Зеленогорский Валерий

Мой «Фейсбук»

Валерий Зеленогорский

Мой «Фейсбук»

До востребования

Первое письмо Анне Чепмен

Дорогая Анечка!

Позвольте мне, старику, Вас так называть, потому что мои возраст и плохая память позволяют мне причислять к своим всех, кто моложе меня, и обращаться уменьшительно и ласкательно…

Ваша история потрясла меня, она перепахала меня, как осеннее поле, полное несжатых злаков; нахлынули разные мысли, которыми я хочу с Вами поделиться, выплеснуть, так сказать, все хорошее из себя и истребить в себе все стыдное, коего в каждом из нас немало.

Я среднестатистический пенсионер с пенсией в три тысячи рублей, но обожаю искусство.

Жить на три тысячи рублей и при этом никого не убить — подлинное высокое искусство.

Сделать грешное мне мешает только природная лень — так я думал раньше, а теперь оказалось, что это совсем не лень, оказалось, что я латентный даос и практикую это учение на подсознательном уровне.

В предпоследнем воплощении я был шаолиньским лазутчиком, а в нынешнем до пенсии работал на доверии в лаборатории внезапного выброса газов на улице Сторожевой в Лефортове, в Институте низких частот высокого напряжения, аффилированном с газовой отраслью.

Много газа испустили мы для своих опытов и ничего не открыли, но отрицательный результат в науке — тоже результат, как говаривал мой руководитель — единственный кандидат наук в нашем академическом гнезде Либерман, попивая кофе «Ячменный колос» с размокшими сухариками «Звездочка».

Так мы добрели с Либерманом до пенсии, и он тупо уехал к внучкам в пустыню Негев, где успешно охраняет стоянку поливальных машин с пенсией, достойной даже для цветущей долины.

Ну бог с ним, с Либерманом, он и здесь был говном, и я ему не раз жестко и резко, по-партийному, врезал при распределении праздничных заказов — он всегда брал себе пакет с черной икрой и красной рыбой, оставляя мне непрестижную красную икру и белую рыбу неизвестного происхождения.

Говно этот Либерман и предатель: член КПСС, а сбежал после путча в 91-м; а я из-за него в партию не попал, он попал, сука, по квоте для нацменьшинств, а я, представитель титульной нации, не попал в партию и всю жизнь просидел за его спиной, даже в Болгарию не съездил по льготной путевке, я не антисемит, но все-таки они очень противные.

Желание работать в органах у меня было два раза. В первый раз после армии я встретил на Птичьем рынке своего однокашника Беляева, который синел в лучах осеннего солнца мундиром капитана ОБХСС и сверкал золотым шитьем погон, ослепляя меня своими эполетами и ботинками югославского производства, в которых отражалось небо.

Я сразу забыл, что пришел купить себе мохнатого друга, и увлекся Беляевым; он, кусая дефицитную в ту пору вафлю «Лесная быль», доложил мне, что вообще кусает он в ОБХСС неплохо: оклад, форма, бесплатный проезд, щенки и попугайчики бесплатно (он курировал Птичку), и корм неплохой.

— Иди к нам, — вальяжно сказал мне тогда Беляев и ушел собирать подать с продавцов мотыля.

Я загорелся и утром, даже чаю не попив, двинулся в отдел кадров районного УВД.

За дверью с табличкой «Начальник» меня весело встретил полковник с глазами уставшей совы, на правой руке у него, на костяшках пальцев, синела наколка «Коля», я крайне удивился: на табличке перед кабинетом чернело на белом «Каблуков Евгений Сильвестрович», я сверил с наколкой, выходила хуйня. Для корректности я просто обратился, как в армии: «Товарищ полковник, хочу служить Родине в подвалах Таганского гастронома, и там, среди копченостей, окороков и охотничьих сосисок, изводить, как крыс, расхитителей социалистической собственности!»

Я сказал, он услышал, потом я подал свои бумаги, мне сказали зайти через неделю, и я ушел, переполненный ожиданием и половой энергией, накопленной в армейских буднях, как масляный конденсатор из приемника «Ригонда» Рижского радиозавода.

Девушка моя оказалась дрянью, не дождалась своего сокола из войск мотострелкового профиля и стала открыто жить с мясником Рогожского рынка за вырезку и мозговые кости для моей бывшей собаки.

Я не Карацупа и своего Мухтара оставил ей, чтобы он не скучал и заодно присматривал за невестой, но пес мой тоже скурвился и поменял меня на кости, стал лизать сапоги новому хозяину, как полицай в период немецко-фашистской оккупации, все они суки, скажу я Вам, Анечка, и притом продажные, но сейчас не об этом…

Когда я пришел за ответом, полковник «Коля» был невесел, он сухо сообщил мне, что я не прошел проверку и таких нечистоплотных во внутренние органы не берут.

Я сразу понял, на что он намекает, — я погорел на письке Куликовой.

Детская шалость в трехлетием возрасте стала стеной между мной и органами; сдал меня, конечно, Мартынов, в этом сомнений не было, севший первый раз в колонию для малолетних за зоосексологию, за зверские опыты по опылению одной хохлатки из курятника Порфирьевны, ветерана НКВД-МГБ-МВД.

Покушение на изнасилование хохлатки посчитали нападением на внутренние органы, и он ушел в колонию по тяжелой статье.

Там он и рассказал следствию о нашей детсадовской троице.

Я в три года полюбил Куликову всем сердцем, на прогулке я нашел ягодку-земляничку и вставил Куликовой в сокровенное место, а Мартынов — мой враг и соперник — скрытно подполз и своим жадным ртом съел ягодку и заодно убил мою любовь, я стал третьим лишним; так я научился считать.

В тот раз меня в первый раз не взяли в органы, я остался на обочине, как улитка на склоне.

Как меня не взяли второй раз, я напишу позже, устал я сегодня, разбередили вы меня, Анечка…

Латентный даос, пенсионер Рувим Кебейченко.

Второе письмо Анне Чепмен

Дорогая Анечка!

Обещал я Вам вчера рассказать, как я не попал в органы второй раз.

Замечу я Вам, что мне всегда было непросто попадать в разные органы, особенно в половые.

Природной меткостью я никогда не страдал, попасть сразу в сокровенные места для меня всегда было задачей не из легких, и только когда встретил я свою голубицу, жену мою, все встало на свои места, даже думать об этом перестал, все на автопилоте; сама делала моя ласточка и навигацию, и дозаправку, и поражение цели, руки у нее были золотые, царства ей небесного…

Теперь я даже не пиарюсь по этому вопросу: синичка моя улетела в мир иной, и я зачехлил ракетку, сам ушел из секса, когда узнал, что я латентный даос.

Мы, даосы, такой фигней не страдаем, у нас все в голове происходит; кого хотим, того и имеем, не спрашивая.

Ну, это все лирика, а по сути. Дело было так…

Осенью 1975 года, в пятницу, после обеда, я заметил, что Либерман читает в ящике письменного стола не Пикуля, а Тору; я понял, что случится непонятное, внутренне собрался, сходил в туалет по-большому, чтобы встретить грядущее с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками, и не ошибся.

Как только Либерман захлопнул свою Тору, раздался звонок; он взял трубку, и лицо его стало серым.

Звонил капитан Сорокин и спрашивал меня. Взяв черную трубку аппарата, я услышал голос своего будущего куратора; голос был сочный, с легкой михалковской визгливостью. Он представился и предложил встретиться у кинотеатра «Родина» на Преображенке,

— Как я Вас узнаю? — нервно, но с достоинством спросил я, он ответил, что будет в шапке.

Ответ меня поставил в тупик: в те годы все ходили в шапках, в основном в кроличьих, как я вычленю из толпы своего? Я терялся в догадках, а потом… Эврика! Я понял, он будет в ондатре, фасон «Юрта».

Капитаны носили ондатровые шапки, майоры — пыжиковые, полковники по улицам не шастали, их головы венчали папахи из каракульчи (кто не помнит, пыжик — неродившийся теленок, а каракульча — выкидыш ягненка, вот так при «советах» органы относились даже к животным, ну сейчас другие времена, и об этом не будем).

Я пришел раньше, хотел осмотреться, мучительно анализировал, зачем я нужен капитану.

Передумал всякое, вспомнил все до седьмого колена и в результате склонился к версии, что причина — наша совместная с Либерманом работа по военной тематике, которую мы делали в первом квартале по теме «Предельные концентрации наступательных газов силами разных войсковых соединений в полевых условиях».

Мы даже получили с Либерманом патент на установку три нуля восемь бис, которая измеряла убойную силу направленного пучка газов, испускаемых силами одной роты и батальона; до полка мы так и не дошли, тему закрыли из-за интриг в коридорах Генштаба.

Мы с Либерманом получили премию — он, как всегда, на 25 рублей больше, хотя я чуть не заболел на полевых испытаниях под Коломной, отравившись продуктами исследования.

Либерман же в это время сидел в Кисловодске и пил воду из источников, испуская свой сероводород, и валял своего обрезанного «Ваньку» в молочных прелестях профсоюзного работника Веры из города Бугульма.

Называть свой еврейский член «Ванькой» — чистая русофобия, но я понял это только сейчас и только на страницах журнала «Русская жизнь», где тоже гнездились эти пернатые.

Капитана Сорокина я вычленил мгновенно: выправка, стать, ратиновое пальто и шапка не оставляли сомнений — это был он.

Он повел бровью и дал понять, что я должен идти за ним, так мы шли след в след и пришли на рынок, там в мясном ряду он нырнул в весовую, за ним, как крыса под дудочку, зомбированный, нырнул и я, дверь-ловушка захлопнулась.

Он закурил финские «Мальборо» в мягкой пачке и предложил мне, я тоже закурил и подумал: если я попаду к ним, мне тоже дадут «стечкин», шапку и «Мальборо», на душе стало весело, как после травы, которую я курил в армии с другом, хлеборезом Сандриком, уроженцем города Зугдиди.

Тот впоследствии стал авторитетом, и теперь он — смотрящий Пермского края, ну я Вам так, для полноты картины, может пригодиться для расширения контактов.

Сорокин начал издалека, он доложил мне, что знает обо мне все.

Что мать моя Нина Романовна происходит из Хазарского каганата, ее настоящее имя Наиля и папа ее, мой дед, — Рувим; про папу моего он ничего плохого не сказал.

Наш план таков, вы должны помочь Родине, Родина вас не забудет, вы готовы? Время пошло! Время кончилось!

Прошла одна секунда, я согласился, не зная своей судьбы, — данные о моем происхождении меня раздавили, значит, мне теперь придется жить в чужой шкуре, ну что же, подумал я, значит, вот оно, мое новое воплощение.

Я кивнул, он улыбнулся, и я понял, что клясться на крови не придется, я не люблю кровь, я люблю курицу, и голубцы, и еще маковый пирог и варенье из белой черешни, ну это так, Вам для сведения, если в гости позовете.

Сорокин продолжил: в стране есть отдельные отщепенцы, желающие покинуть нашу Родину, предать ее из-за временных трудностей с продовольствием.

Прикрываясь националистическими лозунгами об исторической родине, они рвутся туда и тем самым порочат светлое дело социализма, им надо дать по рукам, а кое-кому и по голове, и мы дадим, с вашей помощью в том числе.

Вы со всей семьей выезжаете в Израиль, потом мы вас в дипломатическом багаже перевезем в США, вы внедритесь в эмигрантское отребье, и потом мы вас вернем в трюме сухогруза «СТЕРЕГУЩИЙ».

На Родине напишете книгу «Я выбрал свободу», вам помогут товарищи из ТАСС, группа уже сформирована.

Мне все нравилось, даже обрезание мне делать было не надо: еще в армии мне после антисанитарной жизни в товарном вагоне, который вез меня на целину убирать невиданный урожай 72-го года, сделали обрезание по причине фимоза; хирург в районной больнице города Павлодар отсекла все лишнее, как Микеланджело Буанаротти, и член из синего стал розовым, и все стало вокруг голубым и зеленым, как в кинохите жестоких тридцатых. С тех пор я заболел искусством, а до этого страдал только венерическими и ОРЗ.

Сорокин попрощался сухо, попросил его не искать. Вас найдут, ведите себя естественно, выйдите из профсоюза и перестаньте выписывать газету «Правда».

Это первый этап, с намеком сказал Сорокин и исчез, как Воланд на Патриарших…

Третье письмо Анне Чепмен

Дорогая Анечка!

Я продолжу свою «Илиаду» (в смысле одиссею моей второй попытки) попасть в органы и исполнить свою заветную мечту.

После встречи с Сорокиным жизнь моя наполнилась смыслом, как грудь матери — молоком перед выкармливанием пятого младенца от неустановленного отца; я стал осваивать профессию агента-нелегала.

Я и раньше следил в те сладкие советские времена за своей Розой, так просто, для навыка, повода она не давала. Хотя один раз было.

Сейчас, когда дети выросли и меня с ними связывает только кредитная карта, я признаюсь Вам, что один раз я ее поймал.

Вы не удивляйтесь, это было у нее с Либерманом — моим начальником, научным соратником и конченой тварью, идущей со мной по жизни; мы сейчас, конечно, с ним не пересекаемся, я живу, как и раньше, по Эвклидовой геометрии, а он всегда жил по геометрии Лобачевского и шел кривым путем, наши параллельные прямые (тогда он еще маскировался под советского человека) пересеклись на диване в гостях у Кирилюка, нашего начальника Первого отдела, который отмечал полувековой юбилей на своей новой квартире на улице Почтовой.

Нас с Либерманом он выделял, как интеллигентов, хотя какой нафиг Либерман интеллигент — так, «образованщина», все по верхам: немножко Северянина знал, Галича пел домашним голосом и на десерт мог прочесть наизусть два стиха Мандельштама — и все…

А вот моя Роза, хотя и работала дефектологом в детском саду, была выпускницей техникума культуры в городе Кинешма.

Она по праву считала себя опорой духовности со времен Киевской Руси, и я с ней был согласен. Как не согласиться?

Из Консерватории она не вылезала, могла «Тамань» прочитать на одном дыхании, вот какая у меня была Золотая Роза, но попала в сети этого таракана Либермана и повелась на Северянина и песенку про гражданку Парамонову; так и взял он ее за живое, психоделик липовый.

Роза и повелась, и прилегла у Кирилюка в кабинете, когда Либерман сети свои расставил, а я в неведении был, в шахматы играл с Кирилюком, в блиц, с форой, у Кирилюка на зоне один мастер сидел, сектант из Литвы, так там он его натянул «е2 — е4».

Так вот, захожу я в спальню — запах ее меня привел, как слепого Аль Пачино, — захожу после поражения 12:10 и вижу, как Роза грудь вздымает, а та волнуется, как Черное море; юбки уже нет, Либерман ужом вьется, я ему говорю, как достойный джентльмен: — «Их мусс» («Я должен, но ты?!»). Либерман все понял, он идиш знал, а Роза сознание потеряла, но я ее простил, она под наркозом была, жертвой стала этого «Вольфа Мессинга» недостреленного.

Хотел уволиться, а потом подумал и не стал: буду я место терять в академической среде из-за всякой дряни.

А Роза, ласточка моя, после этого крестилась и покаяние получила от модного батюшки Геннадия, который служил в Леонтьевском переулке, ныне улице Станиславского, — смешно даже, он кричал «Не верю!», а на нем храм стоял, чудеса!

Ну ладно, это лирика, а дело так было.

На следующий день после встречи с Сорокиным я у Либермана Тору взял на ночь, он удивился, но дал.

Я думаю, у него задание было от Моссада — вербовать незрелых неофитов и некрепких духом советских людей.

Почитал я на ночь — чушь какая-то, любят эти евреи все запутать; заснул, а книга эта вредная так меня ударила по переносице, что залился я юшкой красной.

Роза, воробышек мой, чуть кровь остановила йодом и порцией «Тамани», чуть заснул я снова, как стало мне сниться, что Авраам родил Якова, а потом Иов в ките приплыл; и я проснулся, после такого кошмара я до утра не заснул: только глаза закрою — опять Адам с лицом Либермана мою Розу Евой называет и в сад зовет. Тут кто заснет? Только зверь дикий, а у меня душа тонкая, как наночастица, скажу Вам, Аня, откровенно, вдруг понадобится мятущаяся душа делу нашему справедливому.

Через неделю меня озноб бить начал: не звонит Сорокин; целую неделю не звонил, я уже все передумал: может, в Центре какая заминка, может, градус международных отношений изменился?

Оказалось проще простого. Сорокин наконец позвонил и сказал, что картошку ездил копать на Брянщину, мамке помогал заготовки делать; и назначил встречу на конспиративной квартире в гостинице «Северной» на Сущевском Валу.

Четвертое письмо Анне Чепмен

Дорогая Анюта!

Я закончил прошлое письмо элегическими воспоминаниями о моей супруге-покойнице Розе, которая попала в ловушку к Либерману, но я спас ее от сионистской атаки его жалкого обрезанного члена, я снежным барсом напал на этого похотливого козла и защитил ее честь, но сейчас не об этом.

Ночь сегодняшняя мне далась нелегко, нахлынули видения о первом визите в гостиницу «Северная», что на Сущевском Валу.

Было это лет сорок назад, когда поход в ресторан приравнивался к половому акту, это было так же редко, но только не у меня.

Я замечу Вам по ходу пьесы, что тогда я был молод и хорош (сейчас в это трудно поверить) и тренировал свое любидо в общежитии чулочно-трикотажной фабрики в Сокольниках. Девушки там были доступные, и мне, москвичу, они давали только за перспективу прописаться на моей весьма неплохой жилплощади на Ткацкой улице возле метро «Семеновская».

Привел меня туда мой старший товарищ, специальный корреспондент газеты «Труд» и автор нескольких рассказов, напечатанных на шестнадцатой полосе «Литературной газеты».

Объяснить Вам степень его крутизны сегодня я не могу, но он мог все: взять билет на поезд и самолет, войти в любой театр, купить водку и импортное пиво в «Елисеевском» и даже в Сандунах получить номер для совместной помывки с женщинами.

У него даже во Дворце водного спорта была отдельная дорожка во время тренировки сборной Москвы по многоборью.

Сейчас это делает любая сука, а тогда это доставалось только лучшим или очень богатым буратинам еврейско-кавказского розлива (в хорошем смысле).

Мы ходили с ним в гости к академикам и директорам гастрономов на обеды и ужины, он читал им свои рассказы, и нас кормили на убой, и наливали, и даже предлагали нам своих дочек — для общения, вот такое отношение было к мастерам культуры в период расцвета застоя.

Он дал мне тогда свою визитную карточку, где были ордена — и главное, там было отлито жирным шрифтом, что это орган ЦК КПСС, а этот орган тогда имел всех, и не только женщин, а просто всех и каждого, включая и карательные органы.

Я решил проверить себя, чего я стою без моего поводыря, и пошел в ресторан «Северный» на ужин, залегендировав себя как журналиста центральной газеты.

В том ресторане очереди не было, туда чужих просто не пускали, там сидели очень серьезные люди, ну очень авторитетные, как сейчас говорят пошляки-газетчики.

За стеклом входной двери маячил человек в белом халате, по повадкам бывший майор НКВД на пенсии, и он смотрел на меня, как на пустое место, но я вынул визитку и приложил к зеркальной двери, он увидел ордена и открыл дверь ровно на секунду, а потом опять нырнул в теплый мир праздника, но через минуту показался в черном смокинге величественный господин, похожий на графа, он распахнул предо мной дверь и засиял золотыми зубами 999-й пробы — у него во рту, по самым скромным подсчетам, было двое «Жигулей»; он сам снял с меня кроличью шапку и дубленку, сшитую из тулупа охранника одной колонии, купленного моей мамой на Преображенском рынке.

Меня провели к столу у окошка, и мэтр сам поменял хрустящую скатерть на новую и спросил меня, чего я желаю. Я желал все и сказал, как старший товарищ, ему на ты: «Принеси все вкусное», господин все понял, он вообще все понимал, как профессор психологии, и исчез за бархатной портьерой в своих закромах.

Через минуту две официантки, Таня-Валя, принесли два огромных подноса, там было все: маслята, язык, балык, залом, бочковые помидоры, судачок, два графина с белым и цветным и тарелка зелени и свежих овощей с огорода города Баку; я решил: умру, но съем все, и будь что будет.

Господин в черном подошел и извинился, что нет икры, я извинил его и сказал вальяжно, что материал о ресторане будет в пятницу, в рубрике «Маяки столичного питания».

Он пятился задом и одновременно кланялся, как китайский болванчик на моем пианино, на котором я так и не научился играть.

Ел я долго, с перерывами, выпивал из двух графинов и довольно скоро окосел основательно; уже пришли музыканты, старые хмыри, игравшие когда-то самому Васе Сталину на последнем этаже гостиницы «Москва».

На сцене пел человек, похожий на Фрэнка Синатру.

Я был изрядно пьян, в состоянии «Остапа понесло».

Я щелкнул пальцами, как Игорь Кио, и сразу предо мной возникли Таня-Валя, их уже не было двое, они слились в одно целое, половина была белой, а вторая — черной, и с этим целым я пожелал танцевать под песню «Мой путь».

Таня-Валя глянули на метрдотеля, тот кивнул, и началось; хмырь объявил, что эта великая песня звучит в мою честь — но под именем Виктора Терехина из солнечного города Люберцы.

Зазвучал «Мой путь» на языке оригинала, и мы поплыли с Таней-Валей по паркету; во время припева, когда вступили духовые, я чуть не заплакал, это мой путь, подпевал я, обнимая четыре сиськи и две жопы.

Второй куплет я пел уже на сцене, и оркестр аккомпанировал стоя, как оркестр Гленна Миллера самому Синатре, а потом я упал прямо на стол уважаемым людям, прямо в блюдо с хинкали попала моя нога, и я закрыл глаза, понимая, что мой путь завершен.

Но случилось чудо: им объяснили, что я из ЦК, они простили представителя правящей партии, очнулся я в бельевой, где лежал на ворохе белья.

Меня гладили мои наперсницы и дули на шишку на лбу по очереди, из зала опять звучал «Мой путь», я встал и вернулся к столу, где была уже вторая перемена блюд.

Потом я упал еще раз, и мой путь чуть не завершился окончательно.

Убирать разбитую мною посуду вышла в зал наша институтская лаборантка Инна, мать-одиночка и хороший человек; увидев меня, жалкого третьекурсника, в роли Хлестакова на губернском балу, она онемела, онемел и я; сразу протрезвев, я в момент стал Вольфом Мессингом и взглядом дал понять, что мы незнакомы; я был в шаге от провала, и она поняла меня и стала вести себя как жена Штирлица в кафе; я заказал песню из одноименного фильма, и она все поняла.

А потом, Аня, у меня началась конспиративная встреча…

В зал входил капитан Сорокин; я был как тетива индейского лука.

Пятое письмо Анне Чепмен

Ну вот, опять, Анечка, я на передовом рубеже; капитан Сорокин — «мон женераль», так я звал его в годы нашего сотрудничества, — мигнул мне левым, рабочим, глазом, и я поплелся за ним через кухню в номера.

Кстати, второй глаз капитан Сорокин потерял во время спецоперации в ресторане «Янтарь» на Электрозаводской в 72-м году, но это официальная версия…

Они с соратниками обмывали звездочки майора К. и попали под замес армян и азербайджанцев, которые уже в те далекие годы, когда дружба народов СССР была витриной для всей прогрессивной мировой общественности, испытывали друг к другу личную неприязнь на почве раздела Измайловского рынка.

Стулом, пущенным в сторону стола лиц кавказской национальности — личности метателей установить не удалось, — ему выбили глаз, а в отчете надписали, что была спецоперация против дашнаков и басмачей.

Сорокин вместо глаза получил грамоту, виновных не нашли, потому что не искали на свою жопу приключений.

Ну сейчас не об этом.

Сорокин привел меня в пыльный номер и стал меня склонять к сотрудничеству с органами, начал он издалека.

Он сначала спросил про Розу, верна ли она мне, как Мария Склодовская-Кюри самому Кюри; будем ли мы с ней единым организмом, как супруги Розенберг при передаче ядерных секретов.

Я замешкался, но про Либермана и Розу скрыл, хотя было дикое желание заложить Либермана по полной программе и занять место начальника отдела, но я не стал, побоялся, что органы уберут Розу, как слабое звено, а мне дадут какое-нибудь б/у из бывших нелегалок времен Первой конной.

Я поручился за Розу, Сорокин усмехнулся каменным лицом, и я понял, что он все знает про Розин срыв в бездну Либермана; потом он сказал загадочно: «Мы вас за язык не тянули, она в вашей группе, и вы отвечаете за нее головой, а я за вас жопой и погонами».

Потом он мимоходом спросил, знаю ли я азбуку Морзе; я ответил, что знаю только сигнальную азбуку флажками, учился в Доме пионеров в школе юного моряка на Красной Пресне после Двадцатого съезда, когда жил временно у дедушки, бывшего врача-вредителя, реабилитированного нашими славными карательными органами с незначительной травмой головы, приведшей к полной глухоте.

Сорокин кивнул, он знал об этом и даже знал человека, который отрезал дедушку одним ударом от мира чарующих звуков.

Но он при этом заметил, что партия осудила незаконные методы следствия и виновные понесли наказание, а дедушка умер дома и претензий не имел, просто радовался тогда, что не ослеп, все-таки видеть лучше, чем слышать.

За это ему дали квартиру, как жертве репрессий, и я в ней живу и радуюсь, что дедушка малой кровью решил мой жилищный вопрос.

Либерману, конечно, повезло больше: трехкомнатная на Таганке с паркетом за обоих расстрелянных родителей, умеют все-таки евреи устраиваться, ну это к слову.

Потом капитан достал бутылку коньяка «Три звездочки» и блюдце с лимоном, слегка заветренным, мы выпили за наше дело по стакану, и я ушел, шатаясь на ватных ногах.

Сорокин сказал, чтобы я поплотнее работал с Либерманом, есть мнение, что он учит иврит и готовится покинуть Родину, предать наши идеалы в угоду мировому империализму.

Я дал слово капитану — бывает же такая радость, когда порученное дело совпадает с личным интересом.

Роза встретила меня гусем с яблоками и шарлоткой; я ей пока не открылся, хотя очень хотелось и чесалось, но я знал про закон омерты и молчал.

Ночью меня разбудил звонок Сорокина, он был пьян и просил какую-то Люсю, видимо, решил переночевать на явочной квартире и, не теряя времени, провести контакт с очередным агентом своей сети.

Я положил трубку и стал читать в Талмуде недельную главу: Сорокин обещал проверить.

Шестое письмо Анне Чепмен

Шалом! Дорогая Анечка!

После освоения первых глав книги Исхода я потихоньку начал врастать в шкуру еврея, появилась перхоть и желание сказать Розе все, что я о ней думаю.

Я скажу Вам, Анечка, у каждого свой Египет, у каждого свой плен, я из своего плена так и не вышел, хотя больше сорока лет ходил, как баран, на веревке по пустыне социализма, сначала развитого, а потом зрелого; но строй умер, не приходя в сознание, как наш великий кормчий по имени Иосиф, дрянь такая, хоть и с библейским именем.

Ну это так, между делом, а по делу нашему шпионскому момент тогда был сложный.

Сорокин не звонил, Либерман был на больничном, опять своим геморроем хотел сорвать план опытно-конструкторских работ первого квартала, вредил, как мог; но я мобилизовал здоровые силы коллектива, и план мы вытянули на 103 % против марта 73-го года.

Я приступил к активной фазе легендирования, надел на профсоюзное собрание кипу и своими действиями парализовал работу профсоюза, школы коммунизма, если Вы помните лозунги благословенного времени, когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли.

Я знаю, что Вы помните, я видел, как Вы поете песню «С чего начинается Родина» с нашим нацлидером, дай бог ему здоровья еще на двенадцать лет.

Ну сегодня не об этом.

Вечером я пошел в рыбный купить своему коту минтая, кот у меня золотой был, любил меня бешено; я его не баловал, но только он меня понимал, и мне кажется, что он мог даже говорить, но боялся наговорить глупостей Розе, которая его ненавидела, и потому молчал, в его зеленых глазах — кстати, у меня тоже такие — я иногда читал такую глубину, что страшно становилось.

Когда мы вместе смотрели программу «Время», он так смотрел на Политбюро, что мне казалось: его скоро посадят, и меня заодно; он чистый антисоветчик был, «Правду» рвал в клочья, а вот «Науку и жизнь» никогда — он ее, кажется, читал по ночам после меня и даже кое-что помечал, но его уже нет давно; видимо, в новом воплощении он стал человеком и живет на берегу Тасманова моря в Новозеландии; мне баба одна звонила пару лет назад, она была моей любовницей на работе, так она сказала, что видела мужика с глазами моего кота. Я ей, конечно, не верю, она и тридцать лет назад дурой была, но давала везде — и в кабинете, и между гаражами, и в летний зной, и в зиму снежную; и Розе все рассказала и факты дала, что у меня родинка на члене… Такого говна тогда я от Розы огреб, врагу не пожелаешь.

Но сегодня я не об этом.

Так вот, захожу я в рыбный, стал в очередь с другими гражданами и читаю «Блокнот агитатора».

Были такие книжки, Анечка, которые давали нам для сдачи Ленинского зачета в Университете миллионов; вся страна училась раз в неделю, не то что теперь, когда все только про ментов смотрят и баб голых; в СССР секса не было, а в России нет любви.

Поверьте мне, старику, я толк знал в этом вопросе, у меня на фюзеляже две сотни пораженных целей, а Розу никогда не обижал, давал ей гормоны по требованию — с сердцем и без сердца.

Она, правда, нежаркая была, но я ее не принуждал, пыл свой остужал на чужих подушках, чтобы не оскорблять ее своими грязными фантазиями.

А вот Либерман — сука. У него результат по бабам лучше был, до сорока пяти мы ноздря в ноздрю шли, а потом у меня сердце барахлить стало и в почках песок заскрипел, а он, здоровый бык, до сих пор с марокканской еврейкой живет, но это я вам позже расскажу, когда мы ближе познакомимся.

Подошла моя очередь, рыбник отвесил мне минтая и завернул в бумагу серую, а на ней — инструкции от Сорокина по подготовке к заброске на территорию предполагаемого противника.

Пунктов немного, но все важные; удивило предписание усилить алкогольную составляющую и чаще нарушать общественный порядок, сразу не понял глубины замысла, но с годами пришло понимание: он желал показать меня ЦРУ с дурной стороны, чтобы не допустить перевербовки в случае моего провала; дальновидным человеком оказался капитан Сорокин, умища в нем было уйма, как у Канариса, не зря он теперь руководит собачьим приютом в Раменках, звери у него по струнке ходят и не лают.

Недельный отчет по Либерману получился емким, все-таки выследил я его. Позвал его на бега сходить в среду — отказался, а он азартен был, немало мы с ним просрали на лошадках, коней знали и наездников, со значительными людьми стояли на центральной трибуне, с Аркановым знаком с тех пор и с Ширвиндтом Александром Анатольичем — заядлые лощадники были, говорили нам, что половина здания ипподрома за их бабки построена.

Так вот, отказался Либерман, и я пошел за ним после работы; на Ногина он вышел, я за ним, скрываясь в складках местности. Он по Солянке двинул, но в синагогу на Архипова не повернул, по Ивановскому пошел, потом метнулся в Петроверигский; я уже подумал, что он в костел зайдет, — нет. Там у баптистов дом собраний есть, но он и тут прошел равнодушно — и в очередь встал за черешней румынской, ее только что выбросили, а он уже второй в очереди!

Взял; а я нет, не мог же я себя обнаружить на задании — так, облизнулся на дефицит, но не подошел, как в песне «У советских собственная гордость, на чужих мы смотрим свысока…», это я о Либермане.

Он вышел на Маросейку, зашел в «Диету», вышел с двумя курами с когтями синими, как у девок сегодня, пошел к метро, но потом резко пропал, мелькнула в толпе голова его плешивая и растворилась, я аж похолодел, где он так научился от слежки уходить, кто учил его, но рассуждать времени не было, я принял решение и двинул в синагогу.

Встал у «Советского спорта» и стал мониторить переулок: место тихое, обзор хороший; через полчаса он вышел с дополнительным пакетом и пошел к метро — и тут я его достал.

Подошел к нему на эскалаторе и в спину сказал: «Гражданин Либерман! Вы арестованы, как пособник сионизма!»

Он головы не повернул, но я заметил, что он жидко обосрался и, сходя с эскалатора, попытался скинуть пакет с мацой, которую получил от синагоги как пособник.

Я его остановил и сказал громко: «Вы в кольце, перестаньте, вы изобличены!» — и тут он увидел меня и позеленел, стал на меня шипеть, как гадюка, и даже два раза плюнул в меня, но я только смеялся.

Седьмое письмо Анне Чепмен

Доброго времени суток, дорогая Антуанетта!

Видел Ваши фотки в нескромном журнале, скажу Вам без обиняков — хороша, очень хороша, и в коже, и без; я сейчас уже не в строю, но пока еще не ослеп и понимаю, что такое хорошо и что такое плохо — так у Вас хорошо.

Я такое видел только у Кати из парткабинета; когда она меня приблизила, поиграла мной, а потом швырнула на гвозди, так что я спать не мог.

Две недели страдал, как Рахметов, но Роза моя меня спасла тогда — стала меня бить ремнем и бытовой техникой, когда ей признался, что Катин теплый бок манит меня уйти из семьи.

Вот такое со мной случилось в далеком 74-м году в городе Сочи, на семинаре по повышению качества новой техники в санатории «Шахтер», вот так коммунисты нас, беспартийных, ставили раком.

Я до сих пор помню теплый бок этой партийной сучки и золотые волосы — на всех, замечу, местах, натюрель, чистая львица, прости господи, неспетая песня моя.

Ну, это так, сегодня не об этом.

После моей шутки в метро с Либерманом он со мной не разговаривал, обиделся, и даже на обед со мной не ходил, но в конце недели вызвал меня в кабинет официально и, дверь поплотнее закрыв, начал издалека:

— Рома! Мы дружим с тобой десять лет, всякое у нас было, но подлости совершать с близкими людьми — это ту мач, — он любил иногда ввернуть импортные слова, показать, так сказать, свое превосходство надо мной; знал он, что я французский учил в школе и вузе, но, кроме сказки про мальчика Нильса и гуся, по которой я тысячи сдавал, ничего не знал; этот мальчик Нильс даже снился мне, когда я чуть в армию не загремел — три раза зачет сдавал по языку, а как сдать было, если в нашей вечерней школе за один алфавит пятерку ставили.

— Что с тобой происходит, Роман? Откуда ветер дует? Тора, кипа, ты куда собрался? Зачем тебе это превращение, Кафки начитался?

Жуком легче стать, чем евреем.

Я молчал, он продолжил:

— Я тебе как другу скажу, я не советую. Ты думаешь, что войти в другую реку просто, этот философ гребаный, который сказал про реку, мудаком был; хочешь веры — крестись, но к нам не надо, я тебе как внук раввина говорю: сменить веру — это как пол сменить, ты этого хочешь? Хочешь, чтобы у тебя сиськи выросли и каждый тебя имел во все места? Очнись, не делай этого.

Вот посмотри на Авдеева из лаборатории цепей. Ну какой он Авдеев? Все знают, что он фамилию жены взял, чтобы мимикрировать под представителя титульной нации, в партию вступил, военщину израильскую осуждает, анекдоты рассказывает только про Рабиновича и сам смеется громче всех. Стал ли он ближе русскому народу? Нет, Рома.

Висит он, как говно в проруби, ни вашим ни нашим, харю свою не спрячешь, ручки свои маленькие аппаратом Елизарова пролетарскими не сделаешь; живи в своей шкуре, Рома, против генов не попрешь.

Если ты выехать собрался, то тебя Роза вывезет на своей бабушке Рахили, вот тебе и транспортное средство в другую жизнь. Но не советую, там пустыня, ты скучать будешь, ну как ты без леса и речки, без тропинки своей и березового сока, которым щедро тебя поит Родина?

Я молчал, как коммунист на картине Иогансона «Допрос коммуниста». Сорокин предупреждал меня, что возможны провокации Моссада, Сохнута и Джойнт, и я твердо сказал Либерману:

— Знаешь, Яша, не твое это собачье дело, не брат ты мне, Каин, — и попер по полной программе, как в Талмуде. Либерман офигел, да так сильно, что к стулу прилип. Отбил я его атаку вражескую и вернулся на место рабочее, и кипу надел, и стал раскачиваться на стуле, как у Стены Плача…

И тут позвонил Сорокин и гордо сказал, что управление одобряет его план, так что завтра встреча в «Метрополе» с куратором американского направления.

Восьмое письмо Анне Чепмен

Добрый вечер, Аннушка!

Вы уже разлили масло на Патриарших?

Извините меня, дурака, это я так шучу; просто увидел Вас в программе «Время» с мандатом правящей партии и подумал: вчера без трусов в «Плейбое», сегодня с мандатом, чудны дела твои, господи.

Так вот, пошел я в «Метрополь» на встречу со своими кураторами из органов; волновался так, что Роза мне корвалолу налила и перекрестила — а тогда, Анечка, только интеллигенция крестилась в поисках смысла жизни, не вся, конечно, но были люди, особенно евреи.

Захожу я в ресторан и голову теряю: красота, Врубель, интуристы, пахнет вкусно и халдеи в белых смокингах летают по залу с серебряными подносами, а на сцене три бабы на арфах играют что-то элегическое, по-моему — Вторую сонату Брамса си-бемоль-мажор; тогда по радио каждый день классику передавали — не захочешь, а запомнишь, а теперь козлов каких-то крутят, противные они какие-то и петь не умеют.

Сорокин из-за спины прошелестел и с уханьем спящего филина шепнул идти за ним, привел в кабинет на втором этаже, и я увидел своего Штирлица.

Хорошенький такой румяный господинчик с бобриком седым, я таких много видел.

Они с заднего прохода в сороковом гастрономе с пакетами выходили в Фуркасовский переулок; у меня в этом гастрономе баба работала одна, я там тоже отоваривался, но редко, только когда от товарищей оставались невостребованные ими деликатесы — ну там командировки в дальние страны или второй свежести на списание.

Бобрик посмотрел на меня ласково и говорит: «Так вот вы какой… Ну-ну…»

От этого «ну-ну» у меня живот заболел, как школе в бывало у доски, когда стих не выучил.

Присел я, мне рюмочку налили беленькой, я махнул, грибок подцепил белый, и как-то отпустило.

Седой бобрик маслинку сжевал и сказал весомо, что наверху меня одобрили и заброска будет через три месяца.

— Готовьтесь, товарищ, не подведите Родину! — И исчез, не в дверь ушел, а прямо в стену прошел, как Коперфильд; я обалдел, я с Кио выпивал, но он такие штуки проделывать не мог, хотя выпивал хорошо и человек приятный.

Остались мы с Сорокиным тет-а-тет, он предложил не стесняться и наваливаться на еду и выпивку, я решил: поем отечественное, когда еще такое изобилие увижу; в эмиграции даже Ленин только пиво пил, а мне уж на карман много не дадут.

И я навалился. Все съел: и холодец, и солянку, и судачка, и котлету по-киевски, и окорок, и даже тарелку сыров на десерт умял, я ведь до этого только пошехонский ел.

Сорокин подождал, пока я с сыром закончу, а потом спросил резко, как хлыстом щелкнул: «Что у тебя по Либерману нового?»

Я, как тигр на шаре, на лапы встал, очнулся от дурмана сладкого и доложил стоя.

— Либерман вчера сотрудников мацой угощал, говорил, что тетка из Риги галеты передала. «Кушайте на здоровье», — говорил и улыбался гадко при этом, даже начальнику Первого отдела занес — видимо, отравить желал сталинского сокола, — высказал я свою версию, — не в буквальном смысле, а в идеологическом.

Сорокин губами пожевал виртуальную мацу и плюнул на ковер, не смог сдержаться.

— Ну, сука жидовская, Сахаров гребаный, мы тебе покажем мацу, когда время придет, — сказал резко, и я понял, что Либерман уже не жилец, и место его станет вакантным, и его займу не я, а Коптилин из Третьего отдела; и так горько мне стало, Аннушка, что я заплакал, а Сорокин сказал: — Не ссы! С задания вернешься — найдем место, мы своих не бросаем.

Девятое письмо Анне Чепмен

Извините, что задержался сегодня с письмом, кровь сдавал в поликлинике по месту жительства, очередь была, море крови испортили, коновалы, своей программой «Здоровье».

Программа есть, а здоровья, увы, уже нету, геноцид районного масштаба, чтобы не обобщать.

Сосед мой в очереди газету читал.

Оказывается, Анечка, наши-то фронт создали. Был бы я помоложе, тоже на фронт пошел бы, на наш, невидимый, где мы с Вами отдали свои силы борьбе против империалистических акул однополярного мира.

Вы сейчас, а я тогда, в ревущие семидесятые, — но кто это теперь помнит…

Теперь придется сидеть в тылу и ждать, когда фронт станет ближе и мы возьмем в тиски этих гребаных олигархов с их ё-мобилями и прочими штучками, которыми они такую страну раком поставили, извините за сленг.

Но я хотел не об этом — так, накипело в котле бесплатной медицины.

Сегодня я Вам обещал рассказать о Либермане, о моем альтер эго, извините меня за такой оборот — он уже 60 лет сидит у меня занозой в жопе, как справедливо сказал Ларс фон Триер об Израиле.

Так вот, Либерман сейчас живет в Израиле, и неплохо живет, по его словам: две пенсии, наша и местная, квартира, медстраховка, по которой ему кровь его поганую дома берут, на террасе.

Он сидит, как барин, и пьет свежевыжатые соки из рук марокканской еврейки, которая за ним ухаживает и даже спит с ним иногда.

Оказывается, ему секс положен по страховке, раз в месяц — из-за аденомы; он справку получил, что это у него профессиональное заболевание, которое он получил от советского режима.

Так он еще и доплачивает из советской пенсии этой черной пантере за свои спонтанные желания; и она, порабощенная и несчастная, должна участвовать в его ролевых играх, где он всегда белый сагиб, а она рабыня, вся в цепях и в коже.

Все это он мне по скайпу рассказывает, когда мы с ним выпиваем в прямом эфире.

Он рюмочку нальет, я налью, мы хлопнем и вспоминаем, как в нашей прошлой жизни все было хорошо.

Баба эта загорелая рядом сидит и ни хера не понимает, улыбается, и гладит моего Либермана по плешивой голове, и говорит ему неприятные слова типа «мой гад», а он улыбается при этом; видимо, из ума выжил старина Либерман.

У меня, Аня, скажу Вам, как родной, секса нет; после Розы я принял целибат, но так иногда хочется укусить кого-нибудь за спелую грудь, засучить, так сказать, рукава и рубить дрова без устали — как сказал когда-то поэт Маяковский, «силой своей играючи».

