Загадка угрюмой земли

Сергей Сальников. Загадка угрюмой земли

© Сальников С.В, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Художник – Павел Магась

* * *

Подо льдами Антарктиды мои подводники обнаружили настоящий земной рай! Германский подводный флот гордится тем, что на другом конце света создал для Фюрера неприступную крепость.

Карл Дёниц,

Командующий подводным флотом 1935–1943, Главнокомандующий военно-морским флотом Германии 1943–1945

Книга первая

Германия. Суббота 18 марта 1939 года. Далем (юго-западные окрестности Берлина), Пюклерштрассе, 16. Особняк «Аненербе»[1]

10 часов утра

Карта была очень старой. От пожухлого пергамента, на которой она была нарисована, веяло такой глубокой древностью, что любой эксперт мог бы смело отнести пергамент к эпохе наскальных рисунков. Но как бы этот самый эксперт объяснил то, что на этой самой древней карте оказались вдруг изображенными и западное побережье Африки, и восточное побережье Южной Америки, и Антарктида? Ведь доподлинно известно, что все эти континенты были открыты лишь несколько столетий назад, тогда как от вышеупомянутой эпохи человечество отделяют многие тысячи лет.

Мощным и раскатистым звоном каминные часы известили о том, что минула очередная четверть часа. Гитлер чувствовал, как у него за спиной в нетерпеливом ожидании переминаются с ноги на ногу участники совещания, но та навязчивая мысль, что жужжала где-то в подсознании, упорно не хотела воплощаться в конкретное содержание, а мозг категорически отказывался усваивать увиденное. Ибо в подобное действительно невозможно поверить – изрядно выцветшие, но отчетливо проступающие на древнем пергаменте краски до мельчайших деталей передавали рельеф и береговые линии островов и континентов, ниспровергая тем самым дарвинские сказки о сотворении мира.

Это неразрешимое противоречие поглотило Гитлера целиком. Своим воистину звериным чутьем, выработанным за долгие годы борьбы, он чуял, что карта на пергаменте заключала особую тайну, которая сама всплыла из глубины веков и легла на его стол вполне осязаемой вещью. И случилось это как раз тогда, когда он, Адольф Гитлер, без единого выстрела, но одной лишь своей волей! – добился ликвидации Чехословакии. В то время как большинство рейхсверовских генералов уверяли его в том, что Германии при попытке захвата Чехословакии грозило неизбежное поражение.

В его памяти всплыла картинка вчерашнего дня, когда начальник штаба Верховного главнокомандования генерал-полковник Кейтель пришел к нему с докладом:

– Мой фюрер, в результате блистательно завершившейся операции по взятию Чехословакии нам достались тысяча пятьсот восемьдесят два самолета, пятьсот одно зенитное орудие, две тысячи сто семьдесят пять пушек, семьсот восемьдесят пять минометов, сорок три тысячи восемьсот семьдесят шесть пулеметов, четыреста шестьдесят девять танков, свыше одного миллиона винтовок, сто четырнадцать тысяч пистолетов, один миллиард патронов, три миллиона снарядов и другие виды военной техники и снаряжения, достаточного для вооружения сорока немецких дивизий!

Голос Кейтеля осип от возбуждения, глаза его горели, но Гитлер раздраженно отмахнулся от его патетики:

– Сорок дивизий?.. Много это или мало, Кейтель, если иметь в виду, что мне их нужно более двухсот?! Полнокровных и отменно вооруженных!

– Но… мой фюрер, людских ресурсов для реализации этого плана явно недостаточно.

– Оставьте, Кейтель! Если следовать наставлениям фон Фрича и Бломберга[2], то их будет недостаточно даже с учетом мобилизации ресурсов ряда стран континентальной Европы! – Гитлер заходил по кабинету, отчаянно жестикулируя. – Какие же вы недоумки! Вам и в голову не приходит, что ваша эра позиционных войн с длительным противостоянием армий подошла к концу!

Он круто развернулся, и воспаленный взор фюрера пронзил Кейтеля.

– Я, Адольф Гитлер, поставлю весь мир на колени, не растрачиваясь на «обмен любезностями» в открытых сражениях! Молниеносные войны, – вот мой рецепт построения тысячелетнего рейха! Отныне – я его главный стратег!

Довольно отметив побледневшее лицо Кейтеля, он возвысил голос:

– Массированными бомбардировками авиации и дальнобойной артиллерии я сотру с лица Земли любые укрепрайоны, целые города! Мои бронированные кулаки, как нож сквозь масло, будут проходить любую оборону, а это значит, что длительность войн отныне будет определяться протяженностью шоссейных дорог противника и запасом дневного хода моих танков! Для тех же, кто рассчитывает на мнимую неприступность, укрывшись за проливами и океанами, мои ученые готовят ошеломительные сюрпризы…

…Тот вчерашний разговор с Кейтелем лишний раз подчеркивал необходимость поиска нестандартных решений, и вот теперь – эта карта. Древняя посланница…

Шумно выдохнув, он еще раз окинул взглядом пожухлый пергамент:

«Да! В этой карте должна быть сокрыта та тайна, которая предопределит ход событий на много лет вперед. Уж если Провидению было угодно сделать меня, безвестного венского художника, фюрером всей германской нации, то кому, как не тому же Провидению, наделить своего избранника всеиспепеляющей мощью?!»

При этой мысли кровь вдруг забурлила в жилах. Она вселила в тело такую стремительную легкость, что он сразу ощутил в себе полную причастность к происходящим по воле Провидения событиям.

Гитлер отстранился от стола и с вожделением потер руки:

– И все же, профессор, каков действительный возраст этой карты?

Голос Гитлера нарушил гнетущую тишину в кабинете совершенно неожиданно, но профессор Кнолль проявил завидную выдержку:

– Видите ли, англичане, завладевшие в тысяча девятьсот двадцать девятом году одним из фрагментов этой карты, приписывают авторство турецкому адмиралу Пири Рейсу[3]. Они предполагают, что Пири Рейс составил ее в тысяча пятьсот тринадцатом году. У них, конечно, есть на это основания, но мы…

– Вот как? Значит, у этой карты не такое далекое прошлое?

– Отнюдь! Факт древнего происхождения этой карты доказан и сам по себе никаких сомнений не вызывает. Даже по первичным оценкам Отдела по изучению письмен и символов этому пергаменту далеко не одна тысяча лет и…

– Уж не хотите ли вы сказать, профессор, что англичане так безнадежно тупы?

– Мой фюрер, правоту англичан невозможно допустить даже гипотетически. И не только потому, что изображенная на карте Антарктида была открыта лишь в тысяча восемьсот восемнадцатом году. Вы присмотритесь внимательнее. Вам не кажется, что континент на карте адмирала лишен м-м-м… главного своего компонента?

Мощная лупа в руке Гитлера поплыла над континентом, но тут же дрогнула и застыла. Хотя и безо всякого увеличительного прибора было видно, что и берег и континент на карте были свободны ото льда.

Гитлер посетил «Аненербе» впервые спустя три года после открытия. На этом визите настоял Генрих Гиммлер. Здесь, в одном из самых засекреченных объектов рейха, трудились лучшие умы в не признанных традиционной наукой областях, и Гиммлер с неукротимой энергией уверял его в том, что их последние достижения как нельзя лучше вписываются в концепцию фюрера по завоеванию господства во всем мире. А весна 1939 года выдалась для Адольфа Гитлера чрезвычайно напряженной. К этому времени он уже подписал план «Вайс» о проведении военной операции против Польши, и ему катастрофически не хватало времени, чтобы локализовать предстоящий конфликт с Польшей в дипломатических маневрах великих держав.

Но рейхсфюрер был очень настойчив. И вот теперь, заслушав краткий доклад профессора, фюрер и рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер, рейхсфюрер СС Гиммлер, исполнительный директор «Аненербе» штандартенфюрер[4] Зиверс и профессор Кнолль сгрудились у громадного колченогого стола, на котором распласталась всплывшая из глубины веков посланница, и гробовая тишина воцарилась в кабинете.

Профессор торжествовал. Ох уж эти политики! Ведь одно дело – из года в год с маниакальной настойчивостью кроить и перекраивать политическую карту мира. Зато совсем другое дело – география, где еще царствуют незыблемые понятия. Да сейчас любой школяр не задумываясь вам скажет, что километровые толщи льда покрывают Антарктиду уже многие тысячи лет!

Дождавшись, когда фюрер рассмотрит карту, профессор продолжил:

– Поначалу и мы все крайне недоумевали – Антарктида – и безо льда? Но потом обратили внимание на кое-какие детали и показали карту господам из люфтваффе[5]. Мы полагали, что летные картографы разрешат наши сомнения…

– И что же? Каков был ответ?

– Их ответ просто изумил нас! Нет, мы, конечно же, догадывались кой о чем, но ведомство господина рейхсмаршала Геринга дало однозначное заключение. Вот оно…

Эти несколько машинописных строк Гитлер читал и вновь перечитывал так, будто то был Акт о капитуляции Англии, собственноручно подписанный ее премьер-министром.

Наконец лист бумаги скользнул на стол.

– Но ведь это…

– Да, мой фюрер! Я лично связывался со специалистами из люфтваффе: мнение их неизменно – данная карта есть не что иное, как изображение Антарктиды, сделанное с большой высоты, примерно около сорока тысяч метров.

– Выходит, что снимки для этой карты делались… из космоса?

– Видите ли, сам по себе этот факт у нас не вызывает никакого сомнения… – Профессор изо всех сил старался выглядеть спокойным. – Исследовав все это, мы пришли к поразительному открытию! Мы утверждаем, что в отраженное на карте время положение полюсов не соответствовало нынешнему, а находилось в смещении на пятнадцать-двадцать градусов.

– Не говорите загадками, профессор!

– Из всего этого, мой фюрер, вытекает то, что в начале шестнадцатого века адмирал Пири Рейс либо держал в руках раритеты, дошедшие до него от предыдущей земной цивилизации, либо информацию от пришельцев с неведомой планеты. Ибо нашей, теперешней цивилизации в запечатленное на карте время еще не было.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Потрясенные услышанным, все вглядывались на пергаменте в береговые линии Антарктиды, будто ожидая, что на карте континента вот-вот проявятся лица тех, кто изобразил его, пролетая над Землей тысячи лет назад.

