько обессилена миром, что не может сохранить существующее население.

В Германии проливается братская кровь. Германское достояние уничтожено. Государственные деньги растрачены и употреблены на эгоистические цели; финансы империи, отдельных государств и общин расшатываются с каждым днем. Народ с пониженным нравственным чувством разгуливает, пользуясь свободой революции; низменные инстинкты получили полный простор и не считаются ни с чем. Везде господствует беспорядок, страх перед работой, обман и погоня за чрезмерной наживой. Рядом с миллионами могил павших за отечество и на глазах многих калек, на которых покоится наш взор, во многих местах ведется отвратительная, разгульная жизнь. Германия представляет отталкивающее и недостойное зрелище, которое вызывает неописуемую грусть в сердце каждого истинного немца и возбуждает презрение у врагов и нейтральных стран.

Появляются немцы, которые на глазах врагов возводят на Германию ложное обвинение в бесчинных поступках, чтобы понравиться врагам и снискать их милость. А германцы, которые верно служили своему отечеству, выдаются правительством противнику, чтобы увеличить его триумф. Это было кульминационным пунктом нашего самоунижения, которое вызвало стыд и отвращение у германского народа.

Революция превратила немцев в париев среди других народов, внешний союз с коими потерял всякую ценность, в илотов на службе у иноземцев и иностранного капитала, в людей, которые сами перестали себя уважать.

«Через двадцать лет германский народ проклянет те партии, которые хвалятся теперь, что они сделали революцию». Эта огромного значения истина была высказана одним социал-демократом своим товарищам на Втором конгрессе советов в апреле 1919 года в Берлине.

Мир явился заключительным аккордом судьбы германского народа в настоящем. Перед нами лежит мрачное будущее, и его лишь освещают подвиги героев «Скала Фло!».

Все фигляры и обманщики рассеялись; массовый гипноз начинает исчезать. Перед нами пустота, самообман, болтовня, надежды на других, вера в призраки и храбрость на словах – просто утешение для будущего; эти приемы не годятся нам в настоящем, как никогда не помогали и в прошлом.

Нужно совсем иное.

Каждому немцу предъявляется требование – бесстрашно мыслить, мужественно действовать, самоотверженно подчиняться национальной дисциплине и забыть о собственном я. Только таким путем возможно восстановить народное достоинство, что является необходимой предпосылкой для возрождения Германии. Это первая заповедь.

Любовь к земле и к ремеслу, любовь к работе, неустанная творческая деятельность, железное прилежание и свободная инициатива в экономической жизни, учитывающая, однако, нужды людей, с которыми приходится совместно работать. Дружная деятельность бедных и богатых, рук и голов, построенная на взаимном доверии и олицетворенная в понятии трудового долга, и свобода для великого честного труда лежат в основе всех немецких добродетелей и являются необходимым условием для нового возрождения. Это наша вторая заповедь.

Германец должен вновь стать сознающим свой долг, искренним, правдивым и отважным; должна установиться строгая нравственность. Это третья заповедь. Слова Фихте, что требование быть немцем равносильно требованию иметь характер, должны опять стать истиной. Только таким путем мы сможем вновь начать себя уважать, а только самоуважением мы можем принудить и других уважать нас.

Немцы и каждый отдельный немец могут обрести самих себя только в национальном единении и национальном воспитании, в немецкой работе, в упорном труде, в сохранении человеческого достоинства, при ясном понимании жестокой действительности и полного лишений безутешного будущего. Такая работа поможет нам вновь заслужить себе отечество и преисполнит нас вновь старым духом самоотверженной любви к нему, духом, который откроет нам возможность жить для наших идеальных ценностей, для германской культуры, для процветания и безопасности родины и для ее нового укрепления. И если судьба потребует, то мы должны идти на смерть, как шли герои этой гигантской борьбы.