Годы мои и пенсия не позволяют мне вкусить с этого дерева; я срубил под корень свое Древо желания, посчитал кольца на его основании и прослезился.

Нет, Вы не подумайте, что я намекаю, я понимаю, где Вы, а где я; так, навеяло песней Фрэнка Синатры «Мой путь», которую я слушаю вместо гимна в последней редакции, который мне противен.

Вот скажите, Аня, почему так несправедливо устроен мир: Либерману досталось все, а мне ничего; чем он лучше меня? Так было всегда: когда наша сотрудница Лида пришла к нам в отдел на практику в 67-м году, я сразу положил на нее глаз, а она на первой же пьянке по случаю Первого мая положила после двух стаканов вина «Арбатское» свою ногу на колени Либерману, сбросив лакированную шпильку большим пальцем левой ноги и распахнув ширинку этому козлоногому сатиру: оказывается, он пробил ей общежитие, и она отдала ему свою юность за жалкую железную койку в комнате на четверых в общежитии фабрики на Преображенке, где метропоезд выскакивает наверх и едет у тебя на голове в этом пристанище лимитчиков; я там был потом у Лиды, но после Либермана, и так было всегда.

Кстати, Лида уже умерла, ее поезд переехал в Кении, где она работала по контракту в «Зарубежстрое»; засмотрелась на жирафа милая моя и превратилась из Лиды в Анну Каренину.

Завтра, если бог даст, я Вам расскажу, как я уезжал в Америку…

Десятое письмо Анне Чепмен

Бесценная моя Анита!

Я так уже привык к Вам за это время, что, не поверите, сплю и Вас вижу в исподнем, а сегодня видел Вас обнаженной махой, как у Франсиско Гойи, был такой художник испанский, который от сифилиса с ума сошел, но это не умаляет его таланта.

Ван-Гог тоже с ума сошел, отрезал себе среднее ухо, хотя художник был дай боже каждому, очень даже выше среднего; а вот нынешние с ума не сойдут, нет у них его, но это так, по ходу пьесы ремарка.

Вы не подумайте чего плохого, я Вас во сне своем никак не оскорбил, просто восхитился Вашими формами, но содержание Ваше мне гораздо ближе.

Ведь мы соратники, и наше дело правое, хотя не все так считают, — такое время на дворе, мы в кольце врагов, у нас друзей нет, кроме армии, флота и органов, ну Вы понимаете, что я имел в виду.

Анекдот сразу вспомнил на эту тему, про «что имею, то и введу», но не обессудьте, я в КВНе в юности звездой был, но роли мне давали бессловесные.

Я по нужде в КВН пошел, проявить себя хотел, там много таких толстых мальчиков было, да и девочки там, к сожалению, не очень красивые были, так мы с ними в этом гетто и искали любви и телесных радостей; я вижу, до сих пор в этой игре те же проблемы.

Нет, я не против, у каждого должен быть шанс.

Так вот, роли мне давали маленькие, но экспромты мне всегда удавались, в разминке мне равных не было, а потом сгорал.

Так и с девушками было: начнешь энергично, в стиле «аллегро модерато», а потом сразу на коду; это у меня от Розы музыкальный вкус, она очень классику любила, а я больше альтернативу и сексопатологию.

Извините за шутку ниже пояса, ночь все-таки на дворе.

Теперь по сути, как Пастернак писал: «Во всем мне хочется дойти до самой сути…», а дальше Вы знаете.

Впрочем, еще одно лирическое отступление на десерт.

Был у меня доцент один знакомый, так он меня учил на заре туманной юности, что любую девушку можно стихами завалить в койку, если творчески подойти; у него эта практика называлась «Три кинжала».

Начать надо было с чего-нибудь социального, типа Мандельштама или на крайний случай Евтушенко, потом из Ахматовой и Цветаевой что-нибудь залудить, а на контрольный выстрел «Свеча горела…» упомянутого Бориса Леонидовича, и все.

Работало безотказно. Был случай у него, когда рядом в общаге, где он девушку с первого курса лишал невинности, аспирантка картошку жарила с маминым салом, так она после стихов в ту же комнату ворвалась и сорвала с себя одежды.

Вот такой был побочный эффект нашей великой литературы, не то что сейчас, нынешними стихами кого соблазнишь — все денег просят, никакой духовности, одна торговля гениталиями, куда катится мир.

А про Америку я Вам в следующий раз поведаю, устал сегодня от воспоминаний, накатило, знаете, так внезапно; да и Марк Левин в «мордокниге» не отозвался, с фактурой насчет эмигрантской жизни в Нью-Йорке в восьмидесятые подождем, пока у него совесть проснется.

Не решил я еще, как мой герой в Америку попадет; думаю.

Утро вечера мудренее не стало, за ночь ничего не произошло волнующего, а жаль — еще одна ночь бесплодной веткой не прошелестела в саду наслаждений, так бывает, Анечка, поверьте мне, старику, не упускайте миг, потом очнетесь, а поздно будет, и никто, глядя Вам вослед, не цокнет и не загарцует перед Вами, как ахалтекинец перед порожней кобылой на зеленом лугу.

Постскриптум.

Письмо мое на первый взгляд не открыло завесу тайны, но это только на первый взгляд. По сути, как Вы знаете, миром правит любовь, а не мировое правительство из масонов и прочих Либерманов. Отсутствие любви — причина всех бед.

«Каждый хочет любить, каждый хочет иметь и невесту, и друга», — вот такая странная песня Валерия Леонтьева смутила меня ранним утром, и я проснулся.

Совсем обалдели дерьмократы.

Одиннадцатое письмо Анне Чепмен

Ну вот, Аннушка, пришло время для исповеди. Я человек не воцерковленный, в безбожное время в патрулях с Либерманом ходили на церковные праздники, на Елоховской дежурили за отгул, не давали торговать опиумом для народа, а теперь другие времена: каждый норовит свою набожность напоказ выставить, все со свечками, под кадило сами лезут, и ручку попам целуют, и к иконам прикладываются, как когда-то Красное знамя целовали, у каждого второго духовник, а у каждого пятого домовая церковь, и все по монастырям шарятся, от святых мощей не оторвешь, чудны дела твои, ну и дальше по тексту.

Когда пришло время выезжать мне в Америку, капитан Сорокин меня огорошил: во-первых, он Розе ехать запретил, в заложниках оставили мою ласточку, чтобы я по-настоящему не сбежал. Я заартачился сначала, но Сорокин сказал, что в Центре так решили, пришлось мне это проглотить. Во-вторых я поступил тверже: они хотели мною выстрелить из торпедного аппарата атомной подлодки «Иван Калюченко», но я наотрез отказался, не уверенный, что они попадут в цель.

Не мне Вам рассказывать. Помните про «Булаву»? Три раза стреляли при главнокомандующем и не попали даже в Камчатку, а мной хотели во Флориду выстрелить.

Но я побоялся, что, попади они в Аляску, я там сдохну в шортах и сланцах; нет, твердо сказал я Центру, и они изменили концепцию, я полетел обычным рейсом.

В Шереметьеве Роза ревела белугой, мы с Либерманом пили шампанское из горла и прощались навеки, он плакал, искренне думая, что прощаемся навсегда, я тоже поплакал для приличия, когда он сунул мне литровую банку икры, самовар на жостовском подносе и двадцать долларов одной бумажкой на первое время.

Вот такой человек оказался Либерман, а я его свиньей считал; люди познаются в беде, а женщины — ну Вы эту рифму понимаете.

За эти двадцать долларов я купил себе литр виски, блок «Мальборо» и сразу почувствовал себя белым человеком.

В самолете сел рядом с баскетбольной командой какого-то американского колледжа, которая летела из Японии транзитом. Такого количества негров в одном месте я никогда не видел, но вида не подал, только крикнул им над Варшавой, после стакана: «Свободу Анджеле Девис!» — они вздрогнули и убрали ноги с прохода.

После литра я уже не запомнил, как долетели, как я досмотр прошел. Очнулся только на Брайтон-Бич, на лавочке у магазина «Русская книга».

Человек меня разбудил интеллигентный, его собака у дверей книжного делала пи-пи, а он меня потрепал по опухшей морде и сказал: «Велкам».

Оказался он кандидатом наук из города Черновцы, УССР, а там, в Америке, он был дальнобойщиком, а жена его, декан педагогического факультета, держала салон, где делали старухам маникюр и педикюр за деньги одного благотворительного фонда, так я попал к Рае и Семе, моим первым сталкерам в зоне по имени Брайтон-Бич. Я жил у них в гардеробной, которая была больше моей двухкомнатной, среди вороха одежды и ботинок, рубашек и шуб, которые они накупили, когда чуть поднялись, но так и не сносили, а выбросить было жалко.

Я у них жил, а они мною торговали: водили меня по разным домам, где я рассказывал об ужасах советского режима; эмигранты плакали, я крепил их веру в то, что они сделали правильный выбор.

Русских тогда приезжало мало, и я был нарасхват; меня передавали, как эстафетную палочку, и везде кормили на убой, как жертву режима. Я разоделся, как франт, у меня была своя гардеробная, и так я прожил два месяца в пьяном угаре, объятый пламенем любви бывших соотечественников.

О Брайтон-Бич я Вам говорить не буду, все уже видели и знают про этот рай, который построили наши бывшие; типа, входишь в заведение «Капучино», а выходишь всегда из «Пельменной».

Языкового барьера у меня не было: там все говорят по-нашему и не парятся; они мне говорили так: «Мы здесь живем, мы в Америку не ходим, нам и тут хорошо».

Решили мои благодетели зубы мне сделать. Я считал, что мои железные вполне, но они сказали, что это ноу гуд и повели меня к одному дантисту, он в Москве левые зубы делал из золота, жил в шоколаде, но чуть не сел и уехал — и так скучал там, в Америке, хотя жил хорошо, но скучал так, что, можно сказать, даже ностальгировал, а Америку клял, как настоящий журналист-международник, так клеймил, что его можно было бы в ТАСС на ставку брать.

Лева его звали, доктора моего, он зубы мне два месяца делал — сделает один зуб, а потом обед у него дома, я ем, пью и рассказываю ему, как навигатор, трамвайные маршруты; особенно он любил маршрут пятидесятого трамвая «Шоссе Энтузиастов — Каланчевская».

Я рассказывал, а он плакать начинал уже от остановки «МЭИ» на Красноказарменной улице, сын у него там учился от первой жены.

Потом на улице Радио рыдал — он в кожно-венерическом диспансере там лечился, когда первый раз невинность потерял в Лефортовском парке; на Бауманской улице его уже трясло, не остановить — он жил там до отъезда; и тут уже о каждом доме меня спрашивал:

— А «Аптека» еще стоит там? А «Продукты» на углу еще работают?

Там у него мясник был, культурный человек, стихи писал под Игоря Северянина… Про Бауманский рынок я уже старался не рассказывать, там он вообще королем был, все покупал: и огурцы в декабре, и дыни, и виноград — уважаемый человек был.

Так мы с ним ехали по этому маршруту, на каждой остановке выпивая, и на Каланчевке уже оба падали на его газон в ярде; там до сих пор, на Каланчевке, не в ярде, бомжи спят — тогда спали и теперь спят, только теперь их кормят от церкви на Красносельской, а так все по-старому, Анечка.

Завтра продолжим, Анечка, устал я от воспоминаний, да и время уже идти за внуком в школу. Я сам ходил в его возрасте, а сейчас опасно — киднеппинг, мать его, да и педофилы расплодились, как кролики.

Двенадцатое письмо Анне Чепмен

Вчера не написал Вам письма по причине экстраординарного события: у меня изнасиловали внука.

После последнего звонка он гулял на Поклонной горе; мальчик он домашний, кроме компьютера, у него контактов с внешним миром почти нет, родители же его два года работают за рубежами нашей Родины: моя дочь-филолог смотрит за детьми в Сиэтле, ее муж, свинья и бабник, моет посуду в кафе у пакистанца.

Я смотрю за внуком, но в этот раз недосмотрел, каюсь, не мог даже представить, что такое случится.

Мальчик он смирный, не пьет, не курит, так вот, гуляли они классом, а под утро он устал и зашел в кафе «Шоколадница» выпить кофе; я на связи с ним был, каждый час звонил.

Он сидит, кофе пьет, а за соседним столом дамочка сидит и глазами шныряет в поисках жертвы невинной; видимо, целый день у нее облом был или она специально выходит по ночам в поисках радости своей порочной.

Она подсела к моему внуку и так вежливо его стала спрашивать, а он, дурачок, ей все рассказал, она вина заказала, он не устоял, два бокала выпил и поплыл, она под руку его взяла и в машину свою посадила и повезла его к нам на «Сокол».

В Чапаевском парке она изнасиловала его в извращенной форме два раза, а потом довезла до дома, высадила у подъезда, там я и увидел его, бледного, растрепанного, в помаде и блестках в районе ширинки — так эта тварь истерзала моего внука.

Я хотел сразу в органы звонить, но потом передумал; мальчика, правда, осмотрел, шрамов и укусов не нашел; он поблевал немножко и упал на кушетку. Одна странность поразила меня: он улыбался во сне.

Утром я его допросил, он молчал, как герой-партизан Валя Котик, мой котик, моя кровиночка, никак не шел на контакт, не открывал подробностей, но я добился, все-таки кое-какая подготовка у меня была от капитана Сорокина, все, что помнил, внук мне поведал.

Я сел за стол и стал думать, ведь у меня свой план был, как его мужчиной сделать, — хотел я, как в дворянских фамилиях бывало, в день совершеннолетия: в дом приглашали женщину, она, опытная и опрятная, делала из мальчика мужчину. Но срок пока не наступил, хотя подходящая женщина у меня уже наготове была и я даже один раз произвел с ней тест-драйв…

Мальчик с утра принял душ, хорошо покушал и был в отличном настроении, поэтому я решил, что сажать эту дрянь в тюрьму не буду, гуманизм у меня в крови, так нас воспитали.

А потом я посмотрел его свежие записи «ВКонтакте», он написал о случившемся пост, все его френды завидовали и просили адрес насильницы.

Мальчик мой ушел к репетитору, я дверь за ним запер и стал вспоминать свой первый опыт в далеком одна тысяча девятьсот шестьдесят третьем году.

Было мне от роду осьмнадцать лет, и я разрывался между двумя дамами: одна была кассиршей в наших «Продуктах», вторая — лаборанткой в институте на Сущевской улице.

Оба проекта не давали результата, а люди из нашей секции по настольному теннису уже хвастались, что их тела уже обрели половую зрелость. Я сходил с ума, причиной моих неудач было отсутствие места для исполнения задуманного: у кассирши была съемная койка в общаге, а лаборантка была из многодетной семьи, половина которой спала на полу.

И тогда я решился осквернить наше родовое гнездо; в рабочий день, когда все ушли, ко мне в свой обеденный перерыв пришла кассирша, я ждал ее в диком ознобе, еще с дверей пошел на амбразуру без артподготовки, жалкие кассиршины одежды валялись по всему коридору, от входной двери до спальни… Но внезапно позвонили в дверь, это папа пришел на незапланированный обед и отчего-то не сумел открыть замок.

Я не открывал, поэтому папа спустился во двор и стал звонить на домашний телефон; кассирша торопливо одевалась, а я обеспечивал ей отход своим жалким, якобы сонным лепетанием в трубку; она выскочила на лестничную площадку, обогнав папу на считаные секунды.

Папа вошел и прошел в спальню, пытаясь найти следы; он был опытным человеком, видимо, сам не раз инсценировал сон без задних ног. И на своей подушке он нашел чулок кассирши; я сказал, что мама собиралась второпях на работу, и сунул его себе в карман, папа ничего не сказал, но еще целый год мне пришлось ждать, чтобы сошлись надлежащим образом все звезды. Так драматично я расставался со своим детством.

Все вышло в итоге буднично. В молодежном лагере в Анапе одна толстая девочка со второго курса притворилась пьяной, и мы с ней доехали до станции любви почти одновременно; то, о чем я мечтал, оказалось набором хаотических движений, как сказал Иммануил Кант, и только в этом я с ним согласен.

Когда такое происходит в собственном доме, тут не до Америки. Так что свою американскую трагедию я опишу Вам завтра.

Тринадцатое письмо Анне Чепмен

С внуком, Анечка, слава богу, обошлось, ничего не повредила мальчику педофилка; жаль, что химическую кастрацию не узаконили, а так бы я ей устроил… Ну ладно, вернемся в Америку, где мое внедрение шло как по маслу, не вологодскому, как Вы понимаете…

Продолжал я жить у Раи с Семой, по гостям ходил, клеветал на Советскую власть и получал за это свои тридцать сребродолларов, но не тратил, копил на подарки Розе и своему руководству.

Сема в рейсы ездил, а когда приезжал, садился писать докторскую диссертацию о преимуществах социалистической системы.

Я спросил его как-то после ужина: зачем тебе диссертация докторская, Семен, ведь ты в Америке живешь, уважаемый человек — дальнобойщик, дом полная чаша, где ты ее защищать будешь, в Гарварде или в Итоне? — спросил так, для шутки юмора.

Сема посмотрел на меня — так посмотрел, как якобы смотрел Ленин на буржуазию, и сказал торжественно: «Придет время, Советский Союз рухнет, — это он сказал в 1975 году, заметьте, мне лично, он первый предсказал, а не Ванга — мошенница, слепая была, а мужа у сестры увела, недавно по НТВ показывали, слепая, а разглядела, что плохо лежит; так вот, продолжил Семен: — В новой России понадобятся новые люди, и мы вернемся и построим капитализм с человеческим лицом». — Я чуть не обомлел от такой бесценной информации, хотел в посольство наше бежать, но ночь на дворе была.

И он оказался прав, он вернулся и сейчас работает в правительстве, как в воду смотрел; но до этих пор еще дожить надо было, ну а с каким лицом наш капитализм, Вы, надеюсь, сами теперь видите: хари такие, один другого хуже.

Сема меня часто к своим друзьям водил, люди разные вокруг него были, конечно, они — предатели, а за стол с ними сядешь — и вроде люди симпатичные, пельмени кушают, хинкали, поют песни советских композиторов и плачут потом, вспомнив свои палестины, в смысле Одессу, Киев и другие города нашей необъятной Родины.

Я недоумевал поначалу, скажу честно: такие муки терпеть с отъездом, а приехав в Штаты — водку жрать с селедкой и песни петь русские.

Если вам Америка так дорога, так жрите френч-фрайз и пойте Боба Дилана — нет, черный хлеб им подавай, колбасу краковскую и песни про Родину, «которая щедро поила березовым соком».

Я им пьяный не раз говорил: колу вам надо пить, ребята, березовый сок остался там, на том берегу, нет у вас Родины, английский учите, нефиг уезжать было.

Но это я так, зондировал их, проверял окружение провокационными разговорами и однажды перестарался — по харе получил от Петрова, который когда-то сбежал в порту Пусан с рыболовного траулера, где был замполитом, и после года мытарств и проверок оказался на американской земле. Решил я как-то подарок себе присмотреть на день своего рождения, в первый праздник свой на чужбине. Тогда мечтой каждого советского гражданина был двухкассетник, и эта мечта у меня осуществилась как раз через Петрова.

Он работал электриком в немецком супермаркете; мы с Семеном приехали в тот супермаркет средь бела дня, Сема объяснил Петрову про меня и двухкассетник, электрик кивнул и сунул что-то в щиток. Свет в магазине потух, потом включилось автономное электроснабжение, а Петров сказал хозяину, что надо купить новую деталь, и мы втроем поехали к неграм покупать мою мечту.

Приехали на какой-то склад, и там петровские знакомые негры уступили мне за полцены отличный аппарат и даже дали в придачу кассет со своей музыкой; музыка мне, правда, не понравилась, ерунда какая-то наркоманская.

Потом мы с Семой поехали домой; Рая была в салоне, Семен сварил борщ, мы выпили, и Сеня меня угостил травой. Я никогда не пробовал, а тут соблазнился — для полного погружения в местные условия. После косяка мне так хорошо стало, как на сельскохозяйственных работах в Коломенском районе Подмосковья в шестьдесят шестом году.

Я был молодым специалистом, а Либерман уже заведовал сектором, и мы поехали в колхоз сено ворошить.

Там девушка одна была из парткабинета — рыжая, сдобная, незамужняя, Катей ее звали; я уже женат был на Розе, но свежий воздух, труд необременительный и натуральные продукты в сочетании с портвейном по вечерам разорвали мою лебединую верность Розе, как парус из песни Владимира Семеновича. В первый раз, но я, в отличие от Высоцкого, не каюсь.

Увлекся я Катей не на шутку, особенно любил ее на машину подсаживать и со стога снимать — она падала на меня всем своим жарким телом, и мне было сладко, как в фильме «Тихий Дон», — сцена одна оттуда все время в глазах моих стоит, как Гришка Мелихов с Быстрицкой в сене лежит, а она его щекочет травой полевой… В общем, у нас с ней все шло неплохо, но вмешался Либерман, стал к ней тоже свои яйца подкатывать, и понеслось между мною и этой гидрой по фамилии Либерман соцсоревнование за обладание моей Катей.

Вечером, после работы, мы ужинали в школе на террасе для младших школьников — портвейн «777», макароны по-флотски; а потом гуляли втроем: мы бидон несем (за молоком ходили на ферму) и стихи ей читаем — он Сашу Черного, я — Андрея Белого, — а она головой крутит, то ко мне, то к Либерману.

Потом мы ее провожаем и стоим возле ее дома, и каждый ждет, когда другой с дистанции сойдет, а она никого не выделяла; преимущество первых дней я вскоре растерял по вине Либермана, он рассказал Кате, что я женат, и она, как член партии, перестала разрешать трогать ее за спелую грудь и отодвигала свой теплый бок во время обеденного перерыва, теперь Либерман ее подсаживал на высокий борт колхозного трактора, а я только снимал ее со стога, и то — вытянутыми руками, на пионерском расстоянии.

Так мы бились с Либерманом неделю, как гладиаторы, но нам не обломилось, все Либерман, сука, испортил, вел себя как собака на сене — ни себе, ни людям.

Так вот, когда косяк мне вставил, как положено, я прилег в ярде у Семы, включил двухкассетник с песней Валерия Ободзинского «Эти глаза напротив» и почувствовал теплый бок Кати из парткабинета, до сих пор это помню, хотя сорок лет прошло.

Да! Совсем забыл, поздравляю Вас с назначением главным редактором журнала, рад за Вас и надеюсь, что Вы блестяще справитесь с этим важным для страны делом.

Венчурный капитал стране очень нужен и невенчурный тоже.

Четырнадцатое письмо Анне Чепмен

Извините, Анечка, что не писал Вам долгих два месяца, в госпитале я лежал, не в нашем, профильном, где Феликс присутствует незримо, а в обычном.

Там молодые медсестры обеспечивают ветеранам войны прекрасный уход в мир иной. Простите за каламбур, это горькая шутка юмора.

Я выжил, несмотря на то что мне персонал желал сдохнуть пять раз на дню; причиной всему моя принципиальность и знание приказов и инструкций Минздрава, я знаю свои права, и если мне положено, я их вырву своей искусственной челюстью у любого, включая этих врачей-вредителей.

Ну это так, к слову.

Продолжу я свой отчет о борьбе с мировым сионизмом на берегах Потомака. Центр обо мне забыл, я желал контакта с кураторами, но мне дорога в советское посольство была заказана: опора на собственные силы — такие были инструкции, а своими лишь силами жрать, пить и ничего не делать — тяжкое испытание для советского человека.

Я скучал по Розе; вы не поверите, я скучал даже по Либерману — да, по этой сионистской сволочи, которая затаилась на время; я скучал по нашему НИИ, по жидкому жигулевскому пиву и по временным трудностям с продуктами первой и второй необходимости.

Сема заметил мое страдание и решил меня развлечь, да и случай представился необычный: его племянник Изя решил жениться на малайке — не на маланке, как говорят на Украине, а на стопроцентной малайке, с которой он служил в армии США.

Он решил жениться, хотя вся родня была против, не хотели, расисты недорезанные, девушку другой расы.

Им Сарочку подавай, а я сказал — Изя, ты имеешь право на любовь, цвет кожи неважен, и вот свадьба.

У нее родителей не было, она была сирота, что как-то смиряло родственников Изи — они надеялись, что смогут ее заставить принять иудаизм, хотя сами в субботу жрали свинину и в синагогу ходили только за материальной помощью.

Свадьба была, как положено, в ресторане «Одесса», где все порядочные люди Брайтона гуляли, — там воплощалась мечта об изобилии, свадьба должна была быть как у Бабеля в рассказе, где Беня Крик женит свою сестру Двойру, базедовую красотку.

Еда на столах стояла в три этажа, официанты — все с высшим образованием, с выражением лиц, которое лишило бы аппетита даже обездоленных детей африканского континента.

Я спросил у одной такой: а что же вы с такой рожей на чужой свадьбе, она ответила, что закончила университет в Одессе и ей подавать жлобам омаров противоестественно. Так идите в Гарвард, говорю, и преподавайте там. Она облила меня ядом своих влажных глаз и метнула мне на стол мою фаршированную рыбу.

Я решил ее больше не трогать, боялся, что она плюнет мне в горячее на третьей перемене блюд.

На сцене надрывал сердце оркестр с солистом, толстый обрюзгший артист московских театров и кинотеатров, так он себя называл, в перламутровом фраке и в фуражке-капитанке пел что-то еврейско-цыганское, и все танцевали, как в последний раз.

В перерывах солист в «капитанке» набекрень зачитывал телеграммы со всех концов света от родственников и призывал не жалеть денег оркестру.

Иногда он кричал «Горько!», и два сержанта морской пехоты ВМФ США неловко целовались на счет; доходило до 100, и тогда Изя сказал всем, что если они не успокоятся, он будет вынужден дать главным провокаторам по голове.

Среди бушующей в танце толпы евреев выделялся один старик на коляске, он все время крутился на танцполе, одна часть его тела была в глубоком инсульте, но вторая, подвижная, жила на все сто.

Я спросил у Семы, кто этот мощный старик, почему половина его лица, рука и нога так радуются, и Сема рассказал мне историю.

Это дедушка жениха, поведал мне Семен, он не хотел ехать, он был здоров как бык и в Черновцах был уважаемым человеком, директором школы, где учились все лучшие люди.

Он, орденоносец и фронтовик, даже в страшном сне не мог представить себя в логове империализма.

Но жизнь иногда предлагает причудливые сценарии. Его дочь, тоже учительница, родила ему внука, а папа внука оказался сукой и ушел к заведующей детским садом.

Ушел и сделал очень больно его родной кровиночке, она даже два раза вешалась и один раз травилась, а потом с ней случилось превращение: она стала учить английский, как ненормальная, прочла всего Шекспира в оригинале и стала собираться на выезд.

Папа увещевал ее, взывал к ее гражданскому чувству, говорил о любви к Родине, но бес попутал бедную женщину, да, Анечка, так бывает.

Вот я помню, как я застукал мою Розу с Либерманом, чистейшего человека, утренний лотос, а не женщину, но бесы в лице Либермана прикидываются ангелами, а ангел, как известно, бесплотен.

Вот она и поддалась, а Либерман тогда неплохо поорудовал у нее под юбкой, пока я не пресек прелюбодеяние, вот такие «ангелы» были членами партии, чтоб он сдох уже в своей Палестине, так я называю оккупированные земли, где Либерман живет сейчас.

Сема продолжал рассказывать.

Дедушку так уважали, что даже не исключили из партии; он обещал соратникам вступить в местную компартию и продолжать дело Маркса — Энгельса — Ленина на чужбине.

В 76-м году через Вену они попали в Америку, но на борту самолета, летевшего в США, с дедушкой произошел инсульт; его спасли — правда, только одну половину, и оставшаяся половина дедушки страстно полюбила Америку: видимо, омертвевшая часть члена партии и советского человека сама не захотела жить при капитализме и убила себя.

Этот пример, Аня, продемонстрировал мне, как же силен советский человек — он убивает себя, но не сдается, гвозди бы делать из этих людей, как сказал классик.

Вот я думаю, Анечка: может, они этого дедушку залечили, могли заколоть его препаратами, чтоб партию и Родину забыл; на лице его такая блаженная улыбка была и радость такая детская, что я все-таки думаю, это препараты; не может советский человек так радоваться без Родины.

Я сам так заскучал по родным просторам, что даже в Канаду поехал с Семой в рейс, чтобы на березки посмотреть. Ну, об этом в следующий раз.

Пятнадцатое письмо Анне Чепмен

Ну здравствуйте, Анюта!

Не отправил Вам письмо сразу, не мог выйти из дома, все разрыли, кладут новую плитку в районе, обещают рай, а пока жил в аду.

Доел гречку и сгущенку, и даже тушенку съел из НЗ Министерства обороны, которую получил в 73-м году со склада в Ясеневе, тушенка за 50 лет не испортилась — с 1944 года, оказалась из запасов ленд-линза.

Съел три банки — и ничего, не умер; умеем, если хотим, хранить государственные запасы.

Сразу вспомнил чудный вечер 7 ноября 1975 года на Оушен-драйв в Нью-Джерси, где мы с Семой отмечали Великую Октябрьскую у Исаака, Семиного дяди из славного города Черновцы, который протащил через три границы водку, тушенку из столовой Глуховского завода веялок и банку огурцов от покойной жены Исаака, Лиины Голд, урожденной Каганович.

Мы сидели у них в ярде, ели эту роскошь и пили за ленинское Политбюро, за Победу и за советский народ, победить который нельзя. Я чувствовал себя Штирлицем в эсэсовском мундире у камина, и мне было легко со своими. Через два дня мы уехали в Торонто: Сема за видеомагнитофонами, я — обнять березки, как в песне «Над Канадой небо синее, меж берез дожди косые, так похоже на Россию, только это не Россия». Как Вы понимаете, Аня, эту песню придумал я в 63-м году, но записал ее другой ученый, Александр Городницкий, он был доктор наук и известный бард; я подарил ему эту песню, чтоб не пропала; ну Вы же знаете, у них всегда была лицензия на любовь к Родине: Фрадкин, Френкель, Соловьев-Седой, ну это старые дела.

Едем по США, проехали Ниагарский водопад — ну, скажу я Вам, Аня, не торкнуло, а вот на Красноярской ГЭС вставило так, что до сих пор помню, все-таки умели наши люди в те времена вставить америкосам по самые помидоры.

Как только мы миновали Буффало, нас остановили, черные вооруженные дяди окружили Семин грузовик и завернули мне руки. Так завернули, сволочи, что я вскрикнул по-русски: «Вашу мать!» — и сразу выдал себя с головой.

Меня посадили в машину, я требовал посла и адвоката, и когда я им надоел, один негр вывел меня на обочину и два раза дал мне по печени, прикрывшись дверью авто, вот Вам и правила Миранды узнать о своих правах перед допросом.

Так я попал в Алькатрас. Ну Вы знаете, Аня, это паршивое место в Сан-Франциско, кстати, его неплохо показали в фильме «Скала», так я там сидел, как Шон Коннери. Две недели меня допрашивали, но я не сдался; а потом завязали глаза и повезли в аэропорт, я это понял по звуку. В самолете сняли наручники, и я выпил с янки, как мой дед на Эльбе, в Будапеште меня выпустили на летное поле, и ко мне подбежали Сорокин и еще один куратор из Ясенева.

К самолету тихо подъехала «Волга», и из нее кого-то вывели и тихо подняли на борт.

Мы обнялись, как в фильме «Мертвый сезон», и полетели на грузовом «Иле» на родину. Родина встретила меня неласково, меня опять били, требовали показать удостоверение ЦРУ и зачем-то распороли мою кожаную куртку, которую Сема купил еще до отъезда, в Кременчуге.

Сорокин злился больше всех: я его лишил майорских звездочек своим проколом, но он остался в дураках.

Я оказался частью большой игры: в Москве один крупный шпион из посольства США попался на нашей девочке из суперспецподразделения «киски-двустволки», его взяли на ней в «Национале», киска спела ему легенду про то, что ее убьют, и он после визита органов отвез ее в багажнике в посольство, где она стала просить политического убежища в США.

Разразился скандал: хуе-мое, хьюмен райтс, и пришлось идти на обмен; короче, меня обменяли на нашу же разведчицу, и она теперь пошла так далеко, что не могу рассказать Вам, у кого она теперь сосет. Ну, чтобы Вас не мучить, он саксофонистом был.

Так и закончилась моя одиссея, орден у меня есть по закрытому приказу, Розы нет, Либерман в пустыне, и я в пустыне лжи, обиды и полного непонимания.

Навеки Ваш соратник, Рувим Кебейченко. Но пасаран!

Мои сказки

Русское сафари

Во глубине сибирских руд, в дотационной области жил-был вице-губернатор Хорьков.

Фамилией своей, совсем не героической, он тяготился, хотел поменять фамилию на Медведев, но не успел, ее уже заняли, и он решил потерпеть до следующих выборов.

Во всем остальном вице-губернатор был доволен собой: из бюджета края брал он неплохо, и на жизнь хватало — и даже на три хватило бы, но он так далеко не загадывал; на секретарш заглядывался, бывало, — любил он это дело, но главной страстью была охота.

Племянник его был директором зоопарка и заодно директором охотхозяйства, где охотились все гости из центра.

И была у Хорькова мечта — завалить большую африканскую пятерку: слон, носорог, буйвол, лев и леопард.

Добыть такие трофеи в Африке не фокус, там целая индустрия для богатых мальчиков, которые выдавливают из себя детские страхи, а вот в Сибири по-честному добыть большую пятерку — вот это мечта, достойная мужчины.

Так считал Хорьков и начал действовать.

С двумя рогатыми он справился в один сезон — вместо двух реанимационных автомобилей для краевого центра кардиологии он купил буйвола и носорога на черном рынке зверей и завалил их за компанию с представителем верховной власти по региону и стратегическим инвестором, который уже десять лет обещал построить новый завод.

Завод он пока не построил, а деньги на модернизацию бывшего гиганта социндустрии они с охотниками раздербанили и построили себе поселок на удивление безработному электорату.

Со львом тоже сладилось, его нашли в Воронежском цирке, где он доживал на пенсии и дряхлел вместе с дрессировщиком, заслуженным артистом Каракалпакской АССР (там артист начинал свой творческий путь в школе-интернате для трудных подростков).

Они вместе пили, и лев даже крепче запивал, потому что не имел от природы ферментов, расщепляющих спирты. Покупатели брали только льва, но его продавали с обременением в виде дрессировщика, на которого охотиться никто не собирался: он не входил в африканскую пятерку, да и своих алкашей у них в крае было немало, стреляй хоть каждый день, но неинтересно.

Пришлось брать льва с балластом; алкаша-дрессировщика взяли смотрителем в зоопарк к жирафу, но долго он не протянул (дрессировщик сдох под копытами жирафа, рамсы попутал).

А дело было так. С жирафом у него сразу не заладилось, он всю жизнь с хищниками, а тут травоядное и парнокопытное, да еще глаза у животного на приличной высоте, и выражение морды лица глупое; в общем, невзлюбили они друг друга, а с такой неприязнью личной и до трагедии недалеко.

Бухнул как-то заслуженный артист и вошел в вольер к подопытному с хлыстом из бычьих хвостов — решил поучить жирафа, художнику всегда нужно преодолевать сопротивление материала.

Зашел он на понтах и как даст жирафу по ногам, жираф не понял, пошел на человека и сделал своими ногами из человека говно; он в пищевой цепочке ниже человека стоял, как травоядное, но отмудохал пятнистый его неплохо, до больницы не довезли.

Похоронили беднягу с эпитафией «Погиб при исполнении служебного долга», — а что напишешь, если человек — мудак и превысил свои полномочия.

Природа иногда ошибается, пьяному море по колено, но и в ложке утонуть можно…

Лев в охотхозяйстве пока жил, решили его валить на Новый год, ну чтоб красиво год завершить; лев мерз в зоопарке, и только спонсорская водка из конфиската спасала его и возвращала в пьяных снах в саванну, где он жил когда-то в прайде с папой и мамой.

Его судьба была трагической: когда он подрос, он решил инцест совершить с мамой, а папа был против и порвал его слегка, он ушел, и его поймали охотники и, чтобы не умер, продали в цирк в обмен на триста «Калашниковых» для борьбы за независимость.

Там, далеко от родины, он попал в лапы дрессировщику и после двух прицельных ударов по лбу кувалдой стал ласковой кошечкой и бодро стоял на арене на двух лапах и прыгал в горящее кольцо — помнили лобные кости месседж дрессировщика.

Под Новый год приехали гости из центра, льва валить решили на природе; была идея завалить его прямо в зоопарке, но ее отвергли как несостоятельную, хотя предлагал ее министр культуры, который обещал поставить шоу в стиле римских сатурналий, т. е. с бабами и зверями.

Он в прошлом был режиссер ТЮЗа и мечтал о крупной форме.

Пока гости пили за успех, егеря засыпали снег песком из карьера, задекорировали елки под пальмы и повесили гирлянды для веселья.

Льва решили гнать на вышку факелами, но лев так замерз, что жался к стенке вольера и выходить не желал, чувствовал, скотина, что смерть близка; но его выманили на водку, и он пошел прямо на вышку, пьяный, что с него возьмешь.

Увидев гирлянды, он спьяну принял их за горящие кольца, решил сделать смертельный номер и прыгнул прямо на людей из центра, но начальник ФСБ не сплоховал, предотвратил теракт против руководства и свалил хищника в последнем броске из двух стволов.

Шкуру отдали губернатору, он постелил ее в комнате отдыха и на ней завалил не одну косулю из аппарата администрации — какая косуля откажет укротителю львов краевого масштаба.

С леопардом все вышло красиво, его оставили на весну, до охоты он лежал в мегамаркте «Дивный край» у мраморного фонтана на лошадиных дозах димедрола, как фотомодель для съемки детворы и супружеских пар, приезжающих сюда после Вечного огня.

Торговый центр крышевали мужики из ФСКН, проблем с хищником-наркоманом у хозяев не было, они не хотели отдавать свое доходное животное, но получив флешку с последним предупреждением, они уступили краевой власти и поимели за это льготу на транспортный налог.

С леопардом была одна проблема: он постоянно спал.

Его привязали к дереву за задние лапы, но висел он совсем не в боевой позе, и тогда егерь вставил ему в жопу пиропатрон.

Когда гости встали на номера на вышке, егерь замкнул цепь, и кошка проснулась, оттого что запахло жареным под хвостом; она рванулась вперед, и вышло как у Спилберга: оскаленная пасть, мощная грудь и предсмертный рык после впившихся в тело пуль.

На закуску оставили слона. Слон не попугайчик, его на Птичке не купишь, но нет таких крепостей, которые не могут взять большевики (в хорошем смысле этого слова).

Объявили тендер на слона для зоопарка, и слон нашелся в Мумбае, у одного мужика, который торговал списанными подводными лодками.

Отличный белый слон, стоимостью в зарплату всех бюджетников края за квартал; его привезли в зоопарк, на радость детворе, но она недолго радовалась — слон заболел ящуром, и его перевели в охотхозяйство на лечение — и вылечили из двадцати стволов всего руководства и приглашенных гостей экономического форума по инновациям.

Так закончилась эта славная охота.

Постскриптум.

Губернатор пошел на полпреда, Хорьков стал губером и совсем голову потерял, скучно ему стало без большой охоты, он решил поставить точку уссурийским тигром.

Тигры у него были под боком, и он полетел на вертушке, но не рассчитал: тигра трогать было нельзя, тигр был в Красной книге, и его популяцию контролировал Сам, а Хорьков решил, что он теперь бог, царь и воинский начальник, и пролетел, тигра ему не простили.

Он теперь сидит за коррупцию — сидит и помалкивает; знает кошка, чье мясо съела.

Тигр ему боком вышел.

Навигатор «Дорога домой». Наноновости

Пил я в выходные с одним ученым — крепкий такой ученый, пол-литра выпил — и поведал он мне гостайну, что происходит на передовой нанотехнологий.

Я чужих тайн боюсь, а особенно государственных, мало ли чего потом станет, но интерес победил страх.

Товарищ мой — человек непростой, он всю жизнь на космос работал; пока страна была единой, он секретным был, молчал как рыба; его «Волга» черная возила.

Бывало, исчезнет, как Штирлиц, на полгода, а потом вернется — иногда загорелый, иногда седой.

Разное с ним бывало, я только в 92-м году узнал, чем он занимается.

Он работал испытателем космических туалетов, долго работал, на станции «Мир» просидел почти полгода, не ладилось у них там что-то; на «Буране» просидел не один месяц, дело он делал незаметное, но очень важное.

У наших конкурентов из НАСА эта тема не развивалась, они поэтому в открытый космос гадили и на Луну по той же причине первыми вышли (сколько можно терпеть) — это версия не моя, а моего товарища-специалиста, версия спорная, но жизнеспособная.

Его один раз даже хотело украсть ЦРУ, он дома не ночевал три дня, но мужики его отбили — так он сказал жене, вернувшись с побитой мордой.

Но это его славное прошлое, а над чем он сейчас работает, я узнал вчера.

После многих лет недофинансирования наконец к ученым повернулись лицом, и появились новые темы и идеи на стыке разных наук.

Вот на таком стыке фундаментальной науки и услуг населению застала его модернизация.

Задумали его товарищи-академики людям помочь; ведь как бывает — выпьешь больше нормы и заблудишься в недрах города, дом свой не найдешь и можешь забрести на чужую подушку и порушить семейное счастье.

Короче, идея простая, но очень изящная: в водку добавляют наночастицы, и в тебе начинает по умолчанию работать навигатор, связанный с системой «ГЛОНАСС», тебя на автопилоте ноги сами несут домой; я представил такое чудо и подумал: вон куда шагнул мировой разум.

Мой товарищ сейчас его испытывает, пока бывают сбои, один раз он в Тверь попал, два раза оказался у женщины, к которой уже три года как зарекся ходить.

Но в последние месяцы сбоев стало меньше: во-первых, определились, в каких границах надо жидкость принимать, — оказывается, что после литра навигатор зашкаливает, никакой спутник такое тело домой доставить не может, тело падает на месте испытаний, и тогда уже только «Ангелом» можно его довезти до родной кроватки.

Я с недоверием относился ко всяким инновациям-модернизациям, но тут все понял: есть поворот к нуждам трудящихся, конкретное дело делается, а не пустые фантазии.

Мой товарищ мне все это рассказал, и мы еще выпили на посошок за нашу науку, а на закуску он мне еще одну тайну открыл.

— Ты слышал, что америкосы на Марс собираются? — уже несвязно пробормотал он, я подтвердил, он пальчик к губам приложил и шепотом сказал: — Мы на Фобос полетим, но это закрытая информация.

После этого он упал, и я понял, что пока он не закончил полевые испытания навигатора, мне его тащить домой придется самому.