Бесшумные вентиляторы исправно нагнетали в помещение кубометры насыщенного хвоей свежего воздуха, но все присутствующие явственно осязали небывалую наэлектризованность атмосферы. Они готовы были поклясться, что исходила она от этого потемневшего от времени пергамента.

– Мой фюрер, нам удалось раскопать еще кое-что…

Гитлер был так поглощен этой невероятной загадкой Антарктиды, что пришел в себя, когда услышал за спиной голос исполнительного директора института.

Штандартенфюрер Зиверс выложил перед Гитлером несколько фотографий:

– Прошу вас, взгляните на эти снимки! Внешне они очень похожи, не так ли?

– На мой взгляд, они совершенно одинаковые. Мне даже кажется, что на них снят один из районов Антарктиды… – Указательный палец фюрера с аккуратно подпиленным ногтем проплыл над картой и словно дротик уткнулся в скалистый берег континента. – Вот этот район. Та же гора пирамидальной формы…

Физиономия Зиверса просияла. Гитлер выпрямился:

– Судя по всему, вы нашли в этом районе нечто очень ценное?

– Нашли, мой фюрер! Но здесь есть одна неувязочка…

Сохраняя невозмутимость, Зиверс с ловкостью картежного шулера перетасовал фотоснимки, развернул их веером и выдернул один:

– Это действительно увеличенный снимок с карты, что лежит перед вами.

Гитлер качнул головой, сотворив ироничную гримасу.

Штандартенфюрер не остался в долгу. Дернув уголком рта, он метнул на стол следующее фото:

– Но вот этот был сделан полгода назад нашим молодым ученым Шеффером[6]. Снимок был сделан… в горах Тибета.

Гитлер поднял голову и недоверчиво взглянул на Зиверса. Тот, оставаясь по-прежнему невозмутимым, подал последнюю фотографию:

– А вот это было доставлено в мою лабораторию две недели назад. Снимок сделан после проявки фотопленки с самолета-разведчика. Выполняя наше задание, он летал с территории Финляндии в глубь Кольского полуострова. На снимке – одна из вершин в Ловозерских горах, что на территории русских.

– Что-о-о?!

В то, что говорил Зиверс, невозможно было поверить, потому что на всех трех фотографиях были видны очертания практически одной и той же горы пирамидальной формы.

– Докладывайте, штандартенфюрер!

– Я позволю себе начать с нашей тибетской экспедиции Эрнста Шеффера, завершившейся в сентябре прошлого года. Мы вспомнили о ней, когда нам в руки попал этот древний пергамент. Потому что на карте Антарктиды мы обнаружили точно такую же гору, что и Шеффер на Тибете.

– Погодите-погодите, Зиверс! Я помню информацию о находке Шеффера на Тибете. Вы говорите о том самом объекте?!

– Совершенно верно! Это та самая гора неподалеку от Лхасы, где…

– Очень неожиданное совпадение.

– Сейчас уже с полной уверенностью можно сказать, что это далеко не совпадение.

– Продолжайте!

– Из различных источников нам было известно о некоем подземном хранилище, в котором хранятся знания древних, записанные на каменных скрижалях. «Кто будет обладать ими, тот будет управлять миром» – так говорят о них. Десятки исследователей на протяжении почти сотни лет исписали на эту тему гору трактатов. И где только не искали это хранилище: от Монголии и до Ла-Манша. А все оказалось…

– Так вы нашли это хранилище?!

– Похоже на то, мой фюрер! Нам удалось расшифровать один из привезенных Шеффером тибетских манускриптов. В нем говорится о подземном святилище Агартхи, находящемся где-то на русском Севере. Мы тут же сопоставили имеющиеся у нас материалы и обратили внимание на отчет русского академика Барченко об экспедиции на Кольский полуостров в 1922 году.

Зиверс замолчал.

В застывшем взоре фюрера было нечто колдовское. Лицо его вытянулось, а во внезапно расширившихся карих глазах, казалось, мистическими сполохами буйствовал желтый огонь. Мгновение спустя Гитлер перевоплотился в обычного человека.

– Что же вы умолкли, штандартенфюрер?

– Кхм… По свидетельствам участников экспедиции, в Лапландии они обнаружили древний лаз в подземелье, но проникнуть туда им не удалось.

– Что же им помешало?

– Нечто необъяснимое, мой фюрер! Всякий, кто пытался это сделать, испытывал такой невероятный ужас, что…

– Но ведь и Шеффер докладывал…

– Так точно! Вот мы и подумали: не слишком ли много общих закономерностей в этих похожих открытиях? И в Лапландии, и в найденной Шеффером горе на Тибете? Тогда-то и родилась идея послать в тыл к русским самолет, оборудованный фотокамерами. Мы, конечно же, думали всякое, но предположить, что в русской Лапландии обнаружится гора, как две капли воды похожая…

– Где находится эта гора, Зиверс?

– У Сейдозера, в Ловозерских горах, мой фюрер!

Гитлер повернулся через плечо к огромной, во всю стену карте Евразийского континента. Его цепкий взгляд сразу выхватил то место в центре Кольского полуострова. Там, где Ловозеро длинным червем ползло на север, к самому его подбрюшью голубой каплей стекало Сейдозеро.

Гитлер ткнул указкой:

– Здесь?

– Так точно! Теперь у нас нет сомнений – там вход в хранилище.

Гитлер заговорил снова после долгой паузы:

– Зиверс, а вам самому не кажется странным, что у Сталина под носом лежит ключ к мировому господству, а он им не пользуется?

– Я понимаю ваш скепсис, мой фюрер, но непосвященным туда ни за что не войти. В манускрипте говорится, что подземные силы никого туда не пропустят, а упорство приведет лишь к расстройству психики и потере человеческого облика.

– Но как вы планируете подобрать ключи к Агартхи, если доступ туда невозможен?

– Мы ведь не зря побывали на Тибете, мой фюрер! Наши друзья помогут нам, тибетские монахи умеют преодолевать такие запреты.

Пауза вновь была долгой.

– А эта гора в Антарктиде? Как же она увязывается со всем тем, что вы мне изложили?

– Самым непосредственным образом.

Выудив из вороха разнокалиберных схем и карт нужный ему лист, Зиверс разложил контурную карту планеты. Несколько жирных линий на ней вытекали изо всех континентов и, пройдя по меридианам, сходились в районе Южного полюса.

– Эти линии есть не что иное, как пустые полости в земной коре. Известные в прошлом исследователи Оссендовский и Сент-Ив д’Альвейдр утверждали, что пустоты эти связаны с центрами духовного и материального могущества, основанными доисторическими цивилизациями. Но если они и предположить не могли, откуда можно подобраться к этим пустотам, то мы теперь можем смело утверждать, что вход в пустоты здесь, в районе Земли Королевы Мод.

Гиммлер не удержался от восклицания:

– Подумать только – какие перспективы сулят нам теплые пустоты под Антарктидой! Если оснастить эти подземелья по последнему слову техники, то в них можно перенести наш рейх и оттуда вершить судьбы всех народов! Это будет абсолютно недоступная для врагов территория. Наш Новый Швабеланд!

Гитлер протестующе вскинул руки:

– Я не берусь говорить сейчас о практической ценности этого факта, Генрих! Лед! – вот что меня интересует. Над той горой сейчас километровые слои вечного льда. Как вы планируете преодолеть их, чтобы добраться до этих подземных пещер?! Как отыскать их под сплошным панцирем?

– Мы надеемся, что наша антарктическая экспедиция…

– Ритшер?[7]

– Верно, мой фюрер! Через месяц мы ожидаем его возвращения из Антарктиды. Он великолепно справился с поставленной задачей. Мы застолбили за рейхом значительную часть континента, но главное здесь то, что с помощью гидроплана Ритшеру удалось там обнаружить пресное озеро. А пресное озеро среди антарктических льдов свидетельствует о наличии в том месте аномально теплой зоны. Так что же это, если не искомые нами пустоты?

– Погодите, Генрих… Но лед? Как вы собираетесь преодолеть километровые толщи материкового льда, чтобы добраться до этих пустот?

Зиверс словно ждал этого вопроса:

– У наших подводников есть мнение, что вход можно обнаружить, поднырнув под лед со стороны океана. Но мы все уверены – ключ к пустотам Антарктиды находится в Лапландии, мой фюрер! Там, в Агартхи, мы рассчитываем найти доступ к таким совершенным технологиям, что даже многокилометровый лед Антарктиды станет для нас вполне преодолимым препятствием. Имею честь доложить вам, что наш агент уже проводит основательную рекогносцировку в том районе русских. Так что когда ведомый вашей волей вермахт шагнет на восток, то мы поднесем вам ключ от древнего хранилища.

В глубокой задумчивости Гитлер стал курсировать из угла в угол. Он очень нуждался в помощи сторонних сил. Ведь если и прошлогодний бескровный аншлюс Австрии и Судет[8], и нынешнее образование протектората Богемия и Моравия на месте бывшей Чехии[9] произошли молниеносно и при полном попустительстве Англии и Франции, то теперь следовало бы заполучить более весомые козыри, чтобы так называемые мировые лидеры и впредь были более сговорчивыми.

Ну а какой козырь лучше явной силы? Со времен Аттилы еще никому не удавалось опровергнуть ее значение как главного аргумента в дипломатии! К тому же в последнее время его сильно донимала некая двойственность при выборе приоритетов. С одной стороны, необходимо было как можно скорее устранить с карты политического влияния Англию, а с другой стороны, разделаться с Россией, пока та не окрепла. Но сейчас, перед лицом таких фактов…

По участившимся шагам фюрера и Гиммлер, и Зиверс поняли, что он принял судьбоносное решение. И они не ошиблись.

Гитлер остановился и круто развернулся к Зиверсу. Его глаза вновь были полны того самого желтого мистического огня.

– Зиверс, я даю вам карт-бланш! Все, что необходимо для предстоящих мероприятий, вы получите немедленно. Генрих, проследите за этим лично!

Глава 2

Ленинград – Хибины – Петрозаводск. 28 августа – 5 сентября 1940 года

Из оперативных документов Главного управления госбезопасности НКВД СССР:

Шифрограмма за № … от 28.08.1940 г.

«Начальнику Главного управления госбезопасности НКВД СССР Меркулову.

… докладываю, что сегодня в 9 часов утра на Кольском полуострове в районе Ловозера был зафиксирован выход в эфир неопознанного коротковолнового радиопередатчика… Перехваченный текст передан в дешифровальный отдел IV управления.

