Ева Чейз

Стеклянный дом

Моей семье

В чем смысл жизни? Вот и все – простой вопрос. Вопрос, от которого с годами все сложнее скрыться. Великое откровение до сих пор не пришло. Великое откровение, может, вообще никогда не приходит. Вместо него случаются маленькие повседневные чудеса, озарения, внезапные вспышки спичек во тьме; это было как раз оно.

Вирджиния Вулф, «На маяк»

Eve Chase

The Glass House

* * *

Text Copyright © Eve Chase Ltd, 2020

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

Изображение папоротника на обложке © Наталья Славецкая

Изображения на обложке использованы по лицензии Shutterstock

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2023

* * *

Тело в лесу

29 августа 1971 года

Газета «Глостерширский дознаватель»

Вчера в лесу Дин на участке вблизи одного из домов было обнаружено тело. Следствие рассматривает смерть как подозрительную. Шокированные местные жители рассказали «Дознавателю», что дом, носящий название Фокскот, принадлежит семейству Харрингтон, переехавшему сюда в начале месяца после пожара в их лондонском доме. Житель Хоксвелла, близлежащей деревни, пожелавший сохранить анонимность, сказал: «Мы все молимся, чтобы это оказался просто несчастный случай. Такие вещи не должны происходить в наших тихих местах. Тем более с такой семьей, как Харрингтоны».

1

Рита

лес Дин, 4 августа 1971 года

ЛЕС ВЫГЛЯДИТ ТАК, будто способен сожрать их заживо, думает Рита. Свет приобрел странный зеленый оттенок, ветви хлещут по окнам автомобиля. Она покрепче сжимает руль. Аллея становится еще ýже. Не зная, проскочила ли поворот к дому или еще не доехала, Рита слишком быстро влетает в изгиб дороги, а потом резко жмет на тормоз.

Она втягивает воздух ртом и широко распахивает глаза, уставившись в заляпанное насекомыми лобовое стекло «Моррис Майнор». Рита сама не знает, что ожидала увидеть. Что-то более изящное. В духе семейства Харрингтон. Точно не это.

За высокими ржавеющими воротами особняк Фокскот торчит из подлеска, будто комок руды, вытолкнутый на поверхность геологическим сдвигом. Исполненный ветхой красоты, дом пьяно моргает двустворчатыми окошками в штрихах вечернего света. Исполинские деревья нависают над кровлей из красной черепицы, просевшей посередине, словно переломанный позвоночник, из-за чего печные трубы торчат под странными углами. По фасаду, отделанному древесиной и кирпичом, вьется плющ, густой, пышный, населенный дюжинами мечущихся пташек и тучами пчел. Рита и представить себе не могла, что это место будет настолько отличаться от изысканного лондонского дома Харрингтонов.

Несколько секунд все в машине молчат. Невидимый дятел где-то в деревьях выстукивает свой особый ритм, оповещая всех о том, что здесь его территория. Из-под левой коленки Риты катится капелька пота. Она только теперь замечает, что у нее дрожат руки.

Хотя Рита приложила все усилия, чтобы скрыть это от Джинни и детей, она запаниковала с того самого момента, как они свернули на лесную дорогу, – почти через пять часов после отъезда из Лондона. Дело не только в том, что Рита боится угробить своих драгоценных пассажиров. Время от времени ее и впрямь подводило зрение – мешали зеленые исполины, закрывавшие небо, и мысль о том, каким твердым может быть ствол дерева, если врезаться в него на скорости пятьдесят миль в час. Теперь, когда они благополучно пережили путешествие, она прикрывает рот рукой. Все происходит слишком быстро. Как, черт возьми, она оказалась здесь? Не где-нибудь, а в лесу! Она ненавидит леса.

Рита планировала поработать няней в Лондоне.

Четырнадцать месяцев назад она оказалась там впервые в жизни. Но как долго Рита о нем мечтала, представляла, какой станет, когда окажется там, вдали от Торки и своего прошлого. А городское семейство – прямо как Дарлинги из «Питера Пэна» – примет ее как родную. Они будут жить в высоком теплом доме, где нет пожирающего монетки счетчика электричества, как в домике старой Нэн. У нее появится своя спальня со столом и полкой, может, даже с видом на бурную городскую жизнь. А мать семейства будет… Ну, просто идеальной. Деликатной, доброй, мягкой. Утонченной. С крошечными мочками ушей и порхающими, словно птички, руками. Как ее собственная мать, которую Рита смутно помнила. Словом, все то, что она потеряла в аварии – и с тех пор в глубине души стремилась вновь обрести.

В утро собеседования Рита взглянула на особняк в Примроуз-Хилл, украшенный сахарного цвета лепниной и увитый глицинией, и сразу поняла, что это он. Ее новый дом. Новая семья. По коже побежали мурашки. Рита постучала в красивую дверь. Сердце колотилось под блузкой – она надела свою самую нарядную, хоть и далеко не лучшую по лондонским меркам. Теперь эта блузка занимает почетное второе место среди ее одежды – практичной, неброской, зачастую коротковатой. В багажнике лежит все, что удалось спасти после пожара, вспыхнувшего в том самом лондонском доме на прошлых выходных. Даже после долгой стирки в прачечной одежда попахивает дымом.

Рита бросает взгляд на Джинни, сидящую на пассажирском сиденье. Она одета в новенький наряд из «Хэрродс», будто протестуя против отъезда из Лондона, и изо всех сил сжимает в руках сумочку. Джинни выглядит хрупко, расстроенно. В этой креповой юбке кремового цвета с туго затянутым поясом, пудрово-голубом кашемировом кардигане и белом шелковом шарфе, намотанном на шею-стебелек, точно повязка, особенно заметно, как сильно она похудела. И снова на ней эти солнечные очки в черепаховой оправе с огромными стеклами размером с крышечки от джема «Хартли». Она всегда надевает их после того, как всю ночь плакала.

Джинни не хотела уезжать из «Клариджа». (Рита тоже не хотела: она впервые попала в место, где не нужно было самой заправлять постель. Горничная отказывалась принимать ее помощь, даже когда подворачивала уголки на матрасе – самый сложный момент.) И уж точно Джинни не хотела ехать сюда. «Ужасное место. Уолтер просто хочет меня изолировать», – прошептала она прошлым вечером, пока дети не слышали. Окидывая взглядом особняк Фокскот, Рита невольно задумывается, что Джинни, возможно, права.

Когда она только начала у них работать, все было иначе. Рита помнит, как во время собеседования Джинни вслух зачитывала ее рекомендацию и улыбка медленно расползалась на ее лице, а руки поглаживали круглый, словно солнышко, глубоко беременный живот. «Верная, добрая, мои четверо детей ее обожают. Великолепно справлялась с малышом. Со стиркой и готовкой – похуже. Очень нервный стиль вождения. Наняла бы ее снова не задумываясь».

Уолтер отнесся к ней без особого интереса. Сдержанный человек с аккуратными, ухоженными усами, жилистый, в коричневом костюме по фигуре, он вел себя дружелюбно, но по-деловому. Проворно пожав ей руку, он извинился, послал детям воздушные поцелуи и умчался на работу, оставив за собой шлейф мыльного аромата пены для бритья. В то время Уолтер охотно оставлял ведение домашнего хозяйства на жену. Сам он управлял главным офисом компании «Харрингтон Гласс» в Мейфэре, а никак не семейным гнездышком. И казался вполне милым. Если и были какие-то тревожные знаки, которые должны были ее насторожить, Рита их не заметила.

Ей, как никогда в жизни, хотелось заполучить эту работу. Осторожно присев на диван, она крепко переплела пальцы, чтобы руки не суетились, и скрестила пыльные лодыжки, подоткнув ноги под себя, как учила Нэн («Так ты будешь казаться меньше, милая. Женственнее»). Рита очень старалась не слишком много улыбаться, чтобы выглядеть профессиональнее и взрослее своих двадцати лет. Чтобы показать, что она достойна этого теплого местечка.

Джинни позвала в гостиную Тедди, которому тогда было пять лет. «Он просто чудесный», – сказала она. И не обманула. Рита с трудом сдержала желание потрепать его по кудрявой макушке. Потом появилась двенадцатилетняя Гера, далеко не такая чудесная на первый взгляд, и, будто стараясь исправить впечатление, протянула ей кусочек торта – Джинни называла его французским словом «patisserie» – на тонком фарфоровом блюдце с крошечной серебряной вилочкой. Гера принялась смущенно объяснять, как произносится ее аристократичное имя, а Рита взяла в руки тарелочку. Она качнулась, и торт свалился прямо на ворсистый ковер рядом с аспидистрой в горшке. Гера хихикнула. Рита встретилась с ней взглядом и, к своему ужасу, невольно издала ответный смешок, который тут же попыталась замаскировать кашлем. Это был полный провал. Рита уже понимала, что придется паковать чемоданы и возвращаться в домик Нэн, где ждала пресная провинциальная жизнь и собственная уродливая тайна. Но, как призналась потом Джинни, именно этот смешок окончательно убедил ее остановить свой выбор на Рите. Ей хотелось, чтобы у малышки была веселая молодая няня, а не какая-нибудь сердитая старая кошелка.

Но малышке так и не довелось услышать смех Риты. И ничей другой. Она осталась крошечным призраком, неподвижной бледной куклой, застывшей во времени, незримым присутствием, которое все ощущают, но о котором никогда – не дай боже! – не упоминают. А Рита… Кто она теперь? Не просто веселая молодая няня. И ее заботы не сводятся к тому, с чем дети будут пить чай.

Кажется, даже деревья смотрят на нее с осуждением, покачивая зелеными головами. «Наш маленький договор» – вот как это называет Уолтер. Когда он пришел к ней с таким предложением два дня назад, Рита и слышать об этом не желала. Ее пугала неясность его мотивов. «Вам нужно подумать? – фыркнул Уолтер. – Это работа, а не меню в ресторане, Рита». Выбор был тяжелый: либо соглашайся, либо увольняйся («немедленно и без рекомендации»), а взамен наймут кого-нибудь посговорчивее.

«Мне нужно остаться в Лондоне, не могу бросить дела, так что вы будете вести журнал, отслеживая психическое состояние моей жены. – Уолтер пригладил волосы на стремительно лысеющей макушке. – Держать меня в курсе: в каком она настроении, хорошо ли питается, заботится ли о детях. Разумеется, я рассчитываю на исключительную осторожность с вашей стороны. Моя жена не должна об этом узнать».

Мысли Риты заметались. Во-первых, если она уволится, куда ей идти? Как жить? Нэн умерла несколько месяцев назад – то, что она приняла за сильное несварение, оказалось намного серьезнее, – и ее домик вернулся в собственность муниципалитета. Рита была полна решимости достойно проводить Нэн в последний путь и поставить ей надгробие. На это ушли все ее сбережения.

И еще ей невыносимо было даже подумать о том, чтобы бросить Джинни, Геру и Тедди, когда они особенно в ней нуждаются. Это все равно что поставить на них крест. Все равно что сказать: «Я больше ничем не могу вам помочь», хотя Рита знает, что может. Ей знакома боль, знакомы шрамы, которые она оставляет – не на коже, а внутри, на нежной изнанке души. (И каково это – расти непохожей на всех, как Гера, и вечно чувствовать себя не в своей тарелке.) Так что, конечно, уж лучше она сама будет «докладывать» о состоянии Джинни до конца лета, привирая по необходимости, чем какая-нибудь новая строгая няня, решила Рита. Буквально сегодня утром это решение еще казалось ей правильным. Но теперь, когда они очутились здесь, в окружении мрачных исполинских деревьев, в такой глуши, что кажется, будто на всей планете никого больше не осталось, ее одолевают сомнения. Во рту пересохло. На языке металлический привкус предательства.

– Рита? – Джинни легонько касается ее плеча, прерывая бегущие по спирали мысли. После утренней дозы таблеток ее голос все еще звучит невнятно – именно поэтому за рулем сегодня Рита. («Странно. У меня перед глазами светлые пятна», – заметила Джинни, пока они завтракали идеально сваренными яйцами пашот в отеле.) – Вы готовы?

– Ох, да! Извините.

Щеки Риты вспыхивают. Все ее муки совести буквально на поверхности.

– Что ж, давайте покончим с этой отвратительной задачей? – мрачно шепчет Джинни.

Рита кивает и берется за рычаг переключения передач. Выдавив улыбку ради детей, Джинни произносит громким, бодрым голосом:

– Ну, здравствуй, Фокскот! Настоящее приключение. Вперед, Большая Рита. Везите нас к дому.

2

Сильви

Кенсал-Таун, Лондон, наши дни

Я ВЫТАСКИВАЮ ИЗ ДОМА последнюю картонную коробку и несу ее к машине, придерживая руками провисающее дно, чтобы кусочки моей жизни не рассыпались по улице. Не хочется устраивать сцену. Я оглядываюсь на дом. Глаза щиплет. Вот и все, значит? Мой семейный дом, прямо как брак, в котором я застряла на долгие годы, в конце концов избавился от меня?

Картонные коробки подпирают мою замужнюю жизнь с обеих сторон. Приезд и отъезд. Ликующие возгласы и всхлипы. Когда мы только переехали сюда девятнадцать лет назад, я была на пятом месяце беременности. Востребованная визажистка с чемоданчиком косметики наготове, готовая по звонку вылететь на съемку за границей. У меня не было никаких сушилок для салата. Я никогда в жизни не меняла подгузники. Мое помолвочное кольцо – старинное золотое с ярко-зеленым изумрудом – некогда принадлежало двоюродной бабушке Стива и каждый раз вызывало у меня улыбку, стоило мне только взглянуть на него. Пожениться мы планировали после того, как я скину набранные за время беременности килограммы (в итоге я скинула не все). Я выбрала кружевное винтажное платье цвета слоновой кости и туфли с Т-образным ремешком на подъеме, как у Кортни Лав. Мы танцевали свадебный танец под «Common People»[1] группы Pulp и ни за что бы не поверили, что однажды расстанемся. Но точно так же я бы не поверила, что эта улица так сильно изменится.

В то время здесь было дешево по меркам второй зоны, имелась кебабная забегаловка, жил местный сумасшедший, ругавшийся матом на фонарные столбы, и пышным цветом цвели наркопритоны. Двери домов были выкрашены в кирпично-красный цвет. Теперь они все в основном слякотно-серых оттенков. На месте кебабной обосновался цветочный магазин с раскрученным профилем в соцсетях, торгующий алыми георгинами. На улице подрастают как минимум пять девочек по имени Софи. Чуть ли не в каждом доме стоит соковыжималка. Если бы мы сейчас захотели купить наш дом, он оказался бы нам не по карману. Мы? Опять эти мысленные оговорки. Никак не отвыкну.

Я шепотом говорю «прощай». Весь месяц я потихоньку перевозила коробки из дома в свою крошечную квартиру, пока Стив был на работе. Теперь, когда работа окончена, я чувствую прилив воодушевления. Но сердце все-таки ноет. Его захлопнуть сложнее, чем входную дверь. Так много воспоминаний осталось в этом доме, словно солнечный свет, пойманный в банку: стена в ванной, на которой мы отмечали карандашом рост Энни; нежно-розовая роза, которую мы посадили на могилке Салатика – кролика Энни; папки с журнальными вырезками времен моей молодости, когда я писала статьи и крутость работы интересовала меня больше, чем достойная оплата. Теперь у меня не будет кладовки. И сада тоже не будет. И оплачивать счета придется в одиночку.

Стив продолжает называть это пробным расставанием. Когда я впервые заговорила об этом полтора месяца назад, он мне не поверил. Мы ели пасту с креветками в раздраженном молчании. Меня неделю не было дома, я работала на съемках каталога одежды для активного отдыха в Шотландии: сплошной вельвет, дрожащие модели и проливной дождь. Стив пропустил вывоз мусора – пункт A в списке его преступлений, – так что нам предстояло еще две недели жить с рассортированными отходами, а мусорное ведро и так уже было забито до отказа. Но на самом деле проблема была в другом. В нашем браке накопилось много слоев мусора (пункты B – Z).

Я смотрела, как Стив пальцами отрывает голову креветке, мурлыча себе под нос. Его лицо – темные брови с изломом, шрам на подбородке, заработанный в детстве при падении с велосипеда, – выглядело так знакомо, что я как будто совсем перестала его видеть.

– Ну что я опять сделал не так? – сказал он, не глядя на меня.

Я отложила вилку. Слова сами выскочили изо рта:

– Стив, я так… с тобой… больше не могу.

Прошло несколько секунд. Стив часто заморгал. Он ждал, что я извинюсь или спишу все на гормоны. Из колонок зазвучала «Perfect Day»[2] Лу Рида. В другой ситуации мы бы посмеялись над такой иронией. Но не в этот раз. Теперь казалось, что мы уже никогда ни над чем вместе не посмеемся.

– Но я люблю тебя, – ошарашенно выговорил Стив.

И в то самое мгновение – вечер, восемь одиннадцать на часах, девятнадцатое июня – я поняла, что он сказал это искренне, от всего сердца, но еще – что он просто не представляет своей жизни без меня, а это совсем не то же самое. Потом я подумала о нашей восемнадцатилетней дочери Энни, которая прямо сейчас, пребывая в блаженном неведении, отмечала успешную сдачу последнего выпускного экзамена где-то в Камдене. Подумала – и разрыдалась. Да что же я творю?

Любовь. Стабильность. Надежное пристанище. В ту самую секунду, когда Энни, мое бесценное сокровище, вошла в этот мир, я пообещала, что у нее все это будет. Я не тосковала об утраченной свободе, хотя вскоре после родов моя карьера съежилась, как кашемир в горячей воде. Я уже не могла уезжать надолго и работать до поздней ночи. Я была вымотана. Я растолстела, даже ноги опухли. Но тут уж ничего не поделаешь: при всем при этом я была глубоко, потрясающе счастлива – возможно, впервые в жизни. Все мои ориентиры сменились. Так что да, я решила, что обязательно стану хорошей матерью. Все остальное уже не имело значения. Я готова была отдать Энни все, что имела.

Ради этого я очень постаралась не думать о Лизе из отдела кадров – слегка за тридцать, блондинка с балаяжем, пролила свой «негрони» на мое лучшее платье от «Изабель Маран» на рождественском корпоративе у Стива – и (я уверена процентов на пятьдесят пять) о женщине, с которой он играет в паре в теннисном клубе. И о других, о существовании которых я смутно догадывалась в последние годы, но не могла ничего доказать.

Когда с самого детства приходится прятать в дальний угол то, что причиняет боль, – а для меня это все, что произошло много лет назад в одном лесу; те самые вопросы, заставлявшие мою мать резко останавливаться с таким лицом, будто у нее сердечный приступ, – со временем ты учишься мастерски отгораживаться от неприятных мыслей. И хранить секреты. Только вот оказывается, что секреты никуда не уходят. Как моль в гардеробе, они продолжают незаметно грызть изнутри, пока ты в конце концов не обнаруживаешь дырку.

В этом году Энни окончила школу, и я почувствовала, как у меня внутри неожиданно что-то щелкнуло. Как переключение скоростей на велосипеде: сначала странное чувство потери контроля, а потом все встает на свои места. Тихий голосок в голове зашептал: «Тебе сорок шесть лет. Если не уйдешь сейчас, то когда? И вообще, какой пример ты подаешь Энни? Она бы хотела видеть тебя счастливой».

Энни восприняла все иначе.

– Так ты все это время жила во лжи? Притворялась?! – возмутилась она, когда я сообщила новость, отчаянно стараясь подать все это как «осознанное расставание» в стиле Гвинет Пэлтроу (громко сказано, конечно).

Мне не хватило духу рассказать ей об измене Стива, поскольку это все взрослые проблемы и унизительная история лично для меня. И потом, это тоже не только причина нашего расставания, но и один из его симптомов. К тому же, несмотря ни на что, он всегда был замечательным отцом. Поэтому я сказала:

– Мы единодушны в нашей любви к тебе, Энни. Это самое важное.

Я не лукавила. Но, когда я попыталась ее обнять, она меня оттолкнула.

– Почему ты меня не предупредила? Знаешь что, мам? Вот так всю жизнь. Ты такая: «Ля-ля-ля, все прекрасно, просто не задавай лишних вопросов».

Я вздрогнула, почуяв, что задела какую-то другую струну, поглубже. Скрытую жилу обиды, которая намного обширнее, чем наше со Стивом расставание.

– И все это такая хрень.

На следующий день Энни сбежала в Девон к моей матери, чтобы поплакаться на сочувственном бабулином плече.

– Сейчас она лежит на диване, ест мое домашнее карамельное мороженое и пересматривает «Девчонок» по телевизору, – успокоила меня мама, когда мы созвонились вечером. – Конечно, она тебя не ненавидит! Да нет же, прекрати, Сильви! Ты чудесная мать. Просто для нее это потрясение. Она чувствует себя обманутой. Ей нужно время, чтобы переварить новости. Как и нам всем, – добавила она, и я восприняла это как шпильку в свой адрес.

Маму я тоже не предупредила. Мы обе привыкли сообщать сложные новости только тогда, когда это необходимо. Яблочко от яблоньки недалеко падает.

– Пусть этим летом отдохнет у моря. Я за ней присмотрю, не волнуйся. А вот кто позаботится о тебе?

Я рассмеялась и сказала, что сама в состоянии о себе позаботиться. Да, однозначно. Но после долгих лет в браке мне еще предстояло выяснить, кто я такая.

– «Кто ты такая»? – тихо повторила она после нескольких секунд многозначительного молчания и быстро сменила тему.

Энни очень скоро устроилась на работу и нашла себе парня. По телефону она часто говорит – не вполне убедительно, – что там плохо ловит сеть, и обещает перезвонить позже, но так и не перезванивает. Если я спрашиваю про нового парня – она по нему с ума сходит, если верить маме, – Энни тут же заканчивает разговор, как будто я лишилась права на доверительные беседы. Можно мне с ним познакомиться? Тишина. Когда она вернется в Лондон и заглянет в мою новую квартиру? «Скоро, – говорит она с приглушенным смешком, как будто этот самый парень сидит сейчас рядом с ней, уткнувшись носом ей в шею. – Мне пора. Люблю тебя. Да, я тоже скучаю, мам».

По крайней мере, ей весело, думаю я, паркуя машину на моей новой улице, далеко не такой приятной, как старая, и доставая коробку из багажника. Я уже слышу летний пульс многоквартирного здания. Из открытых окон, перекрывая друг друга, доносятся возгласы детей, собранных где-то вместе, хип-хоп, болтовня спортивного комментатора по радио – «Гол!» – и голос оперной певицы, во все горло отрабатывающей гаммы где-то на третьем этаже. За мной лениво наблюдает стайка подростков в толстовках с капюшонами. Прислонившись к стене, изрисованной граффити, они покуривают траву. Я широко улыбаюсь им, показывая, что меня не так-то легко запугать, и решительно преодолеваю четыре лестничных пролета с увесистыми остатками своей замужней жизни в руках.

Такие многоквартирные дома риелторы называют «стильный индастриал» – смесь государственных и частных квартир с бетонными тротуарами и балконами с видом на канал Гранд-Юнион. Моя квартира – две маленькие спальни, та, что получше, уже приготовлена для Энни, но до сих пор не использована по назначению – принадлежит моей понимающей старой подруге Вэл и обычно сдается на «Эйрбиэнби». Просто мечта: безупречные розовые стены, увешанные рамками, как в галерее, побеленные половицы в стиле «сканди», берберские коврики и огромные, неубиваемые растения с глянцевыми листьями. И, что особенно важно, квартира находится всего в паре остановок метро от нашего старого дома, так что Энни легко сможет перемещаться между мной и Стивом, как ей угодно. Если, конечно, захочет.

Я бросаю коробку на пол. Жаль, некому крикнуть: «Поставь чайник!» Тишина преследует меня, как кошка мышку. Я включаю радио и распахиваю стеклянные балконные двери, раскинув руки и запрокинув голову, представляя себя героиней французского фильма. В комнату врывается шум города, запах канала и дизеля и пропитанная пивом жара, так свойственная концу июля. Я подставляю лицо солнцу и улыбаюсь. У меня все получится.

Хотя прошел уже месяц, вид с балкона по-прежнему для меня в диковинку, будто большой серый Лондон распахнул свое зеленое сердце и впустил меня в него. Пейзаж цвета чая матча – городское шоссе для стрекоз, бабочек и птиц. Есть и другая занятная фауна: особь слегка за тридцать, любит шляпы, по вечерам играет на гитаре и поет – фальшиво и, как ни странно, ни капли не стесняясь – на палубе своего нэрроубота[3]. Еще здесь живет цапля. Я, недавно покинувшая собственное гнездо, чувствую странное духовное родство с этой невзрачной городской цаплей – неловкой, но упрямой и далеко не желторотой птицей – и невольно вижу в ней символ своей новой свободы. Сегодня она пока не заглядывала.

Я опираюсь локтями на перила. Мои темные кудри начинают пушиться, а мысли неустанно дергаются вперед, как стрелка часов; устремляются к работе, потом к вопросу о том, во сколько допустимо выпить бокал вина, чтобы не было уж слишком рано, а потом к Энни. Перед мысленным взором встают картины. Вот мама шагает по пляжу, усадив малышку Энни к себе на плечи. Вот Энни свернулась в клубочек на диване, точно зверек, в гнезде из подушек, обложенная гаджетами; ее веснушки, оранжевые как хурма, не повторит никакая кисть визажиста. Я скучаю по этим веснушкам. Скучаю по ней. И я до сих пор отчетливо помню, как будто это было пару часов назад, как я ощупывала подушечкой пальца ее первый зубик, еще скрытый под воспаленной алой десной и рвущийся наружу.

Краем глаза я замечаю, как цапля, моя птица свободы, спускается на берег канала и замирает, точно статуя. Я улыбаюсь ей. У меня звонит мобильник. Увидев незнакомый номер и подозревая, что это спам, я сбрасываю. Звонок повторяется.

– Алло… Простите?.. Да, Сильви. Сильви Брум… Что? – У меня перехватывает дыхание.

Цапля распахивает огромные крылья и не двигается, застыв в стремлении к полету. Время замедляется. Слова «несчастный случай» занозой вонзаются в запекшийся лондонский день. А потом в воздухе раздается плеск крыльев, и все – моя цапля улетела.

3

Рита

С ЗАРОСШЕЙ ОБОЧИНЫ выскакивает фазан, и Рита вздрагивает. Она ждет, пока птица благополучно скроется в лесу, и только потом въезжает в ворота особняка Фокскот. И тут же морщится от царапающего металлического звука. Остается лишь надеяться, что Джинни его не услышала. Пусть первый день пройдет гладко, безо всяких дурных знамений.

– Машина сказала «ай», – объявляет Тедди с заднего сиденья. Он вытянулся во всю длину, уложив голову на колени старшей сестре и уперев босую ногу в стекло. Расстегнутые лямки его комбинезона раскачиваются из стороны в сторону. Почти всю дорогу Тедди дремал, в то время как Гера не теряла бдительности, набив щеки «Блэк Джеками»[4]. – Но не волнуйся, Большая Рита. В этот раз ты поцарапала ее с другого бока. Теперь с обеих сторон будет поровну, – мило добавляет он.

Рита поворачивается к Джинни.

– Простите, пожалуйста. – Главным образом за то, что она согласилась втайне вести журнал для Уолтера. Только сказать об этом нельзя.

Джинни пожимает плечами и улыбается. Это первая искренняя улыбка за весь день, как будто ее радует новая царапина на машине мужа. Рита не понимает, что творится между супругами Харрингтон. Каждый раз, когда ей кажется, что она поняла, появляется что-нибудь, что переворачивает все с ног на голову. Как тот нож.

Через два дня после пожара Джинни призналась, что спрятала от Уолтера вещи, предназначавшиеся умершей малышке, – он запретил «любые напоминания» о ней – под кроватью и теперь боялась, что больше никогда их не увидит. Рита тут же предложила за ними сходить. Она не понаслышке знала, что воспоминания нужно оберегать, как редкие драгоценности: такие маленькие, но такие бесконечно значимые.

По тонкому слою пепла Рита на локтях заползла под супружеское ложе Харрингтонов, зацепившись за край хохолком на макушке, и в конце концов нашла нежно-розовый вельветовый мешочек для обуви, плотно набитый вещами: одеяльце, кружевные пинетки и серебряная погремушка от «Тиффани», с которой малышке так и не довелось поиграть. Но, когда Рита уже начала вылезать и чуть не застряла – опыт показывал, что выбраться из неудобного положения бывает намного сложнее, чем попасть в него, – то заметила кухонный ножик, подоткнутый под матрас прямо на уровне подушки, будто ждущий, когда рука Джинни свесится с кровати и схватит его. Мысль об этом до сих пор пугает Риту. Неужели Джинни чувствует себя в опасности в присутствии мужа? Неужели Уолтер причинял ей боль? Он сам сказал бы, что у нее паранойя, а нож – это еще один тревожный признак трагически помутившегося рассудка, болезни, которая тенью легла на всю семью. Но так сказал бы Уолтер.

В конце концов, именно он и нанятый им врач отослали Джинни в «Лонс» через месяц после смерти малышки. Рита, которой доверили забрать ее спустя долгие восемь месяцев, никогда не забудет это место – фасад деревенского коттеджа, женщин с пустыми глазами, бродивших по саду в длинных ночных рубашках. Она заговорила с милой бабушкой, которая укачивала на руках подушку. Незнакомка рассказала, что живет здесь пятьдесят три года и уже сорок лет ее никто не навещал. Рита и представить не могла, что такие учреждения существуют. И поклялась сделать все, чтобы Джинни туда больше не вернулась.

– Ну. Вот. И все. – Рита глушит двигатель. Ее окутывает густая, мягкая тишина, будто уши заложило.

Оглядевшись по сторонам, она замечает небольшой коричневый автомобиль, со всех сторон изъеденный ржавчиной, припаркованный под разросшейся жимолостью. И не только он пребывает в таком печальном состоянии. Фокскот явно давно уже проиграл битву с лесом. Мощные корни деревьев во многих местах проломили ограду. В образовавшиеся пробоины нагло пролезла крапива, а колючий шиповник расползся по дорожкам, будто стремясь забраться в дом. Весь участок зарос. Рита надеется, что энергия детей поможет оживить это место.

– У-у! – вопит Тедди, распахивая дверь машины и устремляясь к деревянному крыльцу Фокскота.

В салон врывается лесной воздух, резко пахнущий зеленью, и, как ни странно, этот аромат кажется Рите знакомым, хотя и давно забытым. Волоски у нее на руках встают дыбом, будто наэлектризованные трением о воздушный шарик.

– Зачем мы вообще сюда приехали? – Гера будто не вопрос задает, а бросает камень с заднего сиденья.

Настроение падает под прямым углом. Рита не спешит отвечать, не желая подрывать авторитет Джинни, и напряженно наблюдает. Джинни отодвигает очки на макушку, в гущу волнистых темных волос, и с опасливой нежностью смотрит на свою тринадцатилетнюю дочь через зеркало заднего вида.

Гера отвечает ей немигающим взглядом бледно-льдистых, почти прозрачных глаз – они ей достались от Уолтера. Ее лоб закрывает челка с рваным краем. На прошлой неделе она стянула тупые кухонные ножницы и сделала себе такую стрижку, что ее мать буквально закричала от ужаса, когда ее увидела.

Джинни молчит, и тогда Рита поворачивается в кресле.

– Мы сбежали из грязного города до конца лета, – бодро заявляет она, хотя любит Лондон в августе, его беспокойную атмосферу и жару, пропитанную жирным запахом хот-догов. – Пока дом ремонтируют.

Джинни бросает ей благодарную улыбку.

– Но ты ведь всегда ненавидела Фокскот, мама, – возражает Гера.

Тедди, доверчивый, воспринимающий все буквально, ничего не понимает. Гера же, наоборот, понимает слишком много и беспрерывно подвергает сомнению то, что говорят родители. Она видела, как они недавно ругались в фойе: Уолтер обхватил Джинни за плечи, будто пытаясь вложить в нее толику благоразумия, а та отворачивалась от него, отказываясь смотреть ему в глаза. У Геры сейчас такое выражение лица, что она напоминает Рите ковшик с молоком, которое вот-вот выкипит.

– Вовсе нет, – тихо врет Джинни.

Рита закусывает щеку изнутри и чувствует себя неловко. Она знает, что у Джинни не было выбора. Ей пришлось поехать сюда, иначе у нее бы забрали детей. Рита была в шоке, когда Джинни призналась ей, что доступа к семейным средствам у нее тоже нет, кроме тех, которые выделены на ведение хозяйства;

что у привилегированной замужней женщины меньше свободы, чем у работающей на нее няни.

– Но… – начинает Гера, довольная тем, что впервые за долгое время полностью завладела вниманием матери.

– Ну, хватит, – перебивает Джинни. – Не сегодня, ладно, милая? И перестань есть конфеты. Испортишь аппетит перед полдником.

Гера хлопает дверью машины. Рита смотрит ей вслед, пока та топает к дому на рябых пухлых ногах. Если Джинни вдвое уменьшилась с тех пор, как умерла малышка, Гера, наоборот, стала вдвое больше. Рита находит обертки от конфет повсюду: в карманах Геры, под подушкой. За прошлый месяц она дважды попалась на краже из школьного киоска.

В ночь, когда Джинни потеряла ребенка, что-то сломалось в душе Геры. Рита много раз пыталась поговорить с ней об этом, но та мгновенно замыкается, как моллюск в раковине. Ясно только одно: прошлогодние события не прошли для нее бесследно, тенью залегли на дне бледных глаз. И теперь Рита должна сдерживать ее вспышки гнева и ограждать их с Тедди от громогласных ссор родителей, сотрясающих дом до основания. (Рите часто кажется, что толку от нее – как от зонтика в девятибалльный шторм.)

– Хорошее начало, – вздыхает Джинни.

– Не волнуйтесь. Она скоро отойдет. – Почему-то Рита искренне верит в Геру. Эта вспыльчивая девочка трогает ее до глубины души. – Я возьму часть чемоданов и помогу ей устроиться.

Она выбирается с пассажирского сиденья, разминая затекшие длинные ноги, и обходит машину, понимая, что волнуют ее вовсе не чемоданы. Багажник открывается с приятным стуком, и Рита выдыхает – сама не заметила, когда успела задержать дыхание.

– Ну что, уцелел ваш драгоценный груз? – спрашивает Джинни из машины.

– Да! – с улыбкой отвечает Рита. Ее природный оптимизм возвращается. – Цел и невредим.

– Я же говорила, между чемоданами ему ничего не грозит, Рита.

Террариум Риты – стеклянная теплица кукольных размеров – это единственная вещь, которая ей по-настоящему дорога. И единственная из ее вещей, не приносящая практической пользы. В ночь пожара, выпроводив Джинни и детей на улицу по темной задымленной лестнице, она попыталась вернуться за террариумом, но жар пламени помешал ей пройти. Рита забрала его в тот день, когда ходила за вещами малышки. Она словно воссоединилась со старым другом, безмолвным, но дорогим товарищем. Ставший домом для идеального замшелого камешка и нескольких растений, в том числе курчавого папоротника по имени Этель и еще одного, который она вырастила из крошечной черной споры (его зовут Дот), этот террариум остается единственной константой, соединяющей ее нынешнюю странную жизнь с Прежней Жизнью.

Еще с тех пор, как она была маленькой – но все равно самой высокой девочкой в классе, которую никогда не выбирали на роль ангела в школьных рождественских пьесах, а в старших классах не приглашали на танцы, – у нее на подоконнике всегда стоял ботанический террариум погибшего отца. Она смотрит в него, как другие девушки – в зеркало. Если прищуриться и вглядеться в него сквозь полумесяцы ресниц, можно перенестись за стекло, во все те ландшафты, которые она создавала внутри: пляж, сделанный из горсти песка; крошечный бонсай с изогнутым стволом, похожим на перекрученный серый носок; поле одуванчиков, спасенных из трещины в мостовой; и она сама в разном возрасте, разного размера. Мысленно путешествует по миру, помещает его под стекло, меняет его своими руками. И прячется в нем от страшного большого внешнего мира.

С трудом справившись с желанием первым делом отнести в дом террариум, она достает детские чемоданы и обходит машину. Под ногами хрустит поросший травой гравий. Рита наклоняется к Джинни, которая не сдвинулась с места:

– Давайте я и вашу сумку отнесу?

– Нет-нет. Я справлюсь. Идите в дом, Рита. Мне нужно немного побыть одной. – Она расстегивает сумку в поисках сигарет.

Рита медлит, опасаясь, как бы Джинни не прыгнула за руль и не помчалась обратно в «Кларидж» или даже в дом, вспыхнувший в годовщину рождения малышки. Об этом никто не упоминает. Пожарные объявили, что в случившемся виновата старинная лампа в форме пальмы, стоявшая в гостиной. А вот Рита в этом не уверена.

Мгновение затягивается, как нитка.

– Не волнуйтесь. Я просто выкурю сигаретку, Рита, – сухо произносит Джинни.

Рита краснеет и улыбается, успокоенная ее словами. Но, уже направляясь к дому, она слышит шипение зажигалки и тихое бормотание:

– Хотя я бы с удовольствием сожгла здесь все дотла.

4

Гера

4 августа 1971 года

КОГДА Я ВЫГЛЯНУЛА из окна спальни в то утро – с тех пор прошел год и одна неделя, – лондонское небо было голубым и неподвижным. Казалось, весь город задержал дыхание, дожидаясь, пока над крышами разнесется первый крик нашей малышки. Она должна была родиться на две недели позже. Я обвела предполагаемую дату ее рождения в своем перекидном календаре, нарисовав сердечко красным фломастером. Но соседи уже начали заносить нам стеклянные контейнеры с мясом в тесте и куриным салатом. У мамы, которая теперь ходила вразвалочку, как ковбой, временами случались «маленькие спазмики» – от этих слов мне на ум приходили птички, порхающие в саду.

После обеда я помогла ей застелить кровать старыми полотенцами, а потом разложить на полу газеты. Мы вместе посмеялись над бессмысленными стишками, которые отпечатались у нас на пальцах. Я постаралась не думать о том, для чего нужны газеты, и вместо этого начала представлять, каково это будет – взять на руки новую сестренку. (Я договорилась с Господом, чтобы он подарил мне сестренку, союзницу, лучшую подругу, которой у меня никогда не было, но забыла взять с него обещание, что она останется со мной надолго.) Она была бы вся красная и сморщенная, как обсосанный пальчик, и выросла бы похожей на меня, только немного более невзрачной. Я представляла, как буду держать ее на руках, а люди будут говорить – так, чтобы мама услышала: «О, ты такая хорошая старшая сестричка, Гера. Ей так повезло, что у нее есть ты». А я буду скромно пожимать плечами, как будто это не я неделями тренировалась на соседском коте.

Но потом «спазмики» упорхнули. Ощущение было такое, будто вечеринку отменили в самый последний момент. Мы стали ждать. Приехала тетя Эди, и вокруг нее, как всегда, все закипело. Она уже давно заявила, что слишком умна для замужней жизни; носит белую рубашку с темно-синими брюками и работает в новостном журнале, который отправляет ее, вооруженную блокнотом и ручкой, за границу, в опасные места. В нее дважды стреляли. Она крутит романы с военными фотографами. Детские развлечения нагоняли на нее скуку. Всякий раз, когда тетя Эди ходила с нами в Риджентс-парк кормить уток, она то и дело сдерживала зевки, пропахшие кофейной гущей, и поглядывала на свои мужские наручные часы. За это я ее и любила.

– Ну, не будем тебя задерживать, Эди, ты спешишь обратно на передовую, – бормотала мама немного кислым тоном, и я невольно задумывалась: может, ей тоже скучно кормить уток, только она не может в этом признаться.

Мама гораздо больше любила тетю Эди в ее отсутствие. На нее удобно было ссылаться в спорах с отцом, словно размахивая ярким флагом новой чудесной страны. Будущее принадлежит таким женщинам, как Эди, заявляла мама, с такой силой замешивая тесто, что его клочки летели во все стороны, оседая в неожиданных местах – например, на приподнятой папиной брови. Моя мама могла бы жить так же, как Эди, если бы не вышла замуж в таком юном возрасте – в девятнадцать – и не родила меня (через шесть месяцев после свадьбы). Я всегда чувствовала себя виноватой, когда она так говорила. Как будто мое появление помешало ей быть собой; как будто я затащила ее в прошлое, во времена, когда еще не было телевизоров.

Так вот, в тот вторник наша жизнь еще напоминала картинки из маминых журналов «Дом и сад». На обеденном столе лежали свернутые веером салфетки, а столешница блестела, будто зеркало. Я тогда была пухленькой, а не толстой. Мама еще оставалась в здравом уме. На ней было платье с яблочками, которое весело покачивалось на выпуклом животе от каждого движения. Пришла тетя Эди, принесла подарки для малышки: серебряную погремушку и желтое одеяло, мягкое, как сливочное масло. Зубами сорвала ценник, пока мама не видела. По выражению лица тети было понятно: жалеет о неудачно выбранном времени для визита. Она-то думала, что до родов еще две недели. И вот – застряла. Как и мы все. Как и малышка.

Скоро мама начала кругами расхаживать по гостиной, уперев руку в поясницу, то пыхтя, как закипающий чайник, то выпрямляясь с коротким, слабым смешком, приходя в себя. Тедди все это не нравилось. Тете Эди тоже. Она сказала:

– Господи, Джинни, хочешь, вызовем скорую?

Мама в ответ выкрикнула:

– Нет, я хочу быть мужчиной!

И не только ее слова зазвучали грубее – она и внешне переменилась, стала какой-то некрасивой. Лицо раскраснелось и распухло. Даже ноги раздулись: если надавить на них пальцем, он бы утонул на целую фалангу. Когда она в своем яблочном платье начала расхаживать взад-вперед мимо залитого солнцем окна, ее живот уже был не округлый и выпуклый, он обвис, как будто его содержимое стало слишком тяжелым и просилось наружу. Мне страшно было представлять, как такой большой предмет выйдет из ее тела через такую же потайную щелочку, как у меня между ног. Я не понимала, как это возможно, но утешала себя тем, что она делает это не впервые.

Папа пораньше вернулся с работы, на ходу стягивая с себя галстук, и принес маме стакан воды, но она только отмахнулась, как будто он сделал что-то не так. После этого, оставив маму с тетей Эди, он уселся на металлическую винтовую лестницу, ведущую во внутренний дворик, и принялся курить сигареты одну за другой, хмурясь, как будто появление малышки требовало от него серьезной мысленной подготовки. Он часто так делал, пока у мамы рос живот.

В какой-то момент в холле зазвонил телефон. Мама с тетей Эди обменялись странными взглядами, а папа торопливо ответил на звонок и прошипел что-то в трубку, прежде чем бросить ее обратно. И остался стоять, прожигая взглядом телефон, а сигарета догорала в его руке и пеплом осыпалась на пол. Когда мама спросила, кто звонил, папа не ответил. Тетя Эди притворилась, что читает «Дом и сад». Так что открывать дверь акушерке отправилась я.

Мама начала хвататься за диван, будто боялась, что тот сейчас сорвется с места и галопом понесется по комнате. Ее локоны налипли на лоб, темные и засаленные.

– Тебе пора в кровать, – выговорила она, выдавив улыбку, и обняла меня. От нее пахло как-то непривычно. – К утру у тебя будет новая сестренка. – Потом мама громко втянула воздух сквозь зубы и добавила: – Побудь наверху с Большой Ритой, хорошо, милая? – Мне и самой хотелось поскорее уйти.

На верхнем этаже меня встретила Большая Рита, вышедшая из спальни Тедди с широкой улыбкой, будто пропитанная морем. Ее юбка промокла – она купала Тедди, – а в волосах застрял клочок пены, похожий на белую гусеницу. Большая Рита тогда только начала у нас работать – всего несколько недель назад, но прозвище уже приклеилось, – и каждый раз при взгляде на нее я испытывала приятное удивление. Поначалу я думала, что она мне не понравится, как не нравились все прошлые мамины помощницы и няни, которых нанимали после смерти няни Берт два года назад. (Помню резкие шлепки левой рукой и недовольный изгиб губ, похожий на борозды от вилки, процарапанные на пирогах, которые она пекла, – няня Берт мне тоже не нравилась.) Но Большая Рита пришлась мне по душе. Она задавала мне вопросы. Заполняла комнату своим присутствием. У нее были большие руки, прямо как у папы. Но она никогда не раздавала подзатыльники. И если Тедди просыпался посреди ночи, испугавшись теней под кроватью, я слышала, как Рита говорит: «Ты сейчас в самом безопасном месте на свете, Тедди». Как будто все плохое могло происходить только за пределами нашего дома, но внутри – никогда.

И еще Большая Рита не красотка. Ее внешность не бросается в глаза. Наверное, я не должна обращать внимания на такие вещи. Но для меня это важно. Я всю жизнь вижу, как люди смотрят на мамино лицо, потом переводят взгляд на меня и делают вывод, что мне ее красота не досталась. Красивые люди ждут, что ты заметишь их, и никогда не замечают тебя самого. Я сразу поняла, что Большая Рита все замечает. У нее большие глаза цвета мокрого пляжа. И еще мне понравилось ее простое имя: оно навевало мысли о ресторанчиках с мороженым и о картошке в газетных свертках – обо всем, что мне запрещают есть. («Пока лучше не надо, подождем, пока ты растеряешь свой щенячий жирок, милая», – говорит мама, которая вечно следит за фигурой. И за своей, и за моей.) Я бы хотела такое имя, как у нее. Ненавижу всем повторять, как меня зовут, и диктовать по буквам. И еще Гера – греческая богиня, покровительница брака – это даже не смешно. Но в первую очередь Большая Рита нравится мне потому, что я нравлюсь ей. Когда папа в шутку сказал, что ко мне приходится привыкать, как к брюссельской капусте, она шепнула мне, прикрыв рот рукой: «Это мой любимый овощ». Кажется, никто еще не говорил мне таких добрых слов. В отличие от других нянь, она водит нас в город, в музеи и галереи, или копаться в грязи на берегу Темзы, где мы собираем крошечные замызганные сокровища, с чавкающим звуком месим подошвами ил и морозим пальцы в воде, пахнущей металлом. Пока не отмоешь свои находки в раковине, не узнаешь, что тебе попалось.

В тот вечер все было как обычно. Нас обеих переполняло радостное волнение. Я не могла заснуть и попросила еще раз рассказать мне про стеклянную коробку с растениями. Присев на краешек моей кровати, она принялась тихим, мягким голосом объяснять, что террариумы раньше называли ящиками Уорда и предназначались они для того, чтобы люди могли выращивать растения в загрязненном лондонском воздухе и брать их в далекие путешествия, и что это изобретение навсегда изменило ботанику и облик садов Кью, а потом, когда мои веки потяжелели, а голова заполнилась папоротниками, Рита умолкла и укрыла меня простыней – для одеяла было слишком жарко.

Я проснулась в душной темноте. Меня разбудили леденящие кровь крики, разносившиеся этажом ниже. Мама умирала. Я спрятала голову под подушку и подумала: будь что будет, только бы побыстрее, чтобы ей больше не было больно. Большая Рита заглянула проверить, как я, и сказала, что утром в колыбельке уже будет лежать чудесная малышка. Но, когда она поправила прядку, упавшую мне на лицо, я почувствовала, что ее пальцы дрожат.

Через час я открыла окно и встала на колени, уперев подбородок в подоконник и уставившись на крыши, порозовевшие в лучах восходящего солнца. Так я и сидела, когда машина скорой помощи остановилась возле дома в том самом месте, где обычно тормозит с веселым лязгом молочный фургон, а потом акушерка сбежала вниз по ступенькам, и большой фонарь над дверью осветил сверток у нее в руках.

От шока у меня из головы вылетели все мысли, а потом меня вырвало. И я до сих пор ничего не помню. Я постоянно пытаюсь вспомнить, но не выходит: то, что я увидела, будто зачирикано ручкой, как лицо на фотографии. Папа говорит, что это к лучшему. Что бы я там ни увидела, это нужно забыть, а главное – помнить, что у меня всегда было излишне живое воображение. И никогда больше об этом не упоминать.

5

Сильви

– МОЖЕТ, ТЕБЕ СТАНЕТ легче, если поговорить о случившемся? – мягко спрашиваю я, пододвигаясь поближе к Энни, сидящей на большом белом диване. Меня все еще не оставляет ощущение, что она рассказала мне не все о том, что случилось с мамой; что ее что-то гложет изнутри.

Энни качает головой и покусывает кончик своей длинной рыжей прядки, разглаживая ее, будто ленту. Я приобнимаю ее за плечи. Она одета в толстовку, такая юная, напуганная и дрожащая. Я замечаю, как крепко ее пальцы стискивают мобильник, и надеюсь, что новый парень успел позвонить ей и предложить моральную поддержку. Может, хоть ему удастся до нее достучаться.

По каналу, пыхтя, проходит судно. Даже этот звук кажется каким-то ненормальным. Мир изменился. Помрачнел. Дрожащие тени на стене напоминают падающих людей.

– Бабушка попала в лучшее место из возможных, Энни. – Великолепная специализированная клиника в Лондоне – по месту жительства коек не оказалось. И слава богу, в сотый раз думаю я, цепляясь за крохи хороших новостей. – Я через час вернусь к ней. Поедешь со мной?

Энни кивает, пытаясь выдавить улыбку. Но ее лицо окаменело от шока. Глаза похожи на влажное зеленое стекло. Все случилось три дня назад, и с тех пор она то и дело плачет. Да и я тоже. Но оплакиваем мы разных людей. Энни плачет о своей бабулечке, как она часто называла ее в детстве. Я – о маме; не просто о женщине, которой я звоню почти каждый день, чтобы поболтать ни о чем, с которой спорю по пустякам; но о той невыразимой субстанции, что существует между нами, глубокой и бурной, как море, такой огромной, стихийной и сложной, что не передать словами.

– Или я могу отвезти тебя к папе, если тебе хочется побыть у него, – виновато храбрюсь я в неловкой попытке помочь Энни свыкнуться с тем, что у нее теперь два дома и две спальни, весь этот дополнительный ворох проблем.

Я-то не хочу, чтобы она уезжала. Последние пару дней она ночевала в моей квартире, и ее присутствие стало для меня большим утешением. По утрам я садилась на краешек ее кровати и смотрела, как она спит, прямо как когда-то наблюдала за мной моя мама. И старшая сестра Кэролайн, которая выглядывала с верхней полки двухэтажной кровати, свесив вниз светлые волосы, и шипела: «Сильв, ты не спишь?», пока я и впрямь не просыпалась.

Кэролайн приедет через четыре дня. Но сегодня Америка кажется еще дальше, чем обычно, и я ужасно боюсь, что к тому времени, как моя сестра долетит к нам из Миссури, маме станет хуже.

– Ну что, принести тебе что-нибудь перекусить? Вкусную печеньку? – Я вспоминаю, как мама всегда говорит «вкусная печенька», когда достаточно сказать просто «печенька», и на меня с новой силой накатывает горе. Приходится напомнить себе, что она лежит в коме. Ее сердце еще бьется. Мозг не погиб.

Где же она сейчас? Я представляю, как она бьется, запертая внутри собственной головы, возмущенная и раздосадованная, и требует, чтобы ее выпустили. «Мое время еще не пришло!» У нее весь календарь расписан. Нужно прожить еще не одно десятилетие. Сделать столько дел.

– Нет, спасибо. – Голос Энни пробивается через белый шум у меня в голове. – Я даже смотреть не могу на еду. Меня что-то подташнивает. – Она утыкается носом мне в шею, прямо как в детстве. Щеки липкие от слез, дрожащие ресницы щекочут мне кожу.

Я крепко обнимаю ее. Мои глаза медленно закрываются. С тех пор как все случилось, мне удавалось поспать не больше пары часов за раз. Я постоянно подскакиваю, вся скользкая от пота, с бешено колотящимся сердцем.

Картины произошедшего то и дело мелькают у меня перед глазами яркими обрывками. Я представляю все как наяву: брызги крови на стене утеса; океан, бурлящий под лопастями вертолета, который забирает маму со скалистого выступа; Энни, которая бежит по дорожке вдоль обрыва, пытаясь поймать сигнал сети, чтобы дозвониться мне.

Есть еще фотографии на телефоне Энни, сделанные с перерывом в секунду, отделяющую обычную прогулку по берегу от катастрофы. На первом снимке моя мать улыбается в камеру, одетая в зеленый анорак «Норт Фейс»; на втором осталось только море и небо, а моя мать исчезла, будто пассажир самолета, которого засосало в иллюминатор.

– Бабушка ведь поправится, правда, мам? – бормочет Энни из-под копны моих немытых кудрей.

– Она… – Я медлю. Мама тоже не гнушалась лжи во спасение. Ради нас с Кэролайн она приукрашивала даже самую горькую правду. Сглаживала острые углы, чтобы было не так больно. Я ничего не могу с собой поделать. Я повторяю за ней. – Бабушка непременно поправится, милая.

* * *

После того как Энни уезжает к Стиву – «домой», как она говорит, и это понятно: там всегда был наш семейный дом, – я еще некоторое время стою возле маминой койки в больнице, привыкая к мысли о том, что поправится она явно не скоро. Когда кто-то из врачей, принимая во внимание ее шаткое положение, осторожно советует мне привести в порядок мамины дела, я сдерживаю крик, стараясь не подавать виду, что всю ночь гуглила слова «черепно-мозговые травмы» и «кома» и довела себя до паники. И потом – мамины дела? Честно говоря, взломать закрытые сервера Кремля и то проще.

– Ладно, – говорю я, пытаясь держаться, как держалась бы мама.

Когда врач уходит, я сжимаю ее теплую, безвольно лежащую руку – ту самую, которая заклеивала пластырями мои разбитые коленки, которая до сих пор присылает мне из дома однострочные открытки без особого повода: «Чудесная погода! Видела бы ты, какие у нас люпины!» – и слезы падают с моих щек, расцветая на больничной простыне. Меня не покидает ощущение, что она сейчас в сознании и хочет сказать мне: «Ты там держись, мой цветочек». Я бормочу в ответ:

– И ты, мам. – Мой голос звучит хрипло. В горле встал ком из всего, что я не могу ей сказать, всего, что я так и не сказала.

Сейчас, лежа на спине в тюрбане из повязок, она выглядит моложе. Эта мысль помогает мне воспрянуть духом, потому что я знаю, что мама пришла бы в восторг от таких новостей, хотя и сделала бы вид, что ей все равно. («Лучше быть старой, чем мертвой!» – любит повторять она, но все равно каждый вечер перед сном наносит на лицо крем с ретинолом.)

Травмированный мозг, наверное, кровоточит, левая сторона лица опухла, но костная структура сейчас особенно заметна – именно это лицо несколько десятилетий назад заметил модельный агент. Вот какой она была до того, как появились мы с Кэролайн, до того, как они с папой променяли Лондон на идиллическую жизнь в глуши – куры, пряжи и кардиганы в ромбик – и мама превратилась в этакую Линду Маккартни. Я улыбаюсь, думая о том, что она все равно не до конца растеряла свои модельные замашки. Это как мышечная память. Я замечала отголоски ее прежней жизни в том, как элегантно она набрасывала на плечи пальто, как приподнимала подбородок на семейных фотографиях. У нее всегда была эта свойственная моделям изменчивость, способность перевоплощаться в разные версии себя. Переписывать новое поверх старого. Менять облик.

Я касаюсь ее щеки тыльной стороной ладони. Кожа сухая, как бумага. Так и просит, чтобы мои теплые руки помассировали ее с розовым маслом для лица. Чтобы пальцы легонько наполнили поры увлажняющей гиалуроновой кислотой. Если бы у меня с собой была рабочая косметичка, я бы немедленно принялась за работу, подрумянила бы мамины щеки, смазала бальзамом обветренные губы, покрыла лаком ноготки на ногах – все эти мелочи, помогающие нам защититься от мрака. Это моя работа. Я всегда так жила – присыпая самые глубокие, грязные тени блестками из горсти.

Я сижу с ней и смотрю на нее почти целый час, и постепенно ко мне приходит новое, тревожное осознание, что мама не неуязвима. Меня по-детски потрясает эта мысль. Мама может умереть. Может очнуться не такой, как прежде, потеряв воспоминания. И что будет утрачено? Она хранительница всех наших семейных тайн.

Что, если она хотела мне что-то рассказать? Ждала от меня вопросов? Но теперь я не могу их задать. Может, у меня уже никогда не будет такой возможности. Судьба грубо, без предупреждения вырвала прямо у меня из-под носа правду о том, что на самом деле случилось в далеком лесу в выгоревшее на солнце лето тысяча девятьсот семьдесят первого года.

6

Рита

– УЖАС, ПРАВДА? – шепчет женщина, вторгаясь в границы личного пространства, которые принято соблюдать между незнакомыми людьми.

Входная дверь Фокскота со свистом захлопывается за спиной у Риты и запечатывает тускло освещенный холл, точно тяжелая крышка деревянного ящика.

– Просто ужас, – с пылом продолжает женщина, не обращая внимания на то, что Рита ничего не ответила.

Она не знает точно, о чем речь: о гибели малышки или о других, намного более непристойных слухах, касающихся Джинни. Рита, до совершенства отточившая умение ничего не выдавать, вежливо улыбается и со стуком опускает детские чемоданы на пол. В камине у дальней стены шипят угли, и у нее внутри все натягивается, как струна. Этот полуразрушенный старый дом может вспыхнуть, как вязанка дров.

– Бедные Харрингтоны. Одна беда за другой, а? – Женщина качает головой, но ни одна прядка не выбивается из прически. Гладко приглаженные каштановые волосы с проседью напоминают крыло совы. – Вот так номер.

Глухой стук, доносящийся с верхнего этажа, заставляет Риту вспомнить о детях. Тедди? Да, он. Наверху слышится его смех. Здесь звук распространяется по-другому, не отлетает от стен, как в лондонском доме, а впитывается в дерево, как пролитое теплое масло. Еще один приглушенный удар. Дождем сыплется штукатурка. Рита поднимает свои большие глаза к потолку.

Он низкий – можно дотянуться рукой, – облупленную штукатурку накрест пересекают толстые черные балки, как обычно бывает в деревенских домах, образуя пыльные уголки и щели, которые так любят ползучие насекомые и, как правило, мыши. Остается лишь гадать, сколько здесь прячется паучков-долгоножек. Стены покрыты деревянными панелями и украшены масляной живописью – пейзажи, собаки – и пыльными пучками сушеных цветов. По крайней мере, ничего особенно ценного. Изъеденный древоточцем столик. Скамья в грубоватом деревенском стиле. Разваливающийся стул, обитый тканью. Вся мебель, стоящая на голых половицах, слегка покосилась, будто на палубе корабля. Рите кажется, что она сама тоже наклоняется и вот-вот сорвется с края в неведомую бездну. Но, наверное, пол тут ни при чем.

– Миссис Гривз. – Женщина крепко пожимает руку Риты, касаясь ее молодой кожи грубой ладонью. – Но вы можете звать меня Мардж. – Она повыше поднимает вытянутый подбородок, подставляя свету выпуклую родинку, из которой растет одинокий, жесткий как проволока, черный волосок. Рита очень старается на него не пялиться. – Домработница. – Мардж улыбается. У нее сероватые, продолговатые зубы, выщербленные и разные по размеру. При взгляде на них Рите на ум приходит Стоунхендж. – Живу не здесь. Я родом из Хоксвелла.

Домработница. Может здорово усложнить жизнь. С ней лучше не ссориться.

– Я няня…

– Большая Рита, да, я знаю, – перебивает Мардж, окидывая ее пронзительным блестящим взглядом. – Ну, сразу видно, откуда такое прозвище.

Рита с трудом удерживает на лице улыбку. («Шесть футов в тринадцать лет, чтоб меня!» – изумлялись подруги Нэн, заставляя ее сутулиться и сжиматься, задыхаясь от смущения.) Она присматривается к мускулистым рукам Мардж, к сосудистым звездочкам на щеках, к плотной, бесформенной фигуре. Сколько ей, под пятьдесят? Рита не уверена. Ей все, кто старше тридцати, кажутся старыми.

– Добра с детьми. Преданная, как немецкий дог. Снесла боковое зеркало у машины. Бросает красную одежду в стирку с белой. – Мардж облизывает губы. – Мистер Харрингтон мне все о вас рассказал, – добавляет она, и в ее голосе отчетливо сквозит соперничество.

Жаль, что Риту Уолтер ни о чем не предупредил. Разделяй и властвуй. С него бы сталось именно так и подумать. (И кстати, она уже много месяцев не ошибалась со стиркой.)

– Я с любой работой справляюсь, Рита. Вот увидите, подстраиваюсь в два счета, – говорит Мардж, но тон у нее такой, будто все как раз наоборот. – Я могу быстро доехать сюда в любое время суток. – Она указывает кивком на дверь. – Это мой железный конь там стоит.

Рита вспоминает груду ржавого металла под кустом жимолости.

– Он быстрее, чем кажется на первый взгляд, – резко фыркает Мардж. – Я много лет работаю в этих загородных особняках. С тех самых пор, как умер муж. Утонул в Северне. – Она цокает языком, будто припоминая его глупость. – Во время прилива.

– Боже, мне так жаль. – Рита смотрит в пол, потом косится на лестницу. Что там делает Тедди?

– Я и сама неплохо справляюсь, – с мрачной гордостью заявляет Мардж, как человек, сколотивший жизнь вопреки всем невзгодам.

Рита невольно меняет свое отношение к ней на более теплое. По крайней мере, они обе независимые женщины. В Лондоне между домашней прислугой легко устанавливались товарищеские отношения: большинство – никому не нужные люди без семей – ютились по чердакам или тесным квартирам, снятым с несколькими соседями. Те, кто не жил у работодателей, выползали по утрам, словно рабочие пчелы, и из грязных бедных районов устремлялись к богатым лондонским улицам и особнякам, чтобы заботиться о чужих детях – кормить их, вычесывать, мазать йодом разбитые коленки, не позволять им попортить что-нибудь в доме. А потом, когда приближался вечер, они спешили на автобусы или ныряли обратно в метро и возвращались в свои жилища, не оставив следа, будто и не приходили.

– Хотя не сказать, что работа простая.

– О, разумеется, – торопливо соглашается Рита.

– В наших местах домам вредно пустовать. Мгновенно превращаются в развалюхи. Лес берет свое. Сырость. Плесень. Мыши. Короед. Нет смысла держать здесь дом, если им не пользуешься.

Рита кивает. Ей трудно понять, как у людей может быть целый дом, в котором они даже не появляются, не говоря уж о том, чтобы регулярно поддерживать в нем порядок. Она бы все отдала, чтобы купить собственную крошечную квартирку.

– Если бы не я, тут бы шиповник уже сквозь крышу пророс.

Рита издает смешок – ей нравится эта идея. Но сверху снова доносится громкий стук, снова сыплется штукатурка, заставляя ее опомниться. Нужно проверить дом на безопасность для Тедди. Все низкие окна должны быть закрыты. Никакой тяжелой мебели, опасно опирающейся о неровные стены. Если где-то скрываются возможные неприятности, Тедди их непременно найдет.

– Я пойду проверю детей, – говорит Рита, снова подбирая чемоданы. – Похоже, Тедди слишком быстро почувствовал себя как дома.

– Жить здесь непросто. – Мардж без предупреждения хватает ее за рукав блузки. Ноздри домработницы раздуваются. Потом она выпускает рукав и окидывает Риту оценивающим взглядом. – Вы к лесу привычны?

Рита качает головой. Сердце начинает биться быстрее. Если ты потерял обоих родителей на дороге в лесной глуши и тебя в полумертвом состоянии вытащили из разбитой машины, видеть деревья в кошмарах – обычное дело. Она отказывается упиваться жалостью к себе. Ей было шесть лет. А мозг милосердно стер из памяти момент аварии.

– Я так и думала. Девочка из Девона, как сказал мистер Харрингтон.

– Так и есть.

Небо и океан. От одной мысли об этом хочется выглянуть в окно, увидеть полоску горизонта, словно выведенную кистью, серо-зеленый мазок в том месте, где вода встречается с облаками. Рита вспоминает морскую соль, корочкой застывавшую на губах, и рот наполняется слюной.

– Значит, вам нельзя терять бдительность. Гадюки. Бледные поганки. Клещи. А ветки в ураган? Если услышали треск, бежать уже поздно. Старые шахты так и грозят разверзнуться прямо под ногами. Ах да, возле садовой ограды поленница. Если Тедди решит на нее вскарабкаться, она развалится и раскатает его, как слоеное тесто.

– Что ж, спасибо, что предупредили, – только и может сказать Рита, пытаясь сделать вид, что ее таким не напугать. Описание похоже на форменный кошмар любой няни. Зеленая масса за окном тошнотворно покачивается.

– Браконьеры. Опасные ребята. А лесники вас не потревожат, если не тронете их стада. Эти угодья принадлежат им с давних времен. – Домработница умолкает. В ее глазах вспыхивает какой-то огонек. – О. Прошу прощения. Я должна вас предупредить насчет Фингерса Джонсона.

– Фингерса? – Может, эта женщина немного не в себе, думает Рита. Или от влажной жары и древесного дыма в комнате помутился ее собственный разум. И еще ей давно пора в туалет. Дорога была долгая.

– Одиночка. Высокий. Альбинос. Бродит по лесу. Наш местный Зеленый человек.

Рита представляет себе этого мифического фольклорного персонажа: лицо из переплетенных ветвей и листьев, желуди вместо глаз. Жуть. В окно бьется большой мотылек.

– Чудакам у нас как медом намазано. Вечно бегут от чего-то. Бродяги. Наркоманы. Вот такую цену приходится платить за то, что мы живем в последнем нетронутом уголке английских лесов.

Ритины руки невольно сжимаются в кулаки. За Геру с Тедди она готова пожертвовать собственной жизнью.

– Я не дам детей в обиду, Мардж.

– Должна сказать, вы и впрямь держитесь чрезвычайно уверенно для такой молодой девушки, – раздраженно фыркает та. – Впрочем, с таким-то ростом вы, наверное, и с мужчиной справитесь.

В груди что-то знакомо сжимается, в ушах глухим эхом разносятся старые обидные прозвища со школьной площадки – «Рита Рекс», «Коровушка Рита», «Мистер Рита Мерфи», – и она решает, что пора бежать.

– И туфельки вы в лесу изорвете. – Мардж кивком указывает на ступни Риты – та только успела поставить на ступеньку ногу, обутую в сандалию «Кларкс». Она ненавидит свои ноги. И еще больше ненавидит, когда на них смотрят.

В холл врывается свежий воздух и желтовато-зеленый свет: Рита поворачивается и видит в дверях Джинни.

– Я тут подумала, не могли бы вы… – Она осекается. Ее лицо вытягивается. – Мардж, – говорит Джинни, быстро справившись с собственным выражением.

– Миссис Харрингтон. – Мардж приглаживает свой комбинезон быстрыми, дергаными движениями.

– Не ожидала сегодня вас здесь увидеть, – говорит Джинни.

– Ваш муж попросил меня помочь вам расположиться с комфортом, – отвечает Мардж, и ее голос звучит раболепно и в то же время снисходительно.

При упоминании Уолтера Рита краснеет. В голове снова мечутся слова «наш маленький договор», запертые внутри черепной коробки, как мотылек за стеклом.

– Помочь мне «расположиться с комфортом», Мардж? – Джинни натягивает улыбку – для нее это обычное дело: носить маску любезности и только потом, подозревает Рита, кричать в подушку у себя в комнате. – Господи. Мне тридцать три, а не девяносто.

Мардж пропускает все это мимо ушей и косится на безымянный палец Джинни, будто проверяет, на месте ли обручальное кольцо.

Мысли Риты болезненно ухают в прошлое, в слякотный декабрьский вечер, когда она вложила свое собственное помолвочное кольцо в руку изумленного попрошайки на мосту Ватерлоо и зашагала вперед. Слезы катились по щекам. Чуть раньше она позвонила Фреду и во всем призналась. У нее в ушах до сих пор звенит его дрожащий голос: «Ты предала меня, Рита». А потом гудки: связь оборвалась, отрезая ее от будущего, которое еще недавно ждало ее дома.

– Я хорошенько проветрила дом, – продолжает Мардж. – Огонь в камине прогонит сырость, миссис Харрингтон.

– Теперь можете звать меня просто Джинни.

– Это обязательно? – после секундного молчания произносит Мардж едким, как уксус, тоном.

В прошлом году, вернувшись из лечебницы, Джинни настойчиво попросила Риту называть ее «по имени, а не по фамилии мужа». Поначалу было странно, но потом она привыкла. Рита вообще успела привыкнуть ко многим вещам, которые раньше казались необычными.

– Как вам угодно, Мардж. – Джинни пересекает комнату, цокая каблучками лаковых туфель, и поворачивается к большому старинному зеркалу над столиком. Она вздрагивает при виде своего отражения, как будто ожидала увидеть кого-то другого.

Мардж не спешит уйти.

– Вы будете здесь счастливы, миссис Харрингтон. Уж я об этом позабочусь, – решительно заявляет она, как будто добиться счастья – это все равно что отполировать паркет. Достаточно приложить побольше усилий.

– Благодарю вас. – Улыбка сползает с лица Джинни. Воцаряется молчание.

– А у детей, и глазом моргнуть не успеете, древесный сок побежит по жилам, – добавляет Мардж. – Вы не волнуйтесь, лес живо выбьет из них городские замашки.

Джинни широко раскрывает глаза. Рита стоит уставившись в пол, сдерживая нервный смешок.

– Ну, я примусь за ужин, – продолжает Мардж, не желая отступать. – Что скажете насчет ягненка? С картошечкой?

– Не утруждайтесь. Детям хватит простого ужина. Рита нам что-нибудь сообразит.

– Но мистер Харрингтон велел мне приготовить ужин. – Мардж бросает на Риту оскорбленный взгляд.

– Ну а я вам говорю, что не нужно. Вы и так уже столько всего сделали, чтобы подготовить дом к нашему приезду. Езжайте домой, ложитесь и отдохните.

Мардж упрямо стоит в холле, как будто глубоко пустила корни в пол.

– У вас такой усталый вид, миссис Харрингтон. Вы совсем худенькая, как жердь. Если хотите выздороветь, нужно как следует покушать.

– «Выздороветь»? – Джинни выдавливает тихий смешок и откидывает волосы, налипшие на шею. – Господ и.

– Ну, не буду вас больше задерживать, – говорит Мардж без тени раскаяния и поворачивается к выходу.

Рита следит за мутным отражением домработницы в покрытом крапинками зеркале. Как только она уходит, Джинни вздыхает:

– Боже, она ни капли не изменилась. Вот черт, Уолтер явно и ее завербовал в ряды своих шпионов.

Словно горячая вода, хлынувшая по трубе, Риту переполняют стыд и чувство вины. «Наш маленький договор». Где-то в доме бьют часы с кукушкой. Механизм визгливо подражает пению живых птиц за окном.

Джинни садится на нижнюю ступеньку лестницы, подпирает подбородок ладонями и смотрит на Риту снизу вверх сквозь длинные подкрученные ресницы.

– Нам пора поговорить, правда?

У нее внутри что-то переворачивается. Джинни все знает. Рита указывает наверх:

– Дети…

– О, переживут. – Джинни хлопает ладью по лестнице. – Садитесь рядом.

Рита тяжело опускается на ступеньку. Она испытывает одновременно ужас и облегчение при мысли о том, что ее разоблачили. Ничего не остается, кроме как признаться первой.