А уже вечером его пьяный бред подтвердился: по радио сказали, что водка подорожает в три раза; я подумал: ну вот и пришли к нам нанотехнологии, на нашу голову.

Мои сказки

У нее нет мужчины вот уже три часа, ровно с того момента, как пришло письмо из Лондона от Любимого, — он сообщил, что их встреча на виа Диагонале в Барселоне не состоится.

Она ждала встречи три месяца, у нее все было готово: и платье, и меню, и апартаменты, но он написал, что не приедет, потому что ему нужно быть в Мексиканском заливе и он должен спасти мир и попутно защитить репутацию своей компании.

Опять эти углеводороды, подумала она и заплакала горько.

Ее Любимый не может разделить с ней долгожданные каникулы, а ей некогда ждать, пока он решит наконец, что ему дороже — карьера или личное счастье; в ответном письме она написала его с маленькой буквы, и любимый из великана превратился в карлика.

Сразу стало легче, всего одна буква, размер, оказывается, имеет значение, подумала она, и слезы высохли, и в глазах появились молнии.

Ехать в Барселону одной было глупо, и она решила поехать в Прагу, чтобы там, на Карловом мосту, решить для себя, как ей жить дальше.

Нет, она не собиралась, как бедная Лиза, топиться, она просто решила поехать в Прагу и в толпе туристов утолить свои печали.

Она прилетела в Прагу первым рейсом и, бросив чемодан, пошла, как арабский осел, куда попало — без плана, без ясной цели, просто шла, ориентируясь на скопление шпилей, к Старому городу; уже совсем пахло весной, и она присела покурить во Французском парке на Виноградах. В парке еще было тихо, няньки еще не повели своих детей на моцион, и даже воспитанные собаки еще ждали своих наглых хозяев и только слегка урчали у дверей и пожевывали свои поводки и пластмассовые кости.

Что может быть прекраснее утра для брошенной девушки? Только чужой город в ожидании чуда.

Она сидела на лавочке, прикрыв глаза от слепящего солнца; сначала она услышала легкий храп и урчание, а уж потом почувствовала на коленях теплое короткое тельце, слегка подрагивающее; еще не открыв глаза, она поняла, что это мопс, любимая морда из всего собачьего племени.

Она открыла глаза, и они уперлись в дорожку перед скамейкой; на нее глядели дурашливые тапочки с кошачьими глазами, очень симпатичными, она перевела взгляд выше и обмерла: перед ней стоял принц.

Нет, даже не принц, просто классный мужик, какого не увидишь в глянцевом журнале; он закрыл ей солнце, он сам ослепил ее, в нем все было в полной гармонии: рост, вес, цвет глаз и улыбка на все тридцать два совершенно идеальных зуба.

У него зазвонил телефон, и он ответил по-русски, а потом быстро дал отбой, не начав разговора.

Он оказался москвичом, почти соседом, с Ржевского; они даже учились с ним в одной школе, но с интервалом в десять лет.

Ей даже показалось на секунду, что школьницей она видела его в кафе «Ивушка» на джазовом субботнике, в те еще времена, пока туда не стали ходить чеченцы и глухонемые. Он рассказал, что работает здесь в офисе очень большой нефтяной компании (опять углеводороды).

Мопс уютно храпел у нее на коленях, с парнем было легко и весело, и ей казалось, что она давно знает его, и каждая его ироничная и слегка покровительственная фраза открывала новые двери в пространстве между ними.

Она сразу, как дура, рассказала ему свою историю, так доверчиво и глупо она никогда в жизни себя еще не вела, ей было даже страшно видеть себя такой, она даже зажмурилась специально, но он не исчез, наоборот, стал еще ближе и понятнее.

Он набрал номер, пришла какая-то тетка в униформе и забрала собаку, и они пошли, он шел прямо в кошачьих тапочках, но ей было все равно.

Они шагали, нет, они плыли по старой Праге, не обращая внимания на здешние красоты; он вел ее уверенно и легко, и она доверилась ему, как опытному лоцману, не спрашивая о цели.

Через какое-то время они чудесным образом оказались на Карловом мосту, и парень исчез, просто взял и исчез, растворившись в дымке поднимающегося от вод Влтавы тумана. Она замерла, его нигде не было, она заметалась было среди многоязычной толпы, но сойти с места у нее не было сил, она оперлась на ограждение и поняла, что если он не появится на счет «десять», она сиганет с моста вниз.

Она стала считать в голос; до пяти досчитала быстро, а потом стала тянуть цифры, проговаривая каждую со всеми буквами, на букве «м» в цифре восемь кто-то тронул ее за плечо.

Она повернулась и увидела только букет невообразимых лиловых орхидей, целый ворох цветов в его руке, крепкой и сильной, и она заплакала от счастья, что он нашелся, ведь всего две цифры отделяли ее от темной бездны.

А потом они шли по затейливым изгибам улочек Старого города, куда-то заходили, где-то что-то ели и пили, и говорили как в горячечном бреду, пересказывали свои жизни, детские страхи и фантазии.

Слов накопилось у каждого так много, что два потока сливались в одну реку, которая несла их мимо домов, церквей, через толпы людей, желающих украсть своими жадными глазами и фотокамерами средневековую вечность.

Уже начинался вечер, и усталые ноги привели их на Вацлавскую площадь, там их приютило кафе времен Австро-Венгерской империи в гостинице «Европа».

Старая буржуазная гостиница позапрошлого века сияла старыми зеркалами и остатками резной мебели, в кафе было мало народу; они сели в самом углу и пили кофе с пирожными, очень похожими на венские, с шоколадом и с ягодами.

Чуть позже появился скрипач, старый и седой осколок той сладкой эпохи, которая еще сохранилась в заведениях Вены и Будапешта.

Он стал играть чешские польки и венгерские чардаши, цыганские напевы вперемежку с западными хитами Мориконе и Бернстайна, он знал дело, этот хитрый старик, — прикрыв глаза, он рвал душу многоголосой толпе со всего света, переходя от стола к столу, он наугад исполнял хиты любого народа и вместе с аплодисментами получал щедрое вознаграждение.

Подойдя к их столу, он сразу заиграл «Осень. Прохладное утро»; как он угадал, что перед ним русские, было его тайной. Слова романса «…Не уходи, тебя умоляю, слова любви стократ я повторю…» — он спел эти слова, наклонившись к ней, — с небольшим акцентом он спел то, что она хотела сказать своему новому знакомцу.

А тот внезапно снова исчез, но не успела она испугаться, как он снова возник рядом с ней и повел ее по широким, с коваными перилами лестницам старой гостиницы; они отражались в циклопических зеркалах, и ковер, стянутый золотыми рейками времен кайзера, скрадывал их шаги.

У огромной двери на седьмом этаже они остановились, он отпер дверь каким-то антикварным ключом. Огромная комната с гигантской, заваленной перинами кроватью была — за давностью постройки — лишена отопления, но легкое прикосновение его руки словно обещало: холодно не будет.

Три счастливых дня

Он собирал сумку сам; делать это он стал недавно, с тех пор, когда жена, разбирая его вещи после приезда, обнаружила помаду, подброшенную его товарищем в командировке в Цюрих.

Шутка оказалась неудачной, жена дулась недолго; а он стал свои вещи собирать сам, опасаясь, что в следующий раз там окажется что-нибудь огнестрельное.

Он летел в Париж на конференцию портфельных инвесторов, почему-то вспоминая свой школьный портфель, оставшийся в далеком уральском городе, где всегда лежал желтый снег и папа, не вылезавший с завода, говорил ему: учись, а то будешь, как я, у печки стоять.

Он учился как ненормальный, на двух факультетах, ночами делал проекты ленивым национальным кадрам и даже получил стажировку в Бельгии по студенческому обмену.

Там он встретил свою фею, работавшую там в торгпредстве на должности младшего клерка.

Там и завертелась их карусель, закончившаяся браком и рождением двух детей.

Двадцать лет брака — это уже не карусель, это уже серьезный аттракцион, подобный русским горкам; было все: и от резких подъемов дух захватывало, и падения в штопор случались, и еще всякое; кое-какие краски поблекли, но глаза ее — зеленые, с кошачьими искрами — всегда держали его в охотничьей стойке, он, как зверь, породе не изменял; выпить мог, но пасся только на своем лугу — и не потому, что боялся, просто с юности знал, что в чужой стае зачахнет.

Наутро он поцеловал сонных детей и тихо выскользнул из дома, который появился у них недавно, где все было так, как они когда-то мечтали в их первой комнате в аспирантской общаге.

В Шереметьево-3 он доехал быстро, почти без задержки прошел предполетные формальности и поднялся в салон корпоративного «Фалькона», где привычно занял правое кресло в первом ряду.

Все было как всегда: стюардессы, дежурные фрукты и пилоты, отдающие честь \/1Р-клиенту.

С ним должна была лететь вице-президент клиентской компании, они по дороге решили переговорить, и он пригласил ее на борт, желая сделать приятное крупному клиенту.

Спустя несколько минут в салон впорхнула женщина, обдав его запахом умопомрачительных духов, уверенная в себе и с глазами спящей гиены.

Он знал эту породу, их развелось в последнее время достаточно, они все в своей жизни сделали сами, их манера все брать в свои руки внушала уважение и легкое поеживание от их энергичного напора.

Самолет мягко набрал высоту, и они довольно бодро переговорили в течение часа; она была умна, организована, умело вела разговор и почти ни в чем ему не уступала; он даже пожалел, что у него нет такого сильного партнера в его компании. Потом они пообедали, посмотрели старый фильм, и самолет сел.

Над Парижем стоял туман, как в Лондоне, но настроение ему это не испортило, он знал, что два дня он переживет и в тумане, а уж потом они поедут туда, где солнце не заходит 365 дней в году и всегда 25 градусов, в любую пору года; он обещал своим уехать на каникулы в тропики и ждал этого с нетерпением.

Сорок минут из аэропорта, и вот они уже на улице Монтень, и перед ним Плаза А тени — любимый вот уже пять лет отель, любимый номер на восьмом этаже с террасой и панорамным видом на Эйфелеву башню; спальня выходила во внутренний дворик, и там спалось, как у бабушки на даче под Магнитогорском на заре туманной юности; он привык жить здесь и никогда не изменяет этому отелю, как любимой женщине, которая с годами нравится еще больше.

Вечером встреч не было, он решил поспать, а потом сходить на ужин к Дюкассу, в единственный мишленовский отельный ресторан во всем Париже.

До ужина он спал, потом собрался и решил пройтись на Елисейские Поля, нагулять аппетит, чтобы ощутить всю прелесть кулинарных фантазий лучшего повара в мире.

У ресторана «Фукетс» его окликнули по имени, на террасе сидела его попутчица в шикарном прикиде, похожая больше на вдову Ротшильда, чем на скромного вице-президента с нескромными доходами; так бывает в России — у нас особый путь.

Она пила «Кир Рояль», и бокал был уже не вторым и не третьим; он присел рядом и тоже выпил местной достопримечательности.

Вечерний Париж имеет странную особенность: стоит вам присесть на бульваре в открытом кафе, и вы уже в этой карусели, вы сидите, и у ваших ног проходит весь мир в буквальном смысле, такой толпы нет ни в Лондоне, ни в Милане, ни в Риме на площади Испании, нет нигде ни в Старом, ни в Новом Свете.

Он не заметил, как выпил пяток бокалов, и журчащий голос спутницы загипнотизировал его, лишил воли. Через час они встали и пошли к площади Звезды, она уже держала его под руку, жарко и по-хозяйски, он не сопротивлялся, потом еще долго сидели возле Института человека в простеньком кафе, ели мидии в томатном соусе и пили старое бордо, и она нервно играла перламутровыми пуговками на своей блузке с бельгийскими кружевами.

Он был в тумане, Париж тоже, и эта опасная игра его интриговала, и от этого наваждения было не спастись.

В очередной раз они встали и оказались на пустынной площади Трокадеро, там гулял только ветер и они одни во всем Париже.

В какой-то момент она приблизилась к нему настолько, что он услышал, как щелкнули ее дорогущие импланты; он знал клинику, где делают такие зубы, в Лондоне; стоили они ровно как «Бентли»-кабриолет.

Этот звук, и красный сочащийся язык, и помада алая, как португальские помидоры, отрезвили его, он понял, что сейчас пропадет, что эта кошка растерзает его прямо здесь, на виду у старой башни недооценного парижанами инженера Эйфеля.

Он мягко отодвинул ее, и они молча пошли к себе на Монтеня, не произнеся больше ни слова.

В баре отеля он хотел загладить неловкость и предложил выпить кофе, но она не стала, удалилась в свою нору, недовольная тем, что добыча ускользнула.

Он вернулся в номер и сразу позвонил жене, ему так хотелось своей кошки, он позвонил, она сразу ответила, и они поговорили ни о чем, просто ни о чем, как дети, как ты, что нового, а потом он неожиданно сказал, что хочет, чтобы она приехала, завтра. Удивленная, обрадованная, она согласилась.

Он позвонил помощнику и распорядился о рейсе в Москву, а потом лег спать. Во сне к нему приползла гиена, но он даже не взглянул в ее сторону, в своем лесу он был хозяином.

Когда самолет заходил на посадку в Шарль де Голль, выглянуло солнце.

Их с кошкой ждал Южный Прованс.

Москва. Центр. 17.22

Две подмосковные старшеклассницы, приехавшие посмотреть на богатую жизнь, два будущих гастарбайтера, одна старуха на толстых, будто слоновьих, ногах, ветеран ВЧК-МГБ, пара молодоженов из углеводородного региона, один бомж, один молодой человек из мэрии и два персонажа из кафе «Пушкин».

Их всех собрал на «зебре» возле Пушкинского сквера случай, причудливый и неповторимый, как наша жизнь, у них у всех разные цели и задачи.

Малолетки, удравшие с уроков, спешат в «Макдоналдс», там у них будет счастье, их будут кадрить взрослые мужики, но ничего плохого не случится, девчонки вернутся к себе в рабочий поселок живыми и невредимыми.

Два южанина спешат в метро — там мобильный офис по изготовлению фальшивых регистраций, южане купят их на последние деньги, зашитые в трусы еще на Памире; уже вечером они станут счастливыми рабами ЖКХ где-нибудь в Гольяново и забудутся на тюфячке на дне колодца теплового пункта, где у них будет и стол и дом.

Старуха на двух палках дойдет до аптеки «36,6», купит себе но-шпу и валокордин на целый месяц и вернется к себе, в дом с балериной на башенке.

Она одинока, ее лучшие годы прошли во внутренней тюрьме Лубянки, где она охраняла врагов народа. Люди там были интересные: писатели, командармы; их жены дарили ей колечки и горжетки, горжетки истлели, колечки ею проедены в послеперестроечное межвременье, но она еще скрипит и умирать не собирается.

Молодожены с пакетами из «Зары» сияют счастьем: они приехали в свадебное путешествие, у них все хорошо, есть деньги на ипотеку, есть машинка-японка в кредит.

Они были на Красной площади, в Кремле и в музее Пушкина, они дойдут до «Белорусской» и на Лесной, в комнатке старой учительницы, упадут на диванчик, где умер когда-то ее парализованный муж.

Бомж, в отличие от Венички, дойдет до Кремля, а уж потом поедет на Курский вокзал — спать под вагонами, и будет видеть в угольной ночи свой дом на улице Обуха, квартиру в котором, наследство от родителей, потерял исключительно своими усилиями при содействии «черных» маклеров.

Он тоже не сетует: весь мир у него в кармане, он так считает, хотя считать ему в своем кармане решительно нечего.

Мальчик из мэрии дойдет до столовой на улице Чаянова и получит свою первую взятку за крючок на одной бумажке; он волновался, боялся провокаций со стороны карательных органов, но обошлось. Взятка маленькая, но оплатить недельный отпуск в Турции получится, и подружка в конце концов отдастся ему, как спонсору путешествия.

Два человека из кафе «Пушкин», невероятным образом попавшие в эту толпу, пойдут разными дорогами.

Господин в золотых очках не даст денег своему непутевому родственнику в мотоциклетном облачении богатого байкера, который провожает его до перехода.

Господин утонет в салоне дорогого авто и уедет к себе в Горки-8, там он сядет у камина и станет пересчитывать деньги, он любит это дело, его это успокаивает.

А вот бешеный мотоциклист вернется в «Пушкин», где со вчерашней ночи сидит за столом и выискивает глазами знакомых, у которых он еще не одалживал.

Люди будут подходить, выпивать, но денег ему никто не даст. Домой ему нельзя, там уже живет судебный пристав, арестовавший его имущество, он уже привык жить в его доме…

Бешеный мотоциклист оставит шлем на столе, выйдет на улицу, сядет пьяный на своего титанового коня и поедет в отчаянии на Воробьевы горы: может быть, удастся найти денег там.

Но он не доедет дотуда, разобьет голову. А в остальном день неплохой.

Одна река, два океана

В аэропорту города Пальмерстон-Норт (Новая Зеландия) в феврале, в разгар лета, в кафе «Старбакс» во время обеда за дальним столом у окна сидит немолодой мужчина и пьет пиво.

На вид ему 60, гипертония и лишний вес, в глазах, слегка прикрытых, можно прочитать, что живет он давно и удивить его трудно.

На столе перед ним лежит ноутбук, на котором он просматривает записи видов какого-то пансионата.

Он только что закончил осмотр пансионата для сеньоров; это место для пожилых людей, которые хотят закончить дни в условиях, когда рядом соотечественники, круглосуточный уход и никаких войн, террористов и катаклизмов.

На берегу озера, где искусственный лес из лучистой сосны, привезенной европейцами двести лет назад, стоят деревянные домики, похожие на пансионат Дома творчества в подмосковной Рузе.

Здесь он собирается жить, в пансионате «Елочка», так его назвали ностальгирующие аборигены из Киева, Могилева и Херсона. «Буду жить здесь», — так он решил, устав от России с ее вечными комплексами и презрением к отдельному человеку.

В кафе стремительно входит мужчина с чемоданом на колесиках и скрипкой в футляре за плечами.

Он вяло осматривается и садится недалеко от окна, заказывает холодный чай и включает ноутбук, здесь у него все: расписание концертов, партитуры, фотографии родственников и планы концертных залов.

В кафе пустынно, первый герой буквально впивается глазами в пришельца со скрипкой, его что-то сильно начинает беспокоить, этот скрипач кого-то ему напоминает, кого?

Из какой жизни? Как он забрел на край земли, к берегу Тасманова моря?

Скрипач улыбается чему-то в компьютере, мужчина у окна узнает его и инстинктивно кричит:

— Миша! Ты помнишь меня? Я Валерий М. из Витебска.

Скрипач удивленно поднимает глаза, потом закрывает ноутбук и мучительно вглядывается в красномордого мужика, пытаясь в нем разглядеть мальчика из прошлой жизни, лет эдак пятьдесят назад.

Потом встает, подходит к нему и вежливо жмет руку, не понимая, чем ему может грозить эта встреча.

Он раздражается, когда его отвлекают от музыки, которую он любит больше жены, детей и внуков.

Они присели за стол, и возникла пауза; преодолеть расстояние в пятьдесят лет можно только на машине времени, а тут два человека, не друзья, не родственники, встретились на краю света — и что говорить, кто первый разворошит муравейник лет, людей, событий, дат.

— Ты знаешь, о чем я думаю сейчас? — спросил Валерий. И не дожидаясь ответа, продолжил: — Я вспомнил, как ты, пятиклассник, сказал мне в пионерском лагере «Орленок», что ты читаешь Ортега-и-Гассета. Ты помнишь об этом? Я тогда подумал, что ты ненормальный, правда, мы тогда все читали Майн Рида и Купера, а ты пришел с этим Ортегой.

Миша смущенно заулыбался.

— Ты здесь каким боком? — спросил.

— Приехал в командировку от журнала, встречался с персонажем своей истории, которую пишу.

— А живешь где?

— В Москве, уже 25 лет, как уехал из Витебска.

— А я уехал позже, в Швецию.

— Я слышал. А здесь ты как?

— Гастроли, вот лечу в Окленд, потом Австралия.

— Да, Окленд, Австралия, куда же нас занесло из пионерского лагеря «Орленок»… Ты помнишь Леонову? Девочка была у нас председатель совета дружины?

— Да, это моя первая любовь была! — улыбнулся Миша. — Хорошенькая такая, с коленками, в белых гольфах.

— И моя тоже, целое лето любил ее.

— Ну расскажи свою версию, — усмехнулся Миша и сел поудобнее.

Валерий закурил и начал возвращение в прошлое.

— Я, простой пионер, полюбил безнадежно и страстно председателя дружины Леонову.

Четвертый класс за плечами, оценки неважные, из достоинств только третье место в шашечном турнире, которое я разделил с косоглазой девочкой из третьего класса, грамоту дали только девочке, второй бумажки с золотой обложкой не оказалось.

— Ну у них всегда был дефицит! — усмехнулся Миша.

— Но половодье чувств захлестнуло, до этого я никого не любил, кроме мамы и бабушки. Были случайные связи с Зоей из третьего дома в булочной и с Милкой, когда вместе болели стригущим лишаем в инфекционной больнице, но до главного не доходило, так, игры и забавы, только ахи-вздохи, а тут накатило не по-детски.

Наш пионерский лагерь в 60-м году, если помнишь, не «Артек» с морем и показухой, а обычный лагерь от цементного завода, где папа Леоновой был главным инженером; лагерь стоял у реки, но рядом с заводом; начальник лагеря — старый педофил с одной кожаной рукой-протезом — говорил: «Зато у нас пятиразовое питание и кино два раза в неделю».

Начальник очень любил кино за темноту в зале, он садился всегда на последний ряд с какой-нибудь пионеркой на коленях и смотрел на экран не отрываясь; ласковый был мужчина, детей любил.

Я ей стихи написал, про любовь и кровь, но не отдал, а Вадик, сука, украл из тумбочки вместе с мамиными конфетами, бегал по лагерю и читал всем; мудак этот Вадик, а говорил, что друг.

Потом костер был, я решил ее удивить, стал прыгать через костер, штаны прожег и руки обжег, больно было, а все смеялись.

Кстати, Вадика помнишь? Живет сейчас в Калифорнии, дирижирует чем-то, сбылась мечта.

(По трансляции объявили, что сел самолет из Лос-Анджелеса, направляющийся в Сидней. Посадка по техническим причинам.)

Расстроился я страшно.

До утра сидел потом у памятника юному пионеру с отбитым гипсовым носом, а рядом стояла гипсовая пионерка, похожая на Леонову, и отдавала честь невидимому мальчику-герою. Мне было больно — болели обожженные руки и нос отбитый, как у мальчика-памятника.

На второй лагерной смене все пошло веселее; я получил все-таки жалкую должность санитара отряда и имел маленькую власть — проверял чистоту в отряде и ставил оценки. Но главным было то, что я имел прямой выход на Леонову, я докладывал ей о чистоте в палатах, а заодно — о своих чистых помыслах и чувствах, она краснела.

В результате интриг и взяток меня взяли в сборную отряда по футболу, с этой позиции уже можно было стартовать в океан любви, но матч с третьим отрядом мы проиграли из-за меня: я стоял на воротах, по ним ударили всего два раза, два красивых броска, два гола, а я в это время стоял не в воротах, а рядом, ближе к лавочке, где сидела Леонова, я смотрел на нее во все глаза и пропустил две пенки от третьего отряда; Леонова в этот раз не смеялась: я испортил ей показатели по спартакиаде, а это было отвратительно и безответственно для члена отряда, она все мне высказала и ушла на своих безумно загорелых ногах с полненькими коленками.

Нужен был подвиг, и я искал для него место и нашел.

Я получил инсайдерскую информацию, что к нам в лагерь приедут китайцы — подслушал начальника лагеря и врача, которые пили в столовой после ужина с каким-то пузатым из месткома, я был дежурным по столовой и услышал; этот шанс упустить было нельзя.

Готовился концерт для китайских гостей, и я подошел к усатой женщине с аккордеоном и сказал, что буду петь песню «Белла чао» — я наврал ей, что это песня китайских партизан, усатая поверила и записала меня в программу.

Пел я не очень, но на китайском в лагере никто не мог, а тут гости; я репетировал в туалете после отбоя, выходило громко и радостно.

Наступил день триумфа, Леонова лично прослушала мое пение и осталась довольна, подивившись моему знанию древнего языка. Она спросила, где я выучил китайский, я ответил уклончиво, намекнул, что папа, которого сроду не было, — разведчик типа Зорге (а бабушка называла его — «эта тварь»), но просил не распространяться о гостайне. Леонова обещала, я летал.

Китайцы приехали, была линейка, потом обед, праздничный с рисовой кашей, котлетами и пирожными с кремом. Я есть не мог, меня колотило от предчувствия.

Потом все пошли в клуб, где начался концерт, сначала был хор, потом танец с веерами, потом Леонова — она, конечно, была ведущей — объявила меня.

Услышав название песни, китайцы зашушукали, узнали песню — и началось.

Я в белой рубашке и в галстуке Леоновой вышел на середину сцены, и усатая заиграла; китайцы сразу стали хлопать и подпевать, мне же осталось только открывать рот, и я с выпученными глазами орал только два слова «БЕЛЛА ЧАО».

Феерический успех завершился поцелуем китайской девочки с букетом и поцелуем Леоновой без букета, на такое я даже рассчитывать не мог, я стал героем, но день еще не закончился.

Начальник лагеря кожаной рукой обнял меня и больно ущипнул за щеку, обещал грамоту и ценный подарок, от него как-то невкусно пахло сапогами, протезом и одеколоном с потом пополам.

Потом было кино «Адмирал Нахимов», Леонова махнула мне рукой, и мы сели рядом.

Застрекотал киноаппарат, и я с замиранием сердца взял Леонову за руку, и она не отказалась, я держал ее ладошку в своей руке и не верил своему счастью, наши сплетенные пальцы упали между коленями, и я чувствовал теплую коленку Леоновой.

Весь сеанс сидел с закрытыми глазами и не видел, как адмирал громил вражеские эскадры, но морские баталии закончились, и мы с Леоновой расцепили руки.

Онемевшая рука горела огнем, и, выйдя на улицу, я увидел, что солнце зашло и в небе висело грозовое облако; мне стало страшно, я почувствовал, что произойдет ужасное, и не ошибся.

К нам с Леоновой подлетел Вадик и сообщил, что «Белла Чао» — песня итальянских партизан, а я врун, никакого китайского не знаю и вообще козел.

Леонова покраснела — она, председатель отряда, ненавидела вранье, — посмотрела на меня с презрением и вытерла свою божественную руку кружевным платком. Свет в глазах моих померк, а она ушла с Вадиком.

Я пошел за туалет, взял лом и пошел искать Вадика. Кто-то должен был умереть.

Лом оказался тяжелым. Я устало присел рядом с памятниками пионерам-героям.

Так горько стало мне, что я сначала добил ломом безносого гипсового мальчика, а потом переломал ноги пионерке, похожей на Леонову; я крушил своего идола, бил, пока не показалась арматура.

За этот поступок меня исключили из лагеря; хотели пришить политику и вандализм, но бабушка намекнула начальнику с протезом, что в месткоме узнают о его темных играх с детьми, и он заткнулся.

Вот такая история.

Миша сидел задумавшись.

— Я в тот год болел, — произнес он, — а ты подсуетился и девушку у меня увел… Ты всегда был ловким малым.

В зал вошла группа музыкантов с лос-анджелесского рейса, впереди шел седой курчавый Вадик, его узнали оба.

— Легок на помине! — пробормотал Миша.

— Вадик!!! — хором закричали бывшие пионеры.

Седой повернулся, остановился, что-то в нем включилось, и он вспомнил.

Всплывающее окно из прошлой жизни: школа, пионерский лагерь «Орленок», объятия и поцелуи.

Он присел за стол.

— Вспоминали тебя сейчас, — сказал ему Валерий. — Помнишь, как девочку у меня увел в пятом классе?

— Какие девочки! У меня уже внуки в школу ходят! Я зачехлил ракетку, ушел на заслуженный отдых, никакого секса, стал рисовать!

— Как Шагал! Слава земляка спать не дает? — съязвил Миша.

— А ты до сих пор успокоиться не можешь, что меня взяли в оркестр? 35 лет прошло, можно уже забыть.

— А я вот ему рассказываю, как ты у меня Леонову увел, прямо из стойла! — вмешался Валерий. — Ну ладно! Как попал сюда, на край света?

— Попал, чтоб им пусто было, летим в Сидней на фестиваль, самолет посадили из-за какого-то мудака в чалме, звонил куда-то по спутнику; угроза террористическая, совсем обалдели после 11 сентября, и так опаздываем, теперь сидеть будем три часа, самолет менять будут, этого мудака допрашивать.

— А я ведь тоже любил эту Леонову, — перебил его Миша, — что с ней стало потом?

— Она закончила школу с медалью, — ответил Вадик, — но не поступила: папу ее посадили за что-то экономическое; она жила у бабки в деревне, потом вышла замуж за тракториста, он бил ее, она вместе с ним пила самогон. Потом сама чуть не села за кражу из ларька, теперь работает на цементном заводе вахтершей и пьет, как лошадь.

Я ее видел, но не подошел, не захотел соприкасаться с чужим несчастьем, в ней ничего не осталось от той, кроме коленок, такие же…

Все молчат…

Валерий смотрит на Вадика пристально, проникает через толщу лет и видит его мальчиком, бредущим с папкой для нот через двор, сквозь строй местных хулиганов, там же стоит Валерий, он, в отличие от остальных, не свистит, но и не подходит — не хочет быть изгоем, хотя с Вадиком у них хорошие отношения, оба собирают марки «колонии», но сейчас он стоит в толпе, которая свистит Вадику вслед.

Потом старший Горохов берет Вадика за грудки, ставит на каменный столб от бывших дворовых ворот, слезть с этого постамента самому невозможно, и говорит ему: «Играй, жиденок!»

Вадик обреченно играет, он устал после трехчасовой игры в школе, но он играет, и они смеются.

Потом он увлекается, играет уже для себя; все расходятся.

Потом Валерий приносил какие-то палки и Вадик слезал; они шли к Вадику домой, ели ливерную колбасу, он никогда не плакал.

— Прости меня, дурака, за трусость, я до сих пор такой, — с горечью говорит Валерий.

— А я почти ничего не помню, даже иногда вспоминаю с нежностью наш двор и всех этих Гороховых, Шиловых и Башкировых, интересно, как они сейчас?

— Почти все умерли, кто в тюрьме, кто от водки, — мрачно отвечает Валерий.

Объявление по радио, аэропорт закрывается на вылет по метеоусловиям.

Прибыл рейс из Сиднея в Париж, вынужденная посадка: гроза.

В зале появляются пассажиры парижского рейса.

В конце процессии идет полный мужчина в очках с лицом отсутствующего на этой земле человека, с виду он похож на профессора естественных наук.

Все за столом щурятся, вглядываясь в него, и не узнают.

Он проходит мимо их стола, слышит русскую речь, притормаживает, потом отгоняет от себя наваждение, проходит дальше и садится рядом за свободный стол.

— Мне показалось, это Саша 3., - говорит Валерий.

— Перестань! Это уже ту мач, — отвечает ему Вадик.

— Я слышал, он живет в Тулузе, преподает математику, — сообщает Миша.

— Он с детства был помешан на этом, видно, совсем сошел с ума, — заметил Вадик.

С соседнего стола раздается дьявольский смешок:

— Вы не угадали, господа. Вот он я, в добром здравии. С кем имею честь?

— Это Вадик, Миша и я, Валерий. Помнишь — Витебск, пионерлагерь «Орленок»?

— Помню, там было сыро, и я всегда болел. Вы что, здесь живете?

— Да нет! — отвечают все в один голос. — Занесла судьба, будь она неладна.

Саша говорит:

— Я в Тулузе, профессор математики, уехал в 91-м — ни работы, ни денег, дети малые. Позвали, и поехал, живу уже 17 лет, привык.

К Валерию из зала ожидания подходит молодая девушка-брюнетка в платке-арафатке на шее, смущаясь, здоровается, что-то шепчет ему и уходит.

Все смотрят на Валерия удивленно.

— Да девушку нашел здесь, везу в Россию, персонаж моего расследования в журнале. Если желаете, расскажу.

Ее парня посадили, я его нашел, дал адвоката, скоро он выйдет; а она уехала сюда, работает в пансионате «Елочка», убирает за стариками, ее здесь все любят.

Я везу ее обратно, для встречи с ним, будем делать о них кино и ток-шоу.

Вадик рассерженно восклицает:

— Вам только шоу делать из несчастий людских, ненавижу борзописцев. Все вам обосрать надо, в душу влезть и использовать для рейтингов своих.

— Ну не перебирай, — примирительно говорит Миша, — тут дело чистое, он людям помочь хочет!

— Хочешь помочь — помоги, нечего людей юзать, они не куклы.

Валерий:

— Честно тебе скажу, я реально завелся, пацана хочу из тюрьмы вынуть, пусть живут, горя и так натерпелись, совсем зеленые. А ты-то чего такой злой?

Вроде живешь в свободном мире, уехал, сделал, что желал; я помню, ты, когда уезжал из Минска в 83-м, мы сидели в твоем доме, и ты говорил, что это твой шанс, другого не будет.

Так и случилось, нет?

— По большому счету, да, но если тут мешали коммунисты, то там диктат спонсоров, попечительских советов, критиков сраных, которые решают, кто гений, а кто ремесленник. Нет мира под оливами, все говно: коммунисты, демократы, консерваторы, но что делать, на Луну не уедешь.

— Есть место, здесь недалеко, пансионат «Елочка», — ехидно говорит Миша и кивает Валерию.

— Знаю. Я год назад дядю туда отвез — старый стал, жил в Подмосковье, дети уехали, он остался, патриот, фронтовик, но сдавать стал после приключения своего в предзакатный период: любви все хотел после смерти тетки, замучил своего врача с препаратами, укрепляющими силу мужскую, но вышло как в анекдоте: «а она не пришла», ну, помните? — Все кивают седыми головами…

— Такой вот шекспировский сюжет — задумчиво сказал Вадик, — прожить жизнь с такой жаждой; мы другие, я вот совсем забил на это дело.

— Рано начал, — намекая на Леонову, сказал Валерий.

— Кстати! — воскликнул Миша. — Я бы его поставил на ноги! Я провел большую работу, даже защитился в академии нетрадиционных методов.

Я доказал, что определенные музыкальные произведения регенерируют функции определенных частей тела; у меня под Стокгольмом есть клиника, где пациентам со всего мира назначают определенные циклы.

Индивидуально ВИП-клиентам я сам играю, результаты потрясающие.

— Мой дядя — старый болван, у него от классики режет уши, слушать может только марши и советские песни. Ну какое от них здоровье? — сказал Вадик; потом добавил: — Ты что, серьезно? А я столько лет играю, и не разу мне не помогло, ну если это твой бизнес!.. Бах для почек, Моцарт для сосудов… По-моему, это бред!

— Это не бизнес — это миссия, миссия, ты понимаешь?!

— Давайте не спорить, — перебил Валерий, — не хватало вам еще подраться! Интеллигенция! И вечный бой! Покой вам только снится…

Саша! А как там лягушатники, не заколебали еще?

— Да нет, мы живем тихо, своей семьей, там люди воспитанные, в душу не лезут и без звонка не приходят.

— Там вкусно, я совсем обожрался там.

— Ты и маленький был не худеньким, — улыбнулся Вадик.

— Ну и все-таки, Саш, чего тебя туда занесло?

— Я же рано уехал из дома, в пятом классе после олимпиады меня забрали в школу Холмогорова при МГУ, там жил в интернате, потом поступил, закончил.

На работу хотел по космосу, не взяли, боялись, что секреты продам потенциальному противнику.

Вадик проворчал:

— Сами бомбу украли; людей за это, между прочим, казнили, кстати, нерусских; как воровать, так им и евреи хороши, а как создавать — извините, мы вам доверять не можем! Суки! До сих пор та же песня, чекисты, коммунисты, Сталин — эффективный менеджер, совсем оборзели!

— Ну ладно, — сказал Валерий, — береги нервы, ты про Обаму думай, теперь он тебе Сталин!

— Мне он никак, я без него живу, я, кстати, республиканец и за него не голосовал.

Валерий усмехнулся:

— А я совсем не голосую, как 18 лет исполнилось, ни разу не запятнал руку свою бюллетенем. Я анархист, отрицаю государство, сижу на берегу и смотрю, как плывут трупы моих врагов и заклятых друзей.

— А вы, батенька, латентный даос, — засмеялся Миша. — Вам в Непал надо для просветления.

— Мне на бесхаим надо, а не в Непал, вот скоро приеду опять сюда и поселюсь в «Елочке», буду жить, как в раю.

— Не спешите нас хоронить! — произнес Саша. — У нас дома еще дела!

Так вроде пели в России когда-то.

Я хочу закончить свой доклад.

Так вот!

Преподавал, скучно, женился, веселее стало, двух девочек родил; когда им по три года исполнилось, стал их учить сам.

Потом книжку написал «Как учить детей математике», перевели на сорок языков, вот, езжу по свету с лекциями, платят неплохо, даже интересно.

Кстати, хотел спросить: помните, у нас в лагере один мудак был во втором отряде, Рабинович, единственный меня в шахматы рвал, мерзкий тип, как я помню.

Он тогда пропал куда-то.

— Да не пропал он, — протянул Валерий, — я его в Москве часто вижу, даже фильм снимал о нем к юбилею.

Все прильнули к ноутбуку Валерия и посмотрели трейлер фильма о мальчике из их общего детства, ставшем богатым жлобом в дикой капиталистической России.

— Только я не понял, он заказал кино на юбилей; значит, его люди смотрели; что же он, не понимал, что кино его изобличает, показывает в дурном свете?

— У нас теперь так принято — демонстрировать свои успехи, достигнутые любой ценой. Успел — значит, первый, и цена не имеет значения; а не успел, значит, опоздал.

— Там все помешались, — добавил Миша, — я давно наблюдаю за ними.

Представьте себе, меня пригласил министр один поиграть собаке своей, заболевшей раком, мы две недели играли с камерным оркестром у него в загородном доме, собака, правда, умерла, но какие порывы!

А партнера своего больного не пожалел, выбросил из бизнеса без жалости, ровно перед продажей совместного дела; ничего не оставил, ни гроша.

— Звери есть везде, — подытожил Валерий. — Давайте о хорошем.

Я помню, в 91-м году был в Лондоне с женой.

Поехали в Виндзор, она хотела посмотреть, как живет королевская фамилия.

На парковке слышу русскую речь, целый автобус старичков разгружается, симпатичные такие старички, румяные и благополучные, все нормально, только по-русски разговаривают с акцентом легким.

Оказались эмигранты русские из Штатов.

Услышали, что мы женой разговариваем по-русски, окружили, закидали вопросами: про Москву, почем сосиски, Ельцин — это наш человек?

Там дедушка один был из Челябинска, так он меня страшно удивил.

Он услышал, что я недавно был в Челябинске, на его любимой родине, где он не был двадцать пять лет; город и родной завод снились ему каждую ночь в цвете.

Его насильно увезла дочь за светлым будущим в Америку, он не хотел, замначальника литейного цеха, на хорошем счету, уважаемый человек. Америку он не любил, не понимал языка, не любил негров, латинов, китайцев, они все вместе не любили его, но он об этом не знал.

Жена умерла, дочка с внуком переехала в Канзас, он жил один в Квинсе, брошенный и никому не нужный. В синагоге он встретил на бармицве (праздник совершеннолетия мальчиков) у своих дальних родственников женщину, они стали жить вместе, но он всегда был грустен и вспоминал о своем литейном цехе, где два раза висел на Доске почета и мечтал о должности начальника.

Человек он был трезвый, понимал, что еврей и беспартийный, так что его никогда не назначат, но мечтал. Он отвел меня в сторону и робко спросил меня, как Челябинск, то да се, потом долго молчал, сглотнул нервно и спросил меня: а мог бы он теперь, после перестройки, когда отменили шестую статью Конституции о правящей роли КПСС, получить место начальника цеха?

Вопрос меня убил. Прошло уже двадцать пять лет, он прожил другую, новую, жизнь, и тем не менее его жизнь осталась там, среди труб и башен пролетарского Челябинска.

Я твердо сказал, что, конечно, да. Его голос задрожал, в глазах были слезы, он понял наконец, что у него украли жизнь и нет счастья ни по какую сторону Тихого океана. Я захотел рассказать ему в утешение, как его сверстники с пенсией в 70$ догнивают на койках районных больниц.

Они не видели не только Парижа, но и Свердловска, а он, гладкий ухоженный американский старик, объездивший весь мир, должен плакать от счастья, что не сгнил… Но эти слова ему были не нужны — он плакал, и лицо его было мертвым.

Я вспомнил в этот момент своего папу, он тоже был заместителем, но не мечтал стать директором, потому что знал: так не будет никогда. Он умер, не дождавшись перемен, и кто знает, что он сказал бы мне сегодня про новую жизнь…

Начали объявлять рейсы: погода наладилась.

Первым улетал Саша.

Потом улетел Вадик, он исчез в толпе своих музыкантов, ушел твердой походкой, не оборачиваясь на свое прошлое — так же, как 30 лет назад в аэропорту Минска. В руке его блестел диск с рекламным фильмом про пансионат «Елочка».

Незаметно исчез Миша, он шел с отрешенным лицом неземного человека, решившего спасти мир своей музыкой.

Валерий последним покидал ковчег, который собрал бывших пионеров лагеря «Орленок» и будущих обитателей пансионата «Елочка».

Все сложилось, круг замкнулся, их родителям было некогда быть с ними в детстве.

Работа без выходных и разрушенный быт вынуждали их отдавать детей на все лето.

Их детям тоже скоро никто не будет нужен, вот тогда они приедут на край света; может быть, вместе купят билет и для Леоновой — если она доживет до этого времени.

Новости зоофилии. Удивительное рядом

Обыватель Зверев после неудачи с крокодиловой фермой завел страусиную. Жена Зверева всегда звала его скотиной, и не без основания.

Еще до замужества он часто смотрел итальянский фильм «Хлеб и шоколад», где бедные итальянцы любили кур; чиновники Госкино не прорюхали зоофилический компонент, а Зверев все понял правильно: до жены любил одну курицу из областного центра и сам был петухом в своем курятнике.

С возрастом захотелось кого-то покрупнее, и он завел страусов нанду; когда их завезли, он долго стоял у загона и пронзительно вглядывался в тонкий профиль страусихи Джульетты, попивая самогон.

Потом выпивать принудительно стала Джульетта, и Роман, так звали Зверева, решил: пора.

За две недели пьянки Джульетта полностью потеряла лицо и готова была дать просто за стакан; оказывается, у страусов нанду нет фермента, расщепляющего алкоголь, и она забухала по-взрослому.