Начальник Особого отдела НКВД Ленинградского военного округа Сиднев».

Шифрограмма за № … от 30.08.1940 г.

«Начальнику Главного управления госбезопасности НКВД СССР Меркулову.

… по факту сеанса радиосвязи из района Ловозера дополнительно докладываю:

Сегодня в Ленинград прибыл из Берлина советник германского торгпредства Вильгельм Шорнборн. Официально целью его поездки заявлена командировка в город Кировск на горно-химический комбинат, откуда осуществляются поставки в Германию апатитового сырья. Но мне представляется, что прибытие господина Шорнборна и заявленная им поездка на Хибины связаны именно с зафиксированным сеансом радиосвязи, так как нам доподлинно известно, что Вильгельм Шорнборн на деле является сотрудником германского абвера…

Для контрразведывательных мероприятий на место мною отправлена оперативная группа капитана Архипова…

…Сиднев».

– А-а-а!!!

Кричали где-то рядом.

Этот пронзительный крик мог свести с ума, но выстрел оборвал его. Он прозвучал сухо, как щелчок треснувшего под ногой ореха, а следом длинной очередью сухо закашлял автомат. За грохотом падающей и разбивающейся посуды истошно завопила девица, но ухнул оглушительный взрыв – и все разом стихло.

Силясь проснуться, Архипов тяжело мотнул головой. Но отзвуки взрыва еще резонировали в пространстве.

Архипов сунул руку под подушку. Ребристая рукоять нагана привычно легла в ладонь. Он открыл глаза. В купе было темно. Поезд замедлял ход. За окном в тусклом свете фонарей медленно проплывали какие-то тени. Наконец вагон еще раз дернуло, и поезд остановился. Архипов приподнял голову. Володя Болотников сидел внизу у окна. Приподняв краешек занавески, он явно за чем-то наблюдал, блаженно оскалившись белоснежными зубами.

Едва Архипов пришел в себя, как за окном надрывно застрекотал автомобильный стартер, что-то вновь с оглушительным грохотом бухнуло, и кто-то завопил истошным голосом:

– Назад!!! Степка! Сейчас же сдавай назад, раззява!!! Ты мне всю посуду подавишь!

Архипов отдернул шторку. Поезд стоял на ночном полустанке. Вдоль освещенного желтыми фонарями перрона тянулся длинный пакгауз, а у его распахнутых ворот уткнулась радиатором в штабель ящиков и молочных бидонов старенькая полуторка. Грохнувшиеся с высоты бидоны еще скакали по перрону, а по луже растекающегося молока сновали несколько женщин, собирающие продавленные ящики и битое стекло.

Белобрысый паренек тщетно пытался оживить мотор автомашины. Он все давил и давил на стартер, но полуторка только тряслась и громко чихала. Наконец мотор выдал еще одну трескотливую очередь, машина окуталась сизым удушливым дымом и завелась.

Женщины разом загалдели, накинувшись на незадачливого паренька:

– Степка, мать твою! Немедленно убирай свой тарантас от пакгауза!

Под их нескончаемый гвалт полуторка, отчаянно чадя, прокатила вдоль вагона.

Архипов откинулся на подушку. «Вот померещится же…»

Грудь его работала словно кузнечные меха, как после утомительного забега в День Красной армии, когда он первым пересек финишный створ. Гася возбуждение, он несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул.

Учуяв пробуждение начальства, лейтенант Болотников переместился к двери и занял свой пост, отворив дверь на едва заметную щелочку. Тем временем раздался паровозный гудок, состав громыхнул сцепками, и поезд тронулся.

Архипов блаженно растянулся на верхней полке – впервые за последние несколько суток ему удалось выспаться. Лелея мечту о предстоящем завтраке со стаканом горячего крепкого чая и кусковым сахаром вприкуску, он подставил лицо потоку прохладного воздуха.

Ветерок через приоткрытое окно лениво трепыхал шторку. Что может быть прекраснее, когда вот так лежишь у окна поезда, уносящего тебя вдаль, и вдыхаешь ночной настой, состоящий из свежего запаха дальнего леса, туманной сырости, поднимавшейся из окрестного болотца и вкусного угарно-терпкого паровозного дымка. Ощутив единение с летящим в ночи поездом, ты взахлеб вдыхаешь этот ночной коктейль, а валко покачивающийся вагон под дробный аккомпанемент стремительно уносит тебя в ночь. А ты лежишь и думаешь только о чем-то хорошем. И незачем ломать голову над причинами и следствиями, ибо все сомнения от незнания. Как говаривали бывалые люди – истинные озарения приходят со свистом пуль! А здесь не стреляли…

Архипов смачно зевнул. Но следующая мысль прервала этот сладостный процесс, едва не заклинив ему челюсти. Не раздумывая ни секунды, он соскочил вниз.

– Доброй ночи, товарищ капитан! Выспались?

Лейтенант Болотников лучился приветливой улыбкой, но, увидев выражение лица командира, в мгновение переменился.

– Тсс, тихо, Володя, тихо… Ты давеча ничего не слышал?

Лейтенант также ответил шепотом:

– Н-нет! Полуторка только эта и бабы… а так – вроде все тихо! А что, товарищ капитан?

– Возможно, мне показалось, но мы с тобой это сейчас проверим.

Они ехали в мягком вагоне. Учитывая, что за последние несколько суток толком выспаться им так и не довелось, они решили использовать ситуацию с максимальной пользой для себя – один дежурит у двери, другой, в свою очередь, спит. И эти два часа, отведенных для сна Архипову, судя по часам, давно уж истекли. Но капитан не стал отчитывать Болотникова за мальчишеское благородство, быстро обулся и оправил гимнастерку.

Поезд уже набрал скорость. С дробным стуком колеса проносились по стыкам, и вагон здорово покачивало. В коридоре было темно. Лишь скудный свет от фонарей проносившихся полустанков и дачных платформ иногда освещал его, но Архипову и без этого было видно, что в коридоре никого нет.

Он на цыпочках подкрался к соседнему купе. Прильнув ухом к двери, долго вслушивался. Затем, удерживаясь за поручни, направился к проводнику.

– Не спится? Может, вас чайком попотчевать, товарищ капитан?

Сонный проводник, сухопарый пожилой мужчина с рыжими обвисшими усами, смахнул с газеты хлебные крошки, свернул ее и потянулся к шкафчику, но Архипов остановил его:

– Вот что, э-э… Матвей Поликарпыч! Вы лучше скажите: Петрозаводск-то скоро?

– Да вроде примерно через часок.

– Вот и чудесно! Вы пройдите, пожалуйста, сейчас к четвертому купе и, как полагается, объявите об этом пассажирам. Там ведь двое едут?

Архипов вернулся к своему купе. Лейтенант ждал его с «ТТ» наготове. Архипов кивнул ему на стенку смежного купе и махнул проводнику. Тот водрузил на голову форменную фуражку и прошел по коридору. У четвертого купе он остановился и постучал ключом в дверь:

– Петрозаводск, товарищи! Скоро подъезжаем, прошу приготовиться…

На голос проводника никто не отозвался. Проводник постучал еще раз. Не получив ответа, растерянно оглянулся.

Архипов отстранил проводника и рванул на себя дверь. Ветер из распахнутого настежь окна отчаянно полоскал оконную шторку и метал по купе перья из простреленной подушки. Подушка эта валялась на полу, а на полке лежало неподвижное тело с бурым пятном на груди.

Никого более в купе не было…

…Они прибыли в Кировск в одном поезде с советником германского торгпредства Вильгельмом Шорнборном. Вернее, они сошли вслед за ним на станции Апатиты, проследили, как советник сел в автобус до Кировска, а уж потом поехали следом на машине местного райотдела НКВД.

Было это еще пять дней назад. Оперативная группа капитана Архипова, в которую входили лейтенанты Севергин и Болотников, должна была в предельно сжатые сроки проделать колоссальную работу, чтобы определить: за какой надобностью «советник», а на самом деле – резидент абвера Вильгельм Шорнборн прибыл в такую глухомань, как этот район Кольского полуострова?

Накануне у Архипова был обстоятельный разговор с начальством. А любое начальство, как известно, очень любит задавать вопросы, нимало не заботясь о том, как ты найдешь на них ответы. Справедливости ради, Архипов разделял озабоченность начальства: то, что сообщник у Шорнборна в этом районе был, сомнению не подлежало – ведь кто-то же выходил в эфир. Но вот что в этой глуши влечет немцев? Что они затевают? Диверсию на горно-химическом комбинате? Но тогда еще вопрос: какого ляда их рация выходила в эфир так далеко от города? Зачем они пошли на риск, связанный с транспортировкой и использованием рации в столь безлюдном месте?

Вопросов много, но лишь одно было ясно – в этом районе действительно есть нечто, так заинтересовавшее абвер. Словом, задание было не из простых, и при этом не было ни единой зацепки. Так что, когда по приезде в город Шорнборн направился в управление комбината, Архипов уединился в гостиничном номере со старшим оперуполномоченным местного райотдела НКВД Рыдлевичем:

– Как говорил старый Мойша на моей Могилевщине – давайте будем посмотреть.

Рыдлевич разложил на столе карту.

– Вот этот район, откуда они выходили в эфир… – Палец оперуполномоченного уперся в район горы, обрывающейся крутым северным склоном к Сейдозеру. – Вот здесь разворачивается строительство Карнасуртского рудника. Здесь, в двадцати километрах от него саамское село Ловозеро… – Он очертил полукруг вдоль северной подошвы гор Ловозерской тундры. – Кроме оленеводческих становищ и рыболовецких артелей по берегам Ловозера, в этой зоне нет ничего особого. А не может ли это быть самой заурядной маскировкой? Протопал резидент с рацией сто верст по тундре, а ты гадай потом: в чем их бубновый интерес?

– Ничего себе, маскировка – шастать по всему району с рацией на плечах! Нет, товарищ Рыдлевич, нужда их заставила выйти в эфир! По всему видно – крепко они за что-то здесь ухватились. Но вы правы, мы должны отталкиваться не от объекта, а внимательно поглядеть на тех, кто по роду своей работы может свободно бродить по этому необжитому району, не вызывая подозрений. Я не могу представить оленевода в роли немецкого резидента, залихватски отстукивающего морзянку.