Огромны были достижения германского народа в течение четырех лет войны; они являются явным свидетельством находящихся внутри нас сил, которые теперь потрясены революцией. Народ, свершивший такие подвиги, имеет право на жизнь. Лишь бы только у него хватило силы сбросить кандалы, в которые он сам себя заковал. Лишь бы только он нашел руководителей, которые бы, как полководцы на войне, с сильной волей и твердой решимостью охотно шли навстречу ответственности и оросили бы свежим и укрепляющим нектаром народную жизнь. Лишь бы нашлись люди, которые бы со своими преданными последователями сумели объединить лучшую часть народа для творческой деятельности и сплотить национальную силу.

После пережитого глубокого падения вспомним героев, павших за величие Германии, которых теперь столь недостает отечеству, чтобы научиться вновь быть немцами и гордиться тем, что мы немцы!

Дай Бог.

Схемы и фотографии

Схема 1. Льеж. Положение к вечеру 6 августа 1914 г.

Схема  2. Танненберг. Положение 22 августа 1914 г.

Схема 3. Танненберг. Положение 29 августа 1914 г.

Схема 4. Польша. Положение в конце октября 1914 г. после отступления из Варшавы

Схема 5. Поход в Сербию. 1915 г.

Схема 6. Область, подведомственная Главнокомандующему на Востоке

Схема 7. Бои у озера Нароч с марта 1916 г.

Схема 8. Русское наступление 1916 г.

Схема 9. Верден в 1916 г.

Схема 10. Сражение при Сомме в 1916 г.

Схема 11. Германштадт. 1916 г.

Схема 12. Бои в Добрудже осенью 1916 г.

Схема 13. Бои под Верденом осенью 1916 г.

Схема 14. Бои в Македонии осенью 1916 г.

Схема 15. Движение «Альбериха» между Аррасом и Суассоном в марте 1917 г.

Схема 16. Сражение у Арраса в начале 1917 г.

Схема 17. Двойное сражение на р. Эн и в Шампани в начале 1917 г.

Схема 18. Двойное сражение на р. Эн и в Шампани в начале 1917 г.

Схема 19. Бои в изгибе у Витшатэ. 1917 г.

Схема 20. Бои в Восточной Галиции летом 1917 г.

Схема 21. Сражение во Фландрии. 1917 г.

Схема 22. Бои под Верденом в августе 1917 г.

Схема 23. 11-е сражение на Изонцо в августе-сентябре 1917 г.

Схема 24. Рига. 1917 г.

Схема 25. Сражение «за угол Лафо»

Схема 26. Камбрэ. 1917 г.

Схема 27. Поход в Италию. 1917 г.

Схема 28. Палестина. 1917 г.

Схема 29. Даго-Эзель. 1917 г.

Схема 30. Наступление на востоке. 1918 г.

Схема 31. Великое сражение во Франции. 1918 г.

Схема 32. Сражение у Армантьера и у Кеммеля в 1918 г.

Схема 33. К турецкому наступлению в Армении. 1918 г.

Схема 34. Поход в Финляндию. 1918 г.

Схема 35. Сражение при Суассоне и Реймсе. 1918 г.

Схема 36. Сражение у Нуайона в мае 1918 г.

Схема 37. Австро-венгерское наступление в Италии в 1918 г.

Схема 38. Наступательное сражение на Марне и в Шампани. 1918 г.

Схема 39. Оборонительное сражение между Суассоном и Реймсом в июле 1918 г.

Схема 40. Оборонительное сражение между Суассоном и Реймсом в 1918 г.

Схема 41. Оборонительное сражение между Соммой и Уазой. 1918 г.

Схема 42. Оборонительное сражение между рекой Скарп и Соммой. 1918 г.

Схема 43. Оборонительное сражение между Уазой и Энном в августе 1918 г.

Схема 44. Очищение изгиба у р. Лис. 1918 г.

Схема 45. Бои на выступе у Сен-Миэль. 1918 г.