– Мне так жаль, Джинни.

– Жаль? Да о чем вы говорите? – Джинни озадаченно смотрит на нее. – Боже, какая вы все-таки странная, Рита. Я хотела сказать спасибо. За то, что вы поехали с нами. Честное слово, я благодарна вам от всего сердца.

Потеряв шанс во всем признаться, она не знает, что сказать. Ромбик рыжеватого, как ириска, солнечного света проникает в заляпанное окошко, подсвечивая вихрь пылинок, кружащихся в воздухе посреди холла.

– Не стану лукавить, Рита, вас ждет самое скучное лето в вашей жизни.

Она чувствует, как румянец расползается по шее, словно сыпь. Джинни смотрит на нее с озадаченным выражением, которое вскоре смягчается, сменяясь сочувствием.

– Вы с Фредом разошлись, верно? С этим вашим мясником. Что ж, по крайней мере, полагаю, вам больше не нужно ездить его навещать.

– Д-да, – выговаривает Рита, изумленная тем, что Джинни вообще запомнила имя Фреда.

Она всегда думала, что для Харрингтонов не существует никакой Риты за рамками ее работы. Может, так и есть. Ближе к концу их помолвки – хотя она еще не догадывалась, что скоро все закончится, – Фред часто говорил, мол, ее настолько затянула лондонская жизнь Харрингтонов, что своей собственной у нее не осталось; она приросла к этому семейству, как моллюск к борту «Титаника». Причины, по которым Рита не увольнялась, отчего-то казались ей слишком личными, поэтому она болтала о том, что зарплата – намного выше, чем в родных местах – позволяет ей откладывать деньги, на которые они однажды смогут купить домик. Рита знала, что он никогда не поймет, как пребывание в кругу семьи, пусть и в качестве прислуги, помогает ей подкрутить разболтавшиеся гайки своей души. Забота о чужих детях была для нее не просто работой. Без этого всего она теряла почву под ногами. Фред был хорошим парнем – да еще и на полдюйма выше нее. Но она о многом не могла ему рассказать.

– Здесь вы вряд ли найдете нового кавалера, – со вздохом продолжает Джинни. – Сразу предупреждаю.

Рита только рада. После того, что произошло с Фредом, она зареклась связываться с мужчинами.

Резкий стук. Они обе оборачиваются. В дверях стоит Мардж, держа в одной руке связку ключей, как у тюремщика, а во второй, высоко поднятой, – большие потертые кожаные берцы с развязанными шнурками.

– Решила захватить их из сарая для вас, Рита. Ботинки Робби, нашего лесника и плотника. Он их все равно не носит. Как я уже говорила, вам здесь понадобится обувь покрепче. Вроде как раз придутся впору, а?

Мужские сапоги. Как унизительно.

– Ну, теперь оставлю вас в покое. – Это вряд ли. Мардж не двигается с места. Потертые берцы лежат у ее ног, как псы, ждущие команды.

– Вы что-то еще хотели, Мардж? – натянуто произносит Джинни.

– Не знаю, уместно ли мне говорить об этом…

Так не говорите, безмолвно умоляет Рита, вспомнив, как миссис Пикеринг из тридцать пятого дома после такого вступления выдала: «Ничего, родишь нового, Джинни». Руки Джинни, лежащие у нее на коленях, начинают переплетаться. Они всегда ее выдают.

Мардж облизывает зубы.

– Я слышала, что случилось с вашей малышкой, миссис Харрингтон, – выпаливает она, будто заранее заготовила речь. – Глубоко сожалею о вашей утрате.

Молчание затягивается. Рита вспоминает утро после рождения малышки: как она убирала из хозяйской спальни месиво, в которое превратились газеты на полу, пропитанные кровью; забытая стопка испачканных полотенец на подоконнике; металлический запах, повисший в воздухе. Пустая колыбелька.

Мардж шаркающей походкой направляется обратно в коридор.

– Постойте, – вдруг говорит Джинни.

Мардж вытягивается по струнке. Рита готовится к неизбежному.

– Спасибо. – Руки Джинни замирают. Кольцо с бриллиантом поблескивает в землистом коричневатом свете. – За то, что не отрицаете существование моей малышки, как большинство.

Мардж расслабляется с почти осязаемым облегчением.

– О, я забыла. Еще кое-что.

Ну, все. Теперь она точно не уйдет, думает Рита.

– Сегодня звонил какой-то мужчина. Еще до вашего приезда. Просил позвать к телефону вас.

Джинни тут же выпрямляется, как слабый росток после полива.

– Не Уолтер?

– Точно не он. – Мардж прищуривается и повнимательнее присматривается к Джинни. – Звонил три раза. Но имя называть отказался.

О нет. У Риты внутри все обрывается. Только не он. Только не здесь.

– Как странно, – слабо выговаривает Джинни.

Воздух вдруг становится разреженным. Проходит несколько секунд.

– Ну, хорошего вам вечера. – Мардж удаляется, звеня ключами.

Джинни прикрывает рот рукой. Рита сидит неподвижно и не смеет произнести ни слова, только слушает, как дыхание Джинни учащается, как смесь боли и желания вырывается из ее губ сквозь хрупкие, увешанные бриллиантами пальцы.

7

Гера

ДОН АРМСТРОНГ КОГДА-ТО БЫЛ папиным лучшим другом. Они вместе учились в Итоне, и на старой школьной фотографии, которую папа швырнул об стену на Пасху, они широко улыбаются, глядя друг на друга, а не в объектив, как будто услышали шутку, понятную только им двоим. Через несколько лет после выпуска именно Дон позвал папу на вечеринку, где тот познакомился с мамой. По семейной легенде, каблучок ее туфельки на шпильке застрял в решетке ливневки и отломился. Дон на закорках донес ее до стоянки такси, а папа сел с ней в машину и сопроводил маму до ее комнаты в Кенсингтоне. «Командная работа», – всегда говорила мама.

В свадебном альбоме родителей они снова стоят рядом, приобняв друг друга за плечи. Дон в роли шафера выглядит примерно так же, как и сейчас, – загорелый, широкоскулый, русоволосый и будто всем своим видом хочет показать, что он здесь главный. Папа, бывало, шутил – в те времена, когда он еще не растерял чувство юмора, а любовные похождения Дона были забавной темой для разговоров, а не кровоточащей раной, – что Дон не облысел, потому что не завел себе «обузу» в виде семьи и никогда в жизни толком не работал. Ему в наследство достались акции и ценные бумаги, а папе – полуживая старая стекольная компания и нерентабельная кварцевая шахта в Африке. У Дона на уме были одни приключения. У папы – совещания, стекловаренные печи и бастующие шахтеры.

Дон много путешествовал. Мама время от времени посматривала в окно и говорила что-то вроде: «Уолтер, когда мы в последний раз видели Дона? Надеюсь, он не вляпался в какие-нибудь неприятности», – и ее голос всегда звучал как-то слишком высоко.

Проходило некоторое время – несколько дней или недель, мы никогда не знали наверняка, – и Дон снова объявлялся у нас на пороге, помятый после долгого перелета, и его голубые глаза поблескивали, как бусинки, на загорелом лице, а карманы выцветших на солнце штанов цвета хаки были набиты историями и подарками для нас с Тедди: тигриный клык, золотой индийский браслет, деревянная маска с глазами-щелочками, которая смеялась в моих кошмарах.

За ужином он вытворял шокирующие вещи – например, помогал маме на кухне, чего мой отец не стал бы делать даже раз в миллион лет.

– Посторонись-ка, Джинни, я сам потолку картошку, – говорил Дон и устраивал жуткий бардак: жир брызгал во все стороны, картошка катилась по столу, а мама смеялась, прислонившись к холодильнику, и ее ничуть не тревожила масляная пленка на полу, раздражавшая ее в любой другой ситуации.

А после ужина разговоры шли уже не о том, что Пикеринги сделали со своим садом («Это же надо додуматься – пересадить эти старые розы!»), и не о том, что семейство Смит-Бернет приобрело домик для отдыха во Франции. Мы переносились в другой мир.

Дон садился в папино кресло – никому больше его не предлагали: кожаная обивка приняла форму папиного тела, как седло. Он откидывался на спинку, держа в руках бокал виски со льдом, рассказывал о своих путешествиях, и казалось, что глобус в гостиной сам начинал вращаться вокруг своей оси. Марракеш. Париж. Бомбей. Больше всего Дон любил охоту в Кении. Он словно заново переживал все во время рассказа: грохот выстрела и отдача, бьющая в плечо; восторг, переполняющий охотника, когда огромный зверь падает на землю.

– Чем ближе оказываешься к смерти, тем отчетливее чувствуешь себя живым, – говорил Дон.

Иногда отец бормотал что-то про температуру в стекловаренных печах или про глубину своей кварцевой шахты в Намибии, которая осталась ему в наследство от любимого дядюшки и которую он называет «своим самым затратным и трудным ребенком» и отказывается продавать. Но ни то ни другое не могло прогнать из нашего воображения едкий запах львиной крови, и Тедди всякий раз просил его не перебивать. А мама сидела, поставив локти на колени, подпирая подбородок рукой, и всем телом тянулась к Дону, и все, чего она не успела попробовать в жизни, все места, где ей не довелось побывать, отпечатались морщинкой у нее на переносице, как штамп, который ставят на почтовые марки. (Папа никогда не брал ее с собой в поездки. Ей приходилось сидеть дома с нами. «Обороняй наш форт», – говорил он.) Когда Дон уезжал, в ее глазах появлялось непонятное отстраненное выражение, примерно такое, как вчера в машине по дороге в Фокскот: она думает, что за этими большими темными солнечными очками ничего не видно, но это не так. Я все вижу.

Дон никогда не задерживался надолго. И в те самые выходные он тоже не задержался. Всего на одну ночь остановился в гостевой спальне, пока папа был в деловой поездке за границей – уже больше месяца. На следующее утро я увидела, как мама выходит из гостевой спальни. Ее лицо сияло, волосы были взлохмачены, тушь растеклась по скулам, и казалось, будто за ночь ее разобрали на части и сшили заново. Это было примерно за три месяца до того, как она объявила о своей беременности и назвала предполагаемую дату рождения ребенка.

До этого раз в месяц в нашем доме сгущались тучи. Мама отправлялась в постель с таблеткой аспирина и грелкой. Я замечала в унитазе капельки крови и понимала, что ребенок, которого они с папой так старались сделать, – тот самый, которого когда-то планировали родить вскоре после Тедди, – опять не получился. И я молилась, чтобы он поскорее получился. Но только не так.

Не знаю, что заставило меня сделать подсчеты. Повнимательнее изучить учебник по биологии. Наверное, я просто знала. И папа, кажется, тоже. Сейчас, когда я думаю об этом – а я по-прежнему часто об этом думаю; мысли скачут и кусаются, как блохи, – то понимаю, что во всем, что с нами случилось, виноват Дон. И ему ничего за это не было.

8

Сильви

ДНИ ПРОЛЕТАЮТ В ЛИХОРАДОЧНОМ ритме. Спасаясь от грызущего меня страха, я перескакиваю от одного мгновения к другому в тумане суеты. Между поездками в больницу и звонками на мамин телефон, чтобы снова и снова прослушать запись ее голоса на автоответчике, я с маниакальной озабоченностью пытаюсь превратить квартирку Вэл в настоящий дом. Я хочу, чтобы Энни сама хотела проводить здесь побольше времени, а не заглядывала из чувства долга.

Когда Кэролайн прилетит из Америки, мне нужно, чтобы она тоже одобрила мое новое жилье, а не сочла его отражением кризиса среднего возраста, настигшего ее безумную лондонскую сестричку. Я набрасываю шерстяные пледы на девственно-чистый белый диван и готовлю по маминым рецептам, которые помню с детства: торт «Красный бархат», грибной киш на тесте бризе и соленый рыбный пирог.

Моя работа как будто существует где-то в другом измерении. В измерении, в котором мне теперь невыносимо находиться. Так что я отмахиваюсь от всех новых проектов, включая пятидневные съемки каталога в Греции. То, что я работаю на себя, еще не значит, что я не могу взять отпуск по семейным обстоятельствам.

Пиппа, мой агент, язвительно замечает, что я, конечно, могу, просто оплачивать его никто не будет.

– Отдохни, сколько будет нужно, – говорит она, а потом более сурово: – Но не слишком долго.

Мы обе знаем, что я сильно рискую, пропадая с радаров, когда многие другие визажисты – молодые, согласные на любую работу, активно ведущие соцсети и блоги с полезными советами – готовы составить мне конкуренцию. Я не говорю Пиппе, что сейчас не способна нарисовать ровную стрелку – руки трясутся; что почти не сплю, а когда кто-нибудь спрашивает, как у меня дела, я понятия не имею, что отвечать.

Нет таких слов, чтобы описать это странное, неустойчивое состояние, в котором я оказалась. Скорбеть пока рано, но чувство потери выбило у меня почву из-под ног, и каждый день мне не хватает привычных звонков и непринужденной болтовни, электронных писем, планов на Рождество, которые мы с мамой почему-то начинаем обсуждать уже в августе. Я дохожу до даты в ежедневнике, на которую мы с ней планировали поход на новую выставку в Музее Виктории и Альберта. И я представляю, как это происходит в параллельной гипотетической вселенной, как мы идем мимо греческих статуй и мама, по своему обыкновению, говорит: «Я готова здесь поселиться».

Поскольку сейчас я живу на кофе и адреналине, вес начинает уходить. (Приятно, несмотря на обстоятельства.) Сердце постоянно колотится со скоростью десять километров в секунду. Глядя в зеркало, я замечаю, что у меня дергается левый глаз. Мы часто думаем, что другие люди не замечают в нас таких мелочей, – нет, замечают. И тем не менее. Мужчина на черном нэрроуботе, тот самый, что играет на гитаре и носит потрепанную шляпу, придающую ему сексуальный, щегольской вид, начал улыбаться мне всякий раз, когда я прохожу мимо него по бечевнику[5], нахмурившись после очередного посещения больницы. Или, бывает, я сижу на балконе, размышляя и наблюдая за цаплей, и вдруг замечаю, что он смотрит на меня с палубы. Возможно, он чокнутый или просто подслеповатый, но его улыбка всегда похожа на вопрос. Один раз я даже улыбнулась в ответ.

Звонит Стив.

– Тебе плохо, так ведь? – Пассивная агрессия. Наверное, Энни что-то ему рассказала. – У тебя какой-то безумный голос, Сильви. Это просто дикость, что ты в такое тяжелое время сидишь одна в квартире Вэл. Возвращайся домой, детка. Я о тебе позабочусь.

Предложение такое соблазнительное, и так хочется трусливо махнуть на все рукой – хватит, надоело, – что мне приходится присесть, чтобы все обдумать.

Я могу вернуться в свой брак, в свой дом, к совместному бюджету, на свое место, как ложечка в ящик со столовыми приборами, и Энни больше не придется с недовольным видом метаться между двумя спальнями. Но что-то внутри меня противится этому решению. Я вспоминаю слова Энни: «Так ты все это время жила во лжи?» Вспоминаю, как долго пыталась закупорить и спрятать болезненные, неловкие стороны своей жизни. И держусь изо всех сил, будто выпала из окна и едва успела ухватиться кончиками пальцев за подоконник.

– Ты же знаешь, что сама всегда была своим злейшим врагом? – говорит Стив, прежде чем повесить трубку, и я тут же вспоминаю, почему ушла.

Меня спасает Кэролайн, перелетевшая через Атлантику и выплывшая из пункта таможенного контроля в шатре из лаймово-зеленого льна, вся в поту, с широкой улыбкой, будто пилот бомбардировщика, который пережил еще один тяжелый вылет. (Моя сестра ненавидит летать и всякий раз в самолете становится крайне религиозна.) Мы обнимаемся, и я вдыхаю успокаивающий аромат ее американского дома с верандой и уютными комнатками, где живет большая, буйная, любящая семья и три слюнявые собаки, – и запах тысяч миль, которые ей пришлось преодолеть, и долгих месяцев разлуки.

Кэролайн вышла замуж за Спайка, директора транспортной компании, чудесного человека, огромного как амбар. У них пятеро несовершеннолетних детей, в том числе Альф, семилетний мальчишка с синдромом Аспергера, которому постоянно нужно, чтобы мама была рядом. (Мы часто созваниваемся в «Скайпе».) Мы настолько разные, насколько вообще могут быть сестры. Она большая, светловолосая, уравновешенная и надежная, как лабрадор. А я всегда была худой, темноволосой, нервной, подвижной, как ведьмина кошка. Ах да, и Кэролайн умудрилась остаться счастливой в браке, как наши родители.

– Вижу, ты по-прежнему одета как на похороны, сестричка. – Она широко улыбается.

Моя любовь к черной одежде – это одна из наших вечных тем для шуточек. Кэролайн обхватывает меня за плечи.

– И предательски стройная! С тех пор, как мама упала, я набрала шесть фунтов, налегая на печенье, а ты похудела на размер. Как это вообще возможно? Ты там чем питаешься, одними стейками и ягодами с куста или какой-нибудь модной дурью? Скоро у тебя изо рта будет пахнуть как у пещерного человека.

Я смеюсь. Ее присутствие приносит мне невероятное физическое облегчение.

– Или… – Она прищуривается. – Ты ведь не?..

– Не чего?

– Не занимаешься сексом со всеми подряд, как кролик?

– Господи, нет! Кэро, я сейчас настолько далека от секса, что могла бы податься в монашки. – По какой-то нелепой причине на ум приходит мужчина в шляпе на нэрроуботе.

Кэролайн приподнимает одну бровь.

– А почему тогда покраснела?

– Прилив.

– Ты же знаешь, что я тебе не поверю! Ты до сих пор выглядишь на тридцать. Это ужасно бесит.

– Ну-ну. – Но я чувствую, как мои губы расползаются в широкой улыбке. Это так странно – испытывать невероятную радость по поводу приезда сестры, когда это счастливое воссоединение произошло по самой страшной причине.

Вскоре мы уже болтаем с огромной скоростью, и в конце концов расстояние между нами смыкается и ее трансатлантический акцент перетекает в британский, и кажется, будто мы в последний раз виделись буквально вчера. Мы снова становимся детьми. Вот я лежу на нижней полке двухэтажной кровати и тяну вверх руку, чтобы коснуться ее пальцев, свесившихся ко мне сверху. Мы пешком возвращаемся из школы по заросшим девонским тропинкам, большие школьные ранцы давят нам на плечи, а руки рвут полевые цветы – нивяники и дикую морковь, растущие на берегу, – чтобы подарить маме за чаем. Мама отворачивается от раковины, вытирая мыльные руки о джинсовую юбку-трапецию. Воспоминания разом накатывают на меня, перетягивая время, как пояс, и у меня перехватывает дыхание.

– В чем дело? – спрашивает Кэролайн, искоса глядя на меня. – Я что, настолько растолстела, что мне лучше не надевать зеленое? Я похожа на куст?

– Нет. Ты шикарно выглядишь. – Я убираю ее сумку в багажник. Ручная кладь. Значит, приехала ненадолго, думаю я, и в груди надувается мыльный пузырь разочарования. – Я просто по тебе соскучилась, вот и все.

Она обнимает меня за плечи.

– И я по тебе.

* * *

Едва увидев нашу прекрасную маму – неподвижно лежащую на больничной койке, застрявшую в непроглядном мраке комы, подключенную к аппаратам для поддержания жизни, – Кэролайн начинает плакать.

Я ведь ее предупреждала. Но к такому невозможно подготовиться. Я беру ее за руку. Ладонь горячая и влажная. Моя сестра ненавидит больницы и избегает их так же старательно, как перелетов. Это неудивительно – в детстве ей пришлось пережить множество операций.

– Поверить не могу. Она казалась мне неуязвимой. Она же никогда не болеет! Даже простудой. Ох, Сильви, мне теперь ужасно стыдно, что я живу так далеко.

– Даже если бы ты жила в соседнем доме, все равно не смогла бы это предотвратить. – Я протягиваю ей бумажный платочек. – Кэро, есть вероятность, что, если… когда она очнется… – Я тяну время. Это сложная, запутанная, многослойная тема. – У нее могут быть провалы в памяти. Я обязана тебя предупредить.

Я наблюдаю за тем, как эта новость постепенно отражается на лице моей сестры. Как и я, она никогда не задумывалась о том, какой пласт семейной истории может исчезнуть вместе с мамой, как исчезает полароидная фотография, слишком долго пролежавшая на солнце: сначала остаются серые силуэты, а потом совсем ничего.

Проходит несколько секунд. Кэролайн цепляется за мой мизинец своим и встряхивает рукой. Я облегченно улыбаюсь. В детстве мы постоянно так делали, как бы говоря: мы сестры, а остальное не имеет значения; мы не будем говорить о прошлом, полном неведомых чудовищ.

– Я просто хочу, чтобы она поправилась, – говорит Кэролайн.

– Я тоже.

Некоторое время мы молча смотрим на маму. Аппараты пищат и гудят.

– А знаешь, есть небольшой шанс, что она нас слышит.

– Ого. Правда? – Кэролайн наклоняется к койке. – Я принесла твое свадебное фото, мам. – Она лезет в сумочку и достает небольшой снимок в рамочке, на котором наши родители стоят у дверей регистрационного отдела Хакни. (Они улыбаются друг другу с сияющими глазами, как будто сами не верят своему счастью.) Кэролайн ставит фотографию на тумбочку, как бы напоминая медицинскому персоналу, что мама – это личность, женщина с историей, а не просто седая пациентка в больничной одежде с завязками на спине, по глупости упавшая с обрыва. – Ну вот. Великолепно.

Занавески раздвигаются. Кэрри. Моя любимая медсестра, которую я ценю за непрофессиональный фыркающий смех, так похожий на мамин. Я знакомлю их с Кэролайн, а потом достаю газету со статьей о мамином спасении, которую я приберегла для сестры, и показываю им обеим.

– О-о. Не каждый день доводится менять капельницу известному человеку, – говорит Кэрри.

– Жаль, что ты этого не видишь, мама. – Кэролайн встряхивает газету, разворачивая. – Ты только-только стала популярной.

Мамин несчастный случай совпал с напряженными общественными дебатами о финансировании спасательных служб береговой охраны. Поскольку большинство зевак в первую очередь начали фотографировать – мама, лежащая завораживающе близко к краю пропасти, превратилась в настоящий кликбейт, – новость быстро попала в соцсети и местные девонские газеты, а потом невероятным образом просочилась в крупную прессу.

– Почти как Кардашьян, – говорю я.

Мы ждем, что мама вот-вот улыбнется или скажет: «Кто-кто-шьян?», изображая невежество, чтобы нас повеселить. Но она этого не делает. Мама. Ее чувство юмора. Ее секреты. Все умолкло.

* * *

– Вы двое не слишком старые для ночных посиделок? – Четыре для спустя Энни выходит из спальни, одетая в пижаму, которую я привезла ей из Парижа, и встревоженная.

Я вдруг вспоминаю, как заползла на диван к Кэролайн посреди ночи, измучившись мыслями о том, что скоро она улетит обратно в Америку. Полночи мы не спали, обсуждая прогнозы врачей касательно маминого состояния, измены Стива, розовые угри, от которых страдала Кэролайн, и то, что Энни получила предварительное приглашение в Кембридж на учебную программу по математике, – мы с сестрой решили, что это ужасно здорово и вообще прямое доказательство того, что однажды моя дочь будет править миром. Мы плакали и смеялись. Мы явно выпили лишнего. Улики в виде бокалов из-под вина до сих пор стоят на журнальном столике в компании пустых упаковок из-под чипсов – в восемь утра это выглядит жутко.

– Твоя мать сбила меня с пути истинного, Энни. Она постоянно так делает. А теперь у меня во рту такой привкус, будто там кто-то сдох. Иди сюда, мы подвинемся. – Кэролайн похлопывает ладонью по кровати.

Сегодня утром в ее акцент возвращаются американские нотки, как будто она уже одной ногой по другую сторону Атлантики, вместе со Спайком и детьми. Хотя я знаю, как ее терзает необходимость оставить маму, но я чувствую, как ей хочется поскорее вернуться к семье. Я почти готова простить ее за то, что она уезжает.

Энни плюхается на кровать, берет пульт и включает телевизор. Начинается выпуск новостей. Наши сонные взгляды устремляются к экрану. Прогноз погоды: тепло и облачно.

– Я кое о чем вам не рассказывала, – вдруг выдает Энни. Температура в комнате резко падает. – Это я виновата. Бабушка упала из-за меня.

– Что? – На дне моих глазниц пульсирует вино.

– Энни, не говори глупостей, – с коротким смешком говорит Кэролайн.

– Вы не понимаете. Если бы я не попыталась ее сфотографировать… – начинает Энни. Ее голос надламывается.

– Ох, милая, и поэтому ты решила во всем винить себя? – вздыхаю я. – Край обрыва посыпался, и она соскользнула. Просто не повезло. Ужасно не повезло.

– А делать селфи еще опаснее! Люди постоянно падают с обрывов в попытке сделать селфи. Делают шаг назад и… Тьфу! – Кэролайн резко осекается, увидев, что Энни смотрит на нее в ужасе, а я качаю головой. – Простите. Боже. Простите. Ну вот, опять я со своим длинным языком.

– Теперь видишь, сколько мне пришлось вытерпеть за долгие годы? – шучу я, пытаясь поднять всем настроение.

Энни почти улыбается. Кэролайн приподнимается и усаживается повыше.

– Ну, тогда расскажи нам про своего нового парня, Энни.

Моя дочь мгновенно мрачнеет и качает головой. Кэролайн косится на меня. Немой вопрос пробегает между нами, как электрический разряд.

Новая тревога пронизывает меня мраморными прожилками. В прошедшую неделю я настолько сосредоточилась на маме, что до сих пор почти ничего не знаю про Эда. Нет, не Эда. Эллиота.

– Ладно, – говорю я. Получается как-то неестественно высоко, с притворной бодростью. – Будете панкейки? Толстые, по рецепту от Найджеллы, с голубикой. Что скажете?

– Кто устал от панкейков – тот устал от жизни, – кивает Кэролайн.

– Мне что-то нехорошо. Кусок в горло не лезет. – Энни выбирается из-под одеяла и ставит ногу на коврик.

– Постой. – Кэролайн раскрывает объятия. – Пока я еще не свалила. Последние коллективные обнимашки. На удачу, чтобы мой «боинг» не свалился с неба. Вы же знаете, какая я жуткая невротичка.

Энни остается: Кэролайн настоящая заклинательница подростков. Мы обе обнимаем ее и долго сидим в таком положении, защищая друг друга от внешнего мира. С тех пор, как мама упала, я не сидела спокойно ни минутки и ни с кем как следует не обнималась. Теперь в груди словно распутывается тугой узел. По щекам бегут слезы.

– Ну-ну, девочки, – говорит Кэролайн, переключаясь на твердый тон, выдающий в ней мать пятерых детей, – пока мы совсем не расклеились, думаю, нам нужно напомнить себе о том, что наша пациентка крепкая, как старые башмаки, правда?

Я киваю и утираю слезы. На внутренней стороне век вспыхивают похмельные искры – словно скелеты деревьев, целый лес из красных сосудов. Мне вдруг кажется, что мама совсем близко. Она никогда не сдается, вот и я не должна.

– Энни? – зовет Кэролайн.

– Да, – слабым голосом произносит та.

– Ну вот. – Кэролайн снова прижимает ее к себе и целует в макушку. – Совсем другое дело, Энни. Не вини себя. И никогда не забывай: это же бабушка Рита. – Кэролайн бросает на меня быстрый взгляд. Между нами течет взаимопонимание – обмен информацией на секретных сестринских частотах. Потом она договаривает уже совсем другим голосом – мягким, едва слышным, – будто выдыхает сокровенные мысли: – Думаю, наша Рита выпутывалась и не из таких передряг.

9

Рита

ПО ФОКСКОТУ РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ мрачная атмосфера, болезненная как синяк. Часы с кукушкой на лестничной площадке отмеряют час за часом, а Джинни все глубже уходит в себя. Они здесь уже четыре дня – и никаких улучшений.

Рита, как сказала бы Нэн, обладает «врожденной веселостью», но даже она чувствует, как под влиянием заразительной печали Джинни из стен Фокскота уходит жизнь. Кажется, даже лес отражает это настроение: в удушливом, неподвижном, теплом воздухе звенят комары и мошки. Облака висят низко, над самыми деревьями, белые и тяжелые, как мокрое белье на веревке.

По правде говоря, Рита не ожидала, что новый «эпизод» случится так скоро. И что Джинни так резко покатится на дно, будто сорвавшись в старую лесную шахту, заросшую мхом и прикрытую листьями. А Рита теперь разрывается между двух огней. Насколько допустимо исказить действительность? Она обещала обо всем сообщать Уолтеру – таков был уговор, и потом, он бы сказал, что муж имеет право знать. А вот Рита не уверена. «Не говорите ничего Уолтеру, ладно?» – пробормотала Джинни вчера утром, и чашка дрогнула в руке Риты, плеснув чаем на запястье.

При мысли о том, что Уолтер может использовать эти сведения – полученные от нее сведения! – против Джинни, Рита готова из кожи вон лезть от стыда. Что, если Уолтер и его жуткие частные доктора воспримут этот новый срыв как повод вернуть ее в «Лонс»?

Прошлой ночью Рита не могла уснуть, металась и ворочалась, пытаясь понять, как ей быть. Мысли бегали, как мыши под прогнившими половицами. Утром она проснулась, так ничего и не решив.

Похоже, единственный выход – это быть краткой. «Пятница. У Дж все еще мигрень. Потеряла аппетит», – пишет Рита, сидя за столом в своей душной спальне, упираясь коленями в грубую нижнюю поверхность столешницы. Она покусывает кончик ручки, смотрит на террариум – папоротники в восторге от приятного приглушенного света – и снова на страницу. Нет, даже такие скудные подробности опасны – Уолтер догадается, дурочка, – так что Рита зачеркивает все, захлопывает тетрадку и заталкивает ее в ящик стола. Она ненавидит эту тетрадку. И с ужасом ждет нового звонка от Уолтера.

Он звонил вчера после обеда, явно взволнованный, – Рита соврала, что Джинни ушла на прогулку, – и рассказал, что шахта в Намибии обвалилась в самый разгар смены. Настоящий кошмар. Ему нужно немедленно отправляться туда, так что он не сможет приехать на выходных, как надеялся. Рита попыталась представить муки несчастных шахтеров, погребенных заживо. Подумала о детях, которые лишатся родителей, и о том, как их жизнь в одно мгновение изменится до неузнаваемости. Все это заставляло посмотреть на проблемы в Фокскоте с другой стороны. И все же Рита невольно испытала огромное облегчение, узнав, что Уолтер уезжает из страны. Она заверила его, что в Фокскоте все в порядке. Джинни в прекрасном настроении. Беспокоиться не о чем.

Ее первая ложь. Она соскользнула с языка с удивительной легкостью, хотя пальцы оставили на телефонной трубке потные отпечатки. Но он позвонит опять: такой человек, как Уолтер, всегда найдет способ проверить жену, даже находясь на другом конце света. И Рите придется снова солгать.

Еще нужно скрывать происходящее от Мардж, которая, по мнению Джинни, «в лагере Уолтера».

Отделаться от Мардж непросто. Чем упорнее Рита отказывается от помощи домработницы, тем решительнее она ее предлагает. То и дело приезжает без предупреждения под выдуманными предлогами на своей ржавой машине, кашляющей выхлопными газами. Вместо того чтобы постучать, открывает дверь своими ключами и упрямо, непреклонно топает по дому, хлопая тряпками, хлюпая швабрами и вытряхивая простыни, вооруженная жилистыми колбасами, жирными домашними пирогами со свининой и эмалированными кувшинами молока с пенками – «чтобы поправить здоровье миссис Харрингтон». И вопросы, бесконечные вопросы. «Вы успели рассмотреть малышку, Рита? Похороны были?» Рита объяснила, что новорожденную увезла скорая. Нет, сама Рита ее не видела. Похорон не было: Джинни слишком плохо себя чувствовала и не справлялась, а Уолтер решил, что всем будет лучше, если они притворятся, что ничего не было. Мардж жадно слушала, прижимая к груди бутылку чистящего средства. «Столько нерастраченной материнской любви. – Она вздохнула, будто получая удовольствие от всей этой драмы. – Не находит выхода».

Как было бы хорошо, думает Рита, если бы эта любовь досталась Тедди и Гере.

Но Джинни не встает с большой кровати с балдахином. Узоры старого дерева, из которого она сделана, напоминают колодки, стоящие в Хоксвелле, ближайшей деревеньке. С карниза свисает клочок паутины. Джинни даже не смотрит в окно, где за густой завесой из плюща покачивается летний лес, – говорит, глазам больно от света. Рита открывает окна, но оставляет темно-красные занавески задернутыми, и они раздуваются от ветра, как огромные легкие.

Виной всему известие о телефонных звонках. Рита в этом уверена. Мигрень началась в их первый вечер здесь, вскоре после того, как Мардж заявилась в дом с отвратительно огромными сапогами и упомянула, что какой-то мужчина звонил трижды. Кто еще это мог быть, если не Дон?

С самого начала ее работы у Харрингтонов Дон Армстронг крутился где-то рядом. Поначалу он казался просто старым другом семьи, дерзким болтуном, который заявлялся в дом во всем блеске своего обаяния. Но потом Дон начал бросать на нее взгляды, вызывавшие у нее странную неловкость. Она видела его во снах и просыпалась в комке из простыней, обливаясь пóтом и отвращением к себе. Рита начала замечать, что он частенько звонит в будни, когда дети в школе, а Уолтер на работе, и просит к телефону Джинни. И та, прижимая трубку к уху, разговаривает с ним вполголоса какими-то интимными интонациями и поглаживает беременный живот маленькими круговыми движениями.

После того как умерла малышка, а Джинни стала, как говорил Уолтер, «сама не своя», все изменилось: в гости теперь вообще никто не приходил. В магазине люди отводили взгляд, прокашливались и даже отходили от Риты подальше, как будто на ней тоже осталось пятно, такое жуткое, что все боялись об нее запачкаться. Она невольно задумалась о том, что, возможно, мертвые оставляют после себя дыры, обратно пропорциональные тому, сколько им довелось прожить.

И только в последние месяцы – после того как Джинни вернулась из лечебницы, а ударные дозы таблеток начали как следует действовать, – Дон снова начал появляться. Исключительно тогда, когда Уолтер был на работе, а дети в школе. Едва заслышав рычание его серебристого спортивного автомобиля, Рита спешила уйти куда-нибудь по делам. Когда она возвращалась, Дона в доме уже не было, хотя в воздухе еще витал запах его одеколона – резкий, с перечными нотками. А Джинни, только что вышедшая из ванной, расслабленно сидела, завернутая в белое полотенце, и пар поднимался над ее бледной кожей, как желание.

Рита очень старалась не думать о том, чем занимались эти двое. (Чтобы отвлечься, она представляла королеву. Или пожелтевшие ногти на ногах Нэн, которые Рита помогала подпиливать.) Но потом в голове все же мелькала какая-нибудь непристойная картинка: палец, скользящий по внутренней стороне бедра; сочный изгиб ягодицы. Все это сбивало ее с толку. Рита словно сама запачкалась, стала соучастницей преступления. Она этого не одобряла. Матери должны быть идеальными! Но все же у нее невольно теплело на душе, когда она видела, что Джинни снова счастлива и похожа на прежнюю себя.

Если бы только внимание Уолтера действовало на нее подобным образом. Он ведь пытался. Дарил Джинни букеты гвоздик, которые она оставляла в вазах. Кулинарные книги, которые она ни разу не открывала. Новую щетку для ковров. На это было больно смотреть: Джинни натянуто благодарила, Уолтер растерянно признавал поражение. Рита подслушала достаточно ссор, чтобы понять, что он отказывается давать Джинни развод, упрямо рассматривая их «отчужденность» как временное безумие, которое можно вылечить. Уолтер редко упоминал о малышке – «эта штука», так он сказал однажды – и постоянно угрожал, что оставит детей себе. Рита презирала его за это. Но в то же время он был в положении отвергнутого. А она понимала, каково это.

Рита была почти уверена, что Уолтер знает про Дона, и подозревала, что он сделал ставку на постепенное затухание их романа. В конце концов, лекарство под названием «Дон», как мысленно называла происходящее Рита, никогда не имело долгосрочного действия. Оно было мимолетным – горячечный непристойный сон, в котором Джинни спасалась от грызущей ее печали. Дон входил в комнату и затмевал собой все, а Джинни именно этого и хотела. Просто забыться.

После визитов Дона тучи расступались на несколько дней, а потом снова накатывало ненастье. Рита научилась улавливать его приближение: под потолками, украшенными узорчатой плесенью, начинало отчетливо веять холодом. Словно зверь перед грозой, Джинни становилась беспокойной, будто не могла найти себе места ни в собственном доме, ни в собственной жизни. Она постоянно меняла платья. Долго смотрела на телефон. Ссорилась с Уолтером. Срывалась на детей, особенно на Геру. Джинни возвращалась в то состояние, в котором была до визита Дона. Только еще хуже.

Осознав, что уже некоторое время смотрит на обои от «Уильям Моррис», вздувшиеся от сырости на стене, и размышляет о чужой личной жизни, Рита задвигает стул и подходит к окну. Она прикладывает ладони к прохладному стеклу и разминает суставы пальцев.

Оконные ромбики по размеру не больше книги. От старости стекло поменяло структуру, как кожа, наполняя лес по ту сторону странным движением. Рите кажется, что ее сознание растягивается, подстраивается заодно с глазами, пытаясь разглядеть что-то за ближайшим деревом, потом дальше, не в силах определить, что за серое пятно маячит вдалеке: то ли клочок неба, то ли белесый лист. Лондон остался далеко, в другой галактике. А с ним и Дон. Даже если он снова позвонит, они здесь в безопасности, как беглецы в укрытии. Поэтому не нужно больше беспокоиться. Ее ждет работа. Нужно стирать. Готовить. Оберегать детей от длинного списка лесных ужасов, которые перечислила Мардж.

10

Сильви

– ДА УЖ, это покруче букета хризантем. – Я заглядываю внутрь запечатанного стеклянного колпака, который загадочным образом появился на сестринском посту. Под стеклом малахитово-зеленые папоротники. Мох. Камешек. Белые корни пронизывают смешанную с гравием почву. Как это называется? Террариум, да, точно. Очень круто. Не знаю, почему его появление вызывает у меня такое тревожное чувство.

Что бы подумала Кэролайн? Сестра улетела в Америку почти неделю назад. Мы созваниваемся как минимум раз в день, стараясь поддерживать друг друга. Двигаться дальше нужно с надеждой, а не с унынием – так мы решили. Но теперь, когда Кэролайн нет рядом, это намного сложнее.

– Вы не видели, кто это принес, Кэрри?

– Это было не в мою смену, простите, – отвечает медсестра.

– Немного странно, что даже записки нет. – Подарок щедрый, но странный.

– Может быть, у нашей Риты завелся тайный поклонник, – говорит другая медсестра, набирая что-то на клавиатуре, не отрывая глаз от экрана.

– Может быть, – с сомнением отвечаю я. После смерти папы мама и смотреть не желала на других мужчин. («Я скорее заведу собаку, милая».)

Я поворачиваю террариум, чтобы полюбоваться с другого угла, и только тогда замечаю его: в поросшей мхом ложбинке скрывается миниатюрный – размером со спичечный коробок – домик из эпоксидной смолы. Он резко меняет масштабы всего остального: папоротники становятся деревьями, камешек – валуном. А моя тревога перерастает в нечто иное. Теперь, увидев в террариуме лес, я уже не могу прогнать этот образ.

* * *

Вернувшись в квартиру, я бросаю на пол сумку и скидываю сандалии с ремешками с горящих, ноющих ступней. Мой взгляд цепляется за что-то непривычное, и я вздрагиваю – не ожидала увидеть на диване Энни, завернутую в плед. Я улыбаюсь, довольная тем, что она чувствует себя как дома.

– Приятный сюрприз!

– Привет, мам, – бормочет Энни и косится на телефон едва уловимым взглядом, таким же быстрым, как пальцы, набирающие сообщения, – молодежь! Может, она ждет чего-то от своего загадочного нового парня. Вдруг он на двадцать лет старше? Женат? Я боюсь спрашивать.

– Как бабушка?

– Стабильно, – бодро отвечаю я. По крайней мере, она жива. – Эй, смотри, что у меня. – Я осторожно достаю террариум из соломенной сумки и ставлю его на кухонный стол, чтобы стекло поймало водянистые блики с поверхности канала. Я все еще вижу лес.

– Что это? – Энни приподнимается.

– Террариум. Кто-то оставил его бабушке. Чудесно, правда? Но в палату нельзя проносить растения. Можешь поставить его к себе в спальню, если хочешь.

– Круто. – У нее глаза покраснели. Значит, недавно плакала.

– Знаешь, бабушка бы хотела, чтобы ты все равно продолжала радоваться жизни, – говорю я, протягивая руку к чайнику на полке. Нам нужно выпить чаю. Чашечку вкусного чаю, как сказала бы мама. Я думаю о том, как она всегда радовалась Энни, с какой охотой соглашалась посидеть с ней, когда мне нужно было срочно уезжать по работе – а такое случалось часто. – Это женщина, которая подвезла вас с друзьями в Гластонбери, помнишь? Да еще и сунула тебе в руку тридцатку у ворот. Она была бы категорически против того, чтобы ты раскисала из-за нее. – Я открываю балконные окна, и в квартиру врывается аромат куркумы и жареного чеснока. – Она ужасно тобой гордится, Энни. И всеми твоими достижениями. Математика в Кембридже? Алло?

Энни молчит.

Сама я едва наскребла на проходной балл по математике. Неусидчивая ученица – легко отвлекается, несерьезно относится к учебе, говорили учителя, – я стремилась поскорее перебраться в Лондон, начать зарабатывать, влюбиться и с головой окунуться в буйную красивую жизнь, которая поможет мне сбежать от самой себя. От своей истории. От своей сущности. Энни в сравнении со мной – новая ступень эволюции.

Наверное, мы со Стивом хоть что-то сделали правильно. После четырех выкидышей мы решили прекратить попытки завести еще детей и вложили все свои ресурсы в нашу единственную чудо-девочку. В отличие от меня и Кэролайн, в детстве предоставленных самим себе, мол, что вырастет, то и вырастет, – что поделать, это были семидесятые, – Энни играла на скрипке и в теннис, училась по методике Кумон и занималась с репетиторами в дополнение к школьному образованию.

Мы всегда говорили ей: «Учись как следует – и сможешь заниматься чем угодно, Энни, выбрать любую специальность, какую захочешь. Не останавливайся ни перед какими преградами». И она не останавливалась. Я включаю чайник.

– Кембриджу повезло, что у них будет такая студентка, как ты, Энни.

– Можно, пожалуйста, не грузить меня этим дурацким Кембриджем? – с неожиданной злостью говорит она.

Я оборачиваюсь, озадаченно нахмурившись. Это еще что за новости?

– Я, может, еще не пройду. – Она закусывает нижнюю губу и отводит взгляд. – Я, может, вообще не захочу туда поступать.

Я готова воскликнуть: «Как это не захочешь?!» (Я уже начала фантазировать о ее будущей блестящей карьере с социальными выплатами и стабильностью в комплекте, о том, что ей не придется то пировать, то голодать, как всем фрилансерам, и о том, как она встретит в Кембридже симпатичного студента и в итоге выйдет за него замуж.) Но, почувствовав, что стою на тонком льду, я успеваю вовремя прикусить язык.

Чайник щелкает, но выражение лица Энни подсказывает мне, что день вдруг резко стал неподходящим для чаепитий. И что-то еще изменилось, только я не понимаю, что именно. Между нами какой-то фильтр, нечто смутное, движущееся и хрупкое, как туман, ползущий над каналом ранним утром. Я открываю холодильник.

– Давай пообедаем пораньше. Мы же вроде покупали эти шикарные полосатые помидоры на фермерском рынке?

Энни подходит ближе, наклоняется над разделочным столом и заглядывает в террариум.

– Мам…

– А хумус? – Я отодвигаю в сторону липкую горчичницу. – Где он? Прячется где-то.

– Не прячется. – Энни проводит пальцем по стеклу террариума, не глядя на меня. – Я его съела.

– Тогда салями.

– Тоже съела.

Я молча тянусь за разделочной доской.

– Черт. Хлеб закончился. – С канала доносится резкий звук мотора. Кто-то снимается с якоря. Вдруг это тот самый красавчик? – Я сбегаю в гастроном. Минутку. – Я хватаю сумочку. Может, успею пройтись мимо него, пока он не уплыл.

– Мам…

Я чувствую присутствие чего-то осязаемого на кухне. Что-то нарастает. Даже террариум странно поблескивает, как будто внутри застряли светлячки.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– О. – У меня внутри все обрывается. Я боялась этого разговора и в глубине души ждала: сейчас Энни скажет, что хочет остаться жить у Стива. Надежда, которую я пыталась поддерживать в себе всю прошедшую неделю, начинает угасать. Мне ужасно не хватает мамы: она бы знала, что сказать Энни. – Послушай, я знаю, тебе было трудно принять, что мы с папой… – Я не выдерживаю и срываюсь. – И да, ты права, мне следовало с самого начала быть с тобой честнее…

– Я не об этом. – Она прикрывает глаза ладонью. – Мам, все намного серьезнее.

Розовые стены комнаты накреняются, словно опрокинутые кильватером проходящего мимо судна. Тишина накатывает волной, потом отступает. Я говорю:

– Энни, милая, что случилось? – и сама уже чувствую где-то в глубине души, что это будет один из тех самых разговоров, разделяющих жизнь на «до» и «после», и что ничего уже не будет как прежде.

11

Рита

ГЕРА И ТЕДДИ ВЛЕТАЮТ в дверь кухни, запыхавшиеся, взлохмаченные, с карминовым румянцем на щеках. Рита заметила, что детей в лесу охватывает дикое, пьянящее ликование. (Походы в Риджентс-парк никогда не производили на них такого впечатления.) Это ее тревожит, потому что она не может бегать за ними каждую секунду. Они появляются из дыр в заборе, как зайцы, и исчезают в них же. Когда Рита распахивает калитку и кричит «Обед готов!», то задерживает дыхание, и смутная тревога постепенно начинает перерастать в панику, пока дети не выскакивают из зарослей и ржавый крючок калитки не защелкивается у них за спиной.

Рита не может мысленно нанести их на карту, не знает, где они находились в эти минуты ожидания, по каким замшелым оврагам петляли, цепляясь за ветки одеждой и ногтями, какими тропками бежали обратно к дому. Она не может даже оценить, насколько на самом деле опасен лес и стоит ли так беспокоиться. Рита прекращает размазывать зеленовато-желтые пиккалилли по сэндвичам.

– Надеюсь, вы не лазали на поленницу? – Опасно нагроможденные бревна стоят у нее перед глазами, готовые покатиться, словно огромные смертоносные кегли.

– Не волнуйся, Большая Рита, я успела спасти его от верной смерти. Мы не отходили далеко от дома, как велено. – Она насмешливо изображает скаутское приветствие, бросает рюкзак на пол и начинает рыскать по кухне в поисках чего-нибудь вкусного. – Хотя эти грибы странного цвета были вкусные, правда, Тедди?

– Что? – У Риты внутри все переворачивается.

Тедди и Гера заливаются фыркающим смехом, довольные тем, что удалось ее поддразнить.

– Нельзя так шутить, – резко произносит Рита, несмотря на охватившее ее облегчение.

Но она рада видеть, что дети держатся дружно, как и положено брату и сестре, которые вынуждены вместе справляться со скукой и тревогой за мать, лежащую в мутном безмолвном сумраке на втором этаже. Может, оно и к лучшему, что большую часть времени дети здесь сами находят себе развлечения. А времени более чем достаточно. Дни в Фокскоте – от рассветного птичьего хора до закатного переполоха летучих мышей – тянутся вяло и мешковато, поскольку Рите не нравится надолго бросать Джинни без присмотра.

Если бы они остались на лето в Лондоне, все было бы иначе. Даже если бы Джинни впала в меланхолию, она бы, по крайней мере, свободно передвигалась по дому со всеми его удобствами и находила утешение в привычном окружении. А Рита могла бы как следует выполнять свою работу, выбираться в город, чтобы подарить детям лето, которое они заслуживают, с походами в Британский музей, в волшебную пальмовую оранжерею в садах Кью, а после обеда – за добычей на липкий берег Темзы. Все те занятия, которые Джинни только рада была доверить няне, а Рита – любила всей душой. Ей с трудом верилось, что она еще и получает за это деньги. И сейчас, вспомнив все это – теплый, сладкий запах какао-дерева в садах Кью, испачканный илом черепок викторианской вазы на ладони, – она особенно тоскует по Лондону.

– И зря ты так боишься леса, – говорит Гера, вырывая Риту из размышлений.

– Я не боюсь! – врет она, стараясь придать голосу насмешливую интонацию.

– Если бы я был такой высокий, как ты, я бы вообще ничего не боялся. – Тедди тяжело вздыхает, сдувая кудряшки со лба. – Я хочу побыстрее вырасти.

– Терпение. Однажды ты будешь выше меня. – Рита улыбается, хотя ей почти больно представлять, что Тедди станет взрослым, а его детство затеряется во времени, как бутылка с письмом, брошенная в огромный бурный океан. Она выпутывает колючку из его кудрей. Потом встревоженно принюхивается. – Откуда запах горелого?

– Мы просто развели маленький костерок, – весело объявляет Тедди.

Гера бросает на брата многозначительный взгляд, заставляя его замолчать, и сует в рот ломтик сыра.

– Все в порядке, Большая Рита. Мы его уже потушили.

У Риты внутри холодеет. Она вспоминает лондонский дом, каким он предстал перед ней в последний раз: резко выделяющийся в полукруге из красивых домов, как гнилой зуб среди здоровых. Штукатурка почернела, глицинии завяли.

– Нельзя разводить костры, глупенькие! – накидывается на детей Рита. – Так, ладно, спички. У кого они? – Она раскрывает ладонь и переводит взгляд с Геры на Тедди, у которого более виноватое лицо.

Но в итоге именно Гера нехотя вытаскивает коробок из плотно набитого кармана шорт и отдает его, обиженно хмыкнув.

Рита ругает себя за то, что не заметила пропажу спичек. Но Фокскот, как и лес, для нее все еще неизученная территория, место, где на каждом углу под личиной самых обычных вещей может скрываться грядущая катастрофа. Пол в подвале усыпан ржавыми челюстями капканов. Топорами. Ножами. Целая коллекция ружей хранится в незапертом шкафу (подходящего ключа она не нашла). Рита даже обнаружила маленький пистолет в жестяной коробке из-под печенья. Когда она обратилась с вопросами к Мардж, та просто пожала плечами и пробормотала что-то о том, что у нее самой тоже есть ружье, как будто хранить огнестрельное оружие среди сладостей – это обычное дело.

Рита прячет коробок на верхнюю полку серванта, к щербатой посуде – туда, где до спичек точно не дотянуться. Она проверяет савойскую капусту, заготовленную на ужин, отмокающую в холодной соленой воде в кухонной раковине, с одобрением замечает всплывающих слизней и берет в руки кувшин лимонада.

– Держи, Тедди. Поиграй в маму, – не подумав, добавляет она.

Тедди относит кувшин на деревянный кухонный стол, оставляя след из липких капель на полу, покрытом керамической плиткой.

– Сядь, Гера, – велит Рита, не понимая, почему та продолжает смущенно стоять посреди кухни. – В чем дело?

– Я тут нарвала. Для мамы. – Гера наклоняется, достает из рюкзака небольшой букетик нежно-голубых цветов и аккуратно расправляет их на столе. Потом поднимает на Риту взгляд, полный сомнения. – Как думаешь, ей понравится?

Эта неуверенность, эта жажда в глазах Геры поднимают вихрь чувств в душе Риты. Она вдруг вспоминает, как сама терзалась сомнениями и одиночеством в таком возрасте, – странное время, когда ты уже выросла из игр в куклы, но не доросла до того, чтобы самой контролировать свою жизнь. Ты одновременно и боишься, и ждешь приближения взрослой жизни. И все еще отчаянно нуждаешься в материнской заботе.

– О, Гера. Конечно, понравится, как же иначе? Давай-ка я поставлю их в воду. – Она расправляет букет в банке из-под джема.

– А я маме цветов не нарвал, – выдает вдруг Тедди, который сидит на табуретке и тяжело дышит. Его мягкие темные волосы кудрявятся на фоне выцветшей желтой футболки. – Нечестно, что Гера подарит маме цветы, а я нет, – говорит он.

Рита кладет ему на тарелку сэндвич и, наклонившись, срезает корочки.

– Это не соревнование, Тедди, – мягко говорит она, но невольно задумывается о том, что, хотя в своих уличных приключениях дети держатся вместе, дома они больше похожи на лесные растения, которые соревнуются за мамино тепло и свет.

– Я первая придумала, – заявляет свои права Гера.

– Нет, ты втихую их собрала, предательница. – Тедди тянется пнуть ее под столом, но промахивается – нога слишком короткая. Он вытаскивает ломтик сыра из сэндвича и начинает слизывать пиккалилли. Проходит несколько секунд. Рита пытается придумать, как поднять ему настроение, и уже готова пойти за его металлическим конструктором, когда Тедди добавляет: – Мамочке нужны цветы, потому что она опять болеет?

– Она… – Врать Тедди намного сложнее, чем обманывать Мардж. – Просто неважно себя чувствует. – Рита успокаивающе сжимает его плечо.

– Это такой шифр, Тедди, – говорит Гера, даже не пытаясь ей помочь, и тянется за его корочками. – Ты знаешь, что это значит. – Набив рот хлебом, она бросает взгляд на Риту и возражает: – Я ему врать не обязана!

Тедди надувает губы и краснеет, стараясь не разреветься перед сестрой, как маленький.

– Но я хочу, чтобы мамочка поправилась.

– Со временем она обязательно поправится, Тедди.

Тот смотрит на нее пустым взглядом. Рита вспоминает, что в детстве понятие времени тоже ничего для нее не значило. Все хорошее пролетало мгновенно, как вспышка. Скучное – тянулось до бесконечности. А время ничего не решало, как обещали взрослые. Со временем ты просто становился старше.

– Ну-ну, иди сюда. – Рита усаживает Тедди к себе на колени и крепко обнимает. Он пахнет соленьями, землей и мокрой шерстью.

Я люблю этих детей, думает она, и сила этой любви поражает ее, словно резкий удар под дых. Она тут же останавливает себя. Через год-другой Тедди отправится на учебу в школу-интернат, как когда-то его отец (Уолтер однажды сообщил ей сухим тоном, что ненавидел каждую секунду, проведенную в школе), а Рита будет забыта. Останется смутной высокой фигурой на краю семейной фотографии. Она знает, что таков удел все нянечек – любить чужих детей, а потом горевать втайне, когда работа подходит к концу. Но все же никто из ее воспитанников еще не был и вполовину так дорог ей, как Тедди и Гера. И Рита никогда не забудет эту приятную тяжесть на коленях и как Тедди прижимался к ней, всем телом обтекая ее контуры. И как в день, когда Джинни отправили в «Лонс», Тедди повернулся к Рите и сказал: «Теперь ты будешь моей мамочкой?», а ей ужасно хотелось сказать «да».

– Она не хочет нас видеть, да, Большая Рита? – В его голосе все еще слышатся мужественно сдерживаемые слезы. – Она слишком сильно болеет.

Рита знает, что он думает о лечебнице, о том, что мама может снова исчезнуть. Это невыносимо.

– Идемте со мной. Вы оба. Наверх.

Рита не стучит, опасаясь, что Джинни сразу велит им уходить. Гера и Тедди втискиваются в комнату следом за ней, но держатся позади, не зная, как их примут. И какую маму они сегодня увидят.

Рита ставит поднос на кровать – молоко, сэндвичи и холодный кекс к чаю, – а потом распахивает шторы, поднимая вихрь из пылинок в середине комнаты, огромный, как цирковой шатер. Она начинает тихо говорить, заполняя застоявшуюся тишину. Под стрехой живут сипухи, а в саду – очень шумный дятел, а Тедди заметил в поленнице медяниц. Рита продолжает болтать через плечо, открывая неподатливую оконную раму, чтобы впустить в комнату сладкий запах листьев и земли. Вдалеке через лес идут овцы, похожие на облака. Она отодвигает плющ, и пчелы взволнованно поднимаются в воздух. Рита отгоняет их рукой.

Джинни приподнимается над гнездом из одеял. Она почти все время спит, но все равно выглядит измученной. Глаза мутные и сонные, кожа под ними иссушенная и синеватая. Рита замечает мешочек с вещами мертвой малышки, торчащий из-под подушки, и у нее внутри все обрывается.

– Мамочка! – Тедди запрыгивает на кровать. Пальцы Джинни вплетаются в его кудри, и она наклоняется к нему со слабой, снисходительной улыбкой.

– Ну, привет, мой солдатик.

Рита манит в комнату Геру, застывшую в дверях. Держа в руках банку из-под джема с цветами, которые уже начали вянуть, та осторожно присаживается на краешек кровати, не решаясь забраться в середину. Рита ободряюще улыбается ей. Цветы все еще остаются незамеченными, но это только пока.

Джинни зевает, прикрывая рот рукой.

– Рита, новых звонков не поступало?

Рита качает головой. Джинни мрачнеет. Заметь цветы, думает Рита. Заметь Геру.

– Я… я тебе кое-что принесла, мама. – Гера ставит банку на поднос и настороженно, искоса наблюдает за матерью из-под неровной челки.

– Гера сегодня утром сходила в лес и нарвала цветов. – Рита мысленно умоляет Джинни похвалить цветы. – Специально для вас.

– Какие красивые, – говорит Джинни с каким-то надрывом в голосе, как будто ей больно от этой красоты. Рита с улыбкой смотрит, как она протягивает руку и касается цветка. Но тот мгновенно осыпается на кровать ворохом лепестков, похожих на пастилки «Парма Вайолетс». – Ох, – выдыхает Джинни. – Ох.

Рита морщится. Она смотрит в ошеломленном молчании на облысевший цветок, потом на крупные слезы, беззвучно стекающие по щекам Джинни и капающие на белоснежную простыню.

– Каждый раз что-нибудь идет не так, когда я пытаюсь тебя порадовать, – говорит Гера.

12

Сильви

Я СНОВА ВСТРЯХИВАЮ ТЕСТ на беременность. Нет, как и два предыдущих, он и не думает менять показания. Полоска отчетливая и ярко-голубая. Я сижу за кухонным столом, с недоверием и шоком уставившись на тест, и чувствую, что все мое тело наполнено странной электрической энергией, как будто подтвердившийся результат резко, грубо замкнул во мне какую-то цепь.

– Черт, – тихо бормочу я сквозь ладонь, прикрывающую рот, и бросаю взгляд на балкон, где Энни расхаживает взад-вперед, прижимая к уху беспроводной домашний телефон. Ее лицо опухло от слез. Я слышу обрывки слов:

– Я не знаю… – Эллиот. Должно быть, она разговаривает с ним. И, что бы он там ни говорил, мне это не нравится. – Нет. Не могу обещать… Мне жаль, – отвечает Энни.

Меня накрывает жаркая волна гнева. Я вскакиваю, выхожу на балкон и протягиваю руку, требуя телефон. К моему облегчению, Энни отдает его без возражений и скрывается в глубине квартиры. Через пару секунд я слышу, как захлопывается дверь ее спальни.

Я дрожащей рукой сжимаю горячую трубку. Будто гранату. И понимаю, что я, похоже, совсем не такая мать, какой представляла себя в подобной ситуации – спокойной, либеральной и практичной. Потому что мне хочется убить этого мальчишку. Хочется грозить летнему небу кулаками в бессильной злобе. Почему именно моя дочь?

Я делаю вдох.

– Алло? – Держи. Себя. В руках. – Это Сильви, мама Энни.

– Хелен Латэм. – Аристократичный голос. Слегка визгливый. – Мать Эллиота.

На мгновение я полностью теряю дар речи. На судне, стоящем у дальнего берега, открывается люк. Все замедляется.

– Я бы хотела закончить разговор с вашей дочерью, – твердо и решительно заявляет Хелен. – Можете передать ей трубку, пожалуйста?

– Будет лучше, если вы поговорите со мной, – возражаю я, собираясь с силами, готовясь дать ей отпор. – Моя дочь сейчас слишком расстроена.

– О, Эллиот в смятении, – тут же отвечает Хелен презрительным тоном.

– Я бы предпочла, чтобы вы не разговаривали лично с моей дочерью. – Мне ужасно трудно держаться в рамках вежливости.

Лодочник усаживается на палубе нэрроубота и начинает бренчать на гитаре. Что-то из Radiohead.

– Послушайте, Вики…

– Сильви.

Цапля, неподвижная как статуэтка, наблюдает за мной с берега. Кажется, будто зеленые солнечные зайчики, которые отбрасывает в мои окна канал, перемешиваются со звуками гитары. И все покачивается. У меня кружится голова. Господи. Моя жизнь – сплошная катастрофа. Все разваливается. Мне срочно нужна мама.

Хелен откашливается.

– Я хочу, чтобы этот вопрос решился как можно скорее.

– Она еще не успела все осмыслить, – говорю я после паузы, старательно сдерживаясь. «Вопрос»?

– Нужна помощь с деньгами?

– Что? Нет. – Значит, Хелен из тех состоятельных лондонских дам, которые привыкли откупаться от проблем. Меня заполняет гнев, темный и смутный, непонятный даже мне самой, но ощутимый на физическом уровне. Я хватаюсь одной рукой за прохладные металлические перила и сжимаю пальцы.

– Могу я напомнить вам, что на кону будущее невинного юноши?

– Не такого уж и невинного. – Мой голос дрожит.

– Эллиоту двадцать один год. Он пытается найти свое место под солнцем. Если Энни вообразила себе… В общем, скажу мягче: он не в том положении, чтобы становиться отцом.

– Энни восемнадцать, она почти поступила в Кембридж.

– Кембридж? – Приятно, что она не может скрыть своего удивления. – Что ж, – говорит Хелен, едва заметно изменив тон с поправкой на новые сведения, – значит, мы друг друга понимаем, верно? Я перезвоню после выходных. Когда она запишется на процедуру.

Звучит щелчок, и соединение обрывается. Вот черт.

– Сука! – кричу я намного громче, чем планировала. Я зажмуриваюсь и закрываю лицо липкими ладонями.

– У вас там все нормально?

Я убираю руки и вижу, что мужчина на палубе, перегнувшись через гитару, смотрит на меня. Мне становится жарко.

– Я… Нет. Да, конечно, – кричу я в ответ, а потом убегаю в квартиру.

– Энни? – Дверь ванной закрыта. Я начинаю говорить через нее. – Мать Эллиота не имела права тебе звонить. Что бы она там ни наговорила, не обращай внимания. Эй, у тебя там все в порядке? Можно войти, милая?

Энни не отвечает. Я толкаю дверь. В ванной пусто. Коробки из-под тестов на беременность раскиданы вокруг раковины. Мое сердце на секунду замирает. Я бегу в спальню Энни, окидываю взглядом беспорядок на кровати, белье, разбросанное возле комода, и чувствую, как кровь приливает к голове, будто от резкого перепада высоты. Энни сбежала.

13

Рита

ЧЕТЫРЕ СОРОК ПЯТЬ утра. Мысли снуют в голове, как пчелы в улье. Железная койка опасно покачивается, когда Рита садится на ней и тянется за халатом, который в полумраке похож на человека, висящего на дверном крючке. Нет смысла и дальше лежать в кровати, безуспешно пытаясь снова заснуть, думая о Джинни, детях и опасностях, которые таит в себе лес, вплотную примыкающий к садовой изгороди. И, как сухо заметил бы Уолтер, ей платят не за то, чтобы она думала. Ее задача заключается в том, чтобы уберечь их всех от опасности. А для этого ей нужно изучить местность. Взять ее под контроль. Освоиться. Раз уж у нее появился свободный часок, сейчас самое время этим заняться.

На первом этаже особенно хорошо слышно, как дом кряхтит и бормочет, будто старушка, которая никак не усядется поудобнее. Рита на цыпочках проходит по кафельному полу в кухне и, прихватив по дороге печенье, открывает заднюю дверь. Небо на востоке все еще кроваво-красно, словно в отсветах далекого лесного пожара.

Отогнав от себя этот пугающий образ, она натягивает мужские берцы, которые Мардж принесла из сарая, – как ни обидно это признавать, они ей впору – и затягивает поясок халата – он приятно, успокаивающе давит на талию.

Поломанная плитка на садовой дорожке пошатывается под ногами. В кронах деревьев трещат птичьи песни. Добравшись до калитки, она останавливается возле огромного куста гортензий – белых, как рыбье брюшко, мерцающих во всей своей летней красе – и оглядывается на дом. Крошечные папоротники, проросшие в известке на стенах, машут ей, как детские ручки. Отсюда Фокскот кажется уютным и безопасным. А то, что находится за забором, – совсем наоборот. Рита поднимает крючок калитки, потом замирает.

Ей хочется сделать это – вбить лес себе в голову, обездвижить его булавками, как бабочку на доске, чтобы он перестал быть бесформенной опасной массой, колышущейся за оком. Уменьшить его масштабы, чтобы он стал не страшнее пластиковых деревьев по бокам от игрушечной железной дороги «Хорнби», с которой любит играть Тедди. Оставшись здесь в одиночестве, она осознает, что страх перед лесом пропитывает ее до костей, до самого основания позвоночника. И дело не только в опасностях, перечисленных Мардж. Не только в страхе за детей.

За все детство Риты Нэн никогда напрямую не упоминала об аварии, в которой погибли родители Риты, – это было бы все равно что посмотреть, не щурясь, на полуденное солнце, – но то и дело говорила, что в лесах водятся «злые люди». И кое-кто «похуже». (Нэн никогда не уточняла.) Машины у нее не было из принципа: «гробы на колесах». Она предпочитала, чтобы Рита сидела дома. Неподвижно. На диванчике, где ей ничто не угрожает.

А вот чего она никогда не говорила, так это: помнишь, Рита, как твои родители, Поппи и Кит, любили дальнюю дорогу, отдых на природе, леса и горы, и ночевать под звездами, и помешивать печеные бобы в старенькой жестянке, и слушать шипение и треск костра?

Но Рита вдруг вспоминает. Из глубин памяти выскальзывает застрявший образ: она сидит на широких плечах отца, сквозь листья над головой пробивается свет, золотистый как пиво. Рита не помнит, где это было и когда – может, даже в те выходные, когда случилась авария, но чувствует папину надежность, его крепкую хватку – огромные руки держат ее за лодыжки, и она совсем не боится упасть, – а под лиственными сводами разносится его смех.

Рита запирает за собой калитку.

* * *

Луна скачет между ветками. Своим появлением Рита тревожит дремлющих овец. Она чувствует присутствие и других существ: хрустят ветки под чьим-то копытом, стрекочут насекомые. Ухает невидимая сова. Этот звук повисает в воздухе, округлый, как колечко дыма.

Она медлит, потом сворачивает на тропинку, огибающую пенек и пирамидальную поленницу – да, определенно смертельно опасна, – и решает обойти дом по кругу, как, похоже, обычно делают дети. Очень скоро ее отвлекает олень. Потом где-то слева мелькает ярко-рыжая лисица, несущая в зубах кролика. Рита останавливается полюбоваться на мотыльков, облепивших гигантское поваленное дерево. Грибы. Она наклоняется, уперев руки в колени и нахмурившись: это и есть те самые страшные поганки?

Взгляд цепляется за что-то еще. Что-то белоснежное. Совершенно неуместное. Рита с любопытством берет предмет в руки. Пинетка для младенца. Все еще растянутая по форме крошечной ступни. Недавно оброненная. Странно видеть ее в лесной глуши – сюда бы не докатилась никакая коляска. Находка напоминает ей о других пинетках – кружевных, так ни разу и не надетых, – которые так бережет Джинни. Рита вешает пинетку на невысокий сук, как, бывало, вешала потерянные детские варежки на лондонские оградки.

Она продолжает путь. Но тропинка уже исчезла. И здесь темнее – кроны деревьев сомкнулись над головой, как зонтики на тесной лондонской улочке. Корни поднимаются из земли, оборачиваются вокруг валунов и свисают с ветвей. Безо всякого предупреждения прямо у нее под ногами возникает яма, и она хватается за папоротники, чтобы не скатиться на самое дно.

Оправившись от испуга, она садится на колени возле огромного ствола старого дуба, сложив вокруг себя полы халата, словно крылья, и достает печенье с кремовой прослойкой. Хорошо, что дети ее не видят. Как бы они посмеялись над ее беспомощностью. Впрочем, печенье помогает ей взбодриться.

Потом у нее за спиной что-то шевелится. Рита прислушивается. Шорох. Хруст веточек. Шаги? Она напрягается, вспоминая, как Мардж предупреждала ее о чудаках и беглецах, которых привлекает лес. О странном человеке по имени Фингерс. Не смея обернуться, она прижимается к стволу дерева, густо оплетенному колючим плющом, подбирая под себя полы халата и жалея, что он такого неестественного персикового цвета. Шаги замирают.

Рита слышит быстрое дыхание, но уже не свое – чужое. Страх переплетается с сопротивлением. Не для того она пережила аварию, пожар и жестокие слова Фреда – «Ни один мужчина на свете тебя теперь не выберет, Рита», – чтобы встретить здесь свой печальный конец. Она шарит рукой по опавшим листьям в поисках палки покрупнее. Снова шаг. У нее колотится сердце. Пальцы вздрагивают. Она готова.

14

Гера

ЛЕС ОЖИВАЕТ ЗА моим потрескавшимся окном. В Фокскоте я обхожусь без будильника. По пути в туалет я замечаю, что дверь, ведущая в спальню Большой Риты, приоткрыта, и заглядываю внутрь. Разворошенная кровать, стопка романов на прикроватной тумбочке, на спинке стула висит блуза. Большой Риты нет. Где же она? Я вспоминаю няню-француженку, которая однажды ночью сбежала обратно в Париж, даже не попрощавшись. Мамина горничная сделала то же самое. Я покусываю заусенец на пальце и отрываю его. На языке появляется металлический привкус.

Но Рита ведь не бросила бы свой террариум, верно? И не ушла бы, не заправив кровать. К тому же ей некуда идти. У нее нет родных. Нет дома. Это одно из самых больших ее преимуществ. Я открываю ящик стола, чтобы убедиться, что она не забрала фотографии своих погибших родителей. У меня внутри все вздрагивает, когда я вижу их, улыбающихся, как будто они планируют жить вечно. Еще здесь какая-то тетрадка. Я достаю ее и начинаю листать. «Воскресенье: Джинни все еще плохо себя чувствует. Съела три тоста с „Мармайтом“». По одной записи на каждый день, что мы провели здесь. Зачем она ведет журнал маминого состояния, как будто медсестра про пациента?

Я встревоженно закрываю ящик. Неужели состояние мамы серьезнее, чем я думала? Я отправляюсь ее проверить. В маминой спальне темно и немного затхло от ночного дыхания. Но, по крайней мере, во сне она не похожа на человека, который расплачется из-за осыпавшегося полевого цветка.