По расплывшемуся лицу Рыдлевича Архипов понял, что попал в яблочко.

– Такие лица есть. – Рыдлевич достал из планшета исписанный лист и положил его на стол. – Те, что в списке вычеркнуты красным карандашом, – это люди из интендантской службы воинской части и из системы исправительных лагерей. Нет, они бывают всюду, так как занимаются заготовкой и для своей части, и для строителей рудника, но все эти люди, нами проверенные.

– Кто же в остатке?

– Начальник нашей метеостанции и геодезист Петрозаводского топографического отряда. Вполне допустимо, что им может быть еще и некто из Управления геологии.

– Геологи отпадают. Никому из геологов полевые задания в тот район не выдавались, и геологи в указанное время были на виду. Так что остаются эти двое.

– Не совсем – начальник метеостанции уже неделю как в отпуске. Он с семьей находится в Киеве, у родственников. Факт проверенный, сомнения не вызывает.

– Значит, только один – геодезист?

– Да, Чапыгин Вениамин Павлович.

– А вы не допускаете, что если Чапыгин был в Ловозерском районе в день выхода рации в эфир, то и сейчас он все еще может быть здесь?

– А я звонил в Ловозеро вчера вечером председателю тамошней артели, товарищ капитан.

Архипов с интересом посмотрел на Рыдлевича. Этот рассудительный крепыш нравился ему все больше.

– Я попросил его разузнать, не поднимая шума, бывал ли у них Чапыгин? С кем да о чем говорил? Так что… – Рыдлевич осекся на полуслове, потому что в дверь постучали.

– Вас приглашают к телефону, пройдите к дежурному администратору!

Архипов с Рыдлевичем в мгновение ока домчали до комнаты дежурной.

Но звонили не из Петрозаводска. Лейтенант Болотников сообщал Архипову, что только что из управления горно-химического комбината в райотдел НКВД отправлена телефонограмма с ходатайством о предоставлении разрешения на охоту для советника германского торгпредства Шорнборна и его провожатого.

Едва Архипов положил трубку, как прямо под окном у гостиницы остановилась машина, а минуту спустя в холл вошли двое. Один из них по-военному шагнул к Рыдлевичу. Он вполголоса о чем-то стал докладывать, в то время как его попутчик – старый лопарь[10] в национальных одеждах – с нескрываемым любопытством озирался. По его смуглому лицу уже побежали в разбег ручейки морщинок, и голова была седа, но спину старик держал прямо, да и в раскосых глазах читалась еще немалая жизненная сила.

Старик осмотрел Архипова с головы до ног и обратился к нему, по неведомо каким признакам определив старшего:

– Такое дело, начальник! Председатель велел идти к тебе и все рассказать, такое дело.

Старик Гаврилов оказался оленеводом из становища близ Ловозера. Из его рассказа следовало, что геодезист Чапыгин появился у них еще весной прошлого года. Некоторые из местных жителей видели этого геодезиста и раньше, когда еще только планировалось строить рудник неподалеку от их становища. Чапыгин был одним из тех, кто помечал их горы столбиками с выжженными на них цифрами. Потом его долго не было, а с нынешней весны он опять зачастил к Сейд- озеру, расспрашивая стариков о человеке по фамилии Барченко, который еще в начале двадцатых был в этих краях с экспедицией из Петрограда.

– Как я не знай Барченко? Очень хорошо его знай, такое дело…

И старик поведал, как он водил Чапыгина по тем местам, по которым почти два десятка лет назад водил и академика Барченко с его научной экспедицией.

– Барченко большой человек был, важный! И стариков наших уважал, и с духами разговаривать умел. Поэтому, такое дело, мы ему все здесь показали.

– А Чапыгин что ж? Ему-то за что такая почесть?

Старик вынул трубку и принялся набивать табаком, уминая его большим пальцем:

– Чапыгин тоже большой человек! Кто из наших знает сопки лучше, чем я знаю все морщинки на лице моей старухи? А Чапыгин знает! Как было отказать ему? – Раскурив трубку, старик прищурился от дыма. – Только к заклятой горе у Сейдозера Чапыгин сам ходил. Дорогу я ему показал, а сам пойти не захотел. Нельзя тревожить злой дух Куйвы[11]. И на гору подниматься тоже нельзя, такое дело.

– Это почему же?

– Нинчурт твою жизнь себе забирай, такое дело. Может, сразу помрешь, а может, следующей зимой, кто знает? Там много люди пропадай, я так Чапыгину и сказал. Только он меня не слушай, а зря. Его смерть уже сюда приходи.

Рыдлевич оборвал старика:

– Ты, дед, нам этими шаманскими штучками голову не заморачивай! Скажи-ка лучше, где эта «заклятая гора» находится! Вот карта, давай вместе посмотрим.

Через несколько минут подробных расспросов и объяснений старик уверенно ткнул заскорузлым пальцем в точку на южном берегу Сейдозера.

Архипов присвистнул. Но Рыдлевич опере- дил его:

– Скажи, отец, а когда Чапыгин был там в последний раз? Хотя бы примерно.

– Зачем примерно? Три дня назад он там был, такое дело.

Архипов с Рыдлевичем переглянулись:

– Три дня назад… то есть двадцать восьмого это было? Так?

– Выходит, что так, однако. Оленуха в тот день ногу подвернула, пришлось зарезать, зачем добру пропадай? Вот Чапыгин тогда и приходи, моя старуха его мясом угости.

Больше ничего важного из старика им вытянуть не удалось, и они отпустили его.

В конце концов, ответ на самый главный вопрос получен – «заклятая гора Нинчурт» и была той самой горой, из района которой выходила в эфир искомая радиостанция. И в этот день Чапыгин был на Нинчурте.

А вскоре пришла и телефонограмма из Петрозаводска:

«Геодезист топографического отряда номер девять Чапыгин В. П. 26 августа был откомандирован с производственным заданием в Ловозерский район, где и находится в настоящее время…»

Рыдлевич загорелся:

– Теперь ясно, на какую «охоту» собирается Шорнборн! Будем сопровождать его?

– Ни в коем случае! Тут ему деваться некуда, сам выйдет из тундры.

– Что ж, тоже верно, дождемся, возьмем по-тихому его провожатого и подробненько пораспрошаем, а там и Чапыгин объявится, не век же ему по тундре бродить?

Но Архипов, слушая Рыдлевича, думал о своем: «Что искала, а вернее – что нашла здесь в двадцатых годах та загадочная экспедиция Барченко? Не ее ли след взяли немцы?»

…Шорнборн объявился в городе только через трое суток, уже ближе к ночи. К несказанному облегчению Архипова, вернулись они из тундры всей теплой компанией. Шорнборн выделялся своей знатной егерской экипировкой, а Чапыгина несложно было опознать по описанию – по пижонским усикам и старомодной бородке-эспаньолке. Вместе с ними был и Усов, разнорабочий того же топографического отряда, а ныне провожатый германского советника.

Коротко посовещавшись у гостиницы, Шорнборн с Чапыгиным направились в гостиницу, а Усов поспешил к автобусной остановке, где уже стоял автобус к железнодорожной станции.

За время их отсутствия Архипов попытался было обнаружить хотя бы лучик света в окружавших его потемках, но дешифрованного текста радиограммы от руководства он так и не получил, а на запрос по поводу экспедиции Барченко удалось раскопать заметку в газете «Красный пролетарий». В подшивке за 1922 год от 19 февраля обнаружилось упоминание о том, что: «…в Лапландии профессор Барченко открыл остатки древнейших культур, относящихся к периоду, древнейшему, чем эпоха зарождения египетской цивилизации…» Далее в этой газете была обозначена некоторая дискуссия на эту тему, но в последующих выпусках и она сошла на нет ввиду иных проблем того смутного времени в истекающей кровью стране. Короткое известие, но над ним стоило хорошенько подумать. А пока Архипов со своей группой и Рыдлевичем наблюдали за «охотниками» через витрину продмага, стоявшего напротив гостиницы. Время было позднее, и магазин к тому времени был уже давно закрыт.

Глядя на то, как Усов забирается в автобус, Рыдлевич указал на часы:

– На станцию спешит! Через два часа поезд в Петрозаводск.

Архипов кивнул лейтенанту Болотникову:

– Володя, дуй за Усовым, приклейся к нему, но ни на шаг не отпускай! А мы за этими двумя присмотрим, чую я, что долго они засиживаться не будут. Встретимся на станции.

Болотников выскользнул через заднюю дверь магазина, слился со спешащими к автобусу пассажирами, и вскоре автобус отошел от площади. И вновь медленно потянулось время.

Геодезист вышел от Шорнборна, когда к остановке подошел последний автобус к станции Апатиты. Огладив пятерней пижонскую бородку, Чапыгин нахлобучил на голову капюшон, подхватил рюкзак и юркнул в автобус.

– Лейтенант, остаешься в гостинице присматривать за Шорнборном!

– Есть!

Лейтенант Севергин ушел в гостиницу, а Архипов с Рыдлевичем поспешили к своей «эмке». Ехали долго, держась в некотором отдалении от автобуса.

У станции их встретил лейтенант Болотников:

– Усов купил в кассе два билета до Петрозаводска, и только что последним автобусом приехал Чапыгин. Вон они, голубки! Воркуют о чем-то у края платформы. Я взял билеты, как и они, – до Петрозаводска, в соседнее с ними купе.

…Эти события последних дней промелькнули перед глазами Архипова в тот момент, когда он увидел бездыханное тело Усова, лежащее на верхней полке.

Простившись на станции со старшим оперуполномоченным НКВД Рыдлевичем, они сели в поезд, полагая, что до Петрозаводска уж точно ничего не произойдет, и решили отоспаться, сменяя друг друга. И вот перед ними тело убитого Усова, а геодезист Чапыгин бесследно исчез.

Оставшееся время до прибытия в Петрозаводск Архипов потратил на тщательный осмотр места происшествия, но так ничего интересного и не обнаружил. Единственное, что было ясно совершенно точно, – это то, что геодезист застрелил своего подельника через подушку, сиганул в окно – и был таков.

В Петрозаводске Архипов из кабинета начальника райотдела НКВД связался с руководством. Сиднев был в ярости:

– Их надо было брать сразу еще там, в Кировске! А теперь что? Оборваны единственные нити, ведущие к Шорнборну! Что прикажешь делать с ним теперь?