Схема 46. Развал Болгарии

Э.-Ф.-В. Людендорф

Вильгельм II и его генералы

П. фон Гинденбург, Вильгельм II и Э. Людендорф

Примечания

1

Прорыв фронта на Дунайце весной 1915 г. – Примеч. ред.

2

То есть в кабинете. – Примеч. ред.

3

Я установил, что имперский канцлер был осведомлен. – Примеч. авт.

4

Ополчение, которое в 1914 г. не было мобилизовано бельгийским правительством. – Примеч. ред.

5

Людендорф ошибается на один день – это было 30 августа. – Примеч. ред.

6

Силы армии Ренненкампфа сильно преувеличиваются всеми германскими писателями. В действительности она в бою под Гумбиненом насчитывала только 6 дивизий, а к 10 сентября была усилена до 14 пех. дивизий. – Примеч. ред.

7

Всю германскую печать обошло утверждение инстербургского трактирщика, что у него до последней минуты располагался русский Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Трактирщик принял за Верховного главнокомандующего одного из молодых великих князей, служивших в гвардейской кавалерии. Великий князь Николай Николаевич в Восточную Пруссию в течение всей войны не въезжал. – Примеч. ред.

8

Прусские ландштурмисты, ушедшие с продвижением русских в подполье, несомненно, производили нападения на одиночных русских солдат и офицеров. Создалось то же положение для русских в Восточной Пруссии, какое испытали германцы в Бельгии. Ламентации Людендорфа довольно беспредметны. – Примеч. ред.

9

Я не могу себе представить, что генерал фон Конрад признает за истину изложенное в книге Новака «Путь к катастрофе». – Примеч. авт.

10

Людендорф забывает упомянуть, что у Воирша было уже 16 тяжелых гаубиц, но он их потерял в галицийской битве. – Примеч. ред.

11

Так называется в Германии то управление корпусным округом, которое заменяет выступивший на войну штаб корпуса. – Примеч. ред.

12

Начался уже планомерный отход русских от Лодзи. – Примеч. ред.

13

Герои нашего Ковровского полка, задушенные газами, умирая, вызвали у неприятеля ошибочное представление, что они живы, и их трупы охраняли наш фронт от прорыва. – Примеч. ред.

14

Во всяком случае, демонстрация явилась здесь только предлогом для задуманного Людендорфом плана, идущего вразрез с планами верховного командования, перенести центр тяжести на Виленское направление. Германские силы на Немане росли в ущерб Наревскому фронту, и когда Филькенгайн потребовал от Людендорфа стремительного удара через Нарев в тыл русским, тот оказался не в состоянии нанести его достаточно сильно. – Примеч. ред.

15

Главный упрек Фалькенгайна по отношению к Людендорфу заключается в том, что фактически эти армии были ослаблены, а не усилены за счет Неманской группы и не смогли развить энергичного наступления за Нарев, которое привело бы к крушению русского планомерного отхода из Польши. Людендорф раздвигал операции на русском фронте за рамки, намеченные верховным командованием, а внутри этих рамок оказался не в состоянии выполнить выпавшую на него задачу. – Примеч. ред.

16

Этим высказывается неудовольствие Людендорфа, что честь взятия и триумфального въезда в Варшаву была отнята у него верховным командованием, с которым у него были крайне натянутые отношения. – Примеч. ред.

17

Ломжа была упраздненной крепостью. – Примеч. ред.

18

Вся ставка Людендорфа била на негодность коменданта Ковно генерала Григорьева, известного в генеральном штабе как совершенно неразвитый в умственном отношении человек. С удивительной логикой в старой русской армии ожидали, что заведомо неумный Григорьев проявит упорство и мужество; это была ставка на человека с четырехклассным образованием, принесшая горькие разочарования. Еще за месяц до атаки Ковно генерал Алексеев, тогда командующий Северо-Западным фронтом, назначил дознание о неудовлетворительности Григорьева, но не нашел мужества удалить его. – Примеч. ред.

19

В немецком тексте, вместо озера Белое, озеро Озеры. – Примеч. ред.