Я тихо сажусь на стул возле ее кровати, радуясь, что мама рядом, всего через три двери от моей спальни. По крайней мере, папы здесь нет, а значит, он не сможет отправить ее обратно в «Лонс». И Дона тоже нет. Вчера я успела забрать его письмо с дверного коврика, пока никто не заметил, узнав этот уверенный почерк с петельками по открыткам, которые он присылал нам столько лет. Я сожгла его, не вскрывая, на костре, который развела в лесу. Уголок конверта догорел в углях, полыхнув идеальным язычком синего пламени.

Я смотрю на маму и пытаюсь вспомнить, какой она была до того, как потеряла его ребенка и саму себя. Это непросто. Как пытаться вспомнить человека, который уехал много лет назад. Но я точно знаю, что всегда спешила вернуться домой из школы, а не боялась, как в последний год. И даже когда мама находилась в другой комнате, я все равно чувствовала, что она суетится где-то рядом, деловая и подвижная. Теперь же чем больше времени я провожу рядом с ней, тем больше по ней скучаю. Даже ее шаги на лестнице звучат по-другому.

Раньше все к ней тянулись. Не переходили на другую сторону улицы, избегая встречи. Если она выходила на крыльцо, чтобы срезать глицинии для букета, кто-нибудь из соседок обязательно подходил к ней, желая поболтать, заглянуть через плечо в холл, надеясь напроситься в гости, сунуть всюду свой нос и попробовать мамин знаменитый пирог с ирисками, сладкий, как улыбка. Если не получалась, они искали обходные пути: я знала, что меня приглашают к другим девочкам в гости только для того, чтобы их мамы могли познакомиться с моей. Может, даже получить приглашение на знаменитые ужины, которые устраивали мои родители.

Я обожала эти вечера: смех, болтовня и звон бокалов, оранжевые огоньки сигарет в темном саду. Мне доверяли накалывать на шпажки половинки грейпфрута с сыром чеддер и кусочками ананаса и принимать верхнюю одежду прибывающих гостей. После этого я устраивалась на лестнице, прижавшись лбом к перилам, и с удовольствием наблюдала за тем, что мне видеть не полагалось. Как заносчивая миссис Пикеринг плачет, отвернувшись к стене, потом вытирает растекшуюся тушь и плывущей походкой возвращается к остальным гостям, улыбаясь так, будто это лучший вечер в ее жизни. Как дама из большого особняка в Риджентс-парке меняет местами таблички с именами гостей, чтобы за ужином сидеть рядом с Доном. На следующий день я рассказала все это маме, и она хохотала так, что зеленая глиняная маска от «Эйвон», которую она любила наносить наутро после вечеринок, трескалась у нее на лице. «Никаких секретов, Гера, – помнится, говорила мама, подмигивая мне. – Можешь рассказывать мне все, что захочешь». И я надувалась от радости, чувствуя, что мы команда – вместе против целого мира.

А потом все изменилось. После смерти малышки я уже ничего не могла ей рассказать. По крайней мере, ничего важного. Я не хотела ухудшать ее состояние. Папа сказал, что нужно делать вид, будто никакого ребенка не было, что так будет милосерднее.

Теперь, глядя на маму, на морщины, избороздившие ее лоб, на эти острые локти, я уже не уверена, что он был прав. И еще из-под ее подушки торчит уголок желтого одеяльца. Может, она засыпает с ним каждую ночь, как Тедди со своей Коалой. Мне все еще кажется, что разбудить ее и спросить: «Ты тоже постоянно думаешь о малышке?» – это плохая идея, но я вдруг обнаруживаю, что начала тихо, едва слышно говорить, рассказывая ей о том, как мне не хватает сестренки. Как в ту ночь я выглянула из окна своей спальни и посмотрела на сверток в руках акушерки, но до сих пор не помню, что увидела: мой мозг затуманился, как оконное стекло в зимний холод, – ничего не разобрать.

После этого мама вздыхает и переворачивается на бок. Я с трудом сдерживаю желание забраться в кровать и прижаться к маме, как в раннем детстве.

Я наклоняюсь поближе, упираясь локтями в колени и глядя на нее, и у меня внутри, словно пятно краски, расползается приятное теплое чувство. Так хорошо быть искренней, почти как раньше, быть с ней вместе – только она и я, – болтать, делиться секретами, и я сама не замечаю, как упоминаю тетрадку, найденную в комнате Большой Риты. Как только слова слетают у меня с языка, мне становится стыдно, как будто я предала Большую Риту. И, что еще хуже, мамино дыхание прерывается и меняется, заставляя трепетать кружево ее ночной рубашки. Я прикрываю рот рукой, испугавшись, что сказала лишнего. Может, ее сон не так крепок, как я думала. Но потом раздается тихое сопение, похожее на урчание, и я понимаю, что она не могла ничего слышать, так что все в порядке.

15

Сильви

ПРОБКА НА ДОРОГЕ, собравшаяся по случаю выходных, медленно ползет на запад по жаре. Я нетерпеливо стучу пальцами по рулю и посматриваю на соседнюю полосу, где едут семейные автомобили, набитые сумками и одеялами. Измотанные матери крутятся на передних сиденьях, пытаясь утихомирить детишек рисовыми пирожными и гаджетами. Они все еще думают, что это самое сложное.

Когда движение совсем останавливается, я звоню Кэролайн, чтобы сообщить новость. Сперва она думает, что умерла мама, и вообще не понимает, что я говорю.

– Погоди, Сильви, что?!

Я повторяю. Нет, она не ослышалась. Забеременела. Да нет же, не я! Господи. Энни! Случайно, да, конечно, от этого самого Эллиота. Просто катастрофа. Стив в ужасе. Вчера звонила мерзкая мамаша Эллиота и черт знает чего наговорила Энни. Энни хлопнула дверью. Никто из друзей ее не видел. Вчера вечером прислала мне сообщение: «Я в порядке. Просто нужно побыть одной: – *». И с тех пор ее телефон выключен. Я места себе не нахожу.

– Может, это такой откат, – размышляю я вслух.

До этого лета Энни пользовалась очень ограниченной свободой. Стив отслеживал местоположение ее телефона через свой айпад, как маршрут самолета на экранчиках в спинках сидений. Я проверяла дома, куда ее приглашали на вписки, через снимки в «Гугл-картах», чтобы убедиться, что там не живут маргиналы и злые собаки. И на всякий случай звонила мамам тех, кто позвал ее в гости. Мы слишком ее опекали, она выросла слишком доверчивой…

– Может, она в мамином доме? – спрашивает Кэролайн, пресекая белый шум моего самобичевания. – На ее месте я бы поехала туда.

– Я тоже так подумала, – говорю я, радуясь, что еще не совсем сошла с ума. – Уже еду.

* * *

Деревенька зажата между крупными утесами. Приходится петлять по извилистой прибрежной дороге, мимо молочной фермы, источающей влажный запах навоза, мимо паба, потом мимо каменного мола, с которого я любила нырять в детстве, с визгом прыгая в желейно-зеленую воду. Я продолжаю спуск с холма, мимо старой церкви с могилами рыбаков, смотрящими в море, а затем сворачиваю к маминому дому.

– Черт. – Машины Энни нигде не видно.

Изнутри домик кажется пустым как никогда. Я прохожу по коридору мимо старинных карт с водяными знаками, висящих в рамках на стене. Мимо деревянной таблички, которую Энни сделала для мамы много лет назад: «Пляжный курорт Риты». На столике у стены – множество семейных фотографий и деревянная миска, заполненная ненужными ключами. На полу я с замиранием сердца замечаю мамины старые сабо, похожие на копытца, и папину подпорку для двери в виде мотка рыбацкой бечевки, которую он всегда опасно бросал посреди прихожей, так что мы постоянно спотыкались об нее, когда возвращались из паба в темноте подвыпившие.

Ничто не выдает пребывания здесь Энни.

Но кухня помогает мне воспрянуть духом. На столе стоит недопитая чашка чая. Холодного, но не заплесневелого. Кровати наверху заправлены. Может, Энни спала на диване? Она всегда любила спать на диванах, свернувшись под пледом, как щеночек. Я заглядываю в гостиную. Да, диван разворошен и забросан одеялами. Она была здесь. Я звоню Стиву. Когда он берет трубку, на фоне слышится женский голос, который резко умолкает. На этот раз мне все равно, кто это. Я сократилась до одной-единственной роли – мать Энни, – как зрачок, который на ярком свету превращается в крошечную черную точку.

Мы решаем, что мне лучше оставаться на месте, потому что, отправившись на поиски Энни, я рискую с ней разминуться. Добросовестно полив мамины вянущие комнатные растения, я уже не знаю, чем еще себя занять. В доме особенно остро чувствуется мамино отсутствие. Повсюду оставленные ею мелочи: очки для чтения в открытом футляре на полке, библиотечные книги, которые давно пора сдать. Время отматывается назад, к другим летним вечерам, проведенным здесь. Тогда они казались совершенно обыденными, а теперь вдруг стали почти невыносимо пронзительными. Все здесь до боли знакомое. Сладкий запах маминых бурбонских роз под окном кухни. Вкус воды из-под крана.

В довершение ко всему, каждая клеточка моего тела сейчас тоскует по Энни, как было, когда я оставляла ее в детском саду и весь день считала секунды до нашего воссоединения. Тогда я хотя бы могла отвлечься на работу. Но здесь каждый щелчок настенных часов – как укус. Мои мысли все время норовят свернуть куда-то не туда: я представляю, как клетки делятся в утробе Энни; электрическое биение сердца; эмбрион, похожий на креветку; формирующиеся пальчики, крошечные, как бутоны. Хватит. Нельзя об этом думать. Ей нельзя рожать этого ребенка.

Я беспокойно бреду в гостиную и падаю в кресло, спрятав лицо в ладонях. И только подняв голову, вижу ее. На журнальном столике лежит выцветшая желтая папка формата А4. Я пробегаю взглядом по ярлычку на обложке один раз, потом второй, не в состоянии осмыслить увиденное, оттягивая шокирующее осознание. Надпись, выведенная уверенным, причудливым почерком моей матери, гласит: «Лето 1971». Господи. Где Энни вообще откопала эту папку? Я ее раньше не видела.

Прошлое дышит мне в затылок. Через несколько секунд я собираюсь с духом и приоткрываю папку. Шуршат желтеющие газетные страницы. Как только я начинаю перебирать их дрожащими пальцами, раздается звонок в дверь. Сердце заходится бешеным ритмом. Я отбрасываю папку.

* * *

Это не Энни. Он выше шести футов ростом. Одет в мешковатые скейтерские джинсы и бейсболку с эмблемой «Нью-Йорк Янкис». С надеждой заглядывает мне за плечо.

– Энни здесь?

– Нет. Нет, не здесь. – Я присматриваюсь к нему повнимательнее, поправляя волосы, лезущие мне в лицо на соленом морском ветру, и невольно задаюсь вопросом: – Я прошу прощения, вы, случайно, не…

– Эллиот. – Он улыбается, потом бледнеет, сообразив, кто я такая.

Так вот он, значит, какой – этот загадочный Эллиот. Выглядит весьма впечатляюще: спортивный, небрежно-красивый, как свойственно привилегированным англичанам, глаза голубые, как у мальчика с обложки, с густыми темными ресницами. Могу понять, как из-за таких глаз девочки попадают в неприятности.

Я продолжаю пялиться, невольно представляя, как мог бы выглядеть их общий ребенок.

– Я Сильви. Мама Энни.

– Здравствуйте, – беспомощно произносит он и сглатывает – на шее дергается кадык.

Эллиот снимает бейсболку, под которой обнаруживаются мягкие русые волосы.

– Хочешь зайти? – Я уже отхожу в сторону.

Он явно не хочет, но слишком хорошо воспитан, чтобы в этом признаться. На кухне он сразу кажется нескладным – широкие плечи, огромные ступни, слишком большие для этой комнатки. А сам он слишком юный для неприятностей, в которые вляпался. На лбу у него выступает пот.

– Выпьешь чего-нибудь? – Мой вопрос никак не спасает нас от неловкости всей этой ситуации. – Чаю? Воды?

– Нет, спасибо. – В его глазах загнанное выражение, а под ними – темные круги, вызванные стрессом. Под скулой дергается мышца. Щетина. Не брился со вчерашнего дня. – Я, наверное, пойду… – извиняющимся тоном начинает он.

– Энни была здесь, – торопливо говорю я, подгоняемая новым приливом тревоги. – Но потом куда-то уехала. И у нее все еще выключен телефон. – Почему Энни вообще задумалась о далеком семейном прошлом, если прямо сейчас решается ее будущее? Я делаю вдох. – Ты не знаешь, где она может быть?

– Не знаю. Простите. – Под лоском выпускника частной школы скрывается обезоруживающая уязвимость. Очарование, смешанное с щепоткой надломленности. Неудивительно, что Энни это привлекло. – Она только сказала мне, что едет в Девон, и все. Довольно резко. Она не хотела со мной говорить.

– Правда? Постой, дай-ка я разберусь в хронологии событий. – Что-то в его настороженном выражении лица подсказывает мне, что я выгляжу слегка безумно. Мои мысли несутся со скоростью миллион километров в час. – Ты говорил с ней после того, как ей звонила твоя мать, так?

– Моя мать?! – Теперь уже Эллиот начинает паниковать. Он пятится и врезается в шкаф, как неуклюжее животное, запертое в загоне. Гремят тарелки. – Моя мать звонила Энни? – ошарашенно повторяет он.

– В мою квартиру. Ты не знал? – Хелен не спросила у него разрешения. Ничего себе. – Она расстроила Энни. Очень сильно. Ей следовало бы тебя предупредить.

– Что… Что сказала моя мать? – Он морщится, готовясь к худшему.

– Это тебе придется спросить у нее.

– Господи. – Он поворачивается к двери, сжимая в руке телефон. Похоже, Хелен сейчас вынесут мозг.

– О, нет, не уходи пока. – Я хватаю его за плечо. Он бросает взгляд на мою руку, и я тут же убираю ее, испугавшись, что перегнула палку. – Принимая во внимание обстоятельства… – Он краснеет – все же не совсем бессовестный. Я выдавливаю из себя подбадривающую улыбку. – Энни говорила, что ты из Лондона?

Тот кивает.

– Я только что сюда доехал.

– Я не буду против, если ты подождешь ее здесь. Правда. Я даже буду рада. – Ой. Прозвучало как-то не так. Он смотрит на меня в ужасе, как будто я только что сделала ему неприличное предложение. – Я уверена, что Энни не хотела бы с тобой разминуться, – быстро добавляю я.

– На самом деле… – На одну мучительную секунду его лицо принимает такое выражение, что мне кажется, будто он вот-вот расплачется. Эллиот закусывает щеку изнутри. – Она и не хотела меня видеть. Я должен уважать ее решение.

Он уже пятится в коридор. Хорошо ему – может просто взять и выйти из этой ситуации. В отличие от Энни.

– Мне очень жаль.

– Я вижу. – Ничего более сочувственного я сказать не могу. Но, по крайней мере, он искренне раскаивается. Где-то наверху кричат чайки.

На улице от одного вида солнца, клонящегося к закату, мой уровень стресса резко возрастает. Сколько еще осталось часов дневного света? Я думаю об утесах, об их крошащихся, как шпаклевка, краях и острых, как зубы, скалах, торчащих внизу. О том, что Энни может сорваться, как мама. Может, пора звонить в береговую охрану? Или в полицию? Или самой отправляться на поиски? Дам ей еще двадцать минут. Нет, десять.

Я наблюдаю за тем, как Эллиот усаживается в машину – боком, как обычно делают длинноногие люди. Серебристая, полноприводная. Только на такой, по мнению состоятельных лондонцев, можно ездить в Девон, как будто у нас здесь не дороги, а ослиные тропки.

– Рада знакомству, Эллиот. – Не зная, не окажется ли наша первая встреча последней, я наклоняюсь к окну машины, уперев руки в колени, и заглядываю внутрь: на заднем сиденье лежит потертый сапборд, пустая бутылка из-под «Пепси», потрепанный детектив Ли Чайлда в мягкой обложке и грязные кроссовки.

Хочется составить хоть какое-то представление о жизни молодого человека, с которым моя дочь провела лето – в которого, по словам мамы, Энни еще недавно была безумно влюблена. Я провожаю взглядом его машину, которая резко срывается с места и сливается с серым небом, поднимая клубы пыли. Я легко могу понять, почему Энни в него влюбилась. Но я не понимаю, зачем она его скрывала.

16

Рита

РИТА ТЫКАЕТ КАРТОФЕЛИНЫ в кипящей воде деревянной ложкой.

– Кто-нибудь подойдет к двери? – кричит она, не обращаясь ни к кому конкретному. – Кто-то стучит.

Через несколько секунд в кухню влетает Тедди в носках, раскинув руки, изображая самолет.

– Уи-иу… Это Робби. Пришел к тебе, Большая Рита.

– Ко мне? – Кровь отливает от головы. Недавно побритые ноги горят. – Я готовлю. Скажи ему… Я не могу подойти.

Как будто ей мало вчерашнего унижения. Ей до сих пор стыдно: она выскочила навстречу Робби с палкой в руках, крича: «Не подходи, Фингерс!», как какая-нибудь банши. Тот даже не вздрогнул, просто вежливо поинтересовался, почему она в его берцах.

– Я привыкла к уличным указателям. А деревья все похожи друг на друга, – отрывисто объяснила Рита, дрожа от холода.

Он укрыл ее плечи своей тяжелой и слегка вонючей вощеной курткой. Рита обратила внимание на его большие, не совсем чистые плотницкие руки с плоскими квадратными ногтями, похожими на окна. Руки были непропорционально крупными относительно его роста. Его макушка находилась на уровне ее носа, так что Рита с высоты птичьего полета смогла заглянуть за расстегнутый ворот его заношенной рубашки и рассмотреть худощавый, как доска, крепкий торс, увитый мышцами. Робби заметил ее взгляд. В его грязно-коричневых с крапинками глазах плясал веселый огонек, а в уголках были складочки. Он смеялся над ней.

Робби отказался забирать эти треклятые берцы. Сказал, ей они идут намного больше. Рита восприняла это как слабенькую шутку насчет ее габаритов. Мужчины постоянно так шутили, особенно невысокие. Что еще хуже, его слова заставили обоих посмотреть вниз, где их взгляду предстали торчащие из сапог голени, не бритые с самого Лондона, покрытые густой растительностью. Казалось бы, ее не должна была волновать волосатость ног – она зареклась связываться с мужчинами, – но почему-то волновала. И почему-то очень сильно. После такого она поспешила вернуться в дом, насобирав репейных колючек полами халата, и столкнулась с Герой, выходящей из комнаты Джинни с крайне подозрительным видом.

Такое ощущение, что за ночь они обе побывали в местах, куда им ходить не следовало.

– Я ему передам! – Тедди делает пируэт на пятках, широко раскинув руки, готовый к взлету. Но уже поздно.

Он здесь. Стоит в дверях кухни, смущенно улыбаясь. Рита принимается еще тщательнее помешивать кипящее варево, молясь о том, чтобы Тедди не наговорил каких-нибудь глупостей. За завтраком тот уже успел поддразнить Риту насчет ее вчерашних приключений, а она велела ему закрыть варежку, что было совершенно не в ее духе, и Гера с Тедди так долго хохотали, что Рита испугалась, как бы он не подавился.

– Все в порядке, Рита?

Она косится на Робби. Тот улыбается – злорадствует, что ли?

– Несомненно. – Она замечает у него в руках какой-то предмет, завернутый в коричневую бумагу, как нарезанный окорок. – Я, знаете ли, и сама бы нашла дорогу домой.

– Я кое-что принес. – Он подходит ближе и протягивает ей сверток. Но, чтобы взять его, ей приходится сперва отложить ложку и вытереть влажную руку о фартук, и оба коротких действия кажутся слишком затянутыми и неловкими. Когда кончики их пальцев соприкасаются, у нее в животе что-то сжимается.

– Это так, мелочь, – говорит он.

Гера и Тедди подскакивают ближе – им не терпится посмотреть, как Рита откроет сверток.

Она разворачивает бумагу, стараясь сохранять равнодушное выражение лица. Внутри… листья? Листья. К черешку каждого привязан листочек с карандашной подписью: «береза повислая», «дуб», «падуб», «бук», «вяз»…

– Карта леса, если угодно. – Из-под расстегнутого воротничка его клетчатой рубашки виднеется раскрасневшаяся грудь. У Риты возникает странное желание охладить розовую кожу, приложив к ней ладонь. – Выучите деревья – вот и будут вам уличные указатели, – добавляет он.

Она не знает, что сказать. Сколько времени он потратил, собирая разные листья, привязывая к каждому ярлычок? И с чего вдруг?

– Чтобы научить детей, – говорит Робби, и у нее внутри что-то лопается, как пузырь.

Конечно! Как было бы неловко, если бы он принес эти листья для нее. И все же она знает, что потом непременно разложит их на полу своей комнаты, когда все улягутся спать. Изучит цвета и формы, будет тихо шептать их названия, пока они намертво не отпечатаются в память.

– Спасибо. Замечательно, правда, Тедди?

Тот кивает и улыбается. Гера берет один лист за черешок и без особого энтузиазма вертит его в руке.

– Ну, у Большой Риты есть собственный миниатюрный лес, – с гордостью заявляет она. – Под стеклом.

– Правда? – Он смотрит на нее с искренним интересом. В его голосе слышится улыбка.

– Просто пара папоротников в стеклянном ящичке, вот и все. – Лучше бы Гера помолчала. Рита чувствует себя ужасно уязвимой. – Террариум.

Она боится, что это выдает в ней какие-то странности. Смутившись под тяжестью его прямого взгляда, Рита убирает листья обратно в сверток, кладет его на полку и поворачивается к плите. Она втыкает вилку в кипящую картошку, чтобы проверить, можно ли ее толочь. Та отскакивает, твердая как камень, и ударяется о край кастрюли. А Рите казалось, что прошла уже целая вечность.

– Сегодня будут танцы. Хотите сходить? В смысле, со мной.

Вилка выскальзывает из ее руки и падает в бурлящую кастрюлю. Жар от плиты перебрался к Рите на лицо и вступил в химическую реакцию с раздраженной от бритвы кожей ног. Она вся горит.

– Я работаю. Простите.

Кухню окутывает тяжелое, влажное молчание, пахнущее картофельным крахмалом. Гера выдергивает у себя ресничку и принимается ее рассматривать.

– Тедди, ты не мог бы проводить Робби до двери? – натянуто произносит Рита.

Через несколько секунд Тедди возвращается, довольный собой. Он сдвигает два деревянных стула и встает на них на мостик, уперев руки в один, а ноги в другой.

Гера начинает бродить по кухне, ища чего-нибудь перекусить. Она ковыряет подгоревшую корочку кекса, который принесла Мардж, вытаскивает изюминку и быстро кладет в рот.

– Ты обязательно должна пойти на танцы, Большая Рита, – заявляет Тедди, запрокинув голову.

– Не говори глупостей. – Рита снимает с крючка на стене дуршлаг.

– Я сказал Робби, что ты на самом деле хочешь сходить. – Лямка его комбинезона расстегивается, пряжка со звоном падает на пол. Мостик Тедди начинает проседать посередине.

– Господи, Тедди!

– Но ты же можешь нарядиться! – возражает он.

Гера хихикает с набитым ртом.

– Я не для того сюда приехала, чтобы развлекаться. Прекрати, Тедди, ты сейчас упадешь и ударишься. Гера, оставь в покое кекс.

Тедди мешком падает на пол. Рита пристраивает ему на голову медный дуршлаг.

– Вот сам и нарядись. Это тебе шапочка.

Тедди натягивает его пониже, сверкая глазами сквозь дырочки.

– Я капуста!

– Ты сам это сказал, – говорит Гера.

* * *

– Кто там стучал в дверь? – доносится до них голос Джинни.

Сквозь дырочки дуршлага видно, как глаза Тедди широко раскрываются и блестят. Гера разевает рот. Рита резко оборачивается. И действительно, как ни трудно в это поверить, в дверях стоит Джинни, белая как мел, с неестественной улыбкой на губах, одетая в перламутровый шелковый халат, украшенный перьями марабу. Она прислоняется к дверной раме, дрожа как мотылек.

Рита в шоке от ее вида, от серой, как овсянка, кожи и сухих, распушившихся волос. Когда-то у Джинни были пышные темные кудри, блестящие, как мокрый шелк. Глаза точно драгоценные камни. Сегодня она похожа на полустертое изображение.

– Мамочка! – Тедди кидается к ней прямо с дуршлагом на голове. Джинни торопливо, неловко обнимает его и смеется. Дуршлаг с грохотом падает на пол.

– Так кто это был? – еще более настойчиво спрашивает она. Ее глаза словно остекленели.

– Робби. Робби Ригби. – Рита с удовольствием произносит раскатистые «р».

Что-то тускнеет в глазах Джинни.

– О. – Она принимается нежно перебирать волосы Тедди. – А писем для меня не приносили?

– Никаких писем. Я подумала, может, они сюда вообще не доходят.

Джинни бросает взгляд на Геру, потом снова на Риту.

– Должны.

Уголком глаза Рита видит, как Гера смущенно прячет одну ногу за другой. Интересно почему.

– Простите, Джинни.

– Кто-нибудь звонил? – В ее голосе слышится надежда.

– Да, вчера вечером был звонок, но оборвался, как только я сняла трубку. – Рита умалчивает о том, что зажала кнопки на трубке, намеренно оборвав соединение. Что угодно, лишь бы избежать вопросов Уолтера.

Только потом ей пришло в голову, что звонить мог Дон Армстронг, решивший снова попытать удачу. И она еще больше обрадовалась, что сбросила звонок.

– А ты пойдешь завтра на праздник, мамочка? – Тедди хватает Джинни за руку и начинает мотать ее из стороны в сторону в полном восторге. Гера держится более настороженно.

– Праздник? – зевает Джинни.

– Мардж говорит, там кокосы гвоздями прибивают[6]. – Тедди постукивает пальцем по ноздре, показывая, что это секрет. Гера ерошит ему волосы.

Джинни бросает на Риту встревоженный взгляд.

– Мардж? И часто она здесь бывала?

– Она любит заглядывать сюда время от времени, – дипломатично отвечает Рита, желая уберечь ее от неприятной правды.

– Каждый день, – встревает Гера. – По два раза за день.

– Я объяснила, что вы плохо себя чувствуете. – Рите неловко повторять свою ложь при детях. – Мигрени. Сенная лихорадка.

– Да-да, ужасная сенная лихорадка. – Джинни опирается о толстый столбик перил. – Господи, да.

– Держись за мою руку, мамочка. – Тедди аккуратно тянет ее вперед, как будто его мать – древняя старуха. – Вот так. Осторожно.

За столом Джинни вяло крошит сухой соленый крекер, а дети завороженно смотрят на нее, как будто к ним на чай заглянул единорог.

– Чего хотел Робби? – спрашивает Джинни.

– О, да ничего особенного. – Рита окунает руки в теплую мыльную воду, шаря на дне в поисках столовых приборов.

– Он звал Большую Риту сходить с ним сегодня на танцы. – Тедди робко пристраивается к маме на колено, как будто опасается его сломать.

– Так сходите, Рита, – говорит Джинни.

Ее руки замирают под водой.

– О. Нет. Честно, Джинни, мне не хочется.

– Хотите сказать, что боитесь оставить меня за старшую? – Ее голос прерывается. – Рита, я хочу побыть с ними. В конце концов, я их мать. А не вы.

Лицо Риты вспыхивает. За прошедшие дни было слишком легко об этом забыть. Она всего лишь няня. Она всегда будет просто няней, не больше. Кукушкой в гнезде. А Джинни хочется провести время наедине с детьми. Вот она и пытается сплавить куда-нибудь Риту. Это вполне естественно. Слив воду из раковины, она обматывает цепь, на которой висит пробка, вокруг крана и чувствует странную пустоту внутри.

– Никогда нельзя отказываться от возможности потанцевать, Рита. О нас не волнуйтесь. Мы не заскучаем. – Джинни улыбается, и Рита чувствует, как сильно той хочется угодить детям. – Какие планы на сегодня, Тедди? Гера? Чем хотите заняться?

– Развести костер, – объявляет Гера, не задумываясь ни на секунду. Тедди хлопает в ладоши.

17

Сильви

Я СТОЮ НАД КОСТЯМИ давно почившего рыбака на кладбище, лихорадочно обшаривая взглядом горизонт, когда вижу машину Энни, ползущую по прибрежной дороге. Сердце подскакивает в груди. Я пулей срываюсь с места, бегу по тропинке вниз с холма, спотыкаясь о собственные ноги. Она оборачивается, замечает меня и смеется. Смеется в голос.

– Мама!

Я хватаю ее и крепко обнимаю. Я успела себя накрутить, воображая очередную катастрофу, и в глубине души все еще не верю, что она жива.

– Ты что здесь делаешь? – Энни изумленно отстраняется. – Выглядишь как сумасшедшая. Что случилось?

– «Что случилось»? – Я с трудом держу себя в руках. – Черт возьми, Энни, ты вчера сбежала из квартиры, не попрощавшись, и не сказала, куда едешь. Прислала мне какое-то загадочное сообщение. И телефон выключен!

– Ты сама все время говоришь мне выключать телефон. Цифровая разгрузка.

– Не в такой ситуации! Мы с папой от тревоги чуть на стенку не полезли.

– Прости. – Она морщится, осознав, какие проблемы нам устроила.

Я хватаю Энни за плечи и всматриваюсь в ее лицо, ища признаки душевных мук. Но она так и пышет гормонами и молодостью – и веселой беззаботностью, которая совсем не сочетается с серьезностью ее положения.

– С тобой все в порядке?

Ее глаза блестят, отражая море.

– Все хорошо.

Нет, не хорошо, думаю я, ты, чтоб тебя, беременна.

– Ладно, пойдем в дом.

– Мам, я решила оставить ребенка, – выпаливает она.

Я очень медленно оборачиваюсь.

– Что?!

Она накрывает ладонью плоский живот.

– Я не стану от него избавляться.

– Но… Но… – Мир накреняется, меняет ось, как будто кто-то взял его в руки и положил обратно, но на другой бок. – Тебе не обязательно прямо сейчас решать.

– Я уже решила.

– Что? Но… – Мой голос дрожит. Я с трудом узнаю девочку, стоящую передо мной. Она все больше кажется мне не моей, а своей собственной. Опасаясь загнать ее в угол, я как можно осторожнее подбираю слова. – Ты в расстроенных чувствах из-за бабушки. Когда смерть подходит так близко, нас невольно влечет к новому началу… К новой жизни.

Она качает головой.

– В твоем возрасте вполне естественно хотеть ребенка, пусть и подсознательно, – продолжаю лепетать я. – Это гормоны. Природа делает все для сохранения вида. Это… Это такая биологическая уловка.

Она густо краснеет, словно вот-вот расплачется, и отводит взгляд, закусив губу.

– Я так и знала, что ты запаникуешь.

– Я не паникую. – Паникую. – Энни, прошу тебя…

– Я не планировала беременеть, понимаешь? Это настоящая катастрофа. Но она уже случилась. И мне невыносимо даже думать о… Дело не в моральных принципах, мам. Просто этот ребенок для меня уже существует. Я… я сама не ожидала, что так будет. – Энни тяжело выдыхает, как будто устала объяснять. – Слушай, может, прогуляемся по пляжу? Я бы лучше там поговорила. Так странно находиться в бабушкином доме в ее отсутствие.

Лучи предзакатного солнца глазурью ложатся на твердые, ребристые песчаные гребни. Мы разуваемся и несем обувь в руках. Если бы наша семейная жизнь не превратилась в такой спутанный колтун, это была бы настоящая идиллия: мама и дочь проводят время вместе. И от этого на душе еще тяжелее. Я слушаю Энни, и мои глаза наполняются слезами.

– Я все погуглила, – заявляет она с серьезным видом, взбодрившись от морского воздуха. – В Кембридже теперь есть ясли для детей студентов, стипендии для молодых мам и все такое. Я не первая, правда. Я смогу сделать все, что собиралась. Просто по-другому. И на год позже.

Сделать все, что собиралась? От этой смеси наивности с мужеством мне хочется плакать. Моя маленькая девочка. Жизнь ее еще не потрепала.

– Энни, тебе восемнадцать лет.

– Почти девятнадцать.

– У тебя вся жизнь впереди. Я… я даже слов подобрать не могу, чтобы объяснить тебе, какое это большое дело. Материнство. Просто огромное. Оно ограничит твой выбор, твою свободу. И главное… Назад дороги не будет. – Я не осмеливаюсь рассказать ей о той минуте, когда она только родилась и ее, блестящую, едва вышедшую из утробы, положили мне на живот, и она посмотрела мне в глаза, будто говоря: «Так вот ты какая». И как это мгновение было – и до сих пор остается – самым важным моментом в моей жизни. – Никто не знает, каково это, пока оно не случится. Тебе только кажется, что ты знаешь, а потом тебя будто раскатывает по рельсам товарняк.

– Ну спасибо.

– О, Энни, я счастлива быть твоей матерью. Твое рождение в корне изменило мою жизнь. Я… – Я возмутительным образом начинаю плакать, как будто пытаюсь перетянуть внимание на себя.

Здесь столько всего смешалось. Слишком много чувств, которые я толком не могу облечь в слова, тлеют в глубине этого разговора. И я заслуживаю осуждения. Я виновата. Если бы мне не взбрело в голову уйти от Стива прямо сейчас, Энни не сбежала бы сюда на лето и не познакомилась бы с голубоглазым Эллиотом.

– Все образуется, мам.

Ее слова меня добивают.

– Это я должна тебя успокаивать.

– Но ты не можешь, так ведь? – вскидывается она.

Я чую ее тщательно сдерживаемый гнев, приглушенный и вязкий, как чернеющие комья водорослей на берегу. Накатывает приливная волна, и мы отскакиваем подальше от воды.

– Я не стану притворяться, что тебе будет легко, Энни, – повышаю голос я, перекрикивая шум моря. – Я не стану тебе врать.

Она фыркает. Ее джинсы намокли. На длинных рыжих ресницах блестят капли морской воды.

– Энни…

– Значит, ты беспокоишься не о том, что подумают твои друзья?

– Нет! – Хотя теперь, когда она об этом заговорила, я осознаю, что вряд ли стану писать об этом в соц сетях на правах самодовольной будущей бабушки.

И не ждет меня никакая свобода в среднем возрасте. Интересно, кому Энни успела рассказать. Может, весть об этом уже разнеслась по всем знакомым и мамаши принялись остервенело забрасывать друг друга сообщениями, испуганно обмениваясь неискренними выражениями сочувствия и собираясь немедленно отвести дочерей к врачу для установки гормонального имплантанта. В среде родителей давно существует этот невысказанный страх, что беременность – заодно с суицидом и расстройствами пищевого поведения – заразна. Наши умненькие золотые девочки должны изменить мир, а не менять подгузники.

– Ты всегда говорила мне прислушиваться к собственной интуиции и не обращать внимания на то, что говорят другие.

Я тут же жалею о своих словах.

– Бабушка бы поняла. – Ее голос надламывается.

Что бы сделала мама? Наверное, приняла все как есть. Поселилась бы с Энни, если бы та попросила, предложила бы свои услуги в роли прабабушки и няни в одном флаконе. Больше всего на свете мама любит малышей.

Волна с шипением отползает.

– И какое место во всей этой истории ты отводишь Эллиоту? – осторожно спрашиваю я.

Энни смотрит в темнеющую морскую даль, скрестив руки на груди. Ее волосы развеваются.

– Подальше от меня.

Может, пытаясь доказать, что со мной все в порядке, я создала для нее слишком радужное представление об одинокой жизни.

– Энни, люди же не острова в открытом море.

– Мое тело – мое дело.

– Это уж точно.

– Его мать сказала мне по телефону, что Эллиот уже встречается с другой. – Она отворачивается, сдерживая слезы. – Я не питаю иллюзий.

– Ну, тем не менее, он все же приезжал сегодня чуть раньше. Хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Энни резко поворачивается ко мне, разинув рот.

– Вы с Эллиотом виделись?

Я киваю.

– Он приехал сюда из самого Лондона. Но дожидаться тебя не стал. Думаю, ему не очень хотелось сидеть тут со мной. Разговор получился несколько напряженный. Прости, что сразу тебе не сказала. – Я пытаюсь выдавить улыбку. – Ты немного сбила меня с толку.

На ее лице мелькают миллионы микроэмоций.

Прилив несется к берегу с новой силой, ручейки начинают оплетать мои щиколотки. Пальцы ног онемели от холода.

– Энни, и еще кое-что… – Я делаю вдох. – Ты оставила папку на журнальном столике. – Энни быстро моргает, щеки, усыпанные веснушками, бледнеют. – На обложке написано «Лето 1971», помнишь?

– Я… я нашла ее в бабушкином столе. – Она сверкает глазами, уходя в оборону. Горизонт темнеет, превращаясь в чернильную полоску. – А что, нельзя?

Недоверие опутывает нас холодом, как море. Я готова стукнуть себя за то, что упомянула эту папку. Почему нельзя было просто притвориться, что я ничего не видела? Спустить все на тормозах? Наша запутанная, болезненная семейная история похожа на громоздкий клубок лески, выброшенный на берег неподалеку. Энни в такую минуту этого всего точно не нужно. Ощетинившись, она разворачивается и начинает подниматься по топкому пляжу.

– Пойдем домой, – говорю я, догоняя ее и показывая, что тема закрыта. – Тебе пора поесть.

Я слишком поздно слышу характерный рев. Энни кричит:

– Ну вот опять! Давай просто не будем говорить про это лето! Давай сделаем вид, что ничего не было…

А в следующую секунду гигантская одиночная волна налетает со спины и окунает нас в бурлящую соленую черноту.

18

Рита

МИМО ПРОЛЕТАЕТ ПАРОЧКА на велосипеде: женщина сидит на седле, обхватив за талию мужчину, крутящего педали, и ее красное платье раздувается, как парус. Они бросают железного коня у стены деревенского клуба и бегут внутрь, взявшись за руки. Проходит еще одна девушка в туфлях на шпильке, зеленых, как яблоки «грэнни смит».

Риту охватывает знакомое чувство какой-то непоправимой ошибки. Почему она решила, что будет хорошей идеей надеть эту унылую темно-синюю юбку-трапецию и коричневые туфли на плоской подошве? Затолкать обратно в ящик свой единственный красивый бело-розовый кардиган? Рита не хотела, чтобы кто-то подумал, что она старалась хорошо выглядеть, – и все равно не преуспела. Да она и не искала внимания. Но у нее всегда так: решение одной проблемы тут же порождает новую, и теперь Рита выделяется своей невзрачностью, как репа посреди клумбы. Теперь она понимает, насколько глубоко погрузилась в работу, отдалившись от своих беззаботных ровесников. Робби, замечает она, искоса бросив на него взгляд, постарался привести себя в порядок, пусть даже теперь он напоминает мальчика, которого нарядила мама. Его рубашка отглажена. Волнистые волосы напомажены и уложены на одну сторону, но постепенно выбиваются из укладки.

– Пойдем? – спрашивает он.

Она кивает, хотя ей хочется сказать: «Нет уж, спасибо, никуда мы не пойдем». Они входят в двери деревенского клуба, над которыми висят британские флажки, и окунаются в музыку, запах пота и смех.

– Слышь, Робби, ты, главное, не сруби ее по ошибке, – выкрикивает молодой человек в клетчатой рубашке, обнимающий девушку, похожую на воробушка, беззаботно выдыхая сигаретный дым в ее светлые волосы.

– И не пытайся укоротить ее топориком, – ревет другой.

– Прекрати, Альф, – смеется блондинка. – То, что тебе самому не хватает пары дюймов, еще ничего не значит.

Все уже намного хуже, чем она предполагала.

– Принести тебе чего-нибудь выпить? – Робби не пытается защитить ее и не огрызается в ответ на шутки этих болванов. Фред уже пустил бы в ход свои кулаки мясника: он обожал драться, только дай повод. Вместо этого Робби улыбается ей, внимательно и открыто глядя ей в глаза, как будто собирает сведения. – Они просто завидуют.

Она не сразу понимает, что он не дразнит ее, а говорит совершенно искренне.

– Грушевого сидра. Спасибо. – Ей больше нравится пиво. Густой темный эль, вроде того, что пил ее отец. Но девушкам не положено заказывать пиво. Особенно высоким девушкам, иначе они рискуют показаться мужиковатыми.

Роль бара выполняет раздвижной стол возле туалетов, вокруг которого целая толпа. Робби ждет своей очереди целую вечность. Рите приходится стоять в одиночестве, чувствуя себя главным экспонатом на выставке. Только один долговязый парень со светлыми, почти белыми волосами и розоватыми глазами улыбается и машет ей с другого конца зала. Она улыбается в ответ – приятно видеть хоть одно доброе лицо.

– Осторожно, а то потом от него не отвяжешься, – шепчет, наклонившись к Рите и прикрыв рот рукой, девушка в красном платье, которая приехала на велосипеде. – Это Фингерс Джонсон.

– О. Ладно. Спасибо. – Зеленый человек? Да он же белый, как личинка. Ей становится немного жаль его. Стоит там один, мнется, хрустит пальцами.

– Пожалуйста. – Девушка делает глоток из своего бокала, аристократично отставив в сторону мизинчик, демонстрируя ноготок, покрытый лаком цвета фламинго. Она крепкая и симпатичная, не писаная красавица и от этого еще более привлекательная, с пышной грудью. Улыбается так, будто точно знает себе цену. – Кстати, я Кейси.

– Рита. – Она замечает нитки, свисающие с подола платья Кейси. Такое ощущение, что оно было сшито в спешке буквально за прошлую ночь. Рита умеет разве что пришивать пуговицы к детской одежде. И штопать школьные гольфы. В ее душе поднимается неловкое страстное желание тоже сшить себе кокетливое красное платье, как у Кейси. Рита тут же гонит от себя эту мысль. Что бы она ни надела, все равно останется такой же неуклюжей и крупной. Нескладной.

– Хорошую ты себе работу отхватила. – Кейси приподнимает левую бровь, подведенную черным карандашом. (Рите никогда и в голову не приходило делать что-то с бровями. Теперь она думает: может, надо было?) – У Харрингтонов. Приятную, достойную. Не у каких-нибудь дикарей из леса, которые расплачиваются курами.

Рита смеется. Ты даже не представляешь, думает она.

– Но сама бы я не хотела возиться с малышней. – Кейси вздрагивает. – В конечном итоге нам всем достанется по коляске с нашими собственными вопящими спиногрызами, верно?

Улыбка застывает на лице у Риты. Для нее это будущее уже утрачено, стерто. Ей остается только любить чужих детей за деньги.

– По крайней мере, если мы останемся здесь. Но я-то оставаться не собираюсь. – Кейси постукивает пальцем по носу. – Ни за что. У меня грандиозные мечты. И планы. Голливуд. Бродвей.

Рита без труда представляет имя Кейси на афише. И саму Кейси на красной дорожке, посылающую воздушные поцелуи в толпу. И от этого она чувствует себя какой-то неправильной, как будто у нее тоже непременно должны быть большие мечты, свой план, как оставить след в истории, не довольствуясь работой у Харрингтонов. Рита с облегчением видит, как Робби пробирается обратно сквозь толпу со стаканами в руках, расплескивая свое пиво по пути.

Кейси кивком указывает на Робби:

– Странная вы с ним пара.

– О, мы не то чтобы пара, – тут же возражает Рита, смутившись, и приглаживает волосы. Хохолок на макушке все еще надежно приколот шпильками. Она пытается придумать какую-нибудь забавную девчачью тему, чтобы сменить направление разговора, но в голову ничего не приходит.

– Ну, ты тут поосторожнее, – говорит Кейси, весело глядя на зал поверх бокала. – Здесь что-то такое в воде.

Рита непонимающе улыбается.

– В смысле, легко вляпаться в неприятности. В лесу. Сомневаюсь, что в этой деревеньке найдется хоть один младенец, зачатый в кровати.

– О. – Румянец расползается от щек к шее и по всему декольте, как пятно от красного вина.

Рита вспоминает одинокую детскую пинетку, которую нашла в лесу, и окидывает взглядом других девушек в зале. Даже подумать жутко, каким изгоем становится беременная незамужняя девушка в деревенском обществе. (Бедная хорошенькая Пенни Макгуайр из их школы: узнав ее историю, все девочки зарекались лишний раз раздвигать ноги.) Они с Фредом делали это два раза – несколько дерганых минут, потом он отстранялся, и она пыталась довести дело до конца рукой, – но только после помолвки. «Такой вот я старомодный», – говорил Фред. Хотя она знала, что с прежними своими девушками он не был таким старомодным, что заставляло ее сомневаться в своей привлекательности.

– Третий лишний. – Кейси подмигивает Робби и ускользает в толпу в своем красном платьице.

Робби не провожает ее взглядом, как все остальные мужчины в зале. Он протягивает Рите бокал и смотрит на нее, пока она пьет, как будто это зрелище странным образом доставляет ему удовольствие. Ей почти хочется, чтобы Кейси вернулась и помогла нарушить неловкое молчание своей непринужденной болтовней. Но та уже танцует. Большинство девушек здесь танцуют: пылкие и напористые, они вытаскивают парней в центр зала, а те идут как завороженные, и их глаза… На Риту никто так не смотрел. Никогда. Потом музыка замедляется, мужчины обвивают девушек за талию, притягивают к себе, прижимают к своим бедрам, и выглядит это, честно говоря, ужасно грубо. Но она понимает, что не может отвести взгляд. Не может не думать, каково это – очутиться в таких тесных объятиях.

Фред всегда отказывался танцевать. Говорил, что он с ней будет плохо смотреться. При ее-то росте.

Робби тоже не предложил ей потанцевать. Хотя для нее это большое облегчение – он ниже на четыре дюйма! – ей все равно обидно, и она не понимает, зачем сюда пришла. Ее охватывает внезапный страх расплакаться. Рита уже подумывает сделать вид, что ей стало дурно, чтобы избавить их обоих от страданий. Можно сказать, что у нее расстроился желудок от кекса, который принесла Мардж. Вполне правдоподобно.

– Рита. – Робби придвигается ближе. Его дыхание пахнет хмелем. И, как ни странно, пробуждает далекие смутные воспоминания об отце. – Хочешь потанцевать?

Ну уж нет. Но девушки не имеют права отказываться, тем более после того, как уже согласились пойти на танцы. Она в ловушке. Он тоже. Им обоим придется притворяться.

– Ладно.

Робби не двигается с места, продолжая всматриваться в нее. И, наверное, видит что-то такое, что заставляет его сделать выводы.

– Или можем просто допить напитки и прогуляться по лесу?

* * *

Колючая ветка ежевики цепляется за ее юбку. Рита наклоняется, чтобы отцепить ее, но Робби мгновенно выхватывает из кармана перочинный ножик и разрезает жесткую ветку, будто стебелек сельдерея, а потом начинает выбирать шипы из ткани удивительно проворными пальцами.

– Нельзя же допустить, чтобы эти колючки испортили твою чудесную юбку.

Он, похоже, вовсе не шутит и искренне не понимает, насколько старомодно смотрится эта юбка из «C amp;A» и как отчаянно Рита за ней прячется. Когда его палец случайно, мимолетно касается ее икры, по ноге пробегают мурашки.

В голове звучит голос Нэн: совсем из ума выжила? Как она додумалась отправиться домой пешком в сопровождении этого грубоватого, вооруженного ножом мужчины, причем через глухой лес, да еще и позволить ему схватить ее за юбку?

С другой стороны, с ним Рита хотя бы не потеряется. (И ей не придется танцевать в присутствии других людей.) И потом, лучше поскорее вернуться в Фокскот: она больше не может сдерживать тревогу по поводу костра. Можно доверять спички Джинни? А Гере?

Они быстро подстраиваются друг к другу и начинают идти в одном темпе. Как чужое смущение заставляет Риту стесняться еще сильнее, так и наоборот, непринужденность, которой Робби проникается в лесу, его доверие к лесу – все это передается и ей. Она начинает расслабляться. Позволяет себе порадоваться тому, что все же выбрала плоскую подошву. (Далеко бы ушла та девушка в красивых зеленых туфельках на шпильке? Вот именно.) Даже юбка начинает чувственно шелестеть, как будто жесткая ткань немного смягчилась. В воздухе чертят круги трясогузки, охотясь на мух. Высоко над деревьями взмывает в небо ястреб-тетеревятник, похожий на гигантскую вешалку.

Говорить на ходу тоже как-то проще – не нужно смотреть в глаза. Робби протискивает в разговор вопросы, как записки под дверь, так что Рита их даже не замечает. И отвечает на них, зачем-то пускаясь в лишние подробности. В основном рассказывает о своем детстве в Торки: про заброшенную хижину на берегу, где она любила прятаться, чтобы почитать библиотечные книжки, про свой первый кактус по имени Берт. Рита обрывает сама себя, но Робби уже поворачивается к ней и повторяет с широкой восторженной улыбкой:

– Берт?

– Расскажи мне про лес, – натянуто просит она, чтобы сменить тему.

Но Робби не кичится своими знаниями, как Фред. (Тот готов был сразить любого ужасающими подробностями работы на скотобойне.) Скорее, факты сами сыплются из Робби, как монетки из дыры в кармане. Он снимает с ветки клочок оленьего бархата и проводит его пушистой стороной по тыльной стороне ее ладони, от чего вверх по руке бегут странные покалывающие мурашки. Робби дует в краешек букового листа, имитируя брачный клич косули. (Рита глупо краснеет от слова «брачный».) Он рассказывает, что мертвое так же важно для леса, как живое: в перегное живут миллионы насекомых, которыми, в свою очередь, питаются птицы. В лесу «жизнь целуется со смертью». (Румянец становится еще ярче.)

– Это древнее место, Рита, – с тихим благоговением произносит он, – некогда служившее охотничьими угодьями англосаксам, норманнам и Тюдорам. Здесь история свила гнездо бок о бок с совами и пеночками. Из местных дубов строили корабли в семнадцатом веке, и Нельсон, забеспокоившись, что древесина закончится, распорядился посадить тридцать миллионов желудей. Вот почему здесь так много дубов – это нельсоновские дубы, они до сих пор живы. – Он объясняет, что ствол дерева своим строением напоминает паутину, что грачей можно есть, как кроликов, и получается очень вкусно, если хорошенько приправить кетчупом; про браконьеров и отстрел животных, и что стрелять в лесу сложно, потому что деревья мешают целиться, а пуля может пробить тело оленя насквозь и продолжить полет. Никогда нельзя стрелять, не зная, как далеко улетит пуля.

Рита, жадная до знаний, внимательно слушает. И так постепенно он раскладывает лес по полочкам, разбирая его на малые части. Указывает на дугласовы пихты, достающие до неба; на дубы и благородные каштаны, возвышающиеся над «подлеском» – ей нравится это слово – из орешника, березы и бузины. Она невольно всматривается сквозь сетчатое кружево из ветвей и прутиков в гущу нижнего яруса, чтобы разглядеть скрытые в нем крошечные формы жизни: мхи и цветы живучки, звездочки лишайника на выступах древесной коры, мягкая нижняя сторона листка. Даже споры бактерий на земле, перерабатывающие все умершее в густую черную пасту.

– Посмотри наверх, – говорит Робби, останавливаясь на тропинке и показывая пальцем. Золотистые волоски на его мускулистой руке ловят отсветы низкого вечернего солнца. Рите хочется провести по ним кончиками пальцев. Его любовь к этому месту трогает ее. – Гнездо. Видишь?

Запрокинув голову, она невольно отклоняется ближе к нему и всматривается в самые верхние ветки, где на ветру покачивается что-то похожее на плетеную корзину для белья. Все кружится, деревья размахивают ветвями, и только они с Робби стоят неподвижно. Рита хихикает.

– Ты шатаешься. – В его голосе слышится улыбка. – Тебе лучше присесть. – Он указывает на ветку, растущую горизонтально невысоко над землей.

– Я не привыкла к сидру, – говорит она, хотя чувствует, что ей вскружило голову что-то другое, что-то, отчего вся кровь хлынула вниз, к внутренней стороне бедер. Может, это лес ее зачаровал, наполнил странной эйфорией и… желанием, как будто ее мучит то ли голод, то ли жажда, хотя ей не хочется ни есть, ни пить.

– Не самый роскошный способ добраться до дома. Прости, Рита. – Судя по выражению лица, он ни о чем не жалеет. У него удивительно приятная улыбка. Полные, изогнутые губы и необычные заостренные резцы, высоко посаженные в деснах. Рита запоминает эту улыбку и, опасаясь утонуть в ней, делает вид, что с интересом изучает грибы под ногами.

– В следующий раз отвезу тебя домой на пикапе. – Робби поднимает с земли небольшую палочку и достает из кармана нож; он ее больше не тревожит, этот нож. (А вот это «в следующий раз» – да. Получается, она дает ему ложную надежду? Хотя какая разница?) Она наблюдает за его руками, счищающими кору, под которой открывается зеленоватая сердцевина палочки, бледная, как мякоть груши. Красивые у него руки. – Ты, наверное, скучаешь по Лондону, по вечеринкам и всему остальному?

Ей слишком стыдно признаваться, что она ни разу не была на лондонских вечеринках – по крайней мере, не в качестве гостя. Поэтому Рита говорит:

– Да, очень, – а потом задумывается, что под «всем остальным» он мог подразумевать парня.

Робби встает и отбрасывает палочку на землю.

– Ладно, пойдем, я тебя провожу.

Они продолжают путь в молчании. Что-то изменилось. Перестроилось. Словно крошечную возможность задушили, как огонек свечи между пальцев. Но, по крайней мере, теперь они с Робби не совсем чужие люди. Рита надеется, что они смогут стать друзьями. Ей бы не помешал друг.

От легкого дождичка в воздух поднимается рождественский аромат хвои. Рита начинает узнавать местность: вот обугленное дерево, в которое попала молния, вот вигвам из веточек, который вчера построил Тедди. Вот тлеет недавно потушенный костер, в центре еще мерцают оранжевые угли. Слава богу, никакого пожара. Она зря волновалась.

Когда сквозь деревья начинает маячить сад, в груди у Риты расползается, словно тень, непонятное прохладное чувство. Она заглянула в другой мир, где есть красные платья, где молодые люди танцуют, вплотную прижавшись друг к другу, где мужская рука выбирает колючки из ее юбки, и ей хочется схватить Робби и потребовать: «Отведи меня обратно». Через несколько секунд калитка сада захлопнется. Робби уйдет. Рита останется взаперти внутри большого коричневого особняка, один на один со своими обязанностями и работой. Будет мыть посуду. Отсчитывать таблетки для Джинни. Отбиваться от Мардж. В страхе ждать звонков Уолтера. Делать записи в этой проклятой тетрадке.

– Ш-ш. – Робби легонько касается ее руки. Кожу покалывает. – Слышишь?

Она тоже останавливается. Прислушивается. Такой слабый звук. Он стремится к ней через лес, проникает в тело, вонзается под кожу рыболовным крючком: «уа-у-а-уа», потом пауза для вдоха, а потом… только шелест дождя.

– Что это такое? – Рита сама не понимает, почему говорит шепотом. И почему волоски у нее на руках встали дыбом, прямые, как иголочки.

Робби щурится в чащу, нахмурившись, мысленно перебирая знакомые ему звуки леса.

– Звереныш, – говорит он после паузы. – Крики многих животных похожи на плач младенца. И где-то поблизости наверняка найдется агрессивная самка, его мать. Пойдем.

Рита оглядывается через плечо: ничего не видно. Какой бы звереныш там ни кричал, он уже далеко. Но его плач все еще звенит у нее в ушах. Нужно проверить – ради собственного спокойствия.

– Робби, я схожу… – начинает она. Но его руки уже ложатся ей на бедра и прижимают ее к его телу. Он накрывает ее губы своими.

19

Гера

КРИЧИТ ЛИСА. ИЛИ не лиса. Сумерки уже исполосовали небо, и в лесу темнеет. Тени становятся глубокими, как пещеры. Крошечные птички снуют между веток, будто пытаясь найти безопасное укрытие, пока не опустилась ночь и круглоглазые совы не начали пикировать с верхушек, растопырив когти. Мне немного жаль бросать свой костер, сложенный из веточек, сосновых шишек и комков газетных страниц.

Но какой смысл сидеть здесь, если мама с Тедди уже ушли. Она поднялась резко, схватившись за голову в растерянности и замешательстве, как будто сама не понимала, как здесь оказалась. Отряхнула платье и сказала, что устала и хочет домой, закутаться в кардиган и выпить чашечку горячего чая. Я закусила щеку изнутри, осознав, что мы уже не полежим вместе на траве, держась за руки и высматривая в небе звездные ожерелья Большой Медведицы и Ориона, как она обещала. Мама взяла за руку Тедди и сказала, что я могу остаться, если хочу, и чтобы я не ела слишком много маршмэллоу.

Я съела их все, чтобы растолстеть ей назло, облизывая хрустящую подгоревшую корочку и обжигая нёбо. После этого я еще больше возненавидела себя и принялась волноваться о том, как Большая Рита провела вечер. Любовью можно заразиться и во второй раз, в отличие от кори. Так что мама очень глупо поступила, что отправила ее на танцы с Робби Ригби. Вдруг он понравится ей больше, чем мы? И в этот момент я услышала странный крик. Этому звуку здесь точно было не место.

Я пошла на плач, пробираясь через лес, как по дорожке из хлебных крошек. И пришла сюда. Почти к самому дому. К большому пню в нескольких ярдах от ворот.

На пне лежит сверток из одеяла. Он шевелится. Мешок с ненужными котятами или щенками? Наружу высовывается крошечная ручка.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках матери. Или няни. Или коляски. Хоть чего-нибудь, что объяснило бы, почему настоящий живой младенец лежит здесь, в пронизанном мошкарой пятне вечернего света, будто на него направил луч сам Господь. Но поблизости никого нет. Единственное свидетельство того, что здесь был кто-то взрослый, – это пакет из магазина, лежащий возле пня. Может, и ребенок, и пакет были брошены в лесу после того, как взрослый заблудился? Это как-то неправдоподобно. Впрочем, как и сам младенец.

Воздух сгущается, искрит от напряжения. Моя тень вытягивается, становится длинной, как соломенная кукла. Вдруг за мной наблюдают? Вдруг это какая-то проверка? Няня-француженка оставляла десятипенсовые монетки на буфете, чтобы проверить, возьму ли я их. (Я брала.) Что бы ни случилось дальше, вина будет на мне. Я знаю, что лучше уйти. Оставить младенца, чтобы его нашел кто-нибудь другой. Но я все равно подхожу ближе.

Девочка, решаю я, поскольку она одета в розовое. Обезьянья мордочка, искусанная насекомыми, бугрится, как от крапивницы. Повсюду ползают муравьи. На детской макушке виднеется ямочка, где под кожей явно нет кости. Она пульсирует.

Я касаюсь руки малышки. Ее кожа шелковистая и упругая, как белок яйца, сваренного вкрутую. Ее пальчики обхватывают мой большой палец и не отпускают.

– Ну, привет, – шепчу я.

От звука моего голоса малышка давится плачем, уставившись на меня блестящими, как у дрозда, глазами. Ее личико меняет цвет пятнами: бледнеет, краснеет, снова бледнеет, как будто у нее под кожей постоянно меняется погода. Я готова смотреть на это бесконечно. Но уже темнеет. Я не знаю, что делать и где Большая Рита. И я пока не готова показать малышку маме.

К тому же тихий голосок в голове говорит мне: «Кто нашел, тот и забирает». Она моя. Как младшая сестричка, которая мне так и не досталась.

Я срываю листок, прицепленный к одеяльцу булавкой для подгузников, сую его в карман, чтобы потом прочитать, и поднимаю пакет, лежащий возле пня. Малышка все кричит и кричит, ее тельце напряжено, ножки толкаются в одеяло, крепкие как деревяшки.

– Ш-ш! – уговариваю я. – Кто-нибудь тебя услышит. Нас найдут.

Ее шея гнется, будто вот-вот переломится, и я вдруг вспоминаю, что младенцам обязательно нужно придерживать голову. Кожа у нее на затылке холодная. Я покрепче прижимаю малышку к футболке, чтобы согреть. Ее приятно держать, будто кота или кролика.

Но крик начинается снова, сперва тихо, потом громче, пронзительнее, разгораясь как огонек, ползущий по фитилю бомбы в мультике. Я пытаюсь ее укачивать. Бесполезно. Я сую палец ей в рот, мазнув сажей от костра по верхней губе – получаются усы. Ее язычок обхватывает мой палец, и она начинает сосать. Тишина. Отсутствие крика.

Я направляюсь подальше от дома, держа палец у нее во рту и мурлыча себе под нос. Почему-то я не могу вспомнить слова ни одной колыбельной. Все будто во сне, когда ты тянешься за словами, а они убегают.

Мы уже у речки, которая шумит в узком овражке, разбуженная дождем. У меня начинают ныть руки. Я сажусь на землю. Малышка идеально умещается в колыбельке из моих скрещенных ног, поверх рыхлых, как тесто, бедер, будто подобралась наконец недостающая деталь.

Я вытаскиваю записку из кармана: «Пожалуйста, позаботьтесь обо мне. Я хорошая девочка, которой нужен дом». И все. Как будто это медвежонок Паддингтон. Никаких полезных советов по уходу! Даже имени нет. Если бы я была ее матерью, я бы на всякий случай написала подробную инструкцию, вроде той, что лежит в бардачке машины.

От пакета толку больше. Я раскладываю его содержимое на траве: упаковки сухого молока, две стеклянные бутылочки с коричневыми резиновыми сосками, комбинезончик и подгузники. Проголодалась? Может, поэтому она так странно тянет рот в сторону, как пловчиха. Я спасу эту малышку. Раз уж сестренку спасти не смогла.

Я кладу ее на замшелый берег речки. Ей там нравится, она слушает шум воды и водит перед собой ручками с таким изумлением, будто это космические корабли, а никакие не руки. Чем больше я на нее смотрю, тем больше замечаю: крошечные ушки, похожие на раковины моллюсков; белые пятнышки вокруг носа, корочка на голове, хрупкая, как свечной воск. Я прижимаю палец к вмятинке у нее на макушке и представляю, как под кожей бежит кровь, прямо как ручей.

Потом я вспоминаю. Ей нужно молоко.

Речка? Достаточно чистая, годится. Я подношу стеклянную бутылочку к воде и наполняю. Потом вытряхиваю смесь, но она рассыпается во все стороны, а та часть, что все же попадает в воду, никак не хочет размешиваться и плавает рыхлыми комками. Малышка выплевывает соску и начинает хныкать, так что я откладываю молоко и прижимаю ее к себе до тех пор, пока она не умолкает, обмякнув у меня на руках. Ее глаза закрываются.

Наконец-то я чувствую себя лучшей старшей сестрой на свете. Я покрепче обнимаю ее, такую теплую, и вдруг происходит нечто странное. Время будто начинает отматываться назад, день за днем, месяц за месяцем, разворачивается, как сложенный листок, и вот я уже снова сижу в своей спальне в Примроуз-Хилл в ту самую ночь, когда родилась моя сестренка.

Машина скорой помощи ждет возле дома. Акушерка спускается по ступенькам крыльца. Я смотрю сверху вниз сквозь листья глицинии на сверток в ее руках, подсвеченный одиноким фонарем над дверью, и вдруг вижу то, что целый год не могла вспомнить: дыру в том месте, где должны быть нос и рот моей сестренки. И еще я знаю вот что: это ничего бы не изменило. С лицом или без лица, она все равно была бы моей сестренкой. Я бы любила ее ничуть не меньше.

20

Сильви

«ТЕБЯ НАШЛА ЧУДЕСНАЯ девочка в волшебном лесу теплой летней ночью, ты лежала на пеньке…» – шептала мне мама перед сном. Я тут же умоляла ее снова рассказать эту историю, которая завораживала меня не меньше, чем Санта-Клаус или мысль о том, что в дальнем углу сада, возможно, живут феи. Как и все хорошие истории, эта казалась нереальной, но в то же время правдивой. Родители впервые рассказали мне об этом, когда мне было пять лет: «Ты должна кое-что знать…» Судя по всему, я озадаченно пожала плечами и попросила печенья. Дело было не только в том, что тогда – и еще долгое время после этого – я не понимала всю значимость сказанного. Но мама и папа долго искали меня и так сильно полюбили, что удочерили: мне это понравилось. Поскольку Кэролайн тоже была приемной – ее взяли всего через несколько месяцев после меня, – нам это казалось нормой. Мы обе знали, каково это – когда тебя «выбрали», а не просто родили.

Я всегда знала, что во мне есть что-то дикое. Кэролайн любила кукол, а меня тянуло к деревьям. Я каждый день забиралась на старую яблоню в глубине сада и сидела на самых высоких ветках, нюхая морской воздух. В школе мне бывало трудно сосредоточиться: мысли прыгали, как воробушки, но на улице, вскарабкавшись на дерево, я успокаивалась.

В любом случае, решила я, не каждой девочке доводится стать звездой сказок, которые ей рассказывают перед сном, закрывать глаза и слышать шелест совиных крыльев и возню ежей в сухих листьях, оставаясь при этом в своей уютной кроватке. Другие девочки не могут смотреть на стены своей спальни и видеть лес, как Макс из книжки «Там, где живут чудовища». Других девочек, в отличие от меня, никто не обнаружил, как редкий вид бабочек. Сильви – имя французского происхождения – значит «лесная». Так что мне по-детски нравилась моя личная история про найденыша. Вот только я не понимала, почему мамин голос во время рассказа становился хриплым и почему, когда я задавала ей вопросы, в воздухе искрило от напряжения.

Когда мне было лет девять, все изменилось. В школе была перемена, шел дождь, капли стучали по гофрированной крыше навеса, под которым мы играли на улице. Почему-то я решила, что сейчас самое время поделиться историей своего появления на свет с Донной – мы с ней не особенно-то дружили, – которая стояла рядом со мной, вся такая с блондинистыми косичками, и хвасталась своим игрушечным пони. Глаза Донны широко раскрылись: «Значит, ты была не нужна своей настоящей маме и она бросила тебя умирать?!» Я растоптала ее пони. Но и мне досталось. В тот вечер я сказала маме, что больше не хочу слушать эту сказку на ночь. (Никогда не забуду, с каким облегчением она на меня посмотрела.) И на яблоню я больше никогда не забиралась. Я достала свою единственную куклу, давно заброшенную в ящик с игрушками, расчесала ее склоченные волосы, завязала их розовыми ленточками и нарядила ее в красивое платьице, чтобы она была аккуратной и блестящей, а не дикой и лесной. Из себя я тоже вытравила лесные замашки. И сказала себе, что та часть жизни, которую ты не помнишь, не считается.

В моем первом настоящем воспоминании – в том, которое подкреплено зернистыми фотографиями с тенями от пальцев и обязательными красными глазами, – я сижу на мокром пляже, а папа, наклонившись, ковыряет песок лопаткой. Кэролайн хватается за его волосатые плечи и визжит от восторга. Мама одета в крошечное вязаное бикини, украшенное свисающими бусинами, с бюстгальтером, похожим на два треугольных сэндвича, и держит в руках большой черный фотоаппарат, который я обожала. По моей руке стекает тающее липкое мороженое. Мне три года. Сильви – я – только что начала свое существование.

Но меня все еще терзает страх. Вдруг есть другая я, спящая где-то внутри, как молодой зеленый орех в скорлупе? Вдруг мой мозг способен заглянуть еще дальше, если я ему позволю? В эту пустоту между моим рождением и моментом, когда меня нашли? А Кэролайн? Вдруг она тоже что-то помнит? Даже если не хочет помнить. А она не хочет. Никогда не хотела. Она боится прошлого еще больше, чем я, что уже о многом говорит. Мы дали друг другу клятву. На мизинчиках. Мы сестры. Сильные и верные. Не жертвы.

Я однажды читала, что гиппокамп, где хранятся воспоминания, в младенческом мозге развит не до конца. Но миндалевидное тело, отвечающее за эмоциональную память, уже работает. И это меня тревожит: что, если память связана скорее с воспроизведением, чем с хранением? Что, если первые воспоминания все еще хранятся где-то там, в мозгу, как непрочитанные книги в недрах подземной библиотеки? К счастью, чаще всего, если я пытаюсь представить, как меня бросили, я будто смотрю в глыбу серого льда. Ничего нет, только лед. Только в редкие дни, рваные, крошащиеся, вот как в последнее время, после большого шока – а решение Энни оставить ребенка для моего мозга сродни землетрясению, – начинают проявляться какие-то очертания, даже не воспоминание, а что-то другое, нерассказанная история, которую я каким-то образом чувствую, но не могу описать словами.

И особенно сильно я чувствую ее сейчас, пока мы с Энни выползаем из морской пены.

– Ты цела? Точно? – Я помогаю ей встать.

Она потрясена. Мы обе оказались не готовы к налетевшей сзади волне. Мы промокли до нитки. Песок в волосах. Песок во рту. Но могло быть и хуже. Я встревоженно оглядываюсь через плечо. Волна откатилась обратно, превратившись в тонкий пенный язычок. Но я чувствую, что где-то в море уже есть ее старшая сестра, пульсирует в темноте, набирает силу и катится к берегу. На ум тут же приходит ждущая нас в доме папка с газетными вырезками, которую моя мать прятала все эти годы. Прямо как эта волна – энергия, бегущая сквозь материю, готовая вырваться наружу.

21

Рита

НУ ВОТ, ОПЯТЬ. Плач, который Рита уже слышала чуть раньше вместе с Робби. Ее сердце начинает биться чаще, отстукивая дробь, как будто ее тело уже знает что-то, чего не знает мозг. Назад дороги нет. Под куполом огромного тиса она останавливается и прислушивается. Ничего. Может, показалось. Поцелуй выбил ее из колеи.

Она, разумеется, оттолкнула Робби. Большая, невзрачная Рита не годится для танцев, но пообжиматься – сойдет! Она добежала до дома, где услышала от Джинни, что Гера еще не вернулась. Можно было предположить, что она у костра, но Рита ее там не видела, когда проходила мимо, а время уже слишком позднее для прогулок в одиночестве. На ум тут же пришел Фингерс. Это все по ее недосмотру. Нельзя было оставлять детей одних с Джинни… Ребра стискивает тревога.

Рита останавливается на развилке: к поленнице или к речке? Налево. Гера обожает эту речку. Рита продолжает путь, ускоряя шаг. Где же она?

Пахнет дождем. Рита складывает руки рупором.

– Гера?

– Я здесь, – доносится ее голос.

Прищурившись, Рита всматривается в темноту. Да, вот она, негодница. Слава богу. Но почему у нее на коленях кукла?

Гера восторженно манит ее к себе.

– Что происходит? – Рита кидается к ней. Младенец? Здесь? Она трогает малышку. Живая. Но лоб холодный, как пластик. – Где ее мать? С девочкой что-то случилось? Господи, давай ее мне. Скорее, скорее.

Малышка крошечная, хрупкая, не старше нескольких недель и почти ничего не весит. Ее пальцы побелели на кончиках, как будто под ногтями скопился холод, а лицо все в укусах насекомых. Рита мягко поглаживает воспаленную щечку, стараясь немного унять зуд. Малышка хнычет, задумчиво глядя на губы Риты, будто ожидая каких-то объяснений, которые помогут понять, что происходит и что ей нужно сделать, чтобы выжить. Рита прячет девочку под кардиган для тепла, укутывая ее шерстяной тканью, как одеялом, и придерживая ее под спину ладонью.