Дождавшись, когда высокое начальство стравит пар, Архипов еще раз настойчиво изложил ход событий:

– Товарищ комиссар государственной безопасности! Этот Усов был у них просто за провожатого. Он, по существу, и знать-то не мог что-либо сверх того, что нам и так известно.

– А нам-то что известно, капитан?

– А то, что абвер проявляет интерес вовсе не к промышленной зоне Хибин, а к тому, что было обнаружено здесь экспедицией академика Барченко в двадцать втором году! Нам необходимо срочно получить доступ к его отчетам. Именно с этим я связываю убийство Усова, и ни с чем иным. Посмотрите на личность убитого – оболтус, более полугода на месте нигде не задерживался, работал разнорабочим. Ну разве мог кто-либо доверить такому свои секреты? Однако ж его убили? Убили! Значит, все кроется только в том единственном, что он мог знать – маршрутах передвижения Шорнборна и геодезиста.

Молчание в трубке было долгим.

– Что вы намерены предпринять?

Когда Сиднев переходил на изысканные формы обращения, это было верным признаком потепления в отношениях. Архипов приободрился:

– Лейтенанта Болотникова я оставляю в Петрозаводске с засадой на квартире геодезиста. Сам звоню в Кировск, даю поручение блокировать подходы к Шорнборну и затем выезжаю к ним. Буду ориентироваться на месте.

– Вы думаете, что после произошедшего геодезист объявится в своей квартире?

– Не думаю. Но в любом случае геодезист будет искать встречи с Шорнборном, а тогда-то мы его и прихватим.

– Хорошо! Действуйте…

– Но, товарищ комиссар…

– Что еще?

– Нужен дешифрованный текст радиограммы и материалы экспедиции Барченко! В них ключ к операции абвера, и нам…

– Запрос отправлен мною на самый верх. Ждите, капитан! Все, отбой.

Обратно в Кировск Архипову удалось добраться лишь к полудню. Изложив вкратце все, что на тот момент было возможно, Архипов приготовился выслушать отчет Севергина. Но отчет был на удивление лаконичным:

– Советник сегодня из номера не выходит, видимо, отсыпается после охоты.

На лице лейтенанта Севергина проступила редкая щетина, да и глаза заметно отливали краснотой, но он всем своим видом демонстрировал капитану неиссякаемую бодрость и готовность к действию.

– Что значит: «отсыпается»?

– Так еще со вчерашнего вечера советник дежурную предупредил: «Не тревожить, мол, буду отдыхать!»

На сердце капитана опять появилась нехорошая тяжесть:

– Анатолий Денисович, в номере Шорнборна ведь стоит телефон?

Рыдлевич с готовностью отозвался:

– Верно! Комбинатовцы накануне его сами устанавливали, как раз к приезду советника.

– Вы не могли бы организовать звонок в его номер? Скажем – от секретаря директора?

Рыдлевич сразу уловил, что за тревога стоит за просьбой Архипова. Он нахмурился и стремительно вышел из номера.

Вернулся спустя несколько минут:

– На звонок никто не отвечает.

– Та-а-а-ак… Лейтенант, блокируйте выход из гостиницы.

– Есть! – Севергин выскочил из номера.

– Анатолий Денисович, идите к дежурной и принесите запасной ключ от номера советника. Жду вас у его номера.

Два пролета лестницы, ведущей на второй этаж, Архипов преодолел одним махом. Рыдлевич тоже не заставил себя ждать. К номеру Шорнборна они подошли не таясь. Архипов постучал:

– Вам срочная телеграмма!

Ответа не последовало. Его не последовало и после того, как Архипов постучал в дверь еще раз.

Рыдлевич потянул его за рукав:

– Но как он ушел? Как?! Не мог он уйти, не мог…

Оставив его вопрос без ответа, Архипов провернул ключ. В небольшой гостиной с громоздким кожаным диваном у стены никого не было. Дверь в спальню была приоткрыта. Архипов остановил Рыдлевича и ногой толкнул дверь.

Он сидел у книжного шкафа. Выражение лица его было таковым, как будто он проснулся и увидел себя лежащим на рельсах перед неотвратимо надвигающимся железнодорожным составом. Но это было вызвано вовсе не тем, что он увидел вошедшего Архипова. Зрачки его сведенных в одну точку глаз застыли на некоем длинном предмете, торчащем у него из груди. Очевидно, что объятое животным страхом тело дернулось в последний миг своей жизни, но, пронзенное трехгранным штыком, так и застыло, оказавшись пришпиленным к громоздкому книжному шкафу.

Наступила удивительная тишина, и только издали до Архипова доносились какие-то оглушительные звуки, будто кто-то со всей мочи барабанил веслом по опрокинутой лодке. До него не сразу, но дошло, что он слышал стук своего собственного сердца. И не от того, что он слыл впечатлительной особой, нет. На своем веку ему приходилось видеть нечто и более впечатляющее. Но вот только увидев тело, ему вспомнилась недавняя встреча со старым саамом Гавриловым и его слова.

Рыдлевич вошел в спальню и замер на полушаге:

– Так это же…

Вероятно, сейчас он слушал тот же концерт неистового барабанщика, который минуту назад слышал и Архипов. Во всяком случае, дар речи вернулся к нему не сразу:

– Как же так?

Глядя на изумленное лицо Рыдлевича, Архипов вновь, как наяву, услышал те пророческие слова старика Гаврилова:

– «Нинчурт твою жизнь себе забирает, такое дело. Может, сразу помрешь, а может, следующей зимой. Там много люди пропало, я так Чапыгину и сказал. Только он меня не слушай, а зря. Его смерть уже сюда приходи…»

Это все было еще удивительно тем, что именно геодезиста Чапыгина, а не советника Шорнборна смерть скрутила в этом номере в безжалостной конвульсии и, надо полагать, сделала это давно.

Первый осмотр закоченевшего тела дал понять, что смерть наступила не позднее вчерашнего вечера. А значит, и в поезд вместе с ними садился не умерший к тому времени геодезист Чапыгин, а замаскировавшийся под его обличье агент абвера Вильгельм Шорнборн. Именно он и оборвал обе нити, ведущие к разгадке зловещей тайны.

Шифрограмма за № … от 06.09.1940 г.

«Начальнику Главного управления госбезопасности НКВД СССР Меркулову.

…по делу советника германского торгпредства Шорнборна докладываю:

В ходе проведенных спецмероприятий группе капитана Архипова удалось установить состав резидентуры и определить, что сотрудник абвера Шорнборн и два его агента – геодезист топографического отряда Чапыгин и разнорабочий того же отряда Усов, вели поиски следов экспедиции академика Барченко, предпринятой им в 1922 году. Результаты этой экспедиции нам не известны, но нам представляется, что речь идет о чем-то чрезвычайно важном. После выхода Шорнборна и его агентов из трехдневного похода по Ловозерской тундре группой Архипова с 4 на 5 сентября была предпринята попытка проследить их дальнейшие действия для выявления ближайших намерений, но Шорнборн устранил обоих своих агентов, а сам исчез, выпрыгнув на ходу из поезда Мурманск – Ленинград. В номере гостиницы, где проживал Шорнборн, был найден лишь обгорелый уголок сожженной записки с явственно читаемыми начальными словами: «Для Персея…» Известные нам обстоятельства позволяют сделать единственно возможный вывод, что гибель агентов абвера Чапыгина и Усова, а также исчезновение Шорнборна никак не связаны с действиями оперативной группы капитана Архипова, а на основании вышеизложенного становится очевидным: Шорнборном (ему предположительно принадлежит кодовое имя «Персей») и его подручным удалось выйти на след экспедиции Барченко и достигнуть конечной цели своего задания. Устранение им Усова и Чапыгина подтверждает несомненную и чрезвычайную важность полученной информации и связано лишь с желанием абвера максимально сузить круг лиц, причастных к этой операции.

Нами незамедлительно были приняты меры к отысканию тех следов, по которым шли агенты абвера, но длительные поиски, которые велись в районе Сейдозера без малого почти двое суток, ничего не дали. Кроме того, при проведении поисковых работ в районе горы Нинчурт бесследно исчезли два военнослужащих из охранного взвода НКВД. Их поиски ведутся круглосуточно. На основании вышеизложенного предлагаю:

– объявить на морском и железнодорожном транспорте и на пограничных заставах Ленинградского военного округа круглосуточную готовность на случай возможного проникновения Вильгельма Шорнборна через государственную границу СССР;

– обеспечить группе капитана Архипова доступ к архивным материалам по экспедиции Барченко 1922 года;

– санкционировать проведение более масштабных розыскных мероприятий силами НКВД и частей Ленинградского военного округа в Ловозерском районе по плану капитана Архипова, если таковой будет иметь место.

Начальник Особого отдела НКВД Ленинградского военного округа комиссар госбезопасности 3 ранга Сиднев».

Глава 3

Германия, Берлин. 8 сентября 1940 года. Далем, Пюклерштрассе, особняк «Аненербе»

Теплое утро располагало к хорошему настроению. От тенистых аллей несло свежестью и пряными ароматами ранней осени. Бездонное синее небо, отражаясь в лужицах на помытых садовником дорожках, переполняло души прохожих безмятежностью. И внешний вид офицера в щегольской армейской форме и с безупречной выправкой как нельзя лучше соответствовал этому чувству.

Офицер направлялся к усадьбе, окруженной вековыми липами. Внешнее самодовольство обер-лейтенанта[12] на первый взгляд могло вызвать у случайного прохожего невольную мысль о его удачной штабной карьере. Но медь красноватого загара, неизменно покрывающая лица после пребывания в северных широтах, и едва затянувшаяся ссадина у виска говорили об иных незаурядных способностях этого офицера.

Кинув мимолетный взгляд на табличку с готическим шрифтом «Институт военных исследований», обер-лейтенант поднялся по ступеням, и двери тотчас распахнулись. Референт исполнительного директора ответил на приветствие вежливым поклоном и по длинному узкому коридору проводил обер-лейтенанта к металлической двери, за которой скрывалась довольно просторная приемная, и передал его на попечение рослым охранникам в черной форме войск СС.

Штандартенфюрер СС Вольфрам Зиверс стоял посреди огромного кабинета. Сияющий взор исполнительного директора был обращен к громко вещающему радиоприемнику. И он, и сидевшие перед ним сотрудники института с жадностью ловили каждое слово диктора. Одобрительные восклицания и дружные рукоплескания следовали после каждой патетической тирады диктора.