После бани, в пятницу, Зверев сначала набухал жену, исполнил с ней тестдрайв, жена удивилась: он давно уже не покрывал ее — и заснула, поверив, что грядут перемены.

Жена заснула, а Зверев нет; он, как Лаврентий Берия, метнулся к загону, Джульетта била трехпалыми ногами и ждала бухла, утолив жажду, она была готова на все.

Самец ее отсутствовал: у него, как правило, от трех до восьми самок, и он проебал шестую жену, так бывает, когда берешь груз не по себе.

Джульетта уже рыла мордой траву, и Зверев поимел ее орально, но для безопасности вставил ей в пасть свой протез.

В момент апогея Джульетта сломала преграду и лишила Зверева достоинства, он закричал раненой птицей; «Скорая» в их село ехать отказалась, оскорбленная произошедшим, Зверев погиб от потери крови, как герой.

Жена на похороны не пошла, на погост его снесли мужики из дачного кооператива.

На девятый день самец страуса вырвался из загона и принес яйцо из новой кладки на могильный холм.

Каким будет плод нетрадиционной связи, мы не знаем.

Мой плот

Мой плот

Армия не дала мне практически ничего, но, слава богу, ничего не забрала.

Я не приобрел там друзей; тех же, кого я считал врагами из-за неудобств, которые они мне доставляли, уже не разглядеть сквозь толщу лет, но кое-что я в армии приобрел — умение жить в нечеловеческих условиях.

Человек может не есть десятки дней, но спать он должен, через трое суток без сна он сходит с ума, если только он не на кокаине.

Так вот, я не спал в армии целый месяц; я был в наряде, стоял на тумбочке, это небольшой подиум в казарме, где стоит дневальный; рядом стоит телефон, и дневальный, если он молодой, стоит днем и ночью, почти не спит, иногда днем ему дают еще задания — почистить туалет, ну и другие грязные работы, вот в такие минуты дневальный должен найти укромное место и заснуть хотя бы на десять минут.

Место должно быть укромным, но только в расположении роты: если позовут, а ты не откликнешься сразу, то тебя ждет суровый приговор старших товарищей, ночью будет трибунал и нарушитель будет наказан, как изменник роты, и грудью встретит удары своих товарищей.

Но я нашел такое укромное место в расположении; инстинкт самосохранения привел меня на помойку, там за откинутой крышкой был оазис, из-за крышки там образовалась площадка, покрытая жирной травой, удобрения из отходов жизнедеятельности нашего батальона кормили этот оазис.

Там было тихо и грязно, летали жирные мухи. Их запах отбивал охоту дышать даже у тех, кто от природы не имел обоняния.

Я забирался под крышку помойки, на эту вонючую лужайку, и засыпал, как у мамы на руках.

Сколько длился этот сладкий сон, я не помню, но зычный голос сержанта Антоняна ревел для меня трубами Армагеддона, я вспархивал со своей лужайки совершенно бодрым и представал перед Антоняном — дурно пахнущий, но совершенно отдохнувший.

Он морщился, посылал меня на своем языке к моей матери, я не спорил; он говорил: исчезни, и я уходил на арык стирать свое исподнее и опять спал — сидя, с руками, опущенными в воду.

В такой позе много не наспишь, пару раз я падал в арык, но потом научился, я сплел себе стульчик из лозы и опирался на него, и больше в арык не падал.

Потом я возвращался в мокром х/б, воцарялся на тумбочке и продолжал службу; наступала ночь, меня никто не собирался сменять, и я стоял, стоял и спал стоя, качаясь, как метроном, скажу прямо, мне было плохо, но вешаться я не собирался.

Самое тяжелое время наступало с трех до четырех утра, тяжелый и теплый дух казармы морил меня наповал, я залезал под ближнюю кровать и проваливался в сон, понимая, что если кто-то проснется, то мне пиздец, но организм, просчитав варианты, давал команду «спать», и я послушно засыпал под кроватью старшего сержанта Антоняна; от веса его жирного тела сетка лежала почти на полу, но я находил место в этой щели, там мне было хорошо.

Через час тревожного сна я просыпался сам и уже стоя пережидал минуты до подъема.

А с утра начиналась новая канитель, но я научился отстраняться от реальности и ждал, когда все разойдутся и я пойду чистить говно в ротный туалет, а потом заползу на помойку и опять перехвачу двадцать минут спасительного сна.

Лужайка за помойкой размером полтора на полметра в те дни спасла меня, природа нашла для меня зону выживания, я сейчас в своей королевской постели два на два не могу так быстро и крепко заснуть, иногда это затягивается на долгие часы.

Я кручусь на шелковых простынях, усыпляя себя плохими фильмами и тупыми радиоголосами, и не могу найти себе места в пространстве, в котором, наверно, много антонянов, они держат меня в бодрствующем состоянии, они пугают меня невидимыми страхами, от которых мне страшно засыпать.

Можно принять какое-нибудь зелье или выпить водки в достаточном количестве и упасть сраженным на постель, но в таком сне приходят демоны, и звенят в свои колокольчики, и напоминают о совершенных деяниях, которые я уже давно старательно забыл.

Я часто вспоминаю тот спасительный сон на помойке, где я не видел снов, а я реально не видел никаких снов в армии, действительность была такой цветной и яркой, что снам в ней места не было.

У каждого из нас свой спасительный плот: кто-то спасает себя водкой и женщинами, кто-то медалями и банковским счетом, кто-то перестал спасаться и плывет по течению.

Равновесие на бурной реке доступно профессиональным гребцам, но в жизни этому нигде не учат; попадая в круговорот своей жизни, приходится полагаться на удачу и молиться, чтобы твой плот не разбился о крутые берега.

Если ты прошел один порог и выплыл на чистую воду, не обольщайся затишьем: за камышами тебя может ждать воронка, которая втянет тебя в такой водоворот, что прежние пороги покажутся искусственной волной в бассейне дачного участка.

Путешествие в святой Диснейленд

Я человек простой и на веру ничего не принимаю.

Был я недавно на Святой земле, давно собирался, многие люди мне говорили: мы тебе завидуем, ты увидишь и поймешь про себя многое.

Сел я в автобус с гидом, по виду — бывшей питерской учительницей, которая когда-то хотела стать Ахматовой и Цветаевой одновременно, но не стала, потом переехала на историческую родину и тоже не нашла, чего искала, и вот обрела себя в роли экскурсовода по библейским местам.

Она стала сразу вещать о мировых святынях так, как будто бы в автобусе сидели люди с Сатурна, которые не учились даже в средней школе; все эти сведения вперемежку с козлиными анекдотами из жизни евреев и арабов она тараторила с брезгливым выражением, свойственным питерским интеллигентам, уверенным, что они знают абсолютную истину.

И вот мы стоим на Масличной горе, перед нами лежит Ершалаим, и она, как в плохом театре, начинает читать начало двадцать пятой главы «Мастера и Маргариты», и я понимаю, что Булгаков описал буквами больше и ярче, чем то, что видят мои глаза.

У храма Гроба Господня толпа посетителей, которые прут в него, как на аттракцион, и все фотографируются, как в зоопарке: вот я с жирафом, вот я со львом, вот с монахом-бенедиктинцем.

Разноцветье рас, многоголосый Вавилон, все желают зафиксировать себя на фоне святынь, и это, похоже, их главная цель; очень мало паломников, они сразу видны, они скромны и молчаливы, и видно, как они потрясены, а остальные — просто толпа зевак, которым все равно: мечеть Омара, Стена Плача или храм Гроба.

Для 99 % это Диснейленд с сувенирами. Грустно.

Покидая Иерусалим, я понял, что еще не дорос до понимания истины, буду ждать следующего раза, может быть, тогда на меня снизойдет божья благодать.

Кстати, у Стены Плача я не оставлял записок, посчитал неудобным о чем-то просить: пусть Создатель поможет тем, кто больше нуждается, а я пока сам попробую делать то, что в моих силах.

В тот же день я ехал в аэропорт на электричке и стал невольным свидетелем разговора двух бывших российских граждан.

На соседних креслах сидели набожный ортодоксальный еврей пенсионного возраста и крепкий мужчина лет сорока пяти — по-видимому, бизнесмен очень средней руки, на голом плече у него была наколка боевых частей израильской армии.

По его напряженному лицу было видно, что он хочет что-то спросить у божьего человека.

Поерзав несколько минут, он с почтением обратился к ортодоксу: можно ли, мол, попросить совета; сосед благосклонно разрешил, и заблудившийся в своих терзаниях ветеран войны в Ливане рассказал, что его жена изменила ему с его лучшим другом и он не знает, что делать; он выдохнул все это на одном дыхании и замер, ожидая совета.

Седовласый божий одуванчик поднял на вопрошающего свои пронзительные глаза и с московским говорком уроженца Марьиной Рощи довольно дельно посоветовал ему, как себя вести в столь щекотливой ситуации.

Закончил он свой ответ притчей о женщине, которую Бог наказал за поклонение идолам.

Бывший солдат внимательно выслушал его; судя по лицу, слова старика достигли и его разума, и сердца, помогли ему поверить, что все может наладиться; вскоре объявили его остановку, он встал и спросил божьего человека: «Если мне будет совсем плохо, могу ли я вам позвонить?» — и мудрец с соседнего кресла ответил ему: «Конечно, звоните; мы встретимся, выпьем водки и поговорим» — и записал для него свой телефон на голом животе девушки, украшавшей обложку валяющегося на столике таблоида.

Человек ушел, мудрец прикрыл глаза, и мы поехали дальше; два бывших русских человека на Святой земле решили вечный вопрос.

Я понял, что истинный Храм внутри нас и никакие камни не заменят участливого слова от человека к человеку.

Прелести неравенства

У Создателя на каждого человека строго ограниченное количество глины, поэтому кому-то он дает красоту, кому-то ум и плохую фигуру, одной женщине красивые ноги, другой только глаза или гибкий стан; он работает, как генератор случайных чисел.

С мужчинами ему гораздо проще: кто-то будет богатырем, но в шахматах, увы, ему не стать чемпионом, другому предопределено стать ботаником и всю жизнь ловить бабочек, а вот бегущую лань из третьего подъезда ему никогда не догнать, он ни за что не успеет на эту «Газель», увозящую за поворот его несостоявшееся счастье.

Его удел — женщина, которую ему приведет мама, эта женщина станет ему нянькой и до последнего вздоха будет рядом, она, может быть, не Мэрилин Монро, но зато никогда не изменит и не уйдет к милиционеру на джипе.

Много лет назад лозунг Великой французской революции «Свобода. Равенство. Братство» принес в Россию смуту и заразил патриархальный народ чуждой философией.

На самом деле никакого равенства и справедливости нет, мы все разные, я еще в школе знал, что выше одного метра в высоту мне не прыгнуть, и поэтому не завидовал Валерию Брумелю, который порхал в небе, перелетая 2 метра 18 сантиметров на Олимпиаде в Токио.

Девочек из класса я выбирал попроще и даже не заглядывался на Наташу Старостину — первую красавицу и председателя совета дружины.

Недостаток в росте можно компенсировать игрой на гитаре, кавалерийский развал ног можно скрыть, занимаясь в кукольном театре; у нас у каждого своя роль, и вместе, играя и подыгрывая, мы создаем многоголосый ансамбль.

Представить себе мир, населенный одними Гулливерами или гномами, ужасно, еще ужаснее мир грез, где все женщины с губами Анджелины Джоли, попками Дженифер Лопес и глазами Моники Беллучи, такое не дай бог увидеть.

Всякое равенство — это однообразие; многоликость же и разноцветье всех типов кажутся мне прекрасной картиной мира.

Сколько людей не спят по ночам, завидуя Баффету, Гейтсу или Потанину; да, наверное, у них есть все, но я уверен, что кому-то из них тоже не спится, не нравится угол наклона носа над поверхностью земли или то, что какая-нибудь Кира Найтли спит не с ним, а со своим вовсе не богатым мужем.

Полная гармония в мире, устроенная Создателем, существует; есть люди, которые грустят в своем собственном дворце у кромки прибоя на тропическом острове, а в это же время в бараке под Коломной на раскладушке, обнявшись, спят, как голубки, два человека, у которых нет денег даже на электричку.

У неравенства огромный потенциал, оно подвигает одних на подвиг преодоления, других толкает на такие высоты, от которых кружится голова; каждый может изменить мир, сначала свой, чтобы потом, став выше самого себя, сделать что-нибудь и для человечества.

Мне не нужны права человека и демократия

Мне не нужны права человека и демократия, я и так живу, как скотина.

Так написала мне в письме женщина, мать-одиночка из глухого поселка, где она живет с десятилетним сыном в бараке на пособие по безработице.

Она лишилась работы в 2008 году, активно ищет ее, а пока вяжет варежки и продает их на трассе, ходит на общественные работы: весной с другими безработными женщинами целый месяц закладывали клумбу возле администрации, самую большую в области, как говорили в местной газете, одних саженцев из Голландии купили на миллион.

Она не отчаивается, старается, но неделю назад к ней пришла Власть, сразу три ее ветви.

Пришел судебный пристав, женщина из детской комнаты и дамочка из социальной защиты.

Они пришли забирать у нее все: сына Колю, телевизор и компьютер.

Колю забирают у нее за то, что у ребенка нет нормальных условий для жизни и учебы.

Нет письменного стола, нет нормального спального места: он спит на старом диване, а мама на раскладушке, больше места в этой комнатке нет.

Стол один — не стол, а столик, он же столовая, рабочее место мамы и учебный стол, где Коля делает уроки.

Два года назад она взяла кредит, хотела выбросить печь, поменять окна и перестелить пол.

Не получилось: обвалилась крыша в бараке; обещают переселить из аварийного жилья, но денег, говорят, нет, все отдали жертвам стихии и погорельцам.

Заготовленный для ремонта материал украли злодеи, кредит надо отдавать, а отдавать не с чего: работы нет, пособия по безработице хватает лишь на хлеб, если бы не огород и варежки, оставшиеся после лечения зубы (зубы какие вылечила, какие вырвала — на протезирование уже денег не было) пришлось бы положить на полку.

Дамочка из соцзащиты брезгливо порылась в их с Колей ветхом бельишке и сказала, как отрезала: ребенка забираем, условий для воспитания у вас нет.

Пристав стал упаковывать телевизор и компьютер в счет погашения кредита банку.

И тогда она стала кричать, и пришли соседи, Власть ушла на время, но сказала, что вернется и исполнит закон.

Женщина писала в органы, органы молчат — видимо, они заболели и лечатся в каком-нибудь санатории или отдыхают в соответствии с программой «Здоровье».

Она написала мне, что у нее есть три выхода, если заберут ребенка.

Дом поджечь, почку продать или повеситься.

Я рассказал о ее письме своему знакомому, он помог ей, и у нее все теперь нормально.

А вот что делать остальным, в стране не одна сотня тысяч таких горемык.

По совести и по справедливости пусть живут некрасивые и старые

Так написала мне девушка Лена, студентка первого курса из военного городка в лесной глуши.

Она утверждает, что если ей не досталось богатых родителей, роскошной виллы на Лазурном Берегу и она родилась не в столице, то она ждать манны небесной не собирается.

Она готова загрызть любого, кто станет на ее пути к успеху, вонзиться зубами в загривок любой одряхлевшей особи, которая чуть ослабила хватку, охраняя свое добро, но взять свое — и немножко чужого.

Она умна, мышцы ее крепки, воля неукротима; она сама поступила на бюджетное место в приличный московский вуз и уже работает няней у школьницы за комнату, еду и небольшое денежное содержание; у нее нет дурных привычек и есть ясная цель — выбиться из нищеты любой ценой.

Пусть слабые ханжески рассусоливают о равенстве, они не желают борьбы и требуют свое маленькое, но стабильно; а равенства никакого нет, его придумали хитрые и смелые, успевшие хапнуть чужое раньше, они же придумали религию, чтобы держать в узде слабых и простодушных, чтобы те терпели и не посягали на их добро, а за терпение им достанется место в небесном раю…

Лена хочет земного рая и не боится ада, она и так жила в аду, в брошенном военном городке, где пенсии отца-отставника хватало только на «доширак» и оплату несуществующих коммунальных услуг.

Она сформулировала все это четко и ясно, я пересказал коротко, ее же письмо большое и обстоятельное.

Она так решила строить свою жизнь, сама выработала себе закон, сама вынесла этот закон на голосование — и проголосовала сама, единогласно и сразу в трех чтениях.

Замечу, что делать свою жизнь она собирается в рамках Уголовного кодекса и нарушать закон не собирается; торговать своим телом и продавать свою молодость богатым старикам в обмен на наследство она не будет.

То, что ей говорила мама — про «честь смолоду», что с лица воды не пить и не в деньгах счастье, — она не слушала, маму свою она не уважает, папу-отставника жалеет, когда выбьется в люди, будет их кормить.

Я не знаю, что ответить этой девушке, я старше ее в три раза и вроде прожил свою жизнь, не жалуясь, по другим правилам; она написала мне свое послание для того, чтобы я ее морально поддержал или уничтожил, так она попросила в конце письма.

Как быть?

Клетка в клетке

У меня на подоконнике живет паук-птицеед, он размером с ладонь, весь такой бархатный и грациозный, у него много ног и дополнительная пара глаз на затылке, но все это ему ни к чему: он живет в клетке.

Его купили восемь лет назад в подарок ребенку, он тогда любил пауков, а потом полюбил трансформеров.

Паука оставили, благо забот с ним мало: два таракана в месяц и вода раз в два месяца.

Я не люблю живность, но за ним слежу и заметил, что он уже шесть лет подолгу висит на потолке клетки и не двигается, как будто оцепенел от тоски.

Мне его не понять, между нами миллионы лет эволюции, но не надо быть зоопсихологом, чтобы понять, что от хорошей жизни вниз головой на потолке висеть не будешь.

А недавно он совершил побег.

Прогрыз вентиляционную сетку и бежал.

Было дачное время, и мы с пауком жили одни, я его жалел, сочувствовал ему, а он сбежал и представлял теперь для меня смертельную угрозу.

На клетке был телефон заводчика птицеедов, и я позвонил ему. Он приехал с маленькой тонкой тростью, расставил плошки с водой и сказал, что нужно ждать — паук захочет пить и выйдет, а вы не бойтесь, сказал он мне, укус его не смертелен, три дня температура сорок — и все.

Я не уточнил, что именно «все», и пошел спать, закрыв спальню на швабру.

На следующий день паук не вышел, я уже привык жить со смертельной угрозой, смирился и прочитал на ночь Камю, где описан укус скорпиона, хорошая литература притупила внутреннюю дрожь от близости смертельной схватки.

А наутро он вышел из-под шкафа в прихожей, где, видимо, копил силы для броска в Шереметьево, но я его баночкой накрыл, пресек, так сказать, побег нарушителя госграницы…

Потом привезли новую клетку, еще просторнее, с кондиционером, с ландшафтом, как у него на родине в бразильских Кордильерах, с альпийской горкой и двумя чашами из керамики — отдельно для тараканов, отдельно для чистой воды; рай для пауков, кто понимает.

Но он, как прежде, повис на потолке и начал скрести всем своим многоножьем путь к свободе.

И тогда я понял кое-что про себя: просторный дом и беззаботная жизнь с полной кормушкой и бассейном ничего не решает, нужна свобода, даже если путь к ней безнадежен и ты заранее обречен.

Я понял, что у него клетка снаружи, а у меня клетка внутри, и куда бы я ни сбежал, мне ее из себя не исторгнуть. Эта клетка — как жесткий каркас, на который натянут человек; если каркас рухнет, то и человека не станет.

Паук все висит вниз головой и все старается пробиться на волю; ему по его возрасту жить еще пять лет, он знает это и скребет свое препятствие по нанометру в неделю; я знаю, что с такой скоростью он гипотетически может выйти на свободу не раньше, чем через две тысячи лет, но он пробует — этому пытался научить товарищей по несчастью герой Николсона в великом фильме «Пролетая над гнездом…». Я не паук.

Я пробовать не буду, я заранее все посчитал, и у меня нет двух тысяч лет впереди.

Моя клетка держит меня сильнее решетки в дурдоме, где Николсон учил людей преодолению; вырвать клетку из себя может только тот, кто не понимает, что так разрушается фундамент, который держит все здание, — и после этого оно рухнет и погребет всех.

В фундаменте нашего прошлого захоронено много скелетов и привидений, они держат нас своими клещами и не отпускают в новую жизнь.

Бесполезно рваться в новое измерение, не расставшись с прошлым — со слезами или смеясь. Кому как нравится.

На расстоянии вытянутой руки

Мы живем на одной шестой части суши, говорим на одном языке и не можем договориться по самым простым вопросам.

Вроде бы большинству из нас нечего делить, ну нет у нас трехэтажной яхты и сертификата на полет космическим туристом, нет дворца или острова в бескрайнем океане, где всегда плюс двадцать пять, нет даже страхового полиса, который подарит бессмертие.

Ну и ладно, можно бы успокоиться, выпить валокордину и заснуть с надеждой, но не получается, что-то точит и свербит с вопросом: а почему нет?

Я лично знаю не один десяток людей, которые разрушили себя и свою жизнь после того, как на их голову пролился золотой дождь.

Десять лет они купались в теплых морях, каждый день надевали новую одежду и двигались по свету вместе с солнцем, по местам, где всегда карнавал и праздник.

Тратили не свое и жили не свою жизнь, а в финале скачек у них было одно и то же — череда падений на всех препятствиях.

Сколько до сих пор вдохновленных навязанной моделью успеха людей, стариков и старух, молодых и не очень, стоят на берегу моря потребления и требуют у золотой рыбки выполнить море их желаний, берут кредиты, которые не смог бы отдать даже хозяин банка.

Сказка оказалась пророческой, все остались у разбитого корыта.

А вот другой пример — простой человек, немолодой и бедный, нашел на дороге три миллиона рублей, выпавшие из инкассаторской машины, и отдал без колебаний.

Свидетели случившегося, такие же бедолаги, как и он сам, настойчиво советовали ему взять и поделить, намекая, что деньги государственные, никто не пострадает.

А он твердо решил отдать — и отдал, не посчитал, что упавшее с возу осчастливит его; когда его пытали по телевизору, сомневался ли он хоть минуту, он просто не понимал, о чем они: просто отдал чужое, не свое.

Его поступок называют подвигом, скоро врача, спасшего от кровопотери ребенка «за так», будут считать героем, учительница, обучившая бесплатно ребенка букварю, будет занесена в Красную книгу как вымирающий вид гомо сапиенс.

Совсем неплохо желать себе и близким лучшей жизни, это желание двигает общество, ното, какой ценой достигается благосостояние, имеет значение.

Недавно ученые сделали открытие, что самые близкие к нам братья по разуму находятся от Земли на расстоянии двух тысяч световых лет; это многих воодушевило, многие собираются ждать их, найти с ними взаимопонимание.

Ждать придется долго (никакой водки не хватит), световой год — это не время, а расстояние, один год — десять триллионов километров, а до дачи, куда уехала после скандала семья, — всего сто двадцать и два часа ходу, всего два часа до восстановления мира в доме.

А может быть, не стоит ждать, может, посмотреть вокруг, на себя, на своих детей, на тещу; наконец, на тех, кто на расстоянии вытянутой руки требует вашей помощи и внимания. Звезду шоу-биза жалеть не надо, она не пропадет, а вот близкий человек, усталый и немолодой, ждет не валентинку и не шубу из рыси, а просто доброго взгляда и простого прикосновения, которое даст силы свернуть гору.

Небо Аустерлица

Гадание на гениталиях и отходах жизнедеятельности

Болтконский получил приглашение от серого мага выступить в роли эксперта на сеансе-презентации первого магического опыта в столице, до этого колдун работал в провинции и решил в Москве начать с размахом, в присутствии прессы.

Первое лирическое отступление.

Болтконскому это показалось занятным, тем более что в девяностые годы он сам с группой мошенников организовывал сеансы лечебного молчания на стадионах.

Сначала они возили одного мужика из Архангельска, который считал себя колдуном, а потом, когда тот одурел от славы и денег и стал борзеть, они его выгнали и стали во время сеансов просто включать электронную музыку, которую производил товарищ Болтконского Фима для аптек и дурдомов всего Апеннинского полуострова.

Музыка явно расслабляла, чтобы самим не сойти с ума, они объявляли антракт, и граждане толкались в очереди за кассетами и пивом; после перерыва все продолжалось, в финале раздавался гром, запись которого позаимствовали из фондов Мосфильма, и это был сигнал: все, вода заряжена энергией сфер, можно расходиться по домам.

Они поураганили недолго, и теперь Болтконский во искупление решил развенчать мракобесие.

Второе лирическое отступление.

С магией Болтконский столкнулся еще в советское время: у него был студенческий товарищ, который решил компенсировать недостаток внимания к нему женского пола оригинальным способом.

В самой большой аудитории института он нацарапал на парте перочинным ножом объявление: «Меняю вектор судьбы методом глубинного проникновения во внутренний мир» — с пометкой «только для женщин» и номером комнаты в общежитии; эта пометка о целевой аудитории была принципиальной: он был гетеросексуален и к тому же комсомолец.

Тем, кто не понимает, как в доинтернетовское время обходились без социальных сетей, будет интересно узнать, что этот же самый студент оставлял, например, сообщения для одной девушки в телефонной будке, т. к. у обоих не было домашних телефонов.

Первой к нему заявилась перезрелая аспирантка с глубоким поражением вектора судьбы на 66 %, такой диагноз ей поставил товарищ Болтконского, даже не взглянув в параллельные миры — ему хватило и пяти основных чувств, без интуиции и сверхчувствительности, чтобы понять: простое зондирование внутреннего мира аспирантки легко поправит ее заниженную самооценку.

Не успел он пробормотать свое заклинание, вычитанное из сборника норвежских сказок, как она сгребла его в охапку и отзондировала себя с его пассивной помощью, а потом ушла, оставив на столе приличный шмат сала и круг домашней колбасы в качестве гонорара; дело пошло.

Серый маг жил в квартире недалеко от Дорогомиловского рынка и не платил за аренду, так как сумел в электричке Москва — Ярославль без осмотра и анализов продиагностировать судьбу хозяйки этой квартиры, чиновницы Роспотребнадзора, ехавшей на семинар.

Он предсказал ей, что в Ярославле она встретит мужчину своей мечты, тут же из тамбура позвонил своему другу, сообщил ему координаты пансионата, и женщина пережила сильнейшее потрясение, когда безработный пилот сельскохозяйственной авиации, похожий как две капли на Мимино, подошел к ней по дороге в столовую и сказал таинственным голосом: «Ларису Ивановну хочу», чиновница немедленно уверовала в сверхъестественные силы и теперь советуется с магом даже по государственным вопросам.

Свои способности маг обрел, работая контролером в СИЗО; зарплата небольшая, а власти над людьми сколько угодно.

Благодаря этой власти люди стали ему понятны, как распорядок дня, за трое суток он мог превратить в животное любого человека.

Он научился интуитивно расшифровывать людей на раз-два и управлять ими, как в театре марионеток. Небольшую же зарплату он компенсировал, пронося в СИЗО запрещенные правилами мобильные телефоны. Начинал еще со старых «моторол», было трудно, не то что сегодняшним цирикам с мини-гаджетами.

До нынешних благословенных дней он не дослужил. Был уволен за утрату доверия и без пенсии вернулся в мир с морем проблем из-за отсутствия распорядка дня и внутренних инструкций, но не пропал, нашел свою дорогу в запредельный мир человеческой глупости и мракобесия.

Семьи у него не было, не хотел он себя обременять заботой о других людях, в одиночестве не скучал, зная истинную ценность человеческих привязанностей — навидался в СИЗО, как супруги оставляют сидельцев без попечения; своя рубашка ближе к телу, считал он, одной из любимых книг его была «Так говорил Заратустра»; в глубине души он считал себя сверхчеловеком, но чужим в этом не признавался.

У него было литое тело, лысая под бритву голова, и одет он был всегда как человек, идущий грабить банк.

На вид ему было сорок, но можно было дать и шестьдесят, в зависимости от воображения; глаза у него были как у рыси, принявшей решение броситься на жертву, на запястьях почему-то завязаны красные нити, продающиеся на счастье у Стены Плача в Иерусалиме.

Говорил он медленно, как будто вбивал вам в лобные доли мозга гвозди-сотки.

Магия у него проявилась спонтанно; пришла к нему в дом женщина с соседней улицы, пришла она по объявлению.

Он искал женщину для ведения хозяйства с интимом, он уже год, каждую неделю, пользовался женской доверчивостью: кандидатки приходили, убирали и стирали, потом готовили ему контрольный обед, он дегустировал еду и искательницу места, а потом говорил, что кастинг закончен и он должен подумать, — и так каждую неделю.

Так вот, одна пришла, и он остался доволен, а она, утомленная работой, осталась у него до утра, он не настоял на ее уходе и очень потом пожалел.

Уже утром он лежал, курил и чувствовал себя скверно: рядом лежал лишний предмет интерьера, женщина храпела и, разметав руки, мешала будущему магу своим дыханием и физическим присутствием. Он мог ее выгнать, но что-то ему мешало, и он стал напряженно думать и давать ей команды типа «Встань и иди».

Этот метод психического давления он вычитал в журнале «Наука и жизнь», там был раздел «Психологический практикум», где печатали методы воздействия на человека.

Он вычитал там, что если смотреть человеку в затылок долго и пристально, то он должен споткнуться.

Он начал тренироваться, стоя часами в тюремных коридорах, и через некоторое время научился так концентрироваться, что валил на пол даже матерых преступников и однажды огреб от одного авторитетного зэка по голове за свои гестаповские методы; тогда он перенес свои опыты на улицы города и развлекался, чувствуя себя сверхчеловеком.

Когда ты просто говно, то маленькая и кратковременная власть возвышает и радует.

Так вот, он желал, чтобы эта ведьма ушла, и упорно испепелял ее взглядом, но она, уже проснувшаяся, сидела сиднем на кровати и не уходила.

Когда он уже решил послать ее на хуй обычным способом, она предвосхитила его слова и сказала:

— Ты хочешь, чтобы я ушла, но мне домой рано; я останусь, а если ты будешь хамить, я сделаю так, чтобы твой член мог только мочиться.

Он почувствовал боль внизу живота, испугался и замер несчастной собачкой на коврике.

Когда она ушла, боль отпустила; он понял, что сила ее внушения сильнее его школьных опытов, и поменял тактику.

Он дал объявление в местную газету, и работа закипела, он гадал на фарт бизнесменам, женщинам на приворот, наводил порчу на ментов по просьбе уголовников и даже вице-мэру помог избавиться от конкурентов на рынке.

После успехов на местном рынке гаданий он решил взять Москву.

После двух недель адаптации решился.

На «Семеновской», в кинотеатре «Родина», его квартирная хозяйка-чиновница договорилась с директором, которого поймала на торговле левым соком, что в фойе состоится первый сеанс.

Объявление в газете «Из рук в руки» сработало: в Москве на любое зрелище найдется примерно сотня зрителей, даже если в анонсе будут сказано, что состоится массовая казнь всех присутствующих посредством гильотины.

Желающих нашлось ровно девяносто, плюс Болтконский и трое его коллег, которым он обещал шоу и бесплатное пиво; были две бабы с домашними видеокамерами — они представились стрингерами, работающими на Би-би-си и «Фокс»; они не обманывали: обе были в стрингах, которые торчали у них из-под джинсов.

Давали левый сок, а за ВИП-столом было пиво и орешки, которые удалось вырвать из пораженного в правах буфета.

Серый маг вышел в черном кителе подводника, костюм дала хозяйка квартиры, ее дедушка был капитаном «Щуки».

Бритая голова и черный китель внушали доверие.

Маг начал с чтения мыслей.

Мыслей у присутствующих в зале оказалось немного; он сразу понял, что два пенсионера из интеллигенции напряженно думают, что будет с их лужковской надбавкой, и успокоил их, заверив, что новая власть сохранит социальные гарантии.

Женщина, увядшая еще до смерти Виктора Цоя, предложила ответить, когда она выйдет замуж, хотя по ее виду было ясно, что в ближайшие двадцать лет ей это не грозит.

А с чего бы ей это грозило, если ее первый и последний раз был тридцать лет назад, когда она гуляла в три часа ночи в Измайловском парке в купальнике.

Насильников осудили, и их срок, после того как они в тюрьме раскрутились на полную, закончится ровно через двадцать лет.

Но маг поступил с ней великодушно и сказал, что она выйдет замуж в марте за одного военного с домиком в Ялте, они встретятся на перроне Киевского вокзала у киоска с шаурмой.

Ответ шокировал подробностями и точностью географии, и в зале возникло легкое помешательство и даже культ личности.

Несколько женщин бросились к магу с баночками для анализов, но маг остановил их властным жестом и попросил держать себя в руках: копаться в их дерьме в его планы не входило, он сказал решительно, что здесь нет условий для исследования, завтра записывайтесь на прием — и дал телефон.

Следующим номером программы было гадание по гениталиям.

Из зала вышел мужик в плаще и, встав перед магом, раскрыл плащ и показал ему «Чебурашку»; маг понял, что перед ним законченный эксгибиционист, но виду не подал, смотреть там было не на что.

Пациент уже получил удовольствие и сел на место.

Маг дал развернутый ответ.

«Анализ и синтез показывают, что испытуемый не женат, у него маленькая зарплата и член и его перспективы туманные: есть два сценария его жизни.

Первый — на темных аллеях его убьют возмущенные граждане, если он не успеет убежать после сеанса.

По второму сценарию его отоварят менты, и он сдохнет в обезьяннике от справедливого возмездия уголовников за богомерзкое дело».

Эксгибиционист исчез, как Коперфильд из замурованного ящика.

После него вышла женщина, по виду культурная и обеспеченная, в возрасте сорок с хвостиком; хвостик уже приближался размерами к полноценному хвосту, но она упорно настаивала на своей цифре; на ней была черная юбка, короткая и узкая — ей когда-то в восемнадцать лет один мужчина из корыстных побуждений сказал, что у нее красивые ноги, и она до сих пор это помнила и верила, ноги ее после пятидесяти лет безжалостной эксплуатации, измученные варикозом и тромбофлебитом, требовали только брюк и качественного лечения, но она помнила их совсем другими и прощала себе самообман.

Она хотела правды, желала узнать, где ее муж, который оставил ее 25 лет назад в Калинине (ныне Тверь).

Она знала, что он в Нижнем Новгороде живет с ее сестрой, но смириться не могла.

Маг просек ее проблему, сказал туманно, что он где-то на Волге, и предложил прийти в кабинет, где подробно рассмотрит ее органы и даст точный адрес.

Потом началась просто свалка, люди перли к магу с фотографиями, один мужик совсем оборзел, достал свой член и стал тыкать им в сторону магу на предмет гадания: будет ли у него завтра налоговая или его закроют сегодня ночью, — охрана еле спасла мага от экстремиста.

Маг вышел через задний проход, на улице была мирная жизнь, две дуры с видеокамерами бежали к нему за эксклюзивом для Лайф Ньюс, он понял, что жизнь удалась, и послал их на хуй. Он видел, в шоу-бизнесе так ведут себя все.

На задании

В Москве стояла аномальная жара, людей интересовали только водоемы, пиво и мороженое, газеты использовались только как вееры, редколлегия мучительно искала, чем бы развлечь читателя, и вот уже два часа шел мозговой штурм в поисках новых идей.

Уже выпили ящик нарзана, а темы не было; Болтконский понял, что если он сейчас ничего не предложит, то всех распустят до пяти и потом опять продолжат эту экзекуцию, и тогда он предложил:

— А давайте я сделаю заметку, как мужчина ищет фригидную женщину, а в конце она окажется нимфоманкой и мазохисткой.

Все вздохнули с облегчением: герой нашелся, все могут идти в сад. Все ушли, и герой отправился по палящему зною домой, он мог идти по теневой стороне, но желал гордиться собой и страдать за коллектив.

Он чувствовал себя крепким орешком, спасающим человечество.

Домой он добрел в поту, но с пивом; три бутылки и жирная скумбрия холодили бедро, в сумке призывно позвякивало, он торопиться не стал, разделся, залез под душ и через несколько минут из потного вонючего животного с маленькой зарплатой стал человеком.

Он гордо прошлепал в кухню, медленно почистил скумбрию, жирную, как ответственный секретарь газеты, и призывно манящую, как секретарь главного редактора, соблазнительную от ушей до хвоста.

Любовно разложил на тарелке свою «секретаршу» — так он сублимировал желанный секс с девушкой, которая никогда ему не даст.

А он ее съест, и это будет его месть властям предержащим, которые забирают у нас не только недра и деньги, а и наших девушек (Болтконский был анархо-синдикалистом и не скрывал своих убеждений, но писал, что заказывали).

Потом он достал из холодильника пиво с бисеринками холодных капель, такие капли пота бывают только у тех, кто занимается сексом, пот любовного зноя.

Сел за стол, включил телевизор и начал трапезу старого холостяка, довольного собой.

Первые две бутылки он даже не запомнил, они вошли в него, заполняя все щели холодной рекой, жирная скумбрия птицей влетела в него и подняла в небо, полное неги, черный хлеб дополнил композицию, и в Болтконском зазвучала симфония радости.

Потом он закурил, а на экране какой-то дурачок пришел жениться на трех дурах, сам лез в петлю.

Дурашка, со счастливой улыбкой сказал ему в телевизор Болтконский, зачем же ты сам прешь на вилы, — но там уже обсуждали вторую кандидатку, которая рассказывала потенциальному жениху, что любит Тиффани, горные лыжи и Мальдивы.

Он возмутился вслух, почему большая часть женского пола так дорого ценит свою слизистую; он сам к себе относился хорошо, но ему в голову никогда не приходило предлагать свой член за деньги и услуги: если тебе что-то дано природой, как можно торговать себе не принадлежащим?

Болтконский выключил телевизор и стал пить третью; блаженство от первых двух уже наступило, и он ждал третьей волны, и та нахлынула, как цунами в Индонезии, и накрыла его, и унесла.

Полный пива и радости, он добрел до кушетки и заснул под шелест старенького вентилятора, который навевал мысли, что жизнь прекрасна и удивительна.

Ночью проснулся, пожурчал с удовольствием, закурил и понял, что до сдачи номера осталось шесть часов; он опять лег, но с определенной целью — он стал думать.

Вместо конструктивных мыслей о фригидной женщине стала сниться конкретная баба из аптеки, с которой у него был спонтанный секс после того, как он зашел купить себе антибиотик; в аптеке было пусто, он начал про лекарства, а закончил покупкой презервативов и шампанского. Аптекарша, не жеманясь, пришла к нему домой, выпила шампанского, использовала три презерватива и поехала к себе в Шатуру воспитывать сына.

Он любил таких женщин, которые все делают сами: сами пьют, сами себя удовлетворяют, сами рожают и сами воспитывают детей, и зарабатывают сами, немного приторговывая сильнодействующими антидепрессантами.

Он вспомнил ее умелые действия; ее круп, скакавший на нем без устали; и захотел оседлать эту лошадку, но она в это время мирно храпела в Шатуре, наломавшись за день.

Звонить он не стал, он не любил секс по телефону, он даже не любил секс по скайпу: когда-то его коллега решила его удивить и разделась перед ним в прямом эфире, он так и не понял, зачем это было.

Потом, в редакции, она прошла мимо, сделав лицо лопатой.

Мир странная штука, он знал об этом с третьего класса, когда начал понимать, что по радио «Пионерская зорька» врут.

Он написал туда письмо, как юнкор, хотел рассказать о своем товарище Зубкове, о том, какой он хороший товарищ и как они вместе собрали сорок кэгэ макулатуры.

Вышел сюжет, где Зубков стал Черняевым, автор Болтконский стал девочкой Машей, и вся новость из Москвы переехала в Читу, а корреспондент, который пересказал эту новость своими словами, сказал, что он — Зверев, семиклассник, и передает с места событий; козлы, одним словом, — решил Болтконский тогда и больше не писал на это позорное радио.

Он часто гулял в парке возле дома один, он с собой не скучал; по дороге заходил в магазин, покупал печенье в дырочку под названием «крокет» и клал его в карман, а другой карман он набивал конфетами лимонными с тонким слоем шоколадной глазури и шел в парк; он шел не по центральной аллее, где был народ, а вдоль забора, где не было асфальта; он не был жадным, но, набивая рот сладкими конфетами и сухим печеньем, он желал быть один. Он шел, и в голове его было так же сладко, как во рту, и мысли сладкие посещали его в эти минуты, и он летал, и целые миры открывались ему; печенье с конфетами заканчивались у реки, и тогда он садился на паром, который тащили по тросу мужики какими-то гребенками, а на пароме сидели люди, которые жили на том берегу, никто с его берега не ездил на этом пароме.

Паром причаливал к другому берегу, люди выходили и шли по своим делам, он тоже выходил и ждал, пока мужики покурят и потащат паром на его берег.

Как только давали трап, он быстро взбегал и садился на лавку, мужики начинали скрипеть своими гребенками, он опускал обе руки в воду.

Никто не видел, как он это делает; вода холодила ладони, испачканные шоколадом, иногда даже мелкие рыбки ударялись о его пальцы; однажды он увидел в воде старую бутылку с запечатанным горлышком, он потянулся, желая достать привет из океана, но не сумел и чуть не выпал за борт, какая-то тетка ухватила его за ногу и вытащила.

Он шел домой; приходил и падал на кровать, спал, а потом читал до глубокой ночи под жужжание механического фонарика, пока мама не вставала и не отбирала его, назавтра разбудить Болтконского в школу было невозможно.

Вот и на этот раз он никак не мог разомкнуть глаз, а до сдачи номера оставалось три часа.

Чувство ответственности проснулось через два часа, Болтконский вскочил, ужаленный ответственностью, и написал первую строчку.

«Ищу фригидную женщину для элегических встреч, желательно с прудиком или кондиционером на дому» — эту строчку он разместил на сайте «Всехуево», площадке для брошенных и одиноких женщин, которые плачутся друг дружке о своей нелегкой судьбе.

Там паслись и охотники за этими бедными душами, мужчины — искатели приключений прекрасно все понимали и втирались в доверие к несчастным, на волне сочувствия и жалости стреляя по доступным мишеням.

Его предложение недолго висело одиноким голубем, ему ответили сразу три соискательницы: Зина, Анжела и Нинель.

Первая написала в анкете, что она ветеринарный врач, вторая сообщала, что она мастер ногтевого сервиса, а третья назвалась переводчиком немецкой литературы.

Когти и ногти Болтконский отверг сразу и выбрал женщину духовную и — с прудиком.

Они перекинулись парой фраз, и Болтконский, недостойно воспользовавшийся НЛП, вырвал у женщины согласие на встречу в ближайшую пятницу.

Номер надо было сдавать сегодня, и он решил, что напишет отчет сам — так не раз бывало, он часто писал отчеты, не выезжая на место.