– Гера, что это за…

Гера начинает бормотать. Какие-то небылицы про малышку, оставленную на пне.

– Вот, смотри.

Рита верит ей, только увидев помятую записку, которую Гера достает из кармана. Пакет с детскими вещами. Такая жалкая горстка запасов. Как-то совсем по-диккенсовски.

– Господи. – Она поглаживает малышку по спине подушечкой большого пальца, с облегчением чувствуя, что та постепенно согревается. – Ты уверена, что поблизости никого нет?

Гера качает головой:

– Я искала.

Рита отодвигает кардиган и смотрит в широко раскрытые черно-синие глаза малышки. Ее уязвимость задевает что-то в душе Риты. Словно тянется какая-то мышца, словно открывается вентиль. Даже искусанная и замерзшая, малышка очень красива. Совсем не из тех сморщенных младенцев, что похожи на Уинстона Черчилля. Сейчас она молчит, как будто ей только Риты и не хватало.

– Надо было сразу позвать взрослых, Гера, – с укором говорит она.

– Я боялась, что меня отругают. – Гера не упоминает о том, что дома не было взрослых, кроме Джинни. Рита тоже молчит.

С неба начинают сыпаться крупные капли.

* * *

Джинни дожидается их в холле.

– Наконец-то, Гера! Я же говорила тебе – без глупостей! Ты выставила меня совсем плохой матерью. А Рите пришлось тебя искать под дождем и… – Она умолкает и хмурится, озадаченно уставившись на выпуклость под кардиганом Риты. – Что это?

Рита сглатывает. Она понятия не имеет, как отреагирует Джинни. Молчание затягивается. Вода капает с промокшей одежды на деревянный пол. Малышка начинает извиваться, щекоча ребра Риты и сжимая ткань кардигана в кулачках.

– Там кролик? Олененок? – Джинни хмурится и натянуто смеется, переводя взгляд с Геры на Риту и обратно. – Это нам на ужин? Покажите.

Будто в ответ на ее вопросы малышка начинает тихо хныкать. Джинни вздрагивает, будто от удара током. Гера широко улыбается:

– Я нашла тебе ребенка.

– Нет, – выдыхает Джинни, мотая головой. – Не говори так.

Рита отворачивает край кардигана. Малышка выглядывает, как звереныш из сумки.

– Боже правый. – Джинни прикрывает рот рукой. – Гера, что ты натворила?

* * *

За окном кухни небо сверкает, как фольга. Но выжившая малышка – чудом выжившая, думает Рита, – уже в безопасности, жадно сосет смесь из бутылочки, поджимая пальчики ног. Гера и Тедди жмутся ближе, зачарованные зрелищем, с нежностью и вниманием наблюдают за малышкой, как будто ее появление – невообразимое чудо и в то же время то, чего они давно ждали. Только Джинни держится в стороне, исполненная ужаса и благоговения. Ее испуганные глаза так широко раскрыты, что вокруг радужек видна белая каемка. Она не может отвести взгляд.

Кухню наполняет тихое влажное причмокивание, и все они молча, завороженно внимают, будто слушатели на концерте камерного оркестра, играющего изысканную классику. Малышка с громким звуком делает последний глоток, и ее веки тяжело закрываются. Кухню окутывает умиротворение, мягкое, как тишина после ночного снегопада. И на одно волшебное мгновение Рите кажется, что малышка связала их всех воедино и перенесла куда-то далеко.

– Можно? – дрожащим голосом спрашивает Джинни, медленно приближаясь.

Рита нехотя, настороженно протягивает ей девочку. У нее возникает странное предчувствие, будто она навсегда запомнит это мгновение, будто что-то разрывает ткань ее жизни, которая никогда уже не будет прежней. Малышка оставляет вмятинку на ее темно-синей юбке и ощущение тепла, которое тает через несколько секунд.

– Я забыла, – изумленно шепчет Джинни, осторожно прижимая девочку к себе и закрывая глаза. – Я совсем забыла.

Проходит полчаса, но Джинни отказывает выпускать ее из рук. Она лежит на диване, глядя в пространство мутным, мечтательным взглядом, распластав малышку у себя на груди. В дрожащем свете очага лицо Джинни светится и безмятежно розовеет, как будто жизненная сила младенца передается и ей. Дети тоже это чувствуют. Они сидят на полу, прислонившись к маминым ногам, прикрытым шелковой тканью халата, и смотрят на пальчики малышки, которые то сжимаются, то раскрываются, как звездочки.

Поэтому никто больше не замечает движения за окном. Только Рита. Лицо? Что-то мелькнуло. Что-то бледное. Она подходит к окну и прижимается к облезлому подоконнику. От ветхой рамы тянет сквозняком.

Буря на улице, разъяренная как зверь, остервенело треплет деревья, пытаясь вырвать их с корнем. Небо угольно-серое, с оранжевыми всполохами. Рита вглядывается в сад – теперь видно лучше, глаза привыкли. Но кто бы или что бы там ни было, оно уже исчезло. Какое-нибудь животное, решает она. Или упавшая ветка. И все же это заставляет ее задуматься о внешнем мире. Волоски на руках встают дыбом.

– Может, мне пора позвонить в полицию? – спрашивает она, поворачиваясь к Джинни.

Та резко распахивает глаза:

– Что? Нет!

Рита в растерянности. Она ничего не понимает.

– Но они нам подскажут, что делать дальше.

– Я сама знаю, что делать дальше. – Джинни приподнимается и покрепче обнимает малышку. Пушистые черные волосы на детской макушке ложатся на ее руку. – Она только-только попала к нам. Ей пока рано уезжать. – Джинни опускает взгляд на девочку, яростно сверкая глазами, готовая защищать ее. – Правда, милая?

Скрипят часы с кукушкой. Кажется, что с появлением малышки время в доме остановилось, но на самом деле прошло больше часа. Где-то там какая-то женщина сейчас места себе не находит от тревоги, думает Рита. Сердце начинает колотиться.

– Тогда, может, вызовем деревенского доктора?

Гера качает головой:

– Доктор все равно позвонит в полицию, да, мама?

– Да. – Джинни смотрит на Геру с теплой улыбкой. – Правильно, милая.

Гера будто разом вытягивается на пару дюймов. Рита совсем ничего не понимает.

– Никакой полиции. Никаких докторов. – Джинни повыше поднимает малышку и легонько дует в пушок у нее на макушке, восторженно наблюдая, как он шевелится.

– Джинни, она, возможно, больна, – возражает Рита, чувствуя нарастающую панику. – И кто-нибудь наверняка будет ее искать. Ее мать.

– Больные дети отказываются от молока, Рита. А женщине, которая оставила ее на пеньке, прекрасно известно, где она находится. – Лицо Джинни суровеет. – Давайте не будем забывать, что это чудовище бросило ребенка. Малышку могла утащить лиса, ей могли выклевать глаза вороны. Даже подумать страшно.

– Ее здесь специально оставили, Большая Рита, – говорит Гера, наслаждаясь тем, что они с матерью на одной стороне. – Рядом с Фокскотом. Рядом с нами.

– Для нас, – улыбается Тедди, присоединяясь к разговору и дергая малышку за ножку. – Как подарок. Маленькая Леснушка.

– О, Леснушка, мне нравится, Тедди, – воркует Джинни. – Очень нравится.

– И мне, – говорит Гера и несколько раз тихонько повторяет слово «Леснушка» себе под нос, словно заклинание. Тедди сияет от гордости.

Рита боится даже представить, что обо всем этом скажет Уолтер. Нож, который Джинни прятала под матрасом, стоит у нее перед глазами, угрожающе поблескивая. Потом ей видятся каменные колонны и высокие чугунные ворота с острыми пиками наверху на въезде в «Лонс».

– Джинни, все-таки нужно связаться с полицией. Я могу отвезти ее на машине в участок.

– Отвезти? Вы? Ну уж нет. Господи. Посмотрите в окно, Рита. Какая буря! Просто убийственная! На каждом шагу падают ветки. – Джинни поглаживает малышку по щеке. Та растерянно смотрит на нее и начинает хныкать. – Ну-ну. С нами ты в безопасности, моя куколка. – Она поднимает взгляд на Риту. – Всего на одну ночь, ладно? Дадим бедной крошке шанс оправиться от пережитого кошмара.

Рита чувствует, что прямо сейчас происходит что-то непоправимое. Неправильное.

– Но…

– Ш-ш. Слышите? – Джинни прикладывает палец к губам. – Неужели вы хотите везти ребенка в такую непогоду? Всерьез готовы сесть за руль?

Рита прислушивается к жуткому звуку, пугающе близкому, похожему на глубокий стон, будто сама земля раскалывается надвое. Потом раздается треск отрывающихся корней и грохот первого падающего дерева.

– Так и быть, подождем, пока закончится, – нехотя сдается она, чувствуя, как собирается новая буря, уже не снаружи, а внутри Фокскота.

22

Гера

ГИГАНТСКОЕ ДЕРЕВО ЛЕЖИТ поперек дороги, вывернутое с огромным шматком земли. Бледные корни болтаются в воздухе, как ножки. Мне жаль дерево, но я рада, что оно помешает Мардж – и любым другим посетителям – попасть к нам в дом. Прошло два дня с тех пор, как я нашла малышку, и никто до сих пор не знает, что она у нас. Единственный источник проблем – это Большая Рита, которая как-то странно себя ведет, как будто у нее на все свое мнение. Как будто она не любит Леснушку так, как мы. Как будто хочет нас выдать.

Сегодня утром она бы дозвонилась до полиции, если бы я вчера вечером не выдернула телефонный кабель из стены и не соврала, что его порвало во время бури. И сейчас она бы уже ехала в деревню, если бы я не проследила за ней в окно спальни и не предупредила маму.

– Стой! – кричу я с крыльца, когда Большая Рита укладывает малышку в машину.

Мама пробегает мимо меня – не помню, когда она в последний раз бегала, – и выхватывает Леснушку с пассажирского сиденья.

– Да что с вами такое, Рита? Дорогу завалило.

– Я… я подумала, что как-нибудь объеду дерево, – бормочет Большая Рита. – Отвезу ее к доктору.

– Что за нелепица. Она ничем не болеет, Рита! Неужели вам хочется, чтобы эту кроху увезли в какой-нибудь детский приют? В этом дело? – Мама снова полна решимости, как прежде, и мне хочется захлопать в ладоши. Она вернулась. Я ее вернула. Излечила ее от печали. Принесла ей малышку. – Вы хоть представляете, что это за заведения? – продолжает мама.

Большая Рита молчит, но что-то в ее опущенном взгляде подсказывает мне, что она-то как раз знает. Я вижу, как ее легкие раздуваются и сдуваются под блузкой. Рита поджимает и надувает губы, как бывает, когда человек сдерживает слезы.

– Малыши в железных кроватках! Рядами в одной комнате! Грязные подгузники. Матрона, которая… которая сдаст ее на удочерение какой-нибудь старухе. Будет расти в муниципальном доме! Да где угодно.

Я почти уверена, что Большая Рита выросла в муниципальном доме. Но она молчит.

– Честное слово. – Мама смотрит на Леснушку, и ее взгляд смягчается: она не может от нее глаз отвести. Как и все мы. Это самая красивая малышка на свете. – У вас не было своих детей, Рита. Вам не понять.

Лицо Большой Риты искажает странная гримаса. Она смотрит на свои руки на руле и после паузы отвечает:

– Это все как-то неправильно, Джинни.

– Неправильно? – Мама делает шаг назад, ее лицо заостряется. – Хотите сказать, аморально? Что ж, если хотите поговорить о моральных принципах, Рита, может, для начала обсудим ваши?

У Большой Риты белеют костяшки пальцев. В воздухе снова искрит.

– Я знаю, что вы ведете журнал о моем состоянии для Уолтера. – Мама переходит на шепот. Ее голос дрожит. – Шпионите за мной.

Мое тело затапливает горячим чувством вины: я помню, как сидела у маминой постели, пока она спала, и рассказывала про тетрадку Большой Риты. С другой стороны, может, мама узнала как-то еще. Мардж легко могла покопаться в вещах Риты. Она все время суетится на втором этаже, заглядывает в спальни, прижав к груди стопку постельного белья.

– Джинни, если бы я отказалась, он бы уволил меня на месте и нанял кого-нибудь еще, – заикаясь произносит Большая Рита. Неуклюжие слова спотыкаются друг о друга. – Я не хотела бросать детей.

Мама качает головой:

– Вечно я недооцениваю своего мужа. Он воспользовался вашей добротой, Рита. Вашей неуверенностью в себе. Вы же это понимаете? – Ее голос становится твердым как кремень. – Вы делали записи в последние два дня? Говорили с Уолтером?

Большая Рита кивает. Такое ощущение, что она вот-вот расплачется. Ее шея покрылась красными пятнами.

– Позапрошлым вечером. Он сказал, что ремонт в доме скоро закончится, маляры уже красят стены. А он вернется на последней неделе августа.

По лицу мамы я вижу, что она, как и я, подсчитывает дни: у нас осталось меньше двух недель. Она смотрит на Большую Риту. Ее голос смягчается, в нем слышится испуг:

– Вы упоминали девочку?

– Я… я не знала, что сказать. Связь оборвалась.

Мама выдыхает.

– Вы правильно поступили, Рита. Думаю, лучше будет не говорить Уолтеру о малышке. Пока не стоит. Вы ведь обещаете? Правда?

Большая Рита прикладывает руку ко лбу, как будто у нее разболелась голова.

– Идемте в дом. Пожалуйста. – Мама наклоняется к окну машины, устроив Леснушку на плече, и переходит на заискивающий тон. – Вы нужны малышке. Она так проголодалась. Посмотрите. Присосалась к моей шее, как осьминожка. Приготовите ей бутылочку?

Мама никогда сама не готовит молочную смесь. Может, она и не умеет. Подгузники она тоже не меняет и не стирает их в ведре – это делает Большая Рита каждое утро перед завтраком. Плещет их в вонючей коричневой воде своими длинными, как трубы, бледными руками.

Наконец Большая Рита медленно выходит из машины и направляется к дому, хотя на ее лице еще читается сопротивление.

– Вы хорошая девушка, Рита, – говорит мама.

За обедом мама съедает целых три картофелины и половинку бараньей отбивной. Большая Рита сидит молча, положив малышку на плечо, помогая ей срыгнуть, а сама едва притрагивается к еде – совсем на нее не похоже. Слышится стук садовой калитки, как будто кто-то только что прошел через нее. Опасаясь, что это Мардж, я выбегаю в лес и смотрю по сторонам. Никого не видно. Но я готова поклясться, что чувствую чье-то присутствие. Кто-то явился к нам в обход заваленной дороги, с тыла, через лабиринт леса.

После рулета, сочащегося сладким вареньем Мардж, я забываю о калитке и странном ощущении чужого присутствия. Все возвращается к нашему новому, но уже привычному распорядку. Мы с Тедди идем в гостиную, чтобы помочь Большой Рите переодеть малышку. Тедди зажимает нос пальцами. Пестрое бурое перышко влетает в открытое окно и опускается на пол. Я подбираю его, решаю, что это совиное, и щекочу ножку малышки пушистым кончиком. Она поджимает пальчики. Появляется мама, вся взволнованная, в руках – кружевные пинетки и серебряная погремушка, которая звенит, покачиваясь на ее мизинце. Вещи нашей сестренки, которые Большая Рита спасла из-под кровати родителей в Лондоне.

– Думаю, время пришло, – говорит мама.

Рита ахает.

– Ей так идет, правда? – Мама наклоняется, чтобы завязать пинетки, и вкладывает погремушку во влажный кулачок малышки. Та встряхивает игрушку, и комнату заполняют серебристые перезвоны, призраки умерших младенцев и мамина улыбка.

Покачивая малышку на руках, мама начинает ходить по комнате, а за ней – мы с Тедди. Я не вижу, как Большая Рита уходит наверх. Но когда я замечаю, что ее долго нет, то отправляюсь ее искать.

Большая Рита сидит, сгорбившись, над своим чемоданом и очень быстро закидывает в него одежду. Она оглядывается на меня – глаза красные, – но потом продолжает паковать вещи, заталкивая свои любимые детективные романы во внутренний карман. Но террариум стоит на полу рядом с другой сумкой. Это меня немного утешает. Пока террариум здесь, пока он еще не упакован, Большая Рита тоже никуда не денется.

Я вдруг вспоминаю вечер в Лондоне в прошлом году. Мы уже ложились спать, день был неудачный – в школе меня поймали на краже, я стянула у другой девочки грушевые леденцы, – а Рита погладила меня по голове и рассказала, как однажды в детстве она легла спать расстроенная и злая, а на следующее утро обнаружила, что у нее в террариуме поднимается целый урожай лютиков. Она решила, что это дух ее умершей мамы рассыпал семена внутри, пока она спала, – никакого иного объяснения быть не могло. Я думаю о том, что Большая Рита, как никто другой, умеет подобрать правильные слова, сказать то, чего ты никак не ожидаешь. Меня снова охватывает паника.

– Ты не можешь уехать.

– Я не могу остаться, Гера. – Она укладывает в чемодан темно-синие гольфы. – Где-то там молодая девушка уже все глаза выплакала, сожалея о своем поступке. И кто-нибудь непременно ее знает. Кто-нибудь непременно донесет.

Я вспоминаю качающуюся садовую калитку. Ощущение чужого присутствия.

– Здесь все всех знают. Если мы продолжим прятать здесь ребенка, у нас будут проблемы – большие проблемы, Гера.

Слезы обжигают мои глаза. Она говорит с такой уверенностью. Я вспоминаю про лечебницу, и у меня внутри все сжимается от страха.

– И неправильно, что вы с Тедди скрываете от отца такую важную новость.

– Но так живут все семьи.

– Не все, Гера, – тихо возражает она, качая головой.

У меня внутри что-то вспыхивает.

– Как будто у тебя нет секретов!

Она вздрагивает. Попалась.

– В чем твой секрет, Большая Рита? – подначиваю я, чтобы помешать ей укладывать вещи.

Ее губы дергаются.

– Оставь меня в покое, Гера.

Я набрасываюсь на чемодан, захлопывая крышку и с хрустом запрыгивая сверху. В картонной стенке остается вмятина.

– Я тебя не отпущу.

Рита закатывает глаза.

– Бога ради, Гера. Мне вообще не следовало сюда приезжать, понятно? Я совершила ошибку. Все, отойди.

– Ты все равно не проедешь по дороге.

– У меня есть ноги. Пойду пешком.

– А как же Робби? – Я отчаянно ищу хоть какие-то аргументы. – Он тебе нравится, я точно знаю.

– Не говори глупостей, – раздраженно отвечает она.

– Тебе некуда идти. И… И ты будешь по нам скучать.

Рита поднимает взгляд на меня. В ее глазах пробегает какая-то тень.

– Очень сильно, – тихо, почти шепотом говорит она.

Я смотрю на террариум, и меня охватывает почти безудержное желание растоптать еще и его. Меня пугает эта мысль, пугает ее разрушительная сила. Чувство потери – это злое чувство, тонкое, как прожилки в беконе, – всякий раз вызывает у меня желание что-нибудь разбить.

– Ты вырастешь чудесной девушкой, – говорит Рита, словно учуяв, как сильно я боюсь самой себя. У нее на такие вещи нюх. – Ты прекрасно справишься без меня, Гера.

Слезы начинают затекать мне в уши.

– Но я все время боюсь, что сделаю что-то плохое, что-то очень плохое, Большая Рита, и от этого кто-нибудь пострадает. А ты единственная, кто может меня остановить. – Это не ложь – не совсем ложь.

Она смотрит на меня и будто мысленно спорит сама с собой. Где-то за окном стучит дятел, понемногу дробя тишину.

23

Сильви

УБЕДИВШИСЬ, ЧТО ЭННИ крепко спит, я босиком крадусь к узкой лесенке, ведущей вниз. Темнота становится плотной и тесной. В тишине я слышу пульс моря за окном – ночной прилив отступает, и миллионы песчинок пляшут у него на хвосте. Мое дыхание учащается, чувства бурлят, как волны.

В гостиной я включаю лампу, рисующую одинокий круг света, и осторожно вытаскиваю папку «Лето 1971» из-под старого журнала на столике. Подушечки моих пальцев оставляют потные следы на выцветшем от времени картоне. Я медлю и подумываю о том, чтобы позвонить Кэролайн. Но я и так знаю, что она скажет: «Господи. Не открывай ее. Мама не просто так ее прятала. И вообще, мы с тобой дали клятву, помнишь?» Так что я напоминаю себе, что весь день ждала этой встречи с прошлым. Возможно, оно окажется уродливым. Я должна сделать это одна. Без лишних глаз.

Дрожащими руками я аккуратно достаю вырезки из газет, которые моя мать хранила все эти годы. Бумага неровная и затертая, ее явно часто держали в руках, а не забыли на дальней полке. Я подношу ее к свету и начинаю читать, готовясь к тому, что сейчас будет больно.

«Полиция просит мать младенца, оставленного в лесу, обратиться в участок». Призыв останется без ответа. Прошло уже больше сорока лет, но она так и не объявилась и не попыталась связаться с дочерью. У нее была такая возможность. Она ею не воспользовалась. Прошлое не переписать, ничего уже не изменить. У меня в горле встает ком, твердый, как камень. «Ребенка, предположительно, забрала к себе одна из местных семей, чья фамилия не называется», – гласит статья, столь же скудно присыпанная фактами, как мамина сказка на ночь. Но все это каким-то образом преуменьшает мою жизнь – такую же большую и сложную, как любая другая, – сводя ее к одной трагической строчке.

Я утираю рукой хлынувшие из глаз горькие слезы. Не в силах надолго задерживаться на том моменте, я, тихо выругавшись и послюнявив палец, открываю следующую вырезку: «Тело в лесу». Я замираю. Кажется, даже море за окном застывает – шум волн умолкает. Я подношу листок поближе – бумага шуршит, сердце колотится – и перечитываю заголовок еще раз. Замечаю, что дата выхода статьи – за три дня до объявления о найденыше. О таком мама никогда не упоминала. По мере прочтения я постепенно начинаю понимать почему.

«Следствие рассматривает смерть как подозрительную». Убийство? Жертва? Я пробегаюсь взглядом по тексту в поисках подробностей, но репортаж написан сразу после происшествия. «На данный момент полиция не разглашает никаких подробностей…». Имя жертвы не называется. Только название дома – особняк Фокскот – и фамилия его владельцев – Харрингтоны, то самое семейство, которое забрало меня к себе.

Я принимаюсь расхаживать по комнате, погруженной в тень, прижимая газету к носу, будто надеясь унюхать, что было дальше.

Значит, мама пыталась меня оградить? Но от чего? Я бросаю взгляд на море за окном, на дрожащую лунную дорожку на воде и пытаюсь хоть немного привести мысли в порядок. Судя по датам, в момент смерти неизвестного я как раз находилась в доме Харрингтонов, что, пожалуй, объясняет, почему мама все это скрывала. В конце концов, она преподнесла мне случившееся в виде сказки – «Тебя нашли в волшебном лесу теплой летней ночью…», – и, как фотография со временем вытесняет в памяти само событие, эта сказка стала моей историей. Мама ни за что не стала бы омрачать этот милый сюжет убийством, превращая его в подобие ужастика из семидесятых. Что-то вроде «Сияния»: темные сосны, горящие небеса. И что, если эта смерть была как-то связана с моим появлением в доме Харрингтонов? Что, если один из моих родителей и был безымянной жертвой? Эта мысль поднимает бурю у меня в голове.

Отвернувшись от окна, я снова сажусь на диван, сгорбившись под лампой. Фотографии. Вырезанные из более крупных статей, как будто мама не хотела, чтобы окружающий их скандал запятнал запечатленные на них воспоминания. Странно, учитывая, что она вообще никогда не упоминала об этом семействе. И никогда не показывала мне фотографии. Просила ли я их показать? Нет, конечно, нет. Я затолкала Харрингтонов в ящики памяти, где ютились, словно мыши, все мысли, которые я подавляла.

Джинни Харрингтон. Жена? Крошечный портрет. Волосы цвета воронова крыла, молочная кожа. Ее фотография сошла бы за винтажную рекламу крема от «Элизабет Арден», если бы не озорной огонек в глазах, намекающий на не самый покладистый характер. Здесь же лежит отдельное фото мистера Уолтера Харрингтона, высокого сухопарого человека в дорогом костюме с портфелем в руке, сделанное газетчиками, пока тот перебегал в машину из здания суда, ослепленный вспышками папарацци. Не самое удачное фото. Может, мама сохранила его по какой-то другой, менее сентиментальной причине?

На самой красивой фотографии – самой затертой и рябой – все семейство стоит перед оштукатуренным городским домом, утопающим в глициниях. У Джинни огромный роскошный живот. За подол ее платья держится маленький мальчик. Слева от него стоит девочка постарше, невзрачная, пухленькая, с неуверенной улыбкой и пронзительным взглядом, проникающим прямо в объектив. Это та самая девочка, что нашла меня в лесу? Меня начинают терзать мрачные догадки. Вдруг она и была жертвой? Или ее милый младший братик? Если это так, преступление и впрямь могло быть настолько страшным, что мама не нашла в себе сил об этом рассказать.

Я осторожно пролистываю оставшиеся три вырезки. Больше никаких статей ни обо мне, ни о Харрингтонах. Только несколько фотографий из леса Дин. Я разглаживаю ладонью самую большую из них и чувствую себя ребенком, которому хочется шагнуть внутрь картинки. На зернистой фотографии запечатлены скульптурные колдовские деревья, у которых на коре сморщенные лица, того и гляди заговорят. Лес, позаимствованный то ли из старинных узорчатых экслибрисов, то ли из фильмов про сатиров или хоббитов. Параллельный мир, втиснутый в три квадратных дюйма типографской краски; портал в мое прошлое. И место, осознаю я с полузадушенным всхлипом, где началась моя жизнь.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь в своей старой спальне под крики чаек-разбойниц, вдыхая знакомый запах чистого постельного белья. Потом я вспоминаю. «Тело в лесу». Мое детство уже не то, что прежде. Теперь мне известна другая версия.

Я потираю глаза и приподнимаюсь на подушках. Тело одеревенело, отравленное стрессом двух последних дней, ноги ноют после того, как в них ударила волна. У меня над головой кружится старый любимый мобиль. Фигурки деревьев, вырезанные из дощечек, покачиваются на леске от малейшего дуновения, и я мысленно возвращаюсь к той самой фотографии леса.

Я раздвигаю занавески. За окном свежее ситцево-голубое небо, исчерченное следами самолетов. Море гладкое, как стекло. И не скажешь, что оно способно на вчерашнее коварство. Как странно, что новый день может столь разительно отличаться от предыдущего.

– Доброе утро. – Ко мне заходит зевающая, сонная Энни. Сейчас она выглядит лет на двенадцать.

Я вспоминаю вчерашнее заявление – «Я решила оставить ребенка» – и снова испытываю потрясение, как от удара по голове. Может, сегодня она передумает? Мое решительное, упрямое чудо. Вдруг она подсознательно пытается исправить прошлую несправедливость, оставить ребенка, сделать то, чего не сделала моя биологическая мать? Меня ужасает эта мысль.

Психолог сказал бы: «Давайте поговорим об этом». Привычка твердит: «Не стоит». Мне просто хочется нажать на паузу. Перемотать пленку, чтобы снова расчесывать Энни волосы, плести косички, с прибаутками вытирать ее после ванны и смеяться, когда она лезет крошечными ножками в мои туфли на каблуках и, пошатываясь, расхаживает по моей спальне. И знать, что ее маленькому мирку ничего не угрожает.

* * *

Вещи, которые мы развесили на батарее вчера вечером, все еще не высохли, так что мы совершаем налет на мамин гардероб, натягивая ее слишком длинные джинсы и мешковатые джемперы, и это одновременно забавно – мама бы от души посмеялась – и невыносимо грустно. Я бегу в магазин на углу, путаясь в штанинах и размахивая рукавами, представляя, что бы сейчас подумали обо мне мои частные клиентки, все эти ухоженные дамы, которые одеваются исключительно в «SW3». Я покупаю круассаны и молоко. Телефон пищит – это Стив в отцовской истерике строчит мне сообщения: «Какого хрена! Просто СКАЖИ ей, что мы запрещаем ей рожать!»

На кухне за столом – я привыкла видеть за ним маму, а теперь ее здесь нет – Энни уплетает два круассана. Я завариваю чай в пакетике – есть не хочется, я слишком нервничаю, остро ощущая хрупкость своего положения. Пусть Энни и жалуется, что я никогда не говорю ей правду – это неприятно, ведь дело в том, что я сама прячусь от правды, – но сегодня моя очередь задавать вопросы.

– Так где ты нашла ту папку? – Я наблюдаю за ней поверх кружки. – Энни? – говорю я, когда она молча опускает взгляд.

– Это было вечером, за день до того, как она упала… – Она поднимает взгляд. В ее глазах читается что-то сложное. – Понимаешь, бабушка не слышала, как я вошла. Она сидела за столом, рассматривала вырезку из газеты. А когда заметила меня, то быстро сунула ее в папку, а папку – в ящик стола, и все это с таким испуганным видом, как будто ее поймали на горячем. И я подумала, ого, это что еще такое? – Ее глаза наполняются слезами. Она закусывает губу. – Я собиралась спросить. Но так и не успела.

На несколько секунд я теряю дар речи. Представляю маму, сидящую в одиночестве над этими старыми газетами, и понимаю, что она, похоже, жила намного ближе к прошлому, чем я думала.

– Продолжай, – хрипло говорю я, с трудом сдерживая слезы.

– Когда я вернулась сюда два дня назад, не зная, как быть с ребенком и всем остальным, мне так ее не хватало… – Голос Энни звучит как-то неубедительно. Она отводит взгляд, подбирает с тарелки крошку от круассана и кладет в рот.

За окном пролетает стая маленьких черных птиц. Поднимается выше, растекается по небу, будто печатные буквы по странице газеты.

– Почему ты никогда не рассказывала мне про тело в лесу, мам? – Ее голос звенит от старой обиды, вылезшей на поверхность.

– Милая, я сама не знала.

– Я… я думала… – Ее глаза широко раскрываются. – Ого.

Проходит несколько секунд. Стая за окном рассыпается, снова собирается и принимает новую форму. Так и мои мысли. Выражение лица Энни подсказывает мне: я ошибалась, полагая, что она слишком погружена в учебу и общение с друзьями, чтобы интересоваться пыльными аналоговыми семидесятыми.

– Я погуглила, – признается Энни. Теперь она говорит осторожнее, опасаясь моей реакции. – Но ничего не нашла.

– Это был другой мир. Без интернета.

– Неужели вы с бабушкой об этом не говорили?

– Не особенно. – Я выдавливаю беззаботную улыбку, понимая, как странно это звучит для молодого поколения, для которого обнажать перед другими душу не сложнее, чем поделиться попкорном. – Поверь мне, Энни, в то время это был, можно сказать, прогрессивный подход к табуированной теме.

– В нашем доме так до сих пор, – бормочет она.

– Ну, у меня было развитое чувство самосохранения. Я не хотела знать. А бабушку это вполне устраивало.

В возрасте Энни я тоже чувствовала, как внутри трепещут вопросы. Но, чтобы задать их, нужно было подумать об «этом». Под страхом уничтожения собственного «я». В итоге я всегда посылала «это» куда подальше – «Я не та малышка. Это не моя история» – и шла дальше, сунув руки в карманы любимых выцветших джинсов. Между прошлым и настоящим я всегда выбирала настоящее: Мадонну, шикарную блондинку, которая сама всего добилась; парней; манящий блеск моды. У этого есть простое объяснение: моя биологическая мать меня бросила. Оставила на пеньке и ушла. И я твердо вознамерилась отвергнуть эту часть своей жизни – как когда-то отвергли меня. Но мне слишком больно это объяснять, даже Энни.

– Мы сейчас должны говорить о тебе, а не обо мне, – быстро добавляю я. – Не о прошлом. Я – это уже старая история.

– Ловко меняешь тему. – Энни откидывается на спинку стула и закатывает глаза. – И так всегда.

Я невольно ощетиниваюсь.

– Папа всегда говорил: «Не спрашивай маму про это», – фыркает она. – «Не расстраивай маму». Вся эта тема, типа, не знаю, как за колючей проволокой под напряжением.

Я бледнею. Мне нечего возразить. Только мои самые близкие друзья знают, что меня бросили, и большинство из них не осмеливаются об этом упоминать. Я не могу превратить это чудовищное событие в обычную историю из жизни, которую можно рассказать за столом. Мне страшно взглянуть в их глаза и увидеть жалость.

Когда я родила Энни, поступок моей биологической матери начал казаться еще более немыслимым и, что особенно ужасно, менее абстрактным. Меня переполняла любовь к своему новорожденному ребенку. Как она могла не почувствовать то же самое? Неужели она не восхищалась моими идеальными крошечными ноготками? Ушками? Пальчиками? Неужели не смотрела, как я сплю? Не целовала меня? Не вдыхала мой запах? Неужели я не казалась ей продолжением ее собственного тела? Очевидно, нет, раз она бросила меня в лесу и ушла.

Пока Энни росла, я была решительно настроена не передавать ей это наследие. И, как все новоиспеченные родители, я хотела, чтобы в жизни ей доставались только розы, и никогда – шипы, наивно веря, что смогу взять ее мир под контроль и приукрасить его. (Как когда-то, разумеется, пыталась сделать для меня моя мать.) Так что я до последнего скрывала историю своего рождения. Это слишком для чувствительного ребенка. Такая история исказит ее восприятие мира. Представления о семье.

Стив всегда поддерживал мою скрытность. Хотя он бы ни за что в этом не признался, я уверена, что начало моей жизни кажется ему несколько грязным и постыдным – вроде сюжетов из шоу Джерри Спрингера[7]. Я уже пережила эту трагедию – с его помощью, благодаря стабильному браку – и не должна позволять ей влиять на мою жизнь. Несмотря на все его замашки рекламщика из большого города, в глубине души он вполне обычный малый с тихих окраин, родившийся в длинной династии традиционных семей с жертвенными матерями, которые оставались с мужьями-изменниками «ради детей». Для него в этих вопросах было только черное и белое. Поступок моей биологической матери он однажды назвал «противоестественным и непростительным». (Моего биологического отца понизили до случайного сперматозоида, какой с него спрос.) «Не думай об этом, Сильви, – говорил он, если мы вдруг касались этой темы, и вздрагивал, будто случайно задев ногой о горячую батарею. – Помни, это не ты». И я кивала и наливала воду в чайник, пытаясь понять, кто же я в таком случае.

– Вот опять! – Энни издает безжизненный смешок. – Опять у тебя это выражение, называется «я-не-буду-про-это-говорить».

– У меня для этих случаев есть какое-то специальное выражение? – Я пытаюсь стереть его с лица улыбкой, но голос меня выдает.

– Да, есть. – Она прожигает меня немигающим взглядом, свойственным подросткам, которые всегда точно знают, когда ты гонишь. – Поэтому я и начала задавать бабушке вопросы про нашу семейную историю – это и моя история, между прочим, – когда только приехала сюда в июне. – Ее лицо мрачнеет. Она отводит взгляд. – Я устала от того, что мне ничего не рассказывают.

Хотя я знаю, что моя мать скорее согласится обсуждать болезнь мочевого пузыря, чем то самое лето, мое сердце все равно начинает колотиться под ее старой рубашкой в клеточку.

– Она рассказала тебе про загадочный труп в лесу, да? – говорю я, пытаясь сделать вид, что для меня это просто занятный детектив.

– Ага, как же! Она немногим лучше тебя.

Сладкая ложь во спасение – это ее конек. Она умеет из любой грубой шерсти спрясть шелковые нитки. Превратить кошмар в сказку. Такая уж она, моя мама.

– Но вот что интересно… – Энни переплетает пальцы и кладет их на почти плоский живот.

И я чувствую, как что-то приближается, будто далекий бой барабанов, искаженный расстоянием, летящий над водой. – То немногое, что она все же сказала, привело меня к Эллиоту. – Она кивает на свои руки, и по моему телу пробегает холодок. – А значит, и к тому, кто сейчас у меня внутри.

24

Рита

ЧЕРНЫЕ ВОЛОСКИ НА затылке малышки скручиваются в вопросительный знак. Как много вопросов. Рита выбирает темные катышки, забившиеся между детских пальчиков. Она кладет малышку под яблоней на одеяло, прикрытое чистой белой простыней, чтобы та полюбовалась на крепкие красные плоды, похожие на елочные шарики. Но девочка, как обычно, не сводит глаз с ее лица. Она здесь всего четыре дня, но уже так привязалась к Рите, что той становится не по себе. Малышка напоминает ей утенка, который считает своей матерью первое живое существо, которое видит после вылупления, и вид при этом не имеет значения. И радость, которую ребенок испытывает в ее присутствии, омрачается трагичностью этого заблуждения.

Рита поворачивается к своей корзине бесконечного белья и начинает развешивать влажные тряпичные подгузники на веревке. Ее мысли устремляются к Робби. К его губам. К неторопливой улыбке. К золотистым волоскам на руках. К внимательному, сосредоточенному выражению лица, с которым он вчера пилил упавшее дерево бензопилой – шумно, с треском и завораживающей жестокостью, – а потом привязал куски веревками к своему пикапу и отволок их с дороги.

Она улыбается сама себе. Может, дело в монотонности работы, заставляющей ее мысли забредать в тайные, немного непристойные уголки. Может, все женщины таким образом спасаются от домашней рутины, существуют в ней, но живут где-то в другом месте. Может, так делала и Джинни, только она выпустила свои фантазии из головы прямиком в постель. Рита вешает на веревку последний подгузник, зажав в зубах деревянную прищепку, когда ее шеи касается прохладная тень.

– Здоровая вроде, да? Хорошенькая. – Она резко оборачивается и видит Мардж, которая склонилась над малышкой и тычет в нее толстым пальцем. Потом поднимает на Риту взгляд, полный скрытого торжества. – Думали, так и будете ее от меня прятать?

Рита впадает в панику, не задумываясь кидается к малышке, берет ее на руки и прижимает к груди. Что же сказать? «Все, что вы скажете, будет записано и может быть использовано в качестве доказательства…» Их ведь не обвинят в похищении? Или обвинят?

Она все время ждет, что в дверь вот-вот постучится полиция. На ее запястьях сомкнутся наручники. Рита то и дело дергается, постоянно опасаясь, что за ними кто-то наблюдает, ходит за ними по пятам в лесу, заглядывает в щели в заборе. Но в последнее время все ее чувства обострились – может, это все игры воображения. Лучше бы она прислушивалась, не пыхтит ли по дороге ржавая машина Мардж.

– Ну, что вы застыли, Рита? Прямо как рыба – молча разеваете рот. Не волнуйтесь. Я никому не скажу. – Мардж постукивает пальцем по носу. – Мне можно доверять.

Рита не доверяет Мардж. Ни капельки. В этой женщине есть какая-то излишняя напористость, ограниченность, озлобленность, которая невольно делает ее отталкивающей. Рита смотрит на простыню, на вмятинку, похожую на снежного ангела, в том месте, где лежала малышка. Даже от одного этого вида ее сердце сжимается. Надо было уходить, когда еще был шанс.

Гера остановила ее. Гера и то страшное, что она грозилась сделать и что могла предотвратить только Рита. Как она могла уйти после того, как в ее голову заронили такую мысль? Теперь она подозревает, что Гера прекрасно это понимала.

– Найденыш, значит?

Рита вздрагивает.

– Я такого не говорила.

– Да тут и говорить не нужно, милая.

Спокойствие Мардж пугает Риту. Оружие в коробках с печеньем. Младенцы, брошенные в лесу. Она будто провалилась в портал в совершенно другой мир, где никого не заботят нормы поведения. Озверевшие люди в лесу уже не вызывают удивления. Здесь возможно что угодно.

– Боюсь, в наших местах это не такой редкий случай, как вы думаете. – Она недовольно цокает. – Обычно так бывает с хорошенькими девчонками. Молодость кружит голову.

Уголком глаза Рита видит в окне спальни лицо Геры, белое и круглое, как луна. Потом она исчезает – наверное, побежала рассказывать Джинни.

– Часто они даже не понимают, что забеременели, пока между ног не начинает лезть голова ребенка. – Мардж щелкает языком. – Я считаю, виноваты их матери, так ведь? Покажите мне загулявшую местную девчонку, и я покажу вам мать, которая плохо за ней следила. – Она дергает малышку за ножку. – Однако же. Как удивительно повезло Харрингтонам, а?

«Повезло»? «Повезло» – это когда выигрываешь в лотерее. Или когда ты ростом ниже пяти футов восьми дюймов. А не такое.

– Не совсем понимаю, о чем вы.

– Потерять одного ребенка… – Мардж воздевает руки к небу, как проповедник, – чтобы вскоре найти другого.

Тревога Риты продолжает нарастать. Сегодня утром она видела, как Джинни в длинной кружевной ночнушке ходила по саду с малышкой на руках, показывая ей цветы и птичек, и это напомнило ей женщин, бродивших у стен лечебницы.

– Но ребенок не может остаться здесь, Мардж.

Та посмотрела на нее так, будто Рита сказала, что планирует кормить малышку дикими кабанами.

– Что, простите?

– Разумеется, мы позвоним в полицию. – Она сама чувствует, как ее голос дрожит – а вместе с ним колеблется и уверенность в том, что это когда-нибудь произойдет. «Еще один денек», – повторяет Джинни. Но потом наступает ночь, потом разгорается новый мучительный рассвет, и прошедший день сливается с будущим.

– Боже правый, нет. Рита, послушайте меня. Вы что, хотите лишить это маленькое сокровище шанса на лучшую жизнь? Нет, конечно. Так что пусть она остается здесь в тайне – слышите? – до конца лета. – Она грубо хватает Риту за рукав. – И никому ни слова.

Это мир сошел с ума или она сама?

– Но, Мардж… – начинает Рита с изумленным смешком.

– Вы слишком молоды. – Она снисходительно фыркает. Влажное дыхание касается щеки Риты.

– Но мы же нарушаем закон, Мардж.

– Закон? – презрительно хмыкает та, как будто ей сказали несусветную глупость. – Мы, лесные, живем по своим законам. Думаете, какому-нибудь проныре из социальной службы виднее, как будет лучше для ребенка? Я вам говорю, Рита. – Она грозит ей толстым, как сосиска, пальцем. – Эти бюрократы, эти крючкотворы все ни черта не понимают. Слушать нужно то, что вот здесь. – Она бьет себя в мясистую грудь. – И вот здесь. – Постукивает по лбу. – И вон там. – Тычет пальцем в сторону леса. – Людям редко можно верить, а вот дубу – всегда.

Рита с трудом сдерживает рвущийся наружу смешок, хотя здесь нет ничего смешного. Все это страшно и совершенно безумно.

– Боитесь, что у вас будут проблемы, а? – Мардж так энергично отмахивается, что Рита отскакивает назад, прикрывая голову малышки ладонью. – Не стоит! Когда придет время, можете сказать, что звонили и оставили сообщение. Какой-нибудь нерадивый секретарь, наверное, забыл его передать. О, и еще вы отправили письмо, но оно, видимо, не дошло. Никто не докажет, что вы этого не делали. Почта у нас постоянно что-нибудь теряет. А левая рука не знает, что делает правая.

Малышка присасывается ртом к шее Риты.

– Мне пора. Она проголодалась.

– Знаете, что они скажут? – Мардж придвигается ближе. – Какая она чистенькая! Откормленная! Как любит свою новую семью! Смотрите, у нее даже есть заботливая нянечка! – У Риты в голове будто что-то щелкает. – Тогда Харрингтоны уже смогут формально ее удочерить. – Мардж заправляет завиток волос за ушко малышки с видом довольной бабушки. – Никто не откажет такой хорошей семье, да еще и такой состоятельной. Уолтеру Харрингтону достаточно пернуть, чтобы мэр начал аплодировать.

– И вот так, значит, работают социальные службы? – слабо возражает Рита. – Это как-то неправильно.

– Так уж здесь все устроено, милая.

У нее нет выбора: придется сказать.

– Мистер Харрингтон еще не знает о ребенке, Мардж. И он очень скоро вернется. Может, через неделю.

– Ага. Вот и отлично. Успеете показать малышку мистеру Харрингтону до того, как позвоните соцработникам.

– Н-но… – заикается она.

– Я знаю Уолтера Харрингтона всю его жизнь, Рита. Поверьте мне, когда он увидит, как повеселела его жена, он примет этого ребенка с распростертыми объятиями. Может, со стороны и не скажешь, но сердце у него не из камня. – Она говорит с такой уверенностью, что Рита начинает сомневаться в своей правоте. – Ну-ка, давайте ее мне. Ей нужно отрыгнуть. Не могу больше смотреть на вашу неловкую возню.

Мардж укладывает малышку на плечо и начинает слишком сильно лупить ее – Рита бы никогда не стала так делать. Ей хочется поскорее забрать девочку обратно. Та громко рыгает.

– Лучше пусть выходит наружу, чем внутрь, – с одобрением говорит Мардж, поднимая испуганную малышку над головой и встряхивая ее так, что голые ножки начинают мотаться из стороны в сторону. – Пройдет время… – Снова встряхивает. Девочка начинает издавать хнычущие звуки, которые, как уже успела выяснить Рита, обычно предшествуют пронзительному воплю. – Этот чудесный лесной цветочек вырастет и будет жить богато и счастливо, как все Харрингтоны. Не забывайте об этом. – Будто уловив сомнения Риты – она никогда не встречала более проблемного ребенка, чем Гера, – Мардж застывает, держа малышку в воздухе, и ее сощуренные глаза становятся похожи на крылышки жука. – Так что важнее, Рита? Разболтать правду для успокоения своей совести или поступить так, как будет правильно?

25

Сильви

МОЯ МАТЬ ПАДАЕТ. Кружится в полете. Ее юбка раздувается, как парашют. Она летит в вихре из газетных вырезок, как обезумевшая Мэри Поппинс. У меня внутри все переворачивается. Я делаю шаг назад, возвращаясь на тропинку, ведущую по краю утесов, и быстро моргаю, прогоняя страшную картину. Теперь перед глазами снова только голубое небо. Пока что эта прогулка с Энни – мы решили размяться перед возвращением в Лондон – не особенно-то помогает мне успокоить расшатанные нервы.

Когда я оглядываюсь на Энни, то вижу, что она отстала на несколько шагов и пытается отдышаться, уперев руки в колени. Я вдруг вспоминаю, что во время беременности у меня был похожий симптом – ощущение разреженности воздуха, как на большой высоте.

– Может, присядем, милая? – предлагаю я, возвращаясь к ней и обнимая ее одной рукой за плечи. – Пожалуй, хватит с нас этих утесов?

Она улыбается и благодарно кивает.

Мамина любимая скамейка, шаткая и замшелая, повернутая лицом к морю, установлена здесь в память о давно умершей паре местных жителей, «которые обожали это место». Я думаю о том, что, если мама умрет, я тоже установлю скамейку в память о ней, но тут же прогоняю от себя эту болезненную мысль. Она не умрет. Ее время еще не пришло.

Я сосредоточиваю внимание на лучах света. Красиво. Вот чего мне больше всего не хватает в Лондоне. Здесь нет городской дымки. Цвета так и поют. Прямо как старинный шедевр, с которого сняли потемневший лак.

В сумке пищит телефон. Мои пальцы дергаются. Но я догадываюсь, что это Стив продолжает в панике строчить сообщения, а у меня нет ни малейшего желания разговаривать с ним, прерывая наше с Энни общение. Сегодня утром она, кажется, наконец начала открываться мне – постепенно, как бутон, лепесток за лепестком, – делясь подробностями своего летнего романа.

– Итак, ты начала рассказывать, как познакомилась с Эллиотом… – осторожно напоминаю я, стараясь не показывать своего нетерпения.

– Да, начала… – поддразнивает она.

Я толкаю ее коленом:

– Ну так продолжай!

– В начале лета бабушка случайно проболталась о том, как называлась стекольная компания Харрингтонов. – Она приподнимает одну бровь и делает театральную паузу. – «Харрингтон Гласс».

– Интересно. Я не знала. – Я не понимаю, какое отношение это имеет к Эллиоту. Может, она просто отвлеклась и свернула с темы.

– Я бы на самом деле не обратила на это особого внимания, но она так странно на меня посмотрела, мам, – продолжает Энни, накручивая на палец прядку волос. – Как будто она сказала что-то, что нельзя было говорить. Ощущение было такое, как когда заденешь что-нибудь под водой, но не знаешь, что это было. Понимаешь, о чем я?

Все мое детство присыпано перчинками этих крошечных лихорадочных мгновений: странный тон маминого голоса, стоило мне спросить о ее работе няней, резкая смена темы. Или неожиданно эмоциональная реакция по пустяковым поводам. Как когда я подпалила шторы в своей спальне, закурив сигарету втайне от родителей, и она начала кричать, прямо-таки орать – мама крайне редко повышала голос – и обвинять меня в том, что я чуть не сожгла дом.

– Да, прекрасно понимаю, Энни.

– Поэтому я, разумеется, погуглила эту компанию. – Она подставляет лицо солнцу и искоса смотрит на меня из-под длинных ресниц. – Она все еще существует, мам.

– Правда? – Я прикладываю ладонь ко лбу козырьком и высматриваю в море тюленей или дельфинов – эти тени, похожие на детей, скользящие где-то под поверхностью, прямо как этот разговор.

– И так я впервые увидела профиль Эллиота. На сайте компании «Харрингтон Гласс».

– Что? – Я поворачиваюсь к ней со смешком и тут же понимаю, что она не шутит. Так вот почему она так уклончиво отвечала на вопросы об их знакомстве и ничего о нем не рассказывала! Не потому, что он женат. Или сидел. Я должна радоваться. Но не могу.

– Он как-то сразу бросался в глаза. – Она оживляется, когда речь заходит о нем. Глаза блестят. – Выделялся на фоне старых сморчков в костюмах. В списке сотрудников его должность называлась «цифровой представитель бренда» или как-то так, и там была ссылка на страницу в «Твиттере», которая меня повеселила. А потом, ну, меня просто затянуло в эту онлайн-червоточину. Да не смотри ты так, мам! Я просто хотела отвлечься от всего, что с тобой творилось. – Где-то внизу волна с грохотом разбивается о камни – звуковое сопровождение к захлестнувшему меня чувству вины. – Ладно, и с папой, – примирительно добавляет она.

– И что ты нашла? – Во рту пересохло. – В этой… в этой своей червоточине.

– Наркодилера в даркнете.

– Господи.

Она ласково улыбается, и я понимаю, что она специально меня нервирует.

– Он постил девонские пляжи в соцсетях, мам. Смотри. – Она указывает на далекую бухту с косой золотого песка. – Оказывается, он приехал с друзьями посерфить на выходных. Я начала лайкать его фотки, и мы разговорились, сама понимаешь.

Нет, не понимаю. Энни так говорит, как будто это проще простого.

Она умолкает на несколько секунд. Ее щеки заливает румянец. Так это еще не все, думаю я. Вот черт.

– Он работал в «Харрингтон Гласс» всего несколько недель, потому что у его матери были какие-то «связи» с компанией. – Энни изображает кавычки пальцами. – Она кого-то там знает. Это же не важно, правда? – Она хочет, чтобы я ее успокоила. – Ну, он ведь все равно там больше не работает.

– Пустяки. – Просто один из тех самых неприятных сюрпризов цифрового мира, соединяющего людей, которые иначе никогда бы не пересеклись. – Но… Энни. Меня тревожит, что ты вот так начала встречаться с незнакомым человеком из интернета.

Она хмурится.

– Э-э, а как еще ты предлагаешь знакомиться с людьми?

– На вечеринке? В поезде? – На лодке. На нэрроуботе, стоящем на канале.

Да что со мной не так? Я ушла от мужа. Моя юная дочь беременна. Моя мать застряла в кошмарном пограничье между жизнью и смертью. Я сто лет не выходила на работу. Не подпиливала ногти. Не подкрашивала корни волос. И почему-то отвлекаюсь на мысли о чуваке лет на десять младше меня. Это просто жалко.

– На поезде? – хихикает Энни.

– Ладно, сдаюсь, я динозавр. – Я поднимаю руки вверх. Ее смешок заставляет меня осознать, как я скучала по этим откровенным разговорам. – И что произошло, когда вы встретились вживую? Он тебе сразу понравился?

Она кивает:

– Меня к нему потянуло, ну, знаешь, то самое чувство. – Ее голос звенит от тоски. – Такое чувство… как будто все… правильно.

То самое чувство. Когда-то я тоже его испытала. В прошлой жизни. В те дождливые выходные, когда я познакомилась со Стивом, мы всю ночь проболтали в палатке на фестивале. Помню мягкий свет внутри протекающей оранжевой палатки, пахнущей пролитым пивом и спальными мешками. Мы лежали бок о бок на сырой подстилке. Над ухом звенели комары. Мы заснули на рассвете, держась за руки, а проснулись от ярких солнечных лучей, сочных, золотых и многообещающих. Мы были так молоды. Мы были совсем другими людьми.

– Знаю, звучит сентиментально.

Я улыбаюсь.

– Звучит так, будто ты влюбилась.

Энни не отрицает, но принимается смущенно ковырять лишайник на скамейке, как будто я застала ее врасплох. Внизу грохочут волны. Прилив отступает.

– Бабушка успела с ним познакомиться, да?

Энни вытягивает длинные ноги, гладкие, покрытые ореховым загаром – она все лето занималась серфингом и явно мазалась кремом от загара намного реже, чем следовало бы.

– Они виделись пару раз.

– Она знала, где он работает? – осторожно интересуюсь я.

Маму испугала бы перспектива того, что ее драгоценная внучка может каким-то образом столкнуться с нашим кошмарным прошлым, в этом я не сомневаюсь.

Энни кивает и закусывает губу:

– Я рассказала ей об этом во время той самой прогулки. – На солнце набегает туча, и море меняет цвет с бирюзового на бездонный темно-синий. – Прямо перед падением, – шепчет Энни. Ее голос хрипит от ужаса.

– О, Энни. – Я беру ее за руку, вспоминая, как она сказала нам с Кэролайн: «Бабушка упала из-за меня». – Это не значит, что ты виновата в случившемся.

– Я не знаю, зачем вообще это сказала. – Энни начинает плакать. Ее волосы мокнут от слез и липнут к щекам. Я мягко поправляю ей прядку. Мне хочется забрать эту тяжесть с ее плеч, оказаться на том утесе вместо нее. – Так глупо, – шепчет она, качая головой. – Оно как-то само вырвалось, а она дернулась, как будто я ее током ударила. – Энни закрывает глаза, зажмуривается, и на ее лице подрагивает тень воспоминания. – Потом она… она сделала шаг назад. И исчезла.

* * *

Через полчаса Энни спускается со второго этажа маминого домика, закинув за плечо сумку и держа одним пальцем мой старый детский мобиль. Маленькие резные деревца покачиваются на леске.

– Можно я это возьму? Для моего малыша.

«Мой малыш». Меня переполняет чувство потери и бессилия. Приходится напомнить себе о том, как на каждой стадии взросления Энни мне казалось, что это навсегда и ничего не поделаешь. Как будто я теперь вечно буду катать коляску, которая никак не складывается, менять подгузники и кормить по часам, бояться менингита, осложнений от прививок и изюма, которым можно подавиться, и никогда уже не смогу нормально поспать. Но потом появлялась новая Энни: двухлетняя малышка, которая учится ходить, дошкольница, подросток… И каждую я безумно любила, скорбя и изумляясь всякий раз, когда она снова менялась, а я оказывалась не готова к переменам. Это тоже очередная стадия, говорю себе я. Нужно просто сохранять спокойствие.

– Конечно, Энни. Забирай.

Она широко улыбается:

– Думаю, он будет отлично смотреться с террариумом. – Мобиль начинает крутиться и проворачиваться. – Дети ведь любят на такое смотреть, да?

Миниатюрный лес под стеклом, который кто-то принес маме в больницу. В суматохе двух последних дней я совсем о нем забыла.

– О, да, обожают, – рассеянно говорю я, отвлекшись на не до конца оформившуюся мысль.

– Мам… – Энни теребит ключи от машины. – Я не рассказывала Эллиоту, что бабушка работала у Харрингтонов.

– Правда? – Я не могу скрыть удивление. Судя по тому, как Энни говорит о нем – с каким блеском в глазах, мне кажется, что между ними возникла духовная близость, а не только телесная.

– И что я нашла его на сайте их компании.

– Но я думала, вы сблизились.

– Так и есть. Все было идеально. В этом и проблема. Я… я боялась все испортить. А это звучит как-то, не знаю, как-то по-сталкерски. Сложно. До сих пор. – Она морщится. – Пожалуйста, ты тоже ничего не говори. Ни ему, ни Хелен, никому. Обещаешь? Пожалуйста.

Я медлю, думая о фотографии семейства Харрингтон возле красивого оштукатуренного дома. Между ними и ситуацией, в которой оказалась Энни, есть какая-то связь, пусть и очень слабая, – эта мысль иголкой вонзается в голову.

– Если ты не хочешь, конечно, не буду, Энни. Но…

– Он не хочет, чтобы я оставляла ребенка, – перебивает она, покачивая мобиль на пальце. – Его мать считает, что я охочусь за его деньгами. Зачем усугублять ситуацию?

– Но вчера он все-таки приехал сюда из самого Лондона, – возражаю я. – И наверняка звонил.

Энни поджимает губы – значит, звонил. А она, скорее всего, не взяла трубку.

– Мне показалось, что он искренне о тебе волнуется.

– Нет. Его чудовищная мамаша отправила его из Лондона, чтобы уговорить меня передумать, вот и все. – Энни дует на мобиль – раз, другой, сильнее, и он начинает вращаться. – Я справлюсь одна, – с жаром добавляет она.

На светлой стене мелькает лес из теней. Когда крошечные деревья замедляются и останавливаются, я чувствую, как у меня внутри тоже что-то замирает и приходит осознание. Тело Энни мне не принадлежит: я не могу изменить то, что происходит внутри нее, как не могу повлиять на курс спутника, который вращается вокруг Луны. И если бы не моя собственная неспособность разобраться в своем прошлом, ей бы не пришлось в него лезть… Так что это моя ошибка. Моя ответственность.

Я наклоняюсь и дую на мобиль, чтобы тот снова затанцевал в ее пальцах.

– Ты не одна, Энни. Мы вместе со всем справимся, хорошо? Ты и я.

26

Рита

РИТА СТОИТ, УСТАВИВШИСЬ на головоломку из лески, проволоки и игрушечных деревьев – каждое размером с ладонь, но тонкое и плоское, как ноготь, и такое же гладкое. Деревья прикреплены к большому латунному крючку, который она интуитивно приподнимает. Отрезки лески свешиваются с круглой основы, как щупальца медуз, которых волны выбрасывали на берег возле дома. Милая лохматая колли, сидящая рядом с Робби, переводит взгляд с него на Риту и обратно, как будто слушает их безмолвный разговор. Сердце начинает колотиться. Неужели Мардж уже все разболтала? Разнесла повсюду этот безумный план: прятать младенца в Фокскоте до конца августа? Страх мешается с запахом свежих карандашных очистков.

– Сделал вчера вечером. – Его улыбчивые глаза заглядывают прямо в душу.

Рита представляет, как он резал и ошкуривал дерево, расставив крепкие бедра, склонившись над станком, как алхимик, который извлекает нечто изысканное и хрупкое из грубого полена.

– Для ребенка.

– Для ребенка? – заикаясь, повторяет она.

– Для ребенка, чей плач я слышу из-за забора. – Он кивает на ее шею. – Для ребенка, который оставил молочное пятно у тебя на блузке.

О нет. Она принимается лихорадочно оттирать следы молока с того места, в которое обычно утыкается Леснушка. Может, когда в последние пару дней ей чудилось чужое присутствие, это был Робби? Это бы объяснило, почему ей все время кажется, что за ней наблюдают. Иногда, гуляя в лесу, она слышит что-то, оглядывается по сторонам, но никого не видит, и это действует ей на нервы. Прошлой ночью Рита помогала малышке отрыгнуть, расхаживая взад-вперед по гостиной, и увидела что-то в окне. Она готова была поклясться, что ей не чудится, но когда подбежала и выглянула, то никого не увидела. Только лунный блеск. Рита почувствовала себя глупо – наверное, совсем отупела от недосыпа.

– Секундочку. – Она укладывает мобиль обратно в бумажную обертку и прикрывает входную дверь. Теперь они неловко стоят на крыльце – как раз там, где состоялся неудачный поцелуй. Совсем недавно, а кажется – целая вечность прошла.

– У Джинни есть подруга – у нее проблемы. Мы ей помогаем. Это большой секрет.

Робби кивает. Только слегка заострившийся взгляд его мягких карих глаз заставляет ее сомневаться, что он ей поверил.

– Никому об этом не говори, иначе будет страшный скандал. Здесь столько всего на кону. – Хотя бы тут она не соврала. Бог знает, что сделает Уолтер.

Вчера он позвонил и устроил ей допрос: «Хорошо ли ест Джинни, успела ли набрать вес? Сколько?» «По утрам глаза не красные?» И самый ужасный вопрос: «Жена обо мне вспоминает?» Рита отрапортовала, что да, Джинни часто о нем вспоминает (наглая ложь) и заметно воспрянула духом (правда). Когда Уолтер спросил, не беспокоят ли их гости – по тону голоса было ясно, что имеется в виду Дон Армстронг, – она ответила «нет» и почувствовала, как он выдохнул с облегчением. «Я ведь говорил вам, Рита, что Фокскот поможет ей прийти в себя? – сказал Уолтер с заметным воодушевлением. – Ей нужно было отдохнуть… – потом пауза, в которую снова проскользнул Дон, – …от привычного распорядка. С нетерпением жду встречи со всеми вами».

Еще звонила его сестра Эди. Этот разговор прошел хуже. Рита не успела вовремя прикрыть трубку краем кардигана – из комнаты донесся плач малышки. «У вас там животные в доме, что ли? – спросила Эди со смешком, за которым последовала пауза. – Черт, Рита, вы что, вляпались в неприятности?» На фоне послышались истеричные гудки автомобилей. От этих звуков Риту охватило волнение, смешанное с тоской и страхом, что она уже никогда не вернется в город. Как будто между тем миром и Фокскотом разверзлась непреодолимая пропасть. «Рита? Вы меня слышите? Вам нужна моя помощь, милая?» Пришлось соврать еще и Эди. Это было ужасно неприятно. Ей всегда нравилась Эди и ее житейская, бодрая доброжелательность. После того как та повесила трубку, Рита еще долго стояла, слушая гудки и чувствуя себя ужасно одиноко.

– Я никому ничего не скажу, Рита.

Она верит ему. Невозможно представить, чтобы Робби пошел разносить сплетни. Тишина сгущается.

– Я бы не стал осуждать, если… – Он умолкает. – То есть если я могу чем-нибудь помочь, Рита…

– Это не мой ребенок! – Она прикрывает рот рукой. – Так вот что ты подумал? Точно! По лицу вижу!

– Я не знал, что думать. Извини.

Жестокая ирония вызывает у нее нервный смех. Подумать только – он решил, что Леснушка ее дочь! Но она тронута его добротой. Еще этот сверток. Все это сбивает ее с толку. Рита разозлилась на него за то, что он накинулся на нее после танцев, подумала, что он грубиян, раз посмел вот так хватать ее за бедра руками, похожими на столярные зажимы. Но он не грубиян. И вообще, люди вечно оказываются не такими, какими она их представляет. Наверное, единственное исключение из этого правила – это сама Рита. Или, может, она тоже однажды сумеет удивить саму себя.

– Спасибо за подарок, – говорит она, охваченная странной благодарностью. – Он очень красивый.

Робби скромно отводит взгляд, но не может сдержать расползающуюся улыбку.

– Большая Рита, ты нужна Леснушке! – доносится из дома. Потом дверь распахивается, и на пороге возникает Гера с хнычущей малышкой на руках. – Ой!

– Гера, все в порядке. Робби в курсе, что мы заботимся о ребенке подруги Джинни, – медленно, отчетливо произносит Рита.

Гера кивает, сообразив, что к чему.

– Смотри. Он сделал мобиль. Отнеси его наверх, покажи маме, хорошо? – Она тянется за малышкой. – Я ее подержу. – Леснушка тут же хватает ее за волосы. – Ай! – Рита улыбается, отцепляя от себя крошечные пальчики.

– Привет, малышка. – Робби улыбается, склонив голову набок. Он обхватывает не слишком чистой ладонью пушистую детскую голову. Собака трется у его ног, желая отвоевать внимание хозяина.

Рита вспоминает, как Фред всегда говорил, что обожает детей. «Жду не дождусь, когда у нас будут свои ребятишки, Рита», – твердил он, поглаживая ее по животу, как свой любимый «Форд Кортина» по капоту. Но проводить время он предпочитал в «Якоре», а не со своими маленькими племянниками – «спиногрызами», как он их называл. «Дядя Фред вернется, когда ты, мальчик, подрастешь и сможешь помогать мне разделывать барашков».

– Она просто красавица, Рита.

Рита начинает раздуваться от гордости, как будто Леснушка и впрямь ее ребенок, но вовремя останавливается. Она обещала себе, что не станет сентиментальничать и привязываться к этой девочке, раз уж ей суждено скоро уехать. Нужно вести себя профессионально. Но не получается. Неудивительно, что Джинни так к ней прикипела.

– Как ее зовут?

– Мы зовем ее Леснушкой. – Рита мягко намекнула Джинни, что лучше не давать ребенку нормальное имя – это пробуждает собственнические чувства. Она откашливается. – Для конспирации, сам понимаешь.

Робби молчит, обдумывая эту странность, и гладит малышку по голове с нежностью, которая заставляет Риту озадаченно отвести взгляд.

– Она проголодалась, – говорит он.

– Вечно голодная.

Робби смеется, и неосознанно возникшее напряжение рассеивается. Рита позволяет себе бросить взгляд на его манящие губы. Как так вышло, что вместо поцелуя у них получилось такое неловкое столкновение? Такая катастрофа?

– Рита, прости меня. За тот вечер. – Он извиняется торопливо, как человек, который пытается пробраться через толпу, пригнув голову. – Я не… Я не такой.

Она сосредоточивает внимание на созвездии молочных пятнышек на лбу малышки.

– Не знаю, что на меня нашло. Ну, то есть знаю… В смысле… Ох, заткните меня кто-нибудь.

Рита прячет улыбку. Ей ужасно хочется сказать: «Нет уж, продолжай, расскажи мне в подробностях про свои ощущения – и в груди, и в штанах. Почему ты с такой силой прижал меня к себе?» Ей хочется, чтобы он доказал, что желал именно ее, а не просто мягкое женское тело, которое удачно подвернулось ему теплым летним вечером после пары стаканов пива.

– Я, пожалуй, пойду, – говорит Робби.

Она поднимает голову. Их взгляды встречаются, и что-то потрескивает в пространстве между ними, как радиопередача на незнакомом языке.

– Ладно, пока.

Она смотрит, как он садится в пикап, и ей хочется позвать его, попросить о помощи. Малышка, потревоженная чечеткой, которую отбивает сердце Риты, начинает плакать.

27

Гера

ТОТ САМЫЙ ПЕНЕК обладает странным притяжением. Я постоянно возвращаюсь к этому приземистому деревянному столбику с выпуклыми корнями и заново переживаю момент, когда я нашла Леснушку, очаровательную, как пудинг на тарелочке. Здесь приятно посидеть в одиночестве – никто мне не мешает, от дома меня не видно, а отсюда удобно наблюдать за пестрой тенистой чащей. Если сидеть неподвижно, как я сейчас, то можно увидеть оленей: доверчивых детенышей с тревожными мамами. Движение! Мелькает что-то рыжеватое. Олень? Я прикладываю ладонь ко лбу козырьком, но деревья пересекают мое поле зрения, оставляя только обрывки, а разглядеть недостающие фрагменты можно только двигаясь из стороны в сторону – но это выдаст мое местоположение. Что бы там ни было, оно успевает исчезнуть.

Я жду еще немного – животное не возвращается, – а потом начинаю болтать ногами, задевая грубую кору голыми ступнями. Сегодня мне нравятся мои ноги. Они уже не похожи на ноги толстой девочки. То ли загорелые, то ли немного грязные – отличить одно от другого довольно сложно. Подошвы постепенно грубеют, роговеют и привыкают к ходьбе без обуви. Я чувствую себя свободной. Скоро моя криво отрезанная челка начнет убираться за уши и я, глядя в зеркало, уже не буду каждый раз вспоминать мамин крик: «Господи, что ты сделала с волосами?!» Солнце сияет, его лучи льются сквозь ветви. Свет такой приятный, янтарный и мягкий. Как будто смотришь на мир сквозь брусочек мыла «Пирс».

Я улыбаюсь. Такое ощущение, что с появлением малышки все изменилось. Она озаряет своим присутствием темные уголки Фокскота, наполняя дом своими забавными звуками, запахами и всякими штуками: бутылочки и резиновые соски на сушилке для посуды, серебряная погремушка на диване, детские одежки на решетке возле камина, похожие на маленьких веселых привидений. Она волшебным образом повлияла на маму, которая успела резко измениться за эту неделю: она уже не сонная, не в отключке, от нее не веет холодом, как от темного подвала. И она больше ни разу не надевала солнечные очки. Я горжусь собой: в конце концов, это ведь я нашла малышку. Я уверена, что Леснушка это знает. Вчера вечером она мне улыбнулась. Рита сказала, что я выдумываю, но это не так.

Малышка занимает все мои мысли и мешает им свернуть не туда. Например, я постоянно забываю таскать еду. Резинка от трусов мне уже не давит и не оставляет красную полоску. Сегодня утром у меня даже заурчало в животе. Я вдруг начинаю верить, что мы не обязаны вечно оставаться такими, какие есть. И что семья, в которой мы родились, – это не безвыходная ловушка, не стеклянный колпак, как террариум Большой Риты, в котором растения заперты навсегда. Семья может образоваться и без кровного родства. Иногда случается что-то хорошее. Например, можно зайти в лес и наткнуться на прекрасную малышку.

– Тебя зовет Большая Рита! – Из зарослей выскакивает Тедди. Он в одних трусах, разгоряченный, взволнованный и загорелый. – В дом! Скорее!

Я спрыгиваю с пенька и бегу в сад, где обнаруживаю, что Большая Рита меняет малышке подгузник на лужайке, тихо воркуя над ней и корча смешные рожицы. Заметив нас, она тут же прекращает, как будто забылась на секунду, а мы застали ее врасплох. Рита говорит, что мама пошла наверх, потому что ей пора отдохнуть, а нам всем лучше ей не мешать. Как насчет пикника?

Если кому и пора отдохнуть, так это Большой Рите. У нее под глазами фиолетовые синяки, руки постоянно что-то моют и скребут мочалкой: «Малышам нужна идеальная чистота». Но у меня такое ощущение, будто она пытается оттереть что-то, чего никто, кроме нее, не видит.

Большая Рита заставляет нас с Тедди обуться, и мы отправляемся в путь. Малышку она несет на руках. «Тяжелая, как мешок картошки», – жалуется Рита, но отказывается доверить ее кому-то другому. Моя задача заключается в том, чтобы нести плетеную корзину для пикника и следить за Тедди, который то и дело убегает и норовит залезть на дерево. Сливочный свет становится все гуще.