Не привлекая к себе внимания, обер-лейтенант присел на свободное место с краю. Эйфория витала в воздухе, и ведь было от чего! – доктор Геббельс перечислял крупные города Англии, со вчерашнего дня подвергавшиеся массированным бомбардировкам с воздуха. Количество боевых вылетов прославленных асов воздушного флота Геринга и количество бомб, сброшенных за неполные сутки на головы англичан, поражали воображение. Наконец задыхающимся от патетики голосом доктор Геббельс сообщил, что в ближайшее время из Ставки фюрера будет сделано сообщение чрезвычайной важности, и из приемника полились бравурные звуки военного марша.

Когда наступила тишина, Зиверс подошел к задрапированной тяжелыми шторами стене:

– Господа! Мы все воодушевлены победами нашей армии! Польша, Норвегия, Голландия, Бельгия! Фюрер своей волей уверенно ведет нас к грядущим победам! А теперь, когда повержена Франция, а дни британской короны сочтены, взоры всей германской нации обращены на Восток. Пора и нам внимательно посмотреть на карту будущих сражений с тем, чтобы быть готовыми к выполнению своей миссии.

Штандартенфюрер потянул за шнур, и взорам присутствующих открылась распластавшаяся во всю стену карта европейской части России:

– Никаких пометок! Информация строго конфиденциальная. – Штандартенфюрер очертил указкой круг в центре Кольского полуострова. – По имеющимся у нас сведениям, здесь, посередине Лапландии между Ловозером и Умбозером, где возвышается горный массив Луяврурт, предположительно и находится интересующий нас объект. Но перед тем как перейти к сути вопроса, позвольте представить вам тех, без кого планируемая операция будет невозможна.

Он нажал на кнопку, и в кабинет вошли двое. Их появление все без исключения встретили с нескрываемым интересом, но не только потому, что вошедший первым офицер в черной форме штурмбаннфюрера СС[13] сильно отличался от своего спутника. Некая гипнотическая сила, исходящая от него, неуловимо изменила и саму атмосферу кабинета. Штурмбаннфюреру было едва ли более тридцати, а в усах и аккуратно подстриженной бороде, скрывающей большую часть обветренного лица, уже серебрились первые вкрапления седины.

– Встречайте, господа – штурмбаннфюрер Эрнст Шеффер!

– Эрнст Шеффер?!

– Да, господа! Это он, тот самый Эрнст Шеффер, который неоднократно покорял Тибет. Он доставил в рейх множество бесценных экспонатов и древних тибетских рукописей, а также и дружественное письмо нашему фюреру от тибетского регента. Господин штурмбаннфюрер отныне – наш новый руководитель тибетского отдела.

Некоторое время внимание присутствующих было целиком сосредоточено на Шеффере, хотя нужно отметить, что не менее примечательным был и его спутник, внешний вид которого, несмотря на известную специфику института, мог бы сильно удивить не только берлинцев. Он был укутан в яркие оранжевые одеяния, а его лицо при известных обстоятельствах вполне можно было принять за колдовскую маску. Смугло-желтое и совершенно плоское, оно хранило полную невозмутимость, а там, где у европейцев по обыкновению располагаются глаза, на этом странном лице были лишь длинные щелочки, больше похожие на устричные створки. Все это время тибетский монах стоял изваянием у входа, плотно сомкнув свои глаза в едва различимые линии, и не понять было, то ли бодрствует он, то ли уже уснул.

Эти линии едва шелохнулись, лишь когда Зиверс объявил:

– Наш друг из далекой Лхасы расскажет нам об Агартхи.

Монах, чье морщинистое лицо свидетельствовало о его почтенных годах, гортанным голосом принялся вещать:

– Согласно «Книге Дзян», в мире существуют два источника силы. Источник левой руки – это средоточие материальной мощи. Он струится из города, расположенного на земной поверхности высоко в горах Тибета. Это город силы Шамбала, над которым властвует Царь Страха. Тот, кто заключит с ним союз, станет владыкой мира. Источник правой руки – это источник силы, проистекающий из подземного святилища далеко на Севере. Это Агартхи. Русские странники называют это место Гипербореем. В Агартхи хранятся знания тех, кто жил на Земле до нас.

Плоское лицо тибетца вновь обрело полную неподвижность, а Зиверс продолжил:

– Господа! После того как нами получены неопровержимые доказательства, что Агартхи находится на территории русских, – Зиверс ткнул указкой в сторону Кольского полуострова, – полагаю, мне нет более необходимости разъяснять, насколько важно для рейха овладеть этим районом до того, как русские попытаются сделать эту задачу невыполнимой?

Монах едва заметно шевельнул губами:

– Агартхи недоступна для непросветленных.

Но Зиверс даже не оглянулся на вновь застывшее лицо тибетца.

– Господа, перед каждым из вас лежит план операции под кодовым названием ««Проект “Лапландия”». Всем нам предстоит большая работа по ее подготовке. Мы предполагаем выслать в Финляндию нашу группу. Под Рованиеми устроен лагерь, где группа будет проходить необходимую адаптацию к местным условиям и всестороннюю подготовку. И когда доблестные войска фюрера начнут свой победный марш на Восток, наша группа одним броском проникнет в указанный район и овладеет тем, что по праву должно принадлежать нам, потомкам древних арийцев. Уверяю вас, чекистам в то время будет не до нас. В состав группы мы включили нашего тибетского друга, а возглавит экспедицию штурмбаннфюрер Шеффер.

После совещания в кабинете Зиверса остались лишь Шеффер и обер-лейтенант. Он оставался там, где и просидел неприметно все время.

– Вилли, вы еще здесь?

– Так точно!

Обер-лейтенант с уверенностью бывалого фронтовика прошел к столу:

– Вам привет от Персея, господин штандартенфюрер!

Некое подобие улыбки на мгновение осветило лицо Зиверса.

– Благодарю вас, Вилли! Я рад вашему благополучному возвращению. Но об этом потом. Познакомьтесь, господа, отныне у вас один путь.

Обер-лейтенант щелкнул каблуками:

– Обер-лейтенант Вильгельм Шорнборн.

Шеффер в ответ лишь вежливо склонил голову. Зиверс шевельнул бровью:

– Эрнст, разве ты не удивлен присутствию здесь армейского офицера?

Шеффер осклабился:

– Что вы, экселенц! Я могу даже предположить, что это не совсем обычный офицер и его часть дислоцируется э-э… в районе Рованиеми. Полагаю, полк «Бранденбург-800»?

Бровь Зиверса вернулась на привычное место.

– От тебя ничего не утаить. Да, обер-лейтенант действительно один из лучших специалистов адмирала Канариса. Лишь позавчера он вернулся после выполнения задания, результаты которого и легли в основу проекта «Лапландия». Перед войной с Советами мы решили направить его на должность в армейскую полковую разведку, чтобы он со своими парнями протоптал тропки по Лапландии, не афишируя наш истинный интерес к этому району. И теперь вам вместе на основе добытых данных необходимо тщательно проработать план подготовки операции. Вопросы?

– Кто еще будет в составе моей группы?

– Вилли будет твоим помощником в экспедиции, Эрнст. А его егеря составят костяк группы. И прошу вас, господа, в этом деле во всем должна быть строжайшая тайна! Даже если русские что-то и пронюхают, то они должны быть уверены, что перед ними имеет место обычная вылазка войсковой разведки.

Зиверс откинулся в кресле и потер виски. События последних дней с бессонными ночами и непомерным напряжением начинали сказываться. Все то, чем занимался и Зиверс лично, и полсотни подведомственных ему институтов, подходило к своему логическому завершению, и мысли об отдыхе были на втором плане.

Выйдя из кабинета шефа, офицеры направились вниз, где в прохладном полуподвальном помещении находилось уютное кафе для сотрудников «Аненербе».

– Скажите, штурмбаннфюрер, что за письмо вы доставили фюреру из Тибета? О нем столько разговоров сейчас в рейхе.

Они сели за столик, сделали заказ, и штурмбаннфюрер разговорился:

– Это было уже в третьей моей экспедиции тридцать восьмого – тридцать девятого годов. Наши мудрецы из «Аненербе» поставили перед нами задачу: найти мифическую Шамбалу и только вдумайтесь в это! – изыскать возможность установления контактов с древнейшими цивилизациями. Вот так в Лхасе я и познакомился с регентом Тибета Квотухту. Он немало помог мне, ну я и заручился его письмом к фюреру на случай неудачи. Но все обошлось.

– Простите меня, господин штурмбаннфюрер…

– Эрнст. Просто Эрнст, мой дорогой Вилли! Отныне мы с вами одной веры, а у нас принято жить в непоколебимом братстве, иначе трудно будет одолеть костлявую.

– Пусть будет так, Эрнст. Однако… Вы упомянули о «мифической» Шамбале. Значит ли это, что вы не верите в ее существование?

– Шамбала…

Глаза Шеффера подернулись дымкой.

– Да, тогда я не верил во всю ту мистику, с чем, как одержимые, носились наши мечтатели из Тибетского отдела. Но рейхсфюрер лично попросил меня. Лично! Понимаешь? Так что когда в тысяча девятьсот тридцать восьмом году мы прибыли в Лхасу, то я уже знал, что нужно делать, чтобы не огорчать моего патрона. Но я и тысячной доли представить себе не мог из того, что мне откроется.

Шеффер взял принесенный официантом бокал с коньяком и с блаженством развалился в кресле.

– Есть на Тибете особая каста – монахи, исповедующие религию Бон. Эта религия, Вилли, существовала еще до появления буддизма. Вот я и подумал, уж если потусторонние силы действительно могут быть доступны для сношений с нами, то основной упор нужно было делать на работу именно с монахами Бон. Мне не пришлось потратить много времени, чтобы вникнуть в особенности тамошней иерархии. И первым делом я добился расположения к себе со стороны тибетских лам. Ну а пользуясь известным покровительством, мне было несложно сконцентрироваться на магических ритуалах и практиках этих совершенно отдаленных от внешнего мира монахов. Среди них особенно много колдунов и магов. Ах, если бы вы видели их ритуальные танцы! Невозможно даже вообразить, что творится при пении мантр. – Шеффер вновь пригубил коньяк и продолжил: – А вы знаете, Вилли, что сокровенный эффект мантр, произносимых в трансе, достигается акустическим резонансом? Именно звуки определенных частот способны настроить на лад, нужный для общения с тем или иным духом.