Сел за стол, налил литровую кружку чая, и через час отчет был готов.

«Отчет об элегической встрече.

Ну, братцы, скажу я вам, непростое это дело — с бабами путаться.

Приехал я к семи часам на дачу к Нинель, минута в минуту.

Домик, скажу я вам, скромный; из удобств только колодец и биотуалет, цветочки вялые, акация и жимолость всякая, и дуб как у Льва Николаевича в «Войне и мире»; прудик маленький с лесенкой — не левитановский, но милый, терраска бедненькая, но абажур есть и пианино марки «Беккер»; и все, в спальне не был, в шкафах не рылся, но атмосфера в домике духовная, книги и фото незнакомых людей, быт второй половины XX века, когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли…

Нинель — женщина яркая, размер 48, рост в кровати 165 см, ничего лишнего спереди, а некоторая тяжесть зада даже умилила; она оказалась весьма винтажной: платье крепдешиновое, серебряные кольца в избытке, браслеты, при движении позвякивает, как набор инструментов у сантехника, мила, никаких следов ботокса и лимфодренажа, ненакрашенная и совсем нестрашная.

Стиль — естество и натуральность, манеры — достойная скромность и гордая бедность.

Цветы приняла благосклонно, вино не оценила, при виде водки проявила живой интерес; тогда я достал походный холодильник и моментально накрыл водочный стол, перечислять не буду, все знают, что вопрос я знаю неплохо.

Сели, по три рюмки выпили молча, потом закусили неплохо, и можно было начинать обмен энергиями, но что-то мешало; я заметил, что она нервничает, видимо, ей нужно было махнуть еще; я сделал еще два подхода, и мадам после 200 грамм захотела самодеятельности.

Прожевав капустку и белый грибочек, она подошла к «Беккеру», и я услышал инвенции Баха — это я уже слышал 36 лет назад, когда был первый раз женат на пианистке.

Моя жена играла эти инвенции двадцать часов в сутки и делала всегда в одном месте одну и ту же ошибку.

Я человек со слухом, и меня эта ошибка ранила и оскорбляла, поэтому мы развелись, с тех пор женщины, играющие на музыкальных инструментах, были занесены в черный список, остались в моем репертуаре только особы без слуха и без голоса, с отсутствием такта и ритма.

Инвенции, к счастью, вскоре закончились, и я достал из своего походного холодильника плов и кебабчики, выпили за все хорошее.

Я боялся, что она начнет читать стихи, и стал налегать на водочку; мадам не отставала, но речь ее стала менее связной, и она бестактно спросила, а не женат ли я.

Мне скрывать было нечего, помыслы мои были чисты, и я ответил отрицательно, не забыв при этом упомянуть двоих своих детей и пару германских внучек от первого брака с пианисткой.

Потом неожиданно она спросила, какие у меня давление и сахар; я удивился ее наблюдательности. Выпили еще, и пришлось достать вторую фигуру полулитрового исполнения, она даже бровью не повела, сильная штучка.

Краем пьяного глаза я заметил на этажерке с книгами самоучитель по стриптизу, несколько удивился ее выбору, она заметила направление моего взгляда и сказала, что книжку племянница оставила на прошлой неделе.

Я объявил антракт, и мы прошли к прудику. «Не искупаться ли нам?» — игриво сказала она. «Я без купальных трусов», — скромно заметил я. «А давайте без трусов», — нервно предложила мне Нинель. «Это уже другой формат встречи», — мелькнуло в голове, и я решил, что трусы снимать не буду.

Она мгновенно сбросила одежду и рыбкой нырнула, у меня в голове моментально заиграла песня «А белый лебедь на пруду качает павшую звезду»…

Лебедь поплавал и выпорхнул из воды, я, как истинный джентльмен, отвернулся, но успел разглядеть дракончика у нее на копчике.

Мы вернулись в дом, и она сказала: «Будем пить чай, милый?»

В вопросе ничего опасного не было, но смутила интонация: таким тоном предлагают не чай, а совсем другое.

Пока ее не было в комнате, я прошел к ее письменному столу и автоматически нажал на клавиатуре ее старенького компа кнопку «Enter» — и попал: на экране стояла картинка сайта «Письки волосатые»; мне стало неловко от вторжения в чужое личное пространство, и я попытался закрыть страницу, но не успел; она увидела и не смутилась.

С собой из спальни она принесла какую-то конструкцию, оказалось, что это шест для стриптиза, и я понял: сейчас что-то случится.

Зазвучал Джо Кокер, и понеслось. Все, что я видел до этого в «Доллсе» и «Театро», было детским садом, мадам давала мастер-класс, откуда у нее такие навыки, мне непонятно, талант был налицо, в смысле на все тело, она была в своей стихии, но я не поддавался искушению, и тогда она приблизилась ко мне и спросила, не хочу ли я приват, я скромно ответил, что у меня нет денег.

А потом я позорно бежал до машины, а за мной без белья летела фурия с проклятиями и обсценной лексикой; последним, что я от нее услышал, были слова «на хуй» и «козел»…»

Отчет появился на страницах родного издания, было много комментариев от женщин, автора называли мудаком и сволочью, желали ему гореть в аду, но пронять его этим было нельзя.

Он получил премию — одну тысячу рублей — и шел в аптеку: он планировал устроить аптекарше «День открытых дверей» на его территории.

Из донесения агента Зоркий Глаз

Вчера после обеда Болтконский узнал, что МВД будет платить до 300 000 рублей за наиболее ценные данные о преступлениях и предполагаемых преступниках, и сразу решил, что будет работать с органами, т. к. он законопослушный гражданин, да и денег срубить по-легкому тоже не помешает.

До вечера ценной информации раздобыть не удалось, он сидел дома и писал заметку о театре на Таганке, там заработать на скандале возможности не представилось.

Ближе к вечеру информация поперла, как бурная река: по радио «Эхо Москвы» Новодворская призывала слушателей не идти на выборы — и к прочим актам гражданского неповиновения, полный текст ее отвратительной речи на сайте радио, я думаю, сообщал Болтконский, это ценная информация.

Вечером он был на свадьбе Андрея Орлова — известного поэта с нецензурной лексикой, прославившегося стихом «Заебало».

Стихов своих матерных он не читал, молодая жена Юлия запретила ему это, и он, сраженный ее красотой, полностью перековался, танцевал с ней аргентинское танго, улыбался и никого не оскорблял.

Там же был замечен режиссер Павел Дунгин в компании с финансистом Габером, они сидели за одним столом, шептались и пили; когда Болтконский сделал попытку к ним приблизиться и зафиксировать переговоры об уводе активов и собственности в офшор, они переходили на кино, которое смотрели на проходящем в Москве кинофестивале; читать по губам Болтконский пока не мог, но сообщил представителям органов, что готов пройти в Ясеневе краткий курс этого мастерства.

«Сообщаю также, что есть возможность проникнуть к этой парочке поближе, т. к. жена Дунгина попросила у меня автограф», — ввернул он тщеславно про себя.

Были гости из правоохранительных органов и из государственной власти, Болтконский по известной причине их не провоцировал и ничего плохого сказать о них не мог, пили, смеялись, было, но ничего криминального.

А потом пришел Хамцов с неустановленной женщиной и, на счастье, сел за стол агента, о такой удаче тот даже не мечтал, такая крупная рыба попалась в его агентурные сети в первый раз…

Они были с ним знакомы со времен легальной политической деятельности Хамцова (времен СПС); после того, как он вступил на сомнительный путь маргинальной деятельности, Болтконский с ним контактов не поддерживал, хотя нет, один раз было, на дне рождения одного олигарха, сотрудничающего с властью.

Так вот, Хамцов прочитал стишок молодоженам и передал в конверте какую-то сумму поэту Орлову — то ли свадебный подарок, то ли деньги на подрывную деятельность; знаю одно, сообщал агент, деньги были американские.

За столом Борис вел себя деликатно, пил только шампанское, докладов своих не раздавал, на площадь не звал, рассказывал смешные истории, анекдоты и смотрел на девушек. «Я пробовал его провоцировать, — сообщал агент, — но он меня резко оборвал и сказал, что здесь он отдыхает».

Агент все равно был насторожен. «Если у Центра будет желание, — писал он, — я могу с ним начать работать, подберусь поближе к его стае и оттуда, изнутри, буду передавать их секреты за приличное вознаграждение и питание с водкой три раза в день.

Если Центр сочтет необходимым, я готов встать на доску и стать серфингистом, чтобы быть с Борисом даже на волне, курсы в Биаррице работают весь сезон, готов обучиться.

Хамцов — перспективная цель, крупная птица, качественный источник информации, надо его брать в тотальную разработку, но это мое частное мнение, пусть решает руководство.

Остальные гости — люди милые и интереса для органов не представляют, список гостей я прилагаю, мало ли потом как обернется».

На следующий день на церемонии журнала «Русский пионер» агент столкнулся с Анной Чепмен, перебросились парой слов, Анна дала несколько ценных оперативных советов, «…но телефон не дала, видимо, побоялась моей харизмы», самонадеянно сообщил агент.

«Если моя информация окажется ценной, прошу мой гонорар прислать в редакцию.

Навеки Ваш, Зоркий Глаз».

Так Болтконский потренировался писать отчеты куратору и пошел спать, в надежде, что время, когда понадобится умение составлять доносы, не за горами.

Письмо брошенной жены

Болтконский давно холост: жить с одной женой двадцать лет в Швейцарии непросто, а в России вообще невозможно.

Так считает и его товарищ, который ушел от своей жены к инструктору по йоге, и теперь, как он утверждает, янь и инь нашли друг друга: они вместе стоят на голове, и он в нирване.

Бывшая жена его тоже стоит на голове: ее жизнь разрушилась до основания; мужа нет, покоя нет, надо начинать все сначала, за двадцать лет с бывшим мужем она привыкла, все про него знала — а оказалось, не все; безобидное увлечение духоподъемной практикой привело к катастрофе.

Он оставил квартиру и машину, но денег на жизнь не дал, извинился, правда, что теперь ей надо самой кормить себя; жена хотела подать на алименты, но по закону он ей оказался не должен; как ей теперь жить, она не знала.

Подруга из жалости пристроила смотреть за девочкой в богатый дом, девочка хорошая; но пить чай с домработницей из Украины и водителями женщине неприятно: МГУ за плечами и двадцать лет сладкой жизни.

Постоянные мысли о потере мужа не дают ей покоя, иногда ей кажется, что ему плохо.

Однажды она подстерегла его возле дома, долго стояла во дворе, а когда он вышел, она его не узнала.

Он наголо побрился, совсем похудел на овощах и фруктах, взгляд его был мутным, сам же он был будто не здесь, и тогда она решила его спасать.

Она написала письмо женщине-инструктору, а ее бывший муж переслал это письмо Болтконскому.

«Я не буду выяснять отношения с Вами, что случилось, то случилось; но я видела его случайно на улице, он в ужасном состоянии, он был в каких-то тряпках, как нищий, с голой головой при десяти градусах.

У него плохое здоровье, ему нельзя простужаться, у него бронхи, он должен принимать гомеопатические препараты (тел. аптеки и рецепты в приложении), он должен пройти диспансеризацию и сдать анализы, мы всегда это делали весной и осенью.

Покупайте ему трусы с широкой резинкой и длинные боксеры, никаких плавок и синтетики, только хлопок; носочки надо брать с мягкой резинкой, от обычной у него остаются следы, у него давление и сосуды, следите, чтобы он аккуратно принимал препараты — каждое утро перед едой; его нельзя нагружать, у него слабые руки, сумки из магазина он переть не может, вы уж учтите это.

Теперь сон. Он храпит, не надо ему закрывать лицо подушкой, его надо слегка повернуть на бок. Секс утром для него мука, только днем в воскресенье или в субботу, он не любит насилие, не заставляйте его заниматься своими тантрическими извращениями, он был чистым человеком, что сейчас, не знаю.

Питание. Ему обязательно нужно есть мясо, он любит борщ на постной говядине, он не любит крупно нарезанные салаты, ему надо крошить меленько, он всегда пересаливает и ест много восточных приправ.

Суставы у него хрупкие, плоскостопие, обувь ему надо покупать итальянскую, в магазине «Фаби», там ему все подходит.

Не возите его на юг, он не любит, загорать ему нельзя, его бабушка умерла от рака в Ялте на 85-м году жизни, а в Москве была здорова, как лошадь.

Не будите его ночью, не разговаривайте с ним с утра, он не любит; попьет чайку с блинчиками, покурит, а потом можно и спрашивать, но аккуратно; он не любит плохих новостей.

Никогда не говорите, что у вас что-то болит, не говорите о болезнях, неприятностях у родственников, не просите у него поздравить вас с днем рождения, он не любит.

Да, вот еще, следите за ним, когда он в ванне, он может заснуть и утонуть, такое было пару раз.

Осенью у него бывают депрессии, кладите ему в еду капельки, рецепт в приложении, капельки невредные, но ему помогают; шампунь ему подходит детский, дезодорант только без крышки; он нетерпелив, если поранится, не дай бог, никакой зеленки и йода, только гель болеутоляющий и дуть на ранку, как маленькому.

Ну, вроде все, берегите его…

Р.Б.

ЧТОБ ТЫ СДОХЛА, СУКА, в своей нирване и во всех своих реинкарнациях!!!!!!!!»

Мальчики и девочки

Они ехали в автобусе на местах для инвалидов и говорили о будущем. Болтконский стал невольным слушателем беседы подростков-восьмиклассников из вполне благополучных семей.

Они сидели парами друг против друга, обнявшись.

Их распирало от первого чувства, и они говорили.

Девочка, похожая на Мальвину, сказала, что мечтает найти обеспеченного мужчину и жить на его шее до самой старости.

Ее мальчик, робко держащий ее за плечи, слегка оторопел, потом отодвинулся и сказал, что станет прокурором и посадит всех богатых, намекая свой подружке, что она ставит не на ту лошадь.

Другой мальчик пожелал себе судьбы депутата и тоже надеется, что не пропадет; его девушка, менее красивая, чем Мальвина, собиралась в налоговую полицию.

Видно было, что ей нравится власть как компенсация за недоданное природой, она была уверена, что возьмет свой кусочек счастья из налогооблагаемой базы страны.

В другой школе такие же дети изнасиловали своего слабого товарища черенком лопаты за то, что он не купил им пива; им ничего за это не будет, закон на их стороне, им тоже нравится власть над людьми, и они не раскаиваются.

Девочка из далекого села мечтает накопить на билет в Москву — не для того, чтобы учиться, она желает стать моделью, а если не покатит, то станет проституткой, но сначала продаст свою девственность задорого; она говорит об этом прямо в телевизор, не стесняясь, и при этом теребит свой нательный крестик.

Дети сбиваются в стаи: наши, местные, фанаты, байкеры — им в стае хорошо.

Им плохо поодиночке, им не хватает самих себя и родителей.

Миллион беспризорных и бесприютных просто живет на улице, что с ними будет — уже известно, им ждать праведного пути в жизни некогда, и они возьмут свой кусок силой, ведь на старте они уже проиграли. Но они наверстают — зубами и палками; и на их пути лучше не стоять.

Никакие кружки и спортплощадки не помогут, слишком разная судьба у одних и у других. Сегодня пришла новость, что миллиардер Прохоров собирается потратить 120 000 000 долларов на школы — но в штате Нью-Джерси, США, там он уже купил баскетбольный клуб, теперь школы; удивительный патриотизм у наших бизнесменов.

Справедливости на свете нет, мы все разные, люди сами кузнецы своих несчастий, но надо понимать, что если государство не может помочь всем, а иногда равнодушно проходит мимо детского несчастья, то должны помогать те, кому многое дано, — просто помогать, делиться своим счастьем по совести и по справедливости.

Другого пути нет, помогать детям целесообразно и даже экономически выгодно, ведь в будущем они станут кормить нас, и бедных и богатых.

Если мы о них не позаботимся сегодня, завтра у нас не будет.

Болтконский вышел из автобуса, заметка написалась в голове за три остановки, теперь он был свободен до среды; он купил водки в магазине и пошел домой, с такой работой сопьешься к полтиннику, меланхолически думал он.

Фиолетовые медведи

Леворукие люди видят мир вверх ногами; Болтконский в том числе.

С трех лет его водили в Парк культуры и отдыха, где стояла скульптурная композиция «Три медведя» фиолетового цвета.

Когда он в первый раз попал в зоопарк, он страшно удивился натуральному цвету этих зверей и понял, что в его мире что-то не так.

От фиолетовых медведей начиналась величественная лестница, ведущая к реке, но за три метра до берега она обрывалась, подмытая ледоходом, и стояла в таком состоянии, пока Болтконский не пошел в школу.

Рядом с лестницей, ведущей в никуда, вилась тропинка, по которой все сбегали к реке; иногда кто-то ломал шею, чрезмерно разогнавшись, но никто не возмущался.

Лестницу каждый год красили, на парапетах стояла женщина с веслом, напротив — метатель диска в цементных потрепанных трусах для гармонии, дополнял трио теннисист, отражающий удар несуществующего мяча.

Весной скульптуры реставрировали и вкладывали в их руки спортивные снаряды, которые постоянно пропадали.

Возле дома Болтконских стояла очередная скульптурная троица: русский, китаец и негр, они все держались за руки, как в песне «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем…», и сияли серебряной краской.

Но на дворе торжествовал социалистический реализм, и перед первым сентября трио всегда кто-то перекрашивал.

Негра — в черный цвет, китайца — в желтый, а русского делали белым.

Только на шестой год жизни Болтконского вредителей изловили, ими оказалась семейная пара бывших ударников коммунистического труда, пенсионеров с мебельной фабрики; что толкнуло их на преступление, никто так и не узнал, они пропали.

Самая главная троица гнездилась в школьном дворе: там, прижавшись друг к дружке, стояли Карл, Фридрих и Владимир Ильич.

В этом дворе ему вручали нагрудный знак октябренка, а через пару лет старшая пионервожатая там же повязала Болтконскому красный галстук юного пионера так сильно, что он чуть не задохнулся в чутких руках пионерской организации.

Каждый день эта троица следила за ним — Ильич с прищуром, Карл пронзительно пробирал колючим взглядом, только Фридрих в глаза не смотрел и был не страшен, он смотрел на Карла.

Болтконский достал из своей памяти всех этих истуканов по одной причине: каждый день он слышит стоны поклонников нашего прошлого, особенно сокрушаются молодые люди, которые родились, когда советская власть приказала долго жить.

Они по указке взрослых соблазнителей опять надевают галстуки и буденовки, и поют «По долинам и по взгорьям», и стоят на бессмысленном посту, как мальчик из рассказа Гайдара.

Им наше прошлое представляется «Артеком» и сказочным раем ВДНХ, но в парке советского периода достоверности не больше, чем в фильме Спилберга про динозавров.

Болтконскому молодых жалко, им не надо смотреть назад, есть опасность превратиться в соляной столп, в том времени, кроме нашей молодости и живых еще родителей, ничего хорошего нет.

Прошлое эксплуатируют те, кто не знает другой дороги; они держатся за прошлое, как утопающий за корабельную доску, не понимая, что эта Атлантида уже утонула и эта лестница из парка детства уже однажды привела нас к обрыву, так что не стоит пробовать еще раз.

Не надо тужить по стране фиолетовых медведей.

Ностальгия по настоящему

Болтконский шел по Тверской, именно тот кусок, от Пушкинской до Манежной. Эта часть улицы всегда вызывала в нем особое чувство, на этом отрезке Тверской с ним всегда что-то случалось: там он однажды нашел кошелек, там же встретил в год Олимпиады мужика, который сломал ему челюсть без причины.

Болтконский был настроен элегически и погружен в воспоминания, в голове его зрела заметка для завтрашнего номера.

«В нашем прошлом, по большому счету, ничего хорошего не было, кроме нашей молодости и еще живых родителей.

Поэт Вознесенский писал: «Не по прошлому ностальгия, ностальгия по настоящему».

Кто-то плачет по магазину «Сыр», кто-то по «Диете», а кому-то спать не дает отсутствие на Тверской магазина «Российские вина»; кто-то во сне пьет кефир с синими и серебряными крышечками и встает в слезах со вкусом мороженого «Лакомка» на губах.

Все эти памятные метки прошлого вместе со стендами газет на бульварах не дают спать спокойно».

Болтконский тоже не мог забыть кафе «Космос» на улице Горького, где встретил свою первую любовь, а потом потерял.

Старые стены уходят в вечность, но если из старых домов выдирают все и заменяют новоделом, то там долго не будет жизни.

В Вене он знал литературное кафе в центре, которому 250 лет, там все осталось как было, там, кроме кофе и венских пирожных, ничего не подают.

Если в этом здании сделать ювелирный бутик или часовой салон, город получал бы больше налогов, но перепрофилировать такое место никто не позволит, вся Вена встала бы на дыбы.

На днях одна гламурная сучка написала в Интернете, что «мерзотные старухи, лезущие под колеса, достойны смерти, что в центр города надо сделать платный въезд и там должны ездить дорогие машины и жить красивые люди», — она так считает.

Надо отметить, что ей досталось много нелестных слов от читателей ее дневника, и тысячи молодых людей, активных и имеющих совесть, заклеймили эту дрянь.

Эффективных менеджеров, которые смотрят на столицу как на источник прибыли, надо иногда останавливать: вот здание газеты «Известия» теперь станет офисным центром класса «А», а газеты, любимой москвичами, больше не будет; так постепенно качественная журналистика уступит место бульварной.

В центре еще есть «неэффективные» библиотеки и театры, там тоже есть где развернуться, но желающим это сделать надо сказать «стоп».

В настоящем люди изменились, и это страшно, народ обмельчал, как Аральское море, — песок один, никакой волны; за солью, слава богу, никто к соседу не ходит, да и не откроет никто.

Позвонить некому; звонок в дом после десяти — сигнал тревоги: или вымогатель звонит, или участковый зовет понятым на криминал.

Двери стальные и души стальные, никто чужих неприятностей не хочет: своих хватает.

Дружба и привязанность есть, но только если должность занять, чтоб человечек свой был, чтоб не подвел, не сдал врагам или конкурентам.

Денег в долг никто не дает — проценты потеряешь, потом выбивай, а нервы не железные.

Брат брата заказывает ради наследства в шесть соток с сараем покосившимся: бабушка оставила, а бумагу написать забыла, думала, поделят по совести. Заказать брата стоит десять тысяч, а участок — пять? Ничего, земля растет, один процент в неделю, отобьемся.

Мама с дочкой судятся за папины картины. Жил папа в мастерской, пил, гулял. Умер, а мазня его пьяная денег стоит, говорят; русский авангард.

Судятся мама с дочкой в правовом поле — мамин адвокат, дочкин адвокат; а встречаются каждый день на одной кухне — и не разговаривают. За пять дней до суда сгорает мастерская со всеми шедеврами.

Предмета спора нет, а отношения навсегда отравлены. Чтоб вы сдохли, мама, в страшных судорогах. Евроремонт сделаем, у внука отдельная комната наконец будет, говорит дочурка.

Откуда-то люди вылезли, которые всех не любят — круглых, квадратных, синих и зеленых.

А чего им в себе сидеть, если их зовут с экрана голубого и спрашивают, как обустраивать Россию в кольце врагов?

Нужно было закончить оптимистически, и Болтконский написал в своей голове последний абзац.

«А так в целом жизнь налаживается: ну и что, что цены растут, скоро опять друг дружку на дачу возить будем, бензин экономить, огурцы крутить, вино делать из черноплодки, рецепт еще не забыт, руки помнят!

Да и главный рецепт в подсознании, в памяти народной, еще жив.

Итак: две пачки дрожжей, один килограмм сахара…

Водка своя, огурчики, помидорчики свои, не генно-модифицированные, переходим на самообслуживание!

Пережили неурожай, переживем и изобилие, так говорили в стародавние времена».

Все слова встали на свои места, автор остался собой доволен, рот был полон сладких слюней ожидания; он взял четвертушку водки «Флагман», два пива, выдержанного, и половинку колечка «Краковской»; и полетел домой, на «Сокол», в свое однокомнатное гнездо, где все употребил с расстановкой под бред программы «Время», где холодная тетка с косым пробором на каменной голове что-то говорила торжественным голосом.

Британец и русский

Один британец хочет жениться на рождественской елке и прожить с ней все каникулы, пока она не полысеет и не засохнет; такая новость поставила Болтконского в тупик.

Одиночество — неприятная вещь, можно сказать, даже ужасная, в благополучной Великобритании этот человек за сорок семь лет не нашел другого человека и решился на такое, что уму непостижимо.

Обсуждать серьезно его поступок невозможно, но в мире явно что-то изменилось.

Жить с другим человеком весьма непросто, он шляется рядом, задает вопросы невпопад, просит денег, требует внимания и заботы, и это иногда раздражает.

Вот строки из чужого письма, полученного Болтконским от старой знакомой; она пишет о своем муже.

«Когда-то он был молод и красив, стоял на коленях и обещал, что будет вместе и в радости, и в печали, но теперь в радости у него всегда своя компания, а в печали он всегда дома.

И смотрит утром глазами голодного кролика, и трясется, и пива просит, и обещает, что теперь больше никогда, и мамой клянется, и нашими детьми, что с завтрашнего дня ни капли, а сейчас спаси и сохрани.

А потом, после пива, он оживает и уже гордо реет буревестником, и металлические нотки в голосе уже звучат, и жизнь его налаживается, и слова покаянные уже похоронены под толстым слоем борща и макарон с котлетами, приготовленных моими руками, и все повторяется, как ночь сменяет день…

Так, может быть, не так глуп британец, выбирающий зеленую красавицу; может быть, не стоит растрачивать свою жизнь на это чудовище в трениках и пьяных соплях».

Вот такое странное письмо Болтконский получил под старый Новый год от одноклассницы, замученной своим мужем за двадцать лет несчастливой жизни.

Болтконский сам не с первого раза сделал зачетный прыжок в семейную жизнь, кто и вправду знает, как провести семейный корабль в изумрудную бухту счастья и радости, где этот опытный лоцман, прокладывающий единственно верный путь?

Вчера он выпивал с человеком, который третий раз венчается с новой женой. Болтконский робко спросил у него, как ему это удалось, ведь это грех, он, довольный своей силой, ответил, что дал денег, и в третий раз опять звучало — в радости и печали…

Он считает себя ракетой, взмывающей к новым горизонтам; каждый старый брак — ступень, отваливающаяся при взлете — первая, вторая, третья, и вот уже ракета проходит точку невозврата и готова преодолеть прошлое, но есть момент, после которого она может взорваться и рухнуть в океан или сгореть в очень плотных слоях атмосферы горя и несчастья (не дай ему бог)…

Он улетел, а Болтконский сидел за пустым столом и представлял себе этого странного британца, с безумной улыбкой на лице несущего свою красавицу по заснеженному Лондону.

Купить поцелуи Бреда Питта уже возможно

Тупости человеческой нет предела, так считал Болтконский, читая новости.

Японские мастера разработали устройство, которое имитирует французский поцелуй любого человека, устройство очень похоже на соску для грудничков и по, мнению специалистов по маркетингу, будет иметь успех на рынке.

Болтконский завтракал и слушал новости, в который раз убеждаясь, что мир сошел с ума, разобщенность людей в многонаселенном мире достигла максимума, люди охраняют свое личное пространство, как атомную станцию.

Они уперлись в свои мониторы, и многие ограничили свои контакты с миром до мышки, клавиатуры и монитора.

Они заказывают пиццу и чипсы, занимаются виртуальным сексом с партнерами по разные стороны океана, дарят друг другу виртуальные цветочки и подарки из интернет-магазинов и живут в полном одиночестве, даже не зная, как вживую познакомиться и создать отношения, отношения, а не разовые случки втемную, после которых разбегаются на безопасное расстояние.

Тратить душевные силы никто не желает, трудно это и хлопотно, будь проще — лозунг нового времени; так недалеко до скотобазы, демонстрируемой в передаче «Дом-2,3,4 и т. д.».

От такой жизни детей никогда не будет, и человечество вымрет, как динозавры.

Те, кто не компьютеризирован и живет в реале, недовольны собственной бедной жизнью и мечтают о «звездах», глядя на их прекрасную жизнь без смерти и болезней; они смотрят на дворцы и яхты и тоже хотят такого безмятежного счастья.

Есть люди одинокие и несчастные, у них не сложилась личная жизнь, они живут чужой жизнью, читают книги про чужую любовь, ходят в кино и театр и наблюдают чужие судьбы, забыв о своей собственной.

Коммерческое искусство, как и религия, создано для того, чтобы держать бедного человека в узде.

Искусство примерами голливудской жизни отвлекает человека от собственных проблем, удерживает его футболом и сериалами от попыток переделать свою жизнь, изменить обстоятельства, в которых он существует.

Религия тоже говорит человеку о смирении, обещая загробную жизнь вместо земной.

Все это придумано, чтобы подавить волю человека, заставить его не жить своей единственной жизнью, не бороться и менять себя и все вокруг, а сидеть на своей жопе, по пословице «Где родился, там и пригодился» или «Знай, сверчок, свои шесток».

Новое изобретение — о том же.

Зачем строить сложные отношения со своим мужем, который потерял работу и запил от тоски, проще выписать его из квартиры на помойку, а самой разослать анкету и искать томатного спонсора; и пускай он ветхий уже дедушка, можно и потерпеть, а он заплатит за свои слюнявые объятия, и можно будет купить шубку, машинку и колечко.

Болтконский сам не раз прикладывал руку к этому бизнесу, совсем недавно он писал брачное объявление для одной молоденькой соски, которая заказала ему такой текст:

«Молодая, бескорыстная ж. без в/п познакомится с крепким стариком для брака; после безболезненного ухода светлую память и недвижимость сохраню».

Он написал текст, получил деньги и пропил их, чтобы не мараться.

Он себя не осуждал: что делать, если журналистам платят меньше, чем проституткам. Тут уж нечего целку из себя строить.

После старика можно дух перевести и успокоиться, а для души купить поцелуй Бреда Питта или силиконовую куклу какого-нибудь Джонни Деппа: а что, он носки не разбрасывает, от него вкусно пахнет, и у него нет родственников, которые уже заколебали своим нытьем и просьбами о помощи.

Поцелуй с Вовой из соседнего подъезда в тысячу раз слаще, чем безумная ночь с вымечтанной звездой; свой Коля, живой и желанный, даст подлинную радость и детей. Да, с ним трудно, но он родной, с ним нет барьеров для понимания своей жизни; его надо любить, а не красавчиков на постере и на экране; когда болит душа, соска из магазина не поможет, а вот свой родной поможет — и погладит, и пожалеет.

Мы точно знаем, что он лучше, он не герой, он не спасает человечество, но одного человека он обязательно спасет, потому что он живой.

Так считал Болтконский, но писал всякое другое, про Бреда Питта — а что делать, ведь даже Галилей знал, что Земля вертится, но у него была семья.

Мы хотели на Марс, а попали на Сникерс

Болтконский смотрел во двор своего дома, где вырос и дорос до сорока лет; с тополей летел пух и даже залетал в рот, так было всегда, он уже привык.

Тридцать лет назад он пел в хоре Дворца пионеров: «Жить и верить — это замечательно, перед нами небывалые пути, утверждают космонавты и мечтатели, что на Марсе будут яблони цвести».

Он мечтателем не был и на Марс не хотел, он желал поехать в Ригу на конкурс песни, посмотреть на Запад-лайт — так позиционировали тогда Прибалтику.

На отчетном концерте в ряду баритонов кто-то пукнул во втором куплете, нарушив полифоничность звучания, и высокодуховная женщина-дирижер выгнала всех, не опускаясь до разбирательств.

У него украли мечту, он не поехал в Ригу.

Прошло сорок лет, он живет в том дворе и в той же квартире, в которой жил с родителями. Девушки, за которыми он ухаживал, уже начали умирать, а те, что остались, сидят на лавочках и говорят о детях, поглаживая отечные ноги.

Уже дети его одноклассников спиваются на его глазах.

Во дворе стало больше машин и меньше детей.

По производственной необходимости он побывал на всех континентах. Он летал лежа на «Сингапурских авиалиниях», где на ночь делают массаж ступней. Он ел змей, кенгуру и акулье мясо, пил вино за двадцать тысяч долларов, но не стал от этого счастливее.

Зато ему досталось счастливое время — мирное, без большой войны и репрессий, когда можно смотреть любое кино, читать любые книги и звонить в любой конец света бывшим друзьям, рассеянным по миру. Но оказалось, что и это все не изменяет суть жизни. Люди остаются прежними: пьют, плачут, смеются, рожают детей; власть и общественный строй здесь ни при чем, и это внушает осторожный оптимизм.

Не стоит слишком серьезно относиться к делам сиюминутным: кто-то создает фронт, кто-то уходит в тыл или в партизаны, кто-то начудит и из миллиардера станет лидером партии. Уверен, подумал он, это не сильно повлияет на нашу жизнь. Даже если кто-то придумает очередную революцию, у него ничего не выйдет. Есть такая сила в нашей российской земле, которая съест любого реформатора. Точнее, он сам себя съест, а страна останется.

Все вышеизложенное поведал Болтконскому в поликлинике румяный старик с седым бобриком, когда ранним утром они вместе с ним стояли в очереди, чтобы сдать кровь. Кто он, этот румяный пророк, Болтконский так и не узнал, постеснялся спросить, и старик растаял в тоннеле метро «Сокол».

Слова его пророчества показались Болтконскому достойными публичного внимания, и он вставил их в свою заметку; еще одна неделя его единственной жизни упала в бездну.

Сиськи балерины

Болтконскому нравилась Настя Волкова, и сиськи ее нравились, и поведение тоже — она символ нашего времени, как герб, знамя и гимн.

Такое ощущение возникает от степени внимания к ней и ей подобным в нашем обществе, от постоянно подогреваемого интереса СМИ к этим персонам.

Подбрасывая поленья в костер интереса ко всему этому, можно спалить весь дом, построенный на моральных ценностях семьи, долга и самоуважения.

И совсем неважно их происхождение — религиозное или общечеловеческое.

Вот живет человек в семье и видит рядом с собой нормальных и порядочных людей; идет на работу, и по дороге видит на улице: вокруг нормальные люди, работящие и думающие, как прокормить детей.

Но стоит ему прийти домой и включить бытовые приборы, как из каждого утюга, телевизора и радио на него наступают монстры-артисты, певцы, участники ток-шоу, где главное — наложить товарищу побольше дерьма в карман; они своим манерами и примерами непотребного поведения убеждают, что люди в России кончились.

Болтконский уверенно мог сказать, что артисты, музыканты и даже художники — не самые умные и не самые образованные люди, за исключением гениев и отмеченных особым даром.

Об их моральной безупречности тоже говорить не приходится, делать с них жизнь — не самый лучший способ совершенствования, они совсем не пример для подражания, даже если подписывают, как мастера культуры, коллективные письма по вопросам, в которых понимают, ровно как свиньи в апельсинах.

Болтконский недавно слышал интервью одного шахтера и был поражен: человеку 75 лет, а он до сих пор спускается в забой и дает стране угля; шахтер с горечью заметил, что его заколебали артисты со своими проблемами.

Каждый день они высказываются по всем вопросам, от экологии до гинекологии, и нет от них спасения — а где нормальные люди, от академика до плотника, которые не обеспокоены усыновлением в однополой семье?

Болтконского поразил этот мудрый человек, который совершенно ясно понимает, что с такими примерами для подражания мы не построим ни инновационную Россию, ни какую другую.

Болтконский, конечно, понимал, как тяжела судьба Наташи Королевой и Лолиты Милявской, какие редкие испытания им пришлось преодолеть на жизненном пути, но стоит ли всему народу каждую неделю изучать их биографию, как когда-то мы изучали жизнь пламенных революционеров?

Ему, конечно, жалко певца, рухнувшего с дуба от передоза, но постоянно переживать за них никакого сердца не хватит.

Постоянное шоу оригиналов у Андрея Малахова не добавляет инвестиционной привлекательности Родине.

Неужели это ясно простому труженику, но никак не дойдет до идеологических начальников — что без демонстрации обществу нормальных людей настроение граждан не станет позитивным и никакого увеличения производительности труда в два раза не будет.

Интерес к жизни звезд можно как-то объяснить: ну любят люди узнать, кто, с кем, когда и как, но с недавних пор появилась новая золотая жила — смерть звезды; тут уже никто не стесняется.

Фотографии покойников на первых полосах, интервью с бывшими женами, с детьми, зачатыми на гастролях в Анапе, снимки пораженных внутренних органов и заключения о смерти, все идет в ход, чтобы удержать аудиторию.

Никто не щадит родственников и близких, художественная некрофилия процветает.

Говорить об аморальности потрошения трупов банально, требовать уважения к праху, к памяти человека, который уже не может заступиться за свои честь и достоинство, бессмысленно.

К сожалению, приходится признать, что в нашем обществе, при всей декларируемой воцерковленности, перестали действовать законы божеские и человеческие.

Болтконский закрыл крышку ноутбука. Сегодня он остался доволен собой: написал, что хотел; а завтра напишет, что Лера Локонова любит Лузарева, а Лузарев любит еще одного парня и у них любовный треугольник.

Вот такая геометрия с алгеброй.

Коктейли и пиво

Вчера, ближе к полуночи, Болтконский возвращался из Кремля, там, в Никольской башне, проводили церемонию вручения премии «Известность».

Достойные и замечательные люди получили премию за выдающиеся поступки.

Люди вокруг были очень знаменитые, со звонкими именами, все прошло без традиционной пошлости, как редко бывает — без Ивана Урганта и даже без песен о главном.

Но все хорошее когда-нибудь кончается, и Болтконский пошел домой.

На Красной площади все было величественно и торжественно; через десяток шагов по пустынной Манежной, прямо у ног коня маршала Жукова, Болтконский услышал шелестящий голос бабушки, возникшей из ниоткуда.

— Коктейли и пиво не желаете? — вкрадчивым голосом сказала она, немного, как показалось Болтконскому, смущенно; он не желал, но остановился: предложение заинтриговало.

Перед ним стояла старушка лет семидесяти с хвостиком, в пуховике, в очочках и с рюкзачком, в котором позвякивал товар.

Болтконский из гуманных соображений сделал контрольную закупку и честно признался бабушке-бутлегеру, что он журналист и ему очень хотелось бы узнать, что толкнуло интеллигентного вида старушку на тропу несанкционированной торговли алкоголем.

Бабушка отсканировала его опытным взглядом, поверила и на условиях анонимности поведала свою одиссею.

Она — коренная москвичка, бывший врач, ее муж — бывший учитель, у них двое взрослых детей, сидящих после кризиса на пособии.

Из плюсов у них две пенсии со всеми надбавками, а в минусе букет болезней, и только лекарства им обходятся в девять тысяч рублей; минус квартплата, минус кредит за стиральную машину, и в сухом остатке у них четыре с половиной тысячи рублей на все про все.

Муж ее — диабетик, и ему необходимо питаться строго по расписанию; набор его потребительской корзины не соответствует данным Росстата.

Она пыталась вязать, но глаза уже не те, рекламировала солярий с доской на шее, но потом пришли студенты-африканцы и выбили ее с хлебного места, она не сетует на них: конкуренция.

Дети ее живут в семьях жен на съемных квартирах, и это ее главная боль: их «двушка» в Перове, сорок метров, не может вместить три семьи, а купить квартиру среднестатистический москвич может, только если станет буддистом. Тогда в кольце перевоплощений он годам к восьмидесяти может достичь жилищной нирваны — и то если повезет; а если нет и он станет муравьем, то и получит место в муравейнике — или на Хованском кладбище.

Так, с философской подоплекой, горько пошутила грамотная бабушка.

А потом, продолжала она, ее приятельница, заслуженный работник культуры, привела ее на эту точку, все объяснила, а сама уехала умирать в деревню.

С тех пор бабушка стоит с десяти вечера до половины четвертого утра под сенью рубиновых звезд и торгует вразнос напитками.

Зарабатывает она немного — иногда пятьсот рублей, иногда меньше; когда к утру поток ее клиентов иссякает, она бредет пешком на Белорусский вокзал и сидит там, как мышка, в зале ожидания до открытия метро.

Болтконский вернул ей товар и пошел, не оглядываясь, сгорая от стыда.

На секунду он представил в ее роли своих родителей, которых уже нет на свете, и ужаснулся этому видению.

Он ушел, а она осталась у стен Кремля, в городе, где вместе с ней живут 79 миллиардеров.

При параде и без

9 мая Болтконский смотрел парад. Накрыл себе стол, такой, как бывало при папе, когда тот был еще живой: картошка, водка, селедка, огурчики и помидорчики.

Его отец воевал, но очень не любил рассказывать о войне, потом Болтконский понял почему: три ранения очень мучили отца, и воспоминания доставляли ему физические страдания.

У него на войне был всего один бой, под Кенигсбергом, там он получил тяжелое ранение и контузию головы, еще долго после войны он заикался и его голова тряслась.

Два других ранения он получил по пути на войну, когда разбомбили поезд, идущий на фронт, вот такая у него была война; три года — один бой и шрам на голове, который он не давал Болтконскому трогать, даже маленькому.

Болтконский смотрел парад равнодушно, как кино не про себя, он видел его много раз, и колонны бравых курсантов в парадных расчетах, выбивающих камни из брусчатки, его уже не трогали, но в тот раз его удивило, что парад никто не принимал: министр обороны сидел вальяжно в кресле, и кому отдавали честь бравые воины, было непонятно.

Потом проснулся его сын, и он впервые налил ему водки, посчитав, что тот уже совершеннолетний.

Он налил сыну несколько капель, чтобы тот выпил за Победу и за своего деда, которого он не видел; сын лихо махнул, сказал отцу, что уже пробовал с товарищами по классу, и ушел играть в компьютерную войну.

Вечером Болтконского ждала встреча в компании писателей и журналистов, приглашал всех писатель и бизнесмен, только что вернувшийся из Европы, где бывает чаще, чем в России.

Ресторан был неприлично дорогой, но люди были приятные, и разговоры за столом были по теме: у каждого была своя война и свои жертвы, они помянули всех известных и неизвестных, увековеченных, не похороненных до сих пор и без вести пропавших.

Поплакали и даже посмеялись над особенностями чествования; в стрип-клубе на Славянской площади в Москве предлагали эротическое шоу «Спасибо деду за Победу».

Бестактность и тупость таких шоу удивляет и поражает, это недопустимо и пошло, согласились все.

Кто-то рассказал, что был на даче у телеведущего Дмитрия Брылова, многолетнего ведущего шоу о путешествиях; оказалось, что он уже много лет берет в свои путешествия людей с ограниченными возможностями — больных детей и ветеранов, которые никогда не попали бы туда, если бы не Дмитрий.