Время от времени Тедди останавливается и подбирает палки, потому что Робби пообещал научить его резьбе по дереву – на самом деле это только повод лишний раз увидеться с Большой Ритой. Мама пришла в восторг: «Какая прекрасная идея! Ты же не хочешь быть как отец, который не в состоянии даже мясо порезать, правда, Тедди?»

Ее замечание заставило меня вспомнить все это – те самые кошмарные семейные обеды по воскресеньям, когда папа корячился над сероватой ножкой ягненка, сжав зубы и с силой распиливая мясо, будто никакая это не баранина, а сам Дон Армстронг.

Мы выбираем место на берегу речки, где дрозды и жаворонки прячутся от послеобеденной жары и поют на самых высоких ветках. Большая Рита расстилает дырявое старое одеяло. Я выкладываю на тарелку пирог, слизывая вытекший джем с пальца. Тедди раздевается и голышом прыгает в воду, а мы смеемся. Его ноги загорели по краю трусов, а пятая точка осталась синюшно-белой. Вода доходит ему до середины бедра, журчит вокруг него, прозрачная как хрусталь, а мелкие рыбешки бросаются врассыпную и кружат возле его коленей.

Я переодеваюсь в купальник под полотенцем, как обычно делаю в школе, чтобы никто не увидел мои соски, похожие на мышиные носики, и трясущийся животик. Я прыгаю в воду, ахнув от резкого холода, и прячусь под водой.

Большая Рита подбирает подол своей хлопковой юбки и тоже заходит в воду. Она очень медленно опускает ножку малышки в воду и так же медленно поднимает ее. Затаив дыхание, мы ждем, что Леснушка сейчас расплачется. Но она молчит. Ее хорошенькое обезьянье личико становится внимательным и серьезным, как будто она задумалась об этой странной штуке – воде. Мы снова и снова окунаем ее ножку в воду, и малышка начинает издавать довольные булькающие звуки. Мы смеемся. Солнце припекает нам спины. Тедди опускается под воду с головой и выныривает, как сумасшедший. Вымокшие кудри липнут к его голове. Я забываю о том, как выгляжу в купальнике, и просто наслаждаюсь тем, как вода обтекает мое тело. И кажется, что это никогда не закончится: солнце, желтые водяные лилии возле берега, синие стрекозы, кусок бисквита, ждущий в корзинке для пикника. А может, оно уже закончилось и я вспоминаю все это откуда-то издалека.

После пикника Большая Рита вытирает малышку кухонным полотенцем, меняет ей подгузник и припудривает ее тельце детской присыпкой «Джонсон». Потом она объявляет, что пора возвращаться.

– Слишком много мошек. Чем ближе вечер, тем сильнее здесь начинаешь чесаться, – говорит Рита, застегивая кнопки на комбинезончике малышки.

Мы с Тедди начинаем возмущаться: нам сто лет не было так весело, как сегодня. Но Большая Рита слушает не нас, а малышку, которая смотрит на нее своими огромными глазами и издает тихие звуки, как будто пытается заговорить. Пользуясь моментом, мы снова спрыгиваем с берега в речку, визжа и поднимая столб брызг.

– Господи Иисусе, – стонет Большая Рита, сдерживая смех, и укладывает Леснушку на одеяло рядом с корзинкой для пикника. Малышка тянет ручку и начинает скрести переплетенные прутья острыми ноготками.

Мы с Тедди начинаем плыть по течению – получается быстро и без усилий. Очень скоро Большая Рита остается далеко. Дно ступенькой опускается ниже, и мы глубже проваливаемся в холодную воду. Тедди начинает плыть по-собачьи. Я слышу, как Большая Рита что-то кричит, но не могу разобрать слова – вода шумит в ушах и в носу. Во рту появляется привкус ила.

Я продолжаю хихикать, когда Тедди ныряет. И я думаю: ого, мой братец здорово умеет задерживать дыхание, а потом раздается громкий плеск, как взрыв в воде, и Большая Рита уже в речке – длинноногая, длиннорукая, в юбке, кружком распластавшейся по поверхности.

Она вытаскивает тяжело дышащего Тедди на сушу, снова и снова спрашивая, в порядке ли он. Тот кивает и откашливается. Большая Рита выбирается на грязный берег и садится на корточки. С нее течет вода, сквозь промокшую блузку видна широкая лямка бюстгальтера.

– Боже. Ну ты меня и напугал. – Она, кажется, потрясена больше самого Тедди. – Никогда так не делай.

Мне становится стыдно: я-то не заметила, что Тедди в беде. Я перевожу взгляд на Леснушку. Что-то изменилось. Сперва я не понимаю что. Потом до меня доходит, что она лежит на другом краю одеяла, уже не рядом с корзинкой, а с противоположной, дальней стороны, на животе, а не на спине, и пальчиками ног зарывается в траву.

– Малышка переползла.

Большая Рита медленно поворачивается и моргает, будто думает, что ей почудилось. Потом направляется к одеялу неожиданно нервной походкой.

Я поднимаю Тедди на закорки и отправляюсь следом, пошатываясь под его весом.

– Она уже научилась ползать. Так и знала, что она у нас умница.

Большая Рита хмурится и бормочет что-то о том, что в таком возрасте малышке еще рано ползать. Она оглядывается по сторонам, всматриваясь в деревья. Но из-за яркого солнца подлесок кажется совсем черным – ничего не видно.

– Наверное, она как-нибудь перекатилась и… – Большая Рита мотает головой и смотрит на корзинку, потом на растрепанный краешек одеяла, как будто все это части головоломки, которую никак не получается разгадать. – Нельзя было ее оставлять. Даже на секунду. – А потом она делает то, чего никогда раньше не делала, по крайней мере при нас: она целует малышку в макушку. – Пойдем.

Мы возвращаемся молча. Моя спина начинает ныть под тяжестью Тедди, который забывает, что нужно держаться покрепче, и в полудреме утыкается подбородком мне в плечо. Я радуюсь, когда вижу поленницу, маячащую среди деревьев, словно древний монумент. Вот и забор. Я поднимаю взгляд на окно маминой спальни. Мне не терпится рассказать ей, как мы провели день. Шторы все еще задернуты. Оконное стекло как будто запотело. Наверное, она очень устала.

Мы обходим дом, строя предположения о том, что мама будет есть на ужин. Первый вариант: пирог с пикшей и яйцом, который принесла Мардж, и салат «Айсберг». Второй вариант: салат со свиной рулькой. Большая Рита говорит, что мы все должны хорошенько отмыться в ванне, прежде чем заходить на кухню. И все снова кажется таким правильным, хорошим и солнечным – пока мы не выходим из-за угла дома к главным воротам. Мы все замираем – даже время останавливается – и смотрим, с трудом веря своим глазам.

Перед домом под странным углом припаркована серебристая спортивная машина. Она явно влетела в ворота на большой скорости, перечеркнув глубокими бороздами подъездную дорожку и наш золотой вечер.

28

Рита

– НИКОГДА НЕЛЬЗЯ стрелять, не зная, как далеко улетит пуля, – говорит Рита, повторяя слова Робби. Она до сих пор не пришла в себя после того, как вчера увидела машину Дона, зловеще поблескивающую у ворот. Покрытая вмятинами, она напоминает своего хозяина – любителя острых ощущений, который водит так же, как живет. Да и стреляет, наверное, тоже.

– Вот как, Джон Уэйн[8]? – Дон прицеливается и снова стреляет. Грохот разносится по лесу и эхом отзывается у нее в ушах. Где-то вдалеке дерево роняет листья. Дон поворачивается к ней с хищной ухмылкой, открывающей взгляду розовые десны.

– Пуля может продолжить полет. Чтобы стрельба была безопасной, нужно точно знать траекторию пули. – Она с удовольствием вспоминает мудрость, которой поделился с ней Робби. – А вы не знаете.

– Понятно. – Он поднимает одну бровь, глядя на Риту одновременно презрительно и развратно.

Она отводит взгляд и наклоняется к Тедди – тот в полном восторге от грохота и жестокости, которую сулит стрельба.

– А ну-ка в дом, – шепчет Рита. – Живо.

Улыбка сходит с лица Тедди.

– Но Дон обещал научить меня стрелять.

– Дважды я повторять не буду, Тедди.

– Но…

Дон подмигивает ему:

– В другой раз, дружище.

Рита провожает взглядом Тедди, который возвращается в Фокскот, жалуясь на несправедливость и демонстративно пиная ветки под ногами, чтобы впечатлить Дона. Калитка раскачивается у него за спиной. Ба-бах. Ее бы смазать – или что там обычно делают с петлями. Ба-бах. Рита вдруг вспоминает, как проснулась сегодня утром и обнаружила, что калитка широко распахнута, хотя перед сном всегда проверяет, надежно ли защищен дом – насколько это возможно с таким дырявым забором. Еще она заметила, что клумбы под окном гостиной помяты, а след из растоптанных лепестков тянется к мощеной дорожке. Пожалуй, в сад мог заглянуть любопытный олень. Лучше бы так и было. Но ее мысли то и дело возвращаются к Фингерсу, Зеленому человеку-альбиносу. А потом по спине пробегает холодок: она вспоминает, как малышка вчера оказалась на другом конце одеяла, не там, где ее оставили. Как будто кто-то взял ее на руки, пока Рита отвлеклась на Геру и Тедди. Но наверняка малышка как-нибудь сама переползла. Нужно выбросить это из головы, которая и так ничего не соображает от усталости.

– Вот бы вы и со мной поговорили таким тоном, Рита, – произносит Дон, разгоняя роящиеся мысли.

Его неправдоподобно голубые глаза сверкают из-под лениво прикрытых век, и улыбается он так, будто путает ее с какой-то другой женщиной, намного более привлекательной.

Еще он снял свою белую рубашку – совершенно беспричинно, ведь сегодня не жарко, – открывая взгляду грудь, на которой клином растут вьющиеся темные волосы – словно стрелка, указывающая на выпуклость в паху. Пугающе тесные джинсы клеш облегают все, не оставляя ничего воображению. Рита очень старается туда не смотреть, но у нее такое ощущение, что он видит ее усилия и получает от этого удовольствие.

– А что, вы и отшлепать можете?

Ее лицо вспыхивает. Она прикрывает рукой краснеющую щеку и оглядывается на дом, волнуясь, как бы Джинни, которая сейчас наверху с малышкой, не выглянула из окна и не подумала, что Рита нарочно ищет повода остаться наедине с Доном. Или, не дай бог, флиртует с ним. (Флиртовать она умеет не лучше, чем танцевать, но Джинни, возможно, не в курсе.) И все же Рита боится уходить, пока Дон не убрал ружье.

– Прошу вас. Можно уже прекратить стрельбу? Тедди может в любой момент прибежать обратно, а Гера вечно ускользает одна в лес.

Он смеется:

– Удивительно, что эта девочка способна куда-то ускользнуть.

Рита бросает на него злой взгляд.

– Это небезопасно. – В ее голосе слышатся гневные нотки. Как он смеет так говорить про Геру?

И эта его кровожадность просто бесит. Впрочем, сколько бы Дон ни хвалился и ни хорохорился, на самом деле он, похоже, не способен подстрелить даже бел к у.

– В полной безопасности только тот, кто уже умер, мисс Рита. – Он целится в деревья и еще раз стреляет. Снова сыплются листья. (Никто не умирает.) – И вообще, Тедди должен научиться держать в руках ружье.

Рита сама готова была пристрелить Тедди, когда за завтраком тот с восторгом сообщил Дону: «У нас в коробке от печенья лежит пистолет. И еще есть ружья в подвале». У Дона загорелись глаза. Он по-военному отсалютовал Тедди, держа в руках бутерброд: «Ты и я, Тедди. Настоящие охотники, да?» А тот чуть не взорвался от радости.

Дон с лисьей улыбкой разряжает ружье, переламывая его о колено.

– Теперь довольны?

Нет, не довольна. Вчера она успокоила себя – и Геру, едва не впавшую в истерику, – тем, что Джинни не станет делать ничего, что поставит под угрозу малышку, и быстро отправит Дона восвояси.

Сегодня такой исход уже кажется маловероятным. Рита все утро не выключала телевизор, чтобы заглушить звуки, доносившиеся из спальни Джинни. Та буквально верещала, как кошка, которой отдавили хвост. (Когда Рита занималась любовью с Фредом, ей было так неловко, что она не могла издать ни звука. Не говоря уж о том, чтобы визжать. Честно говоря, никаких причин визжать и не было.) Дон появляется за завтраком, как оживший дурной сон. Громко смеется, откидывается на спинку стула, потягивается, открывая взгляду подмышки, покрытые густой растительностью, похожие на ежей. И, что еще хуже, когда Рита наклонилась к нему, чтобы поставить чашку кофе, то почувствовала, что от него пахнет… сексом. Точно сексом. И теперь она беспрерывно об этом думает.

Сейчас она снова улавливает тот самый кисло-сладкий мускусный запах и, краснея от стыда, вспоминает, как вчера, когда буквально в соседней комнате совершалось то самое преступление против морали, она почувствовала, как к телу приливает жар.

– Пора обедать, – коротко произносит она и направляется к дому.

Дон идет следом, с топотом и треском пробираясь сквозь подлесок – в отличие от Робби, который передвигается почти беззвучно.

– После стрельбы у меня всегда разыгрывается аппетит. Что на обед, мисс Рита?

– Пока не знаю. – Рыбные палочки, наверное. Пирог с яблоками и ягодами. С появлением малышки стало намного сложнее выбираться за продуктами.

– Не знаете? – с притворным возмущением восклицает Дон. – Разве не за этим вы здесь? Составлять списки, меню. – Он делает паузу. – Строить козни.

Ее снова окатывает стыдной жаркой волной: Джинни его предупредила. С появлением Дона ей придется опускать столько подробностей в своем журнале, что это сразу бросится в глаза. И почему страницы не могут сами себя исписать невидимой рукой, вроде той, что управляет доской уиджа, а потом пролететь через весь земной шар и анонимной запиской скользнуть под дверь номера в африканском отеле, где остановился Уолтер.

Проходя через калитку, она чувствует, как Дон касается ее голого локтя, как бы говоря: «Постойте». У него удивительно мягкие кончики пальцев, как у маленькой девочки, как будто ему никогда в жизни не доводилось ни рубить дрова, ни драить полы. Рита чувствует густой аромат последних отцветающих роз. Соленые нотки его пота. Запах его кожи. На его щеках видны морщинки-скобочки, высеченные тропическим солнцем; у него такие пухлые губы, что виднеется влажная внутренняя сторона, – Рита невольно задумывается о том, где сегодня побывали эти губы, потом резко одергивает себя, – а на подбородке, словно высеченном из камня, виднеются карандашные точки щетины.

– Этот ребенок. Ну, то есть… Господи. – Его лицо становится серьезным, полуприкрытые глаза, голубые как два бассейна, добреют, заставляя ее на мгновение забыть о том, кто он такой и что делает. – Не лучшая идея, учитывая обстоятельства, верно?

– Джинни не разрешает мне звонить в полицию. Отказывается прислушиваться… – Слова «к здравому смыслу» она не договаривает.

– Ну, теперь я здесь, – произносит он с пугающей ноткой в голосе, намекающей на то, что это надолго. Его настроение меняется. Из глаз исчезает тревога, сменившись чем-то еще, какой-то жестокостью, которая заставляет Риту отшатнуться. – Ко мне эта женщина прислушается, черт возьми.

* * *

– Этот ребенок не твоя проблема, Джинни, – говорит Дон, демонстративно разливая чай по щербатым фарфоровым чашкам.

Уолтер, скорее всего, никогда даже чайник в руках не держал, думает Рита, не говоря уж о том, чтобы налить чашечку для Джинни. Может, потому Дон это и делает – стремится еще прочнее укорениться в ее сердце.

– Она не проблема, Дон. Она дар. – Джинни улыбается, глядя на малышку, которая спит в плетеном напольном кашпо для овощей. – Правда, куколка?

Дон откидывается на спинку стула.

– Боже, вот ведь сумасшедшая женщина, – говорит он с такой раздражающей смесью презрения и нежности, что Рита невольно опускает взгляд – и замечает, что их голые ноги остервенело ласкают друг друга, будто спаривающиеся выдры.

Потом, когда они уходят наверх «отдохнуть» – от такого «отдыха» с потолка сыплется штукатурка, – а Рита по локоть увязает в мытье посуды, в кухню влетает Гера, искрящая как провод.

– Да кем он себя возомнил?!

Тедди, сидящий за столом и вылизывающий тарелку из-под пирога, отвечает:

– Дон – настоящий охотник. Он убил семь львов и научит меня стрелять кроликов.

– Он просто идиот, – фыркает Гера. – Кролики его засмеют.

– Тедди, передай мне блюдо. Спасибо. И не говори глупостей. Все, иди поиграй немного в саду. Вот молодец. – Рита опускает тарелку в мыло, жалея, что у нее нет резиновых перчаток. Руки уже выглядят на десять лет старше, чем она сама.

Гера прислоняется к сушилке для посуды.

– Прогони его, – умоляет она. Как и подозревала Рита, эта новая милая Гера оказалась хрупкой, как яйцо малиновки. И она треснула. – Пожалуйста, Большая Рита.

Она начинает еще яростнее тереть посуду, думая о том, как еще в Лондоне ей много раз хотелось предостеречь Джинни. Рассказать, как Дон прижимался к ней, проходя мимо, а один раз – как унизительно! – прокомментировал ее «аппетитные ножки». Но Рита молчала – не хватало смелости. Она почему-то чувствовала себя соучастницей, виноватой, хотя сама не понимала, что такого сделала, чтобы привлечь его внимание. И потом, няням опасно жаловаться на такие тривиальные мелочи. Все знали, что такое происходит постоянно, и хорошенькие молодые няни брали за правило перед сном подпирать дверь спальни спинкой стула. Нужно было просто не терять бдительность и лишний раз не высовываться. Теперь она жалеет, что промолчала.

– Я попытаюсь.

* * *

Остаться с Джинни наедине непросто. Тянется липкий день, а они с Доном неразлучны. Вокруг них искрит воздух. Джинни смотрит на Дона жадно, как-то по-мужски.

В Лондоне они не могли вести себя так открыто. Да и не посмели бы. Точно не при детях. Но здесь, в лесу, они скинули с себя все запреты, точно шелковое платье. Это так завораживает и шокирует, что Рита не может отвести взгляд. Они не замечают ее взглядов. Она, как никогда раньше, чувствует себя мебелью, каким-нибудь кухонным шкафом, который бесшумно катится мимо на колесиках.

Она незаметно отодвигает занавеску и выглядывает из окна гостиной. Да, вот они, расстелили одеяло и устроились на лужайке, поросшей маргаритками. Малышка лежит между ними. Два бокала. Бутылка вина. Пустая. Они похожи на молодое семейство – и это хуже всего. Рита невольно испытывает сочувствие к Уолтеру, которое тут же сменяется тревогой. Если он узнает, страшно даже представить, что случится. А если это зрелище увидит Мардж, она сразу поймет, что происходит под просевшей крышей дома Уолтера.

Рита смотрит, как Тедди подбегает к ним и тянет Дона – тот смеется и протестует – за собой, болтая что-то о лесной охоте. Джинни жестом разрешает им идти.

Рита чувствует, как по спине пробегает тревожный холодок. Она надеется, что далеко они не пойдут. И не будут собирать грибы. И не упадут в заброшенную шахту. Нужно отнести высохшее белье на второй этаж. Занять руки и голову, пока Тедди не вернется. Через полчаса на лестнице слышатся легкие шаги Джинни.

Вот он, ее шанс. Рита тихо стучится к ней в спальню.

– Это я, Рита.

– Заходите! – бодро отзывается Джинни.

– Я просто… Ой. Простите. – Джинни переодевается, возится с лямкой бюстгальтера и натягивает платье из устричного шелка. – Я зайду позже.

– Ну что за глупости. Мы обе женщины.

У нее, пожалуй, больше общего с садовой тачкой, чем с Джинни в этом текучем платье с вырезом на спине. Рита уже много месяцев не видела ее такой красивой.

– Решила в кои-то веки привести себя в порядок. – Джинни отворачивается и приподнимает начесанные, напомаженные кудри, открывая шею. – Поможете застегнуть?

Рита долго возится с крошечной перламутровой пуговкой, невольно задевая гладкую безупречную кожу своими огрубевшими пальцами.

– Я хотела поинтересоваться, надолго ли задержится Дон.

Джинни резко оборачивается и смотрит ей в глаза чуть дольше, чем принято.

– На несколько дней. Потом уедет в Аравию. Раз уж вам так интересно. – Все сестринское тепло исчезает из ее голоса. – Я сама застегну.

Как они выдержат еще несколько дней? К тому же приближается последняя неделя августа. Уолтер должен вернуться в Англию. И они планировали позвонить в полицию. Или Джинни не верит, что Уолтер заявится сюда в любой момент? Она как будто вовсе отказывается думать обо всем остальном.

Время утекает, как песок сквозь пальцы. Близится смена времен года. Орды белых бабочек сменились злыми осами. Воздух в конце августа теплый, как кровь, но уже не жаркий; небо вымученно-синее. А на рассвете Рита чувствует, как в оконные щели начинает просачиваться запах осени, кисловато-сладкий, как бурые пятна на бочках опавших яблок. Рита тоскует по морю.

– В разговорах с Уолтером не упоминайте приезд Дона. – Джинни старается говорить непринужденно. – Давайте не будем устраивать скандал.

Рита смотрит на распустившийся край старого персидского ковра, и ей кажется, что она сама тоже потихоньку рассыпается.

– Что сказать Мардж? – тихо спрашивает она, не поднимая взгляда.

– Просто скажите, что приехал старый друг семьи.

Как будто она в это поверит. Мардж – настоящая ищейка. Рита бросает взгляд на неубранную постель Джинни, на перекрученные простыни и представляет, как домработница подносит их к носу и принюхивается.

– Лучше и ей сказать, чтобы ни о чем не говорила Уолтеру, – быстро добавляет Джинни.

– Вряд ли она меня послушает. – Мардж считает себя на целый разряд, а то и на класс выше Риты в семейной иерархии.

– Что ж, в ближайшие дни связаться с Уолтером будет сложно. Из-за всех этих дел с шахтой. Он ведь сам вам так сказал по телефону?

Рита кивает. Почему-то она не очень верит словам Уолтера. Вполне возможно, что он все же планирует позвонить – или вообще приехать без предупреждения прямиком с самолета, – чтобы застать их врасплох, поймать на горячем.

– В любом случае Мардж вряд ли может рассказать Уолтеру про Дона и умолчать о такой незначительной детали, как ребенок, верно? – Джинни присаживается на краешек кровати и надевает на тонкое запястье браслет-манжету со стразами. – Либо все, либо ничего.

То же самое касается и ее записей. Теперь все лето исчезло из сводок, превратилось в зияющую дыру в том месте, где не осталось правды. Только история, которую сочинила Джинни: выдуманная семья в сказочных лесах Аркадии.

– Мардж полюбила эту малышку, Рита. Она оказалась добрее, чем я думала.

В этом Рита тоже сомневается, подозревая, что Мардж просто приятно быть в числе посвященных в тайну. Приятно обладать властью. Молчание затягивается.

– Послушайте, Рита, я знаю, что вы не одобряете Дона.

Рита не находит в себе сил возразить, хотя она не в том положении, чтобы одобрять что-то или не одобрять. Джинни отворачивается к зеркалу и приподнимает подбородок, осматривая свое отражение.

– И как бы я хотела, чтобы Гера перестала так его ненавидеть. Это ужасно неловко, учитывая, как тепло к ней относится Дон. – Она поправляет браслет на запястье, потом бросает на Риту резкий взгляд, как будто возражая в ответ на невысказанное осуждение. – Жизнь не черно-белая. Все не так, как кажется в юности.

Рита едва заметно кивает. Она бы никогда не стала изменять мужу. Это такая же непреложная истина, как то, что она никогда не станет низкорослой и никогда не разлюбит папоротники.

Кажется, у нее все на лице написано, потому что глаза Джинни наполняются слезами, которые грозят размазать тушь и стрелки.

– Поймите, это не значит, что я стала меньше любить своих детей. Как раз наоборот на самом деле. Я наконец снова чувствую себя нормальной матерью, а не какой-то… не какой-то унылой черной тучей. – Она ловко ловит слезинку кончиком пальца. – После всего, что произошло, неужели я не заслужила нескольких жалких крох радости? Ответьте мне, Рита.

Сложный философский вопрос. От ответа ее спасает приглушенный звук выстрела, раздавшийся снаружи.

29

Гера

ВСЕГО НЕСКОЛЬКО СЕКУНД назад олень был жив. Близость смерти – на расстоянии одного вздоха, одного выстрела – отзывается резкой волной тошноты. Я засовываю палец в теплую дыру в боку молодого оленя и тут же отдергиваю руку. Что я наделала?

Дон, наблюдающий за мной, начинает смеяться:

– Браво. Твоя первая добыча. Теперь попробуй на вкус.

Я качаю головой. Тедди стоит рядом со мной, обхватив мою ногу, ища утешения, и очень старается не расплакаться.

– Значит, тебе слабо, да, Гера? Я так и думал.

Я кладу палец в рот и обсасываю. На языке вкус крови, медных монеток и чего-то еще. Силы, думаю я. Моей силы.

– Теперь жизненная сила этого оленя перешла в тебя. Прекрасное чувство, правда? – Безо всякого предупреждения Дон кидается ко мне и прижимает меня к своей голой груди. Мое лицо утыкается в его сосок и жесткие волосы. Мне неприятно.

Он с неохотой отпускает меня, когда я отстраняюсь. Его кожа липнет к моей. Я не могу отвести взгляд от оленя. Меня снова поражает неумолимость мгновения: только что ты был жив, а через секунду уже труп.

– Пойдем, Тедди. Пойдем отсюда. – Я сжимаю его горячую ладошку.

– Постой. – Дон наклоняется к убитому животному, окунает палец в рану и размазывает липкое по моему лбу. – Вот так. Кровавая метка для маленькой охотницы. – Он хмурится, как будто что-то не дает ему покоя. – В этих чертовых деревьях трудно кого-нибудь подстрелить. – Сам Дон еще ни разу не подбил ничего живого. – И стреляла ты не в голову, как какой-нибудь дилетант. Вон, во рту недожеванная трава. Видишь? Пуля застала оленя врасплох. Кто тебя научил?

– Никто, – честно отвечаю я.

– Да у тебя талант.

От любого другого я восприняла бы это как комплимент. Я разворачиваюсь и убегаю, утаскивая Тедди за собой, подальше от крови и удивленно распахнутых черных глаз оленя.

В ванной я стираю кровавую метку, снова и снова тру ее салфеткой, пока бумага не расползается. Я набираю в ванну обжигающе горячую воду, от которой на бедрах остается красная полоса, и начинаю плакать, думая о молодом олене, о том, что где-то, наверное, бродит его мать. Может, она все видела и потом вернется, будет тыкаться в него носом, пытаясь поднять его на ноги. И я ненавижу себя за то, что спустила курок – Дон дышал мне в спину, Дон прошипел: «Давай!» – и оборвала жизнь этого оленя. Я вспоминаю, как ружье ударило меня в плечо после выстрела, как меня охватило чувство неправильности происходящего, и думаю, что лучше бы на месте невинного животного оказался сам Дон.

– Гера? С тобой все в порядке? – Большая Рита стучится в запертую дверь ванной.

– Я застрелила оленя. Ненавижу себя.

Ошеломленное молчание. Может, она тоже представляет себе изящного оленя, лежащего на боку с вываленным наружу языком. Может, она тоже меня ненавидит. Однажды Рита нашла птенчика на террасе нашего лондонского дома, отнесла его к себе в комнату, сделала ему гнездышко в обувной коробке и по ночам вставала каждые два часа, чтобы по кусочкам скармливать ему червячка. Здесь, в Фокскоте, она снимает наши волосы с расчесок и оставляет спутанные комочки на улице, чтобы птицы могли унести их к себе в гнезда.

– Мне так жаль, – тихонько произносит Рита в конце концов, как будто безо всяких слов понимает, что смерть оленя отняла что-то драгоценное и у меня самой.

Когда я возвращаюсь в спальню, розовая и вареная после горячей ванны, Большая Рита уже ждет меня – сидит на ковре, скрестив ноги. Перед ней стоит, поблескивая, террариум.

– Я подумала, вдруг ты согласишься взять на себя заботу о нем до конца лета. Поухаживать за Дот, Этель и остальными. Я постоянно занята с малышкой. – Она улыбается, как будто говорит о какой-то мелочи, хотя я знаю, что это очень важно. – Ты прекрасно умеешь заботиться, Гера.

Нужно поблагодарить ее. Но язык не поворачивается.

– Ты не хочешь?

– Это самое дорогое, что у тебя есть.

– Я тебе доверяю, Гера.

Никто мне не доверяет. Я мечтала об этом стеклянном ящичке с растениями с того самого момента, как Большая Рита появилась в Лондоне, источая аромат моря, распаковала свои блузки, книжки и, наконец, к нашему с Тедди изумлению, этот террариум с растениями – у них даже были имена! Я вспоминаю истории, которые она рассказывала нам на ночь, про корабли, которые отправляются на другой конец света, чтобы привезти экзотические растения из джунглей в серый Лондон. Раньше никому не удавалось привезти их живыми.

– Я буду беречь его, клянусь жизнью. – Я тянусь к Рите, чтобы обнять ее. В ее руках мягко и безопасно – совсем не так, как с Доном.

– Что ж, давай выберем, куда его поставить. Им нужен солнечный свет, но не слишком яркий. Не слишком прямой. Но и не слишком слабый. У тебя окна выходят на восток, это хорошо. – Она подтаскивает столик поближе к окну и к моей кровати и ставит террариум на него. – Та-дам! Идеально. Теперь ты сможешь смотреть на него перед сном, Гера. Я обожала так делать в детстве. Всматривалась в него, пока растения не начинали расплываться перед глазами, и забывала все плохое.

В эту ночь я лежу на боку и смотрю на террариум. Но когда перед глазами начинает расплываться, все плохое никуда не исчезает. Вместо этого я вижу оленя, который бежит через папоротники, потом подпрыгивает и летит, выгнув спину, вытянув ноги, навстречу невидимой угрозе, скрытой за стеклом. А когда я принюхиваюсь к своим пальцам, то все еще чувствую запах крови.

30

Сильви

– ЛЮБИМЫЕ ЗАПАХИ? – спрашивает Кэрри, возвращая планшет с записями в изножье кровати. Я подозреваю, что медсестра просто пытается подбодрить меня, потому что я чувствую себя чертовски беспомощной, а она зашла в палату как раз в тот момент, когда я рассказывала об этом маме (как на сеансе у психолога – со временем привыкаешь к беседам в формате монолога). – Цветы? Ее духи. Или, может, ваши? Не поймите меня неправильно, Сильви, но от вас всегда чудесно пахнет.

Я смеюсь.

– Не сегодня. Утром пришлось побегать. Но спасибо. – Я запоминаю, что нужно будет купить флакончик моих духов – легкого свежего аромата от «Джо Малон» – Кэрри в подарок. Ей нравятся бесплатные пробники, которые я таскаю ей и другим медсестрам в попытке хоть как-то их отблагодарить.

– А что насчет музыки? У нашей Риты есть любимые песни? Включите их ей. На самом деле подойдут любые звуки. Что-то, что поможет расшевелить воспоминания. Что-то значимое…

У меня в голове начинает оформляться дикая идея.

Я спешу домой по тесным городским улочкам. За мной по пятам следует странное отражение в стеклах офисных зданий: женщина, которая не выспалась, вскочила с кровати лохматая – ей за сорок, так что ничего милого в этом нет – и вытащила спортивные штаны из корзины с бельем, которое давно пора постирать. Я сворачиваю на тротуар вдоль канала, размышляя о том, стоит ли обсудить мою новую идею со Стивом и требуют ли этого наши новые, осторожно выстраиваемые правила совместного воспитания ребенка. Но я и так знаю: он скажет, что это безумие и что поступать так ни в коем случае нельзя. И будет по-своему прав.

– Я как раз собрался варить кофе, если хотите.

Я вздрагиваю. Со мной заговорил канал. Из иллюминатора высовывается голова. Тот самый лодочник.

– Чудесное утро.

До этого момента я не обращала внимания на погоду. Но сразу обращаю внимание на его глаза. Один голубой. Второй карий. Он что, правда только что предложил мне кофе?

– Должны же быть какие-то плюсы у того, что я работаю на себя и живу в плавучей ванне, правильно? – Он еще сильнее высовывается из окна и протягивает руку. – Джейк.

– Сильви. – У него приятное крепкое рукопожатие. Я не могу отвести взгляд от его глаз. Они весело, очаровательно поблескивают.

– Я вас видел. На балконе. – Он кивком указывает на дом, где находится квартира Вэл.

Я чувствую, как губы расползаются в невольной улыбке. Наверное, следовало бы кокетливо притвориться, что я не в курсе, но у меня вырывается:

– Да, я вас тоже. С гитарой.

– Талант и энтузиазм не всегда достаются людям в равных пропорциях. Вы будете не первой из соседей, кто жалуется на мою игру.

То есть он не мнит себя новым Эдом Шираном. Какое облегчение.

– Так какого размера кофейник мне ставить? – спрашивает Джейк с косой улыбкой, которая заставляет меня покраснеть.

– Простите? – говорю я, просто чтобы потянуть время.

Как же я неуклюже флиртую. Мне срочно нужна помощь незамужних подруг. Свидания – это намного сложнее, чем казалось в молодости. Если, конечно, это можно назвать свиданием.

Я стою – растерянная, польщенная, смутно встревоженная – и вспоминаю, как когда-то говорила себе, что нужно относиться к изменам Стива по-французски. Я тоже могла бы завести роман на стороне, сравнять счет. Но не завела. А если бы завела – где бы я сейчас была? С кем? Мои мысли тормозят. Замужняя жизнь – это как редактирование текста, думаю я, вдумчивое отметание других вариантов. Это как предпочесть капсульный гардероб – темно-синий, черный и кремовый – мимолетным причудам одноразовой «быстрой моды». Ты говоришь себе: вот она, неброская повседневная одежда, это мне подходит, это мое. Но что, если ты ошибаешься? И откуда тебе вообще знать, как могла бы сложиться твоя жизнь, если бы ты заявилась к воротам школы в комбинезоне с леопардовым принтом? Все эти размышления мне никак не помогают.

– Не желает ли Сильви-с-балкона выпить кофе? – не сдается он.

Мое имя в его исполнении звучит неожиданно сексуально. Я чувствую нарастающее внутри напряжение. Потом я вспоминаю, как много лет никто, кроме Стива, не видел мое тело без одежды. Со всеми его неровностями, родинками и растяжками. Но Джейк предлагает выпить кофе, а не переспать! Как же нелепо.

– Я… Боюсь, я сейчас немного занята. Но спасибо за предложение. – Я прямо как старушка в метро, которая благодарит молодого человека за то, что тот уступил ей место.

– Значит, в другой раз, – говорит Джейк, имея в виду: «Больше предлагать не стану».

Наши взгляды встречаются, а потом он скрывается за створкой иллюминатора.

У меня остается странное чувство пустоты, как когда в последний момент сливаешься с похода на вечеринку и потом весь вечер сидишь и думаешь: вдруг она могла бы изменить всю твою жизнь? Цапля расправляет крылья и улетает. Я разочарованно сворачиваю в бетонную прохладу дома, пытаясь убедить себя, что свидание – это последнее, что мне сейчас нужно.

Слегка запыхавшись после подъема по лестнице, я останавливаюсь на незастекленном переходе. Это еще кто? Возле двери моей квартиры стоит какая-то женщина.

Стройная блондинка с идеальной укладкой одета в темно-синий пиджак из букле с золотыми пуговицами, буквально кричащими о том, что это «Шанель», идеально посаженные по фигуре белые брюки и лаковые туфли на каблуках, приподнимающие ее над грязным полом. Слегка за пятьдесят? Сложно сказать. Незнакомка держится прямо, челюсти сосредоточенно сжаты, как будто она незаметно выполняет упражнения на укрепление мышц тазового дна. Явно неместная.

Кто она такая? Почему стоит у моей двери? У меня много дел. Мне нужно спланировать целую миссию. Женщина прижимает к груди сумочку, как будто ждет, что в любой момент на нее могут накинуться грабители. Она бросает взгляд в мою сторону.

– О, прошу прощения. – Акцент такой отточенный, что им можно резать стекло. Короткая натянутая улыбка, открывающая идеально ровный ряд виниров. У нее нервные бледно-голубые глаза, как у гончей. – Мне нужна Сильви Брум. Я не перепутала адрес?

У меня только один вариант.

– Хелен? – выдавливаю я, стараясь не показывать, как мне хочется скинуть ее с лестницы.

– Так это вы Сильви? – произносит она, окидывая взглядом мои найковские кроссовки, спортивные штаны и взлохмаченные волосы.

– Обычно я выгляжу не так. – Она не смеется. – Энни сегодня у отца. Но, как я уже сказала по телефону, я бы предпочла, чтобы вы не разговаривали с ней лично, если можно.

– Я хотела поговорить с вами.

– О. – Я бледнею. – Что ж, проходите. Прошу прощения за беспорядок. Утро выдалось не из легких.

Я боюсь, как бы ее шпильки не попортили скандинавские деревянные полы Вэл, но мне не хватает смелости попросить Хелен разуться. Все равно она, скорее всего, откажется.

– Надеюсь, вы не против, что я заглянула. Просто оказалась в этом районе, – говорит Хелен, и мы обе знаем, что она врет.

Скорее можно встретить белого медведя в тропиках, чем таких, как она, по этому адресу. Хелен решила выяснить, как живет девочка, которой ее драгоценный сынок умудрился заделать ребенка. Ее взгляд не упускает ничего, как сканер в аэропорту. Забирается в каждый уголок крошечной квартирки, останавливается на новеньких тенях и помадах, рассыпанных на журнальном столике, – я еще не успела их разобрать, так что они больше похожи на добычу магазинного вора. Грязная тарелка. Брошенные носки Энни. Бледно-розовые стены, комнатные растения и белые диванчики ситуацию не спасают.

– Я арендую квартиру у подруги, – ни с того ни с сего поясняю я.

Хелен хмурится, насколько позволяет ботокс.

– Вы разошлись с мужем?

Это не вопрос. Она заранее навела справки.

– В июне. Остались друзьями.

Хелен приподнимает уголок губ, как будто знает, что я слукавила.

– Энни проводит время у нас обоих по очереди, – пускаюсь в излишние подробности я. – Стив, мой муж, сейчас живет в нашем семейном доме. Это в нескольких остановках отсюда. – От мысли о нашем милом домике с бирюзовой кухней, о стенах, впитавших рождественские посиделки и вечеринки в честь дня рождения Энни, мой голос становится тоньше. – Пока мы не решим, что делать дальше.

Что-то меняется в лице Хелен.

– Что? Дом должен достаться вам. Дом всегда остается у жены, – заявляет она не с сочувствием, а так, будто это вопрос банального здравого смысла. Я невольно проникаюсь к ней чуть большим расположением. – Это он должен жить в муниципальной квартире, а не вы.

– Это не муниципальное жилье. Большинство квартир здесь в частной собственности, – говорю я, презирая себя за то, что опускаюсь до ее снобизма. Я бросаю взгляд на ее левую руку, но она настолько унизана украшениями, что обручального кольца не разглядеть. – Вы замужем, Хелен?

– Была. За отцом Эллиота, – отвечает она, напирая на слово «отец», будто желая привлечь внимание к незамужнему статусу Энни. – Но он умер несколько лет назад. – Ее лицо не выдает никаких эмоций.

Вдова. Этого я не ожидала. Она больше похожа на обиженную разведенку.

– Сожалею о вашей утрате.

Хелен подается мне навстречу, пристально глядя мне в глаза.

– Эллиот – это все, что у меня осталось, Сильви. Вы понимаете?

– Энни тоже мой единственный ребенок. – Она на несколько секунд задумывается над моими словами, и ее лицо немного смягчается. – Я могу предложить вам что-нибудь попить? Чаю? Воды?

– Нет, спасибо. Это не займет много времени.

Звучит угрожающе. Я прохожу на кухню, спиной чувствуя ее присутствие, эту колючую женскую энергию, это самодовольство, порожденное самоотречением и жестким самоконтролем. Ее парфюм в духе восьмидесятых, перегруженный тяжелыми, дымными нотками, тоже тянется за нами, как вызванный гормонами прилив дурного настроения. Я открываю балконные двери, надеясь незаметно разбавить его.

– Садитесь, пожалуйста.

Хелен убирает со стула мятое кухонное полотенце и медлит, прежде чем сесть, будто перед ней пыльное сиденье на Северной линии метро.

Мы изучаем друг друга, словно устроив безмолвную уклончивую перепалку через стол. Я знаю, что она рассматривает меня так же внимательно, как я ее. Яркий солнечный свет сразу выдает, что Хелен делала подтяжку лица (шрамы аккуратно спрятаны за ушами) и, скорее всего, шеи (это уже моя догадка, основанная на опыте). Нос у нее неестественно курносый – такие выходят только из-под скальпеля пластического хирурга. Ринопластика относительно неплохая – я за свою карьеру на всякое насмотрелась, мне есть с чем сравнить, – но мне очень хочется сказать ей, что с филлерами в губах она переборщила. Тут справилась бы и хорошая помада того же оттенка, как слизистая у нее во рту. «Лаура Мерсье», наверное, подошла бы.

Я знаю, что значит переделывать себя, чтобы найти силы идти дальше. Я понимаю, каково это. Я с ней согласна. Сопротивляйся, как можешь, всему, что тащит тебя вниз. Но еще я знаю, что, когда женщины начинают обращаться к пластической хирургии, как все мои богатые частные клиентки, крайне редко наступает момент, когда они говорят: «Хватит. Я выгляжу охренительно. Закончим на этом». Это как когда перекрашиваешь стены в одной комнате и все остальные тут же начинают казаться старыми и замызганными.

Я знаю Хелен. На работе я успела повидать немало таких Хелен. Это женщины, которые считают, что личная визажистка – это жизненная необходимость, как хороший гинеколог, а вовсе не роскошь. Личные парикмахеры. Косметологи. Мастера маникюра. И всем можно позвонить в одно нажатие кнопки. Такие женщины требовательны, но в то же время не уверены в себе, обидчивы и зачастую живут в постоянном (и вполне рациональном) страхе, что их место в любую минуту может занять кто-нибудь помоложе. Но я никогда не вращалась в этих кругах. С трудом верится, что между нами может быть какая-то связь, что наши ДНК прямо сейчас смешиваются в утробе Энни. И еще сложнее поверить, что у наших семей есть необычная общая история, точка, в которой они случайно пересеклись. Что за «связи» у Хелен с компанией «Харрингтон Гласс»? Хорошо ли она знакома с их семейством?

Мне не терпится спросить напрямую. Но я обещала Энни, что не буду этого делать. И я боюсь, как бы она снова меня не оттолкнула, если я начну раскачивать эту лодку.

– Итак, Энни еще не передумала? – вдруг спрашивает Хелен, перебивая мои мысли.

– Она решительно настроена оставить ребенка.

Хелен прикрывает глаза, ее блестящие веки подрагивают.

– Серьезно? Пожалуйста, скажите, что она еще может передумать.

– Послушайте, я ее знаю, если уж она что-то решила… Нам обеим придется с этим смириться, Хелен.

Та, похоже, потрясена до глубины души.

– Я правда думала… – Хелен снова вздрагивает. – Но это значит, что мы с вами… – Она умолкает, и на ее лице отражается ужас осознания. – Боже правый. Мы станем бабушками!

– Сразу кажешься себе старухой, правда? – Я невольно улыбаюсь, хотя что-то внутри меня возмущенно вскрикивает.

Интересно, что подумал бы Джейк, если бы узнал об этом. Бабушка. Он бы точно не стал предлагать мне кофе.

Хелен наклоняется ко мне через стол. Запах духов становится таким сильным, будто она его выдыхает.

– Я просто обязана с ней поговорить.

– Хелен, в прошлый раз вы так ее расстроили, что она сбежала.

– Я просто предложила ей деньги! – фыркает та. – Чтобы упростить нам всем жизнь.

– Вот именно.

Хелен смотрит на меня с искренним непониманием.

– Давайте начистоту? Она не станет избавляться от ребенка. Ей не нужны деньги вашей семьи. Она решительно настроена справиться со всем сама.

– Но ваше… Ваше положение. – Хелен обводит рукой все вокруг. – Этот дом. Этот район…

– Мне очень нравится этот район! – Как будто по сигналу, Джейк на своей палубе начинает играть на гитаре – блюзовый перебор струн, выбивающиеся из мелодии ноты. Аргумент не в мою пользу.

– О, да бросьте, Сильви. В таком месте нельзя растить ребенка. Здесь шастают банды! Вооруженные ножами! Прячутся на лестницах!

– Это просто подростки, и они тоже здесь живут, – возражаю я, глядя на нее с жалостью.

Как печально вечно смотреть на молодежь с подозрением. Может, у нее был плохой опыт, может, она сама стала жертвой какого-то преступления, но я не осмеливаюсь об этом спросить.

– Да у вас квартира размером со шкаф! И потом, подумайте о возрасте Энни! Она фактически ребенок. Как, скажите на милость, она справится с материнством?

У меня в груди что-то сжимается.

– Я знаю только, что моя дочь находчивая, решительная и… и просто замечательная девочка.

Хелен смотрит на меня с изумлением, как будто никогда не слышала, чтобы мать так говорила о своем ребенке. Она качает головой, отмахиваясь от моих слов.

– Что, если она не справится? Что, если у нее не установится связь с ребенком? Или начнется послеродовая депрессия? У молодых матерей она очень распространена, эта депрессия. Я знаю. Я об этом читала, Сильви.

– Я о ней позабочусь, – тихо говорю я.

У меня колотится сердце, как бывает, когда видишь, что кто-то нарывается на драку, и не знаешь, как этого избежать.

– Это просто смешно, – тихо бормочет она, намекая, что я неспособна позаботиться даже о себе самой.

Я молчу, скрестив руки на груди, и жду, пока Хелен поймет намек: «пожалуйста, свалите уже, наконец». Она не понимает. Тогда я говорю:

– Я, разумеется, буду держать вас в курсе. Когда мы узнаем подробности. Примерную дату родов.

– Дату родов? Господи. – Вздрогнув, она поднимается с места.

Золотые пуговицы на пиджаке подмигивают на солнце. Слишком плотный пиджак для такого теплого дня. И тональная основа у нее слишком плотная, старомодная, больше похожая на театральный грим. Я прихожу к выводу, что Хелен одна из тех самых женщин, которые склонны к самобичеванию и могут в полной мере быть собой только тогда, когда ковыляют на высоких каблуках, потеют, мерзнут или испытывают легкую боль. Я прихожу к выводу, что она кошмарный человек.

– Спасибо, что заглянули, – говорю я, стараясь оставаться вежливой ради Энни.

– Полагаю, нам следует обменяться номерами, – произносит Хелен, явно шокированная этой идеей, хотя сама же ее предложила. Таким, как я, не место в ее списке контактов. – Позвоните, если… что-нибудь изменится.

Мы неловко вбиваем данные друг друга в телефоны: «Вы сказали, восемь? Вот черт, простите, все перепутала. Можете повторить, Сильви?» Длинные, покрытые гель-лаком ногти Хелен стучат по экрану, едва не высекая искры. Потом она медлит у двери, снова крепко сжимая сумочку, готовясь преодолеть испытание коридорами муниципального здания. Она бросает взгляд на неприличное граффити и облезающую краску на противоположной стене и кривится от отвращения.

– Сильви…

Я готовлюсь к неприятному моменту.

– Да, Хелен?

– Это все замечательно. Весьма… – она обводит рукой вокруг себя, с трудом подбирая наименее обидные выражения, – современно. Но вы не поймете ценность семейного гнезда, пока окончательно его не потеряете. Не позволяйте своему мужу просто так все забрать.

– Ладно. – Такого я не ожидала. – Спасибо. Но не волнуйтесь, я не позволю. – Очень скоро нам придется продать дом и поделить деньги, чтобы оба могли купить себе жилье. Хотя я там уже не живу, мысль об этом меня расстраивает. А теперь, когда Энни забеременела, я не хочу поднимать переполох подобными предложениями.

– Ладно. Заканчиваю с лекциями. Я вижу, вам не терпится меня выпроводить. Где здесь можно поймать такси?

– Поверните налево после лестницы. Там, где кебабная.

Она вздрагивает от упоминания кебабной – то ли от жалости, то ли от отвращения, не знаю. У нее такой вид, будто ей не помешало бы хоть разок съесть кебаб вместо попкорна из киноа.

Я провожаю ее взглядом, слушая цоканье дорогих туфель по пыльному бетону, и думаю о том, что она сказала, о семьях, воспоминаниях и домах, и у меня в голове окончательно оформляется идея. Я, как наяву, слышу голос Кэрри: «На самом деле подойдут любые звуки. Что-то, что поможет расшевелить воспоминания».

Я откапываю свой ноутбук, спрятанный под прошлым выпуском «Вог». Открываю «Гугл-карты», навожу желтый курсор на лес Дин и ставлю его на главную лесную дорогу. Камера разворачивается и приближается. Сначала появляется пиксельное изображение, потом оно подгружается. Вдалеке деревья, вблизи поле. Я стою на перекрестке с деревянными дорожными знаками в форме стрелок, которые, судя по виду, появились здесь много лет назад, да так и остались гнить. И куда мне? Черт.

«Особняк Фокскот», – набираю я. Перезагружаю. Полный ноль. Может, я неправильно запомнила название? Или набрала с ошибкой? Может, не «особняк», а «поместье». Или дом. Я начинаю лихорадочно стучать по клавишам, перебирая варианты. Все так же безрезультатно. Я с досадой откидываюсь на спинку стула. Неужели от дома ничего не осталось? Что бы там ни было, теперь его нет. Особняк Фокскот бесследно исчез.

31

Рита

«МОРРИС МАЙНОР» ГЛОХНЕТ на перекрестке. Рита прекрасно понимает машину. Ей и самой хочется притормозить. Или вообще включить задний ход и вернуться. Но она не может. (Не только потому, что она не умеет нормально ездить задом наперед.) Рита не хотела оставлять детей на Джинни и Дона на все утро. Особенно после вчерашнего скандала. Особенно после того, как за завтраком она увидела сливовый синяк под левым газом Джинни. От одной мысли об этом паника снова начинает дуть в свою визгливую флейту, и Рите нестерпимо хочется скорее помчаться обратно в Фокскот.

Она снова заводит машину и сворачивает влево к Фокскоту. В зеркале заднего вида появляется темно-бордовый «универсал». Рита напрягается, помня о том, что заднее сиденье ее машины завалено продуктами для малышки, которые она в огромном количестве закупила в магазине подальше от Хоксвелла, чтобы не давать никому поводов для сплетен. Рита немного набирает скорость, напугав саму себя. Легкая блузка липнет к спине от пота.

Едва слышно бормоча «только бы не разбиться, только бы не разбиться», она выпрямляет руки на руле, непослушные, как два железных штыря. Чем быстрее Рита едет, тем хуже управляет машиной, как будто рулевой вал напрямую соединен с ее мозгом.

Сегодня между ней и остальным миром вдруг исчезла защитная прослойка, будто с нее содрали кожу. Усталость пронизывает до костей. Рита не знала, что можно настолько устать. Ее тело превратилось в обузу, которую неудобно таскать за собой. Тревога по поводу того, что приходится скрывать присутствие в доме малышки, ноющей болью отзывается в животе. И каждое утро она просыпается в три, потом в пять, опасаясь криков, заранее вооружившись теплой стерилизованной бутылочкой с молоком и чистой муслиновой пеленкой. А теперь, что намного хуже, приходится беспокоиться из-за Дона. Из-за проявлений насилия, которых она никогда раньше не видела.

Рите кажется, что все они выпали за пределы цивилизованного мира и окончательно запутались, опьянев от зеленого, как абсент, света. Только Дон, похоже, осознает всю дикость ситуации с малышкой, всю опасность, которую несет в себе его собственное присутствие в Фокскоте, учитывая, что со дня на день приедет Уолтер. Но либо Дон слишком высокомерен, чтобы волноваться об этом, либо – что более вероятно – риск доставляет ему извращенное удовольствие. И неудивительно: он уверен, что сможет выехать на чистой наглости. Ну или выкрутится из ситуации, как скользкие угри, что водятся в Темзе.

Нужно только перетерпеть следующие четыре дня, напоминает себе Рита, пока дотлеет этот жалкий окурок августа. Потом Дон уедет в Аравию, а Джинни наконец-то – пожалуйста, Господи, пусть все будет так – обратится в полицию. Хотя этот план все еще кажется ей совершенно безумным – почему нельзя вышвырнуть Дона и позвонить прямо сейчас? – это все-таки лучше, чем вовсе не иметь никакого плана.

С другой стороны, расчет на то, что эта тайна протянет еще хоть день, кажется слишком самонадеянным.

Робби или Мардж могут о чем-нибудь проболтаться. Тедди, чистая душа, вообще не думает о том, что говорит. Ему достаточно снять трубку, когда будет звонить Уолтер, и все разболтать. И еще Рита все никак не может избавиться от ощущения, что за ними кто-то наблюдает, особенно по вечерам, когда дом весь светится изнутри, а темнота притирается к окнам, густая и меховая, как загривок черного медведя. Кто же там прячется, думает она, содрогаясь.

Робби? О, ей бы очень не хотелось, чтобы это был он. Фингерс? Уф-ф. В число подозреваемых можно было бы внести и Мардж, но Рита сомневается, что та способна на уловки: зачем подбираться крадучись, если можно просто пойти напролом?

Вчера она сделала именно это, зажав Риту в углу кладовой. «Во имя всего святого, что это за полуголый тип повадился разбойничать в лесу? – потребовала объяснений Мардж, выпятив массивный подбородок. Волосок на бородавке мелко подрагивал. – Это он сюда приехал на этой нелепой машине?» Объяснение про «хорошего друга семьи» ее, разумеется, не убедило. Мардж тряслась от бешенства – того и гляди сметет с полок консервные банки с тушеными бобами и тунцом своими крепкими, огрубевшими от работы кулаками. «Он испортит жизнь ребенку и миссис Харрингтон! Нельзя привлекать лишнее внимание! А он вопит в лесу, как олень, у которого гон!» От такого невероятно точного описания у Риты вырвался смешок, а Мардж еще больше разозлилась, топнула ногой и обвинила ее в том, что она несерьезно относится к ситуации.

Куда уж серьезнее? Рита постоянно боится, что сделает что-то не так, что малышка проголодается, замерзнет, заболеет или просто почувствует, что ее недостаточно любят. Она пытается сохранять профессионализм или просто видеть в ребенке отдельный живой организм, которому нужна забота, вроде папоротника по имени Этель, но с каждым часом Леснушка все глубже забирается к ней под кожу. Между ними установилось особенное взаимопонимание, для которого не нужен язык. Рита просто знает, когда она нужна малышке. У нее в голове будто срабатывает будильник. Рита резко просыпается посреди ночи и, не обращая внимания на сонную кашу в голове, спотыкаясь в темноте, идет через всю спальню к колыбельке, которую Робби сделал специально для малышки и гладко зашлифовал. Леснушка всегда встречает ее широко раскрытыми глазами – ждала ее. А Рита упирается подбородком в краешек кроватки, напевает колыбельную – «Спи, малышка, сладким сном, звери бродят за окном…» – и смотрит, как тени от мобиля мелькают на стене, пока глаза Леснушки не начинают снова закрываться. А бывает, что малышка хнычет, измученная коликами, и тогда Рита делает то, чего точно делать не следует: берет ее к себе в кровать, приобняв одной рукой, – только так они обе смогут поспать хотя бы несколько часов без перерыва.

Леснушку легко полюбить, вот в чем беда. В других семьях мать становится естественным барьером между няней и ребенком, встает между ними, как монолитная статуя с острова Пасхи, напоминая, что нельзя слишком сближаться, нельзя вступать в соревнование. Няня должна быть умелой, доброй и деликатной, но не заботливее, не красивее и не приятнее для детей (и тем более для мужа), чем мать семейства. Но здесь другая ситуация. Джинни дергают со всех сторон, как за юбку, требуя внимания.

Рита чувствует, что Тедди начинает беспокоиться, как бы малышка не осталась с ними насовсем и не отняла у него место любимого младшенького. Он с каждым днем становится все более прилипчивым и нервным.

Геру доводит до бешенства присутствие Дона, она напряжена, на грани срыва, как натянутая резинка за секунду до того, как ее отпустят. А Дон? Тот, разумеется, не хочет ни с кем делить Джинни, все время лапает, поглаживает, кладет руку на изгиб ее ягодиц – дерзкий, небрежный собственнический жест. Их окружает чувственный, похотливый туман. Хуже всего то, как он бродит по дому после утренней ванны, словно все комнаты здесь принадлежат ему, и ищет Джинни, повязав на бедра полотенце, обнажая свою сексуальность, как клыки.

Может, именно поэтому взгляд малышки неотрывно следует за Ритой, а не за Джинни. Когда Леснушка плачет, Рита знает, что только она может ее успокоить, но вынуждена смотреть, теребя юбку в руках, на то, как Дон с Джинни слишком энергично укачивают ее – это никогда не помогает, – в то время как малышке нужно, чтобы ее просто обняли и прижали к груди, показывая, что она в безопасности.

Когда Леснушка просыпается посреди ночи, Рите бывает трудно снова заснуть. Она вечно начеку, ей кажется, что стоит потерять бдительность – и случится что-нибудь плохое. Как будто малышка может разучиться дышать, если Рита перестанет следить за тем, как поднимается и опускается детская грудь.

Она уже привыкла к бессоннице, к этому мысленному дрейфу, который мешает ей заснуть и заставляет ковыряться в сложившейся ситуации, разбирать ее на части, как головоломку, и собирать как-то по-другому, чтобы придумать Счастливый Конец. Обычно Рита воображает добрую даму из соцзащиты, которая постучится к ним в дверь со спокойной улыбкой на губах. Не полицейского. Дама аккуратно уложит Леснушку в сияющую новую коляску, укроет чистым одеялком и объяснит, что настоящая мать девочки, чудесная молодая женщина, какая-нибудь Эмма, Энн или Фелисити, опомнилась и отчаянно хочет вернуть ребенка. Кто бы стал с этим спорить? Кто бы стал возражать против возвращения ребенка к настоящей матери? Они все поцелуют Леснушку на прощание, пообещают писать ей письма и прислать денег, если Эмма/Энн/Фелисити в них нуждается. А Дон тем временем сбежит через заднюю дверь и умчится на своей спортивной машине в объятия другой женщины. Более удобной. Более незамужней.

Из-за этого они вчера и поскандалили. Из-за замужества. Крики разбудили Риту, и на этот раз кричала не малышка. Поначалу ей показалось, что Дон с Джинни снова занимаются сексом, так что она спрятала голову под подушку. Потом до нее дошло, что это не секс. Совсем наоборот. Джинни визжала: «Ты спал с Эди? С сестрой моего мужа? Как ты мог? Как ты мог?!» Потом что-то упало на пол, то ли стул, то ли стол, а Дон закричал: «А почему бы и нет? Я могу спать с кем угодно. Это ты замужем, Джинни, а не я. Это ты изменяешь моему старому другу, как последняя шлюха». Снова вопли – слов не разобрать. Потом раздался звук удара кожи о кожу, и Джинни вскрикнула от боли и удивления.

Тогда у Риты в голове промелькнула новая мысль: что, если нож, который она нашла под матрасом в Лондоне, нужен был Джинни для защиты не от Уолтера, как Рита сперва подумала, а от Дона?

Если так, то это все меняло. Как будто мир Харрингтонов накренился, открывая взгляду невидимое прежде поперечное сечение, шокирующий вид. Как когда копнешь землю и впервые замечаешь мерзкие белесые корни, похожие на червей.

Рита вдруг остро почувствовала удаленность Фокскота от остального мира: ощетинившийся лес, пустая дорога, кричи – никто не услышит. Вот только она-то услышала, верно? Значит, нужно было проявить мужество.

Рита постучала в дверь спальни Джинни – один раз, потом второй, а потом, когда ей не ответили, тихо спросила:

– Джинни, у вас все в порядке?

Тишина. Ее мысли устремились в жутком направлении: Джинни мертвая лежит на половике; Джинни выбросили из окна, она валяется в зарослях гортензий, как тряпичная кукла. Рита уже начала поворачивать ручку двери, готовая войти, когда из комнаты донесся бодрый голос Джинни:

– Я в порядке! Возвращайтесь в кровать.

Она ушла, сгорая от стыда и думая, что, возможно, приняла страсть за ссору. В конце концов, откуда ей знать, как выглядит страсть? Но утром Джинни спустилась к завтраку одна в очках с черепаховой оправой, которые все равно не скрыли отметину у нее на скуле.

Она не болтала, не ворковала с малышкой. Только без энтузиазма макала гренки в яйцо всмятку, пока оно не превратилось в месиво из скорлупы и растекшегося желтка, и почему-то Рите показалось, что это прекрасный символ для истории, в которой смешались секс, жестокость и младенцы. После ей стало противно смотреть на яйца. Подъезжая к Фокскоту, Рита сомневается, что вообще когда-нибудь сможет их есть.

* * *

– Рита, пока вы были в магазине, к вам заходил лесник-коротышка, – сообщает Дон, прислонившись к столу, попивая кофе, а свободной рукой потирая темные жесткие волоски у себя на животе. Он в одних шортах. Рита бросает пакеты с покупками возле кухонного шкафа и начинает их разгружать. – Хотел позвать вас на прогулку, – подначивает Дон.

Жар вспыхивает в районе ключиц и ползет вверх по шее. Дон не знает пощады:

– О, вы только посмотрите на Риту! А я уже было начал думать, что вы играете за другую команду.

– Замолчи, Дон, – говорит Джинни, входя в кухню с Тедди. Малышка дремлет у нее на плече. Очки исчезли. Джинни заштукатурила щеки тональным кремом, который придал ее лицу странный меловой оттенок. – Тедди, помоги Рите.

Рита улыбается ему, наклоняясь к сумкам. Тедди отвечает ей широкой улыбкой, с обожанием глядя на нее из-под кудряшек, и она сразу вспоминает, почему до сих пор здесь.

Потом ей не удается помешать Дону взять Тедди с собой на охоту. Когда она спрашивает, где Гера, Джинни отвечает, что та «как обычно, ушла бродить по лесу в странном настроении». Рита чувствует укол тревоги. Она бы хотела отыскать Геру и убедиться, что с той все хорошо: она наверняка тоже заметила синяк под глазом Джинни. От нее ничего не скроешь. Но подгузник малышки тяжелый, как мешок с замороженным горохом. Его все утро никто не менял.

Рита укладывает малышку на полотенце в гостиной и начинает переодевать ее, зажав зубами булавку, а Джинни наблюдает с дивана, погруженная в свои мысли, и грызет печенье. В библиотеке начинает звонить телефон. Они обе не двигаются с места.

– Я всегда чувствую, когда звонит Уолтер, – шепчет Джинни. – Даже не думайте снимать трубку, Рита.

Через пять минут телефон снова начинает звонить. Кажется, будто Уолтер стучится прямо к ним в дверь. Они обе задерживают дыхание, дожидаясь, пока смолкнет звон.

Малышка, радуясь избавлению от подгузника и возможности проветрить пятую точку, раскачивается из стороны в сторону и издает булькающие звуки. Но Рита не улыбается и не корчит рожицы, как обычно делает. Ей страшно, она будто в западне. Внешний мир все ближе подбирается к Фокскоту.

– Простите, если мы вчера вас разбудили, – говорит Джинни.

Рита не знает, что сказать и куда девать глаза. Джинни тоже. Теперь, когда телефон перестал звонить, комнату заполнила оглушительная тишина, как после крика.

– Я сама надену подгузник. – Джинни вскакивает с дивана и закатывает рукава крепдешиновой блузы. – Отдохните, Рита. Может, прогуляетесь? Если увидите Геру, можете сказать ей, чтобы возвращалась домой?

Рита медлит. Она никогда не видела, чтобы Джинни меняла подгузник. Она вообще умеет это делать?

Джинни берет в руки один из новеньких розовых комбинезонов.

– Если что, я не уколю ее булавкой, если вы об этом беспокоитесь.

Закрывая за собой тяжелую входную дверь, Рита жалеет, что разминулась с Робби, и с тоской думает о том, какую прогулку упустила. В нем есть что-то успокаивающее, надежное. С ним она может просто молчать и все равно чувствовать, что они ведут беседу, не произнося ни слова. Что она здесь не совсем одна.

Но она одна, и сейчас лес кажется ей чужим как никогда. Рита бродит минут двадцать – ни Геры, ни Тедди с Доном не видно, – а потом идет обратно. Не в силах заставить себя вернуться в дом, она садится на ржавую железную скамейку в саду под сенью шиповника, подпирает подбородок руками и прикрывает глаза. Ее кожа, кажется, потеряла чувствительность, будто принадлежит кому-то другому. Горло дерет едкий привкус дыма.

Он напоминает ей о чем-то, и Риту словно отбрасывает назад во времени. Воспоминание вылезает наружу, как заноза из-под кожи. Потом еще одно: густой дым и душный жар, ее детские ноги немеют, чьи-то руки вытаскивают ее через окно машины, она смотрит поверх плеча своего спасителя и видит, как автомобиль родителей охватывает адское пламя, а мамины руки стучатся в стекло изнутри. Рита со стоном сгибается пополам, и ее рвет прямо на кусты герани – хорошо, что хотя бы на туфли не попало. Когда она поднимает голову и вытирает рот, то понимает, что дым все же явился не из далекого воспоминания. Он тянется, как полупрозрачный черный чулок, из окна спальни Геры.

32

Гера

Я НЕ ОЖИДАЛА, ЧТО от моего крошечного костерка будет столько дыма. И что его увидит Большая Рита. Она распахивает дверь моей спальни и замирает в проеме, приоткрыв рот, уставившись на террариум на подоконнике. Вода стекает по стеклу. Черный дым все еще поднимается от кучки палочек, которые я сложила внутри в форме костра – хотела сделать ей приятный сюрприз.

– В окно подул ветер. Сухая кора п-просто разгорелась, – заикаясь, бормочу я, а потом опускаю взгляд и жду, что она сейчас начнет кричать.

Но Большая Рита не кричит. Она стоит в дверях целую вечность, а потом медленно подходит и обнимает меня, уткнувшись подбородком мне в макушку. От нее пахнет малышкой. Чем-то хорошим. А от меня дымом. И я вдруг понимаю, что от меня всегда будет пахнуть дымом.

– Прости. – Я начинаю плакать и беспрерывно извиняться, но слезы не смоют копоть со стекла и привкус гари с языка, не превратят меня в хорошую девочку. Теперь она точно от нас уйдет.

– Гера. – Она отстраняется, держа меня за плечи. Ее пальцы вжимаются в мои мерзкие пухлые руки. – Ты думаешь, что Дот с Этель погибнут от легкого дымка? Они не настолько хилые. А копоть ототрем тряпочкой с уксусом. Эй, посмотри на меня. – Я медленно поднимаю взгляд, осмелившись поверить, что все будет хорошо. – Зачем, Гера? Зачем ты подожгла веточки? – спрашивает она, как будто это важнее, чем все остальное. Важнее, чем сам костер.

Но я не знаю, как объяснить желание, которое появилось у меня этой ночью, когда я услышала, как мама с Доном ругаются, и продолжило расти утром, когда я увидела синяк на мамином лице. А потом это желание стало сильнее меня.

– Ты ведь могла устроить настоящий пожар. Спалить весь дом. – Рита умолкает. В ее глазах мелькает испуганное выражение. – Ты этого хотела?

– Нет. – Я смотрю на пустой стакан, лежащий на коврике. Капли пролитой воды поблескивают на ворсинках, как бусинки, и мне хочется собрать их на нитку и подарить Большой Рите, чтобы все исправить.

Она говорит:

– Ты уверена?

И от ее тона я сама начинаю сомневаться, поэтому ничего не говорю.

– А в Лондоне? – Ее голос звучит странно и хрипло. – Это ты устроила пожар, Гера? – Взгляд ее больших песочно-карих глаз скользит по моему лицу.

Я подумываю соврать, но ведь это Большая Рита. Поэтому я шепчу:

– Я думала, что все уже погасло.

Она делает резкий вдох. Птицы на деревьях за открытым окном начинают трещать, и этот звук похож на медленные аплодисменты, которые все ускоряются с каждой секундой. Через некоторое время Рита говорит:

– То, что ты сказала мне, очень серьезно. Меня это тревожит.

– Я больше так не буду. – Кажется, она мне тоже не верит.

– Расскажи мне, что случилось. В ту ночь в Лондоне.

Я поджимаю губы. На языке скопилось слишком много чувств. У них разный вкус, но у всех плохой.

– Ты расскажешь маме?

Между ее бровями появляется неуверенная складочка.

– Я должна.

– Не надо, Большая Рита. Пожалуйста.

– Просто расскажи, что случилось.

Я вдруг чувствую, что говорить правду проще, чем врать. Как будто, если я все расскажу, мои тревоги перепрыгнут с меня на Большую Риту, как вши.

– Все спали, и… и я прокралась на первый этаж, чтобы чем-нибудь перекусить.

Она почти улыбается:

– Ясно.

– Эти круглые розовые вафли. Я только ради них спустилась. Хотела съесть их одна в темноте.

Рита кивает, как будто это ей и так известно.

– Как ты разожгла огонь?

Этот вопрос вонзается в меня как игла. Я вздрагиваю всем телом.

– Я просто прижала краешек шторы к лампочке, чтобы посмотреть, что будет. И тут же затушила тлеющие нитки пальцами.

Она наклоняет голову набок и смотрит на меня сосредоточенно, как на кроссворды в газете.

– Было больно, наверное?

– Зато я перестала чувствовать все остальное. Для этого я и… – Я осекаюсь. Не могу договорить. – Потом я пошла спать.

Большая Рита терпеливо ждет продолжения. Теперь я слышу стук дятла. Он механический, как будто птица сидит за печатной машинкой и записывает мои показания.

– Мне казалось, я отодвинула занавеску подальше и погасила лампу, – искренне объясняю я. – Но, видимо, нет, потому что потом я почуяла запах дыма. Поэтому я побежала к тебе в комнату и разбудила тебя.

Когда я встряхнула Большую Риту за плечи, она за одну секунду сбросила с себя сон. Я еще никогда не видела, чтобы человек так быстро перемещался. Она бросилась в спальню Тедди, закинула его к себе на плечо, потом схватила меня за руку, и мы побежали за мамой, которая спала этажом ниже и ничего не соображала от таблеток. Большой Рите, по сути, пришлось тащить на себе и ее. Сомневаюсь, что кто-то из нас выжил бы, если бы не она. Обычно людям за такое дают медали. А Риту сослали в Фокскот.

– Какие чувства ты хотела заглушить? – не унимается она.

Ее вопрос подбирается слишком близко к опасной зоне. Я боюсь, что если отвечу, то снова это почувствую, так что просто сжимаю губы и чувствую вкус розовых вафель на языке.

Большая Рита садится, обхватив колени руками:

– Когда мне было шесть лет, мои родители погибли в аварии у меня на глазах.

– Это ужасно грустно. – Меня охватывает облегчение от того, что больше не нужно говорить о себе.