20

Отбитая нашими морскими силами (их незначительной частью) попытка германского флота прорваться в Рижский залив окончилась полной неудачей. – Примеч. ред.

21

Приток Немана. – Примеч. ред.

22

Уездный начальник. – Примеч. ред.

23

Германский генерал Лиман фон Сандерс. – Примеч. ред.

24

Позднее начало переброски русских сил в Румынию представляет, несомненно, грубую ошибку русского верховного командования; слабость румынской железнодорожной сети и плохой стык с русскими железными дорогами затрудняли усиление румынской армии, когда германский удар обнаружился полностью. – Примеч. ред.

25

По смыслу – к нижнему Серету. – Примеч. ред.

26

Ошибка прусского генерального штаба заключалась в том, что американские войска весной 1918 г. были переброшены в Европу без обозов и запасов, почти исключительно с носимым снаряжением, а все прочее получили из французских и английских запасов. Это позволило уменьшить в несколько раз размер требуемого тоннажа. – Примеч. ред.

27

Под «опротестованием» надо понимать призванных по воинской повинности, но оставленных на своей мирной работе как незаменимых специалистов. – Примеч. ред.

28

Целью германского империализма в войне было захватить Малую Азию, Месопотамию, Бельгийское и Французское Конго, португальские колонии, Марокко, обеспечить за собой влияние в Турции и овладеть железной дорогой Берлин – Багдад. – Примеч. ред.

29

В смысле конкуренции с другими державами Германия «на мировой простор» вышла позже других стран. – Примеч. ред.

30

Англия, да и другие страны определенно культивировали в Китае курение опиума, сознательно отравляя этим китайцев. Сравнение здесь, конечно, неверное – обычное для реакционеров объяснение революции неприятельской пропагандой. – Примеч. ред.

31

Здесь ярче всего выражена принадлежность Людендорфа именно к юнкерству, к помещикам – классу, интересы которого расходятся с интересами промышленной буржуазии. – Примеч. ред.

32

Если бы в Германии произошло такое же «несчастье», т. е. пролетарская революция, то Германия не была бы так раздавлена, как сейчас, и сумела бы оказать сопротивление Рурской оккупации. – Примеч. ред.

33

Разговор идет, очевидно, о тыловых позициях. – Примеч. ред.

34

Людендорф, обычно выдвигающий на первый план свою личность, очерчивает свое отношение к польскому вопросу чисто пассивно; в этом месте своих воспоминаний, по-видимому, он не вполне искренен. – Примеч. ред.

35

Граф Чернин дает определенные указания на начало таких сношений в конце 1916 г. и начале 1917 г., прерванных Февральской революцией. – Примеч. ред.

36

Просто Каналом на Западе называют пролив Ла-Манш. – Примеч. ред.

37

Здесь, как и везде, Людендорф готов все объяснять влиянием Антанты. Это так же верно, как и то, что Временное правительство было с «сильной социалистической окраской». – Примеч. ред.

38

Точнее было бы сказать: буржуазный строй в России прогнил. – Примеч. ред.

39

См. страницы, где Людендорф достаточно ярко рассказывает о том, что русская революция далеко не была на пользу юнкерской Германии. – Примеч. ред.

40

Не следует забывать, что эти записки Людендорфа – германского фашиста – написаны после войны и после революции. Людендорф всячески старается доказать, что только он и его группа могли и могут спасти Германию, – основной лозунг фашистского движения. – Примеч. ред.

41

На это указывалось и в предыдущих сношениях.

42

Характерное для фашистов заигрывание с деклассированными в результате войны элементами. Из них фашисты вербуют свои отряды. См. также в конце главы замечание о студентах. – Примеч. ред.

43

Как мне стало известно в июле 1919 года, папский нунций Паччелли в Мюнхене обратился с письмом к германскому правительству, в котором он говорил, что английское правительство через своего посла в Риме попросило Ватикан запросить Германию, каково ее мнение относительно бельгийского вопроса, чтобы, может быть, найти путь к заключению скорейшего мира. Германия должна была сообщить, во-первых, в каком размере она готова возместить Бельгии убытки, и, во-вторых, какие гарантии со своей стороны Германия потребует от Бельгии на будущее.