– Из бесед с лопарями, которые составляют коренное население русской Лапландии, я уже слышал о подобном. Они утверждают, что их шаманы таким же образом общаются с духами.

– Вот как? Значит, выполняя задание Зиверса к «Проекту “Лапландия”», вы уже побывали в тех самых горах? Кажется, я начинаю догадываться, о каком Персее шла речь!

– Вы мне льстите, Эрнст, да и какие там горы в Лапландии? Уж если кому говорить о горах, то только вам, Эрнст! Кстати, верно ли то, что вы поднимались на один из восьмитысячников Тибета, для того чтобы выйти на связь с рейхом?

– Верно, но лишь наполовину, Вилли. Мы с парнями действительно поднимались на Канченджангу, но вовсе не для выхода в эфир. Вам я могу открыться – мы поставили там радиоретранслятор для постоянно действующего радиомоста с рейхом.

– Для радиомоста?!

Вместо ответа Шеффер взял бокал, обхватил его ладонями, передавая коньяку свое тепло. На некоторое время воцарилось молчание.

Шорнборн уже начал сожалеть о вторжении в запретную для разговоров область, но вот Шеффер пригубил солнечный напиток и посмотрел в глаза Шорнборну:

– Видите ли, Вилли… Я, Эрнст Шеффер, кажется, нашел Шамбалу.

Глава 4

СССР. Июнь 1941 года

Из оперативных документов Разведывательного управления Генерального штаба РККА:

«Начальнику Разведывательного управления Красной армии, тов. Голикову.

…на территорию Финляндии, в районе Рованиеми (близ воинского аэродрома) тремя транспортными самолетами «Юнкерс» прибыли из Германии и разворачиваются для постоянной дислокации части немецкого диверсионного полка «Бранденбург-800». Цели и конкретные задачи этого подразделения не ясны. В случае нападения гитлеровской Германии их использование на оперативном пространстве Кольского полуострова вдоль Кировской железной дороги более чем вероятно…

Начальник внешней разведки ГУГБ НКВД СССР Фитин».

Из «Истории Великой Отечественной войны»:

«…22 июня 1941 года в 4 часа утра без объявления войны фашистская Германия и ее союзники напали на Советский Союз. Бомбардировкам подверглись Рига, Виндава, Либава, Шауляй, Каунас, Вильнюс, Гродно, Лида, Волковыск, Брест, Кобрин, Слоним, Барановичи, Бобруйск, Житомир, Киев, Севастополь и многие другие города, железнодорожные узлы, аэродромы, военно-морские базы СССР, осуществлялся артиллерийский обстрел пограничных укреплений и районов дислокации советских войск вблизи границы от Балтийского моря до Карпат. В 5 часов немецко-фашистские войска перешли государственную границу СССР и повели наступление в глубь советской территории…»

СССР, Москва, Кунцево. Дача И.В. Сталина. 1 июля 1941 года, 4 часа утра

Иосиф Виссарионович спал. Усталое лицо с землистого цвета кожей, изрытой оспинками, невысокий лоб со следами от подушки. Пожалуй, только густые усы с изрядной проседью соответствовали тому хрестоматийному образу, который взирал на граждан необъятной державы со стен домов, с плакатов на трамвайных и автобусных остановках, с портретов в заводских цехах и школьных классах.

Дыхание его было тяжелым, прерывистым. Так дышат, засыпая после тяжкого дня либо перед ранним пробуждением, когда сознание, ухватив одно из последних сновидений, начинает проецировать его на явь. Вся эмоциональная борьба в подкорке, происходящая в эти долгие мгновения перед пробуждением, отражается на лице сложной гаммой работы мимикрических мышц. Вот и сейчас вначале дернулся уголок рта, затем тиком ответила одутловатая щека. Дрогнули губы, Иосиф Виссарионович протяжно выдохнул и замер. Но уже спустя мгновение дрогнули и веки.

Вероятно, вождь что-то почувствовал, так как он повернулся на спину, не размыкая глаз. С полминуты Сталин буквально не дышал, а затем медленно открыл глаза и так же медленно повернул голову. Рядом с ним, опершись на суковатый посох и возложив белую бороду на скрещенные руки, сидел старец. Глухое клокотание сердца отдалось у Сталина в ушах. Он замер, но его тигровые с поволокой глаза надолго вперились в старца, затем пробежали по комнате. На двери, ведущей в комнату охраны, взгляд замер.

– Не тревожься, Иосиф! Они спят. Их вины в том нет, это я повелел им почивать.

– Кто… вы? – сильный акцент в глуховатом голосе выдавал чрезмерное волнение вождя.

– Я Странник, божья букашка. Хожу, на мир смотрю, вот и к тебе заглянул, али осерчаешь?

Он сидел в сереньком застиранном пиджачке, в разношенных яловых сапогах. Обычный с виду старичок, коих немало доживало свой век, сидя на завалинках по деревням русской глубинки. Но во взгляде этого старичка сквозила огромная внутренняя сила, а в лице читалась непоколебимая уверенность. Ровно этого в последние дни недоставало вождю, а если быть искренним перед самим собой, уверенность и вовсе покинула его…

Сталин сокрушенно вздохнул. Странник исподволь взглянул на него, а затем наклонился и коснулся ладонью лба.

– Да ты совсем хворый… – Он сунул руку в котомку, пошарил там и вынул длинную домотканую рубаху: – Возьми-ко, приоденься.

Колебание было сиюминутным, и Сталин покорно опустил босые ноги на ковер. Сменив свою нательную сорочку на льняную рубаху Странника, он ощутил, как нервный озноб, не отпускавший его ни днем ни ночью, тотчас отступил, а по телу стало разливаться благодатное тепло.

Сталин вновь прилег, и блаженное тепло, разлившееся по телу, вытеснило все тревоги. Ему вдруг вспомнились юные годы из духовной семинарии. Странник был удивительно похож на того самого почтенного батюшку, преподавателя их курса. В памяти почему-то всплыли его слова: «Только исповедь способна душу пробудить к благому! Не бойтесь исповеди, но бойтесь гордыни, ее отвергающей».

Исповедь… Перед ним чередой побежали картинки страшных событий последних дней, и он горько скривился. Уж ему-то было в чем исповедаться! Нет, с того злополучного вечера 21 июня 1941 года он почти безвылазно находился в Кремле, но гитлеровская агрессия явилась для него тяжелым, непереносимым ударом. И вовсе не потому, что он уповал на двусторонний договор о ненападении между СССР и Германией. Так может считать только глупец, не знающий истинного положения дел. В тяжелейшей борьбе он вырвал страну из рук интернационального сброда и политических авантюристов. Ведь так называемая «ленинская гвардия» сплошь из них и состояла, кто бы что ни говорил. А кто убил Ленина? Эта самая «гвардия». Она и с преисподней готова была заключить союз, чтобы только навсегда похоронить ненавистную им Россию. Вот ведь что вопил на весь мир Лейба Троцкий:

«Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках ее укрепим власть и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путем террора, кровавых бань мы доведем до животного состояния… А пока наши юноши в кожаных куртках – сыновья часовых дел мастеров из Одессы и Орши, Гомеля и Винницы, – о, как великолепно, как восхитительно умеют они ненавидеть! С каким наслаждением они физически уничтожают русскую интеллигенцию – офицеров, инженеров, учителей, священников, генералов, агрономов, академиков, писателей!»

А чем был лучше его дружок, этот недомерок Яшка Свердлов, лютой ненавистью ненавидевший русских казаков? Как жестоко он взялся за дело! В результате развязанного Свердловым и его подручными «красного террора» было истреблено более 70 % казачьего населения Дона и Кубани. Были почти поголовно уничтожены казаки Терека, Урала, Сибири, Семиречья, Уссурийска и других казачьих Войсковых областей. Жуткая оторопь берет, когда вспоминаешь все это.

Страна, которую он, Сталин, мечтал видеть могучей и процветающей, была не просто разорена дотла. К 1921 году бывшая Российская империя лежала в руинах. От огромной страны осталось населения менее 140 миллионов человек. Кроме отошедших от растерзанной империи Польши и Финляндии Россия потеряла Эстонию, Латвию, Литву, западные районы Украины и Белоруссии, а также земли Армении и Бессарабии. Каких трудов стоило ему, Сталину, сохранить единство самой России. Ведь «ленинская гвардия» и ее раскроила было на лоскутки всяких «дальневосточных» и прочих «республик», рассчитывая навсегда расчленить исконную Русь, что удивительным образом полностью совпадало с интересами англосаксов, исторически заклятых друзей России. Сколько крови было пролито сообщниками Троцкого, прежде чем их удалось повыкорчевывать из районных, губернских и республиканских органов!

А какая тяжелейшая ситуация сложилась с Красной армией? Маршал Тухачевский, командующие округами Корк, Якир, Уборевич, начальник Главного политического управления РККА Гамарник, начальник Административного управления РККА Фельдман и их сообщники сделали все, чтобы лишить государство кадровой армии. Репрессировав тысячи высококлассных военных специалистов, доставшихся от царской армии, они уволили из армии тысячи командиров с пометкой «особые условия», на основании которой уволенные из Красной армии командиры арестовывались НКВД по месту жительства. И не кто иной, как Тухачевский, всячески препятствовал перевооружению Красной армии. Именно Тухачевский выступал противником минометов, нарезной ствольной артиллерии и автоматов, ценность которых подтвердила в сороковом году Финская кампания, а сейчас преимущество автоматов над винтовкой с блеском доказывает немецкий вермахт!

А разве он, Сталин, не пытался изо всех сил успеть с индустриализацией страны и перевооружением армии? Острейший кадровый голод – вот что было одной из причин, по которой тормозились реформы. А основным тормозом и главной опасностью являлись чрезвычайно влиятельные на местах и смертельно боявшиеся потерять власть секретари республиканских, краевых и областных комитетов партии, руководители местных органов НКВД и заговорщики из числа высшего военного командования Красной армии, планировавших физическое устранение его, Сталина.

Конечно, обывателю со стороны казалось, что у Сталина безграничная власть в стране, а он, Сталин, до недавнего времени практически ходил по лезвию бритвы. Приходилось тщательно вымерять не только каждый свой шаг, но и каждое слово. Ощущая мощнейшее и смертельно опасное противодействие, иной раз он только и мог в глухой ярости грызть мундштук трубки. Да, в 1937 году Сталину едва удалось предотвратить заговор, который был организован частью высшего командного состава Красной армии, но это было лишь начало решающей битвы за государство. Политическая ситуация в стране к тому времени сложилась тяжелейшая.