– Но я много лет не помнила, как это произошло, хотя это было при мне. – Ее лицо становится печальным, будто она разом постарела на миллион лет. – На самом деле я только сегодня полностью вспомнила, как все было. – Ее голос надламывается, и Рита откашливается, чтобы скрыть это. По ее лицу, словно блик по воде, пробегает незнакомое мне выражение. – Ты единственная, кому я об этом рассказала, Гера. И, знаешь, мне стало намного легче.

Я глажу ее по руке, радуясь, что она чувствует себя лучше. Может, мне тоже станет лучше, если я расскажу ей, что увидела в окно своей спальни, когда акушерка спускалась по ступенькам крыльца с малышкой на руках.

– Мне кажется, когда мы держим плохое в себе, – продолжает Большая Рита, – оно разрастается. Как сорняки. Они душат цветы и заслоняют солнце. – Она берет меня за руку и крепко сжимает, выдавливая из меня секреты, как остатки зубной пасты из тюбика. – Так что же ты пыталась забыть, Гера?

– Мою маленькую сестренку. Ребенка мамы и Дона.

Глаза Большой Риты резко раскрываются, как зонтики.

– Я выглянула из окна в ту ночь, когда она родилась, и акушерка ее уносила… – Мое дыхание становится прерывистым. – У нее не было нормального лица, Большая Рита. Вместо рта и носа у нее была… как будто одна большая дыра. И… еще кое-что. Малышка… – Слова царапаются у меня в голове, рвутся наружу. – Она была не мертвая, Большая Рита. Ее ручка шевелилась. Когда акушерка унесла мою сестренку, она была еще жива.

33

Сильви

НУ ВОТ И ВСЕ. Мы с Энни выехали на шоссе и направляемся к дому, которого больше нет, к месту, которое я всю жизнь пыталась вырвать из сердца. Ах да, и к лесным звукам, которые мы запишем и включим маме в надежде, что это ее расшевелит. Это и есть главная цель нашей поездки, напоминаю себе я, хотя мне кажется, что теперь меня влекут в лес какие-то другие силы. Меня будто затягивает в водоворот. Провинциальный пригород тает, и ландшафт – и за окном, и у меня в голове – начинает меняться: бурные реки, приглушенно-зеленые долины, волнение, трепет, а по краям – тревога, от которой едва не крошатся зубы. Такое ощущение, будто прошлое летит ко мне по встречной со скоростью семидесяти миль в час.

Несколько бутылок крафтового эля, выпитых вчера вечером на голодный желудок, похоже, только усугубляют ситуацию.

После неожиданного визита Хелен и целого часа, проведенного за лихорадочным перекапыванием «Гугл-карт», я почувствовала, что в голове все напряглось, натянулось, как будто мой мозг не в состоянии был охватить весь спутанный комок недавних событий. В попытке развеяться я отправилась на прогулку вдоль канала. Джейк сидел на палубе своей лодки с гаечным ключом в руках и ковырялся в моторе. Должна признаться, я уже заметила это с балкона и подправила свое измученное лицо красной помадой. Было что-то очаровательное в его сосредоточенности на работе и в беспомощном выражении, с которым он смотрел на хитросплетения мотора. Джейк даже не поднял головы, когда я проходила мимо. Только спросил, как у меня дела, откуда-то из-под шляпы, как будто у него были температурные датчики, улавливающие мое приближение. Вместо того, чтобы сказать: «Хорошо, а у вас?» – единственный ответ, который допускают лондонские нормы вежливости, – и продолжить путь, я совершила серьезный проступок: искренне ответила на вопрос, как будто мы встретились где-нибудь в ирландской глубинке в пятидесятые годы. Моя жизнь – мамин несчастный случай, беременность Энни, визит психованной мамаши Хелен – посыпалась из меня ворохом неуместных деталей. Джейк отложил гаечный ключ и сказал:

– Неудивительно, что вы отказались от кофе. Тут нужен алкоголь.

– Вы даже не представляете насколько.

Он протянул мне руку и крепко сжал мои пальцы, пока я переходила по трапу, глядя в его разномастные, как у Боуи, глаза. Впервые за много лет меня охватило радостное волнение.

Потом время безудержно полетело вперед, как всегда бывает со всеми неожиданными и прекрасными событиями. Джейк рассказал мне про коленчатый вал, поршни и вращательное движение. И что он техник и иногда работает в офисе в Кингс-Кроссе, где есть машина для приготовления чуррос. Шесть месяцев назад расстался с девушкой – она хотела детей, а он нет: планирует объездить мир на своем байке.

– Пока мне не исполнилось сорок, – сказал Джейк, как будто это дедлайн в челлендже. Ему тридцать один.

– Да ты совсем дитя! – воскликнула я.

– А ты скоро станешь бабушкой, – ответил он с ленивой улыбкой, и почему-то это показалось мне самой смешной и невероятной мыслью в моей жизни, и я так рассмеялась, что пиво полилось у меня из ноздрей уродливыми пузырями, а мне было все равно.

На прощание он поцеловал меня в обе щеки – удручающе целомудренно. От него пахло машинным маслом и пóтом. Он улыбнулся, глядя прямо мне в глаза:

– Сильви-с-балкона, у тебя в жизни полный дурдом, – что в переводе с мужского языка обычно означает «валим отсюда, она долбанутая».

Но он так это сказал, что у меня не возникло такого ощущения. Я просто почувствовала, что меня понимают. В этот вечер я как будто получила огромную дозу шипучего витамина С. К сожалению, его эффект быстро выветривается.

У меня в голове крутятся слова Кэролайн.

– Что вообще хорошего в этой идее, Сильви? – сказала она, когда я позвонила ей вчера вечером.

Я не стала даже пытаться объяснить ей свое странное неудержимое желание увидеть этот лес и что я вижу его во сне каждую ночь, вижу тропинку, петляющую среди деревьев, бесконечно ведущую меня вперед. Вместо этого я сказала, что это важно для Энни, что беременность усилила ее интерес, привнесла в него срочность, заставила ее заявить свое право на мою историю. Но, разумеется, главной целью была запись звуков леса для мамы. По совету медсестры.

– Но можно же хоть в Гайд-парке их записать! Или скачать в интернете! – возразила Кэролайн.

– Это не то же самое, Кэро. – Нить разговора туго натянулась между нашими континентами.

В конце концов Кэролайн сказала:

– Я волнуюсь за тебя, Сильви. Ты будто… сама не своя. – Она помедлила. – Вдруг это пробудит какие-то воспоминания? Ты не знаешь, как отреагируешь. Ну, то есть я бы на твоем месте… если бы я когда-нибудь… – Она осеклась, так и не упомянув о своем собственном происхождении. Но я услышала, как в этот момент у нее перехватило дыхание. – Просто все это меня немного тревожит, вот и все, сестренка, – добавила она более теплым тоном, будто сделала шаг назад, и, как всегда, снова переключила внимание на меня.

Я порадовалась, что доверилась интуиции и не стала упоминать о папке. Учитывая, что Кэролайн и так приходится волноваться о мамином состоянии и одновременно справляться с кучей забот, я решила, что будет неправильно так ее шокировать. Особенно теперь, когда она так далеко.

– Это просто обычное место, Кэролайн, – успокоила ее я. Но сейчас, в дороге, я уже знаю, что это неправда.

– О нет! – вскрикивает Энни, прерывая бег моих мыслей. Она сидит рядом со мной на переднем пассажирском сиденье и уже полчаса увлеченно изучает приложение с календарем беременности в телефоне. – Со следующего месяца у меня могут появиться растяжки. Жесть. Лучше сдохнуть.

Я смеюсь, переключая передачу.

– Сомневаюсь. Ты совсем молодая, и глазом моргнуть не успеешь – вернешься в прежнюю форму, как колготки «Фальке».

– Ты-то не вернулась, – весело подкалывает Энни.

Сегодня у нее хорошее настроение. Она в восторге от поездки. Поначалу даже не поверила мне, когда я это предложила.

– Ты весила больше четырех килограммов, на минуточку.

Энни закидывает ногу на ногу.

– Ой. Надеюсь, это не передается по наследству.

Я молчу. Я не знаю, сколько весила, когда родилась. Не знаю даже свою настоящую дату рождения.

Энни бросает на меня извиняющийся взгляд, тоже осознав значимость затронутой темы. После этого мы сидим молча, как бывает, когда нужно слишком много всего сказать и высока вероятность, что разговор, будто машина, свернет куда-то не туда.

* * *

– Поверни налево на этом перекрестке! – выкрикивает Энни два часа спустя. – «Гугл-карты» говорят, что нужно ехать по указателю на деревню Хоксвелл. Нет-нет, налево, мам!

Я сворачиваю на узкую проселочную дорогу. Может быть, несколько десятилетий назад мама проделала тот же самый путь; может, даже проезжала по этой самой дороге. Мне нравится думать, что так и было, что я иду по стопам призраков прошлого.

Энни взволнованно тычет пальцем в лобовое стекло, как будто увидела стадо слонов.

– Лес!

От одного взгляда на него – на эту болотно-зеленую стену – кровь отливает от головы. Я пытаюсь сосредоточиться на дороге. Но лес все приближается, заслоняет собой обзор, и сердце колотится с такой силой, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Какая ирония: я родилась в месте, где так много деревьев, но ничего не знаю о собственном семейном древе.

– Мам, что ты делаешь?

Я останавливаюсь на обочине. Меня охватывает скользкое чувство потери равновесия, будто я ступила на тонкий лед.

– Мам, ты что, словила глюк?

Я качаю головой. Ощущение такое, будто в меня попал астероид. Или меня хватил удар. Господи. В моем возрасте уже есть риск инсульта? Когда я смотрю на деревья, ждущие впереди, то чувствую глухое дергающее, тянущее чувство. Словно у леса есть своя особая логика, как во сне, особая сила притяжения.

– Устала от долгой дороги. Нужно подышать.

Я опускаю стекло. В машину проникает древесный запах коры и листьев. Но с ним и нотки разложения.

– Ты меня пугаешь. Уж извини.

– Это прямо настоящий лес, правда? Извини. Я ожидала чего-то вроде Хампстед-Хит[9]. Я слишком долго прожила в Лондоне. Дай ириску, пожалуйста. – Доза сахара помогает прийти в себя. – Все, я исцелилась. Поехали дальше.

– Уверена? Это не обязательно, мам. Ну, то есть я бы хотела увидеть лес, но только если… Ну, для тебя, наверное, это странные ощущения.

– Энни, я что, похожа на женщину, которая боится кучки старых деревьев?

– Э-э, да. – И мы обе смеемся. Только мой смех быстро угасает.

Я вдруг вспоминаю, какой бесстрашной была в детстве, до того как поняла: то, что меня кто-то нашел, значит, что меня кто-то бросил. Я вспоминаю яблоню в родительском саду, и как я карабкалась на нее, хваталась маленькими ручками, повыше закидывала босые ноги и знала каждый изгиб веток, каждый глазок и вмятинку на коре, и это радостное невесомое чувство, когда сидишь на самой верхушке, как птичка в гнезде. Что стало с этой девочкой?

В зеркале заднего вида уже не разглядеть просвет. Изогнутые нижние ветви царапают стекла. Меня охватывает сперва легкая паническая дрожь, а потом благоговейный трепет.

Лес монументален. В нем чувствуешь себя маленьким. Потерянным. Сбоку от дороги борозды – шрамы старых шахт. Туристические указатели, указывающие дорогу к пещерам. Пазлвуд[10]. Куча погнутых рельсов.

Это не уютная волшебная поляна, не сверкающий дендропарк, про который мама рассказывала мне в детстве. О нет. Это намного более мрачное и дикое место. Этот лес не заботился о моем выживании. И я невольно задумываюсь, не проложил ли он в глубине моего детского мозга какие-то нейронные связи, вроде прожилок в листке. Я еду и представляю, как они постепенно оживают. Мне почему-то нравится эта идея. И в то же время она пугает меня до чертиков.

Вряд ли это место сильно изменилось с семидесятых годов. Мир вокруг – да, но не лес. Время здесь становится нелинейным, замыкается в круг. Я думаю о трупе в лесу, о котором писали в газетах. Может, включать маме звуки леса все-таки не лучшая идея. С другой стороны, может, как раз наоборот, маме нужна именно такая внутренняя встряска. Пусть даже пока что встряска случилась только со мной.

Мы останавливаемся на парковке. С ветвей срываются стайки перепуганных птиц.

– Ты хотела обратиться к корням? – говорю я, выбираясь из машины, и указываю на толстые корни ближайшего дерева, пряча волнение за шуткой.

Энни смеется. На фоне зелени ее волосы кажутся красными, как ягоды кизила. Мы идем по лесу, выбирая «подходящее место», чтобы сделать запись для мамы. Все вокруг поражает меня. Огромный старый тис.

Желтый гриб, растущий из ствола дерева, будто ухо великана. Грязь, истоптанная копытцами диких кабанов. Земля цветом напоминает густой бронзер и оставляет пятна на моих белых кроссовках. Я представляю, какой культурный слой скрыт у меня под ногами: гильзы от пуль браконьеров, кухонный нож с криминальным прошлым, скелет младенца, которому повезло меньше, чем мне. В этом лесу может скрываться что угодно.

– Здесь, – говорю я, потому что дальше идти не хочется. – А потом поедем искать, где можно выпить чашечку чая и съесть тортик.

– Ш-ш. Ни звука. Один. Два. – Энни повыше поднимает телефон. Она так надеется на эту затею, что я предпочитаю держать свой пессимизм при себе. Шансов мало. – Записываю.

Поначалу нет ничего. Примерно с минуту наши уши привыкают. Энни слушает восторженно, как на тех видео в «Ютубе», где глухие впервые слышат звуки. Стук дятла. Треск веточек. Шелест листьев, похожий на шорох бумаги. Я пытаюсь представить, как эти звуки проникают в океанические глубины маминого мозга, пробуждают синапсы, наполняя их когнитивным свечением. Все это вдруг кажется крайне маловероятным, и я впадаю в уныние.

На пути обратно к машине Энни поворачивается ко мне. Ее глаза сияют.

– Разве ты не рада, что твоя биологическая мать все же тебя родила? Даже несмотря на то, что она сделала?

Я понимаю, что она задает этот вопрос неспроста. Так она хочет оправдать свое собственное решение. Но я могу ответить только правду.

– Ну да. Иначе не было бы тебя, да и мне не довелось бы побывать даже атомом, крутящимся во вселенной, и это было бы отстойно.

– Я тоже рада, – говорит она, и я сжимаю ее руку.

* * *

Кафе «У Кейси» – это единственная чайная в Хоксвелле, деревеньке, название которой я помню из газетных вырезок. Окна этого маленького, слегка обшарпанного заведения с выцветшим полосатым навесом выходят на деревенский клуб и мощеную площадь. За круглыми столиками никого нет, кроме одной старушки, которая сидит у окна с рифленым стеклом и греет руки о металлический чайник. Она ветхая, седая и до странности неподвижная, как будто умерла прямо на стуле несколько часов назад, но никто до сих пор не заметил. Мы садимся за соседний столик – в темную глубину зала заходить не хочется. Энни хихикает, рассматривая меню.

– Господи, что такое кекс с салом?

– По сути, сахар и жир. Никаких тебе тостов с битым авокадо, Энни. Смотри, сконы. С ними не ошибешься. Давай их закажем.

Старушка за соседним столиком щурится на нас с подозрением. Не дождавшись официантки, я подхожу к занавеске из бусин, за которой скрывается вход на кухню.

– Здравствуйте?

Привлекательная дама лет шестидесяти с небольшим выскакивает из кухни, отряхивая ладони о черный фартук, красиво облегающий ее изгибы и украшенный вышитым именем «Кейси». Прежде чем бусины со звоном схлопываются, снова закрывая дверной проем, я успеваю заметить, что кухня почему-то увешана постерами старых кинофильмов. Женщина старательно записывает наш заказ в блокнотик и перечитывает мне с легким рычащим акцентом. Я говорю, что все верно – простые сконы, без ягод, именно так, со сливками, да, – и не понимаю, что такого сложного в нашем заказе. Потом я оборачиваюсь к нашему столу.

И вздрагиваю. Старушка сжимает руку Энни в своей. Та в ужасе вжалась в спинку стула. Я спешу к ней:

– Все в порядке?

Взгляд Энни кричит: «Спаси меня!»

– Она просто копия! Одно лицо! – Глаза старушки лихорадочно вращаются в орбитах под морщинистыми складками век.

– Мне кажется, произошло какое-то недоразумение, – говорю я, мягко отцепляя руку незнакомки от Энни.

К нам спешит Кейси.

– Оставьте моих посетителей в покое, а? – обращается она к пожилой женщине доброжелательным тоном, а потом закатывает глаза, глядя на меня, как будто говорит, мол, не волнуйтесь, наша старушенция все время так делает. – Давайте я помогу вам дойти до двери, милая. – Кейси нежно берет старушку под руку.

– Но… – возмущенно упирается та.

– Вот ваша тросточка. Осторожно. Вот так. Увидимся завтра в то же время. Ваш чайничек чая и сэндвич с яйцом будут ждать. Минута в минуту. Как всегда. – Кейси провожает ее к выходу, одними губами произносит «Извините», с улыбкой глядя на Энни, и машет рукой старушке:

– Хорошего вам дня, Мардж.

Но Мардж не двигается с места. Она стоит по ту сторону окна, уставившись на Энни. Рифленое стекло искажает ее морщинистое лицо, и я чувствую, как у меня внутри тоже что-то искривляется. Только когда хозяйка кафе с улыбкой принимается ее подгонять, Мардж наконец нехотя отворачивается и, сгорбившись, выставив перед собой палочку, уходит прочь по темнеющей деревенской улице.

34

Рита

МАРДЖ СОВЕРШАЕТ НАБЕГ на Фокскот через садовую калитку, вооруженная грязными кочанами брокколи, морковью со своих грядок и банкой солений. Дон язвит – достаточно громко, чтобы Мардж услышала:

– Как хорошо, что мой организм закалила жизнь в Серенгети.

Рита задерживает дыхание. Дон совсем тупой, если думает, что провоцировать Мардж – это хорошая идея. Ситуацию усугубляет то, что он сейчас загорает на газоне в одних плавках, не оставляющих ничего воображению. Малышка спит рядом, одетая в подгузник. Ее мягкий, как пудинг, животик поднимается и опускается. (В лесу все маленькое быстро растет: Рита готова поклясться, что Леснушка с каждым часом становится все больше.)

– Ребенку нужно одеяло, – осуждающе произносит Мардж.

– Ой, она продрогла? Вот так, – говорит Джинни, мгновенно исправляя свою оплошность. – Теперь ей тепло и уютно.

Но Мардж смотрит уже не на малышку. Ее взгляд останавливается на ногах Джинни и Дона – их ступни невесомо соприкасаются, – а потом, будто проводя между ними невидимую линию, скользит к синяку, желтеющему у Джинни под глазом. Та, видимо, чувствует это и опускает солнечные очки с макушки на переноси ц у.

Слишком поздно, думает Рита. В конце концов, следы насилия доказывают, что Дон любовник, а не друг. Какой друг станет бить тебя по лицу?

Лопнувшие сосуды на щеках Мардж ярко алеют. Она смотрит на Дона с таким неприкрытым отвращением, что у Риты перехватывает дыхание. Их всех спасает Тедди, который выпрыгивает из-за дерева и перекатывается по лужайке.

– Господи! – восклицает Джинни, хватая малышку на руки. – Осторожнее, Тедди.

– А, человеческий детеныш, – одобрительно ухмыляется Дон. Он кивком указывает на высокую сосну по ту сторону забора. – А теперь залезь вон туда. Покажи нам, чего ты стоишь, Тедди.

Рита хватает мальчика за руку и помогает ему подняться. Ну уж нет, туда он не полезет.

– Пойдем, Тедди. Посмотрим, чем занята Гера.

– Но Дон сказал… – возражает Тедди.

– Дон понятия не имеет, о чем говорит, – встревает Мардж, словно нарываясь на драку.

Дон лениво почесывает живот. Его невозмутимость нервирует Риту. Дон, как она успела выяснить, умеет разгоняться от кроткого очарования до агрессии за несколько секунд, прямо как его машина.

– Делай, как велит Рита. Иди в дом, Тедди, – вздыхает Джинни, бросая взгляд на Мардж, безмолвно умоляя ее больше ничего не говорить.

– Он ничего не смыслит в деревьях. – Мардж вздергивает подбородок и фыркает. – И в стрельбе тоже.

– Скажите это головам животных, которые украшают стены моей квартиры в Челси. – В его глазах появляется опасный блеск.

– Хватит, – шепчет Джинни. Кажется, она вот-вот расплачется.

Рита покрепче сжимает ручонку Тедди и тянет его в дом. Еще два дня, потом Дон уедет и они решат вопрос с малышкой. Рита уже начала молиться о том, чтобы Мардж оказалась права и Харрингтоны смогли легко удочерить девочку. О том, что малышку могут увезти и отдать другой семье, ей теперь невыносимо даже думать.

– Я не вовремя? – доносится голос из-за забора.

У Риты внутри что-то сжимается.

– Робби! – кричит Джинни, явно обрадованная тем, что эту напряженную сцену кто-то прервал.

Она вскакивает, слишком бодро улыбаясь, прижимая малышку к плечу. Хлопковое платье липнет сзади к ее бедрам. Несмотря на присутствие Мардж, которая следит за Доном, как коршун, тот ухмыляется, уставившись на ягодицы Джинни.

– Заходите, заходите, – зовет та.

У Риты перехватывает дыхание. Она не готова к встрече с Робби, тем более в присутствии остальных. Боится, как бы Дон не ляпнул чего-нибудь. И выглядит она ужасно. На подбородке прыщ, мокрый, как у подростка, под глазами мешки.

С тех самых пор, как Гера рассказала ей про то, что несчастная малышка Харрингтонов была жива, когда ее унесли из дома в Примроуз-Хилл, Рита бродит словно в тумане, механически выполняя работу по дому. Тело налилось свинцовой тяжестью, мысли беспорядочно мечутся. Она часто лежит без сна на рассвете. Рита даже не уверена, что Гере, измученной и потрясенной событиями той ночи, все это не привиделось. Может, ей просто хотелось верить, что сестренка жива, вот она и разглядела движение там, где его не было. Может, Дон все-таки не отец ребенка.

Няня, осознает она, может лишь украдкой заглянуть в отношения между супругами – увидеть содержимое мусорного ведра в ванной, подслушать разговор, который доносится из-за двери и резко обрывается, когда в комнату кто-то заходит, – но никогда ничего не знает наверняка. Брак Харрингтонов – как и все их семейство – одна большая, хитрая головоломка, в которой не хватает слишком многих фрагментов.

Слишком много вопросов без ответа. Знает ли Джинни, что ее новорожденную дочь унесли из дома живой? Рита подозревает, что Уолтер, пока жена лежала без сознания, уговорил акушерку унести пугающего ребенка. Это довольно легко представить, учитывая деспотичный характер Уолтера, особенно если ребенок и впрямь был от Дона – увы, это слишком похоже на правду – и вскоре умер в больнице. Но почему? От чего? Никто ей этого не объяснил – а Рита не смеет спросить.

Вопреки здравому смыслу ей кажется, что она могла как-то помочь. В конце концов, кому, как не ей, знать, какую силу имеют стежки хирурга, как они склеивают самые разбитые, искореженные тела: у нее на коже шрамы, похожие на застежки-молнии, а внутри больше металлических штырьков и пластинок, чем на свалке. Может, с новорожденными все иначе, думает она, может, сложнее спасти маленькое тельце, хрупкое, как крошечный механизм швейцарских часов. И все же, будь она матерью, ей бы хотелось провести эти последние минуты с малышкой. Она бы поцеловала и обняла несчастное обреченное создание, коченеющее и синеющее у нее на руках. Все равно это близкое человеческое существо. Крошечное и драгоценное.

– Что думаете, Рита? – спрашивает Джинни.

Рита вздрагивает, с ужасом осознав, что все еще стоит посреди лужайки. Ее мысли успели унестись далеко, за много миль отсюда, а прошло всего несколько секунд. Все странно на нее уставились. Она подтягивает к себе укатившиеся мысли, как клубочек пряжи, и часто моргает.

– Простите?

Дон щелкает пальцами и смеется:

– Ну вот, она вернулась!

– Робби спросил, не нужно ли нам побольше дров. – Джинни хмурится, озадаченная рассеянностью Риты.

– Ступайте, Рита. Помогите Робби перетаскать дрова. А я заберу Тедди и прослежу, чтобы он, – Мардж бросает едкий взгляд на Дона, – не вляпался в неприятности.

Солнечный свет полосками пробивается сквозь щели в дощатых стенах сарая. Древесная стружка на полу приглушает их голоса. Рита чувствует на себе взгляд Робби, пока перекладывает дрова из тачки в поленницу, потом выпрямляется и неуклюже потирает поясницу, чувствуя запах собственного пота. Такое ощущение, что она полжизни проводит в согнутом положении, меняя пеленки, – настоящая беда для рослой девушки.

– Что ж, похоже, на этом все, – говорит она. – Теперь нам не грозит замерзнуть насмерть в последнюю неделю августа.

Робби слегка смущается и прячет улыбку.

Рита слышит, как малышка уже начинает хныкать в саду. Зовет ее. Этот звук, как всегда, проникает к ней под кожу. Она шагает к двери и тянется к задвижке.

– Дело в том, что… – Он вздыхает. – Я просто искал повод заглянуть, чтобы поговорить с тобой наедине.

Температура в сарае резко повышается. Рита краснеет. Разговор вдруг пропитывается невыносимым напряжением.

– О, вот как, – говорит она, стараясь сохранить непринужденный тон. – Зачем?

– Не хочу лезть не в свое дело, но ты выглядишь так… так, будто ты здесь в ловушке. В смысле, в Фокскоте. Не в сарае. – Он широко улыбается, и у нее внутри все переворачивается. – Из сарая можешь уйти в любую секунду.

Рита выпускает из рук задвижку и смотрит в пол, опасаясь выдать свое волнение. Во рту сухо, а на языке почему-то привкус горелых тостов. В ловушке, да. Она будто застряла в пузырьке воздуха внутри тяжелого стеклянного пресс-папье. Рита поднимает взгляд, слегка нахмурившись.

– Ты что, шпионил за нами, Робби?

– «Шпионил»? – Он смотрит на нее с такой озадаченностью – и обидой, – что Рита сразу понимает: если за ними кто-то и следит, это точно не Робби.

– Не важно. – Ей становится стыдно. Она поджимает губы. – Прости.

Он подходит ближе. После таскания дров от него тоже слегка пахнет пóтом – соленый, мускусный запах. Волнительный. Робби понижает голос.

– Послушай, можешь мне ничего не рассказывать. О том, что тут происходит. Я не хочу ставить тебя в неудобное положение, Рита. – Он ненадолго умолкает. Она с трудом сдерживает желание все ему рассказать. – Но вид у тебя несчастный, и это все, что меня волнует. – Робби смотрит на нее своим теплым, прямым взглядом. – И… и так не должно быть. Ты заслуживаешь счастья, Рита.

Она опускает голову, чтобы не смотреть ему в глаза, потому что иначе она непременно расплачется, как бывает, когда кто-то проявляет неожиданную доброту и без лишних слов понимает тебя на каком-то глубоком, непознаваемом уровне.

– Я устала как собака, Робби, вот и все, – бормочет Рита.

– Ты, должно быть, совсем вымоталась, – говорит он с таким чувством, что кажется, будто он пробрался к ней под кожу, и от этого она чувствует себя обнаженной и уязвимой. С Фредом такого никогда не было. – Тебе не очень-то нравится этот лес, да?

Рита поднимает взгляд. Ее зрачки расширились, стали черными и огромными.

– Здесь красиво, Робби. Но это не мой дом.

Его кадык приподнимается и опускается.

– И никогда им не станет? – Такой мягкий вопрос – и такой губительный.

Рита понимает, что уже не обращает внимания на его низкий рост, не замечает недостающих дюймов. Когда она смотрит в его землисто-карие глаза, ей кажется, что они находятся на том же уровне, что и ее. И ей хочется сказать: «Да, возможно, я смогла бы жить здесь», чтобы узнать, что он скажет дальше, в какое неожиданное русло свернет их разговор. Но она не хочет оскорблять такого хорошего человека, давая ему ложные надежды. Не хочет и не может.

– Боюсь, что нет.

Они стоят, молча обдумывая свою несовместимость друг с другом, дожидаясь, пока мысли улягутся.

– Через несколько дней мы вернемся в Лондон. Начинается новый учебный год. – Рите самой в это не верится. Ей кажется, будто она прожила в Фокскоте много веков и превратилась в совсем другого человека.

Неужели скоро снова можно будет катать Тедди на качелях в Риджентс-парке? Кормить толстых лондонских уток?

– Но сегодня я все равно могу приготовить для тебя ужин, – предлагает он. Его дерзкая предприимчивость противится траурному настроению.

– Ужин? – смеется Рита. Она не может даже представить, как выглядел бы ужин с Робби. В ее воображении он питается ягодами, ловит в капканы кроликов и ест их сырыми, прямо с шерстью. – Дело в том, что…

– Тебе сегодня нужно помыть голову? – В его голосе не слышно горечи, но тон уже не такой веселый.

О нет. Неужели у нее настолько грязные волосы? Рита приглаживает ладонью хохолок на макушке.

– Да нет, просто… – Она умолкает.

Просто что? Это же не конец света, в самом деле! Дети выживут и без нее. Мардж не засолит Дона в банке – а жаль. Даже Гера вряд ли попытается спалить дом второй раз за неделю. Как только Рита перестает сопротивляться приглашению Робби, ее решимость разворачивается в обратную сторону, как течение реки, и она чувствует прилив неожиданного безрассудства, какого-то незнакомого приятного волнения, и все ее тело поет. Ну что такого страшного может случиться?

– Хорошо, давай.

35

Гера

КАК ТОЛЬКО БОЛЬШАЯ Рита уходит, особняк Фокскот вдруг начинает казаться мне шатким, как палатка без колышков во время бури. Из окна гостиной я смотрю, как она садится в грязный пикап Робби. Большая Рита выглядит счастливой, почти как раньше, и на ней розовый кардиган, который она никогда не надевает. В нем она красивая и намного меньше похожа на няню. Невидимые иголочки покалывают кончики моих пальцев, как бывает, когда знаешь, что скоро случится что-то плохое, но не знаешь, что именно.

Я слоняюсь по дому, пытаясь как-то убить время до возвращения Большой Риты. Дон лежит на диване и выдыхает клубы сигаретного дыма прямо над Леснушкой, которая лежит на подушке, грызет кулачок и ждет Большую Риту. Мне удается стащить у него зажигалку – металлическую «Зиппо». Приятный трофей. Дон ничего не замечает.

Мама читает книгу, поставив голую ногу на скамеечку. Пальцы у нее на ногах накрашены свежим красным лаком. Тедди лежит поперек ковра на животе и перебрасывает из руки в руку мешочек с голубыми шариками, которые пересыпаются с хрустящим стеклянным звуком.

– Как-то странно без Риты, правда? – замечает мама, отрывая взгляд от книги. Это любовный роман с дамой в корсаже на обложке. Тетя Эди называет такие книги «макулатурой».

– Дышится легче. – Дон бросает на нее многозначительный взгляд. Они явно скоро отправятся «отдохнуть».

– Она ведь скоро вернется, правда? – Тедди волнуется. Я его понимаю.

– Не знаю, Тедди. – Дон тушит сигарету. – Вдруг сегодня ее счастливый день? Может, она заявится только к рассвету. Одетая в дубовые листья, – добавляет он, ухмыляясь, как будто в красках представил себе эту карт и н у.

Мама улыбается, облизывает палец и переворачивает страницу.

– Что ж, если так и будет, я жаловаться не стану. Она заслужила немного повеселиться. – Она снова поднимает взгляд и твердо произносит, глядя на Дона: – Робби – очень хороший парень.

– С каких это пор женщины выбирают хороших парней? – зевает Дон, потирая щетину.

Мама слегка поджимает губы и больше не отрывается от книги.

Я не хочу, чтобы Большая Рита влюбилась в Робби и забыла про нас, но ей и правда не помешало бы что-нибудь хорошее в жизни. В последние несколько дней я постоянно замечаю, как она стоит, уставившись в пространство. И я почти уверена, что вчера Большая Рита плакала, пока готовила обед. Она сказала, что это от лука, но только в руках у нее был сельдерей.

Дон поднимается и подходит к столику с напитками. Перебирает бутылочки, читает этикетки и со звоном ставит их обратно. Потом бросает маме очередной зашифрованный взгляд. Как по щелчку:

– Гера, милая, ты не могла бы полчасика посмотреть за Тедди и малышкой? – Мама не произносит слово «отдохнуть». Это и не нужно. Она вскакивает со стула. – Мардж сварила грибной суп. Можешь разогреть его на ужин. Малышку покорми из бутылочки. У тебя это так хорошо получается.

– Ладно.

Я вдруг понимаю, что навсегда запомню маму в этом небесно-голубом платье и как малышка воркует на диване, ища Большую Риту своими темными глазами. И как стеклянные шарики звенят в руках у Тедди. И как Дон бормочет: «Где моя зажигалка?» – выходя из комнаты вслед за мамой.

– Но ты же обещал сходить со мной пострелять! – Тедди переползает вперед по ковру и хватает Дона за загорелую лодыжку.

Тот стряхивает его, будто надоедливого щенка:

– Попозже, ладно?

На кухне я разогреваю на плите суп, сваренный Мардж, а Тедди сидит рядом с малышкой, лежащей в овощной корзине, и поет «Эта маленькая свинка…», дергая ее за пальчики. У супа лесной привкус – влажный и землистый, – а толстые бледные ножки грибов, плавающие среди жижи, похожи на кости. Мы оба не можем его есть, так что перекусываем холодным яблочным пирогом с кремом. Тедди дает малышке слизать крем у него с пальца, пока я разогреваю ей бутылочку, капая молоком себе на запястье, чтобы проверить температуру, как делает Большая Рита. Но я не Большая Рита. И малышка это знает: извивается у меня на коленях, крутит головой из стороны в сторону, выпускает соску изо рта и никак не успокаивается. Мы решаем, что ей, возможно, будет веселее, если мы перейдем в гостиную. Не помогает.

Тедди ни с того ни с сего начинает плакать. Малышка от неожиданности перестает хныкать и ерзать и начинает сосать молоко – это хорошо.

– Что с тобой такое? – Я покачиваю Леснушку, как куклу, пока она пьет из бутылочки, капая молоком на диван.

– Я волнуюсь, Гера. – Тедди с трудом выдавливает слова.

Я протягиваю руку и поглаживаю его по плечу:

– Большая Рита скоро вернется.

– Я скучаю по папе. – Он шмыгает носом и утирает его рукой.

– По папе? – Я не позволяю себе скучать по папе. Иначе чувств станет слишком много. Как когда смешиваешь яркие цвета, а в итоге получается грязно-коричневый.

Тедди кивает, хлюпая носом.

– Я пытался представить, что Дон – это папа. Но он не папа.

– Да, он определенно не папа, – говорю я так резко, что малышка дергается. Я снова понижаю голос. – Скоро ты увидишься с папой, Тедди. Большая Рита с ним говорила.

В том-то и беда. Папа еще не в курсе про малышку. Я со страхом жду момента, когда он узнает. Что, если он, как обычно, займет «принципиальную позицию» и заставит нас сразу же сдать ребенка в полицию, будто кошелек, найденный на тротуаре? Что, если он не захочет ее оставить? В Лондоне ждут соседи вроде Пикерингов, поглядывают через забор, перешептываются, обсуждая гольф, званые ужины и у кого садовник лучше. Разве там есть место найденышу? Я просто не представляю, как все это должно получиться. Мама, кажется, тоже.

Тедди снова принимается всхлипывать, теперь еще громче.

– Ох, Тедди. Подержи малышку, она тебя развеселит. Осторожно… Подхвати ее под шею. Да, вот так. – Тедди осторожно обнимает ее. – Понюхай ее макушку. Тебе сразу станет лучше. Обязательно. Обещаю.

Он вдыхает, а Леснушка лезет пальчиками ему в ухо.

– Пахнет йогуртом. – Тедди снова тянет воздух носом. – И Большой Ритой.

– Ну вот. Тебе ведь стало лучше?

– Немного. – Я вижу, что нет. Он просто пытается мне угодить. Я даже не уверена, что он все еще любит малышку так же, как раньше. Тедди серьезно морщит лоб, как маленький старичок. – Есть еще кое-то, Гера, – шепчет он.

У меня в голове что-то жужжит, как комар, которого слышишь, но не видишь.

– Что?

– Я слышал, как Дон сказал маме… – Он расстроенно выпячивает нижнюю губу. – «Давай сбежим вместе, Джинни». Прямо так и сказал.

– Ну, значит, он просто дурак, правда? Мама бы никогда этого не сделала. – Я обнимаю его и малышку и не хочу отпускать. Никогда. – Она бы никогда тебя не бросила, Тедди. – А меня бросила бы? Что, если ей больше не хочется быть матерью и она решила стать кем-то еще, как тетя Эди? От этой мысли под ногами будто раскрывается пропасть.

Плечи Тедди подрагивают под моей рукой. Мне больно видеть его таким расстроенным. Я отчаянно пытаюсь понять, что бы на моем месте придумала Большая Рита. Как бы она поступила?

– Жди здесь, Тедди. Не двигайся.

Пока я несу террариум из спальни, у меня нет возможности зажать уши руками, чтобы не слышать поросячьих звуков, доносящихся из-под маминой двери. Я осторожно опускаю его на ковер в гостиной.

– Та-да!

Тедди выпучивает глаза, бросает малышку на диван, как надоевшую игрушку, и садится на колени возле стеклянного ящичка – отмытый после пожара, он снова сверкает, только на петлях осталось немного сажи. Тедди заглядывает внутрь, широко раскрыв глаза и улыбаясь. Малышка издает радостный булькающий звук.

– Играешь в кукольный домик, Тедди? – Мы вздрагиваем, услышав голос Дона. Тот стоит в дверях и выглядит так, будто пробежал десять миль. Волосы торчат в разные стороны, на скулах красные пятна румянца.

Леснушка дергает ножками на диване. Тедди отползает от террариума, делая вид, что ему не интересно.

– Я ждал тебя. Чтобы пойти стрелять. Как настоящий мальчик.

Дон подходит к столику с напитками, наливает себе виски и выпивает залпом.

– Так-то лучше.

Над головой слышится шум – мама открыла краны в ванной. Тедди вскакивает с места:

– Я пойду собираться. Длинные штаны надевать?

Дон салютует ему бокалом:

– Ты быстро учишься.

Я закрываю дверь, чтобы Тедди ничего не услышал, и поворачиваюсь к Дону, скрестив руки на груди.

– Ты хочешь, чтобы мама от нас ушла! Тедди мне все рассказал.

– Ты, Гера, настоящая бунтарка. – Он даже ничего не отрицает.

– Ты не имеешь права указывать ей, что делать!

– Поверь, никто не указывает твоей матери, что делать. Кроме этого деспота, твоего отца.

– У нас было все хорошо, пока ты не приехал. – Мой голос дрожит. – У нас и у малышки.

Дон раздраженно косится на диван – Леснушка хнычет и царапает себя по щекам. Он снова переводит взгляд на меня, и его глаза опасно поблескивают, голубые, как стеклянные шарики Тедди, и такие же жесткие.

– Если у вас все было так хорошо, почему ты соврала матери, Гера? Зачем прятала от нее вещи? Не хочешь рассказать, что ты сделала с моим письмом?

Мой рот открывается и закрывается. Значит, мама все же не спала в ту ночь, когда я сидела у ее кровати в сумраке и шепотом делилась сокровенным. Мир накреняется. Она, наверное, меня ненавидит. Дон подходит ближе:

– И чем же ты, сплошное разочарование, а не дочь, могла осчастливить свою мать, Гера? Расскажи мне. – Он заносит руку.

Я понимаю, что он ударит меня, как ударил маму, но отказываюсь отступать. Я сжимаю руки в кулаки, скалю зубы и рычу, готовая дать отпор. Но, к моему изумлению, вместо удара Дон поглаживает меня по щеке, и это намного хуже.

– Гера, я поделюсь с тобой секретом. – Он смахивает с моего лица отросшую челку. – Твоя мама сама предложила побег. Не я.

Я пинаю его – будто срабатывает рефлекс. Попадаю в голень. Потом еще раз, между ног, по яйцам. Дон ревет, схватившись за пах.

– Ах ты, маленькая жирная…

Он прет на меня, раскинув руки, словно пытается поймать курицу во дворе, но я прячусь за креслом. Дон снова кидается ко мне. Я перепрыгиваю за другое кресло. Он большой, медленный и неуклюжий.

– А еще называешь себя охотником! – дразню я.

Малышка на диване издает булькающий звук, как будто она тоже смеется.

Все происходит как в замедленной съемке. Только что Дон пытался отдышаться, уперев руки в колени, а в следующую секунду уже изо всех сил обрушивает правую ногу на беззащитную цель, а я ничего не слышу, кроме собственного крика:

– Нет!

36

Сильви

– МНЕ БЫ ОЧЕНЬ хотелось знать, что случилось дальше, вот и все, – сонно произносит Энни, как будто мы не можем решить, стоит ли посмотреть еще одну серию на «Нетфликсе». – Ну, кто все-таки погиб в лесу в тот день. И почему.

– Мне тоже. – Я зеваю. Челюсть щелкает.

Шоссе несется мимо. У меня устали глаза, огни начинают размазываться. Ужасно хочется затуманить себе мозг огромным бокалом прохладного белого вина. Лондон уже сверкает в отдалении. Мы почти дома.

– Но, пожалуй, все это было очень давно. – Она отрешенно вздыхает.

– Очень, – твердо говорю я.

Не хочу, чтобы лесные тайны проросли в беременном теле Энни, как микроскопические споры грибов. Я хочу напитать ее хорошими, радостными мыслями. Поэтому не признаюсь, что какая-то часть меня осталась среди сырых мощеных улочек Хоксвелла и что прошлое не кажется мне таким уж далеким. И что я до сих пор чувствую смутный запах леса, стоит мне пошевелиться, будто он запутался в моих локонах, проник в кожу. Прелые листья. Почва. Смола. Или просто та самая смелая девочка, которая любила карабкаться по деревьям, до сих пор живет во мне, сколько бы я ни старалась задушить ее стразами, комбинезонами и ярко-красной помадой. Сбежала от леса в закулисье модных показов – куда уж дальше, думаю я с улыбкой.

– Ты еще вернешься туда, мам? – неожиданно спрашивает Энни. – В лес?

Прямой вопрос застает меня врасплох.

– Ну, запись для бабушки мы уже сделали, – говорю я, уходя от ответа. Я знаю, что еще вернусь. Я должна. Но только одна.

Я не могу выбросить из головы эту старушку. Мардж. С ней что-то не то. «Она просто копия…» – сказала старушка про Энни, и эта мысль пугает меня намного сильнее, чем труп, обнаруженный в лесу сорок с лишним лет назад.

Каждый раз, когда я случайно включаю «Фейстайм» или делаю селфи без солнечных очков, я заново переживаю шок: передо мной безжалостное объективное свидетельство того, как я теперь выгляжу. Это постаревшее лицо наложилось на мое, отстояв очередь за правом занять свое место. И дело не только в том, что, как и большинство моих друзей за сорок, я прихожу в ужас, видя подтверждение тому, что мне уже не тридцать три. (Чувствую-то я себя на тридцать три!) Дело в этих незнакомых лицах, сменяющих друг друга с годами. Словно поколения незнакомых мне женщин двигаются обратно во времени. Под моей кожей живет история. И под кожей Энни, разумеется.

Мне вспоминается один день в средней школе. У меня на коленке пластырь намного бледнее и розовее моей кожи – в то время были только такие. Шероховатый школьный стул из красного пластика. И страх перед приближением учительницы, которая попросила всех в классе нарисовать свое генеалогическое древо. И, что еще хуже, она наклонилась над моим плечом, дыша на меня запахом кофе, выпитого в учительской, и спросила, на кого я больше похожа, на маму или на папу. При всем классе. На несколько секунд язык перестал меня слушаться. В голове зашумело. Мне стало жарко и стыдно, как будто я должна была сознаться в чем-то, хотя знала, что ничего плохого не сделала. Поэтому я просто сказала: «Я похожа на саму себя». И затолкала это происшествие – и вопрос учительницы – подальше, не вдумываясь. Я никогда не рассказывала об этом маме.

Но теперь я ругаю себя за то, что не задавала вопросов, пока еще была возможность, вместо того чтобы прятаться за маминым нежеланием говорить о тяжелом периоде ее жизни и за своим страхом перед болью, перед чувством ненужности, таким глубоким, что оно может сожрать меня изнутри, если дать ему волю. Наше взаимное избегание разговоров было похоже на заговор и отлично работало, думаю я, когда шоссе замедляется и стопорится на въезде в Лондон.

– В любом случае слушать звуки леса будет приятнее, чем писк больничного оборудования, – говорит Энни.

В ее голосе слышится усталость. Я бросаю на нее взгляд. Она прислонилась головой к окну, прижав густые рыжие волосы – чьи волосы? – к стеклу.

Меня царапает тревога. Вдруг она сегодня переутомилась? Вдруг я поступила безответственно, взяв ее с собой? Вдруг в своем стремлении поддержать Энни и быть более открытой я зашла слишком далеко? Вопросы бурлят в голове.

– Спи. День был долгий.

Глаза Энни мгновенно закрываются, дыхание замедляется. Она кажется такой юной. И я вспоминаю, какая пронзительная любовь охватывала меня, когда я смотрела на нее спящую в детстве – в этот короткий миг покоя, когда я успевала заметить свою любовь и завернуться в нее, как в одеяло. Я и сейчас чувствую то же самое, ничего не изменилось.

Через минуту мой телефон начинает звонить. На приборной панели высвечивается номер. Незнакомый. Точно не больница: я живу в постоянном страхе плохих новостей. Спам? Лучше не буду брать трубку. Потом мне приходит в голову, что это может быть Джейк. Он попросил у меня номер – я не придумала достаточно веских причин, чтобы отказать. Как-то так.

Я бросаю взгляд на Энни, пытаясь определить, насколько она в отключке. Нет, плохая идея. Она будет возмущена. Лучше не отвечать. Он все равно уже понял, что я безнадежно стара.

– Алло?

– Это я, Хелен. У меня к вам предложение.

* * *

Я стою возле дома Хелен в Челси-Мьюз, пытаясь набраться смелости и нажать на кнопку домофона. После вчерашней поездки у меня ноют верхние позвонки, когда я запрокидываю голову, чтобы посмотреть вверх. Домик какой-то кукольный, довольно небольшой – по крайней мере, в сравнении с соседними особняками, – но идеальной формы, с георгианскими окнами и черными подоконниками. Жалюзи закрыты. Три камеры видеонаблюдения крутятся на шарнирах и смотрят на меня мигающими красными глазами. Я нерешительно смотрю на часы, чувствуя себя так, будто за мной следят. Да, если мы правильно все рассчитали, Эллиот с минуты на минуту приедет в мою квартиру.

– Я отправлю его к вашему дому на такси к десяти часам, – сказала Хелен, объясняя, зачем позвонила мне в машине. – А мы в это время могли бы посидеть у меня и обсудить распределение будущих обязанностей. – Это был не вопрос.

Энни долго упиралась.

– Он просто опять попытается уговорить меня избавиться от ребенка, мам, – сказала она, скрестив руки поверх налившейся груди. Я попросила ее дать ему шанс. – У него уже был шанс, – отрезала Энни.

Я сама так никогда не умела. Сколько шансов я давала Стиву? Очень много. Слишком много.

– Это я, Сильви. – Дверь медленно открывается, и в проеме появляется лицо Хелен. Потом сдержанная улыбка. Гремит цепочка.

Я перешагиваю через порог, и дверь тяжело захлопывается у меня за спиной. Усиленные замки с хрустом защелкиваются.

– Ого, – говорю я, глуповато озираясь по сторонам. Компактный снаружи, изнутри особняк раскрывается, словно ТАРДИС, благодаря высокой стеклянной крыше. – Шикарный дом.

Комплимент явно удачный: Хелен довольна, ее улыбка расширяется, открывая белые зубы.

– Мастерская старого художника. Люсьен Фрейд некогда… – с энтузиазмом начинает она, но тут же осекается, возможно вспомнив намного более скромную квартирку Вэл. – В общем, мне здесь нравится. – Хелен с одобрением поглядывает на мои серебристые босоножки. (Сегодня я принарядилась.) – Сделаю вам джин-тоник. – Снова не вопрос.

Я представляла, что она живет в безликом серо-коричневом интерьере с хромированными акцентами, скучном и дорогом, как в шикарном отеле. Это уже интереснее. Она любит современное искусство. На стенах огромные яркие абстрактные полотна, забрызганные красной краской, будто кровью. Может, из-за этого такие меры безопасности: тревожные кнопки, камеры видеонаблюдения, направленные на стеклянную крышу, будто с минуты на минуту какой-нибудь бондовский злодей спустится оттуда на канате.

Хотя я все еще не могу представить, как Хелен смотрит сериалы в пижаме, в своем доме она держится намного более расслабленно. На ней черный комбинезон и туфли на невысоком каблуке. На большой бархатной тахте многообещающе маячит распакованная плитка темного шоколада. Двух кусочков не хватает. (Что это за человек, который останавливается на двух кусочках?) Я думаю о том, как напишу об этом маме, но тут же себя останавливаю. Просто она любит такие детали. Одну такую мелочь мы способны растянуть в длинную переписку.

– Так вот, я сказала Эллиоту: «Милый, не отчаивайся. Может, она еще передумает», – приветливо заявляет она, помешивая наши напитки стеклянной коктейльной палочкой.

Я послушно забираю у нее стакан, хотя, по моим меркам, еще слишком рано для алкоголя. Это самый изысканный кубок из граненого хрусталя из всех, что мне доводилось держать в руках. Он будто высечен из звездного света. Из вежливости я делаю маленький глоток и чуть не давлюсь: это один из самых крепких джин-тоников в моей жизни. Я бодро улыбаюсь:

– И не надейтесь. Она не передумает, Хелен. Поверьте мне, я знаю Энни.

– Что ж, у них с Эллиотом ничего не получится. К сожалению, – добавляет Хелен, но в ее голосе сожаления не слышно. Она опускает стакан на зеркальный журнальный столик. – В таком возрасте Эллиоту рано связывать себя узами брака. Как и Энни. У них впереди вся жизнь. – Хелен касается моей руки. Неожиданное прикосновение похоже на легкий удар тока: она не похожа на тактильного человека. Вопреки ее привилегированному положению, в ней чувствуется какая-то социальная неловкость. – Нужно посмотреть правде в глаза, Сильви.

– Наряды к свадьбе выбирать пока рановато, – соглашаюсь я с иронической усмешкой.

Хелен прячет улыбку, но она отражается в глазах, и я невольно начинаю подозревать, что за холодным безупречным фасадом может скрываться более теплая, человечная Хелен.

Приободрившись, я улыбаюсь в ответ. Бывают вещи и похуже молодой матери-одиночки, снова и снова убеждаю себя я, когда мысли о положении Энни заставляют меня в панике подскакивать в кровати – вот как сегодня утром. Есть женщины, которые не могут зачать или страдают от выкидышей, как я, которые тратят тысячи фунтов на безрезультатное лечение бесплодия и готовы себе руку отсечь, лишь бы у них внутри зародилась новая жизнь, и неважно, насколько это будет некстати.

– Что ж, в худшем случае нам придется поднапрячься и найти хорошую доулу – в Челси их полно – и диетолога…

Хелен рассуждает с такой серьезностью, что это даже мило.

– Я прослежу, чтобы она питалась не одними чипсами и голубым сыром, не волнуйтесь, Хелен.

Та хмурится:

– Ладно. Что ж, тогда я возьму на себя финансовое обеспечение ребенка.

Я смеюсь, пораженная ее прямотой. Но, разумеется, она просто не может иначе. Эта женщина любит держать все под контролем. Почему я сразу этого не поняла? И еще я завидую. Я бы тоже хотела щедро разбрасываться деньгами, а вместо этого стала бабушкой, которая развалила семью в самый неподходящий момент.

– Вы, конечно, можете внести свой вклад, Хелен, но я позабочусь о том, чтобы ребенок ни в чем не нуждался.

Она смотрит на меня с сомнением, открывает рот, чтобы возразить, но так и не решается. Потом бросает взгляд на мой полный бокал.

– Вы предпочли бы кофе?

– Если вам не трудно. Простите, не привыкла к алкоголю в дневное время.

– Идемте, – говорит она, слегка смутившись.

Радуясь возможности получше рассмотреть дом, я следую за хрупкой фигуркой Хелен по узкому коридору, украшенному эстетичными черно-белыми фотографиями. Я останавливаюсь полюбоваться, пытаясь понять, что на них изображено.

– Оранжереи?

– Сады Кью! Ночью! – Она не может скрыть свой энтузиазм. Похоже, я поспешила с выводами, когда сочла ее стереотипной богачкой с подтяжкой лица. Между нами что-то едва заметно меняется, словно мы обе вносим поправки в представления друг о друге.

Когда мы доходим до кухни-оранжереи в дальней части дома, меня ослепляет свет с южной стороны. Глаза подстраиваются не сразу. Я моргаю. Потом еще раз. И наконец вижу их. На каменном постаменте рядами стоят террариумы – все разной формы и размера. Десятки растений, запертых под стеклом.

37

Рита

– ГРЕЦКИЙ ОРЕХ? – Робби сжимает кулак, стряхивает скорлупу и вкладывает в ладонь Риты орех, похожий на мозг. Их взгляды встречаются, он медленно сгибает ее пальцы один за другим, словно подтягивает какие-то струны в теле Риты, пока она не начинает чувствовать, что настроилась на его тональность, как музыкальный инструмент. – Там их еще полно. – Робби кивком указывает на величественное дерево, нависающее над его садом. В его глазах отражается пламя костра. – Со мной голодать не придется, мисс Рита.

Она кусает орех, слегка прикрыв глаза. Доводилось ли ей пробовать что-то вкуснее? Совсем не похоже на залежавшиеся горькие орехи, которые они ели на каждое Рождество, беспокоясь за сохранность хрупких зубных протезов Нэн. А это совсем другое. Съесть грецкий орех в лесу! Пока над верхушками деревьев висит золотая полная луна, а у ног сидит собака. Рита будто провалилась в один из романов Лоры Инглз Уайлдер, которые читала в детстве в деревенской библиотеке.

Маленький каменный домик Робби со всех сторон окружен лесом, расположен далеко от дороги и раньше принадлежал его покойным родителям, а до этого – бабушке и дедушке, рассказал он со сдержанной гордостью. Внутри все потертое, но опрятное, блестящее от старости и патины. Рита готова была целую вечность с любопытством рассматривать его мастерскую – постройку, похожую на амбар, выступающую в сад, настоящую сокровищницу, полную досок, станков, пил и шлифовальных инструментов, мясистых брусков ясеня и вяза, которые ждут, когда их превратят во что-то еще, подарят новую жизнь. Но сегодня одна из тех идеальных летних ночей, которую непременно нужно провести в саду. Они сидят на бревне рядом с шипящим костром под небом цвета индиго, украшенным точечками звезд. Воздух такой неподвижный, что свечи, воткнутые в горлышки винных бутылок, не гаснут. Рита сытно поужинала окороком, приготовленным на костре, ароматным и таким мягким, что мясо рассыпалось на вилке. И каждый раз, когда она смеется, внутри плещется пиво. А смеется она часто.

– Тебе не холодно? – Робби нарушает лесную тишину, которая кажется очень интимной, будто созданной только для них двоих, и в то же время веселой и живой, почти искрящейся. – Вот, держи одеяло.

– Спасибо. – Ее тело впитывает прикосновение его пальцев к шее и ланолиновый запах шерстяной ткани.

Рита допивает пиво – она так рада, что у него есть только пиво, ничего сладкого и шипучего в дурацких бутылочках, как будто он точно знал, что именно ей нравится, – и украдкой смотрит на губы Робби. На колючую, как у кактуса, щетину над верхней губой. Вот бы запомнить это, запомнить в точности и запереть воспоминание под стеклом.

– Давай-ка еще. – Робби открывает новую бутылку пива, прохладного, прямиком из пластикового ведерка со льдом, и передает ей, наклоняясь ближе, прижимаясь к Рите мускулистым боком. Он задевает ее ногу своей, но не убирает. Дистанция исчезает. Рита улыбается.

Собака смотрит снизу вверх, переводя взгляд с нее на него и обратно, как усталая дуэнья.

– Мне нельзя возвращаться на работу пьяной.

– Почему нет? Обратно пойдем пешком. По пути протрезвеешь.

– Хорошая идея, – тихо соглашается она. Ей не хочется трезветь. Наоборот, хочется напиться в стельку и никуда не уходить.

Кажется, что лес вокруг выращен специально для них. Деревья скульптурные, как бонсай, будто кто-то специально придал им такую форму, чтобы пропускать идеальное количество света – волшебного, будто под водой – и создавать густую тень, которую облизывают дрожащие языки костра.

Рита гладит собаку по жесткой шелковой макушке, потому что руки вдруг жаждут к чему-нибудь прикоснуться. Когда она поднимает взгляд на Робби, тот уже смотрит на нее. Рита улыбается. Стаскивает с себя розовый кардиган – почему-то вдруг стало жарко, как в полдень, – и думает, что во вселенной, видимо, произошел какой-то сбой. Почему она раньше не заметила, насколько Робби привлекателен? Когда у нее еще был шанс. Когда он еще хотел поцеловать ее. Теперь она сама превратилась в клубок спутанных чувств, которые не находят выхода. Внизу живота скапливается тяжесть.

– Ну что, Рита? – дразнит Робби.

– Что? – Она подается к нему навстречу, вытягивает одну ногу из-под складок юбки, в кои-то веки не стесняясь своих длинных конечностей. Она что, флиртует? Так вот он какой, этот флирт? Ей нравится.

Весь вечер пронизан этими моментами, когда напряжение нарастает, чтобы снова ослабнуть и перерасти во что-то новое. Ветер поднимает и уносит искры костра. Собака прикрывает свои внимательные глаза и засыпает.

– Мы в тот раз так и не потанцевали. – В его голосе слышится улыбка. И намек на что-то еще, который сладко вонзается в ее тело.

– Я слишком высокая для танцев, – говорит она, хотя сегодня ей все равно, какого она роста, да и ему, кажется, тоже.

Робби легко поднимает ее за руку, будто пушинку.

– Ты великолепна, Рита.

Она смеется, так сильно запрокинув голову, что хохолок на макушке выбивается из плена заколки.

Когда он сбрасывает ботинки, Рита медлит, но потом решает, что уже не ненавидит свои ноги, и следует его примеру. Земля мягкая на ощупь. Рите хочется стянуть с Робби рубашку и вдохнуть запах его кожи. Деревья шевелятся и покачиваются, пока они танцуют. Собака отползает подальше, когда они падают на землю, когда травинки и папоротники путаются в волосах, одежда исчезает, слышится дыхание, переплетаются тела, и вот уже Рита впервые остается полностью обнаженной перед мужчиной, лишенная всего, за чем она пряталась всю жизнь, уязвимая, испуганная, окрыленная радостью.

Но потом он видит их. Его лицо мгновенно становится серьезным. Робби обводит шрам на животе, похожий на молнию, кончиком пальца. Рита не может произнести ни слова. Боится, что умрет от стыда и желания. Ее шрамы всегда вызывают отвращение. Фред даже смотреть на них не мог.

– Что с тобой случилось? – спрашивает он.

Ей больше негде прятаться, поэтому она рассказывает. Не только про саму аварию: рыжий олень, вспышкой сверкнувший на дороге; машина, резко свернувшая в сторону и влетевшая в дерево; как ее первой – и единственной – успели спасти, вытащить из огня. Но и то, что было потом. Как она пролежала в больнице шесть месяцев, почти все время глядя в потолок с флуоресцентными лампами, пока ее ноги, все в металлических штырях, находились в подвешенном положении, и пытаясь мысленно отменить случившееся, повернуть время вспять, снова собрать воедино разбитую машину и переломанные тела. Чтобы пламя погасло. Чтобы все трое снова сидели у костра и стрелки отцовских часов навсегда остановились на пяти минутах второго.

– Мне так жаль, Рита. – Робби прижимается лбом к ее лбу, как будто хочет, чтобы вся эта боль перетекла из ее головы в его.

– Есть еще кое-что. Об этом знают немногие. Моя… моя тайна. – Ей больше нечего терять, так что она рассказывает ему о том дне, когда доктор подошел к ее кровати и сказал старой Нэн: «Боюсь, новости не очень», а та задумчиво облизала зубы и ответила: «Ну, хоть лицо уцелело».

Нэн объяснила все только после того, как Риту выписали из больницы. Понизила голос, чтобы соседи не услышали, и сказала: «Никогда сразу не рассказывай об этом мужчине, иначе не продвинешься дальше знакомства. Дождись подходящего момента, когда он полюбит тебя за твою душу, Рита, и вот тогда у тебя, возможно, будет шанс».

Она объясняет, что с Фредом «подходящий» момент все никак не наступал. После того как он сделал ей предложение, ей не хотелось все портить, тем более они так редко виделись – она была в Лондоне с Харрингтонами, Фред в Торки. Но он, не умолкая, рассуждал о детях, о том, как ему нужен сын, который продолжит семейное дело и будет большим и сильным, прямо как Рита, а от отца унаследует талант определять самый мясистый кусок голени и грудинки, самый сочный язык.

Что ей оставалось делать? После замужества она вряд ли смогла бы из месяца в месяц притворяться, что им просто не повезло. И разве он не говорил, что безумно ее любит? Так что она позвонила ему из телефонной будки на углу улицы, где стоял дом Харрингтонов: «Я инвалид, Фред. По этой части. У меня не будет детей». Молчание тянулось целую вечность. «Но я бы никогда не позвал тебя замуж, если бы ты мне сказала», – произнес он в конце концов. И она поняла, что всегда это знала.

Ну вот. Тайна раскрыта. Рита смотрит в небо. Лунный свет стекает по ее обнаженной коже, как капли дождя.

– Повезло, – говорит Робби.

– Повезло? – повторяет она с глухим смешком. Сердце ноет, как одна сплошная ссадина.

– Фред показал свой истинный характер раньше, чем ты успела отправиться с ним к алтарю. – Он перекатывается на нее, прижимает к земле, придавливает всей длиной своего тела. Рита не замечает, что плачет, пока Робби не утирает ее слезы подушечкой большого пальца. – И мне тоже чертовски повезло. Потому что ты не замужем за этим идиотом, а значит, я могу исцеловать тебя всю с головы до ног.

И в каждую складочку. Боже. Она понятия не имела, что на свете бывают такие ощущения. И потом, лежа на земле, дрожа всем телом и пытаясь отдышаться, Рита чувствует себя так… будто заново родилась. Робби берет ее руку в свою, целует, скользя губами по костяшкам, и она улыбается, утопает в нем и в этой теплой летней ночи – настолько, что не слышит далеких выстрелов, приглушенных деревьями.

38

Гера

Я НЕ ХОТЕЛА НИКОГО убивать. Я и вовсе не пошла бы стрелять, если бы Дон не разбил террариум, а малышка не начала вопить во все горло и в комнату не вбежал Тедди, а за ним и мама, изумленная, в воздушном сером платье, расшитом крошечными зеркальными осколками. Я взревела:

– Он просто зверь! Смотри, что он натворил! – Но она просто стояла на месте, не желая смотреть на разбитый стеклянный ящичек – не желая видеть, какой Дон на самом деле.

– Разумеется, это вышло случайно, – сказал тот, потирая переносицу.

– Принеси совок и щетку, Гера, – велела мне мама, а сама подошла к дивану и взяла на руки ревущую малышку. Леснушка никогда раньше так не ревела. Она была в ужасе, вся распухшая и напряженная.

– Ну-ну, – сказала мама, крепко обнимая ее. – Все хорошо, все хорошо, моя горошинка.

Но все было плохо. И малышка это знала. Она продолжала вопить, как пожарная сирена, и извиваться, и я знала – и мама, наверное, тоже, – что успокоить ее теперь может только один человек – Большая Рита. Но Большой Риты рядом не было. И мы понятия не имели, когда она может вернуться.

– Так мы пойдем стрелять? – спросил Тедди, взволнованно перепрыгивая с ноги на ногу.

Я одними губами прошептала: «Нет».

– Не думаю, что… – Дон почесал щеку. Он вдруг показался мне очень уставшим. – Не сегодня, Тедди.

Мама, которая кружила, приплясывая, с малышкой на руках, пытаясь ее успокоить, резко произнесла:

– Иди, Дон. Правда. Тогда я смогу здесь со всем разобраться. Ш-ш, малышка.

Тот покачал головой. Казалось, он сам был от себя в шоке. Как в тумане.

– Иди! – выкрикнула мама, доведенная до отчаяния воплями малышки – бесконечной алой лентой шума. – Пока ты здесь, я не могу успокоить малышку. Просто уйди отсюда. – Ее голос вдруг зазвучал так, будто она тоже его ненавидит. Она повернулась ко мне. – Сходи и ты, ладно? Пожалуйста, Гера.

Отказаться было невозможно. Я понимала, что мама хочет, чтобы я присмотрела за Тедди. Думаю, Дон тоже это понимал.

– Джинни, мне кажется, это не очень хорошая идея, – с коротким смешком произнес он.

– Я пойду, – сказала я. Нельзя было допустить, чтобы Тедди пошел с ним один.

Через несколько минут, будто желая что-то доказать, Дон вложил мне в руки ружье.

– Делай что хочешь.

* * *

Вскоре мы потеряли Дона, который погнался за дичью. Я схватила Тедди за руку, чтобы он не побежал следом. Когда Дон скрылся из виду и нам уже ничего не угрожало, я взревела, закружилась вокруг своей оси и начала бить себя в грудь, как дурацкий самец гориллы, которым возомнил себя Дон. Мы с Тедди захихикали. В тишине леса этот звук разросся, зазвучал со всех сторон, как будто среди деревьев спрятались толпы обезумевших хохочущих детишек. К этому моменту мы уже были в густой сосновой чаще, где земля сухая и хрустящая, под ногами скользкая хвоя, а воздух совершенно неподвижный, как в недрах платяного шкафа. Когда мы перестали смеяться, Тедди испугался. Я вывела его из сосен – туда, где снова стало видно небо и огоньки далекого самолета, описывающего дугу, как космический корабль. От тяжелого ружья у меня заныло плечо. Мне хотелось свернуться клубочком в мягком трухлявом дупле и заснуть, обнимая Тедди, лишь бы не возвращаться в Фокскот. Лишь бы не видеть разбитое стекло на полу. От мыслей о террариуме у меня внутри с новой силой зашипела злоба. Только это я и помню – внезапный приступ гнева, сердце, стучащее как большой басовый барабан, и как Тедди указал на движущийся силуэт вдалеке и зашипел: «Олень! Олень! Стреляй!»

Пуля прогремела раньше, чем я приняла решение выстрелить. Ружье ударило меня в плечо. Вечер рассыпался на миллиарды осколков.

Несколько секунд мы молчали. В ушах стоял звон, похожий на колокольный. Я представила, как олень истекает кровью. Мучается. Но я не была уверена, что мне хватит смелости еще раз выстрелить в животное, чтобы избавить его от страданий. Поэтому я бросила ружье на землю, и мы побежали обратно в Фокскот.

Это было почти час назад. Я чищу зубы дрожащей рукой. В дверь ванной стучат.

– Гера? Ты здесь?

Я вздрагиваю, услышав голос Большой Риты, и бросаю щетку в пластиковый стакан.

– Как прошел вечер? – Она слегка приоткрывает дверь, и в появившейся щелочке я вижу ее сумасшедшую улыбку.

Ее волосы взлохмачены, будто их лизало целое стадо коров. От нее пахнет костром и счастьем. Для меня это значит только одно: она не видела, что стало с ее драгоценным террариумом. Пока не видела.

Я не отвечаю. Большая Рита идет вслед за мной в спальню и со скрипом плюхается на краешек кровати. Ее улыбка гаснет.

– Тедди тоже какой-то кислый. Кто-нибудь объяснит мне, что случилось?

Как будто умер человек. Вся радость испаряется с бледнеющего лица Риты.

– Разбился? – повторяет она, не веря своим ушам.

– Его разбили. – Мой голос звучит бесцветно. – Дон разбил.

– Дон? – без выражения повторяет она. На стене тикают часы. Ее глаза вспыхивают. Я никогда не видела в них такого огня. Из карих они делаются золотыми. И сама она будто становится больше, сильнее, словно способна раздавить черепушку Дона одной рукой, как спелый персик. – Больше я терпеть не стану, Гера. – Теперь заговорила уже новая Большая Рита. Она направляется к двери. – Я выгоню этого мерзавца. Непременно. – Потом хмурится и медлит. – Погоди, а где он?

39

Сильви

– КАК ТВОЯ сестра, будучи старше и намного мудрее тебя, я советую тебе сидеть на месте и перемещаться исключительно в радиусе действия телевизионного пульта, – заявляет Кэролайн по телефону. В ее голосе слышится металл: шутки кончились. Я чувствую себя предательницей: я не все ей рассказала. Меня начинают одолевать сомнения. – Прекрати, слышишь! – кричит она, и до меня не сразу доходит, что Кэролайн обращается к одному из детей где-то там, на американской авансцене своей жизни. – Спайк! Альфи ковыряет газон ложкой. Прости, Сильви, о чем я говорила?

– О том, что мне не следует возвращаться в лес, – пристыженно напоминаю я, чувствуя себя так, будто меня тоже застали за ковырянием собственной жизни.

– Господи, конечно. Ты уже там побывала. Записала звуки леса для мамы. – Кэролайн не упоминает о том, что эта затея не принесла результатов – разве что медсестер повеселила. Но я знаю, что она об этом думает. – Не сходи с ума, не надо туда возвращаться. Тем более сейчас ты на взводе, Сильв.

– Вовсе я не на взводе, – фыркаю я, хотя так и есть.

– Опять виновата эта гадкая дама. Мамаша Эллиота и ее террариумы. Это она выбила почву у тебя из-под ног, – говорит Кэролайн. Мой пульс учащается при упоминании Хелен и ее пугающей коллекции террариумов в оранжерее. – Я права, так ведь?

Я молчу.

– Я так и знала. Совпадение странное, соглашусь. Но это сейчас модно, так ведь? В смысле, террариумы. Не совпадения. Ты сказала ей, что кто-то оставил такой же маме?

– Нет. – Меня остановило нежелание делиться личной болью по поводу маминого состояния. Страх перед равнодушием Хелен. Или, что еще хуже, сочувствием. Я побоялась, что впаду в истерику. – Мы встречались, чтобы обсудить отношения Энни и Эллиота.

– Веселый, наверное, вышел разговор.

– Да уж.

Кэролайн смеется. После этого повисает приятная пауза – уютная тишина, когда просто слушаешь дыхание дорогого тебе человека за тысячи миль отсюда.

– Пожалуйста, не надо больше ездить в лес, – говорит она, нарушая молчание. – Обещаешь мне как сестра сестре?

Мобильник обжигает мне ухо. Я чувствую себя ужасно виноватой.

– Слишком поздно. Прости, Кэро.

– Сильви, да где ты сейчас, черт возьми?