44

Несомненно, Людендорф в своих требованиях территориальных прирезок исходил преимущественно из империалистической жадности, и военные соображения, высказываемые здесь Людендорфом, не выдерживают не только политической, но и военной критики. В обеспечение одного угольного бассейна он выбирает оборонительную полосу с новыми угольными залежами, для защиты которых придется делать новые захваты. Выступ Польши, охваченной со всех сторон Пруссией, прежде всего представлял большие невыгоды для русского развертывания, что и подчеркнула Лодзинская операция. Наивность мысли Людендорфа в выкраиваемой им карте германских границ выступает крайне ярко. – Примеч. ред.

45

То есть захватить Домбровские каменноугольные залежи. – Примеч. ред.

46

Это, конечно, неверно. Брестский договор был составлен по всем правилам грабительского договора, с аннексиями, контрибуциями (в секретной форме) и пр. – Примеч. ред.

47

Опубликованием тайных договоров и аннулированием долгов советское правительство порвало всякие связи с Антантой. А это было до Брестского мира. Так же неверно и то, что советское правительство «обратилось к Германии». – Примеч. ред.

48

Точный перевод – носильщика ружья. – Примеч. ред.

49

Ввиду распределения пушек преимущественно по батальонам мы отказываемся от термина «полковые пушки». – Примеч. ред.

50

Здесь Людендорф добросовестно заблуждается. Так как у немцев вошло в обычай сопровождать каждое донесение гиперболой о наваленных горах русских трупов, то в Европе создалось общее впечатление о колоссальных потерях русской армии. Позднейшие подсчеты уменьшают более чем вдвое потери русских убитыми. – Примеч. ред.

51

То есть в ополченских частях. – Примеч. ред.

52

Слабейшим пунктом стратегического мышления Людендорфа при его наступлении 1918 года является стремление отказаться от любой крупной, но все же ограниченной цели, и попытка перейти к наполеоновскому беспредельному наступлению, которое если не вело к полному сокрушению врага, только ухудшало оборонительные возможности немцев. Объективных предпосылок для такой стратегии в виде подавляющего превосходства сил Людендорф не имел. Крупные, хотя и ограниченные цели, как захват Ломбардии (сепаратный мир с Италией) или побережье Ла-Манша (что удвоило бы действенность подводной войны), или спрямление фронта двусторонним захватом Вердена (моральный удар и улучшение условий тыловых сообщений и обороны), дали бы Германии новые шансы для продолжения войны. – Примеч. ред.

53

Эти мысли Людендорфа представляются очень спорными. Во-первых, резкое противопоставление стратегии и тактики не отвечает духу современного военного мышления. Во-вторых, поскольку Людендорф открывал в 1918 году игру ва-банк и искал решения одним сокрушительным ударом всей войны, постольку стратегические требования получали особо важное значение. Вполне понятна погоня за тактическими преимуществами в начале 1916 г., когда Фалькенгайн остановился на плане атаки Вердена. Но там вопрос шел только о борьбе на измор. Поскольку превосходство немцев было в 1918 г. недостаточно, чтобы выдвинуть на первый план стратегические требования, постольку идея Людендорфа в отказе от ограниченных целей и переход его к стратегии сокрушения не выдерживает критики. – Примеч. ред.

54

Стратегически очень сомнительный план. Само захождение 17-й армии левым флангом представляет на поле сражения почти непреодолимые трудности; а так как на левом фланге остается неатакуемый участок, который впоследствии должен быть взят угрозой с тыла, то этим движение левого фланга 17-й армии еще более задерживается. В этих условиях отсутствие атаки на выступ Камбре должно было повлиять на перенесение центра тяжести всего прорыва к югу, что стратегически его обесценивало. – Примеч. ред.