Там, на даче, за столом сидели участники этих путешествий; слепой мальчик с восторгом рассказывал, как был во Вьетнаме, как ощупывал в древних храмах изваяния Будды, как ел змей и купался в океане; двое милых старичков-ветеранов из Улан-Удэ показывали свои фотографии с Таити, где в соседнем от них бунгало жила семья калифорнийского миллиардера; за столом сидели люди, которым один человек доставил радость.

Коллега, бывший за тем же столом, спросил телеведущего, зачем ему это все надо.

Он ответил просто: вот ты живешь — и все у тебя хорошо, но хочется поделиться своим счастьем с теми, кому это недоступно, чтобы за что-то себя уважать.

Встреча закончилась, Болтконский вышел на Кутузовский проспект, тот был пустынен и прекрасен.

Навстречу Болтконскому шел старик, весь в медалях, с цветами и подарками; шел он тяжело, но лицо его светилось счастьем — он шел с Поклонной горы, с праздника в его честь.

Он присел на мраморный парапету ресторана, чтобы передохнуть, рядом остановился скутер, наездник снял шлем, он оказался юным юношей, на его железном пони висел российский флаг, он подошел к старику, они пошептались, и мальчик надел на деда шлем и повез его в сторону Киевского вокзала.

Милиционер, стоявший в оцеплении, отдал честь ветерану и нарушения правил не заметил.

И в этот момент начался салют — в честь ветеранов-победителей, в честь незнакомого мальчика, в честь Димы Брылова и милиционера, не потерявшего совести.

Вот так один раз в году мы становимся одной страной и одним народом.

Болтконский поставил точку, встал из-за стола, прошел к старому шкафу и достал старый альбом.

Первой фотографией в нем была папина, он поцеловал отцовское изображение в лоб и чуть не заплакал. В дверь позвонили — пришел домой сын, он был весел и беззаботен, он поцеловал Болтконского естественно и просто и сказал, что любит его.

Болтконский второй раз за пару минут едва сдержал слезы.

В СССР секса не было, а в России нет любви

Болтконскому заказал глянцевый журнал статью про голое тело как оружие.

Вчера вечером одно ружье у него дома выстрелило: заметку писать надо, а голое тело с вечера никак не уберется на свои квадратные метры; но делать нечего, надо писать, и он начал.

«В эпоху глобального потепления смягчаются нравы, женщины раздеваются чаще и быстрее, а мужчины почему-то больше смотрят друг на дружку.

Такая ситуация вынуждает женщин бороться за свои права самыми экзотическими способами.

Стало модным трендом раздеваться хором в защиту животных, выпускать календари, где женщины разных профессий демонстрируют свои прелести по политическим, экологическим и экономическим мотивам и в рекламных целях соответственно.

Раздеваются все: работницы хлебокомбината в маленьком городе сделали проспект с рекламой своей продукции, где прикрывали свои укромные места булками и выпечкой; нашумел календарь студенток МГУ, который те сделали для председателя правительства.

Наша лучшая шпионка года Анна Чепмен свела с ума весь мир и попала на обложку «Плейбоя» во всей своей красе и без мундира.

Невозможно продать шоколад, гаджеты и банковские услуги, если в рекламном ролике восхитительная девушка не сбросит с себя верхнюю одежду.

Теперь в салоне красоты в соседних креслах можно увидеть особи разных полов, которые делают себе набор процедур совершенно одинаковых, включая эпиляцию во всех местах и шоколадное обертывание.

Никого не удивляет СМС менеджера своему боссу: «Ответить не могу, я на маникюре».

Такая реальность требует от женщин решительных действий, вот они и действуют.

Один мой знакомый мужчина — ветеран фитнеса, он любит себя и гордится кубиками на животе, как орденами; он строит свое тело, как архитектор Филипп Старк.

У него одежда в шкафах разложена по цветам, и питается он раздельно; пьет овощные смеси вместо водки и пива, встречается с девушками только в четверг, а если желание посетит его в другой день, то он не нарушит тайм-план, а сделает лишних сто отжиманий.

Из-за таких «красавчиков» все беды.

Анекдот, демонстрирующий состояние этой сферы, гласит:

«В СССР секса не было, а в России нет любви».

Я понимаю женщин, которые стараются быстрее обнажиться: с такими кавалерами хрен чего дождешься, вот и приходится брать быка за рога и вести в свое стойло.

С женатыми такая же хрень: пока он свою лапу положит на волнующуюся, как Черное море, жену, рассвет забрезжит.

Женщины — наиболее ответственная часть общества, они думают о судьбе человечества; если они будут бездействовать, то мир погибнет; они делают все возможное, и мы должны их приветствовать и аплодировать их усилиям.

Голое тело на диване мычало и звало маму, видимо, у него был дикий сушняк. Болтконский пожалел ее и пошел за пивом, надо быть человеком, сказал он себе твердо, даже если сил совсем не осталось и голова тоже болит.

Выдуманные люди

Предисловие

Дроби и целое. Выдуманные люди. Прелести неравенства.

Мы все дроби, мы все неравны и несовершенны, совершенен только Создатель и Никита Джигурда.

Тут дело совсем не в измерении черепов и в количестве хромосом, кто-то считает себя целым, кто-то доволен тем, что он дробь, а кто-то, являясь мнимым числом, считает себя значительным, а если извлечь из него корень, то окажется, что он с отрицательным знаком и просто пустое место.

Нам иногда кажется, что люди вокруг нас другие, не такие, как мы.

Из-за этого возникает стена непонимания.

Прекрасные идеи о равенстве всех со всеми заводят в болото, а иногда и в бездну.

Все войны, борьба религий и прочее всегда причина доказать другому, что он хуже, что он чужой и его можно не брать в расчет.

Если сразу договориться, что мы не равные, а разные, то мир станет чуть лучше и в нем будет чуть больше любви и чуть меньше ненависти.

Отмеряя глину творения, Создатель дает каждому что может, кому силу, кому ум, а кому терпение, что выпадет тебе, никому не ведомо, но это твой путь, и другого у тебя не будет, и не надо стенать, и вопить, и проклинать этот мир за то, что тебе недодано.

Может, в этом и есть великая сила Творца, он таким способом защищает каждого от других напастей, соблазнов и страстей, которые могут раздавить и разрушить до основания.

Но все-таки все не так безнадежно и предопределено, недостаток роста можно компенсировать игрой на гитаре, кавалерийский развал ног можно скрыть, занимаясь в кукольном театре.

Жить в мире, где одни Гулливеры и гномы, так же ужасно, как и в мире грез, где все женщины Памелы Андерсон.

Кто-то станет богатырем, но в шахматы ему не выиграть даже у первоклассницы в очках с огромными линзами, кому-то суждено стать ботаником и всю жизнь ловить бабочек, а вот лань из третьего подъезда ему никогда не догнать, он никогда не успеет на ту «Газель», улетающую за поворот с несостоявшимся счастьем.

Ему мама приведет жену, и она может быть не Мэрилин Монро, зато она с ним будет до гроба и не уедет под утро к милиционеру на джипе и не умрет от наркотиков.

У неравенства огромный потенциал, он подвигает одних на подвиг преодоления, других толкает на такие высоты, от которых кружится голова, каждый может изменить мир, сначала свой, а потом, став выше самого себя, пожелает сделать что-нибудь и для человечества.

Эта книжка о том, какие мы разные, и о прелестях неравенства.

Гравитация в любви

Химия в любви уже ничего не объясняет, Петров стал считать так совсем недавно; если сказать честно, он окончательно понял это два месяца назад, когда банкомат съел его карту на улице Ферганской, где он оказался по пьяному делу в поисках подпольного игрового зала.

Как всегда, «свинья грязь нашла», он проиграл и пошел к банкомату, и там все случилось.

Он недавно развелся с прежней женой; развелся по-хорошему, жена от него ушла и оставила только мусор в шкафах и в душе, она ушла к своему прежнему мужу, который ждал ее еще с тех пор, когда Петров ее увел от него, используя свое обаяние и химические опыты в области сладких слов и крепких напитков.

К уборке ему было не привыкать, он прибрался в квартире, выбросил из ванной пустые флаконы и ее предметы личной гигиены и понял, что два года, которые он отмотал в домашней тюрьме, уже закончились и можно строить свою жизнь заново, так сказать, с чистого листа.

Он все умел делать сам: стирать, убирать, готовить нехитрую еду, и ему с собой было не скучно, но в свои сорок он не мог себя сам удовлетворять, поэтому ему были нужны женщины, и он их имел — с разной степенью удовольствия.

Когда жена ушла, он не грустил: любовь испарилась, как летучий газ, дурман прошел, и он понял, что был в плену, выйти из плена и обрести свободу ему помогла сама жена, посчитав, что старый муж — более устойчивая опора в грядущей старости, хотя она была еще весьма хороша, в самом соку.

Петров даже выдвинул новую теорию происхождения любви, условно названную им гравитационной.

Когда был в свободном падении, а жена его уже начала шептаться по телефону в ванной со своим старым козлом об условиях перехода к нему на правах старой новой жены, ему стала ясна модель их взаимоотношений.

По закону всемирного тяготения сила, с которой два тела притягиваются друг к в другу, пропорциональна произведению их масс, деленному на квадрат расстояния между ними.

Если такая связь устанавливается между людьми, то эти два человека вращаются на одной орбите и удерживают друг друга.

Но жена пришла в брак, будучи сорок восьмого размера, а потом разъелась до пятьдесят шестого и вскоре нарушила закон всемирного тяготения и вылетела с общей орбиты и заодно из поля зрения Петрова.

Он ее сперва увещевал, указывал на шкаф, где висели старые вещи, но она его не слушала, плакала и говорила, что не может удержаться от чрезмерного потребления.

Она укладывалась в клинику для похудения, но потом возвращалась и заново набирала лишнюю массу и винила Петрова в том, что ей приходится едой компенсировать свою недолюбленность.

И тут из небытия появился старый муж, человек равного ей ума и массы тела, он ее не корил, наоборот, хвалил за объем и массу, и с ним ей было хорошо.

Они заняли свою орбиту и стали вращаться на ней, отлетев от Петрова со скоростью свободного падения; впрочем, это как посмотреть — для кого падение, а для кого — равномерное и прямолинейное движение, как посмотреть, а смотрели они явно по-разному.

Петров засунул карту в банкомат, и тот скушал ее, даже не поперхнувшись, тогда Петров пошел в зал, где сидели операторы, повел глазами по склоненным лицам и уперся взглядом в одну голову, беленькую и грациозную.

Он подошел, сумбурно изложил девушке свою беду, она встала, и через несколько мгновений ему вернули карту; он увидел, что девушка хрупкая, примерно сорок шестого размера, немедленно закон тяготения вступил в свою законную силу, масса любви завертела Петрова на новой орбите, и он понял, что опять пропал.

Сумма квадратов

У А и Б была семья, в меру крепкая и обеспеченная; когда-то в молодости они были простыми числами и любое сложение приносило им радость; просто два вполне натуральных человека жили по правилам житейской арифметики, но в XXI веке началась в их жизни алгебра, и они стали весьма квадратными, появился достаток и параллельно появилось двое детей. Дети росли, достаток тоже, но квадратная жизнь отличается от простой, новые желания и общая усталость на пути к счастью стали для А и Б тяжелым испытанием; А стала замечать, что у Б появилась своя отдельная жизнь с маленькими б…, - так она называла его постоянных сомножительниц, с которыми он стал вступать в различные уравнения со многими неизвестными для нее; она пыталась вынести его за скобки своей жизни, но его член Б никак не желал стоять спокойно в семейном уравнении, потом она пыталась вынести за скобки детей и отправила их к своей маме; дети 2АБ ничего не понимали: им хорошо было жить в семейном уравнении, а жить у бабушки, где нет Интернета и вокруг голимая провинция, им было противно.

А начала бороться за Б не по правилам, установила за ним тотальное наблюдение с помощью ГЛОНАСС, но он все равно успевал своим квадратным трехчленом извлекать такие корни, что стал законченным радикалом, стал играть и нюхать белое и черное.

Она билась за него как могла, но он неукротимо стремился к отрицательному числу и через какое-то время вообще превратился в мнимое число и выпал из уравнения.

Б не стало, А живет теперь с детьми без него, все стремится к нулю, и никакого уравнения уже нет.

Теперь она часто думает, как хорошо ей было в простых числах; квадратная жизнь оказалась не по силам, достаток принес испытания и раздавил их жизнь квадратной кладбищенской плитой, арифметика же простой жизни защищала их от соблазнов, и надо было не желать многого, а оставаться в той жизни, бедной, но счастливой.

Миша-пол человека

В Мише всегда жило два человека. Полчеловека в нем было русским — от мамы, учительницы языка и литературы, вторая часть, ненавистная ему, была от еврейского папы, которого он никогда не видел, но ненавидел всю жизнь, за нос свой, за курчавость, за то, что он бросил маму, когда Миша еще не родился.

Мама была божеством, это был первый человек, которого он увидел в этом мире, она была для него первой женщиной, и даже после, когда он стал любить своих женщин, чувствовал, что они — ее жалкая копия; и первые две жены, которых он привел домой еще при жизни мамы, всегда ей проигрывали. Мама была всегда; когда он еще не мог ходить, он не мог пробыть без нее даже минуты, он сосал ее грудь почти до двух лет, и его удалось отучить от сиськи только насильно.

Ее грудь мазали горчицей, заманивали Мишу соской с медом, вареньем и сахаром, но он рвался к груди, которая его защищала своим теплом и нежностью, он плавал в ней, потом ползал по ней, плыл на ней, как на ковчеге, в непознанную жизнь и долго не мог пристать к своему берегу, не мог оторваться от маминой сиськи, так говорили две бабки, у которых он смиренно оставался, когда мама ходила на работу, а он ждал ее, ждал, ждал и никогда не ложился спать, пока она не приходила.

Единственно, чем бабки могли его успокоить, были книги, они по очереди читали книги из большой библиотеки деда-профессора, все подряд: от античных трагедий до устройства мироздания, вторая бабушка читала ему сказки народов мира, а потом Библию, он научился читать в четыре года и потом уже сам читал все подряд, как ненормальный.

Он и был ненормальный для всех остальных детей во дворе и их родителей — ну что можно было сказать о мальчике, который во дворе не играл, ходил гулять только с мамой в парк, где они оба садились на лавочку, открывали книги, и читали, и грызли яблоки, и пили чай из термоса, а потом уходили домой.

Миша долго держал маму за руку, и только в третьем классе он вырвал свою руку из маминой, когда влюбился в учительницу по английскому языку.

Он поступил в школу, в мамин класс, и был счастлив, что целый день мог видеть маму; он не мог ее подводить и был первым учеником, ему это было нетрудно.

В третьем классе он впервые узнал, что вторая половина его не всем нравится, мальчик из соседнего класса сказал ему, что он жид; Миша знал, что есть такой народ — евреи, но не мог даже предположить, что он, Миша Попов, имеет к этому народу какое-то отношение.

Он вернулся из школы задумчивым и несчастным, дома были только бабки — русские бабки, и они смущенно пытались объяснить ему, что все люди — братья, но его это не устроило, и когда пришла домой мама, усталая и с горой тетрадок, он не бросился к ней.

Он всегда помогал ей, снимал с нее обувь и пальто, потом ждал, когда бабки ее покормят, и только уж потом он садился с ней вместе проверять тетрадки, и это было их время, когда они говорили обо всем.

На этот раз он, выдохнув, выпалил ей: «Мама, я что, еврей?» Мама вспыхнула и покрылась красными пятнами, потом вытерла сухие глаза.

Она ждала этого вопроса, но надеялась, что услышит его гораздо позже. Она не привыкла врать своему сыну, поэтому пошла в спальню и вернулась через пару минут. Закурила — она никогда не курила при нем, не хотела подавать дурной пример, но сегодня у нее не было сил сохранять лицо. Молча показала Мише чужого мужика, толстого, кучерявого, с веселым глазом; он в одной руке держал гитару, а второй властно держал маму за плечо.

«Это твой отец, — сказала она глухо, — он живет в другой стране, у него другая семья», — и замолчала.

Миша с ужасом и отвращением посмотрел на этого долбаного барда и резко невзлюбил его; он понял, что одна его половина отравлена, у него первый раз кольнуло в самом сердце, и он упал на пол.

В доме начался крик; пришел доктор Эйнгорн, друг одной из бабок; он послушал Мишу и сказал, что это нервное и бояться не надо. Мишу уложили в постель, и круглосуточный пост из бабок следил за ним, как за принцем.

Он неделю не ходил в школу, но зато прочитал весь том энциклопедии, где были статьи про евреев.

Многое ему нравилось, но только до тех пор, пока образ далекого папы не закрывал горизонт, и тогда он кричал невидимому папе: «Жид! Жид! Жид!» — и плакал от отчаяния под одеялом.

С того жуткого дня он стал немножко антисемитом, он издевался над Эллой Кроль, сидевшей с ним за одной партой.

Раньше он с ней дружил — она тоже много читала, неплохо училась, но теперь она стала врагом его русской половины, и он стал ее врагом и мучителем.

Он истязал ее своими словами, он был в своей ненависти круче Мамонтова, который каждый день бил ее сумкой по голове и предлагал поиграть в гестапо.

Элла молчала, не отвечала, пересела к Файззулину и стала смотреть на Мишу с явным сожалением.

Ее родители, пожилые евреи, видимо, научили ее, как надо терпеть, и она терпела, единственный изгой в школе интернациональной дружбы, куда приезжали зарубежные делегации разных народов — поучиться мирному сосуществованию у народов СССР.

Миша всегда выступал на этих сборищах со стихами разных народов, и ему хлопали все, кроме Кроль и Мамонтова, который подозревал, что Миша не совсем Попов, хотя в журнале, в графе «Национальность», у Попова стояла гордая запись — «русский», сокращенная до «рус.».

Мамонтову крыть было нечем, но дедушка Мамонтова в прошлом был полицай и научил внука игре, в которую играл на Украине в годы войны.

Они с сослуживцами сидели на окраине городка и на глаз выцарапывали из толпы беженцев-евреев; дедушка Мамонтова имел такой нюх, что определял евреев, даже если в них текла всего восьмушка крови подлого жидовского семени, а еще с десяти метров выщемлял из толпы комиссаров, и тут ему равных не было.

На исходе войны он убил красноармейца, с его документами стал героем и до сих пор ходит по школам и рассказывает о своих подвигах.

Миша боялся Мамонтова, когда тот пристально смотрел ему в глаза, он всегда отводил взгляд и склонял голову.

Мамонтову он решительно не нравился, но мать Миши была завучем, и Мамонтов терпел, как человек, уважающий любую власть; власть от бога, говорила Мамонтову бабушка и крестилась при этом; внучок тоже так считал до поры до времени.

Миша собирал металлолом без охоты, но с удовольствием ходил за макулатурой; там, в пачках, связанных бечевкой, он находил старые газеты, никому не нужные книги с ятями и много другого, чего другим было не надо; он брал пачки макулатуры, шел в парк и застревал на долгие часы, разбирая пожелтевшее прошлое.

В том драгоценном хламе он многое нашел из времени, которого не застал, и многое понял из старых газет про свою родину; иллюстрированные издания «Нивы» и «Сатирикона» стали особенно значительным его уловом, так он узнал про Сашу Черного, Аверченко, Зощенко и Блока; там были имена, которые в школе только упоминали, а он знал наизусть и удивлял даже учителя литературы.

Он перестал ходить в шахматный кружок, когда услышал от Мамонтова, что это еврейский вид спорта, и записался на стрельбу из лука.

Туда ходили в основном некрасивые девочки: когда натягивают тетиву лука, она должна упираться в середину носа, и у тех, кто занимается давно, нос слегка деформирован, никакая красивая девочка такого себе не позволит; Робин Гудом Миша не стал, но, проходя по двору со всей амуницией, имел некоторый авторитет у неформальной молодежи, которая сидела на террасе детского сада во дворе дома и пила вино под песни Аркаши Северного и других певцов уголовной романтики; с ними сидели их марухи, молоденькие мокрощелки, которые служили им поврозь и вместе.

Миша годам к четырнадцати уже желал страсти, но не в компании, он был отъявленный индивидуалист и солист по натуре; единственный раз он ее уже испытал, когда к ним в Тушино приехала кузина из Вологды, студентка пединститута, — она неделю шастала по их квартире в трусах и без лифчика, считая Мишу китайской вазой; бабки гоняли ее, но Миша успел рассмотреть ее анатомию почти в деталях, когда кузина уезжала, она прижала его голову к своей немаленькой груди, и ему почти стало плохо, голова закружилась, и он чуть не потерял сознание, задохнувшись в ее ущелье меж двух ее выпуклостей.

Она уехала, а он еще долго помнил этот головокружительный запах духов и пудры на бархатных щечках.

Он даже написал стихи об этом переживании, подражая Есенину.

Он начал созревать, и тут с ним случилась катастрофа: у него появилась перхоть, мелкая белая пыль на плечах, от которой он никак не мог избавиться. Мамонтов отметил в нем эту перемену и сказал громко на весь класс: «Попов — порхатый».

Все засмеялись, кроме Эллы, которая вроде даже его пожалела, но не подошла.

Миша вернулся домой и два часа мыл и чесал голову; а белый снег все сыпался с головы, и он отчаялся.

Он пошел к бабкам на кухню искать спасения, бабки переглянулись и дали ему касторовое масло, которое он стал жирно втирать в голову каждое утро перед школой, и еще он стал мамиными щипцами расправлять волосы — он хотел прямые волосы, как у Звонарева, с челкой, но кудри завивались, и щипцы не помогали.

Мама сначала смеялась над ним, а потом поняла его усилия и сказала ему, что кудри у тех, у кого много мыслей, и его волосы станут прямыми, как только мысли улетят от него к другому парню, а он станет дураком с прямыми локонами; и что мужчине не стоит придавать такое значение внешности.

Он долго стоял против зеркала и смотрел на себя, он себе не нравился, его раздражало в себе все: рост, вес, сутулость, перхоть и прыщи, он хотел быть Жюльеном Сорелем из «Красного и черного», а в зеркале видел толстого мальчика в очках, не похожего даже на Пьера Безухова; и еще перхоть…

Он накопил два рубля и пошел к косметологу в платную клинику; женщина с фамилией Либман осмотрела его, потом посмотрела в карточку, удивилась и сказала:

«Знаете, Попов, я могу выписать вам кучу мазей и лекарств, но у нас, евреев, это наследственное, у нас слишком много было испытаний, и это плата за тяжелую судьбу.

Относитесь к этому дефекту нашей кожи с другой точки зрения, считайте, что это горностаевая мантия, и несите ее достойно, как испанские гранды, которыми мы стали после инквизиции; это знак отличия, а не физический недостаток. Я вас, конечно, понимаю, вы мальчик, вам нравятся девочки, встречайтесь с нашими девочками, и у вас не будет проблем».

Он вспыхнул и сказал ей грубо: «Я не еврей!» — хлопнул дверью и выскочил на улицу.

Доктор Либман, качая головой, сказала ему вслед: «Ты не еврей, мальчик, но что делать, если все евреи похожи на тебя».

Мантия лежала на его плечах и доводила до исступления, он даже хотел побриться наголо, но посмотрел на голый череп физика Марка Львовича, которого обожал, и заметил на его лысине красные пятна и сугробы на плечах.

Он передумал и стал с этим жить, он умел усмирять себя, находил аргументы и терпел свое несовершенство с тихой покорностью.

Окончив школу на год раньше, он поступил в университет на филолога и окунулся в чудесный мир слов, он плыл в этом море, как дельфин, он постигал его пучины и бездны, он проникал через толщи лет и эпох, он был в своей стихии.

Он пробовал писать в какие-то журналы, его даже напечатали, и он был счастлив, его бабки купили сто журналов с его текстом и раздали всем знакомым.

И был ужин, где его семья, самые любимые женщины, пила какое-то дрянное винцо, ему мама налила настойки, и он первый раз выпил за первый гонорар; он был счастлив, но утром пришла повестка.

В тот год студентов стали брать в армию, старухи заплакали — они помнили войну, их мальчики остались там, а они остались в этой жизни одни, без любви.

Маму бабка родила без любви — из благодарности к деду-профессору, который спас их от военных невзгод.

Бабки рыдали, мама звонила доктору Эйнгорну, и тот обещал подумать; и тогда Миша встал и сказал: «Я иду, как все, я прятаться не буду, я не еврей какой-нибудь», и дома стало тихо; все поняли — он не отступит; и он пошел.

Он попал в подмосковную дивизию, в образцово-показательную часть, и начался ад.

Из ста килограмм он за месяц потерял двадцать, а за следующий еще пятнадцать, он два раза хотел повеситься, падал во время кросса, и все его ненавидели, и он вставал, и его несли на ремнях два сержанта, а потом били ночью хором, всей ротой, но он выжил, он не мог представить себе, что его привезут домой в закрытом гробу, и все три самые любимые женщины сразу умрут, и он решил жить — и сумел; через два месяца его забрал к себе начальник клуба, и жизнь приобрела очертания, приехали мама и старухи — и не узнали его, он стал бравым хлопцем, стройным, курящим и пьющим, он уже стал мужчиной — с помощью писаря строевой части Светланы, женщины чистой и порядочной, сорокапятки, так она говорила про свой возраст; она взяла его нежно, трепетно и с анестезией.

Заманила на тортик из сгущенки и печенья, а в морсик щедро сыпанула димедрольчика, и он стал мужчиной и ничего не почувствовал; потом еще пару раз она брала его силой. А потом он сказал ей, что ему хватит, и она перешла к следующей жертве, коих в полку было у нее лет на триста.

Он стал выпивать вполне естественно, курить папиросы и выпускал один целую полковую газету «На боевом посту», так и прошло два года, и он вернулся ровно 17 августа тысяча девятьсот девяносто первого и попал совсем в другую страну.

Страна вступила в эпоху перемен; Миша проспал сутки, а потом купил в киоске пачку газет, засел в туалете и вышел с твердым убеждением, что грядет революция, и она случилась ровно через еще одни сутки.

Он пошел к Белому дому, и попал в первые ряды защитников, и увидел людей, которых раньше не знал; он чувствовал, что они есть, но вот реально он увидел своих в первый раз — их были тысячи, их были тьмы и тьмы, и они собирались стоять до конца.

А потом была ночь с 19-го на 20-е, и пошли танки, и три парня, с которыми он познакомился на баррикадах, легли под танки, и танки сделали из живых мальчиков, ровесников его, бессмысленных жертв и героев.

Их подвиг помнят их безутешные родители и еще совсем немного людей; те, ради кого они погибли, стараются реже о них вспоминать, люди не любят долгих страданий, а тех мальчиков нет, и их родители каждый день жалеют, что пустили их во взрослые игры, не закрыли дома.

Были бы тверже — были бы с детьми, а теперь у них есть посмертные ордена и гранитные памятники, где их дети смеются каменными губами.

Мама и старухи уже не ожидали встретить его живым, но он пришел пьяный и смертельно усталый и сказал, что здесь он жить не будет и уезжает за границу.

Он в тот вечер повторял фразу, которую никто за столом не понимал.

«Поле битвы принадлежит мародерам», — повторял он вновь и вновь — так он оценил результат революции и не ошибся; дурачки, которые с чистой душой защищали Белый дом, остались на обочине жизни, они до сих пор отмечают свой День победы, но, кроме них, это никого не интересует.

Ловкие комсомольцы пришли и все взяли, им было не до сантиментов. Пока власть лежала, брошенная, в пыли, пока победители хоронили своих мертвых и лечили свои раны, ловкие и шустрые подобрали страну, как упавший кошелек, а потом присвоили, забыв, что взяли чужое.

Потом все праздновали победу демократии, и Миша попал в водоворот митингов, новых флагов и надежд и никуда не уехал; его позвал на работу знакомый мужик — в Моссовет, строить новую страну.

Он перевелся на вечерний и стал писать программу новой партии демократов. Тот год выдался голодным, но после Нового года началась шоковая терапия, и продукты появились — но в десять раз дороже.

Бабки, натренированные голодом тридцатых годов и военного времени, сделали предусмотрительно запасы, и они перекантовались на крупе, картошке и сале, а потом уже на Рижском рынке стали покупать еду.

Ему неплохо платила новая партия — в России всегда есть еда только для одной партии или для одного сословия, и он оказался в ее рядах, но иногда ему было стыдно жить хорошо на глазах менее ловких соседей и просто людей, потерявших сбережения и веру в завтрашний день.

Пока он писал программу новой партии, он успел переругаться с соратниками, возмущенный, что судьба новой России интересовала их меньше, чем собственная, и он ушел сразу после выборов, где они с триумфом победили коммунистов; ему предлагали должность и неплохие перспективы, но он не остался, три парня под танками в тоннеле на Арбате приходили к нему во снах, и сил выдержать их взгляд у него не было.

Он ушел в школу и стал преподавать детям литературу, делать то, что любил больше всего; тогда он и женился первый раз, на девочке с баррикад, и ушел жить к ней в коммуналку на Стромынку.

Там у него родился первый ребенок, и Миша был даже счастлив какое-то время, но революция, соединившая его с женой, закончилась, денег было мало, он не спал из-за крика ребенка, жена злилась, что он не надежда и не опора, и он стал уходить к себе в Тушино, где у него была комната и он мог часами сидеть в туалете и читать, где он купался в море любви своих женщин — без обязательств и предварительных условий; он начал писать диссертацию, и ему был нужен покой; он его и получил.

Все реже и реже ездил он на Стромынку и в конце концов как-то плавно переехал в Тушино, и они развелись с женой полюбовно; он платил алименты, ездил с мамой на дни рождения сына, но долго сидеть не мог — ерзал и желал вернуться к своим тихим занятиям и книгам.

Он любил маленького сына, но время быть отцом для него еще не наступило.

Он много работал, что-то писал в журналы и стал мелькать в телевизоре — даже вел одну программу про времечко, его стали узнавать в метро и на улице, но путали с одним евреем, который предсказывал будущее и погоду на век вперед.

Это ему не нравилось, он старательно выжигал из себя папенькины молекулы и часто в спорах и ток-шоу позволял себе говорить об инородцах, которые живут в стране как оккупанты, без веры в царя и отечество; для твердости своей русской половины он крестился у интеллигентного батюшки, ученика Меня, и тогда же в храме Всех Святых на Соколе он встретил вторую жену и полюбил ее, божьей милостью.

Она была кроткой отроковицей, она укрепила его и дала ему свое ангельское сердце и девочку, чистого ангела, а потом начались несчастья.

Сначала рухнула одна бабка, следом за ней другая; они были скрепами их семьи, они рухнули, как колонны в аквапарке, и похоронили вместе с собой храм его семьи.

Они с мамой стали жить вместе, с новой женой и дочкой, и осиротевшая квартира наполнилась топотом детских ножек и криком, который звучал как музыка. Мама полюбила внучку со звериной силой, ее нельзя было оторвать от девочки; она даже обижала жену, которая желала тоже любить своего ребенка, но бабушка решила, что родители могут только испортить внучку, и в выходные, когда они болтались дома, зорким соколом смотрела, чтобы они ее не повредили и не отравили; в будние же дни она царила безраздельно, вцепившись в девочку, как в спасательный круг своей уходящей жизни.

Когда девочка подбегала к бабушке на нетвердых ножках, бабушка топила свое лицо в ее кудряшках, пахнущих детством, и теряла сознание, не могла с ней расцепиться.

А весной она увезла внучку на дачу, где никто не мешал пить бальзам ее щечек, волос, ручек и ножек.

Когда Миша встречал признаки еврейской темы в любом разговоре, он становился неистовым; он болезненно и странно много читал по этой теме, пытаясь понять природу своей ненависти.

Аргументов было полно, и в жизни и в книгах, толпы евреев жили в истории разных народов; их гнали, мучили, но они восставали и на пустом месте становились богатыми, влиятельными и сильными.

Они всем мешали; их было мало, но они всегда занимали много места в чужих головах; их слова, музыка и книги смущали целые страны и народы, и всегда, в конце концов им всегда приходилось уходить и все строить заново.

Его учителя в школе были замечательными людьми, они не торговали, не давали деньги в рост, не крутили и не мутили — они просто учили детей и жили бедно, как все; он искал в них что-нибудь тайное, липкое, нехорошее — и не находил; он даже любил своих учителей, хоть и стыдился этого.

В университете у него тоже были профессора, которых он очень уважал, он видел их жизнь, ничем не примечательную; он знал много врачей и инженеров, соседей и знакомых и не находил поводов для ненависти. Тогда он перестал искать вокруг себя и стал искать в истории — и нашел.

Ему стали попадаться книги, где евреи представлялись чудовищами: в России, например, они сделали революцию и разрушили империю; это его успокаивало, в своих поисках он уже чувствовал себя ненормальным, но книги, где вскрывалась подлая суть отцовских предков, его усмиряли. Он временно успокаивался, но потом вулкан ненависти опять выплевывал черную лаву немотивированной злобы к людям, которых Миша считал недочеловеками, — ему очень помог Гитлер со своей яростной книгой «Майн кампф», где нашлось достаточно доводов против евреев; хотя убийство Миша, как культурный человек, не одобрял, но целесообразность окончательного решения еврейского вопроса он, как ученый, понимал.

Ему было противно, что его православная вера вынуждена ковыряться во всех этих Моисеях, Исааках, Ноях, Эсфирях и Суламифях, Давидах и Голиафах, зачем это нужно русскому человеку, зачем ему эти мифы и легенды чужого народа?

Он даже спросил своего священника: разве мало нам Нового Завета? И тот ответил, что такой вопрос верующий человек задавать не должен, вере не нужны доказательства.

Ответ Мишу не убедил, он не мог все принимать на веру; видимо, еврейская часть его вынуждала все подвергать сомнению; и тогда он решил исключительно с научной целью пойти в синагогу и поговорить с талмудистами.

Такое решение он принял спонтанно, когда шел в аптеку на Маросейку за гомеопатическими каплями для ребенка — бабушка помешалась на гомеопатии и внучке давала только микроскопические горошины от всего; девочка была здорова, но кто лучше бабушки знает, что давать свету очей.

Миша беспрекословно перся в аптеку от Китай-города по Архипова и оказался у дверей синагоги.

Он решил, это судьба, и толкнул тяжелую дверь в преисподнюю.

За дверью оказалось вполне мило, в зале никого не было, служба закончилась; лишь за столом, как ученики, сидели люди и изучали недельную главу Торы. Он сел тихонько за стол и стал слушать молодого раввина; неожиданно для себя он увлекся, он знал историю Иисуса Навина и эту сказку, как тот остановил закат солнца во время битвы, верить в это он не желал, но как художественный образ это удивляло его своей поэтичностью и страстью.

После урока Миша подошел к молодому раввину и стал расспрашивать, но тот его перебил и спросил, не еврей ли он, он ответил, что нет, раввин же рассказал о том, как евреи в Испании во времена инквизиции вынуждены были под пытками принимать чужую веру и предавать завет отцов, но ночью, когда город спал, они собирались в подвалах и молились своему богу; те, кто переходил в чужую веру, не осуждались и могли в любое время вернуться к своим без кары и раскаяния.

Миша понял, для чего раввин поведал ему об этом, но ничего не возразил и вышел на улицу; всю дорогу до аптеки на него пялились люди, а он не понимал почему.

Вдруг понял. На улице было жарко, и Миша расстегнул рубаху; на груди его сиял нательный крест, на голове же была кипа, которую он надел при входе в синагогу.

Он встал, как соляной столп, как сказано в Библии, но ни гром, ни молния не поразили его; он сорвал кипу с головы, поцеловал крест, и у него второй раз в жизни заболело сердце.

Миша стал популярным телеведущим, и его стали приглашать на разные сборища с иностранцами, где он отстаивал с пеной у рта Святую Русь. Его пылу удивлялись даже святые отцы из патриархии, он слышал однажды, как один толстопузый митрополит сказал шепотом другому: а наш-то жидок горяч; ему стало противно, и он перестал ходить в храм, обидевшись на чиновников от Господа Бога.

Он встречался с западными интеллектуалами, вел с ними жаркие дискуссии о мультикультурализме и мировом заговоре масонов и евреев, боролся с тоталитарными сектами и мракобесием и написал книгу «Мы русские, с нами Бог».

Ее все обсуждали, особенно то место, где он объяснил, что еврей может быть в десять раз круче русского в десятом колене, если его принципы тверды, как скала.

На встрече с читателями Мишу поддел маленький карлик из еврейского племени с вопросом, а не тяжело ли предавать отца, давшего ему жизнь; Миша не выдержал, сорвался на крик, а карлик смеялся и обещал, что Мишу первым сожгут на костре инквизиции хоругвеносцы, которые уже составили списки скрытых евреев.

Однажды он обедал с американским профессором-славистом, и тот тоже задал ему традиционный вопрос о евреях России, он не хотел оскорбить Мишу, он ничего вообще не имел в виду, но Миша завелся и спросил его в ответ про Америку и ее евреев.

Профессор, рыжий ирландец, привел ему одну фразу, которая описывает место евреев в Америке: «С ними обедают, но не ужинают». Миша все понял, и ответ застрял у него во рту.

Самое главное испытание его веры случилось в театре Ленком, куда его привела жена на спектакль «Поминальная молитва».

Там, на сцене, между синагогой и храмом рвал сердце маленький русский человек Евгений Леонов, игравший старого еврея в вечной трагедии, которую евреи любят тыкать всем в морду.

Но самое главное было — на сцене рвалась душа главного режиссера, который не знал, как выбрать между мамой и папой: она была с русского поля, а папа с другого берега, а он не мог выбрать, с кем он, кто он и в каком храме его место.

Увиденное потрясло Мишу, он видел того режиссера по телевизору, и его внешний вид не вызывал сомнения у зрителей, какого поля он ягода, но сам он себя не видел или видел то, что хотел.

Но у души нет зеркала; все говорят, что глаза — зеркало души, но у режиссера глаза были всегда прикрыты, он не сверкал очами, он их прятал. Все свое смятение он вложил в этот спектакль, он искал ответа на свой главный вопрос и не находил его; и тут у Миши третий раз закололо сердце, да так сильно, что он даже чуть не задохнулся от этой боли.

А осенью свет померк — умерла мама, тихо, вечером, она уложила спать свою чудо-девочку и села смотреть телевизор, а потом вздохнула, сползла с кресла и больше не дышала; и тогда Миша замолчал.

Он не помнил, как ее хоронили, дом был полон каких-то людей, но его с ними не было.

Целый год он почти не выходил из дома, не брился и не смеялся, он почти не работал, делал лишь самое необходимое, чтобы было на что есть.

Только когда дочь заходила к нему в комнату на цыпочках и брала своими ручками его голову, на несколько минут пожар в его голове переставал пылать, и он немного отдыхал; так продолжалось целый год, ровно год он носил неведомый траур. Так принято у евреев, сказал ему коллега одобрительно, и тогда он сразу очнулся.

Он не ездил на кладбище: что он мог сказать камню, который стоял вместо нее среди чужих могил; в нем что-то надломилось, служившее раньше опорой.

Настолько явно он чувствовал себя сиротой, настолько ощутимым, физическим было его одиночество, что только девочка с заботливыми ручками, снимающая его боль, удерживала его на этом свете.

Чтобы не сойти с ума, Миша начал работать, сделал хорошую передачу, имевшую бешеный успех, и получил Тэфи; ему стали платить приличные деньги, он отремонтировал дачу и стал жить там почти постоянно.

Вскоре после триумфа он поехал в Израиль, как член жюри какого-то конкурса. Он первый раз был в Израиле и смотрел там на все с опаской; неприятности начались еще в аэропорту, когда его доводили сотрудники службы безопасности; они задавали ему тупые вопросы и совершенно не реагировали на его возмущение и протесты.

Он кипел и лопался от злости, а они все спрашивали о целях его приезда и в каких он отношениях с сопровождающей его переводчицей.

Он не понимал, что им надо, что они ищут в его компьютере и почему десять раз в разных формах они спрашивали его, есть ли у него родственники в Израиле.

Когда в одиннадцатый раз девушка спросила его про родственников, он ответил с жаром и яростью, что, слава богу, нет, дав своим ответом повод еще к серии вопросов: не антисемит ли он и есть ли у него друзья-арабы.

И тогда Миша вскипел, как тульский самовар, и понес их по кочкам; он припомнил евреям все, но, на счастье, девушка, знавшая русский, отошла к другому туристу, а марокканцу его переводчица переводила совсем не то, что он говорил; через пять минут его, как ни странно, пропустили.

Он был в святых местах; он бродил по Иерусалиму, но ему не было места ни у храма Гроба Господня, ни в мечети Омара, ни у Восточной стены; он не чувствовал себя в этом месте своим.

Ему все казалось, что он в Диснейленде мировых религий, где все желают только сфотографироваться на фоне святынь.

Миша видел только пыльный город, и у него разрывалась голова, как у Понтия Пилата из книжки Булгакова, которую он считал переоцененной.

Он чувствовал себя неуютно с чужими людьми, совсем не похожими на людей в Москве, которых он понимал с первого взгляда — они могли ничего не говорить, он и без слов знал, что они сделают и что скажут в любой момент. Его не трогал берег моря, само море, и только шум базара у окон гостиницы по утрам занимал его, когда жара еще не растапливала его мозг слепящим солнцем. В такие часы он выходил на улицу и шел на рынок Кармель, где торговцы раскладывали товар; они были разноязыкими, разной веры и разноцветными, но, видимо, ладили и даже дружили, как члены одной корпорации.

Коты разных мастей бродили в рыбных и мясных рядах, их никто не гнал, и они получали свою долю при разделке.

Через рынок шли пьяные проститутки с соседней улицы, они закончили трудовую вахту и шли к морю, смыть чужой пот и сперму, всю грязь, приставшую к ним за ночь.

Они покупали себе на завтрак овощи и горячие булки, сыр и что-то похожее на кефир, они брели на еще пустынный пляж и мылись там голышом, и рабочие из стран паранджи и бурнусов смотрели на голых теток — пьяных и веселых, смотрели, как те моются и как едят свой горький хлеб, а потом спят на лежаках, за которые с них не брали ни шекеля бедные гастарбайтеры — из классовой солидарности.

Конкурс закончился, и на пресс-конференции Миша разнес весь Израиль в пух и прах; он припомнил им и убитых арабов, и агрессию против Египта и Ливана, и сионизм, и то, что в мире им до всего есть дело.

В конце своей тирады он задал риторический вопрос: а не пора ли им уже знать свое место и не смущать народы своими идеями и идейками.

Его освистали, задали много вопросов с ядом, но он все выдержал и решил, что выиграл бой с идеологическим противником.

Утром все газеты вышли с его портретом на первых полосах, его сняли в таких ракурсах, что всем становилось ясно: это очень неприятный человек с неприятными мыслями; все обозреватели вылили на него ведра яда и помоев и припомнили ему все гадости, которые он высказывал для утверждения своей позиции; все это он читал в холле отеля, где на него поглядывали, как на звезду.