– В кафе «У Кейси» в Хоксвелле. – Я понижаю голос. – И эта старушка, та самая, про которую я тебе рассказывала, – немного чокнутая, ходит с тросточкой, помнишь? Мардж. Она идет сюда. Кэролайн, мне пора.

Я кладу трубку, обрывая возмущенные возгласы сестры. Переключаю телефон в беззвучный режим. Что поделать.

Явившись точно вовремя, Мардж оседает за соседним столиком, скукожившись, как коричневый бумажный пакет. Кейси мгновенно приносит ей сэндвич с яйцом и чайник чая. Ни одна из них, похоже, не узнает меня без рыжеволосой дочери, хотя я сомневаюсь, что могу сойти за местную.

Я жду удобного момента. Завести разговор оказывается несложно: я делаю замечание о погоде, потом хвалю выбранный ею сэндвич, а старушка отвечает мне тем же. Она приглашает меня за свой столик. С близкого расстояния я могу рассмотреть удивительные пересечения морщин на лице Мардж – все под разным углом, глубокие, как высохшие русла рек. Солнцезащитный крем она явно никогда не использовала. Вот чего мои частные клиентки боятся больше всего: увидеть на своем лице следы прожитых лет. Но эта старушка отлично вписывается в здешнюю атмосферу, а морщины дают некоторое право на уважительное отношение.

Через несколько минут она оживляется. Ей приятно с кем-то поговорить. Наверное, старушка много времени проводит в одиночестве. Ходит по врачам, ездит на автобусах и сидит в кафе, чтобы сэкономить на отоплении, как когда-то делала мама со своей старой Нэн. Мне жаль эту старушку. Мардж рассуждает о том, что Кейси пора помыть окна: для этого нужны только газеты и уксус, и она бы сама это сделала, если бы артрит не шалил. Когда старушка заявляет, что заработала артрит, всю жизнь служа домработницей – «тяжелый и неблагодарный труд», – я навостряю уши. Прежде чем я успеваю спросить, не знает ли она особняк под названием Фокскот, Мардж переключается на мужа, который утонул («напившись в дрова») в реке Северн через год после свадьбы и ничего ей не оставил, кроме долгов, которые пришла спрашивать с нее любовница благоверного, и сына, о котором Мардж не знала. Все это она рассказывает размеренно, явно не в первый раз, будто за долгое время успела отточить свое мастерство на многочисленных слушателях. Меня старушка особенно не слушает, скорее дожидается очередной паузы в беседе, чтобы поговорить о себе. Бедняжке одиноко, думаю я. Своей семьи так и не построила, говорит она с театральным вздохом, но собирала вокруг себя людей – «отщепенцев, таких же, как я». Вскоре я так увлекаюсь ее рассказом – невоспетая в балладах история о тяжелой доле женщины из рабочего класса, думаю я, – что оказываюсь совершенно не готова к тому, что она резко звякнет чашкой о блюдце и прошипит:

– С чего вдруг вы так разлюбезничались? Что вам нужно?

Краем глаза я замечаю, что Кейси, хозяйка кафе, настораживается, будто тоже уловив изменившийся темп разговора. Может, она даже ожидала этого. Что-то мне подсказывает, что Мардж тоже не проведешь.

– Послушайте, вы, наверное, не помните, но я была здесь на прошлой неделе, сидела вон там, за тем столиком, да, именно, а вы как будто удивились, увидев мою дочь. Такая рыжеволосая. Вы схватили ее за руку и сказали, что она чья-то копия.

– Конечно, помню. Я, может, и старая, но еще не совсем спятила.

Хозяйка кафе подходит к нам с недоуменной улыбкой:

– Все в порядке, Мардж?

Та переводит взгляд с меня на чайник, почуяв возможную выгоду.

– Эта дама угостит меня сконами со сливками.

– Конечно. Все что пожелаете, Мардж.

Как только Кейси скрывается из виду, я продолжаю расспрашивать старушку насчет «копии». Теперь она не спешит ничего рассказывать – постукивает ногой по полу и смотрит так пристально, будто тычет в меня спицей.

– А почему вы спрашиваете?

– Просто интересно. – Я слишком широко улыбаюсь, уверенная, что она меня пошлет.

– Была одна девушка. Джо. Такие же рыжие волосы. Жила здесь неподалеку. – Ее взгляд устремляется в пространство, будто в какие-то недоступные мне глубины. Мне кажется, будто чужая рука схватила меня в темном грязном переулке и куда-то потащила. – Большие раскосые глаза, – добавляет она. – Зеленые, как кленовые листья.

– Что стало с Джо? – Мое сердце уже колотится. В голове на повторе: «Бросила меня и ушла».

– О, она была одной из тех самых девиц. – Мардж цокает языком. – Попала в неприятности.

Неприятность – это я? Ее беда. Ее ошибка.

– Глупышка. Сама виновата.

– Она все еще живет здесь? – сдавленно произношу я, охваченная тревогой.

– О нет. Уехала сто лет назад. Перебралась в Канаду, кажется.

Камень с плеч. От мысли о том, что на выходе из кафе я рискую столкнуться с женщиной, которая может оказаться моей биологической матерью, у меня внутри что-то трескается.

– Вот почему ваша дочка меня так поразила. Вылитая Джо в молодые годы. – Мардж отпивает из чашки, обхватывая морщинистыми губами край. – Работала на круизных кораблях. – Она качает головой. – А на этих кораблях невесть что творилось. Не говоря уж о портах. Она даже имени отца не знала.

Мой мозг с трудом все это осмысливает. Знаю, глупо. Какова вероятность? И все же. Деревенька маленькая, а в семье Стива рыжеволосых нет. Мы все думали, от кого они достались Энни.

– Все вопросы, вопросы. – Она резко наклоняется ко мне. – А кто вы такая?

Я отшатываюсь, пораженная агрессией на морщинистом лице. Меня охватывает желание сбежать. Я бросаю взгляд на дверь. Три широких шага – и я буду свободна.

– Меня нашли… – начинаю я. Мне трудно произнести вслух при незнакомом человеке то, о чем я всю жизнь не могла говорить даже с близкими друзьями. Слова вянут во рту. – Когда я была маленькой… – предпринимаю новую попытку я. Не получается.

– Что? Я не расслышала. – Она прикладывает руку к огромному уху, выворачивая розоватую раковину ко мне.

– Сильви. – Я снова прячусь туда, где безопасно. – Я Сильви Брум. Много лет назад моя мать одно лето работала няней у местного семейства – у Харрингтонов. Ее зовут Рита. Рита Мерфи.

Лицо Мардж меняется у меня на глазах, будто открывается дверца шкафа, из-за которой начинает сыпаться все его содержимое.

– Вот те раз! – хрипит она. – Неужели Большая Рита?

– Я не слышала, что ее так называли. – Это прозвище вызывает у меня улыбку. В детстве я была в восторге от того, что моя мать великанша. С ней мне было спокойно. – Но она довольно высокая, да.

– Ну и ну. – Мардж потрясенно откидывается на спинку стула.

Нам приносят два скона с солидными порциями джема и сливок. Она смотрит на тарелку таким взглядом, будто она прилетела прямиком из открытого космоса.

– Значит, вы ее знаете.

Она молча кивает.

– Может, еще скажете, что были там домработницей? – произношу я полушутливым тоном. – В особняке Фокскот?

Ее глаза начинают дико вращаться в глазницах. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Значит, так и было. Охренеть, она там точно работала, думаю я.

У меня в ушах шумит кровь.

– Мама была здесь в семьдесят первом.

– В семьдесят первом? – Дверца захлопывается так же быстро, как открылась несколько секунд назад. В глазах Мардж появляется металлический блеск. Крупная челюсть напрягается. – Вы из полиции, да? А вовсе не дочь Риты. – Она с усилием наклоняется, чтобы рассмотреть мои ноги, и кивает, будто убедившись в чем-то. – Дочь Риты была бы выше.

– Я не полицейская. Клянусь вам.

Но уже поздно. Она поднимается, выставив перед собой трость.

– Но вы ведь даже не попили чай.

Мардж хватает скон с тарелки и бросает к себе в сумку. Я хлопаю по столу десятифунтовой купюрой и выбегаю следом, провожаемая озадаченным взглядом Кейси.

На улице уже идет дождь. С неба падают крупные капли, пахнущие мокрой землей. Мардж, несмотря на свои годы, решительно шагает по улице, делая вид, что не замечает меня. Через пару минут мы доходим до небольших домиков, стоящих в ряд, покрытых грязной галечной штукатуркой, приунывших под дождем. Мардж останавливается рядом с самым ветхим из них. У окна висят грязные сети. Я замечаю мужской велосипед, стоящий у стены. Мардж шарит рукой в сумке в поисках ключа.

– Вам тут делать нечего.

– Вообще-то… – Но я не могу это произнести. Моя привычка все отрицать пронизала меня насквозь, как годовые кольца – ствол дерева.

– Вот-вот. Я так и думала, – с торжеством в голосе говорит Мардж. – Такие, как вы, всегда себя выдают. Вы все просто детишки, заигравшиеся в копов.

Но что-то мечется у меня внутри. Я думаю про Стива, вспоминаю годы нашей совместной жизни и как он повторял: «Ты теперь Брум. Не оскверняй Энни своим прошлым». Не порть аппетит друзьям за ужином. Ладно, последнюю фразу он не говорил. Но вполне мог бы сказать. Я вспоминаю о газетных вырезках, которые хранила моя мать. И меня переполняет новая решимость.

– Я просто пытаюсь узнать, что случилось тем летом.

– О, так вы всего-то на сорок лет опоздали! У вас что, настоящих преступлений не осталось? – Мардж втыкает ключ в замок. – У нас за шесть месяцев три ограбления. И никого не арестовали!

– Мардж, я правда дочь Риты. Приемная.

– Приемная, значит? – То ли у нее в голове все складывается воедино, то ли мне только кажется. Мардж снова прищуривается. – Не из репортеров?

Над нами пролетает стая гусей.

– Я визажистка.

Мардж пренебрежительно фыркает:

– А я тогда принцесса Маргарет.

– Я сейчас в отпуске. – Я улыбаюсь, пытаясь расположить ее к себе. – Но у меня в машине на всякий случай всегда лежит коробочка накладных ресниц разной длины. Хотите, покажу? А в сумочке у меня несколько новеньких тестеров губной помады. Вот, смотрите. Совершенно новые. Я их не открывала. – Я вытаскиваю из кармана одну из них, упакованную в приятный серебристый ретрофутляр. – Хотите?

– Решили пустить в ход взятки? – Она жадно смотрит на помаду.

– Вам подойдет такой оттенок. Будет оттенять цвет глаз.

– Ладно, заходите. Не споткнитесь о коробки. – Мардж выхватывает у меня помаду, захлопывает за нами дверь и визгливо кричит куда-то вглубь маленького темного дома: – Фингерс! Ставь чайник. У нас гости.

40

Рита

ВЕЧЕР, ПРОВЕДЕННЫЙ С РОББИ, возвращается к Рите вспышками, пробегающими по бедрам, по низу живота. Тело все еще поет, несмотря на ужасное зрелище, представшее перед ней на полу гостиной. Если бы террариум погиб в начале дня, она бы рассыпалась на осколки вслед за ним. Но теперь? Рита будто закрыта от всей остальной вселенной мягкой перьевой подушкой.

Она успела немного успокоиться, пока купала Тедди и укладывала его в постель. (Довольно сложно расстраиваться, когда он изображает пукающие звуки мокрой мочалкой.) Дон просто мелочный и жестокий человек. Ничего больше. Никчемный человечишка. Рита выскажет ему все как есть, как только увидит. Непременно. Ему придется уехать. Она скажет Джинни: либо он, либо я. Всему есть предел.

Рита прижимается носом к прохладному оконному стеклу в холле, щурясь в просветы между листьями плюща. Интересно, куда запропастился Дон. Наверное, возвращается обратно из паба в сумерках, напившись эля. Или пристает к какой-нибудь местной девчонке возле барной стойки. Будь он проклят.

Она наклоняется к плинтусу, чтобы взять берцы Робби – те самые, с которых все началось, – с легким волнением вытягивает ногу в носке и медленно проталкивает ее в мягкое кожаное нутро.

– Спасибо, что согласилась сходить со мной, Большая Рита, – говорит Гера, наблюдая за тем, как она завязывает шнурки. – Когда я найду животное, которое подстрелила, мне станет легче. Я сразу же лягу спать, обещаю.

– Не волнуйся. Мы его найдем, – шепчет Рита, опасаясь потревожить Джинни и малышку, которые дремлют на втором этаже. Ей не хочется снова выходить на улицу. Она бы лучше осталась, занялась спасением растений из террариума, убрала бы из них все осколки, как блох из шерсти любимого питомца. И еще она надеется, что подбитый олень умер и ей не придется собственноручно избавлять бедное животное от страданий. – Пойдем.

На улице ночное небо красиво как никогда: бархат, освещенный полной луной в бледно-золотой короне. По земле начинает тянуться дымка. И лес никогда еще не казался ей таким волшебным и добрым, словно святилище: не куча деревьев разных видов, а древнее существо, наделенное разумом, чувствами и душой. Она мысленно одергивает себя и улыбается. Куда подевалась прежняя Рита? Ей бы сейчас вглядываться в тени, ощущать чье-то присутствие, бояться острых зубов, снова и снова слышать звук удара родительской машины о дерево. Она внутренне содрогается, как бывает в те странные моменты, когда одна версия тебя сменяется другой и ты вырастаешь не постепенно, а за один неожиданный плавный прыжок, вроде тех, какими астронавты передвигаются по Луне.

– Поленница, да, мы прошли мимо поленницы. – Гера тянет Риту за руку, выдергивая ее из задумчивости. – По-моему, нам сюда.

Они идут, и Риту охватывает неожиданный восторг. Перед ней столько возможностей. Будущее гибко. Она может придать ему любую форму, прямо как Робби гнет пропаренную древесину. Злобное нечто, нависавшее над ней столько лет, давившее ее тяжестью позорной тайны, теперь исчезло. Нэн предупреждала ее, что нельзя никому говорить. «Даже друзьям – они разболтают и испортят тебе репутацию», – убеждала она. Рассказав обо всем Робби, открывшись ему, Рита, конечно, не избавилась от своей тайны, но, по крайней мере, лишила ее прежней власти и значимости. Она как раз думает над этим откровением, когда среди деревьев вдруг что-то мелькает.

– Дон? – зовет Рита. Ничего. Она поворачивается к Гере. – Ты тоже видела?

Гера качает головой и смотрит во мрак. Ее лицо бледное, как гриб. Дымка лижет им щиколотки.

– Дон? Вы здесь? Вы заблудились?

Снова тишина. Кто бы там ни был, он уже ушел. Или не хочет, чтобы его обнаружили. Может, это был не он. Фингерс? Тревога шелком струится по коже. Уверенность тает.

– Пойдем в дом, Гера. Уже слишком поздно. Утром можем сходить еще раз.

– Дойдем хотя бы до речки? А потом точно вернемся. Пожалуйста.

Они продолжают путь, пока до них не доносится журчание воды. В темноте оно громче, будто это настоящая большая река.

– Мне кажется, ты все-таки ни в кого не попала, Гера. А если и попала, олень благополучно убежал домой. – Она сжимает теплую, пухлую руку Геры. – Давай пройдем вдоль берега. Так будет быстрее.

На луну набегает круглое черное облако, похожее на линзу солнцезащитных очков. Эх, был бы с собой фонарь. Но если они продолжат идти, то очень скоро увидят ярко освещенные окна Фокскота. И она не боится. Даже не нервничает! Так бывает: какой бы мучительной ни была боль, как только она прекращается, ты уже не можешь ее вспомнить. Может, Рита все же смогла бы жить в лесу – остаться с Робби в его милом стареньком домике, не возвращаться в Лондон. И она думает: да, может, и смогла бы, и в этот момент ее нога упирается во что-то мягкое и мясистое, и Гера кричит, кричит, и все эти чудесные возможности, все эти другие, новые Риты рассыпаются в прах.

41

Гера

РАСПАХНУТЫЕ ГЛАЗА ДОНА неподвижно смотрят в усыпанное звездами небо. Ботинок Большой Риты оставил грязный отпечаток на его щеке. На хлопковой рубашке в районе левого нагрудного кармана цветет кровавый цветок. Ухает филин. Один раз. Второй. Как запоздалый предвестник смерти. Большая Рита трогает шею Дона и, ахнув, отдергивает руку.

– Отвернись. – Она прижимает меня лицом к своему кардигану.

Но я продолжаю смотреть вниз. Зрелище завораживает и ужасает. Дон больше нас не потревожит. Но Дон мертв. Мертв. Его больше нет. У меня внутри все переворачивается.

– Нужно… – Я шеей чувствую, как быстро стучит ее сердце. – Нужно позвать на помощь.

Будто в ответ на эти слова у нас за спиной слышится шум.

– Вот вы где! – звенит мамин голос. В нем слышится смех.

Я чувствую, как сердце Большой Риты начинает колотиться еще сильнее.

– Этот негодник напился? – спрашивает мама, приближаясь к нам, приглаживая волосы на ходу, чтобы лучше выглядеть. Ее платье поблескивает. Крошечные зеркальца отбрасывают блики. – И как я сразу не догадалась, что его добычей станет пинта пива, а не фазан.

Большая Рита тихо говорит:

– Джинни, – а потом прикрывает себе рот рукой, потому что не может это произнести.

И я тоже не могу. Мы стоим, уставившись на маму, застывшую на самом краю блаженного неведения.

– Почему вы так на меня смотрите? Что происходит? – Она подбегает к нему, опускается на колени и обхватывает лицо Дона, хлопая ладонями по его щекам. – Очнись, милый… – Мама как будто не замечает крови. – Это я. Твоя Джинни. Дон… Дон… Пожалуйста.

Большая Рита приобнимает ее за плечи:

– Его больше нет, Джинни.

Мама издает звук, который совсем не похож на ее голос. Нечеловеческий звук. Я зажимаю себе уши руками. Ее лицо похоже на маску, белую и неподвижную, с печально изогнутым ртом. Она падает на землю и обнимает тело Дона. Его кровь блестит у нее в волосах, как заколка с камнями.

– Я не понимаю. Я не… – Мамин голос уже не голос, а хрип. Шепот. Призрак голоса. – Как?

Лес замирает. Большая Рита молчит. На меня она даже не смотрит. И я знаю, что это значит. Она не назовет мое имя, не станет упоминать о том, как я думала, что подстрелила зверя. Не человека. Я еще могу выйти сухой из воды. Маме знать не обязательно. От этого только хуже. И я думаю о том, что все мысли, звуки и запахи, из которых состоял Дон, теперь исчезли навсегда. И как давно мне хотелось его убить.

– Я не нарочно.

42

Рита

РИТА ПРОВОЖАЕТ ВЗГЛЯДОМ убегающую Геру. Ее ноги мелькают, а потом тают в дымке. По спине пробегает электрический разряд. Кошмар, распластанный на земле, мигает, мерцает, кажется то явью, то сном. Мозг не может все это осмыслить. Дон белый как мрамор. Поваленная статуя. Джинни склоняется над ним, плачет, и зеркальные осколки на ее платье поблескивают, как темные звезды.

Мысли Риты бегут по кругу в поисках выхода. Дон мертв. Гера считает убийцей себя. А Рита чует запах крови. Мяса. Как в лавке у Фреда. И что-то еще, более сладкое и сочное, вытекает из тела и впитывается в землю. Жук-олень уже изучает раскрытую ладонь Дона и коченеющие пальцы, загнутые внутрь.

Рита вздрагивает и пытается собраться с мыслями. Но голова ничего не соображает. Джинни стонет и трясется. Вокруг резко холодает. Рита опускается на колени и обнимает Джинни за плечи, кожей чувствуя покрывшие ее мурашки и дрожащие, как у птички, кости.

– Джинни, – шепчет она, не зная, что еще можно сказать, чем помочь. – Джинни…

Та медленно-медленно поднимает голову. Ее лицо искажает уродливая гримаса горя.

– Это сделала Гера? – выдыхает она, зажимая себе рот руками, чтобы задушить всхлипы.

– Я не знаю. Я не… знаю. – Рита правда не знает. Не может всерьез в это поверить. – Она думала, что стреляет в оленя… – Слова спотыкаются.

– Выглядит… выглядит подозрительно, – запинаясь, произносит Джинни.

Рите нечего возразить.

– Геру отправят в учреждение. – Джинни прикрывает рот рукой и стонет – снова этот звук, глубокий и надрывный, порожденный чувством, которого Рита, наверное, никогда не испытывала. – В какой-нибудь «Лонс». Или даже хуже, намного хуже. Боже.

Ужас, вызванный смертью Дона, перерастает в нечто новое. В страх за тех, кто остался жив. Гера не выживет в таком учреждении. Она там и недели не протянет. Жук уже ползет по руке – ожившее черное пятнышко.

– Ружье? – Лицо Джинни меняется, заостряется. – Где ружье?

– Гера его выронила. – У Риты непроизвольно начинают стучать зубы. – Я… я не знаю где.

– Нужно копать! – Джинни хватает ее за руку, вонзает ногти в кожу, оставляя следы-полумесяцы. Глаза безумно сверкают. – Ну же. – Она поднимается и тянет Риту за собой.

– Копать? – От этого слова во рту остается тошнотворный кислый привкус. – О чем… О чем вы?

– Похороним его. Скажем, что он уехал. В Аравию. Да, да, – бормочет Джинни, словно в бреду. – Он уехал в Аравию еще вчера.

Рита моргает. Она словно в ловушке. В силках. Силы стремительно тают. Фред был прав: этот корабль тащит ее на дно.

– У Геры вся жизнь впереди. Дона больше нет. Но мы можем спасти Геру. Мы должны, Рита. – Джинни лихорадочно озирается. – Нас никто не видел. Никто не узнает. Вы ведь поможете мне, правда? Ради Геры?

Я не могу потерять всех, кого люблю. Просто не могу, Рита. Ради всего святого, помогите.

Рита мечется, почти готовая согласиться. Ей ужасно хочется сказать «да», чтоб хоть немного облегчить страдания Джинни. И все же. Что-то внутри – закаленное в огне одного вечера, проведенного с Робби, крошечное, но твердое, как гранит, – сопротивляется.

– Рита? – молит Джинни. Она хватает ее за плечи, трясет из стороны в сторону. – Вы такая сильная. Я одна не справлюсь. Пожалуйста.

Рите кажется, что деревья склоняются над ней, заслоняют ночное небо, запирая ее в темной гробнице. Она вспоминает свою мать, запертую в горящей машине, сияющей изнутри, точно фонарь, и как ее ладони прижимались к стеклу. Мама не выжила за стеклом, в отличие от растений, за которыми Рита ухаживала все эти годы, пытаясь – она только сейчас это осознает – повернуть все вспять. Она радуется таким мелочам. Раскрывшемуся листочку. Морской соли на языке. Новым носкам.

Ее жизнь ничего не стоит, Рита это знает. Жизнь некрасивой незамужней женщины, не наделенной богатством и высоким статусом, лишенной шанса завести собственную семью. Женщины, по которой никто не станет ни плакать, ни тосковать. Но готова ли она ставить под угрозу свою жизнь, пусть и незначительную, рискуя оказаться в тюремной камере? Ради Харрингтонов?

– Нужны лопаты. – Джинни тянет ее сильнее. – Идемте.

– Я не могу его закопать, Джинни. – Это самые сложные слова в ее жизни. По щекам бегут слезы. – Простите.

– Что? – выдыхает Джинни. – Но вы должны… Я вам говорю…

А потом они слышат их. Какие-то звуки, доносящиеся сквозь деревья. Треск веток. Шаги. Голоса. Боже. Голоса. Рита прикладывает палец к губам. Они стоят неподвижно, не дыша. И в тот самый момент, когда они уже думают, что люди ушли, свет фонарика тянется к ним сквозь клубящуюся дымку, как рука тюремщика.

43

Сильви

– ТУДА ЕМУ и дорога, сказали мы. – Мардж делает глоток шерри и издает короткий смешок, едва не поперхнувшись. Капли напитка влажно блестят у нее на верхней губе. Старушка явно довольна тем, что у нее появился слушатель. – Правда, Фингерс?

– Нет, Мардж, – шипит тот сквозь зубы с перекошенной улыбкой на губах. – «Упокой его Господь». Вот как мы сказали, когда Дон Армстронг трагически погиб на охоте, Мардж. Упокой его Господь.

Проживающий с ней помощник такой же странный, как его имя, высокий, худой, как шнурок, с копной льдисто-белых волос и перламутрово-прозрачной кожей и глазами. Он, похоже, не в состоянии долго сидеть на месте, поэтому нервно расхаживает по гостиной Мардж, будто чудом спасся от ужасного стихийного бедствия.

– Она постоянно все путает. – Фингерс излишне театрально покручивает пальцем у виска, и от этого все происходящее начинает казаться еще более диким. Он протягивает мне тарелку с угощением. – Хотите еще печенья с инжиром?

Я качаю головой, не в силах отвести взгляд от старушки, сидящей в кресле с цветастой обивкой. Она вертит в руках помаду в серебристом футляре, рассматривая ее дальнозоркими глазами, и бормочет:

– Если подумать, похоже на пулю.

Фингерс рядом с ней напрягается и издает сдавленный смешок.

– Я вышла замуж за такого же мужчину, как Армстронг, – небрежным тоном продолжает Мардж. Она снимает крышечку с помады и нюхает ее. – Ублюдок. Жил двойной жизнью, и плевать ему было на всех, кто от этого страдал. Пахнет и правда роскошно.

– Кто это сделал? – спрашиваю я, пытаясь представить заголовки газетных статей. Перед глазами встает фотография измученного Уолтера Харрингтона, спешащего к своей машине из здания суда. – Кто застрелил Армстронга, Мардж?

К моему изумлению, она начинает хихикать. Фингерс выглядит так, будто готов в любой момент схватить подушку и придушить свою подопечную. У меня в голове проносится жуткая мысль: это сделал он.

Потом еще одна: никто не знает, где я нахожусь. Здесь плохо ловит сеть. Я толком не помню, где припарковала машину. Эта душная комната туманит мой разум, увлекая в далекий семьдесят первый всем своим видом: зеленый ковер с завитками, отклеивающиеся обои цвета лошадиных зубов. Картонные коробки, выстроенные рядами вдоль стен, и мешки, наполовину заполненные мусором, придают захламленному дому еще более печальный вид: это признаки близящегося переезда в дом престарелых. «Я не поеду», – упрямо заявила Мардж, и я почувствовала укол жалости, понимая, что ей все равно придется это сделать, и зная, как тяжело разбирать воспоминания и распихивать их по коробкам. В конце концов, воспоминания в доме намного важнее столов и стульев.

Я вздрагиваю, когда Фингерс касается моего плеча, и чувствую запах его кожи – острый, почти звериный. Так, наверное, пахнет какой-нибудь старый барсук.

– Я провожу вас к выходу, Сильви.

– Спасибо. – Я с облегчением хватаю сумочку.

Кэролайн права. Зря я сюда приехала. Что я творю?

Мне бы сидеть с Энни, гуглить подержанные коляски и обсуждать дурацкие имена, которые дают своим детям знаменитости, а не совать нос в прошлое, разглядывая творившиеся там ужасы.

– Но… но ведь это дочка Большой Риты. Большая Рита, помнишь, Фингерс? Ты когда-то был безумно в нее влюблен. – Мардж подмигивает. – Ах ты, негодник, любитель подсматривать.

Сероватое лицо Фингерса вспыхивает. Дождь с новой силой начинает хлестать по окнам гостиной. Мардж кивком указывает на меня:

– А вот ваша мать умела хранить секреты.

А то я не знала.

– Большое сердце. – Еще глоток шерри. Алкоголь развязывает ей язык. – И ноги! Господи, эти ноги. Ну и наделали же они шуму.

Фингерс снова пытается подтолкнуть меня к выходу, но я не двигаюсь с места, почуяв какую-то другую историю, скрытую, как подводное течение.

– В каком смысле наделали шуму?

– Отпечаток ее ботинка остался на щеке Дона.

Господи. Получается, мама была в числе подозреваемых? Неудивительно, что она не хотела об этом говорить. Потом мне в голову приходит новое предположение, о котором я и подумать не могла всего несколько секунд назад: вдруг мама его и застрелила?

– Старуха живет прошлым. – Фингерс наклоняется к моему уху. Его дыхание влажное, как почва. – Но ничего толком не помнит, все путает.

Мардж закатывает глаза, поворачивается ко мне и продолжает заговорщическим тоном:

– Не обращайте внимания. У него никого, кроме меня, не осталось. Когда у тебя нет своей семьи, как у нас с ним, невольно начинаешь искать таких же, как ты сам. Ты ведь всегда боялся меня потерять, правда, мой маленький Зеленый человечек?

Фингерс стоит понурившись, с каким-то смиренным мальчишеским видом. Он не просто соцработник, а она – не просто пациентка, начинаю понимать я. Здесь есть что-то еще. Мардж поглаживает его по руке – материнский жест и в то же время проявление власти.

– Успокойся, а то оставлю без ужина, – тихонько бормочет она.

И на несколько секунд он застывает на месте, покачиваясь, будто дерево, пристыженный и молчаливый.

– Так вот, скажу без обиняков, – говорит Мардж, поворачиваясь ко мне и продолжая разговор про Армстронга. – Его волновал только прибор, висевший у него между ног. И он отнимал шансы у этой крохи.

– У ребенка Джо? – осторожно уточняю я, уверенная, что всем слышно, как у меня стучит сердце. Моя крошечная детская сущность легко проскальзывает в разговор, как шелк по стеклу.

– Да. – Мардж смотрит на меня, озадаченно нахмурившись, словно пытается разгадать то ли меня, то ли мои слова. Ее взгляд мутнеет, затуманенный старостью.

«Бросила меня и ушла». Я не могу через это перешагнуть. Но спросить все же нужно:

– Вы… вы не помните ее фамилию?

– Зачем вам это? – Фингерс оживает и предостерегающе смотрит на Мардж широко раскрытыми глазами.

– Я… – В глубине души я понимаю: я спрашиваю во многом потому, что мне положено хотеть это знать. Мы привыкли, что истории об усыновлении развиваются по такому сценарию: давно потерянная мать, слезливое воссоединение…

– Вы знали Джо? – Мардж хмурится, уставившись на меня, постукивая желтым ногтем по переднему зубу. – Как вы с ней связаны?

– Я… – Внутренне содрогаясь, я шепчу правду, которую так редко произносила: – В то лето меня нашли в лесу.

Где-то на периферии моего поля зрения Фингерс принимается лихорадочно дергать ногой.

– Что? – Мардж непонимающе морщится. – Что вы такое говорите?

– Я была той самой брошенной малышкой, Мардж, – говорю я громче, лишая эти слова сакрального значения. – Это была я, – еще громче.

Ее лицо белеет как мел.

– Вы лжете! – шипит она.

– Чушь собачья, – тихонько бормочет Фингерс.

Впервые за многие годы я смогла произнести эту простую истину вслух – да еще и в трезвом состоянии, в присутствии незнакомых людей, – смогла наконец заявить свое право на нее, а в ответ получаю обвинения в том, что я все выдумала. Я настолько сбита с толку и поражена абсурдностью ситуации, что несколько секунд молчу, не зная, что сказать, и сдерживая истерический смех.

– Я бы узнала дочку Джо. – Голос Мардж надламывается. Ее гнев расходится как рана. Слезы катятся по морщинистым щекам. Она в отчаянии поворачивается к Фингерсу. – Правда? Даже через столько лет.

– Конечно, милая. – Фингерс кладет руку на ее хрупкое плечо и обращается ко мне поверх ее седой макушки. – Все эти разговоры очень расстраивают Мардж. Не стоит.

Я потрясена и раздосадована. Столько лет я прятала и отвергала свою историю, и теперь мне срочно нужно ее отстоять. Потому что она моя, осознаю я. Она у меня в крови. Она часть меня. Прекрасная в своем несовершенстве.

– Но…

– Ложь! – Мардж бросает в меня печенье и начинает всхлипывать. – Жестокий обман! Вон! Вон отсюда!

– Что ж, Сильви. – Фингерс хлопает своими крупными белыми ладонями и криво улыбается. – Думаю, на этом мы закончим.

44

Гера

ЗА ОКНОМ ВСПЫХИВАЮТ две фары, похожие на светящиеся глаза. Они ползут к нам сквозь деревья. Еще один наряд полиции? Скорая помощь? Два констебля, которые нашли маму и Риту в лесу, теперь сидят у нас на диване, отложив фонарики на журнальный столик и достав записные книжки. С нашей помощью они «восстанавливают последовательность событий» – задают вопросы вполголоса, как в библиотеке. Мне кажется, будто я наблюдаю за собой со стороны, откуда-то с потолка.

У женщины-констебля на переносице серьезные очки с увеличительными стеклами. У нее на колготках стрелка. Ее напарник весь раскраснелся. Их рации постоянно шипят и жужжат. Я боюсь, что шум разбудит Тедди и он спустится вниз, чтобы узнать, что случилось. А что, собственно, случилось? Мне хочется расспросить полицейских. Или хотя бы сверить показания с Большой Ритой. В голове одна большая пустота, похожая на каток, – холодная и скользкая. Мысли не могут на ней устоять. Все куда-то скатывается. Полицейский неотрывно пялится на меня.

Кто-то из местных жителей позвонил в участок, объясняет он, бросая взгляд на маму. Анонимная наводка. В его голосе пробиваются визгливые восторженные нотки. Наверное, когда ты полицейский, найти убитого человека – это большая удача, особенно в таких тихих местах. Может, в таких домах они тоже редко бывают. Полицейская озирается по сторонам, цепляясь взглядом за напольные часы, за картины на стенах и наконец за террариум – гору сверкающих осколков на полу. Вдруг это даст им повод думать, что у меня был мотив? Надеюсь, они хотя бы не подумают на Большую Риту.

Проблема в том, что она ведет себя так, будто в чем-то виновата. Нервничает, дергает ногой. Из ее горла рвутся всхлипы. Она их проглатывает. Малышка дремлет у нее на плече, завернутая в желтое одеяло, и Рита цепляется за нее, как будто боится, что ее могут отнять в любую минуту. Но полицейские даже ничего не спросили о ребенке. Они задают другие вопросы. Большая Рита говорит с запинками, особенно когда женщина-констебль упоминает отпечаток подошвы на лице Дона – подошвы тех самых ботинок, в которых была Рита и которые полицейские убрали в специальный пластиковый пакет.

– Итак, обувь принадлежит Робби Ригби? – спрашивает полицейский, пристально глядя на нее. – Верно?

– Верно, – бормочет Рита, утирая слезу рукавом розового кардигана.

– Вы можете это подтвердить, миссис Харрингтон?

– Да, офицер. – Невозможно даже представить, что всего несколько часов назад они с Доном ходили наверх «отдыхать». Она снова похожа на образцовую мать. Сидит, скрестив ноги в районе лодыжек. Прикрыла воздушное черное платье длинным кремовым кардиганом – хорошая идея, ведь на зеркальцах, которыми украшен ее наряд, осталась кровь, – и заправила волосы за уши. Теперь она выглядит не обезумевшей от горя, а просто шокированной и печальной, как и положено женщине, которая обнаружила «друга семьи» мертвым неподалеку от своего дома.

В ней появилась какая-то целеустремленность. Ее зубы сжаты. В глазах твердая решимость. И когда полицейские не смотрят, она прожигает меня взглядом, как будто отчаянно пытаясь донести до меня какую-то мысль. Но я не знаю какую. Только знаю, что мама меня ненавидит и всегда будет ненавидеть, и эта ненависть теперь часть меня. Я боюсь, что полицейские тоже это заметили, потому что когда я поднимаю взгляд, то обнаруживаю, что оба смотрят на меня, как будто что-то во мне их настораживает. Наконец полицейский откашливается и смотрит в свои записи.

– Итак, Ге… – Он, как и все, спотыкается о мое имя. – Гера.

Я киваю. Сердце колотится где-то в ушах. Я понимаю, что мне бы, наверное, лучше расплакаться, как делают нормальные девочки, но не могу. Чувства заклинило.

– Сейчас очень важно сказать правду, ты же знаешь, да? – медленно произносит полицейский, как будто я тупая.

– Ничего, кроме правды. – Я слышала это по телевизору.

Мама давится коротким всхлипом и качает головой, глядя на меня, как будто мне ни в коем случае не стоит говорить правду. Это сбивает меня с толку, потому что я всю жизнь слышала от мамы: «Просто скажи правду, Гера. Я не буду так сильно на тебя злиться, если ты просто скажешь правду, черт возьми». И кто, кроме меня, мог подстрелить Дона?

И потом, если меня поймают, мне станет легче. Я знаю, что будет дальше. Меня разлучат с Тедди и отправят жить к другим плохим, опасным детям, в какое-нибудь суровое и далекое место вроде той школы из «Джейн Эйр». Тетя Эди, скорее всего, будет меня навещать, но не каждые выходные, ведь она так занята и часто ездит за границу. Большая Рита будет приезжать, натянув на лицо улыбку. А мама? Наверное, нет. С чего вдруг ей меня прощать? Она вернется к папе, а Леснушка займет мое место. Тедди полюбит свою новую сестренку не меньше, чем меня. Папа будет рад, что мама счастлива. А мне некого винить, кроме себя самой. Я вдруг понимаю, что все шло к этому уже давно, с того самого момента, как я приложила штору к обжигающей лампочке в Примроуз-Хилл. Я не сожгла дом – по крайней мере, не весь. Но я все равно все разрушила – сделала то, чего всегда боялась.

– Итак, Гера и ее брат Тедди пошли в лес вместе с погибшим и… – он откашливается, – с ружьем?

Полицейская искоса бросает на маму взгляд, полный отвращения, – мол, что же вы за мать такая?

– Это была идея Дона, – говорит Большая Рита. – Он сказал, что с ним они в надежных руках.

Полицейский приподнимает бровь:

– Продолжай, Гера.

Наверху бьют часы с кукушкой. Этот звук напоминает мне дятла, того самого, который живет за окном спальни Большой Риты. Доведется ли мне услышать его еще хоть раз? Когда меня уведут – прямо сейчас или утром?

– Попробуй нам рассказать, хорошо, Гера? – говорит полицейская более доброжелательным тоном.

– Мне показалось, что я увидела оленя. Там что-то двигалось…

– Стойте! – Мама вскакивает с места, сминая в руках подол платья. – Офицер, не вижу никакой необходимости в том, чтобы допрашивать мою дочь, и без того получившую психологическую травму. Бедная девочка двух слов связать не может. Нужно дать ей время. И нам нужен адвокат.

– Миссис Харрингтон, пожалуйста, сядьте. По-моему, ваша дочь вполне в состоянии сотрудничать со следствием. Нам нужно установить последовательность событий. Нам всем потребуется сделать официальное заявление в участке.

В участке? Значит, прямо сегодня ночью. Я уеду сегодня ночью. На меня накатывает ужас. Большая Рита принимается всхлипывать в пушок на голове малышки.

– Вы тратите время впустую. – Мы все поворачиваемся к маме. Что-то в ее голосе невольно захватывает всеобщее внимание. – Это сделала я. Ружье осталось где-то в лесу. Вы его найдете, если поищете. А теперь, пожалуйста, позвольте мне позвонить адвокату и мужу.

Что? Что она делает? Я встречаюсь взглядом с Большой Ритой. Ее глаза, огромные, широко раскрытые от шока, едва не вылезают из орбит.

– Таблетки, которые я принимаю от… болезни. – Мама постукивает пальцем по виску, морщится и издает короткий безумный смешок. – Они сказываются на моем зрении, офицер. Правда, Рита? Так что я, зная это, не должна была брать в руки ружье. Все вышло случайно.

Я совсем перестаю понимать, что происходит. Комната трескается и разваливается от моего рваного дыхания и всхлипов. Я вижу, как Большая Рита, глядя на меня, произносит одними губами: «Все хорошо». Но это невозможно. Яркий свет фар уже скользит по окнам гостиной. Гравий хрустит под колесами.

– Можете опустить руки, миссис Харрингтон. Я не стану надевать на вас наручники.

Я умоляю их не забирать ее.

– Дайте девочке чего-нибудь сладкого, – говорит женщина-констебль Большой Рите.

Большая Рита хватает меня и прижимает к себе и к малышке, которая проснулась и начала плакать. Когда полицейские обступают маму, чтобы вывести ее из комнаты, она хватает мою руку и сжимает в своей. И впервые за много месяцев я чувствую, как ее любовь льется в меня сквозь кожу, пропитывает мое тело, как краска, розовая и теплая.

Хлопает входная дверь. Мы резко оборачиваемся.

– Джинни, милая, я дома. – Дуновение свежего воздуха. Шаги. Папа появляется в дверях. Его руки замирают, так и не успев до конца ослабить галстук. – Это что еще за вечеринка в честь моего приезда?

45

Сильви

Я ПЛАНИРОВАЛА ОТПРАВИТЬСЯ прямиком в Лондон. Не оглядываясь. Но после странностей, которых я наслушалась в доме Мардж, я не нахожу в себе сил сделать это. Через полчаса после того, как Фингерс захлопнул входную дверь у меня за спиной, у меня все еще дрожат руки. Голова мутная, мысли отрывочные. Так что я сижу в машине, слушаю Ника Кейва и пытаюсь собрать себя в кучу, пока дождь стекает по лобовому стеклу. Я перекатываю на языке имя Джо и пытаюсь понять, почему в глубине души рада, что не узнала еще и фамилию. Это нормальная реакция? Или просто трусость? Еще одно свидетельство того, что я не в состоянии посмотреть в глаза своей родословной. Во рту привкус туши для ресниц. Я плачу. Окна в машине запотевают.

Потом дождь прекращается. Солнце прорезается сквозь облака, горячее и неумолимое, и я чувствую себя немного глупо. Я выхожу из машины и вдыхаю сладкий запах влажной травы. В голове проясняется. На душе становится легче. И я вдруг понимаю, что должна сделать, прежде чем уеду отсюда. Я должна увидеть лес. Одна.

Лес – осознаю я, входя под его сень, подчиняясь ему, – раскрывает свою истинную природу только одинокому путнику. И я ему безразлична. В этом месте у меня не больше прав на существование, чем у лисицы или куста ежевики. Я решаю, что мне это нравится. В этом есть какая-то свобода. В какую сторону?

Впереди развилка. В одну сторону ведет узкая дорожка в тени деревьев, чьи изумрудные кроны смыкаются над головой. Наверное, здесь можно срезать до деревни. Дорожки всегда куда-нибудь ведут.

Через пять минут ходьбы я замечаю высокий забор в глубине леса подальше от дороги. Над ним виднеется крыша. Заинтригованная, я углубляюсь в чащу и обхожу забор по периметру, пока не добираюсь до садовой калитки, через которую можно рассмотреть дом. Роскошный до неприличия. Я с завистью осознаю, что это идеальный дом прямиком из моих фантазий, в которых я разбогатела, нарожала кучу очаровательных диких детишек и вышла замуж за актера Доминика Уэста. Ну, может, в следующей жизни все получится.

Табличка над главными воротами гласит: «Особняк Уайлдвуд»[11]. Если бы у меня был такой дом, я бы назвала его точно так же.

Я стою и глазею, мысленно рисуя сцену в духе семидесятых: босые дети бегают по лесу с перьями в волосах, молодая няня гоняется за ними, выкрикивая их имена. Я прислоняюсь к стволу огромного тиса – он на сотни лет старше меня, и морщин на нем больше. Охваченная внезапной нежностью к этому дереву, я сползаю вниз, сажусь на корточки на приятной упругой земле, по-прежнему сухой, похожей на циновку. Птицы начинают чирикать, предупреждая друг друга о присутствии чужака.

Я проверяю телефон: сеть не ловит; один пропущенный звонок от моего агента Пиппы, которая, скорее всего, хочет узнать, закончится ли когда-нибудь мой отпуск по семейным обстоятельствам; еще один – от обеспокоенной подружки, которая обзавелась несколько раздражающей привычкой каждый раз говорить мне: «Нельзя так себя запускать», как будто расставание после долгих лет брака – это самоубийственный поступок, первый шаг навстречу опасному пофигизму и неконтролируемому зарастанию волосами по всему телу. Я даже рада, что сеть не ловит, потому что я не могу примирить свою лондонскую жизнь вот с этим. Я не могу одновременно жить в двух этих мирах. Не могу быть двумя людьми одновременно. Так что я отгораживаю свои ипостаси друг от друга. Наверное, это и помогло так долго оставаться в браке со Стивом.

Я зеваю. Тело тяжелое, как во сне. Меня выматывает эта необходимость постоянно сопоставлять и изолировать несочетающиеся части себя. Значит, я не справляюсь? Или просто начинаю расслабляться? Наверное, и то и другое. Может, поэтому лесные прогулки сейчас в моде?

На поверхность всплывает воспоминание. Мы с папой гуляем по пляжу неподалеку от нашего дома. Папа наклоняется и подбирает кусочек выброшенного морем дерева, бледный и гладкий, полый внутри. Я сказала: «Как череп». Папа ответил: «Да, Сильви, именно так», а потом рассказал мне, что если рассечь человеческий мозг, очень тонко его нарезать, как салями, и посмотреть на него через микроскоп, то увидишь деревья. Дендриты, так они называются. И все твои мысли, все крошечные электрические послания, перебегают с ветки на ветку. «У каждого из нас внутри лес, Сильви», – сказал отец, а потом обнял меня и поцеловал в макушку.

Сегодня его слова кажутся мне мудрыми и правдивыми. Я как будто воссоединяюсь с утраченной частью себя – с той маленькой девочкой, которая забиралась на деревья, чтобы почувствовать, как качаются верхние ветви и на голову ложится корона из листьев. Я закрываю глаза и улетаю куда-то в северное сияние, дрожащее на обратной стороне век. Кажется, что земля дрожит под ногами. А потом это происходит. Возникают смутные очертания, как зернистое изображение на УЗИ. Это я. Младенец. Я лежу на пеньке и плачу.

– Прошу прощения, у вас все в порядке? Вам нужна помощь?

Звук обрывается. Боже, да его я издавала. Я открываю глаза и вижу ослепительно-белые зубы. Бороду.

– Лес всегда навевает людям довольно дикие сны. – Незнакомец смотрит на меня с подозрением – может, пытается понять, не под веществами ли я.

Он очень красивый, медленно осознаю я. Голубые глаза.

– Вы не местная? – спрашивает он, пытаясь понять, откуда я взялась.

– Из Лондона. – Слишком длинная история.

– А. – Он улыбается понимающей улыбкой и кивком указывает на дом. – Вы уверены, что все в порядке? Если вам нужно отдохнуть – пожалуйста, заходите.

Я стряхиваю листья с джинсов.

– Все в порядке, правда. Мне просто неловко. – Но внутри и впрямь появилось болезненное усталое чувство, как бывает, когда хорошенько поплачешь. – Если вы мне подскажете дорогу до деревни, буду весьма благодарна. Я припарковала там машину.

– Конечно. Прямо по дороге, потом… – Он умолкает и хмурится. Я подозреваю, что гнездо из волос у меня на голове производит неоднозначное впечатление. И начинается дождь – с неба падают крупные капли. – Послушайте, я как раз собирался ехать в Хоксвелл. Хотите, я вас подвезу?

Я медлю. Ему правда нужно в деревню или он какой-нибудь психопат, решивший воспользоваться подвернувшейся удачей? Я решаю, что серийные убийцы, скорее всего, не носят красивые рубашки с желтыми манжетами в полоску. Хрен с ним. Рискну.

– Классная машина, – говорю я, застегивая ремень безопасности. Винтажный приглушенно-зеленый «Порше» с откидным верхом.

– Я тоже так думаю. – Автомобиль издает приятный рык. – Подарок на мое пятидесятилетие.

Как типично.

– Класс!

Незнакомец смеется. Я решаю, что он мне очень нравится, – иногда так бывает с незнакомыми людьми, интуиция подсказывает.

– Спасибо…

– Тедди, – отвечает он, перекрикивая рев мотора, когда мы срываемся с места, поднимая в воздух листья и водяную пыль. – Меня зовут Тедди. Держитесь крепче.

46

Рита

март 1972 года

ПРОШЛО ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ, а отъезд из Фокскота все еще крутится у Риты в голове: захлопнувшаяся с лязгом дверца такси, танец первых рыжеватых листьев на дороге и огромный дом, тающий вдалеке, пока его окончательно не заслоняют деревья. Как будто его и не было никогда. И тошнотворное облегчение от того, что ей удалось вырваться.

С момента смерти прошли пять долгих дней. Местная полиция часами допрашивала их по кругу, не позволяя никому покидать Фокскот. Знать бы тогда, что потом этих констеблей жестко раскритикуют за неумелое расследование. А в тот момент она была в ужасе и постоянно думала о том, что ее вполне могут принести в жертву, чтобы спасти репутацию Харрингтонов.

Насколько ей когда-то хотелось укрепиться в самом сердце этого семейства, настолько же отчаянно она теперь стремилась вырваться. Теперь Рита знала, что семья может оказаться опасным местом, а вовсе не той тихой гаванью, которую она воображала себе в детстве. В конечном счете нужно всегда полагаться на саму себя.

За долгие часы, проведенные в тревожном ожидании, она начала с пугающей ясностью осознавать, как мир Харрингтонов затянул ее – под влиянием иррациональной тоски по собственной матери, по собственной семье – и лишил ориентиров. Она попыталась объяснить это полицейской, но та только сильнее щурилась и быстро что-то записывала. Рита, испугавшись, что может каким-то образом очернить себя, быстро умолкла.

Через пару дней после гибели Дона в дом явилась женщина из соцзащиты, одетая в мешковатый серый плащ. Она выхватила малышку из овощной корзинки на кухне, будто кочан салата. Когда Рита принялась умолять ее подождать или хотя бы сказать, куда отправят девочку, Уолтер поспешил сопроводить женщину к двери. В ту ночь Рита положила детский комбинезончик под подушку, как когда-то Джинни, чтобы вдыхать его молочную сладость.

У нее не получалось проспать больше пары часов. Как и всем остальным. Она спускалась вниз по ночам и обнаруживала Геру, копающуюся в кладовке. Или Тедди, который растерянно бродил по дому в пижаме, спрашивая, где его мама.

Все разбилось, как террариум: Уолтер затолкал разбитое Доном стекло в мусорное ведро и раздробил осколки палкой, как будто маленький стеклянный ящичек был виноват во всем случившемся, – в каком-то смысле так и было.

Но когда Уолтер ушел, Рита подкралась к мусорному ведру, упрямо вытащила оттуда Дот и Этель и незаметно посадила их в глинистую клумбу у ворот. Она знала: не важно, насколько пострадали листья растения, – если корни целы, у них есть шанс. И эта мысль приносит ей утешение. Дети тоже в чем-то похожи на растения.

Чем заняты Гера и Тедди в это холодное мартовское утро, думает Рита, дрожа в своей комнате, пока густой серый туман клубится над крышами Хакни. На ней совсем не осталось жира, который бы ее согрел, она стала угловатой – так нужно модельному агентству: тазовые косточки выпирают, кожа натянута.

Ей запретили предпринимать попытки связаться с семейством Харрингтонов – по решению суда, сказал Уолтер. Официозность этого запрета ужасает ее, хотя и кажется непонятной. Ей было горько думать, что дети почувствуют себя брошенными, поэтому на Рождество она рискнула отправить короткое письмо в Примроуз-Хилл на имя Геры, указав свой новый адрес – комнату в Хакни, снятую у сварливой, слепой на один глаз хозяйки по имени миссис Кэттон, которая стучит в стену, если Рита включает радио. Но письмо вернулось невскрытым: «получатель не найден по данному адресу». К своему стыду, она испытала облегчение. По крайней мере, Уолтер не перехватил послание и не прочитал его.

Ей нравится думать, что Гера и Тедди благодаря какому-то неведомому закону физики чувствуют, что она думает о них, стоя в холодных ателье, пока швеи закалывают ткань на ее худом теле. Но Леснушка… Нет, о ней слишком больно думать, хотя Риту это не останавливает. Постоянно. Где она? Мучительно ничего не знать о том, куда попала малышка и как складывается ее судьба.

Тоска причиняет такую резкую физическую боль, что порой Рита едва не кричит. Она скучает по влажному плотному тельцу, по маленьким ладошкам, по музыкальным звукам, по мокрому личику, утыкавшемуся ей в шею, и по блестящим темным глазам, которые неотрывно следили за ней, когда Рита ходила по комнате. Малышка, наверное, уже так изменилась. Научилась сидеть. Перешла на твердую пищу. Учится ползать? Нет. Лучше об этом не думать.

Она пыталась следить за развитием событий в новостях, но нашла только одно упоминание Леснушки – обращение к ее матери с призывом связаться с полицией – и множество заметок о смерти Дона. Некоторые из статей она спрятала в чемодан под кроватью, вырезав для себя фотографии семейства, чтобы не забыть их лица. Но ей до сих пор трудно понять, чему можно верить. Один из таблоидов намекал, что Дон покончил с собой: якобы всплыли его огромные долги и слухи о том, что его преследуют безжалостные бандиты из Ист-Энда. (В статье цитировали слова Мардж: «Мутный был тип. Проблемный».) Тем временем в некрологе «Daily Telegraph» Дона называли «харизматичным эрудитом, неутомимым рассказчиком и гражданином мира – истинным выпускником Итона». Вскоре новость исчезла со страниц газет, вытесненная новыми ужасами из Северной Ирландии. Пару месяцев спустя «The Times» в короткой заметке сообщила, что обвинение в убийстве Дона так никому и не предъявили в связи с недостатком улик. Дело осталось открытым. Настоящая загадка, по словам репортера: полиция не смогла точно установить, соответствует ли роковая пуля ружью – предполагаемому орудию убийства. Джинни Харрингтон оказалась психически больна и отправилась на лечение в клинику, а ее признание не нашло подтверждения на основании улик. «Кто еще был в лесу в ту ночь?» – спрашивал репортер. И далее: «Не значит ли это, что представители элиты в очередной раз постарались замять скандал?» Разумеется! Рита в этом почти не сомневалась. Уолтер – вместе со своими хитрыми, тучными высокопоставленными друзьями – сделал бы все возможное, чтобы замять эту историю. Скандалы плохо влияли на бизнес. И еще она знала, что поначалу его включили в список подозреваемых и даже подвергли унизительной поездке в участок, чтобы выяснить, где он находился в момент убийства, но отпустили, когда к делу подключились его опытные лондонские адвокаты.

В эти странные, оцепенелые дни, что Рита провела в Фокскоте после смерти Дона, она с изумлением обнаружила, что Уолтер ни в чем не винил Джинни, даже в измене, в которой он упрямо видел симптом ее болезни – что-то, что можно вылечить. Он отказывался верить, что она могла застрелить Дона, и объяснил это полицейской медленно и громко, как будто та была глуховата. (Уолтер предпочитал «решать все вопросы с тем пареньком».) Нет, проще обвинить Риту – не в убийстве, хотя он бы и это сделал, если бы мог, но во всем остальном. Она «вступила в заговор» с Доном, прошипел Уолтер, вырывая пустые страницы из тетради и разбрасывая их по саду, где их подхватил ветер и они застряли в ветвях деревьев, будто птицы. О Леснушке он ни разу не упомянул, как будто ее там и не было. Уолтер оплакивал смерть Дона – Рита слышала, как он всхлипывал в библиотеке, бормоча его имя. «Мой самый старый друг сейчас был бы жив, если бы вовремя сообщили мне о том, что здесь происходит, – повторял Уолтер. – А моя жена была бы здесь, глупая вы девчонка». В глубине души Рита знала, что это правда. Она так стремилась все сделать правильно, а вместо этого все испортила. Но в то же время Рита начала понимать, что семейный ковчег Харрингтонов лег на этот роковой курс еще задолго до ее появления. Именно разочарование Джинни в браке – в этой золоченой клетке – запустило всю цепочку событий, как один выдох приводит в движение мобиль, сделанный Робби.

Неведение терзало и грызло Риту изнутри: кто же все-таки сделал роковой выстрел? Она не могла определиться. Гера винила себя в том, что застрелила его, пусть и случайно. Значит, Джинни защищала Геру, потому что ее любовь к дочери оказалась сильнее страсти, которую она испытывала к Дону? Рита надеялась, что так и есть. Но потом вспоминала яркий синяк, который кулак Дона оставил у Джинни под глазом. И как та готова была закопать его в лесу на съедение червям, грибам и личинкам. И Рита начинала сомневаться.

Когда полицейские наконец позволили ей уехать, Уолтер дал ей двадцать минут на сборы до приезда такси. Она успела только похватать то, что подвернулось под руку, и в последний раз обнять детей. Рита подумывала заехать к Робби, но поняла, что не знает дорогу до его дома: «Может, вон там, за деревьями?» – так себе адрес, любезно заметил таксист. Робби не давал ей свой номер телефона. Может, у него и не было телефона? И потом, захочет ли он с ней видеться? Ему и так здорово досталось из-за нее. Судя по всему, он вышел из полицейского участка с подбитым глазом и сломанным ребром. «Копы свалили бы все на него, если бы могли, – по секрету сообщила ей Мардж. – Закрыли бы дело по-быстрому, чтобы умаслить Уолтера Харрингтона и всех его адвокатов. Знаете, Рита, будет лучше, если вы не станете больше с ним связываться, – посоветовала она, будто желая защитить Робби. – Ему не стоит соваться в эту историю, милая».

Рита порадовалась, что у нее нет его адреса, иначе она бы, наверное, не удержалась от искушения эгоистично постучаться к нему в дверь, чтобы увидеться с ним в последний раз. По крайней мере, у них была та волшебная ночь. Рита уверена, что большинство людей умудряются прожить всю жизнь, так и не испытав ничего подобного.

Когда ей хочется прикоснуться к тому, что от него осталось, она встает на колени на голых половицах, стараясь не задеть торчащие ржавые гвозди, и вытаскивает из-под кровати чемодан. Листья, которые он подарил ей тем летом, завернутые в бумагу, давно не в лучшем состоянии, сухие и хрупкие, рассыпались в труху. Остались только остовы, похожие на рыбьи кости. Но Рита все еще может прочитать ярлычки – «ясень», «береза», «вяз» – и любит перебирать их почти каждый день.

Сделанный им мобиль она тоже бережно хранит, завернув в старые колготки. Рита забрала его для Леснушки, поклявшись, что однажды найдет ее и вернет подарок, чтобы девочка знала, что был на свете такой добрый и умелый человек, который изготовил эту игрушку специально для нее, как самый настоящий отец. Что когда-то ее любили и баловали, как всех детей на свете.

Развернув колготки, Рита поглаживает изящные крошечные деревья указательным пальцем, но потом берет себя в руки – нельзя доводить себя до красных глаз и опухшего лица, сегодня кастинг. Затолкав чемодан обратно, она вспоминает о Джинни, которая тоже прятала дорогие ей вещи под кроватью, и думает о том, как мы все пытаемся скрыть самые нежные частички себя. Так безопаснее, да и другого места им часто не находится.

Она почти уверена, что миссис Кэттон, квартирная хозяйка, успела покопаться в ее вещах в поисках контрабанды. («Не пить. Не курить. Мужчин не водить. Горячую ванну больше шести дюймов не набирать».) Рита явно совершила ошибку, сказав ей, что работает моделью.

Так или иначе, она вряд ли смогла бы снова устроиться куда-нибудь няней, даже если бы захотела. Модельное агентство оказалось для нее неожиданным даром свыше.

Она работала официанткой в Мейфэре по двенадцать часов в день, когда женщина из агентства постучала ей по плечу ноготком с французским маникюром.

Не задумывалась ли она о том, чтобы стать моделью? Рита сперва решила, что это жестокая шутка. Но незнакомка не смеялась, она заинтересованно рассматривала ее исхудавшую фигуру – с тех пор как Рита растеряла аппетит, от нее остались кожа да кости. Ничто так не отвращает от еды, как работа в ресторане. К тому же она теперь чувствовала, что не заслуживает ничего приятного. Решив, что у незнакомки проблемы со зрением, Рита взяла у нее жесткую кремовую визитку и не меньше месяца использовала ее вместо закладки. Сама мысль о том, что она может стать моделью, казалась абсурдной. Рита ведь некрасивая. И всегда такой была. Кроме той ночи с Робби, когда она почувствовала себя богиней. Но в конце концов любопытство – и желание заработать – победило.

Теперь за пять часов Рита зарабатывает больше, чем получала за двенадцать, когда была официанткой. Впервые в жизни ее высокий рост оказался преимуществом. Собственное тело приносит ей выгоду. Она стала спокойнее и увереннее после того, как познакомилась с другими высокими девушками, носящими девятый размер обуви, – девушками, которых тоже не всегда можно было назвать красотками. И никто над ними не смеется. «Это особая эстетика», – говорит представительница агентства, дымя сигаретой. И Рита уже не кажется себе такой некрасивой.

Работа в основном сводится к примеркам в ателье. Поначалу ей было ужасно неловко стоять в одном белье, но потом она поняла, что просто служит манекеном, а тем временем может думать о чем угодно. И ей понравились быстрые умелые швеи, их аккуратность и трудолюбие, их легкие прохладные пальцы и материнский тон, которым они иногда обращались к ней. Из-за шрамов она не может выходить на подиум, хотя есть один фотограф – ужасно известный, но разговаривает как торговец из ларька, – который отчаянно стремится сфотографировать ее обнаженной, чтобы увековечить ее шрамы, «похожие на племенные знаки». Но Рита твердо убеждена, что эта история должна принадлежать ей, а не ему, и упрямо отказывается – к огромной досаде агентства. Слава ей точно не нужна. Только деньги. Свобода. Чтобы никогда больше не зависеть от такого человека, как Уолтер Харрингтон. Вообще ни от кого не зависеть. Скоро она накопит достаточно, чтобы сделать первый взнос за собственную квартиру. А что дальше – она не представляет. В голове туман, такой же, как сегодня над городом. Он заволок все ее старые планы, мечты и представления о будущем. Интересно, что бы ей посоветовала Поппи, ее мать, если бы была жива? От этой мысли ей становится грустно и обидно.

В дверь стучит хозяйка – узнаваемо, тремя костяшками. Рита напрягается. Вот же старая ведьма.

– Да?

Миссис Кэттон распахивает дверь. Зрячий глаз окидывает комнату внимательным взглядом, выискивая доказательства недостойного поведения. Второй, белесый и пустой, просто смотрит вперед. Она затягивается сигаретой – «прерогатива хозяйки» – и перешагивает порог. Рита терпеть не может эти вторжения. После них ей каждый раз приходится заново привыкать к комнате.

– Я ведь перечисляла тебе правила, Рита.

– Перечисляли, – с прохладцей отвечает она. Даже ее голос успел стать взрослее и глубже: Рита быстро выросла. Несколько месяцев назад она бы заискивала перед хозяйкой, пытаясь добиться ее расположения. Но не теперь. Не после того, что Рита пережила у Харрингтонов. Неправда, что кроткие наследуют землю. Теперь она не станет ужиматься, чтобы занимать поменьше места. – Но я, по-моему, ничего не нарушала, миссис Кэттон.

Хозяйка выдыхает желтоватый завиток табачного дыма.

– Пока нет.

Рита хмурится, с трудом сдерживая нарастающее раздражение.

– Простите, я не понимаю, о чем вы.

– Мужчин не водить! – рявкает хозяйка. У нее отвратительный запах изо рта.

– Я ни разу не приглашала к себе гостей, ни мужчин, ни женщин, с тех пор как переехала сюда, и не планирую. А теперь, если не возражаете, миссис Кэттон, мне нужно собираться на работу…

Миссис Кэттон оглядывается через сутулое плечо на темную лестничную клетку, зажав сигарету губами.

– У двери ждет какой-то малый. Никак не могу от него отделаться. Говорит, у него новости про какого-то ребенка.

47

Гера

наши дни

ОБЛАКО АРБУЗНОГО ПАРА висит в прихожей, словно призрак фруктового салата. Я разгоняю его руками.

– Что это за мерзость? Мне больше нравилось, когда ты дымила как электростанция, Эди.

– Милая, думаешь, мне не нравилось? Но времена меняются. И я вместе с ними. – Эди прячет вейп, пугающе напоминающий пистолет, в сумочку. – Спасибо за чашечку чудесного «Эрл Грея». Ну, я побежала. У меня дедлайн.

Я с сомнением поглядываю на тетю, подозревая, что она выдумывает отговорки, чтобы поскорее смыться, избежать разговора и не слушать мое нытье.

– Правда? Во время дедлайнов у тебя обычно другое лицо.

Наморщенный лоб. Искусанная нижняя губа. Металлический лязг клавиш печатной машинки. Я выросла в этой атмосфере. Эди часто была ужасно занята. Она спрашивала у нас с Тедди про домашние задания, но ответы пропускала мимо ушей, погруженная в мысли о статьях, над которыми работала. «За меня все сделал кролик», – сказала однажды я, чтобы ее проверить. А Эди рассеянно ответила: «Молодец, милая» – и отбила новую строку. Но, сдав статью, она всегда тащила нас на второй этаж автобуса и везла есть мороженое с сиропами в Гайд-парке или обедать на Пикадилли. Мы обожали такие дни. Но я уже больше двадцати лет не ела мороженого. Лет пять не ездила на автобусе. И на метро. Город с каждым днем все опаснее. Штаммы гриппа все заразнее. Мне все сложнее скрывать панические атаки, которые начались у меня после смерти мужа, – вместе с ним исчезла стена, защищавшая меня от прошлого. Без него я будто осталась без кожи, без скорлупы, начала бояться каждого тычка и чиха. А с тех пор, как разыгралась очередная семейная драма – Господи, когда же это закончится? – я снова чувствую нарастающую панику и боюсь свихнуться, как моя мать.

– Ну, не совсем дедлайн. Но я ужасно занята. – У Эди пугающе самодовольный вид. Она ждет, что я заинтересуюсь причинами ее занятости.

– Чем? – спрашиваю я, покорно подыгрывая.

Ее губы складываются в улыбку.

– Я завела профиль в соцсетях.

– Господи. О чем ты там пишешь?

– О своем журналистском прошлом. О феминизме. О моде. Я планирую превратить себя в национальное достояние. – Она ухмыляется, гремя крупными браслетами из эпоксидной смолы, нанизанными на запястье. – А почему бы и нет, черт возьми?

Я стою и смотрю на нее – на мою постаревшую, крошечную тетю с блестящими глазами. На фоне обоев от «Colefax & Fowler» с растительным орнаментом она похожа на диковинную птицу.

– Я выбью эту фразу на твоем надгробном камне. «Здесь покоится Эди Харрингтон, которая смотрела на мир с вопросом: „А почему бы и нет, черт возьми?“».

Она хихикает:

– Сомневаюсь. Ведь я переживу тебя благодаря тому, что перешла на вейп с арбузным сорбетом. А теперь, если не возражаешь… – Она проскальзывает мимо меня, оставляя за собой шлейф цитрусового мужского парфюма, который носит уже много лет.

Я чувствую прилив нежности и тоски, как бывает всякий раз, когда она уходит, и мне хочется обнять ее, но я никогда не поддаюсь этому желанию. Большинство из тех, кого я обнимала в своей жизни, либо умерли, либо исчезли. Но мы с Эди понимаем друг друга, и этого достаточно. Она знает, что спасла мне жизнь.

Лейкемия постучалась в наши двери безо всякого предупреждения. Мама умерла через две недели после постановки диагноза – четыре месяца спустя после возвращения из лечебницы. Молодая скучающая няня, пришедшая на место Риты, собрала вещички и сбежала, заявив, что работа для нее слишком трудная. Папа пытался заменить нам маму, но он даже яйца не умел сварить, и у него были дела за границей. Тогда Эди съехала со своей съемной квартиры, уволилась с заграничной работы и переехала к нам, чтобы взять на себя заботу о нас. Никто не мог в это поверить и не рассчитывал на успех этой затеи. Она тоже не умела варить яйца, зато знала, куда можно сходить поужинать. В Лондоне она устроилась на работу в журнал, и в наш дом устремились писатели, художники и просто знакомые, которым нужно было где-то переночевать. Для меня это стало откровением. Условности и заботы, управлявшие жизнью моих родителей, никак не касались Эди. Она так и не вышла замуж. Вместо этого у нее была работа и миллион друзей. И мы. Она была первым и единственным человеком в моей жизни, который сказал: «Не волнуйся о том, что подумают другие люди, будь такой, какой хочешь быть. А почему бы и нет, черт возьми?» Я так и поступила. Я создала себя заново. Спустя годы я даже отнесла мамину фотографию пластическому хирургу и спросила: «Можете сделать мне нос как у нее?» Я все равно совершенно на нее не похожа.

Когда ее выпустили из лечебницы, она тоже мало походила на прежнюю себя. Мама очень сильно исхудала, темные волосы поседели и начали выпадать клоками. Но она была очень рада вернуться домой – к тому моменту мы перебрались в дом в Блумсбери, поменьше и поскромнее, подальше от сплетников Примроуз-Хилл. Они с папой спали в отдельных комнатах, соединенных дверью. Думаю, папа надеялся, что однажды эта дверь окажется открыта. (Этого так и не произошло.) Как ни странно, в том доме мы сблизились как никогда. Все было хрупким и тихим, но исполненным надежды, как после окончания хирургической операции.

Эди сказала мне: «Только деревья знают, что случилось в ту ночь в лесу». Отец вообще не заговаривал ни о случившемся, ни о Доне. Ход расследования при мне не обсуждали. Уже потом я узнала, что дело развалилось. Отец продал шахту и часть акций компании, чтобы расплатиться с адвокатами. Однажды я осторожно спросила у мамы, действительно ли она застрелила Дона. Мама помедлила. На ее лице замелькало множество чувств, глаза наполнились слезами, а потом она ответила: «Это сделала не ты. Ты не должна думать, что это сделала ты. Остальное не имеет значения». Но в глубине души я все равно подозревала. В глубине души я до сих пор подозреваю. Я кого-то подстрелила в тот вечер. И хотя я не пыталась убить Дона, я слишком часто мечтала о том, чтобы он исчез с лица земли.

Полицейские иногда все еще заходили, и родители торопливо отсылали нас наверх. Мы с Тедди сидели, прижавшись друг к другу, и боялись, что маму снова заберут. Приходили адвокаты. Врачи. Когда к нам в дверь стучались репортеры из газет, родители просили нас задернуть шторы и отойти от окон. Меня так и не отпустило ощущение, что внешний мир может бесцеремонно вломиться в мою жизнь и отнять у меня кого-то из близких. Я до сих пор чувствую себя в безопасности в собственном доме только тогда, когда жалюзи плотно закрыты. Так что меня нервирует новое увлечение Эди.

– Только не выкладывай мои фотографии в соцсети, ладно, Эди?

– Боже, я бы не стала так рисковать, милая. – Она открывает дверь и широко улыбается городу, машинам и проходящим мимо людям. Потом подмигивает мне. – Ты бы взорвала интервеб.

– Интернет. Это называется интернет, Эди. – Я легонько трогаю ее за рукав. – Пока ты не ушла, скажи, что мне делать, Эди. Пожалуйста. – Это единственное мнение, которое для меня важно.

– Я никогда не говорила тебе, что делать. – Она поджимает губы, и от них лучиками разбегаются морщинки заядлого курильщика. – Это не мой подход. – Где-то у нас над головами рычит полицейский вертолет.

– Я уже пыталась откупиться. Пускала в ход разумные доводы.

Она поворачивается ко мне, посуровев:

– А ты не пробовала сдаться?