55

Приблизительно те же основания являлись руководящими для русской ставки при перемещениях разграничительной линии между Юго-Западным и Северо-Западным фронтами в сентябре и октябре 1914 года. – Примеч. ред.

56

В русской армии этот же прием широко применялся в 1915 году. – Примеч. ред.

57

Меньшевики. – Примеч. ред.

58

Больше от хлеба, чем от большевизма. – Примеч. ред.

59

Почему-то Людендорф умалчивает о том, что Скоропадский был просто посажен немцами. – Примеч. ред.

60

Место пребывания Людендорфа в Швеции после начала германской революции. – Примеч. пер.

61

В немецком подлиннике опечатка – 1916 г. – Примеч. ред.

62

Мы уже отмечали несуразность рассуждений Людендорфа о поддержке Антанты или об опоре на Германию. Людендорф сам же опровергает эти заявления в других местах. – Примеч. ред.

63

Как германское правительство «ориентировалось на большевиков», видно хотя бы из Брестского мира. Людендорф сам приводит достаточно данных о том, что германское правительство поддерживало всякое антисоветское движение. Но цель Людендорфа ясна – опорочить и обвинить в поражении Германии всех, чтобы тем самым выделить в качестве героев военное командование. – Примеч. ред.

64

Удивительное заключение! Особенно в стратегическом отношении. – Примеч. ред.

65

Читатель, несомненно, обратит внимание на то, что энергия принимаемых Людендорфом решений, начиная с начала июля, резко понижается, а приводимые им тактические и стратегические соображения не отмечаются уже прежним полетом и логичной последовательностью. Логику офицера генерального штаба постепенно заменяет логика самооправдания. Вместо полумеры – очищение изгиба у Шато-Тьерри ввиду отказа от наступления, – следовало бы, вероятно, покинуть весь район, захваченный в мартовском наступлении. Сами предположения Людендорфа для Реймского (третьего) наступления оставляют широкое место для критики. К Фландрскому направлению наступления Людендорф все время относится как к второстепенной, не лежащей близко к сердцу операции; когда там немцы действительно атакуют, то оказывается, что в бои введены войска второго сорта. Людендорф во второй половине 1918 г. все более и более оказывается не в силах разрешать выпавшие на него задачи. – Примеч. ред.

66

Kriegsverlangerer, т. е. люди, затягивающие войну. – Примеч. пер.

67

Наш опыт в Маньчжурии в 1904 г., а равно опыт германцев в 1917 г. на Итальянском фронте, казалось бы, заставляют отнестись скептически к оценке обороноспособности горных районов. – Примеч. ред.

68

Поголовное ополчение. – Примеч. пер.

69

Неудача последнего решительного наступления Фоша в Шампани и Аргон (конец сентября – начало октября) подтверждается и французскими источниками. – Примеч. ред.

70

Людендорф согласен признать трофеями военных побед Фоша только вошебойки. – Примеч. ред.

Content

Эрих Людендорф
Тотальная война
Выход из позиционного тупика

Мой образ мыслей и действий

I

II

III

IV

V

VI

Льеж

I

II

III

IV

V

Танненберг

I

II

III

IV

V

VI

Осенняя кампания 1914 года в Польше

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Зимнее сражение в Мазурии

I

II

III

IV

V

VI

Летняя кампания на русском фронте 1915 года

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Время покоя

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Борьба и кризис на Востоке

I

II

III

IV

V

Расширенное командование на Восточном фронте

I

II

Наступление Антанты осенью 1916 года

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Общее положение в конце 1916 и начале 1917 года

I

II

III

IV

V

Основы дальнейшего ведения войны и военный аппарат

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Наступление Антанты в первой половине 1917 года

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Сражение во Фландрии и развал России летом и осенью 1917 года

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Подготовка к наступлению на западе в 1918 году

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Наступление на западе в 1918 году

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Финальная борьба летом и осенью 1918 года

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Послесловие

Схемы и фотографии

Примечания