Когда он закончил читать и отшвырнул от себя мерзкие газеты, к нему робко подошли два человека — мужчина сорока лет, напоминавший ему кого-то очень знакомого, и милая девушка в форме офицера полиции; они подошли, поздоровались, и мужчина спросил на очень плохом русском, не Мишей ли его зовут — и добавил фамилию.

Нет, ответил Миша почти вежливо и отвернулся.

Пара переглянулась, и в разговор вступила девушка-офицер, похожая на тех, кто отравлял ему жизнь в аэропорту, она показала ему фотографию мужика, которого он знал — он знал его всю жизнь, он выучил все его детали, часто тайком от мамы он доставал фотографию из железной коробки, где лежали документы, и изучал ее, пытаясь понять, как этот человек оказался его отцом, как такое несчастье могло случиться…

Миша разглядывал фото часами, он мечтал встретить его и сказать ему все слова из своего немаленького словаря; о том, что он тварь и законченный подонок.

Спросить о том, какое он имел право приблизиться к маме и как он сумел совратить ее своей гитарой, своей подлой улыбкой…

Он знал, что должен был сказать ему, эту речь он учил все свои сорок пять лет, и он знал, что по ненависти и страсти ей место на Нюрнбергском процессе.

Девушка увидела, что с ним происходит, дала ему передохнуть, а потом мягко и застенчиво стала говорить такое, что у Миши в четвертый раз кольнуло в сердце и он почти задохнулся.

«Мы ваши родственники, ваш папа, наш отец, умирает, мы просим вас поехать к нему попрощаться, это его последнее желание».

Она замолчала. Миша хотел крикнуть им, что ему не нужны новые родственники и объявившийся папа, что он всегда желал ему сдохнуть в страшных судорогах, ему хватает своей семьи и чужого ему не надо.

Миша уже открыл рот, но не сумел выговорить ни слова; будто откуда-то ему пришел какой-то сигнал, и тогда он безмолвно пошел за ними к машине.

Пока они ехали в клинику, Лия (так звали девушку) рассказала, что их отец лежит с инсультом и говорить не может; она еще рассказала Мише, что отец часто говорил своим детям о нем; он первые годы часто писал его маме, но та не отвечала; он отмечал его день рождения много лет, говорил детям, что у них в Москве живет брат и он умный и талантливый.

Миша слушал эти слова, и они ему казались бредом, он не понимал, кто эти люди, которые называют себя его родными, он не понимал, зачем он идет к незнакомому, чужому старику, умирающему в чужой стране; человек не может умирать два раза, он своего отца давно похоронил, и ему нечего делать в царстве мертвых, у него и так там уже все, кого он любил; но он ехал — со страшным, губительным интересом; он в какой-то момент захотел увидеть раздавленного болезнью старика, посмотреть на причину своих страданий, потешить свою месть, увидеть возмездие человеку, ядовитая кровь которого не давала ему жить все эти годы.

Они приехали и пошли огромной лестницей на четвертый этаж, где была реанимация, перед входом в палату он вздохнул, но вошел решительно.

На высокой кровати лежал старик, большой крупный человек с серебряной бородой; лицо его было спокойным, и глаза были прикрыты. Лия подошла к кровати и, встав на колени, поцеловала старику руку, старик открыл глаза, и Миша понял, что тот его видит и понимает, кто он.

От его взгляда в Мише что-то вспыхнуло, забурлило, щемящая жалость пронзила его, и он заплакал, страшно, содрогаясь плечами, не стесняясь, завыл, как воют евреи на молитве в особые минуты, он встал на колени рядом с Лией и поцеловал руку своему папе, которого он так ждал многие годы, которого он ненавидел и любил; слезы лились водопадом — все слезы, которые он держал в себе все эти годы, выливались из него; дамба, которую он возвел титаническими усилиями, рухнула, и слезы затопили всю его душу, он плакал — за маму, за себя, за этого старика, который лежит неподвижно, он плакал за всех.

Его брат и сестра, Лия и Дан, тоже рыдали; плакал и Моше — так, оказалось, звали его отца.

А потом стало тихо. Прерывистая линия кардиограммы на экране стала прямой; прибежали врачи и сказали, что старик отмучился; скоро Моше увезли, и дети поехали в дом, готовиться к обряду.

Когда они вошли, силы оставили Мишу, и он упал на крыльце; начался переполох, завыла сирена, и его увезли в клинику с инсультом.

Он был в коме все семь траурных дней, а когда очнулся — понял, что правая сторона его тела умерла. Он всегда считал эту сторону маминой, ребенком он всегда спал справа от матери; и эта сторона отказала первой, так же, как мама умерла первой.

После двух месяцев безнадежной борьбы врачей за мертвую часть его тела Мишу выписали, и он попал в дом своего отца, в его комнату с окном-дверью на крышу, где тот любил сидеть вечером и ночью.

Миша чувствовал, что теперь, когда мамина, русская, часть в нем умерла, ему стало спокойнее.

Когда он полз в туалет, держась за коляску, он нес на здоровой руке и ноге мертвую часть своей русской души. Он не чувствовал ее веса, папина воля придавала ему сил.

Теперь, когда и мама, и папа оказались на небесах, у него тлела в душе тайная надежда, что они там уже встретились и уже все друг другу сказали, поплакали и помирились, он чувствовал, что они помирились, и ему было вдвое легче, чем раньше, когда он еще стоял на двух ногах, носить свое полумертвое теперь тело; две половинки его души наконец уравновесились; и несмотря на весь ужас произошедшего, он был счастлив тому, что нашел отца.

Его часто возят на кладбище, где стоит простой камень, на котором выбиты цифры, а под ними на иврите — имя человека, которого он, оказывается, любил всю жизнь.

Мой «Фейсбук»

Мой «Фейсбук»

У меня в «Фейсбуке» 164 друга, знаю я лично человек 60, общаюсь периодически с семью человеками, остальные люди — виртуальные знакомые, нажал на кнопку — и вы друзья, надоело — убрал друга.

В нормальной жизни такое невозможно, даже первая жена, образ которой растворился в тумане, не отпускает, хотя бы тем, что дочь и внуки похожи на нее.

Я в армии как-то раз невольно обидел человека, а потом тридцать лет переживал, потом мы встретились на дне рождения общего знакомого, и он меня даже не вспомнил; я нес крест своего проступка, а он даже не вспомнил, вычеркнул меня, как в социальной сети, одной кнопкой.

Люди всегда пытаются предстать перед другими как-то значительнее, в Сети это можно сделать очень просто.

Выбрать себе любое имя, поставить вместо своего любое фото, написать о себе любую информацию и увлечения себе приписать приличные, т. е. залегендироваться круче Штирлица.

Я хочу представить в этих записках своих «френдов» не так, как они себя представляют, а такими, какие есть на самом деле, — по их словам, по их фото дорисовать их портреты, ведь всегда, независимо от позы, естество проявляется.

Антропологи по одной косточке могут восстановить пол и размер мозга существа, жившего за миллиард лет до нашей эры, моя задача поскромнее — восстановить истинное лицо моих «друзей».

Кто не спрятался, я не виноват.

Литературный флешмоб в «Фейсбуке»

Последнее время Цукерберг свел с ума полмиллиарда людей на планете, он монетизировал свои страхи; из-за того, что ему не давали девушки, он со своими друзьями по университету создал «Фейсбук», и теперь весь мир сидит в этой ловушке, не отрывая зада.

Я тоже попал к нему в сети, но мне надоело смотреть, как взрослые люди обмениваются фотками и тупыми постами, постят своих котиков и хомяков, детей и любовниц.

Я решил написать рассказ вместе со своими «друзьями» в Сети, и вот что из этого вышло.

В одно воскресенье я дал объявление, что иду на скачки, но это была провокация, и люди повелись и стали мне отвечать.

Иду на ипподром, сегодня бегут следующие лошадки:

Алмаз, Текила, Стержень, Тамань, Амфора, Маяк, Секси, Пуля, Абсент.

Что ставить, не знаю, порекомендуйте по ощущению. Поделюсь призовыми честно, 60 на 40.

Олег Маматов, Natalia Pochechueva, German Kodoev и 2 другим это нравится.

Olga Stroeva: Я за Абсент!) у Секси явно другие приоритеты в голове:))

Dana Seit: ставлю на Абсент.

Dana Seit: А вообще, я ставила и ни разу ничего не выигрывала. Сначала на ту, на которую больше всего ставок, потом на вторую, потом на ту, которая посередине, потом просто выбирала понравившуюся кличку… и все мимо! Валера, тебе надо взять в долю букмекера, а не нас)).

Евгения Белоусова: Пуля, однозначно.

Дмитрий Свергун: Ну, Текила, конечно))) Она понятнее…

Валерий Зеленогорский: Ставки приняты, завтра выплата.

Georgy Urushadze: Текила и Абсент. Если не пьяные.

Валерий Зеленогорский: Допинг только в лошадиных дозах, все схвачено.

Валерий Зеленогорский: Активнее ставим, лошади уже бьют копытами.

Валерий Зеленогорский: Кстати, после скачек ужин с наездниками в сауне, в забегах примут участие дамы: Стелла, Белла, Анжела, Камилла, Барби и Кен, Тамилла, Присцилла.

Валерий Зеленогорский: Можно ставить парный экспресс вместе с лошадками, парный экспресс с бонусом.

Olga Stroeva: Валерий, наездницы, ровно как и наездники, — они все очень маленького роста и с кривыми ногами. Не самое лучшее зрелище для сауны…)

Валерий Зеленогорский: Не придирайтесь, в каждой конюшне свои звезды.

Georgy Urushadze: Ставлю на Присциллу.

Валерий Зеленогорский: У меня был знакомый, которому нравились только лилипутки, он работал с ними администратором в их мюзик-холле и большими женщинами брезговал.

Olga Stroeva: Ну это скорее исключение, в нашей повседневной жизни гораздо чаще можно встретить лилипутов в обнимку с большими женщинами))

Валерий Зеленогорский: По литературе — 5, по жизни — 2, не надо путать лилипутов с карликами.

Olga Stroeva: Дневник для оценок нести, полагаю, на ипподром… или сразу в сауну?))

Валерий Зеленогорский: Очень острый поворот сюжета, я давно зачехлил ракетку и эротические фантазии не практикую, я латентный даос.

Валерий Зеленогорский: Есть новая тема: только что решил написать рассказ, как пенсионер-рантье, типа бывший префект, соблазняет нуждающуюся девушку с принципами. Игра равная: я не префект, а вы не нуждающаяся студентка. Пишем друг другу, как бы играем роли, я потом включу в книжку, и вы войдете в литературу.

Olga Stroeva: Вы меня просто сбиваете с толку! То пишете, что латентный даос, то тут же предлагаете ролевые игры!..))

Валерий Зеленогорский: Не, это литературная игра.

Olga Stroeva: Надо полагать, познакомились мы в библиотеке! Вы, как пенсионер-рантье, заходите туда каждый день в поисках знакомств с молоденькими студентками, а я зашла сегодня случайно — приехала из провинции покорять Москву и перепутала Ленинскую библиотеку со входом в метро…

Валерий Зеленогорский: Я бы начал с другого конца, никаких банальностей, провинциалка и т. д. Мы познакомимся на шоколадном обертывании в СПА, у Вас флаер от подруги, у меня пожизненный абонемент с гримом после ухода в мир иной.

Валерий Зеленогорский: Начнем писать завтра, после того как я после скачек добреду до компа.

Olga Stroeva: Как скажете! Намазали меня, значит, всей этой коричневой массой, оставили лежать в темной комнате и, похоже, забыли. Так оно часто бывает по халявным промокупонам. Не в силах терпеть больше зуд, решаю пройти по темным коридорам к ресепшну за помощью. И вот в этом самом темном коридоре… продолжим завтра)

Валерий Зеленогорский: У меня будет сценическое имя — Болтконский, ну а вы как пожелаете, можно и Оля, вписывается в концепцию.

Валерий Зеленогорский: Ваше начало мне нравится, я люблю энергичные начала, а эта херня из шоколада холодная? Я никогда не пробовал.

Olga Stroeva: Когда мажут — теплая, но потом застывает и начинает корками лопаться… отвратительное зрелище! В общем, именно такой вы меня в темном коридоре первый раз и видите… А сами только из хаммама.

Валерий Зеленогорский: Это все на голое тело делают или в трусах? Достоверность нужна хотя бы в основных деталях, остальное натрындим.

Olga Stroeva: Ну ясно дело на голое! А вы из хаммама на тайский масаж по коридору идете — вам халат полагается и розовые бумажные стринги!

Валерий Зеленогорский: Нет, мой герой на это не подпишется, не по понятиям.

Olga Stroeva: Вы, наверно, не были в СПА-клубах… Там все так подписываются. Иначе как вам делать массаж? Стринги бумажные обязательны!)

Валерий Зеленогорский: Значит, я не в СПА был, развели суки.

Olga Stroeva: Да, если вам делали массаж на тело без стрингов… значит, это был не СПА-клуб… скорее уж «распутии»…))

Валерий Зеленогорский: Оля, начало уже есть. Типа так. Он, уволенный вместе с Пчеловодом, отчаялся и стал дурью маяться, так попал в СПА, там ему обещали на десерт мулатку, а он встретил девушку по дороге на ресепшн.

Валерий Зеленогорский: Все, вы на ресепшн, а я на скачки, ждем-с.

Рустэм Самигуллин: Tequila!!!

Alexander Alex: Валера отстает от Строевой! Она ж еще ребенок! Какой на хер у тебя абонемент в СПА?! Это проездной.

German Kodoev: В свете последних событий.

Амфора и Тамань обязаны выиграть.

Nataly Oss: Надеюсь, ты поставил на Амфору?

Евгения Белоусова: Пуля, как обычно)

Валерий Зеленогорский: Евгения! Пуля, как всегда, оказалась дурой, улетела с дистанции, победил Штык, он, как известно, молодец.

Евгения Белоусова: Ну и дура!)

Валерий Зеленогорский: Как я вчера анонсировал, сегодня в прямом эфире мы с Олей Строевой будем писать рассказ, как один зампрефекта из команды Пчеловода соблазняет студентку, у них возникает большое чувство, несмотря на разницу во всем.

Начнем писать в 16 часов, после того как я полечу голову после вчерашнего. Приглашаю к соучастию в литературном флешмобе частных лиц, организации и женщин, свободных от домашних забот.

Anna Ara, Igor Svinarenko и Дмитрий Свергун: Это нравится…

Alexander Alex: Буду комментировать в прямом эфире.

Olga Stroeva: Студентка только проснулась, готовится к походу в СПА)

Обладание Бедной Лизой. Эпизод 1.

Бывший зампрефекта Хариков из команды Пчеловода лежал на шоколадном обертывании и слушал в наушниках стихи Верлена в переводе Пастернака, но когда шоколадом стали поливать промежность, стало очень сладко, и он отвлекся от духовного, плоть восстала. Почему-то вспомнился черный сентябрь, когда их всех погнали из-за этого мудака, возомнившего себя Наполеоном. В тот же самый момент в соседней кабинке лежала студентка 5-го курса филологического Лиза. Несколько дней назад в честь дня рождения сокурсники скинулись и подарили ей купон на шоколадное обертывание. Ранее девушка в СПА-салонах никогда не была. К сожалению, как это часто бывает с халявными промокупонами, качество оказываемых услуг хромало. Вот и сейчас тайка, намазав девушку коричневой дрянью, явно про нее забыла, а бедняжка тем временем уже начала покрываться шоколадными корками и решила идти искать помощь к ресепшну.

Харикову помощник обещал сюрприз в темном коридоре и только что подтвердил, что смертельное оружие занесено. «Сука этот Пчеловод, мог окучивать Тайнинский сад, и все было бы чики-пуки, столько людей с колеи сошло, сколько бабок запалили, чтобы не закрыли». Он резко встал, чем напугал тайку без регистрации.

«Мне всего 56, мне еще бы кайлить и кайлить, а теперь кто я? Рантье с головняками в Генке, еле отбился, пришлось кое-кому напомнить, что земля у них под ногами наша (московская), нам отступать некуда, за нами Москва, она у них гореть будет под ногами, если что… В смысле была наша», — горько осознал он, и плоть встала на свое место.

Никто в конторе на Дмитровке не испугался, и пришлось дать денег. Проблемы Лизы были не столь глобальны… В свои 23 она еще не успела обзавестись головняками в Генке, равно как не обзавелась и имуществом, способным какие-либо головняки спровоцировать. Собственно, отсюда и вытекала ее главная проблема — отсутствие собственной жилплощади в Москве и острая необходимость изыскивать как-то каждый месяц 15 тысяч на аренду комнаты, которую она снимала у какой-то старухи, в прошлом то ли известной актрисы, то ли балерины, но в настоящем — ворчливой кочерги со склерозом…

Хариков вышел в коридор и налетел на девушку, похожую на мулатку; «Ну что, мулатка-шоколадка, освободим дедушку от избытка тестостерона», — мысленно приказал он ей и, резко взяв за голову, потянул к своим прелестям — он считал себя в этом плане весьма нормальным.

Лиза не испугалась, она знала, что делать, и ударила незнакомого козла прямо в область, ждущую других эмоций, он завыл и согнулся, как перочинный ножик, она обогнула тело поверженного и ушла, оставив после себя шлейф духов Стеллы Макартни.

«Ни хуя себе сюрприз, — подумал Хариков, — ну Сережа, пиздец тебе, уволю на хер, ТСЖ пойдешь управлять в Зеленоград, такую гадость учинил, сука подмосковная, ну, блять, найду и убью».

Хариков стоял в душе и не знал, что в соседней кабинке бедная Лиза сдирала с себя остатки шика, — «Ну почему к нашему берегу одно говно плывет», — потом вспомнила, что пора платить за комнату, и совсем расстроилась, бедной девушке трудно быть порядочной, но надо, твердо сказала себе Лиза, одеваясь.

Хариков после душа увидел на телефоне звонки от Сережи и набрал его, чтобы отчесать его по полной программе, но то, что он услышал в ответ, его потрясло.

Оказывается, мулатка уже двадцать минут бросается на всех мужиков подряд в коридоре, и теперь ей придется доплатить за дополнительные услуги. Кто же мне попался, на кого я попал, это косяк, большой косяк, и он вышел в бар перевести дух. В баре было пустынно, два стилиста пили кофе, держась за руки, толстая тетка из ЦБ жадно пила сок рукколы, Хариков отметил про себя, что ей не в СПА сидеть надо, а в Матросской Тишине, там она быстро похудеет.

Olga Stroeva: Айфон подвел — разрядился в самый коварный момент! Итак, Лиза, отмывшись в душе от остатков шоколада, возмущения и обиды от встречи с извращенцем в коридоре, решила во что бы то ни стало потребовать компенсации морального вреда в размере, необходимом для оплаты жилья… С этим намерением она уверенной походкой пошла к администратору салона, с которым, увы, уже беседовал какой-то пожилой господин на повышенных тонах…

Валерий Зеленогорский: Попробуем продолжить чуть посложнее, я продолжу так:

В углу бара он заметил ту самую девушку, узнал ее по сережке, которую успел разглядеть, прежде чем в глазах потемнело от ее удара по его «Фаберже»; он подошел к ней, извинился и сказал, что вышло недоразумение и он готов к сатисфакции. Лиза сказала с ядом:

— А у вас без такого театра уже не получается?

Он не ответил, а вместо этого предложил пойти выпить и обсудить дела их скорбные, и улыбнулся просто, естественно, обнажив искусственные зубы стоимостью как однокомнатная студия на Тверской.

Валерий Зеленогорский: Давай дальше, с ядом, не без легкого кокетства.

Olga Stroeva: Давайте будем правдоподобными хоть немножко! Ни одна девушка не побежала бы после нападения старого извращенца в бар! Ну, то есть она, конечно, потом бы хорошенько нажралась дома, изливая досаду подружке, но чтобы вот так сразу, да еще и без денег!..

Валерий Зеленогорский: Это бар СПА-салона, она пьет сок и ждет, пока высохнут волосы. Мы же будем писать про любовь, а не про старого козла, резвящегося на полянке, давай двигаться в этом направлении.

Olga Stroeva: Хорошо, так уж и быть. В качестве компенсации на ресепшне ее отправили в бар.

Валерий Зеленогорский: «Придется вам теперь компенсировать моральный вред, причиненный моему юному телу и душе», — сказала девушка.

Дядька, так она про себя стала звать, представился Костей. Бедная Лиза подняла брови и спросила — с подоплекой и намеком на явно не дворянское происхождение:

— Это ваше настоящее имя?

Он кивнул.

— Я буду вас звать Ебаный Мачо, так мне будет удобней. Ваши предложения?

Хариков, оставив без внимания свое новое наименование, предложил отправиться в «Аченти»: «Там неплохая рыба и вино есть с румынским названием — забыл с каким; там спокойно, нет лишних людей, там и поговорим».

— «Барбвреску», — подсказала Лиза — она читала в GQ, что его пьет один банкир, маленький злобный тролль, но очень богатый. — Я поеду, но только без рук, второй удар у меня, как правило, контрольный.

Olga Stroeva: «Ну что ж, у недоебанного мачо явно хороший вкус и смекалка… Решил накормить меня устрицами, чтобы я сама бросилась к его промежности… Ха-ха, не на ту напал… так просто я не сдамся, — подумала Лиза. — Поехали, Костик!:)

Валерий Зеленогорский: Отлично. Я на часик отойду погулять с одной фейсбучкой, и если ты не будешь спать, продолжим. Набросай свой вариант ужина, а потом сверим курсы.

Igor Svinarenko: Кстати, Валера, девушка Julia Biro Marton очень продвинутая, я иногда по пьянке веду с ней мощные беседы в чате. Ответь ей!

Валерий Зеленогорский: Куда ей ответить, подскажи.

Olga Stroeva: О-о-о! У нас образовывается шоколадный треугольник)))

Они ехали в его машине и молчали. Хариков вспомнил, что доктор посоветовал для снятия стресса завести роман, а не интрижку. Ну сегодня последний раз полечусь бездуховно, а с завтрашнего дня стану на крыло и полечу в Сан-Тропе навстречу любви — люди говорили, что там в это время отличные телки.

— У тебя есть шенген? — спросил он. — Поедешь со мной на Лазурку?

Она назидательным тоном ответила:

— Так далеко летать не стоит. Самые отличные телки — это те, которых никто не взял на Лазурку и которые томятся здесь, в Москве… А любой, даже невинный намек на возможный совместный трип к морю будет воспринят как сигнал к действию.

— Это намек? — усмехнулся он. — Я готов.

— Не надо горячиться, дядя. Вы уже свой мастер-класс показали, я себе не враг.

Валерий Зеленогорский: Вернулся с прогулки с одной фейсбучкой, продолжаю писать рассказ с Ольгой, следите за процессом, участвуйте и комментируейте.

Наташа: Я слежу внимательно за экспериментом. Новый литературный метод рождается на наших глазах. Вся страна, затаив…

Olga Stroeva: Пока вы гуляли, в «Аченти» закончилась вся рыба! Чем Лизу-то кормить будете?…

Валерий Зеленогорский: Бельем из «Дикой Орхидеи» и колечком из «Меркури» в два карата. Напишу завтра, спать охота. Оля, спасибо за сотрудничество, если есть силы, набросай вариант ужина.

Olga Stroeva: В его большом красивом «Мерседесе» приятно пахло мужским одеколоном и веяло такой непривычной для Лизы роскошью. Перед глазами мелькал тонированный стеклами ночной город; итак, задевший Лизину девичью честь инцидент в коридоре начал казаться ей уже не таким возмутительным…

— У меня мокрые волосы, и что-то я не очень голодна… Может быть, лучше поедем ко мне пить чай с бабушкиным вареньем? — предложила вдруг девушка; в натренированном классическими детективами мозгу Лизы уже зародился коварный план, исходом которого должно было стать разрешение сразу двух проблем…

Конечно, Константин Андреевич никак не мог предположить, что к бабушкиному варенью в фарфоровой чашке середины прошлого века прилагалась и сама бабушка. В тот вечер Агриппина Валентиновна была в ударе, точнее, в угаре — аккурат перед приходом квартирантки Лизы с ее новым ухажером старушка опустошила пару стаканчиков клюквенной настойки собственного изготовления и была навеселе. «Ну что, дорогие гости, за встречу!» — пролепетала старушка и поставила рядом с вареньем три стопки и банку самогона.

Валерий Зеленогорский: Старушку снимем с дистанции, она мешает зарождающемуся чувству.

Olga Stroeva: Ок, старуха выпила три стопки клюквенной настойки аккурат перед приходом Лизы с ухажером и забылась мертвецким сном в своей комнате. Поэтому когда Лизонька заботливо наливала Константину Андреичу чай с бергамотом, а тот в свою очередь не мог оторвать глаз от склонившихся перед ним молодых высоких грудей девушки, — никто из них не подозревал, что в квартире на Лесной присутствовал кто-то третий…

На крохотной кухоньке уютно пахло домашним теплом, клубничным вареньем и интригой. Константин Андреич, глядя на окружающий его интерьер середины прошлого века, невольно заностальгировал по временам, давно минувшим. Почему-то вспомнилась его первая любовь — немного угловатая и грубоватая сокурсница, у которой они как-то оказались дома, когда ее родители были на работе…

Валерий Зеленогорский: Неожиданно, но стоит ли Лизе вести его с первого раза в свою берлогу, он ей дарит белье и два карата, она его тащит в клоповник на Лесной, он не должен к ней ехать, я бы не поехал, я бы тормознул, раз я что-то почувствовал, точно не поехал бы. Ностальгию твою дадим, когда он, проводив Лизу, едет к себе в Старосадский переулок. А как в целом тебе сборка первого эпизода? Не ломает?

Olga Stroeva: Ну какая нормальная девушка поедет сразу белье покупать! Это пошло! А вот пригласить к себе, зная, что все равно ничего интимного не выйдет, так как помешает старушка, — вполне себе грамотный ход. Особенно чтобы вызвать жалость и желание помочь Бедной Лизе, живущей в таких неподобающих условиях!))

Валерий Зеленогорский: Он подарит ей все в ресторане, а она поймет, что он серьезный пассажир и с ним надо играть в гольф, а не в шашки.

Olga Stroeva: Валерий, вам явно не хватает реализма! а) они вышли из СПА-клуба вместе — когда он успел купить кольцо и белье, чтобы подарить их в ресторане? б) если предположить, что за него подарки купил его помощник Серега, то как он выбрал белье?! Вы знаете, какая проблема — купить хорошее белье? На глазок не получится… мерить надо…

И неужели вам еще не надоела эта банальщина? Колечко «Меркури», белье, ресторан… это настолько обыденно… давайте будем нестандартны! Требую возвращения в кухню!))

Валерий Зеленогорский: Про белье знаю все, на глаз определю 60 Б, низ — «цешка», большой опыт — в прежние времена дарил это дело.

Валерий Зеленогорский: Все покупки сделал Сережа по СМС, все просто, как три рубля.

Olga Stroeva: Валерий, 60 Б — такого размера не существует!!! есть 70 Б, 85 С и т. д… Но 60 в объеме груди не бывает! Вы уже ошиблись!)))

Olga Stroeva: Представляете реакцию Лизы, получившей белье такого маленького размера? «Ах, этот козел еще и издевается над моими достоинствами! Пусть я не обладаю буферами порнозвезды, но все же не настолько у меня все миниатюрно!»

Валерий Зеленогорский: Вместо семерки нажал шесть, вы меня не поймаете, я правда знаю эту тему без понтов.

Olga Stroeva: А низ «цешка»!! — Это же зад как у бабы Вали из деревни!!! Вы явно издеваетесь! У Лизы попа двойка!

Валерий Зеленогорский: Ладно, опиши ее данные, рост, вес, масть и другое, одета должна быть по фасону «бедная, но гордая» — никакого рынка.

Olga Stroeva: Бедная Лиза: рост 173 см, параметры: попа чуть меньше, чем грезится большей части мужского населения, но зато гладенькая и упругая. Грудь высокая, 75 С, волнует воображение… Талия тонкая, ноги длинные, изящные, волосы длинные, русые.

Валерий Зеленогорский: Годная телка, будем юзать твой вариант.

Ayushka: Не совсем понятно — а в чем смысл проекта? Доказать, что подобную литературу можно делать левой ногой, любым составом авторов и так же быстро, как кролики? Так ведь она именно так и пишется. Единственные муки, в которых рождается такое творчество, — похмельные. Так в чем идея?

Валерий Зеленогорский: Цель проекта — литературная игра; лучшее всегда делалось левой ногой, а не потом и вырыванием жил. Веничка Ерофеев с похмелья написал энциклопедию русской жизни.

Валерий Зеленогорский: Написали второй эпизод. Сегодня в 12.00 продолжим писать совместно с Ольгой Строевой рассказ «Обладание Бедной Лизой» (рабочее название). Краткое содержание 1-го эпизода.

Зрелый мужчина, не обойденный достатком, встретил в СПА на шоколадном обертывании молоденькую студентку — с жизненными неурядицами, но твердо знающую, что голова не менее эротична, чем жопа.

Избранные места из переписки с соавтором Ольгой Строевой и примкнувшей в процессе Натальей Осс — писателем-историком отечественного гламура. Пропущенные реплики читателю предлагается додумать самостоятельно.

Nataly Oss: Несомненно! поэтому я пыталась вывести сюжет на ностальгическое воспоминание Харикова о его первой любви… Но Валера обрубил все корни… мы так и не узнаем, как Хариков — стал Шариковым!

Валера включает систему защиты.

Валерий Зеленогорский: По идее, обнаружив сходство между СПА-девушкой и первой любовью, Хариков должен испытать катарсис и жениться на женщине, которой он выносит мозг последние …дцать лет. Но этого, видимо, не будет. А будет неправдоподобная история про любовь папика и девочки. Она мужчинам кажется самой реалистичной, ага.

Nataly Oss: Ольга, я отбиваю у писателя соавтора. Щас он меня прогонит-))

Olga Stroeva: О нет-нет!!! Вы должны остаться — одна я не в силах справиться с синдромом Харикова!

(Я за катарсис!)

Nataly Oss: Ольга, я тоже не в силах. На бумаге он выглядит неплохо, литературно и мило. А в жизни — это пипец и ад. Когда сопли рассеиваются, становится ясно — а ведь Хариков-то подлец и трус.

Валерий Зеленогорский: У моего героя жена в Норвегии — десять лет без права переписки, он дядька с яйцами; хотите, я его в конце поженю с Лизой, мне это как два пальца: правда жизни, кровь, пот и слезы, я все-таки реалист, а не фантаст.

Nataly Oss: А пошто она в Норвегии? Нелегально эмигрировала, спасаясь от блядства мужа? Правдоподобно поженить с Лизой… Ну вы даете, реалисты. Ты бабу его реальную отыщи и пожени их.

Olga Stroeva: Никакой женитьбы!!! Хватит плодить эту пошлятину… Лиза как катализатор превращения Харикова — вот верный путь)

Валерий Зеленогорский: Баба сослана в связи с исчерпанностью чувств, по согласию одной стороны.

Nataly Oss: А Лиза правдоподобная должна быть умной, расчетливой телкой, которая сразу просчитает, что ей дает брак с Хариковым. Статус, безопасность, деньги, папа. И с холодным сердцем — потому как женщина ждет любви, а эта Лиза — миссис Хариков должна не любви искать, а комфорта. Вот это будет правдоподобный брак. На случай, если ты их хочешь поженить, то вот такая Лиза. Бедная до поры.

Валерий Зеленогорский: Да! Оля! Свадьбы не будет, он ее подготовит, зарядит всем необходимым и отдаст молодому, сильному и упругому…

Olga Stroeva: Ну это уж слишком! что за фантастика?! Заряженная Лиза никак уже не польстится на Сережу… Не обессудьте, но придется уже брать выше!

Nataly Oss: Ссылка — это да, в концепте Харикова. Вместо развода баба за границей живет. А он типа женат на всякий случай.

Nataly Oss: Лиза выйдет замуж за Харикова и будет трахаться с Сережей. Это вполне реалистично.

Olga Stroeva: Согласна, тем более что Сережа лучше разбирается в женском белье и не обделен эротическими фантазиями.

Валерий Зеленогорский: Наташа! Сережа не водитель и не аниматор, он преемник.

Olga Stroeva: Отлично, Харикова постигает на кухне катарсис, он решает вернуть свою настоящую давнюю любовь. Лизу в награду за его просвещение решает поженить с Сережей и сделать звездой шоу-бизнеса.

Nataly Oss: Валера, это антиутопия? Олигарх Сережа? Ок, тогда Лиза подождет с браком и использует Харикова как трамплин. Если ты хочешь вывести бабу — карьерную жену, это прекрасный вариант. Но забудь тогда про дрожащую девочку.

Nataly Oss: Оля, жму руку реалисту!

Валерий Зеленогорский: Задрожит как милая, у Харикова есть навигатор точки Джи, штучка, разработанная в НИИ свиноводства по закрытой тематике для службы внешней разведки.

Nataly Oss: Ок, фэнтэзи — не моя специфика. Я это не читаю.

Валерий Зеленогорский: Где фантазии? Американцы изъяли такую у Анны Чепмен, китайцы уже сделали опытную партию для членов ЦК.

Nataly Oss: Спутники падают, так что навигатор не работает. А военные технологии америкосы Хариковым не продают.

Nataly Oss: Я пила чай и придумала финал для рассказа с женитьбой Харикова и Лизы. Ужас. Все плохо кончается.

Валерий Зеленогорский: Давай! Колись, излагай, возьму в соавторы.

Olga Stroeva: Все кончается инфарктом Харикова в первую брачную ночь!

Nataly Oss: Ушло вдохновение. А то прямо строчки ложились. Если кратко, то Лиза выходит за Харикова, отвергнув Серегу. В первый месяц он рассказывает ей основные эпизоды своей жизни, во второй — второстепенные, через полгода она начинает скучать от старческой беллетристики. Еще через 8 месяцев узнает подробности, о которых не стоило бы ей знать. Хариков сразу после свадьбы обнаруживает, что сексуально она холодна (чего и следовало ожидать, но он же романтик), и возобновляет походы по блядям (он хотел, чтобы все было чисто и по правилам, поэтому налетел на фригидноватую интеллектуалку). Лиза едет к маме в Саратов, мама едет к Хариковым в Москву. Что радости не добавляет. Мама пытается кадрить Харикова, после чего выдворяется в Саратов. Чтобы чем-то себя занять, супруги мастерят ребенка. Лиза помыкалась с материнством, но радости в нем не обнаружила. Ребенок похож на Харикова — такой же маленький старичок. Попытка сплавить дитя в Саратов успеха не имела, Хариков воспротивился — вывеску отнимают. В итоге с ребенком сидит няня, Лиза ходит в СПА. Ездили в Куршевель, ездили на Лазурку. Показал всем Лизу и ребенка. Все поздравляли и смеялись за спиной. Однажды осенью Лиза понимает, что ей надо увидеть Серегу. Она едет на свидание. Машина. Рублевка. Мигалка. Самосвал в лоб. Серега ждет ее в кафе. В том же, где когда-то Лизу подцепил Хариков. Конец.

Nataly Oss: Гонорар не забудь. Если не, то я сама такой рассказ напишу.

Olga Stroeva: Да… так оно все и было бы… продолжи мы версию Валерия… В моей версии Лиза подсыпает в чай Харикову снотворное; когда тот засыпает — раздевает его и кладет рядом со спящей старухой, попутно делая несколько компроматных снимков. Дальше она собирает свои вещи, снимает с Хорикова часы стоимостью с полквартиры и вынимает наличность из портмоне, спускается вниз к Сереге, и они едут в аэропорт… А дальше совместный дауншифтинг на океанских берегах Азии… В конце концов они открывают небольшой бизнес — типа проката досок для серфинга — где-то в Индонезии и живут счастливо вплоть до конца света в 2012 году…

Nataly Oss: И этот вариант — отличный хэппи-энд! Все живы, здоровы, Хариков, возможно, поумнел, у бабушки — рассказов до гробовой доски. Не дай бог романтику Валерия — она всегда плохо кончается.

Nataly Oss: Да, карточку пусть возьмет. Америкэн Центурион. Наличности у Хариковых мало. А карту кольнет какой-нибудь знакомый хакер.

Olga Stroeva: Да Серега и снимет с карты, он же привык на рынок ездить для Харикова за продуктами))) У него и пароли все есть, он же преемник, как-никак… так что и хакер не понадобится)

Nataly Oss: А, точно! Но я тему с Серегой профукала. Преемник Харикова он? Я думала — Пу.

Nataly Oss: Писатель что-то слился. А мы ему тут славу мастрячим. Один рассказ с двумя финалами, придуманными двумя деушками. Крутейшее произведение получилось. Уже. Интерактивная книга.

Olga Stroeva: Ага…мы задели писательское альтер-эго и усомнились в сексуальной привлекательности престарелого Хорикова — гореть нам в печке вместе с нашими финалами!)))

14 ч. назад — Мне нравится.

Nataly Oss: Это точно, Оля! Но ничего, мы и сами справились. Этого, кстати, Хариков бы нам точно не простил. Его фишка в том, чтобы найти бабу, которая будет ему подыгрывать: «Я без тебя не могу». А на деле транслировать: «Ты без меня не сможешь». Оттого не разводится годами с женой — боязно. Оттого и молодых ищет, мародер. Они ему кажутся беспомощными ангелами. Хе-хе. Рядом с откровенно яркой женщиной Хариков тушуется. Комплексы. Напарывается в итоге на жесткач молодого поколения, которое его скрутит в бараний рог.

Валерий Зеленогорский: Я проснулся и ознакомился с вашими феминистскими упражнениями. Харикова парафинить не дам, не должна порядочная девушка так вести себя с благородным идальго; вы все клоните, что она содержанка, а она не такая, она чистый лебедь и добро помнит. Фокус со старушкой в постели мне нравится, но он из другого кино. Будем из Костика делать что-то а-ля «Покровские ворота», повзрослевшего, но нежного.

Olga Stroeva: Ааааа… порядочная девушка не примет белье в первый вечер знакомства! и два карата в рожу кинет Харикову… но таких девушек вы в Москве сейчас уже не найдете… хотя я вот знаю еще пару тайничков, где такие водятся, но вы туда не попадете никак… так как гуляете, как сами говорили, рядом с чистыми фасадами… вот так вот…

Валерий Зеленогорский: Обо мне базара нет, я автор, а не Хариков; про белье в первый день — не смешите дедушку, возьмет, и не такое возьмет, я сам видел, своими очами, тут правда жизни.

Olga Stroeva: Если возьмет, значит, уже далеко не ангел! Значит, и снотворное в два пинка подсыпет.

Nataly Oss: Ой, ну все — ты попалился, как писатель-фантаст. Тогда Лиза — блядь. И не надо идеализировать. А Хариков пусть будет весь в белом, нам-то что.

Валерий Зеленогорский: Завтра с утра запишу второй эпизод, выложу, обсудим и плавно решим с финалом, сделаем праймериз, три варианта, свадьба, передача преемнику, и сопливый расход — небо, самолет, девушка. Народ проголосует, и мы примем решение гласа божьего.

Обладание Бедной Лизой. Эпизод 2

В ресторане напряжение начало спадать, дядька оказался симпатичным, одет был правильно, на стрижке не экономил, и руки его были ухожены, с незаметным маникюром; лицо его еще не морщилось ленинскими лучиками, кожа была здоровой, брился он, видимо, не сам, так бреют в Москве только в одном месте, в чеченском салоне на Арбате, бритвой с мыльной пеной.

Часы на руке были скромными, тысяч за двести, без наворотов, для тех, кто понимает; ботинки, правда, чрезмерно понтовиты — из крокодила, но остальное а-ля Берлускони, немножко ту мач, но в целом годно.

Глаза у него ничего, отметила Лиза, глубокие, синие, без красных прожилок — бухает в меру; и смотрит прямо, а не дрочит с сисек на ноги.

Подошел официант, типичный московский халдей, то ли хипстер, то ли геёныш, фишку срубил сразу, что возможны чаевые, и стал в позу белки перед горкой орешков.

Дядька поднял на него глаза и сказал спокойно:

— Принеси все вкусное, вино мое, салат, там знают, и водочки 150.

Щегол полетел в кухню, не забыв обдать конкурентку ядом гюрзы: он не любил, когда телки отвлекают настоящих мужиков от настоящих пацанов.

— Ну что, Лиза, как жить дальше будем? — весело спросил Хариков.

— Мы жить с вами не будем, мы поедим, вы рассчитаетесь за дискомфорт, и разбежимся, как в море два окурка, по разным краям планеты. У нас нет будущего, я не люблю старых и стараюсь свои проблемы решать сама, своими руками, — показала свои ручки с кричащими ногтями.

— Не надо огорчать хороших людей, возраст дело не физиологическое, а состояние духа. У меня товарищ есть в регионе, большой мальчик, так у него в Европе, в его доме, целый зоопарк запчастей работает. Почки, печень, суставы ходят в садовниках, все есть, включая голову для пересадки — одного китайца, выпускника Йеля; все ждут, когда понадобятся, режим соблюдают, анализы сдают. Мне это не надо, я вечно жить не собираюсь, но свои годы хочу прожить так, как Павка Корчагин завещал. Знаете такого героя или только Том Круз для вас герой?

Бедная Лиза фыркнула от таких слов и сказала:

— Знаете, дядя, меня лечить не надо, и байки про запчасти я тоже читала, Пашу вашего мы проходили в школе, а Том Круз для меня говно, есть люди и посложнее этого красавчега; нет, мне мужчины не нравятся, они все козлы.

— А папа твой тоже козел?

— Нет, мой не козел, мой тварь безответственная, вроде вас. Ушел к молодой, у которой шофером работал, когда в НИИ работу потерял; ушел и живет теперь среди ваших — новая жизнь с чистого листа, новая жена, новые дети, а мы остались на обочине.

— Извините, — сказал смущенно дядька, — не хотел вас обидеть, просто что-то вы рано всех мужиков в козлы записали; негативный опыт — так вроде возраст еще не позволяет, очень маленькая выборка, нерепрезентативный опыт.

— Наступать на грабли много ума не надо, глаза есть, смотрю вокруг, одни козлы, — нервно ответила Бедная Лиза. Хотела добавить что-то совсем злобное, но принесли еду.

Халдей загарцевал, ловко все расставил, стал играть с вином в сомелье, но дядька его остановил решительным жестом.

— Открывай, декантировать не надо, сами нальем, иди, дорогуша, позовем, — сказал он спокойно и ровно.

Налил вино, разложил еду по тарелкам, положил толково, у Бедной Лизы чуть слюни не брызнули, но она вспомнила, что не мыла руки, и встала из-за стола. Он остановил ее, налил в рюмку водки и полил ей на руки над пепельницей, рукам стало сразу свежо, и Лиза спросила дядьку:

— Откуда у вас такие ухватки, где научились?