– Что? – смеюсь я, пораженная абсурдностью этой идеи.

– От тебя уже ничего не зависит, милая. Так что ты сдашься либо после долгой борьбы, либо сразу, с достоинством и великодушием. – Эди улыбается мне усталой улыбкой. – Ты доведешь себя до срыва, если продолжишь в том же духе. – Она щурится, глядя на улицу. – Когда там следующий двадцать второй автобус?

– Для этих целей Господь создал такси. – Чтобы спасти нас от толп, грабителей, норовируса и приступов паники, во время которых обливаешься холодным потом и не можешь сделать вдох.

– Ну, ты многое упускаешь. Какие беседы случаются в автобусах – боже правый! Я только успеваю записывать.

– Очень на тебя похоже.

– Удачи. – Ее рука, похожая на когтистую лапку, сжимает мою. – Держи меня в курсе событий, Гера.

– Не называй меня так.

– Упс. Постоянно забываю, милая. Прости старушку. – Не похоже, что она сожалеет о своей оговорке. Моя тетя от природы не способна на сожаление. Но она добрая. – Для меня ты навсегда останешься Герой, моей милой, пухленькой, злой Герой.

– Господи. – Я качаю головой.

– Ну, в мои годы…

– Эди, меня, черт возьми, уже тридцать три года зовут Хелен Латэм. – Я смахиваю ворсинку с лацкана ее темно-синего пиджака. – И я, между прочим, вешу пятьдесят килограммов.

48

Сильви

ЭЛЛИОТ И ЭННИ СИДЯТ на диване на расстоянии целого континента друг от друга и буравят взглядом пол.

– Как дела? – спрашиваю я, хотя и так все понятно.

– Отлично, – отвечает Эллиот после долгого молчания. Воздух искрит от напряжения.

Я на час оставила их наедине: соврала, что нужно сходить за молоком.

– Энни говорила, что мы купили кроватку? – Я убираю упаковку ненужного молока в холодильник. – Даже две на самом деле. Одна будет стоять здесь, вторая у ее отца. С большой скидкой. Очень выгодно. – И все равно они стоили целое состояние. Энни выпросила их у меня – я быстрее поддаюсь на уговоры, чем Стив. – Но мы не ожидали, что их так быстро привезут, правда, Энни?

– Да, – тихо говорит она, краснея.

Будь ее воля, Энни бы уже все закупила. Наверное, всем молодым мамам хочется купить себе немного уверенности. Они не понимают, что, когда малыш кричит в четыре часа утра, тебе уже все равно, какой фирмы у вас пеленальный коврик. Но, думаю, для Энни это еще способ отвлечься от тревоги за бабушку, которая по-прежнему в опасности. В том числе поэтому я не стала рассказывать Энни о своей поездке в лес на прошлой неделе, не желая еще больше путать ее, добавляя в историю Мардж и «Джо».

– Эллиот, будешь пиво? У меня тут несколько банок холодненького.

Энни широко раскрывает глаза, будто сдерживая возглас «Ну мам!». Ладно, похоже, встреча, предназначавшаяся для обсуждения «практических вопросов», прошла не слишком успешно. А я все только усугубляю.

– Энни нельзя пить, так что я тоже не буду. – Он бросает осторожный взгляд на Энни, которая делает вид, что ей безразлична подобная жертва. Через пару секунд она все же косится на него, притворяясь, что не смотрит. Я чувствую, как в комнате бушуют гормоны.

Эллиот приподнимается, нервно одергивая манжеты.

– Я, наверное, побегу. – Он ждет, что Энни скажет: «Нет, оставайся».

Она молчит.

– Я тоже сейчас пойду.

Оба вскакивают с неуклюжей синхронностью.

– Ладно, пока, – бормочет Энни, не глядя ему в глаза.

К моему – и ее – удивлению, Эллиот протягивает руки и обнимает ее.

– Дай мне знать, если я могу чем-нибудь помочь, – шепчет он ей в волосы.

Энни закрывает глаза – я уже готовлюсь незаметно отползти куда-нибудь подальше, – но потом резко отстраняется, будто очнувшись.

– Я беременна, а не больна.

Господи. «Он старается как может», – одними губами говорю я, пока Эллиот печально бредет к выходу. У меня болит сердце за них обоих.

* * *

– Это ведь ваш общий ребенок, Энни, – говорю я.

Она берет сумочку:

– Он будет носить фамилию Брум, а не Латэм.

– Я просто подумала… – осторожно начинаю я. – Между вами такая осязаемая энергия. Прямо кричащая.

– Кричащая о том, что он испортил мне жизнь?

– Нет. Притяжение. Он так тебя обнял, Энни… Энни фыркает, но ее глаза наполняются слезами.

Она отводит взгляд, стараясь их скрыть.

– Может, ты хотя бы попытаешься наладить с ним отношения, милая?

Энни закусывает губу, качает головой и бормочет что-то о том, что Эллиот не хочет ребенка, что он, недолго думая, нашел другую.

Может, это та самая девушка, о которой Хелен говорила мне по телефону. «Дочь друзей семьи, работает в „Кристис“. Очень терпимо отнеслась к этой ситуации, – сказала она. – Может, вы могли бы переговорить об этом с Энни». Какова нахалка.

– В любом случае лучше пусть ребенок с самого начала знает, что его родители разошлись, чем мы попытаемся, все равно разойдемся и нанесем ребенку психологическую травму своим расставанием, – заявляет Энни. – Так все эксперты говорят.

Ай. Я прикусываю язык, стараясь не слишком принимать это на свой счет.

– Я поеду навестить бабушку. – Она подходит к двери и открывает ее. В квартиру врывается Лондон, влажный и тяжелый. – Включу ей еще раз нашу запись. С дятлом.

Мои мысли, вопя и размахивая руками, устремляются обратно в лес. К Мардж. К Фингерсу.

– Ладно, Энни. Удачи.

* * *

Я все не могу выбросить из головы слова Мардж. «Все путает», – сказал Фингерс. Но она явно не выжила из ума. По правде говоря, старушка показалась мне вполне вменяемой, хотя и говорила сомнительные вещи. Я не знаю, что и думать.

Я уже много раз брала в руки телефон, чтобы позвонить Кэролайн, но потом откладывала. Не хочу, чтобы она сходила с ума вместе со мной. И потом, привычка вторая натура: я не могу избавиться от уверенности, что если сохраню все это в секрете, то смогу обуздать прошлое, придать ему нужную форму и не позволить повлиять на настоящее. А настоящее все настойчивее требует внимания. С каждым днем еще не рожденный ребенок Энни все ближе к кроватке, стоящей в спальне, украшенной мобилем с деревьями, которые покачиваются, ожидая его прибытия.

Я сделала все, что должна была, верно? Я ведь свозила Энни в лес. Зачем копать глубже? Мама защищала нас от чего-то, теперь я в этом уверена. В этом странном пограничном пространстве, где я не могу ни оплакать ее, ни жить дальше, я принимаю решение больше не касаться этой темы. Прямо сейчас мне нужно сосредоточиться на будущем внуке. На Энни. На маме. На работе.

Я пишу своему агенту, пытаясь придать посланию бодрый тон: «Дорогая Пиппа, как дела? Мы можем созвониться на этой неделе?» Нажимаю «отправить». В дверь звонят.

– Сильви. – Хелен входит в мою квартиру. Напряженная. В туфлях без каблука. Что-то назревает. Неужели Эллиот успел ей отчитаться? Может, ему хочется, чтобы его первенец спал не в кроватке, купленной по скидке, а в колыбельке, украшенной антикварным парижским кружевом. – Как прошел саммит времен холодной войны?

Я медлю. В итоге решаю сохранять оптимизм.

– Со временем все образуется. – Ее, похоже, не радует такая перспектива. – Идемте, Хелен, я покажу вам детскую. – В кои-то веки в комнате Энни чисто по случаю визита Эллиота. Можно и рискнуть.

– Еще очень рано обустраивать детскую. Не стоит испытывать Судьбу. – На мгновение ее лицо принимает испуганное выражение, как будто потеря ребенка пугает ее больше, чем его рождение.

– Боже, я знаю. Но вчера привезли кроватку, и Энни потребовала тут же ее собрать, чтобы посмотреть, как она будет смотреться. Я несколько часов убила на этот адский конструктор. Вы просто не представляете. Хотя бы загляните. Энни нет дома. Она не будет против. – Будет. Но мне хочется убедить Хелен, что у нас все лучше, чем кажется. И потом, это она предложила прислать Эллиота в гости. Похоже, ее острые грани слегка затупились.

Я распахиваю дверь в спальню Энни. Вода в канале отбрасывает дрожащие блики на стены. Вся комната сверкает.

– Мило, правда?

Хелен застывает в дверях, сложив пальцы домиком поверх переносицы. Я жду от нее каких-нибудь замечаний. Она молча показывает на подоконник, где купается в лучах солнечного света террариум.

– О, Энни в восторге от этой штуки.

– Это один из моих. У меня… у меня компания. Небольшая компания по производству террариумов.

Волоски у меня на руках встают дыбом.

– Кто-то принес его моей маме. Она лежит в больнице… – Я осекаюсь, заметив выражение ее лица.

– Господи. Это… это… – Хелен указывает на мобиль с деревьями, который висит над кроваткой и медленно вращается, подгоняемый ветерком из открытого окна. – Откуда у вас это?

– О, он очень старый. Его сделал мой отец.

– Ваш отец? – взволнованно лепечет она.

– Он был плотником. – Мой голос наполняется гордостью. – Очень хорошим.

Эта новость будто вызывает короткое замыкание в мозгу Хелен. Она открывает и закрывает рот, выпучив глаза.

– Как его звали? – Она щелкает пальцами. – Имя. Имя!

– Робби Ригби. За его работами сейчас охотятся многие коллекционеры. Вы о нем слышали?

49

Гера

наши дни

Я СЛЫШУ, КАК ИЗ МОЕГО РТА вырывается короткий некрасивый хрип. Шелковая блуза липнет к потной спине. Меня окатывает жаром, будто во время климакса. Я опускаюсь на кровать Энни, прикрыв рот ладонью, пытаясь успокоить себя знакомым химическим запахом гель-лака на ногтях. Я не должна давать волю чувствам. Не должна поддаваться панике. Дыши, Хелен, дыши.

Я ничего не понимаю.

Над детской колыбелькой висит мобиль, который вращался в моих снах сорок с лишним лет. Возле окна стоит террариум, изготовленный несколько недель назад по моему личному заказу лучшей мастерицей в моей компании.

– Ваша мать в больнице. – Мой голос похож на воронье карканье. – Как ее зовут?

– Рита. – Она медлит. – Рита Мерфи. – Я снова смотрю на мобиль с деревьями и качаю головой – не могу все это осмыслить. Сильви добавляет: – Она оставила девичью фамилию.

– Большая Рита, – шепчу я.

Эти слова оставляют сладкий привкус во рту, похожий на чизкейк, который я так редко себе позволяю.

Значит, она все же вышла замуж за Робби. И обзавелась собственной семьей. Охваченная радостью и детской завистью, я смотрю на Сильви, ища в ее чертах сходство. Она намного темнее, но в чем-то похожа на Робби – такие же высокие скулы и блестящие глаза лесного жителя. Но на Большую Риту? Нет. Ноги ей явно достались не от матери. С другой стороны, я ведь тоже мало похожа на свою.

– Это не вы, случайно, оставили террариум в больнице для моей мамы? – с нервным смешком спрашивает Сильви.

– Я хотела вернуть ей то, что уничтожила моя семья.

– Ваша семья? – Сильви делает шаг назад.

Ее глаза сверкают как черненое цыганское золото. Она скрещивает руки на груди.

– Ваша мать служила у нас няней. Когда я была маленькой. – Как только я произношу эти слова, меня накрывает пугающая волна чувств. Мне вдруг кажется, что защитная корка, которую я вырастила вокруг сердца, вот-вот треснет, как пятка от сухости. – Простите. Можно мне воды?

Сильви не отвечает. И не идет за водой. Ее глаза щурятся, превращаясь в тоненькие полумесяцы. В них читается вопрос.

– В газете была заметка о несчастном случае. О том, как она упала со скалы. – Я начинаю заполнять неловкое молчание, желая объясниться. – Просто столько лет. И вот она… – Мой голос звучит вяло и надтреснуто. – Нашлась.

Руки Сильви – ловкие пальцы умелой визажистки – сжимаются в кулаки. Цвет сошел с лица – осталась только пудра-хайлайтер на щеках.

– Я позвонила в больницу, которая упоминалась в статье. Узнала, что ее перевели в специализированную клинику в Лондоне. – Я морщусь, вспоминая, как запугала молодую девочку из регистратуры, чтобы вытянуть из нее нужные сведения. – Она уже выписалась? Ей лучше?

– Пока нет. – Нижняя губа Сильви едва заметно дергается. Глаза смотрят на меня пугающе пристально.

– Я понятия не имела, что она ваша мать. Я даже не знала, что ваша мать в больнице. Эллиот мне ничего не рассказывает! Ничего! Приходится разгадывать его, как рунический камень. У нас не очень доверительные отношения… – Мой голос снова трескается. Чтобы скрыть это, я откашливаюсь. Глаза щиплет так, будто я режу лук. Я смаргиваю слезы. Я никогда не плачу. Мне нельзя плакать. – Ваша мать… Боже, ваша мать, она стала для меня… вдохновением. Настоящим вдохновением. Она вдохновила меня на создание компании. Все, что я делала, – это было для нее. Починить разбитое. Переработать осколки стекла и выдуть новое…

– Я знаю, кто вы.

Внутри меня что-то дергается. Я тяну руки за уши, к швам, отделяющим Геру от Хелен. Она не знает. Это невозможно.

– Прошу… прошу прощения?

– Девочка из старой газеты, которую хранила моя мать. – Ее голос звучит глубже и увереннее с каждой секундой. – Дочь Харрингтонов.

Нет, нет. Не она. Я вздергиваю подбородок, натягиваю на лицо маску Хелен и пытаюсь улыбнуться.

– Мне кажется, вы что-то путаете, – слабо возражаю я, и мы обе понимаем, что это не так.

– Ваши глаза. – Сильви прищуривается, как будто видит меня насквозь. – Точно такие же.

Я уже готова сопротивляться и все отрицать, но кто-то за окном вдруг начинает играть на гитаре. И я, сама не понимая почему, не могу соврать под звуки этой гитары. В каждой ноте звучит летнее тепло и надежда. Не могу соврать Сильви.

– Я права, так ведь? Да, Хелен?

Я склоняю голову. Разоблачение причиняет мне острую боль, будто с меня сдирают кожу.

– Охренеть, Хелен. – Сильви садится на кровать и роняет голову на руки. Потом смотрит на меня, вжимая пальцы в свои щеки. – Эллиот в курсе, что бабушка Энни когда-то работала на вашу семью? Он знает про эту связь? – слабым голосом произносит она.

Я качаю головой.

– Эллиот даже не знает имя Риты. – Я невольно начинаю топать ногой. Ткань брюк натягивается на моем худом бедре. – Я никогда ему не говорила… – Я осекаюсь. – Однажды в моей семье произошло кое-что ужасное. Это было давно. Мы стали изгоями. Наш мир рухнул. Я… Понимаете, я сменила имя. Вышла замуж. Построила новую жизнь.

Она хмурится, уставившись на меня:

– Но почему Эллиот никогда не говорил Энни, что вы занимаетесь террариумами? Если бы он об этом упомянул, она бы непременно что-нибудь сказала, когда увидела этот.

– Наверное, не хотел говорить обо мне. – Я пристыженно опускаю взгляд.

Она, наверное, думает, какая я никчемная женщина. Не сумела построить отношения с сыном. Лгунья. Притворщица. Плохая мать. Но когда я снова поднимаю взгляд, Сильви смотрит на меня мягко, как будто все понимает.

– Хелен, – говорит она, – я должна вам рассказать кое-что о себе.

50

Рита

октябрь 1972 года

СИЛЬВИ СПИТ ЗА полосатой ширмой, сжимая в кулачке недоеденный сухарик «Фарлис». Рита забирает его, смахивает песчаных жучков и аккуратно укрывает свою кроху розовым одеялом, которое сама связала за летние вечера. Сегодня прекрасный день, удивительно теплый для конца осени. Но прохладный ветер уже намекает на приближение зимних месяцев – скоро придет время готовить рагу, как следует топить камин и прятаться по домам.

Рита быстро и ловко выгребает свои находки, собранные на берегу, из красного ведерка и раскладывает их полукругом, будто колоду карт.

– Ну вот, – говорит она, с улыбкой глядя на Робби, и внутри что-то то ли схватывается, то ли слабеет, не поймешь, как бывает всегда, стоит ей встретиться взглядом с мужем.

Робби лежит на боку, подоткнув руку под голову. У него на лице внимательное и спокойное выражение. Его волосы успели отрасти после свадьбы в мае – регистрационный отдел в Хакни, короткое белое платье из «Мисс Селфридж», подружка из модельного агентства в роли свидетельницы, посиделки в баре, блаженство – и выгорели от ежедневных заплывов в море, далеко, до самых рыбацких лодок, из бухты в бухту, как будто он всю жизнь здесь прожил. На одном переднем кармане его джинсов выцвел квадратик по форме бумажника, из-под второго выпирают ключи от дома. Солнце, золотое как девонское сливочное масло, светит ему в спину и клонится к закату.

– Если бы у меня был моток бечевки, я бы привязала к ним ярлычки, как ты к моим листьям, – поддразнивает она. От одного взгляда на него ее наполняет удовольствие. – Для справки. Чтобы ты не забыл.

На его губах медленно расползается улыбка. У него энциклопедический мозг самоучки – никогда ничего не забывает. Ее немного злит, что он уже научился отличать все виды водорослей, которые море выбрасывает на местный крошечный пляж: кишечница, красный лоскут, аскофиллум, устричный вор, удавка… Робби говорит, что постепенно превращается в аренофила. («В кого?» – «В любителя песка».) Рита надеется, что это правда. Его домик уже продан, да и возвращаться в лес было бы страшно.

Они переехали в Девон из Лондона в прошлом месяце. Хотя в глубине души Рита немного скучает по городу – в отличие от Робби, – она рада вырваться из тесной съемной квартирки, да и Сильви здесь сможет дышать свежим воздухом, а не выхлопными газами тридцатого автобуса.

Каждое утро она просыпается под крики чаек с непривычным набором чувств: она на отдыхе, она дома. И это не просто абстрактное представление о доме, как раньше, не просто комок непонятной тоски, не чей-то чужой дом. Это просто место, которое считаешь своим.

У них большие планы. Автономное хозяйство. Огород, сад, куры. И столярная мастерская, которую Робби начал возводить в пышном саду. Пока что все его станки стоят под брезентом. Сам дом крошечный, из шпунтованной доски, похожий на каюту корабля – если раскинуть руки в детской, где спит Сильви, можно дотянуться обеими до кривых стен. Но пока ничего больше они себе позволить не могут. Они выбрали самое удаленное от леса место. Дальше – только океан.

Дом может быть где угодно, говорит Робби, лишь бы быть там вместе. Риту поражает его умение приспосабливаться. И все же она осознает, на какую жертву он пошел. Иногда он сидит на берегу, держа в руках посеревший обломок дерева, выброшенный волнами, поглаживает его кончиками пальцев, будто общается с ним, впитывая его длинный путь от ростка до моря.

– Морской еж. – Она указывает по очереди на каждую раковину. – Артемис. Морской черенок. На него лучше не наступать. Волнистый рожок. Литорина. Их можно есть. Только нужно хорошенько полить лимонным соком. – Робби кивает, внимательно слушая, но, по своему обыкновению, ничего не говорит, не перебивая ее болтовню. – О, а вот это клюв морской птицы. Скорее всего, кулика-сороки. Видишь, какой формы? Это чтобы вскрывать раковины моллюсков… Не вздумай спрашивать у меня латинское название!

Он смеется, тянется к ней и обхватывает ее лицо руками, мягко прикасаясь к щекам огрубевшими ладонями. Они часто сидят вот так – просто смотрят друг на друга и глупо улыбаются. Но сегодня все по-другому. Сегодня над ними нависла тень нерешенной проблемы. Рита видит ее отражение в глазах Робби – как облако, как знак вопроса.

Сильви, умеющая чутко улавливать моменты, когда между родителями что-то назревает, просыпается, пытается подняться и улизнуть. Боевую и любознательную малышку влечет море. Она постоянно стремится сбежать к воде. Приходится следить за ней зорко, как ястреб.

– Ну-ка, иди сюда. – Робби отряхивает песок с пухленьких ножек Сильви, ложится и поднимает ее над собой. Малышка хихикает от безудержного веселья.

Рита наблюдает за ними с улыбкой. Но что-то не дает ей покоя. Она пытается поймать это чувство, это смутное ощущение, будто что-то не так. Но оно ускользает. Рита только знает, что в такие идеальные семейные моменты, как этот, оно усиливается. Тонкая прибрежная трава покачивается на ветру. Море темное, как драгоценный камень. Так много красоты, что даже слишком.

Робби искоса бросает на нее взгляд. Сильви дергает его за нос, требуя внимания, – папина дочка.

– Ты опять об этом думаешь, да? О том, о чем мы говорили вчера вечером.

Рита кивает и опускает взгляд. Робби откидывается на спину, укладывая Сильви к себе на грудь. Та машет ножками, хватает песок ручками и бросает его.

– Это большой риск, Рита. Сама попытка… В смысле, Уолтер ведь… – Он осекается. Его лицо мрачнеет. Одно имя Уолтера заставляет их тяжело сглотнуть.

Рита тоже не хочет рисковать. У них столько всего есть. Она и не думала, что можно быть настолько счастливой.

– Да, безумная идея.

Сильви одним броском дотягивается до литорины, хватает ее и начинает вертеть в руках. Когда малышка пытается попробовать ее на зуб, Рита отодвигает раковину от ее рта и качает головой. Но не отнимает игрушку. Это мир Сильви, она имеет право его изучать. Робби твердо в этом уверен. Он даже усаживает ее на пугающе высокую ветку яблони в саду, осторожно придерживая, но позволяя ей насладиться этим ощущением и поболтать ногами в воздухе. Рита радуется, что дама из соцзащиты, занимавшаяся удочерением Сильви, этого не видела.

– Рита. – Робби трогает ее босой ногой. – Невозможно спасти всех.

– Знаю, знаю. – Она укладывается рядом и вытягивает длинные загорелые ноги, уставившись наверх. Небо огромное, с перистыми облаками, похожими на филе свежезапеченной рыбы. Этого достаточно, говорит себе она. Нужно довольствоваться тем, что есть.

А потом Робби тихо добавляет:

– Но мы можем попытаться.

51

Сильви

– ЭТО ПРАВДА ты? – Хелен касается моей щеки, будто я умерший ребенок, который вдруг воскрес. Я напрягаюсь. – Господи, – хрипит она. – Леснушка.

Я сижу, зачарованно и потрясенно уставившись на слезы, которые бегут по ее щекам, прокладывая дорожки сквозь слой тональной основы. Хелен рассыпается у меня на глазах. Расстояние между нами сокращается.

За окном Джейк играет на гитаре. Ее звуки будто доносятся из другого мира. Продолжай играть, мысленно умоляю я. Пожалуйста, не останавливайся.

– У тебя были глаза как у дрозда. – Она вся сияет, как будто настоящая Хелен вырвалась из оков ботокса. Я впервые вижу на ее лице настоящую искреннюю улыбку. – Муравьиные укусы по всему телу. Ярко-красные щечки.

Мама никогда мне этого не рассказывала. Как и того, что меня звали Леснушкой.

– Я смешала для тебя сухое молоко с водой из речки.

– Правда? – Я будто вижу, как на странице штрих за штрихом проявляется рисунок. На моих нижних ресницах дрожат крупные слезы.

– К счастью, ты отказалась это пить.

Меня охватывает странная гордость за маленькую себя.

– Я хотела, чтобы ты была только моя. – Она шмыгает носом, не сдерживая уродливых рыданий. – И мама тоже…

Джинни. Женщина с безупречной кожей и темными кудрями на фотографии из газеты. Беременная Джинни, стоящая у крыльца оштукатуренного дома вместе с мальчиком, держащимся за ее юбку. Мне вдруг ужасно хочется с ней познакомиться.

– Но тебя интересовала только Большая Рита, – продолжает Хелен. От ее чопорного образа ничего не осталось. Она хлюпает носом и вытирает слезы рукавом рубашки. – Ты неотрывно следовала за ней взглядом, когда она ходила по комнате. Если ты плакала, Рита прибегала, брала тебя на руки и успокаивала – как и положено няне, да, но не только. Она как будто была рождена для этого.

У меня ноет сердце. Мне кажется, будто прямо сейчас дюйм за дюймом открывается дверь в мое прошлое. За ней я вижу молодую Риту, полную жизни, вечно на ногах. Женщину, способную дотянуться хоть до потолка, хоть до звезд. Прирожденную мать. Мысль о ней, неподвижно лежащей на больничной койке, меня убивает.

– Вы двое… Боже. Вы будто распознали что-то друг в друге. Я… не могу объяснить.

Я до боли скучаю по маме.

– Я бы никогда в жизни… – Она ищет в кармане бумажные платочки. – Так у тебя, говоришь, есть сестра? – Ее взгляд затуманивается. – Я всю жизнь мечтала о сестре. Ты стала ею, пусть и на короткий срок. – Она снова приободряется. – Как зовут твою сестру?

– Кэролайн, – говорю я и наконец перестаю сдерживаться. – Можно мне тоже платочек?

– Дай-ка. – Хелен промакивает мне глаза. Ее дыхание пахнет мятой. Возможно, джином. Она отстраняется и внимательно смотрит на меня, формулируя вопрос. – Что тебе рассказывали о твоем прошлом, Сильви? Пока ты росла.

Внутри меня что-то сжимается.

– Я ничего не хотела знать, – признаюсь я.

Глаза Хелен, бледные, как у гончей, влажно поблескивают.

– Ну а теперь? Ты сможешь все это переварить?

Я вспоминаю маленькую себя, сидевшую на яблоне, и все то, что я в себе подавляла. И как Стив говорил: «Не думай об этом, Сильви. Помни, это не ты». И я слышу гитару Джейка, которая все громче, все настойчивее гремит над неподвижным зеленым каналом. Треньк. Треньк.

– Я хочу знать все.

* * *

Британский музей пролетает за окном машины – дежавю из колонн, камня и синего, как тюркские амулеты, неба. Через несколько минут такси сворачивает на Грейт-Портленд-стрит.

– Приехали. – Хелен не может скрыть нервную дрожь в голосе, будто кто-то дернул за ненастроенную скрипичную струну, и я сама начинаю еще сильнее волноваться.

Нас пропускают в высокое здание, величественное и немного потертое по краям. Хелен упрямо не говорит мне, куда мы направляемся и зачем. Мне известно лишь, что перед тем, как поехать, она кому-то позвонила.

– Доверься мне, – говорит Хелен.

У меня не получается – не до конца. Но впервые за многие годы я начинаю верить в себя, в то, что смогу узнать правду и пережить это.

В доме есть лифт, маленький, металлический, как клетка для защиты от акул. Хелен отказывается в него заходить – «Я скорее соглашусь вскарабкаться по водостоку», – так что мы, тяжело дыша, проходим пять лестничных пролетов. Дверь квартиры не заперта – нас кто-то ждет. У меня начинает колотиться сердце. Я медлю. Ноги тяжелые, будто каменные. Хелен жестом приглашает меня войти и запирает дверь. Усиленные замки издают металлический лязг. В квартире темно. Затхло. На стенах развешены печальные экзотические трофеи: голова антилопы, огромный рог носорога. На полу изъеденная молью тигровая шкура. Я будто попала в старинный джентльменский клуб: женщинам вход воспрещен, повсюду кожаная обивка и звери, убитые на охоте.

– Мы здесь не одни, – говорю я, растеряв все манеры от волнения, и обвожу рукой все эти шедевры таксидермии.

– Ох, эти жуткие трофеи Дона. Папа отказывается от них избавиться, – отвечает Хелен.

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы сложить два плюс два. Истории из газет, которые так долго хранила мама, начинают оживать. Сейчас я узнаю ответы – все те кусочки, что она отрезала ножницами. Сердце начинает биться быстрее.

Стеклянные глаза следят за нами, пока мы пересекаем прихожую и входим в комнату поменьше, более темную, слегка жарковатую, заставленную лакированной антикварной мебелью и тускло освещенную лампами с зеленым абажуром. Хелен снова закрывает за нами дверь. Я чувствую укол клаустрофобии. Два глаза – бледно-голубые, как у Хелен, как у Эллиота, – смотрят на меня из полумрака.

Худой старик довольно болезненного вида выпрямляется в потертом кресле с кожаной обивкой. На нем изысканный темно-синий галстук-бабочка, немного перекошенный, будто его второпях повязали к нашему приходу. В этом пожилом человеке все еще несложно узнать нервного мужчину с фотографии в газете, выбегающего из здания суда.

На столике рядом с ним стоит вазочка с грецкими орехами. Серебряный орехокол. Плетеная корзина, в которой лежит полое страусиное яйцо. Все окутано липкой неподвижностью. Пронизано значимостью. Мне хочется развернуться и уйти.

Хелен энергично целует его в щеку, а старик, прищурившись, вглядывается в меня.

– Папа, это Леснушка. – Ее голос снова наполняется изумлением и восторгом. – Наш найденыш. Она нашлась.

Ее отец с мучительной неторопливостью надевает очки, висящие на цепочке у него на шее, и смотрит на меня, нахмурившись, с выражением хладнокровного любопытства на лице.

– Как я уже объяснила по телефону, это приемная дочь Большой Риты. И… да, вообрази себе, мать Энни. Я потом объясню, как так вышло. Если коротко, во всем виноваты подростки и их смартфоны. – Ее отец смотрит растерянно – его можно понять. Он почесывает худую морщинистую шею. – Сильви, это мой отец Уолтер Харрингтон.

Я с трудом выдавливаю улыбку. У меня взмокли подмышки. Мне нечем дышать. Как будто вместе с пылью, которую подняли наши шаги, в воздухе повисло что-то мерзкое и ядовитое.

– Милая девочка, я должен перед вами извиниться. – Голос Уолтера похож на хриплый скрежет.

Извиниться? За что? Несколько секунд я просто стою, уставившись на него и забыв о вежливости. Сердце трепещет.

– Тебе лучше присесть. – Хелен подводит меня к ближайшему креслу, будто заботливая тетушка, и вжимает меня в обивку, украшенную пуговицами. – Слышать это в любом случае будет тяжело, Сильви.

Я бросаю взгляд на Уолтера, который с суровым выражением на лице поправляет бабочку. В комнате будто резко падает давление, даже голова начинает болеть. Я вдруг чувствую, что этот визит может привести к совершенно непредсказуемым последствиям. Зачем я доверилась Хелен? Зачем пришла сюда?

– Папа и его домработница-психопатка по имени Мардж специально все это подстроили. – Голос Хелен дрожит от гнева. У нее под глазом пульсирует жилка. – Чтобы тебя нашли в лесу.

Даже африканские маски на стене кричат вместе со мной:

– Что?!

– Мардж отнесла тебя на тот пенек. – Хелен качает головой, будто сама не может до конца поверить в это. – Это она тебя там оставила. Твоя биологическая мать не нашла в себе сил совершить такое.

– Это какая-то шутка? – «Бросила меня и ушла». Только теперь оказывается, что это сделала не моя мать? Это сделала Мардж? Чертова Мардж. Комната начинает кружиться в зеленом свете ламп.

– Боюсь, что нет. – Лицо Хелен печально вытягивается. – Все остальные в то время ничего не знали. Совсем ничего. Пожалуйста, поверь. Большой Рите так никто и не рассказал, да, папа?

Уолтер приподнимает очки, которые оставляют по вмятинке с обеих сторон его переносицы.

– Верно. Хотя я опасался, что она сама догадается.

Мои мысли беснуются, как разозлившиеся дети.

Я готова вылезти из собственной кожи. Я не знаю, что сказать. Как поступить. Мне уже все равно, кто был жертвой, кто убийцей. Нужно скорее уходить. Но когда я пытаюсь пошевелить ногами, то обнаруживаю, что они превратились в бесполезное желе.

– После гибели Дона папа вышвырнул Большую Риту из нашей жизни. Самым жестоким образом. – Хелен гневно поджимает губы, превращая их в тонкую линию. – Добился особого судебного распоряжения. Ты ведь так любишь адвокатов, правда, папа? Грозился, что, если она посмеет дать интервью или вообще хоть кому-то рассказать о том лете, он уничтожит всю ее жизнь и втопчет в грязь ее имя.

– Вы… вы… – От ярости у меня кружится голова. – Ублюдок.

Уолтер поднимает руки, признавая поражение:

– В свою защиту скажу, что я тогда находился в еще более невменяемом состоянии, чем моя жена. Просто я тогда этого не понимал.

– Просто извинись уже, наконец, – холодно произносит Хелен. – Хоть раз в жизни, папа.

Уолтер склоняет голову. Его лысая макушка кажется хрупкой и бледной, похожей на страусиное яйцо в корзинке.

– Примите мои глубочайшие извинения, Сильви.

Я не могу на него смотреть – на этого сдержанного, самоуверенного человека, который считал себя выше правил и относился к младенцу как к кукле.

– Я эгоистично надеялся, что этот ребенок, в смысле вы – боже, как все странно в жизни, – поможет мне спасти брак. Исцелить мою прекрасную Джинни. – Все вокруг начинает казаться мне нереальным. Неестественным. – Я держался в стороне, даже когда вернулся из-за границы, и прятался здесь, в этой квартире, просто чтобы там, в лесу, в тишине и покое, она смогла привязаться к вам, к ребенку, которого ей так не хватало.

Чувствуя себя уязвимой, как облупленное яйцо, я снова пытаюсь подняться, но ноги все так же отказываются слушаться, и я падаю обратно в кресло.

– Сам я бы никогда не додумался до такой абсурдной идеи. Мардж подала все это как уникальный шанс, который дается раз в жизни, как… как великую удачу. – Он вгрызается длинными, худыми пальцами в свои морщинистые щеки. – Я совсем ничего не соображал.

Я сжимаю подлокотники кресла, как делает Кэролайн, когда попадает в турбулентность. Мне нужна Кэролайн. Зря я не сказала ей, что еду сюда. Она бы меня остановила.

– Нам нужно выпить. – Хелен начинает греметь бокалами на столике с напитками. Потом сует мне в руку джин-тоник. Я делаю глоток, чувствуя, как проскальзываю сквозь страховочную сетку, которую сама для себя натянула. И хватаюсь за все подряд, чтобы остановить падение.

– О вас Мардж почти ничего не рассказывала. – Уолтер поправляет очки на переносице большим пальцем. – Но я могу вам сказать, что ваша мать была молодой девушкой – лет девятнадцати, по-моему, – и очень поздно поняла, что беременна. Боюсь, она даже не знала полного имени отца. Какой-то моряк. Рожала она дома, втайне. С собственной матерью в роли акушерки, если я правильно помню. Они жили на другой стороне леса. Строгая религиозная семья. Совершенно нищие люди. Держались от всех в стороне. Но Мардж их знала – она всех знала, прикладывала для этого много усилий – и предложила решение проблемы. – Он морщится, и на его лице мелькает что-то похожее на чувство вины. – Сомневаюсь, что у нее был выбор – у вашей матери. В отличие от современных девушек.

У меня в бокале трескается лед. И внутри меня тоже что-то трескается. Меня охватывает безудержное желание протянуть руку в прошлое и забрать ребенка у всех этих людей – не только у деревенского семейства, в котором я родилась, но и у Харрингтонов тоже. В следующую секунду, когда глоток джина обжигает мне горло, я осознаю, что именно это и сделали мои родители. Вся правда заключается не столько в событиях того кровавого лета, сколько в маленьких ежедневных проявлениях любви, которые оставили мне в наследство приемные родители: то, что было создано, а не то, что утрачено. Я будто впервые в жизни рассматриваю в зеркале свое отражение.

– Уверен, ваша биологическая мать и была тем анонимным местным жителем, который обратился в полицию в ночь, когда погиб Дон. – Уолтер ненадолго умолкает, будто просеивая в памяти эти события. – Разумеется, планировалось, что к тому моменту она уже уедет. Уплывет на корабле.

– На корабле? – выдыхаю я. Джо.

– На круизном лайнере, – кивает Хелен, протягивая мне платочек. – Она работала на кухнях.

Эта мысль ранит мое сердце. Трудно представить более мрачное место работы, чем жаркий, забрызганный маслом камбуз, расположенный ниже уровня воды.

– Она хотела увидеть мир, – сдавленно произносит Хелен. – Так ведь, папа?

Он кивает.

– И в конце концов она добралась до Канады. Просто не сразу. – В его голосе слышатся раздраженные нотки. – Не по плану.

Канада. Вряд ли она смогла бы сбежать от своей семьи еще дальше. Интересно, простила ли она их когда-нибудь? Есть ли у нее теперь своя семья, добрый муж, взрослые дети? И рассказывала ли она им обо мне, или я осталась ее крошечным, бережно хранимым секретом?

– Но в то лето она задержалась и постоянно бегала проверять, как у тебя дела. Мардж никак не могла от нее отделаться и очень боялась, как бы девчонка вас не забрала. Она бы, может, так и сделала, если бы не увидела, как хорошо Рита заботилась о ней… в смысле, о вас. Обнимала, пела колыбельные, как образцовая мамочка. Мардж сказала, что это было очень важно. Это остановило ее. – Он многозначительно приподнимает бровь, как будто знает, что опасность была очень велика. – С трудом, но остановило.

У меня внутри что-то обрывается. Начинает таять. Я сопротивляюсь. Опасно думать о том, что моя биологическая мать все же не была бессердечной. Опасно представлять ее молодой и запуганной жертвой манипуляций. Такая же Энни, только в другую эпоху. Странно и пугающе понимать, что мама – в то время просто молодая нянечка, Большая Рита, которую помнит Хелен, – сама того не зная, помешала моей биологической матери забрать меня. Изменила ход моей судьбы, взяла меня за руку и увела в совершенно другую жизнь. Я не могу все это осмыслить.

– Это правда, Сильви. Нам все время казалось, что за нами наблюдают, – говорит Хелен. – Я чувствовала, что в лесу кто-то есть, но она была такая быстрая, такая юркая, как лесной зверек. Я так ни разу ее и не увидела. – Она кладет мне на плечо руку, унизанную драгоценностями. – Она тянула, сколько могла, но ей пришлось сбежать сразу после звонка в полицию, иначе ее бы тоже допросили. Она, должно быть, ужасно испугалась.

У меня внутри раскрывается, словно крылья цапли, какое-то новое чувство. Что-то похожее на прощение. Или если и не прощение, то хотя бы понимание. И печаль, такая острая и сладкая, что приносит облегчение.

– Как видите, Сильви, план Мардж провалился. – Уолтер снимает очки и потирает влажные глаза. – А я подвел вас – и вашу биологическую мать. Я обещал ей обеспечить вас всем необходимым, но не выполнил обещание. И в этом я виноват – виноват всецело.

У меня перед глазами проносится мое детство, неидеальное и счастливое: ветреные пляжи, узловатая яблоня в саду, папа, сидящий в мастерской с мягким плотницким карандашом за ухом, мы с Кэролайн, вбегающие в дом с охапками полевых цветов для мамы, которая улыбается и говорит: «Ого! Ну разве я не самая счастливая и избалованная мамочка в мире?» Я сглатываю, чувствуя прилив гордости – и агрессии.

– У меня и так было все необходимое, Уолтер.

– Тебе, можно сказать, чертовски повезло, – соглашается Хелен, глотая джин из стакана.

– Послушайте, Сильви, если вам что-нибудь нужно, что угодно, недвижимость, деньги… – начинает Уолтер.

– Мне от вас ничего не нужно. – Я встаю. Ноги снова окрепли. Будто стальные. – Ничего.

– Чтобы искупить вину, я буду помогать Энни и ее ребенку. – Уолтер прижимает ладонь к груди. – Даю вам слово.

Я все же сдерживаю желание послать его куда подальше, потому что Энни не помешает любая помощь, и направляюсь к двери.

– О, ты уже уходишь, Сильви? – говорит Хелен, как будто я собралась сбежать со званого ужина. – Посиди, выпей еще бокальчик.

– В конце концов вот как все вышло, – изумляется Уолтер. – Все заканчивается тем же, с чего началось, – ребенком. – Он складывает руки домиком. – В холодильнике есть отличная бутылочка крюга. – Уолтер поднимает взгляд на Хелен. – Может, наконец пришла пора праздновать. А не скорбеть.

– Вот только нам не обязательно было скорбеть по моей младшей сестренке, правда, папа? – Атмосфера в комнате резко меняется, будто лезвие поворачивается другой стороной. Мои пальцы замирают на ручке двери.

– Не сейчас, Хелен, – бормочет Уолтер с неловким смешком.

– А почему нет? – скалится та. – Боишься позориться перед Сильви?

В комнате становится теснее и жарче. Я вдруг чувствую, что соприкоснулась с мрачной семейной тайной, о которой не хочу ничего знать.

Хелен все равно рассказывает:

– Видишь ли, Сильви, когда-то у меня была младшая сестра. Отец сказал нам, что она умерла в больнице через час после рождения. – В ее голосе звенит холодная ярость. – Но это неправда.

Уолтер смотрит в пространство и тяжело сглатывает, как будто уже знает, что сейчас будет.

– Просто она оказалась для тебя недостаточно хороша, правда, папа? С изъяном. С уродством.

– Это был ребенок Дона. Не мой. – Слова Уолтера звучат сдавленно, как будто галстук все плотнее затягивается у него на шее. – Твоя мать не справилась бы.

– Ты ей солгал! Она буквально свихнулась от горя!

– Я думал, так будет лучше. Все со мной согласились. Она была вся синяя. Почти не дышала. И лицо… Это жуткое лицо. – Уолтер прикрывает глаза и сжимает пальцами виски, будто пытаясь прогнать страшные картины.

У меня в ушах гудит. Ужасная догадка обретает форму. Нечто столь кошмарное, что мой мозг брыкается, как лошадь, отказываясь верить.

– Это была волчья пасть, папа. Обыкновенная расщелина нёба, я в этом уверена. Но ты увидел чудовище.

Потому что это был ребенок Дона. Если бы она была твоя…

– Но она была не моя. – Его лицо краснеет и опухает от обиды. – Она была не моя, черт возьми.

Гудение заполняет мою голову. Комната дрожит и пульсирует. Я прислоняюсь к стене.

– С тобой все хорошо, Сильви? Ты побелела как мел. – Где-то рядом маячит лицо Хелен – черты размазаны, как на растекшейся картине.

Я пытаюсь выдавить из себя ответ. Язык не слушается. В сумке начинает звонить телефон. Внешний мир. Энни? Звук вкручивается в мои уши, как проволока.

– Вот. Сделай глоток, милая. – Хелен подносит джин-тоник к моим губам.

Звонок повторяется. Я отпихиваю бокал и с тревогой достаю телефон. Звонят из больницы.

52

Рита

наши дни

ДЯТЕЛ. ЧЕКАННЫЙ ЗВУК. Клювом по коре. Или по черепушке. Но Рита не видит птицу. Она ничего не видит. Кто-то выключил звезды. Здесь темно. Робби не боится темноты. Ночью он считывает силуэты деревьев, будто карту в свете настольной лампы. Робби определяет, на каком участке тропы находится, по хрусту у себя под ногами. Рите нужен Робби. Она шарит вокруг себя, вытянув руки, будто в игре в жмурки. Ищет его, как ускользнувшую мысль. Потом вспоминает: Робби здесь нет. Он умер. Она осталась одна. Рита уже десять лет одна. И даже если ей удастся выбраться из этого леса, она все равно будет одна, так что смысла нет, правда? Можно остаться здесь. Мирно рассыпаться в прах. Прилечь на землю, как на мягкий матрас, пока дятел стучит, а сухие листья, кружась, падают с неба. Так будет проще.

Ресницы Риты переплетаются между собой, запирая ее в темноте. Кто-то хватает ее за руку. Она пытается стряхнуть чужие пальцы – не мешайте, человек тут умирать собрался! – но хватка крепкая, как столярные зажимы. Рита чувствует мозоли на руке, уплотнившуюся кожу под обручальным кольцом, маленькие твердые шрамы, оставленные сорвавшимися молотками и гвоздями, и слышит голос Робби – Робби, которого здесь нет, которого ей не хватает, как руки или ноги, Робби, который говорит: «Не вздумай сдаваться, Рита Мерфи. Ты еще нужна». И потом что-то о том, что жизнь повторяет структуру дерева – концентрические годовые кольца, прошитые радиальными линиями. И он ведет ее сквозь мрак к крошечной точке бело-голубого света, и его рука сжимается все крепче, а потом из тишины раздается голос:

– Рита? Рита, моргните, если вы меня слышите.

53

Гера

наши дни

Я НЕТЕРПЕЛИВО ПОСТУКИВАЮ НОГТЕМ по винирам. Когда же Сильви наконец вернется из больницы с новостями? Меня бесит неизвестность. Ее квартирка кажется мне как никогда тесной и розовой. Так выглядит мигрень изнутри.

Я умоляла ее взять меня с собой в больницу. Я даже запрыгнула в лифт, преодолев свой страх перед этой лязгающей клеткой ради еще нескольких секунд в обществе Сильви. Она с трудом выдавливала из себя слова. Только сказала странным надтреснутым шепотом: «Расскажи мне про свою сестренку, расскажи поподробнее». И я объяснила, как больше двадцати лет спустя после ее рождения в почтовый ящик моей квартиры в Баттерси бросили листовку с фотографиями детей, родившихся с расщелиной нёба в развивающихся странах. В их лицах я узнала свою новорожденную младшую сестру и с тех пор везде искала ее, но не нашла следов.

На улице Сильви сразу же устремилась к станции метро.

– Я посижу с Энни, пока мы будем ждать новостей! – крикнула я ей вслед. Не уверена, что она меня слышала.

Я все еще стояла на тротуаре, оцепенело размышляя о том, почему Сильви начала спрашивать меня про волчью пасть и можно ли было отпускать ее одну в метро в таком состоянии, когда позвонила Эди. Сказала, что мой отец только что наговорил ей по телефону какой-то невероятной чепухи. Что, черт возьми, происходит? Я скороговоркой вывалила на нее новости. Нет, он не свихнулся. Это все правда. Объявив чрезвычайное положение, Эди настояла на том, чтобы отправиться в квартиру Сильви вместе со мной. И вот мы здесь. Ждем.

Прошло уже больше двадцати минут. Судя по выражению лица Энни, ей не терпится от нас избавиться. Она и встретила-то нас без особого энтузиазма: «Что вы здесь делаете?»

– Но Энни такая чудесная девушка! – воскликнула Эди громким шепотом через несколько минут после того, как мы вломились в квартиру. – Почему ты мне не говорила?

Мне стало так стыдно. Мне и сейчас стыдно как никогда. Я не смею взглянуть Энни в глаза.

– Прямо как в Венеции, – говорит Эди, оборачиваясь через плечо.

Она стоит на балконе, держась узловатыми пальцами за перила и постукивая ногой в такт музыке: молодой человек в шляпе без малейшего стеснения наигрывает на гитаре на палубе своего нэрроубота. С берега за ним наблюдает лохматая цапля. В жизни не видела таких страшненьких птиц.

– Не хочу никого обидеть, но я понятия не имею, зачем вы пришли, и прошу вас уйти, – доносится до меня голос Энни. – Это все вас не касается.

Я поворачиваюсь. Мне хочется рассказать ей все. Но это должна сделать ее мать. Я открываю рот и молча закрываю.

На ее щеках горят гневные розовые пятна.

– Я испортила вашему сыну жизнь, вы не забыли?

Эди отворачивается от балкона, безмолвно умоляя меня сказать именно то, что сейчас нужно. Я, как всегда, понятия не имею, что сейчас нужно.

Энни сует руки в карманы джинсов, приоткрывая узкую полоску загорелого, едва заметно округлившегося живота. От одного его вида у меня в горле встает ком. Мне хочется коснуться гладкой кожи. Поговорить с будущим малышом. Попросить прощения.

– Ты совершенно права, Энни. Мы пойдем, – говорит Эди, заходя в комнату и надевая свою джинсовую куртку.

Я не двигаюсь с места, и Энни поворачивается ко мне, вопреки всему снова переключаясь на вежливый тон. Ее хорошо воспитали.

– У вас была с собой куртка, Хелен? – подсказывает она.

– Куртка? – бормочу я, не зная, как еще оттянуть свой уход. Мне хочется сказать: «Позволь мне остаться и узнать тебя поближе. Прости меня. Я все испортила». Вместо этого я говорю: – Только вон тот пиджак на спинке стула. «Шанель», – глупо добавляю я по привычке. Как будто дизайнер имеет какое-то значение.

Когда Энни бросает взгляд на меня, мне стыдно даже представить, кого она видит.

– Мне позвонить Эллиоту? Сказать, чтобы приехал сюда? Может, вы могли бы потом вместе съездить в больницу.

Она качает головой.

Меня охватывает желание выбросить этот треклятый пиджак в канал, чтобы доказать ей, что я не такая. Потому что, боже, Эди права. Энни действительно чудесная. Красивая. Решительная. И еще она внучка Большой Риты. По невероятной иронии судьбы – ну, или интернета – мне неожиданно достался второй акт этой пьесы, новая роль, новая семья. Второй шанс. И я уже его упустила.

Иногда нужно проявить жесткость ради благой цели, оправдывала себя я. Меня напугал Эллиот, влюбленно вздыхавший несколько недель подряд. Прямо как мама и ее страсть к Дону. Я должна была защитить его от этой катастрофы, как защитила себя, вступив в разумный брак, построенный на дружбе и отдельных спальнях. Энни ни за что не справится, решила я. Слишком юная. Слишком умная, чтобы удовлетвориться ролью матери. Недостаточно богатая. Статистика была против нее. Я всю жизнь помнила ту юную девушку, которая отдала Леснушку на милость Мардж с ее безумными идеями. Так что я несколько раз повторила Эллиоту, что – Сильви якобы сказала мне это по секрету – Энни не планирует никакого романтического продолжения. (Точно так же я соврала Энни и Сильви про то, что у Эллиота есть другая девушка.) Я сказала ему, что он должен выполнить свой долг, выплатить необходимые суммы – точнее, это сделаем мы с его дедом, – но остаться свободным, чтобы в более зрелые годы у него была возможность познакомиться с кем-то еще и завести серьезные отношения. С подходящей девушкой, более похожей на нас. «На нас»? «На меня»? Господи, о чем я только думала? Как будто в нашей семье недостаточно сумасшедших.

– Хелен, возьми пиджак, – твердо произносит Эди.

Она встревоженно смотрит на меня. Примерно так же соседи смотрели на маму во время очередного «эпизода» ее болезни.

– Спасибо. – Шерстяная ткань тяжело повисает у меня в руках. Смогу ли я объясниться с Энни и Эллиотом? Разве такое можно простить? Я с ужасом представляю момент, когда придется во всем признаться сыну.

– День был длинный. Я доставлю ее домой, – говорит Эди доверительным тоном, обращаясь к Энни, и берет меня под руку. – Ладно, идем, Хелен, моя дорогая.

– Подожди. Можно я просто скажу Энни… – Мой голос дрожит.

– Мне кажется, сейчас не время, Хелен, – возражает Эди с коротким неловким смешком. Ее пальцы сжимаются на моей руке, предупреждая, что не стоит огорошивать Энни новостями.

– Я… я просто хочу сказать, что из тебя получится замечательная мать, Энни. Правда.

Щеки Энни вспыхивают. Она то ли слишком шокирована, то ли слишком смущена, чтобы ответить. С помощью Эди я неловкими пальцами натягиваю пиджак. На плечах ткань ощущается по-другому. Легче.

Энни распахивает дверь квартиры. Внутрь врывается город. Микрочастицы дизеля и жирный запах кебабов, да. Но с ними и кофейный аромат жизни и надежды. Уже закрывая дверь, Энни останавливается, поднимает на меня свои серьезные изумрудные глаза и тихо говорит:

– Спасибо, Хелен.

Моя душа воспаряет. Это уже что-то. Кажется, будто тихие радости жизни, без которых я жила так долго, что успела забыть об их существовании, вдруг снова стали мне доступны.

Эди поворачивается ко мне:

– Такси?

– Нет, – говорю я, желая что-то себе доказать. – Думаю, мне давно пора попробовать прокатиться на автобусе. Что скажешь?

* * *

Три часа спустя я смотрю на зернистое изображение с камеры домофона. Я надеялась, что это Сильви, которая вернулась из больницы и наконец явилась с новостями про Риту, но нет, это не она. И не Эллиот, который не отвечает на мои звонки. Я вижу седую женщину, просто одетую, показывающую полицейский значок в камеру. В груди панический трепет. Хочется убежать вглубь дома и спрятаться за диваном, как я делала в детстве. Звонок повторяется. У меня внутри что-то крепнет. Ты справишься, Хелен. Я делаю глубокий вдох и открываю дверь.

– Никто не пострадал и вас ни в чем не обвиняют, миссис Латэм, – быстро произносит полицейская. – Я пришла сообщить вам о продвижении расследования по делу Армстронга. – Она снова показывает значок и заглядывает в дом. – Можно мне войти?

* * *

После ее ухода я падаю в плетеное кресло в оранжерее, распахнув двери. Меня окружают террариумы – дело всей моей жизни, сияющее созвездие. Из-за ограды доносится звук церковных колоколов, разлетающийся над Челси.

Я верчу в руках визитку, оставленную полицейской, – доказательство того, что мне не приснился этот разговор. Готова ли я поверить, что после стольких лет этот кошмар наконец закончился? Мардж Гривз арестована, сообщила мне полицейская. Подозреваемая сама сдалась в руки полиции после того, как присматривавший за ней работник, который паковал ее вещи к переезду в дом престарелых, обнаружил ружье и старые патроны, спрятанные на чердаке. Предварительное исследование установило, что они совпадают с пулей, которой был убит Дон Армстронг в семьдесят первом году. Гривз сотрудничает со следствием. Да, полиция полагает, что улик достаточно для предъявления обвинения.

Я плохо помню, что еще было сказано после этого. Внутри меня уже что-то посыпалось, как снег, складываясь в осознание: моя мать думала, что Дона застрелила я. И она не только простила меня, но и сделала все, чтобы меня защитить. Даже вернулась в «Лонс», прикрываясь своим «психическим нездоровьем», – современные врачи наверняка поставили бы ей постродовую депрессию или даже ПТСР вследствие глубокого потрясения. Она любила меня так же сильно, как лучшие из матерей любят своих детей. Мама принесла ради меня огромную жертву и ни разу не отказалась от своих слов. Я вспоминаю ее слова: «Ты не должна думать, что это сделала ты. Остальное не имеет значения». Я запрокидываю голову и щурюсь на предзакатное солнце, пока перед глазами не начинает мелькать мамино платье с зеркальными осколками, трепещущее посреди деревьев. Мама медленно оборачивается, посылает мне последний воздушный поцелуй, улыбается, а затем исчезает.

54

Рита

десять месяцев спустя

МОЩНЫЙ ПОРЫВ ВЕТРА пробегает по деревьям, встряхивая весеннюю листву, как пригоршню монет. Рита, на всю жизнь запомнившая список лесных опасностей, перечисленных Мардж, невольно поднимает взгляд. Но никакие ветки не сыплются на землю. В конечном итоге именно Мардж – Мардж! – оказалась самой опасной из всех. Не хуже какой-нибудь бледной поганки. А Рита понятия не имела.

– Секундочку, Сильви. – Она останавливается, чтобы отдышаться, и чует сладкий аромат дикого чеснока. Лес пушится по краям. Рита боится, что вот-вот в него провалится.

– Ты как, мам? – Сегодня у Сильви такие ясные глаза, что в них отражается лес. – Может, тебе присесть?

– Ну уж нет. – Рита бы с удовольствием присела.

Она теперь быстро устает. Но отказывается в этом признаваться. Терпеть не может, когда вокруг нее суетятся. Восстановление тянется раздражающе долго. Она часто просыпается с туманом в голове, который рассеивается только через несколько минут. Приходится постоянно просеивать память, чтобы найти нужные повседневные слова и знакомые имена, как раковины в прибрежном песке. Но иногда ее растревоженное сознание выбрасывает на берег неожиданные драгоценности, давно забытые сокровища: голос матери, запах ее волос, папина борода, покалывающая кончики пальцев. По крайней мере, воспоминания о родителях стали ближе. А на этих выходных она наконец почувствовала, что окончательно возвращается к себе – и к семье, изменившейся так, что не узнать.

– Мне просто нужно немного перевести дух. – Рита застегивает свое бежевое пальто – подарок Хелен, безупречный крой, не хуже тех, которые ей доводилось надевать во время работы моделью, с чудесной темно-синей шелковой подкладкой. – Ты уверена, что мне все это не чудится, Сильви? Это точно не побочные эффекты лекарств?

Сильви смеется, и отголосок этого смеха еще долго тает у нее в глазах. Ее хорошее настроение во многом заслуга Джейка, с одобрением думает Рита. У нее хорошее предчувствие насчет этого лодочника.

– Посмотри вон туда, мам, – шепчет Сильви, указывая на лесную полянку, где расположились Энни и Эллиот, сбежавшие от стариков. Эллиот сидит на бревне, Энни – у него на колене. Уткнувшись подбородком ей в плечо, он с улыбкой смотрит на сверток у нее в руках: Поппи, само совершенство, с черным пушком на голове и голубыми глазами, названная в честь матери Риты. Крошечная ручка тянется вверх, ловя в кулачок свет и тень, листья и небо.

Сердце Риты переполняется нежностью. Малыши обожают лес. Мы рождаемся с любовью к деревьям в сердце, решает она. Это как любовь к морю. Рита надеется, что, когда осенью молодое семейство переедет в Кембридж и Энни начнет учиться, они все же смогут выбираться в лес, чтобы дать Поппи порезвиться. Она подозревает, что так и будет.

Взрыв смеха. Рита оборачивается и всматривается вперед. Господи.

Тедди. У нее перед глазами все еще стоят обвисшие лямки его детского комбинезона. Эди, бодрая, в ярко-желтой куртке из искусственного меха. (Тридцать одна тысяча подписчиков в соцсетях, и это только начало, уверяет Энни. Больше, чем все население Барнстапла. Мир сошел с ума.) А еще дальше по тропинке – да, вон они, Хелен и Кэролайн. Болтают. Они беспрерывно разговаривают.

Нет, они не похожи на единоутробных сестер. По словам Кэролайн, в ее джинсы из «Таргета» поместится четыре Хелен вместе со всеми ее нарядами от «Шанель». Но почему-то эти двое идеально сочетаются.

* * *

Дыра в том месте, где должен быть рот. Младенец без лица. Мысль об этом пришла Рите в голову через несколько недель после удочерения Сильви. В голове всплыло смутное воспоминание о ребенке, которого она видела в больнице в детстве, пока восстанавливалась после аварии. Мальчик стыдливо прикрывал рот рукой. После этого она начала беспрерывно думать о малышке Харрингтонов.

Найти девочку, поступившую в приют с двусторонней расщелиной нёба или иной челюстно-лицевой аномалией, рожденную в Лондоне в конкретный период времени, оказалось не так сложно, как она думала. Никто не хотел удочерять малышку, которая не умела улыбаться. В свидетельстве о рождении не был указан отец. Небольшое расследование помогло установить, что ее записали под девичьей фамилией Джинни. Дата рождения была сдвинута на день. Уолтер явно приложил все усилия, чтобы замести следы.

Бедняжка Джинни к тому моменту уже умерла. Но Уолтер был жив. Рита просыпалась в холодному поту, воображая, что он вот-вот явится, чтобы отнять Кэролайн и настроить соцзащиту против них. Эта тревога всегда давила ей на грудь: человеку, который однажды потерял семью, нетрудно представить, что это может случиться снова. Чем больше у тебя есть, тем больше можно потерять. Лишиться всего в одно мгновение. Робби тоже опасался влияния Уолтера. Его храбрая дочурка уже столько всего перенесла, в том числе множество операций на лице. Поэтому они не рассказывали ни одной из девочек всего, что изначально планировали рассказать. Должны были рассказать.

Ей казалось, упоминать Харрингтонов слишком опасно. Чем меньше она о них говорила, тем бледнее становились воспоминания о них, пока вовсе не превратились в смутные тени, мелькающие где-то по краям залитой солнцем поляны. Рита никогда не упоминала о том, что семья, у которой она когда-то работала, как-то связана с биологической матерью Кэролайн, не говоря уже о предполагаемом отце и его трагической гибели. Она планировала рассказать. Даже сберегла несколько газет. Но все откладывала.

Они даже не осмеливались свозить девочек в лес. Робби иногда возвращался туда – незаметно, анонимно, чтобы просто побродить там в одиночестве. А еще, работая в своей мастерской, он рассказывал девочкам про деревья, про кольца, которые оставляет время внутри их стволов, про сотни видов, живущих в ветвях дуба. Он давал им кусочки дерева – отшлифовать или просто пощупать. Водил их в походы и возил в поездки в другие леса. Рита надеялась, что этого будет достаточно.

Но оказалось, что нет, так ведь? Мудрость, пришедшая с годами, и дальновидность, порожденная пребыванием на ледяном краю смерти, подсказывают, что Рита никогда не умела вовремя обо всем рассказывать. Ей всегда мешает страх потерять кого-то, кого она любит.

Разумеется, если бы хоть одна из ее дочерей спросила… Но Кэролайн и Сильви, встав на цыпочки, вместе протянули руки к засову и заперли тяжелую дверь.

– Мам, не будем забывать про Уолтера, – мягко произносит Сильви, выдергивая ее из мешанины мыслей.

– А лучше бы забыть, – отвечает Рита, обходя папоротник-щитовник, который с удовольствием рассмотрела бы получше.

* * *

Тедди ставит урну с кремированными останками на землю. Его собака кружит рядом, принюхиваясь.

– Псина уже облизывается! – восклицает Эди. – Ах ты негодница!

Рита замечает, что Кэролайн и Сильви, стоящие бок о бок, незаметно держатся мизинчиками. Они делали то же самое, когда были маленькими. Никогда не объясняли зачем. («Секрет!» – кричали они в унисон.) В детстве все это проделывалось с крайней серьезностью, но сегодня они подмигивают друг другу и прячут улыбки.

– Ладно. Где наши голубки? – Тедди оттаскивает собаку за ошейник и осматривается по сторонам.

– Ой, оставь их в покое, Тедди. – Эди фотографирует урну на телефон. – Не хватало еще, чтобы малышка надышалась Уолтером.

Рита вдруг вспоминает, как Робби объяснял, что, когда в лесу падает огромное дерево, в освободившееся пространство устремляется свет и воздух, спящие семена пробуждаются и новая жизнь устремляется ввысь, хватаясь за свой шанс.

– Что ж, прощай, старик, – говорит Тедди, опускаясь на колени, чтобы снять крышку с урны.

Рита чувствует себя странно. Несколько секунд уходит на то, чтобы понять, что это не капризы ее затуманенного мозга, ставшие привычными после комы. Это вернулось старое чувство загнанности, которое она испытала здесь много десятилетий назад.

– Тедди, – слишком громко произносит Рита. Все поворачиваются и смотрят на нее. – Я надеюсь, никто не обидится… – Она в любом случае это скажет. – Но, думаю, мне не стоит при этом присутствовать. Нет, правда. Я лучше вернусь в дом и выпью чашечку вкусного чаю. – Как только она произносит эти слова, загнанное чувство ускользает, как веретеница с листа папоротника. Иногда Рита даже радуется, что уже не молода. Что научилась говорить «нет».

Ее догоняет Сильви.

– Не могу притворяться, что скорблю о нем, – тихо бормочет Рита, шагая прочь.

– Я тоже. – Сильви достает из кармана ключ от машины и помахивает им в воздухе. – Не желаете прокатиться в «Порше» вместо чашечки чая, уважаемая прабабушка? Тедди одолжил мне свою машину.

– Правда? Вот этого монстра, что стоит у ворот? – От одной мысли об этом ей становится смешно. – Нет уж, спасибо.

Еще несколько шагов, и сквозь деревья уже проглядывает крыша Уайлдвуда, покрытая красной черепицей. Так странно думать о том, что однажды Поппи унаследует этот дом. И правильно. Несмотря на косметический ремонт и смену имени, он все равно останется Фокскотом. Так же как Хелен останется Герой. (Те же злые, нервные пальцы, что некогда разжигали огонь, теперь создают самые изысканные террариумы из всех, что ей доводилось видеть. Миры под стеклом, воплощение утраченного блаженства.) И садовая калитка, хоть и искусно зашпаклеванная, остается все той же ветхой калиткой, через которую Рита когда-то выбралась в лес на рассвете, одетая в неприличный розовый халатик и ботинки, принадлежавшие человеку, который стал любовью всей ее жизни, но с которым она тогда еще не успела познакомиться. От этой мысли перехватывает дыхание.

Когда они подходят ближе, Рита замечает кое-что еще. Копна белых, как молния, волос сверкает и растворяется в колокольчиковой дымке. Фингерс? Следит за ними? Глаза и уши леса. Зеленый человек, хранящий и раскрывающий тайны. Интересно, что еще ему известно.

И в этот момент смутная мысль, не дававшая ей покоя в эти суматошные выходные, обретает более отчетливую форму. Крупная, как дождевая капля, готовая сорваться вниз. Кажется, это первая отчетливая, оформленная мысль с тех пор, как с Ритой произошел несчастный случай.

Щедро смазанная задвижка калитки защелкивается у них за спиной. Они идут через сад по тропинке, вдоль которой растут белые тюльпаны и тоненькие папоротники, поразительно похожие на Этель. Мысли Риты стопорятся. Это ее шанс. Они с Сильви остались наедине. Нужно что-то сказать.

Но они уже выходят на подъездную дорожку, и Сильви останавливается возле машины Тедди, опасно сверкающей, с откинутой крышей.

– Давай, мам. Разве не здорово будет ненадолго сбежать отсюда? Только ты и я? Посмотреть на горизонт?

Рита думает о том, как ее родители погибли на лесной дороге и что Дон водил похожую машину, и говорит:

– Она же крошечная! Я туда не влезу!

Сильви все равно открывает дверь машины. Уверенность, которую дочь излучает в этом лесу, и этот блеск в глазах заставляют Риту доверчиво опуститься на кожаное сиденье. Ее колени едва не упираются в подбородок.

Сильви запрыгивает на водительское сиденье и втыкает ключ в замок зажигания.

– Подожди. – Сейчас. Сейчас самое время. – Я должна тебе кое-что… – Рита сглатывает. Она много лет боялась этого разговора. Она выстроила всю свою жизнь таким образом, чтобы было проще его избегать. – Поскольку я иду на поправку, мне хотелось бы помочь тебе найти эту… эту Джо. Твою биологическую мать.

Сильви бледнеет. Она явно этого не ожидала. Деревья вокруг них приходят в движение. Расступаются.

– Найдутся же какие-нибудь местные легенды, – нервно продолжает Рита, думая о Фингерсе. – Или можно воспользоваться услугами той компании для поиска родственников по ДНК, в которую Кэролайн обращалась несколько недель назад. Судя по всему, там нужно просто провести ватной палочкой по внутренней стороне щеки. – Ее голос угасает. Все звучит как-то неправильно, как она и боялась.

Сильви продолжает молчать. Где-то высоко у них над головами начинает стучать по дереву дятел. Сердце Риты колотится в том же ритме.

– Конечно, я пойму, если ты захочешь заняться этим одна… – добавляет она, теряя уверенность.

Проходит несколько секунд. Дом смотрит на них сверху вниз, моргая двустворчатыми окнами в ожидании.

– Честно? – Зрачки Сильви расширились, глаза стали похожи на две капли чернил. – Если я что-нибудь и усвоила за последние несколько месяцев, мама, так это то, что я целиком и полностью твоя дочь. И больше ничья. Так же как Энни моя. А Поппи – ее. – Она заводит мотор. Машина вздрагивает, а потом начинает рычать.

По старым костям Риты пробегает дрожь. Она в ужасе. Сердце вот-вот разорвется.

– Боже правый.

Сильви медленно выезжает из ворот, не спеша на поворотах. Но когда дорога выравнивается, она разгоняется так, что их обеих вжимает в спинки кресел. Деревья несутся мимо в своем зеленом изобилии. Волосы развеваются на ветру. И Рита смеется и восторженно вскрикивает, потому что ей больше не страшно, совсем не страшно, и они мчатся так быстро, что очень скоро вырываются за край леса. Мгновение, и он – надо же, ты посмотри! – превращается в узкую полоску у них за спиной.

Благодарности

Большое спасибо моим редакторам, Максин Хичкок, Таре Синг Карлсон и Хелен Ричард. Вы многое привнесли в этот роман, и я считаю, что мне, как писательнице, очень повезло – у нас с вами сложилось прекрасное коллективное сознание. Лиззи Кремер, моему агенту, – как всегда, моя сердечная благодарность. Хейзел Орм, Маддалена Кавачути, Беа Макинтайр, Элис Хау, Ребекка Хилсдон и вдохновляющие команды издательств Michael Joseph и G. P. Putnam’s Sons и агентства David Higham Associates – спасибо вам, спасибо! Мои читатели из числа коллег-писателей: я знаю, что у всех вас целые стопки текстов на вычитку, и очень ценю, что вы уделили время мне. И наконец, моя семья: Бен, Оскар, Джейго и Элис. В конце концов, я делаю все это ради вас. (И ради собаки!) Люблю вас.

Примечания

1

«Обычные люди» (англ.). Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Идеальный день» (англ.).

3

Разновидность канального судна, распространенная в Великобритании.

4

Black Jack – жевательные конфеты (англ.).

5

Дорога, проложенная вдоль канала, изначально предназначенная для буксирования судов вручную или лошадьми.

6

Имеется в виду популярная в Великобритании ярмарочная игра, где для победы требуется сбивать кокосы мячами.

7

Американская телепередача, аналогом которой в России является ток-шоу «Пусть говорят».

8

Актер вестернов, известный ролями метких стрелков-ковбоев.

9

Лесопарковая зона на севере Лондона.

10

Лесопарк, являющийся частью леса Дин и туристической достопримечательностью.

11

Англ. «Дикий лес».

Content

Ева Чейз
Стеклянный дом

1 Рита лес Дин, 4 августа 1971 года

2 Сильви Кенсал-Таун, Лондон, наши дни

3 Рита

4 Гера 4 августа 1971 года

5 Сильви

6 Рита

7 Гера

8 Сильви

9 Рита

10 Сильви

11 Рита

12 Сильви

13 Рита

14 Гера

15 Сильви

16 Рита

17 Сильви

18 Рита

19 Гера

20 Сильви

21 Рита

22 Гера

23 Сильви

24 Рита

25 Сильви

26 Рита

27 Гера

28 Рита

29 Гера

30 Сильви

31 Рита

32 Гера

33 Сильви

34 Рита

35 Гера

36 Сильви

37 Рита

38 Гера

39 Сильви

40 Рита

41 Гера

42 Рита

43 Сильви

44 Гера

45 Сильви

46 Рита март 1972 года

47 Гера наши дни

48 Сильви

49 Гера наши дни

50 Рита октябрь 1972 года

51 Сильви

52 Рита наши дни

53 Гера наши дни

54 Рита десять месяцев спустя

Благодарности

Примечания