— В пустыне.

— О, так вы Лоуренсий Аравийский? СВР, ЦРУ?

— Строил Асуанскую плотину, люди научили из Ташкента, так многие дезинфицируют руки: воды мало, а холеры много.

Кстати, Лоуренс, Томас Эдвард, ну это не главное. Ешь, девушки голодные — очень злые.

Сам он выпил рюмочку и закусил своим салатом из помидоров черри с красным луком, оливковым маслом и бальзамическим уксусом.

Он следил за ней, вовремя подливал и подкладывал, не торопил, не смотрел на часы и не считал под столом бабки, опасаясь, что не хватит.

Она встала и пошла в туалет передохнуть и поправить губы, почему-то захотелось выглядеть получше.

Пока она шла, он ощупал ее взглядом: рост выше среднего, грудь 75С, талия, попка — все как доктор прописал.

Радикальная брюнетка, легкое платье, кеды, «гордая бедность», поставил он диагноз исследуемому объекту, но зато никакого рынка и говорит складно, без мяуканья.

Хариков достал телефон и хотел набрать помощника, чтобы тот купил белья и колечко каратика на два — в подарок, но передумал. Дам денег, решил, белье в первый раз — это перебор.

Принесли рыбу с овощами, геёныш разобрал ее, как кошка, грациозно и артистично; все-таки в них явно есть талант, подумала она, прирожденный вкус, вот что значит когда работают все отверстия, стимуляция творческая.

Халдей ушел походкой пеликана в розовых брючках, помахивая вертлявым задиком, смешной и грустный бемби.

Налили по полной, и дядька начал говорить тост:

— Лиза! Я надеюсь, что недоразумение растаяло в тумане, я искренне раскаиваюсь и думаю, что мы подружимся; я бы очень слукавил, если бы сказал, что мне от тебя ничего не надо, но я постараюсь, чтобы ты сама этого захотела.

Мне не нужна победа нокаутом, я хочу по очкам в трудном поединке получить тебя, я буду вылезать из штанов в хорошем смысле этого слова, я буду за тебя сражаться.

За тебя!

И он хлопнул рюмку, запрокинув голову, как горнист, они рассмеялась задорно и весело, так редко бывает, только когда все складывается в жизненном пасьянсе — погода, город, хорошее вино и не надо думать, где взять денег на комнату.

Они еще посидели полчасика, разговор был приятным, дядька шутил, не как козлы в «Камеди» — без напряга, без историй из фильмов, задрапированных под свои.

Она тоже что-то говорила; оказалось, что он понимает ее, разделяет ее киношные и книжные пристрастия, и даже суждения о текущем моменте у него не посконно-домотканые, а реальные.

Потом они ехали в его большой машине, а когда приехали на Лесную, она почти кемарила и даже забыла, что должна получить с него денежку.

Ей вдруг захотелось продлить этот сон, и она сама пригласила его в свою берлогу, которую с утра убрала, как умела.

— Давайте выпьем чаю с бабушкиным вареньем, просто посидим, вы же давно не видели, как электорат живет, вот и посмотрите заодно на плоды своей социальной политики.

Он задумался на секунду, а потом сказал «нет», решил не гнать лошадей.

Они вышли из машины. Место было знакомое: рядом, в соседнем доме, он когда-то жил в первом браке — в маленькой комнатке, с надеждами и мечтами, там у него родилась девочка, там он ее оставил с мамой и уехал в Египет, а когда вернулся, жена была уже в чужих руках.

— Вот, купи себе чего-нибудь в подарок, — сказал Костя и протянул несколько купюр. — Я поехал, — добавил он грустно, и она, забежав ему за спину, поцеловала его в щеку, просто так, осторожно, без касания телом, просто с благодарностью за вечер, каких в ее жизни было пока так мало.

Olga Stroeva: Ну вот, как и следовало ожидать, пока соавтор был ограничен в движениях из-за болезни шеи, вы просто социально и морально изнасиловали мою Бедную Лизу! Сделали ее вечно голодной, с кричащими ногтями, готовой после тарелки супа забыть, как пару часов назад ее чуть не поставили раком в коридоре! А после пары штук условной компенсации готовой уже и целовать этого псевдоловеласа-романтика Харикова в его свежевыбритую кавказцами щечку… тьфу! В Эпизоде № 2 я отказываюсь от своих авторских прав на Лизу, ибо это уже совсем не мой персонаж!))

Валерий Зеленогорский: Не горячись, я не хотел упрощать, напомню тебе, что от любви до ненависти один шаг. Что тебе в ней резко не нравится? Она ненормальная, кривляка, дрянь корыстная — напиши еще, с аргументами.

Вчера, в 10:25 Мне нравится.

Olga Stroeva: В вашей Лизе нет душевных метаний по поводу моральности-аморальности своих и чужих поступков. Она уже испорчена душой и только и ждет, когда же появится на ее пути престарелый Хариков и разом решит ее проблемы. А уж она-то постарается не упустить такой шанс и разом забудет весь багаж своего филологического воспитания, который так и не принес ей жизненного комфорта. Ваша Лиза уже морально убога. В ней нет оригинальности, таких, как она, — пол-Москвы! Отсюда и голодный взгляд, и кричащие ногти — вся эта пошлятина! И неуместно уже с такой девушкой разглагольствовать о романтике, ибо она уж точно не способна искренне любить, увы… Такой вы сделали ее во втором эпизоде…)) Моя, настоящая, Лиза оригинальна — не судит и не поступает так банально и пошло, как ваша)) Вам просто трудно писать про такой персонаж, потому что он вам никогда не попадался… вот!

Вчера, в 10.49 Мне нравится.

Olga Stroeva: Суть моего недовольства в следующем — зачем писать рассказ о том, что мы и так видим каждый день вокруг себя! Надо писать о том, что заставит подумать — а как же можно иначе!:))

Вчера, в 10.53 Мне нравится — 1 пользователь.

Валерий Зеленогорский: Я убегаю, поставьте себе на страницу весь текст. С вашим предисловием категорически не согласен, отвечу вечером.

Вчера, в 10.56 Мне нравится.

Nataly Oss: Ну да, ну да. Пошлая Лиза и пошлый Хариков — одна из тех идеальных пар, которые мы видим так часто. Будет ей Рублевка, гарнитурчик из розовых бриллиантов от Шопар на свадебку и вилла на лето на Лазурке. Слава богу, все склалось. Пошли ее еще учиться на модельера или дизайнера интерьеров в третьей части. Ну чтоб уж совсем правдоподобно было. И перепиши часть хариковского имущества, наворованного в период чиновного пчеловодства, на новую жену.

Вчера, в 14.20 Мне нравится • 1 пользователь.

Olga Stroeva: И никакого катарсиса и морали, вот так вот просто и банально… А переписать на новую жену — духу не хватит, у автора вышел крайне трусливый герой, пугающийся собственного настоящего отражения в зеркале)))

Вчера, в 15.24 Мне нравится • 1 пользователь.

Nataly Oss: Оля, вы прекрасный писатель и читатель! Что бы я делала без вас, с унылым Хариковым-)) Герой этот правдоподобен, тут надо отдать автору должное. И его версия тоже весьма близка к реальности — два пустых человека существуют в пустоте. Слово «настоящего» очень верное у вас. Гпавный ужас Хариковых — встретиться с собой настоящим. Лиза нужна поэтому — она ничего не знает о нем, да и не хочет знать. Очень удобные отношения.

Вчера, в 15.27 Мне нравится • 2 пользователя.

Olga Stroeva: Спасибо, я бы без вас тоже уже утеряла свою Лизу еще в первом эпизоде… а так она до начала второго, бедняжка, дожила, но морально деградировала))

Вчера, в 15.33 Мне нравится.

Nataly Oss: Ну, писателя не переубедишь, если он пишет своего героя. Лиза, которая берет бельем и каратами, нежная, романтическая и интеллектуальная содержанка из деревни и благородный дон-коррупционер, который побросал жен и детей, чтобы забыться с очередной телкой. Это и есть настоящая любовь, похожая на сон, сердец хрустальный перезвон.

Валерий Зеленогорский: Браво, Осс, но это еще не финал, я посплю часок и предлагаю еще один раунд за правду.

Olga Stroeva: Валерий, вы решили писать иероглифами, чтобы мы ничего не понимали и не смогли докопаться до правды?:))

Вчера, в 17.12 Мне нравится.

Валерий Зеленогорский: Я выпил с работодателями, с такими же тварями, как Хариков, но я их люблю, есть такое извращение.

Вчера, в 17.16 Мне нравится • 1 пользователь.

Nataly Oss: Ты лучше баб люби. Эти извращения с Хариковыми отринь. Хариковых нужно разлюбить. Это им только на пользу.

Вчера, в 17.23 Мне нравится.

Валерий Зеленогорский: Знаете, отчего мне горько? Вы ничего не сказали о мелких вибрациях в моем варианте и стилистических находках. Ну ладно, сойдемся вечером в последней схватке.

Вчера, в 17.25 Мне нравится • 1 пользователь.

Olga Stroeva: Да их и так никто не любит искренне, мне их даже жаль немного… Разучились ловить ощущение счастья от простых земных радостей…

Вчера, в 17.25 Мне нравится.

Olga Stroeva: А что за стилистические находки? — «Халдей ушел походкой пеликана в розовых брючках, помахивая вертлявым задиком, смешной и грустный бемби…» — это вы об официанте… А ведь они тоже люди!!! Даже так — ЛЮДИ! и далеко не все убогие геи! Я знаю историю, когда в ресторане несколько девушек в течение вечера измывались над таким вот пареньком-официантом, обсуждая тем временем меж собой «как выйти замуж за принца»… А паренек меж тем был сыном олигарха, проспорившим отцу и в качестве расплаты месяц подрабатывавшим в том ресторане… Вот так вот упустили девочки счастье. Реальная история.

Вчера, в 17.29 Мне нравится • 1 пользователь.

Nataly Oss: Ну мы ж не критики. А то, что пишешь ты прекрасно, я уже излагала в рецензии.

Вчера, в 17.39 Мне нравится.

Валерий Зеленогорский: Я иду спать, копите силы для последнего сражения.

Устал я после обеда, а вам хоть бы что.

Вчера, в 17.42 Мне нравится.

Nataly Oss: Оля, да, вы правы. Никто их не любит, потому что им этого не надо. Но горе тому, кто их полюбит. Хариковы уничтожат этих безумцев. А ощущение счастья подменено у них ощущением физического довольства — хорошо доехать на мягкой тачке, хорошо потрахаться с упругой попкой, хорошо пожрать, вкусно попить. Ну и порадовать глазик Италией и Францией. Желательно, чтобы это делалось на виду, — так жизнь слаще.

Вчера, в 17.42 Мне нравится • 1 пользователь.

Nataly Oss: Я тоже обратила внимание на «бемби». Да, презрение. И хорошо еще, если не латентный гомосексуализм-))

Вчера, в 17.44 Мне нравится.

Nataly Oss: Я прямо зла на Хариковых — все поза, все фальшь. Как же они задолбали меня в жизни…

Вчера, в 17.45 Мне нравится • 1 пользователь.

Валерий Зеленогорский: Надо понимать автора, это глубокие симпатия и сострадание, а грязные намеки тут неуместны.

Вчера, в 17.47 Мне нравится.

Olga Stroeva: И меня достали! Спасенья от них нету в реальной жизни, так еще и в литературной начали гадить))))

Вчера, в 17.47 Мне нравится.

Olga Stroeva: Глубокая Симпатия?… Ну что ж вы тогда во втором эпизоде чаевые ему в размере тыщи баксов не оставили? Было бы очень в стиле Харикова понтануться еще разочек перед Бедной Лизой)))

Вчера, в 17.49 Мне нравится.

Валерий Зеленогорский: Оставляю вас друг с другом, я пошел спать. Две пантеры для одного кролика — чересчур.

Вчера, в 17.49 Мне нравится • 2 пользователя.

Nataly Oss: О, прикидываться кроликом — это хитрая тактика Хариковых. Не вздумай ее на нас оттачивать. На самом деле это бессердечные хитрые волки, поднаторевшие в манипулировании людьми — и женщинами в частности.

Вчера, в 17.57 Мне нравится • 1 пользователь.

Nataly Oss: Оль, Хариковы скуповаты. Вы сами знаете — ) Трусы и один брюлик (это редкость, скорее фантазия — они ж правда думают, что они подарок, Лизы-охотницы их в этом убедили) — и все, идут паковать телку. До свадьбы никаких щедрот. И после тоже — будет иметь то, что Хариков имел сам по себе, до всяческой Лизы.

Вчера, в 17.59 Мне нравится.

Olga Stroeva: Про белье не того размера забыли — чтоб девушка вернула обратно и можно было сдать обратно в магазин)))

Вчера, в 18.02 Мне нравится.

Смерть у Покровских ворот. Бедная Лиза. Эпизод 3

Он ехал к себе на Покровские ворота по бульварам, в голове его бродила кошка из комнаты на Лесной. Черная грациозная кошка, непослушная и строптивая, которую не погладишь: она очень упряма, и кажется, будто она живет на раскаленной крыше.

И нет у нее хозяина, который откроет на ночь щелку в дом, где она скроется от зноя — придет беззвучно, выпьет оставленное молоко, нырнет на край кровати и затихнет, а через минуту хозяин попробует ее взять к себе на грудь, но она вывернется и прыгнет на кресло и там в одиночестве будет спать и видеть свой сон, где она не кошка, а пантера — она знает, что она из этого рода-племени и ее место в малазийских лесах, где ее боятся все темной ночью.

Она всегда в детстве любила Багиру, а позже фильм «Люди-кошки» с Настасьей Кински; когда она себя разглядывала, став женщиной, ей казалось, что она неуловимо похожа на Кински.

Первый парень, который ей сказал об этом и получил ее; он, кстати, ездил на «Ягуаре» стареньком, но на ходу; он отвез ее тогда в Коломенское, и там, в лесу, она с горящими глазами сама взяла своего ягуара, а потом исчезла и больше его никогда не видела.

Она знала за собой грех — черные пантеры имеют мутационный ген неполного меланизма, у черной пантеры есть пятна, и в ней уживаются и кошка, и пантера. Иногда, когда ей хочется быть кошкой, в ней просыпается пантера, и она бьет лапой самого близкого и самого дорогого — у нее не раз такое бывало, люди не понимали ее, не знали ее особенностей и отбегали на безопасное расстояние.

Это долго ее мучило, но потом она решила, что себя не переломишь, и надо жить черной пантерой, и никогда ей не быть кошкой в ногах у хозяина.

…На Рождественском черная тень метнулась через дорогу прямо перед Костиной машиной; он хотел остановиться, переждать, но потом поехал, подумав, что это уже вторая за день черная кошка на его пути. На Чистопрудном он немного застрял — там неспешно вели ремонтные работы. Он закурил, включил радио, и на какой-то тупой волне зазвучала пошленькая песенка в тему, кривляющаяся и мурлыкающая девка пела, что «наверно, в следующей жизни, когда я стану кошкой, кошкой, на-на-на», она повторяла эти слова вновь и вновь и очень раздражала, но какая-то апатия не давала Косте протянуть руку и выключить эту пошлятину.

Уже очень хотелось спать, девкино «наверно, на-на-на» не отпускало, как какое-то наваждение; поэтому на перекрестке после светофора Костя дал по газам, не заметив строительный каток, торчащий на обочине без ограждения, и влетел под него с полной дури.

Последнее, что Хариков услышал, были слова «в следующей жизни», а потом стрельнули подушки безопасности и черная пантера с красными глазами бросилась ему на грудь.

В комнатке на Лесной безмятежно спала Лиза. Утром она проснулась и была довольна: ночью опять приходила черная пантера.

Она встала, налила кофе, машинально включила телевизор, передавали новости, один сюжет остановил ее: диктор бодрым голосом идиота радостно сообщил, что на Покровском бульваре погиб в автокатастрофе бывший чиновник категории «А»… дальше она не слушала, она все поняла, черная пантера сделала свое дело, и она заплакала.

Первый фейс

Он зарегистрирован под чужой фамилией, но со своей фотографией, он живет не в России и каждый день посылает на «Фейсбук» песни, каждый день по десять штук, он был когда-то женат, а что с ним теперь, не знаю, он всегда был начальником, у него лицо начальника, и манеры, и потребности.

У него всегда была квартира, и авто, и отдельная комната, ему нравится любая власть в этой стране — при любом раскладе он всегда внутри ее и всегда при делах.

Но!

И у него есть проблемы, они в нем самом, он знает про себя все, он хочет всегда выглядеть корректным и респектабельным, от него всегда хорошо пахнет, даже если он только что блевал от передоза.

Он знает, как выглядит настоящий джентльмен, он тигр, но внутри его живет зайка, мягкий плюшевый зайка из школы-интерната «Щелково» для детей дипломатов.

Там он провел пять лет до пятого класса, его привезла туда бабушка лопоухим первоклассником с зайкой в руке, он спал с ним с самого детства, и зайка был его единственным другом.

Он гулял с ним между елок на даче во Внукове, он всегда брал его в ванну, где гонял кораблики, зайка был с ним на экзаменах по музыке и на сцене театральной студии во Дворце пионеров…

За многие годы зверек из белого стал серым, один глаз зайка потерял, когда его хозяин обиделся на него и выбил другу глаз — перочинным ножичком с крестиком, своей гордостью и средством самообороны.

Он ударил зайку за то, что тот видел, как его троюродный брат на его дне рождения смеялся над ним и называл говном, тогда он достал свой швейцарский ножик, но этот родственник вывернул его дрожащую ручку, выбросил нож в кусты и дал ему под жопу ногой.

И тогда он нашел свой нож и ударил зайца в глаз, и бусинка, бывшая зрачком, печально укатилась с обрыва в реку, и глаз друга превратился в стекляшку на суровой нитке; бабушка глаз зашила, и друг его стал одноглазым и жалким.

И потом, в другой жизни, он всегда поступал так со своими друзьями, ставшими свидетелями его крушений: он не бил их ножичком, он поступал изощренно, тонко и очень изобретательно, они даже не понимали произошедшего и жаловались ему, что кто-то из ближнего круга ударил в самое больное, и он торжествовал, видя поверженного друга, и даже сочувствовал, не забывая, что он джентльмен.

С женщинами было то же самое: он многим нравился, и пока укрывал свою суть и играл роль тигра, все шло хорошо, но, как только он пересекал некую черту и снимал с себя костюм тигра, он становился страшным одноглазым зайкой с перочинным ножичком, и женщины бежали от него на безопасное расстояние.

Эта двойственность рвала его на части, как две березы рвут тело партизана, пойманного полицаями в лесу.

У него все было: жена, дети, дома и деньги — так бывает, что деньги достаются не тем.

Он попробовал все: женщин, мужчин, черное и белое, охоту на хищников, казино и притоны Гамбурга, Таиланда, пляжи Гоа и клубы Сохо — ничего не помогло.

Он оставался зайкой, и даже когда женщины за его деньги говорили ему, что он тигр, он не верил, он знал, что он серый зайка с зашитым глазом.

Ему бы смириться — ну зайка, но не комар и не кузнечик, но он не желал, зная, что творит грех.

Спорить со своей природой бессмысленно, но он не может остановиться и еще больше погружается в пучину; я вижу, что он почти не спит, один в пустом доме на берегу океана, его шоколадные слуги не понимают его, странный господин, говорят они между собой.

Кто-то наивно думает: вот будут у меня деньги, и я все куплю — радость, любовь, уважение и дружбу, но это совсем не так, за деньги можно купить платную любовь, но всегда найдется покупатель посолидней, и твоя любовь уйдет туда, где больше заплатят, так и со всем остальным.

Под утро он поставит песню из «Крестного отца», а потом запостит цитату из Довлатова.

«Тигры любят львов, носорогов и гиппопотамов, а мандавошки никого».

Я пойму: тигр кончился, в нем опять проснулся зайка.

Второй фейс

Никто не желает выглядеть в чужих глазах плохо, даже отъявленные бандиты не желают детям своей судьбы.

Она — жена бандита, жестокого и хладнокровного негодяя, у которого за плечами не один покойник, но с годами он пожелал стать уважаемым человеком и стал ходить в храм и жертвовать церкви отобранное у других.

Там они встретились, она была набожной девочкой-студенткой, мирской жизни не знала и к ней не стремилась, а тут взрослый мужчина, почитаемый священником прихожанин, помогающий общине и стоящий на почетном месте в храме, как президент в храме Христа Спасителя.

Ее духовник, милый старичок, слегка подтолкнул ее на близость с господином-жертвователем, и она стала с ним встречаться.

Они встречались редко, но серьезно, он поселил ее в своем загородном доме, окружил охраной и заботой, баловал вещами и колечками и ничего не требовал взамен, в выходные они ездили по монастырям, он разговаривал со старцами, молился и жертвовал много и часто.

Через год он позвал ее замуж, по-хорошему, с уважухой, с венчанием и первой близостью, как полагается, в брачную ночь.

Она и правда чувствовала себя счастливой, очарованная его заботой и тягой к милосердию.

Она долго не знала, чем он занимается, пока не понесла первого ребенка, которого он страстно желал; она лежала в элитном роддоме на сохранении, а в соседней палате лежала женщина, которая как-то раз подошла к ней в столовой и спросила, откуда у нее старинное кольцо с брильянтом-булыжником.

Соседка с волнением ждала ответа, и она бесхитростно и смущенно ответила, что кольцо подарил муж на помолвку.

То, что она услышала в ответ, ее потрясло.

Соседка рассказала ей, что это кольцо ее сестры, которая лежит в дурдоме. Что сестрин муж, бывший деловой партнер ее мужа, повесился после того, как этот бандит кинул его в общем бизнесе. Она вспомнила, что как раз тогда они купили новый дом, дачу в Италии и многое другое.

Ночь она проплакала, а утром сама ушла из клиники и вернулась домой.

Муж пытался ее успокоить, объяснил, что он не виноват, что такое бывает в делах, но вечером уехал из дома и пришел домой только утром — пьяный и злой.

С той ночи муж стал исполнять супружеский долг только впопыхах и в позиции «вид сзади», она ему, как женщина, стала неинтересной, ему не нужны были ее глаза, только отверстие, как в пип-шоу, и только для разрядки и сброса излишней энергии.

Она не роптала, помнила, что говорит Евангелие, так ей велел священник, когда заметил, что она ходит потерянная.

Тем же утром она сама поехала в дурдом, нашла хозяйку кольца, отдала его; она еще пыталась объясниться, но в глазах заключенной в скорбные стены не было ни намека на понимание — только страх…

Потом родился ребенок, она закрутилась в радостных делах, но иногда просыпалась от давящей боли в безымянном пальце, где когда-то было чужое кольцо. Бежала в ванную и долго терла — мылом, мочалкой — безымянный, будто надеялась саму память о том кольце с него смыть.

Отношения с мужем перестали радовать ее, но к бунту она была не готова, а потом родились еще двое детей, и она попросту спряталась в них от мужа, который, кроме страха, у нее никаких чувств уже не вызывал.

Она часто не спит, торчит в «Фейсбуке»; у нее мало друзей, но она читает других, подсматривает за чужой безмятежной жизнью, ей самой часто хочется что-то сказать, но она стесняется.

Поэтому чаще всего ставит фотографии своих детей — единственная ее гордость. У нее на странице постоянно включена функция «Предложите мне друзей», но без особого толку.

В душе ее пустыня, она со страхом думает, что, когда дети вырастут, она останется одна.

Третий фейс

Его фото в женском платье и женская биография пугают меня и смешат одномоментно.

Я знаю его, он здоровый кабан с волосами на груди и на жопе, мы много лет ходили в одну баню, и там он поражал всех своей брутальностью и манерами армейского сапога.

В армии он не служил, вырос в благородном семействе, где три поколения женщин выпестовали одного кабана; он ходил в детстве в бархатных костюмчиках, играл на скрипке и пел «Соловья» Алябьева, на радость гостям.

В шестнадцать лет с ним что-то произошло, и он круто изменил свою ментальность: скрипку разбил, пошел на самбо, стал цыкать чрез дырку в зубах слюной на пол и разговаривать матом в доме, где все говорили стихами Валерия Брюсова. Его даже пытались сводить к другу дома, психиатру Эйнгорну, но он не пошел, и доктор Эйнгорн просидел весь вечер на детской площадке во дворе их «сталинского» дома и прослушал весь его репертуар, словесный и музыкальный, его хохот на весь двор и жесты бывалых уголовников, которыми он овладел виртуозно — научился у имевшего за плечами три ходки папы одноклассника. Доктор сказал двум прабабушкам, бабушке и маме, что это возрастное и патологии в этом нет.

Вместо консерватории он окончил МАДИ и сумел в перестройку завладеть целым автокомбинатом — не без помощи друзей его влиятельной семьи; женился, завел детей и яхту на Пироговском водохранилище, как раз тогда я повстречал его в бане у своих друзей, прыгающего в снег после третьего захода в парилке.

Он очень любил клеймить пидоров, эта тема была ему как красная тряпка, он всегда с удовольствием раскрывал нам глаза, рассказывая, кто пидор в Думе или в администрации президента, в Генштабе и патриархии.

Но однажды на рыбалке он крупно прокололся; мы ездили в Астрахань, и местные партнеры в последний день привезли шалав из пединститута, будущих филологов, подрабатывающих половыми органами для оплаты обучения и пропитания.

Он сразу взял двух и долго не выходил из своего номера, где ревел как медведь на малине.

Девушки вышли сильно потрепанные, было видно, что он их рвал, как тузик грелку.

Глубокой ночью мы курили с ним на террасе, и он предложил мне искупаться в затоне, где была оборудована купальня.

Мы спустились до водоема, он снял треники и оказался в кружевных трусах, реально, я ошибиться не мог; он заметил мой взгляд и ответил мне пьяным хохотком, мол, снял у одной из телок, решил поприкалываться, так он сказал мне и нырнул, как кит.

Я вспомнил этих двух куриц 44-го и 46-го размеров, мой товарищ имел 60-й размер, ХХХЬ, и даже если бы он сшил двое трусов этих девиц в одно целое, они бы ему все равно не налезли.

Он вышел из воды в кружевном великолепии и сказал мне твердо: «Проехали».

С тех пор прошло десять лет, и вот он в «Фейсбуке» во всей красе, в сарафане и с именем «Просто Мария».

Он постит котиков, рекомендует диету и салатики и выкладывает свои записи о нелегкой женской доле с сайта «Всехуево».

Я понимаю, какие муки он испытывает, как ему жилось в чужом обличье его пятьдесят лет, как он ненавидит водку, баню и охоту; и только ночью, в Сети, когда цирк заканчивается, он становится нежным, трогательным котиком и молит бога за Марка Цукерберга, подарившего ему тихую гавань, где корабль спит на пристани.

Основатель социальной сети сам монетизировал свои страхи; ему не давали девочки, и он создал «Фейсбук», и на его карточке написано «Я тут президент, сука» — это он девушке, которая ему когда-то не дала.

Четвертый фейс

В большом мире всегда что-то происходит, каждый день, каждый час, каждую секунду.

В мире каждого отдельного человека тоже: мать дождалась дочери, долго прощавшейся с мальчиком возле подъезда, вернулся муж из бани с товарищами, живой и не очень пьяный, мама отзвонилась, что приняла лекарство, дверь закрыла и ложится спать.

Вот такой вал горячих новостей в отдельно взятой квартире важнее конфликта в Судане и свадьбы принца в Вестминстерском аббатстве.

Посмотрев новости Большого мира, я попил чаю и стал уныло смотреть в своем «Фейсбуке» знакомых. И сразу наткнулся на одну женщину, которую знаю плохо, но извивы ее души мне интересны в хорошем смысле слова…

Почему она не спит в эту ночь — в теплом доме, не в нищете и не в пьяном угаре, и причина ее бессонницы — вовсе не несчастная любовь.

Я вижу ее в Сети уже третью ночь, в самые сонные часы, в три, в четыре и даже в пять; она не праздный человек, спящий до обеда, я знаю, что через пару часов она поедет служить и будет делать свою работу, за которую заплатят, но душу вымотают до донца.

Она пьет горчайший кофе и курит, битый час листая страницы чужих дневников и оценивая чужие фотографии, чужие закаты и рассветы, чужих мужей и чужих детей.

Я знаю ее, она специалист по чужим несчастьям — психоаналитик; целый день в нее, как в помойную яму, люди сбрасывают свои сомненья и страхи, и она должна слушать и не отвлекаться, клиент не любит, когда его плохо слушают, он требует предельного внимания, ведь его горе особенное и он заплатил, так будьте любезны — и ты должна быть любезной, и все услышать, и дать туманный ответ, что все, мол, изменится через десять сеансов…

Эти три дня бессонницы — результат наплыва клиентов, испуганных грядущим Концом Света. Люди приходят и спрашивают, как быть, что делать с детьми и с ипотекой, куда бежать от всадников Апокалипсиса.

Все эти дни она успокаивает и увещевает, говорит, что этот долбаный американец водит за нос людей уже не первый раз — он уже назначал в 94-м году, он мошенник и ему не надо верить, а люди не верят ей и уходят недовольные.

Чем больше она их успокаивает, тем страшнее ей самой; паника очень заразна, чужие неприятности опасны, и люди стараются их избегать.

Все берегут карму, чистят ауру, как когда-то ковры и дубленки; охрана личного пространства стала религией, его охраняют, как атомную станцию, и только для того, чтобы душевно не пострадать и не пораниться о чужое горе.

Я ей позвонил, и она мне рассказала о своих страхах, я советы давать не стал, сказал только, что у меня личный конец света уже наступил, вторую неделю я живу без горячей воды, но конец этому уже грядет, осталось три дня.

Одним звонком я спас своего «рядового Райана», она сказала мне, что с субботы уйдет в отпуск, поедет на дачу и будет спать и сажать цветы, несмотря ни на какие концы света.

Потом она закурила и, выпуская дым, смущенно спросила на прощание, почему мы спим не с теми, кого любим; я понял, что ее бездна еще глубже моей.

Постскриптум.

Не стоит так дорожить своим покоем: на расстоянии вытянутой руки, рядом с нами близкие люди.

Надо свою руку вложить в их потную от страха ладонь, обнять за плечи и сказать простые слова утешения и участия.

С нас не убудет, а кому-то станет легче — не на всю жизнь, так хоть на миг.

Пятый фейс

Эту харю я сам добавил в друзья, хотел узнать, что стало с этой свиньей за десять лет, на которые он выпал из моего поля зрения-презрения.

Он иногда мелькал по ТВ в редких ток-шоу, как психолог-андролог и сексопатолог на доверии; по образованию Харя был актером, но Смоктуновским ему стать не грозило — так, на редких выходах в театре им. Гоголя он играл бесчисленных солдат, слуг и безмолвных мужчин на автобусной остановке, где главные герои объясняются в любви.

Зато он отрывался на поклонах, он умело прорывался в первый ряд, к основным исполнителям, и так талантливо бил поклоны, что сбитые с толку зрители иногда дарили ему цветы, предназначенные главным героям.

Его даже пару раз били за то, что он лез поперек батьки — так за глаза звали народного артиста-звезду местной сцены, — но остановить Харю было невозможно: как только открывался занавес, он из третьего ряда полз в первый и на бис уже держал руку главной героини и со слезой в глазах ловил ее букеты.

Когда Харю обсуждали на профсоюзном собрании труппы, он рыдал так натурально, что худрук даже подумал: не поставить ли его в третий состав на роль убитого Тибальта, — но не стал, потому что на сцене у Хари был страшный зажим и он своей массивной жопой перекрывал сразу и Ромео, и Джульетту.

По молодости Харю прощали, и он продолжал служить Мельпомене; и даже прославился — тем, что доставал дирекции пыжиковые шапки и узбекские платки, которыми фарцевала его мама в туалете на Неглинной.

Он пробовал себя в разных жанрах: был натурщиком у художников на Масловке и мог пять часов стоять с диском и голой жопой в мастерской скульпторов, пока те, забыв о нем, пили водку; читал в «научпопе» закадровый текст в учебных фильмах про микробов и даже мелькнул в титрах одного фильма, хотя его эпизод сразу вырезали из-за брака.

В магазине «Люкс» на Юго-Западе Харя читал объявления для посетителей, особенно ему удавались сообщения, что в пятой секции, где стояла толпа за австрийскими сапогами, продажи не будет — голос его при этом был торжественным, как у Левитана.

Но пришло время перемен, и его талант расцвел, как дикая груша в лесу, Харя пошел на радио и сразу попал в ночной эфир, в передачу для тех, кто не спит.

А кто у нас не спит ночью — только пьяные с бодуна и люди обоих полов, которым не дают.

Ночью на радио работать никто не хотел, а Харя хотел и днем и ночью — с трех ночи до пяти утра нес околесицу про отношения между полами вперемешку с рекламой магазинов «для взрослых», где у него появились знакомые по интересам.

Помню, дело было утром 28 марта, я чувствовал себя неважно, что-то во мне играло, но мотив явно был чужой; то есть мотивчик знакомый, но слова, которые я произнес при пробуждении, удивили жену чрезвычайно: только мат, даже в предлогах…

Я вспомнил, что ночью по городскому радио-ФМ, которых развелось, как проституток, сказали, что завтра день рождения стиральной машины и это надо отмечать; я порадовался, что отметил заранее, и потому, собственно, не спал. Потом в той же программе обучали надевать презерватив губами, а на десерт госпожа основатель и художественный руководитель академии имени М. де Сада (до перестройки она руководила Дворцом пионеров) в студии наказывала своего раба; в мирной жизни Наиль (так звали раба) работал в такси; госпожа кожаным стеком била его по «Фаберже», а ведущий комментировал для тех, у кого нет возможности видеть это через Интернет…

Я не отличался ханжеством и пуританином не был, но, прослушав в очередной раз о достоинствах смазки для нестандартного секса с грызунами, посчитал, что это уже чересчур, об этом не обязательно дискутировать в прямом эфире, когда дети и старики еще не почистили перед сном зубы.

Перебор, подумал я и пошел проверить спальню детей, не участвуют ли они в дискуссии об этом, наболевшем в информационном пространстве.

Потом я вернулся в свою спальню и попал на тему «Как избавиться от неловкости в секс-шопе». Ведущий, как он себе представлял, исповедовал свободную любовь; нет запретных тем, жужжал он, в любви все средства хороши, кроме насилия и скотоложества, хотя если по согласию и хомяк домашний, то можно, но детей по возможности нужно убрать с глаз долой, когда это делаешь.

Какую бы игрушку ни принес в студию спонсор передачи «Интим для своих», все ему нравилось, любой каприз можно было купить через Интернет; презентации хлыстов и шприцев для накачки в мошонку бодрящих жидкостей — все это радовало его, как ребенка; это был счастливый случай, когда работа и удовольствие идут, лежат и стоят рядом.

После рубрики «Ищем точку С» я решил позвонить и выяснить, какую сверхзадачу выполняет данное произведение радийного искусства.

Я стал набирать телефон прямого эфира всего за 1 у.е. в минуту, но эфир был забит теми, кто еще не нашел точку счастья.

Пока я дозванивался, в эфир пустили ветерана, который сразу сказал, что уже ушел из сада наслаждений, но точку найти попробовал бы — столько лет прожил, а ни разу не нашел; плохо искали, глумливо посмеялся ведущий и предложил купить навигатор для поиска за 50 у.е. Не потяну, сказал ветеран, и повесил трубку.

Потом в слезах позвонила учительница биологии из Барнаула и просила быстрее дать инструкции по поиску, т. к., учитывая разницу в часовых поясах, ей надо бежать на урок в православную гимназию, а опаздывать ей нельзя, это грех.

Шофер-дальнобойщик из Воронежа голосом, не оставляющим сомнения в том, сколько он принял на грудь, сообщил, что это проще простого, но объяснить не успел, его позвали к столу товарищи по работе и девушки из плечевых эскорт-услуг на федеральной трассе «Дон», они точно знали все точки и трещинки, но не хотели продавать свое ноу-хау бесплатно.

Предложили приехать на 45-й километр под Батайск, и тогда они на месте покажут мастер-класс за небольшие деньги, но от души.

Наступил мой черед вступить в дискуссию; редактор, девушка в возрасте моей дочери, голосом участкового спросила меня: «Какой вопрос?» Я ответил туманно — хочу, мол, найти ответ, как найти эту черную кошку в темной комнате; в каком смысле, уточнила редактор, у кошки, что ли? Ну что ж, это новый поворот обсуждения, вы в эфире.

Я никогда никуда не звонил, не писал в газеты, не посылал СМС на игры и лотереи, я всегда удивлялся людям, сидящим на ток-шоу или звонящим в эфир с вопросом, — что двигало этими людьми, если это не подставы за бабки? Когда сообщали, что позвонили миллион человек, я удивлялся, откуда набралось столько неравнодушных, откуда столько вопросов? Видимо, накопилось за столько лет без гласности и свободы.

Я услышал свой голос в прямом эфире; ведущему он не понравился: небодрый, нечеткий, ну что ж, первый раз. «Давайте ваш вопрос, абонент Хариков (так я представился), — сказал ведущий и гаденько засмеялся, — у вас говорящая фамилия, по теме нашей передачи».

Мне стало противно: это фамилия моего дяди, он много лет выслушивал одни и те же подначки по поводу фамилии, но не считал ее особенной; фамилия была древней, когда она появилась, таких передач и действий в помине не было.

Лжехариков прокашлялся и спросил невинным голосом у ведущего: «Скажите, а ваша мама и детки знают, чем вы здесь занимаетесь?»

Ведущий без смущения ответил: «Конечно, но какое это имеет отношение к теме поиска точки Джи?»

«А маме вы подарили бы на 8 Марта фаллоимитатор с подогревом и сменными насадками? Дочке порекомендовали бы, как достичь оргазма с помощью вишневых палочек?

Хотели бы, чтобы ваш сын служил в секс-шопе моделью для показа качелей радости — в кожаном шлеме и яйцами, зажатыми в бархатных тисках?»

Ведущий сбавил обороты:

— Я бы мог вас отключить от эфира, но Вольтер сказал: «Я умру за ваши убеждения!..»

— Вольтер такого не говорил, — ответил я, — Вольтер здесь ни при чем. А вот вы можете объяснить, почему за деньги налогоплательщиков вы справляете свою нужду в прямом эфире с повтором в 3 часа? — прокурорским тоном грохотал Лжехариков.

— К нам рвется из Москвы слушатель, — затараторил ведущий, — который в прямом эфире найдет точку, и мы увидим это с помощью нашего спонсора, провайдера сети «Без границ». Попадите в наши сети! А пока — новости.

Я понял, что первый раунд выиграл по очкам; набрал еще раз, но редактор ответила, что есть и другие желающие высказать свою точку зрения, а вы, мужчина, больше не звоните, вы врун и наглец, на какое радио вы работаете? Это непорядочно!

Я передохнул, выпил воды и вернулся в спальню, по радио шли фанфары; они нашли, что искали, прямо перед рекламным блоком; ведущий, задыхающийся от радости, говорил, что он даже сам у себя научился находить и теперь мечтал издать брошюру «Точка Джи как национальный проект».

Теперь он консультант по вопросам семьи в комитете против родительского насилия, имеет собственный кабинет на улице Казакова, где сексом лечит старух от отчаяния.

На «Фейсбуке» он добавляет друзей каждый день по тридцать человек, продает свои брошюры по лечению кармы, в общем, не пропал; а недавно вступил в ОНФ, хочет в Думу, там ему и место.

Добавить в друзья

Этот запрос в социальных сетях давно ставит меня в тупик: ну как можно нажатием одной кнопки обрести друга? Малознакомые люди, друзья друзей, играют в странную игру — они коллекционируют друг друга, как фантики или вкладыши от жвачки.

У одной двадцать тысяч друзей, а она жалуется, что в кафе сходить не с кем; у другого сто двадцать, все люди известные, и он хвастается перед своей девушкой своими «друзьями» в Сети.

Они очень любят оценивать фотографии. Какой смысл разглядывать чужого человека в трусах или закат в Череповце, что дает такая дружба, иллюзию, что ты не одинок?

Фотография заменила слово, никто никому не пишет — ну что скажешь незнакомому, которого ты добавил в друзья, а он тебя, ты его друзей, а он твоих одноклассников; эта странная игра обретает огромное число поклонников, виртуальные друзья ничего не требуют, взаймы не просят, они такие приятные, но абсолютно выдуманные.

Они, конечно, поздравят с днем рождения, пришлют виртуальный подарок, или цветок, или фейерверк из смайликов.

Мне написал друг, одноклассник, с которым я учился две четверти в третьем классе, а потом он уехал с отцом к новому месту службы, и я ничего не слышал о нем целых пятьдесят три года.

С момента моего расставания с ним я жил без Сталина в Мавзолее уже полвека, без первой жены почти сорок лет, и тут он въехал в мою жизнь на БТРе своих воспоминаний, он прислал всю фотогалерею своей семьи: зятьев, деверей, деток и внуков, себя в парадном мундире полковника.

Седой бравый мужчина на броне совсем не напоминал толстого мальчика, который мелькнул пятьдесят лет назад в нашем классе, но он писал мне ежевечерне, и я читал его и не понимал, как можно было прожить жизнь, чтобы в конце ее для его отчаянных признаний остались только мои, совершенно чужого человека, уши.

Когда он написал мне, что его боевая подруга уже не греет его немолодое сердце, я совсем оторопел — что ответить ему, как поддержать его в поисках равновесия? — и я ему написал:

«Дорогой Гера!

Я не знаю, как сложилась твоя жизнь, слишком много времени прошло.

Вот представь себе, что ты каждый день в доме натыкаешься на старый велосипед, он стоит в коридоре, и ты каждый день думаешь: а не прокатиться ли мне на нем в зеленые дали, как прежде?

Велосипед ржавый, цепь провисла, и колеса сдулись, а ты все думаешь: а может, попробовать и укатить в прошлое, которого нет?

Успокойся, эта машина никуда тебя не отвезет, у нее давно треснула рама, выброси ее на свалку и забудь, прошлого нет».

Больше я писем от него не получал.

Мир сжимается вокруг нас, остаются лишь те, которые сегодня на расстоянии видимости; столы, за которыми мы собираемся, все меньше, общаться мы предпочитаем с безопасного расстояния.

Не дай бог нарушить личное пространство. Сохранение личного пространства стало религией, а вместо отношений, требующих расхода личных душевных сил и подлинного участия, остается лишь добавить в друзья.

А потом убрать, если друг оказался вдруг.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Зеленогорский Валерий Мой «Фейсбук»

Валерий Зеленогорский Мой «Фейсбук»

До востребования

Мои сказки

Мой плот

Небо Аустерлица

Выдуманные люди

Мой «Фейсбук»