С одной стороны – обюрократившийся партийный аппарат на местах как черт ладана боялся планируемых Сталиным преобразований, в результате которых на руководящие посты в партийные и советские органы страны должны были открыто избираться, но не на основе былых заслуг, а на основе массового выдвижения снизу, наиболее сильные и одаренные специалисты из числа производственников, хозяйственников и деятелей науки. Здесь Сталин ясно обозначил свою линию – время агитаторов и пламенных трибунов революции ушло, и страной должны управлять профессионалы.

С другой стороны – созданный Дзержинским «карающий меч Революции» за долгие годы реального противодействия внешним и внутренним угрозам разросся, заматерел и превратился в огромный, чудовищной силы репрессивный аппарат, в котором также находилось немало затаившихся врагов советской власти и разного рода авантюристов. Именно районные, областные и республиканские органы НКВД, подстрекаемые, как выяснилось, наркомом НКВД Ежовым на перехват власти у партийных и советских органов, пользуясь благоприятным моментом в процессе выявления и разоблачения участников военного заговора, именно они и запустили по стране страшную волну репрессий. Обвинения фабриковались незатейливо просто – либо связь с заговорщиками, либо с разгромленным накануне троцкистским блоком. А добавляли масла в огонь те вырожденцы из партийной номенклатуры, кто увидел шанс расправиться с конкурентами или просто неугодными им лицами и возвыситься через «очистительный огонь контрреволюционной борьбы».

И только назначение Берии в 1938 году на пост наркома НКВД его поистине уникальные организаторские способности и невероятная от природы работоспособность позволили перехватить «карающий меч» и остановить этот кровавый каток. Тяжелейшее внутриполитическое напряжение в стране спало лишь в 1939 году. Но времени уже ни на что критически недоставало. Он, Сталин, очень опаздывал. Наркоматы, конструкторские бюро, заводы – все работали денно и нощно, но многие образцы нового оружия, особенно реактивной артиллерии, танков и самолетов, к началу сорок первого находились еще в стадии испытания и доводки. Налаживание серийного производства тоже требовало определенного времени. Поэтому он вынужден был жестко бороться за каждый мирный день.

Но война, неизбежность которой он понимал, как никто другой, все же грянула. И грянула внезапно. Все последующие дни, с того самого совещания политбюро (оно началось 22 июня в 5 часов 45 минут утра), когда Жуков доложил, что немцы бомбят города от Балтики до Черного моря, запомнились Сталину непрестанной работой. Он принимал у себя всех, кто был причастен к высшему военному и политическому руководству страны, а помимо них еще и работников наркоматов, ученых и директоров заводов[14]. Общаясь с ними, он искал выход из надвигающейся катастрофы. Но день шел за днем, истекающие кровью войска оставляли город за городом, а ясности все не прибавлялось. Тяжелые вести с фронтов, трещавших под натиском стремительно наступающего врага, денно и нощно довлели над сознанием. А тут еще и эти задержки с демонтажем и перемещением за Урал десятков заводов с территорий, которые могут оказаться в оккупации. Приходилось резать по живому, безжалостно отстраняя от руководства тех, кто оказался не на своем месте или проявлял нерадивость. Привыкший прежде управлять событиями, Сталин почувствовал себя полностью зависимым от этих страшных событий. Войска дрались храбро, в иных случаях, можно сказать – самоотверженно. Но подавляющее преимущество немцев в танках и самолетах, их умение создавать и поддерживать это преимущество на основных направлениях – все это обеспечивало им такие темпы продвижения, что принимаемые Ставкой решения просто не поспевали, и очень трудно было сохранять оптимизм при таком развитии событий.

…Прокрутив накипевшее до боли в сердце, Сталин понял, что ему просто необходимо поделиться мрачными предчувствиями с этим старцем. Кто знает, может, в исповеди действительно есть рационализм?

Он собрался с духом и открыл глаза. Но, увидев перед собой чистый, как у младенца, взгляд Странника, он понял, что исповедоваться не придется – Странник читал его душу, как открытую книгу. Ему оставалось только вымолвить в сердцах:

– А что я могу? Сталин винтовку в руки не возьмет, Сталин слишком незначительная боевая единица.

– А ты не бери на себя то, что лишь Всевышнему под силу. – Голос старца был суров, но взгляд по-отечески добр. – Эх, милай! Война проиграна тогда, когда не остается никого, кто способен бороться за свое Отечество или воспроизвести для этого достойное потомство. Ты вспомни историю, Иосиф, сколь уж ворог нас теснил? И города занимал, и Москву жег пожарами, и самозванцев на престол садил, а где нынче ворог тот? То-то же! Нет на свете той силы, что сдюжит против русского народа! Стало быть, сила государства – в его народе.

Сталин, вдруг осознав нечто важное, приподнялся с дивана и тронул за руку Старца:

– Скажи, отец… Можно ли так понять тебя: победа будет за нами?

– Победа придет, да только путь к ней будет долог. Ты вот думай хорошенько над каждым своим шагом, да с решениями не медли. И еще… – Старец склонился над ним, словно желая перелить в его душу то, что хотел сказать. – На Север немца не пущать! Нельзя ему туда. Держись за Север! За каждую пядь, как за родительский погост! Отдашь его – долго Русь не поднимется. Это твой, Иосиф, долг. Каждый за Путь свой в ответе, и ты за свой ответишь. Сполна. Вот и служи Отечеству справно, а там воздастся…

Странник перешел почему-то на шепот, и слов его было уже не разобрать.

Сталин отчаянно тянулся к нему, пытаясь ухватиться за слова, но голос Странника все затихал, образ рассеивался и вскоре совсем исчез.

…Сталин щурился, мотал головой, но от яркого света избавиться не смог. Он открыл глаза. Раннее солнечное утро заглядывало в комнату. Сталин оглянулся на то место, где сидел Странник, но там никого не было, да и стулья стояли, как на плацу – ровным рядом вдоль стены. Он сел, свесив босые ноги на пол. Мотнув еще раз головой, попытался сосредоточиться на ускользающих из памяти образах, силясь вспомнить что-то, несомненно, очень важное. Обрывки сновидений окончательно улетучились, когда он увидел на себе льняную рубаху от Странника. В голове отчетливо всплыли его слова: «На Север немца не пущать…»

Одевшись, он проследовал к двери охраны. Сидевший у телефонных аппаратов дежурный вскочил и вытянулся в струнку.

– Спите?

– Никак нет, товарищ Сталин!

– Как «нет», если через ваш пост человек прошел?

У дежурного вытянулось лицо. Он стал бледнее стены, но дверь за Сталиным уже закрылась. Через несколько минут вздрогнул от пронзительной трели телефона внутренней связи и начальник охраны генерал Власик.

– Зайдите ко мне.

Власик стоял перед ним навытяжку.

– Пригласите начальника архивного управления и прикажите ему разыскать в архивах дело академика Барченко. И еще… – Сталин протянул генералу сложенный вчетверо листок бумаги. – Сегодня же поезжайте в монастырь… Передадите это письмо Антиквару. Если он пожелает, привезете его ко мне…

Все пришло в движение. Власик едва успевал передавать многочисленные распоряжения своему аппарату.

3 июля 1941 года Генеральный секретарь ЦК ВКП(б), председатель СНК СССР и Государственного комитета обороны Иосиф Виссарионович Сталин выступил по радио с обращением к стране:

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! …»

Москва, вечер того же дня

В прежние, довоенные времена событие, произошедшее у дома неподалеку от Белорусского вокзала, вряд ли осталось бы незамеченным. В то время на скамеечках под тенистым ясенем с утра до позднего вечера сидели старушки. Выйдя по выслуге лет на пенсию, им ничего не оставалось, как коротать в беседах и пересудах долгие дневные часы да приглядывать за внуками, оставленными на их попечение. От их зоркого взгляда не ускользала ни одна мало-мальски любопытная деталь. А сейчас, когда бушевала война, уклад жизни у людей изменился настолько, что праздно сидящего человека было уже не встретить на улицах советских городов. Но даже если бы в этом случае кто-либо находился у подъезда многоквартирного дома, то обратил бы внимание и сильно удивился, что за этим старцем в линялом брезентовом плаще до пят ведется столь пристальное наблюдение. Он был бел как лунь, а люди, которых почему-то заинтересовал этот древний старец, сидели в новенькой черной «эмке» и курили, лениво переговариваясь.

Когда он проходил мимо, машина заурчала, тихо тронулась с места, и из открывшегося окна показалась рука, поманившая старца. Старец доверчиво подошел к машине, а дверь распахнулась, чьи-то сильные руки втащили его в салон, и машина резво тронулась с места.

В небольшой комнате подвального помещения, куда его совсем невежливо втолкнули, из удобств был только табурет, привинченный к полу перед кургузым казенным столом.

Неокрашенные оштукатуренные стены навевали уныние, но Странник, а это был он, безучастно прошел к табурету и присел на краешек.

Прошло минут двадцать, пока наконец в крохотном окошечке в двери не показался чей-то глаз. Затем в замочной скважине провернулся ключ, и дверь распахнулась. В помещение вошел человек с большими красными звездами на рукавах гимнастерки и тремя шпалами в петлицах. Черные с проседью волосы были аккуратно зачесаны назад, прикрывая изрядную проплешину.

– Здравствуйте. Я следователь, моя фамилия Фурчак.

– Доброго здоровьица…

Фурчак уселся за стол напротив Странника и сложил руки на груди.

– Ваше имя, фамилия?

– Владимир Порфирьевич Никитин… – Отвечая на вопрос, Странник зябко поводил плечами.

– Вам нездоровится?

– Прохладно у вас здесь, а вещички мои… того…

Следователь нажал кнопку в торце стола. Через минуту вошел мрачного вида человек. Он принес перекинутые через руку вещи Странника.

– Оденьтесь!

Следователь глянул на вошедшего. Тот отрицательно покачал головой и вышел.

– Где проживаете, адрес?

– Проживаю в деревне Боровки, Костромской области… там и адрес мой. – Странник запахнул на себе меховую безрукавку и сел.

– Нет. Вы определенно не здоровы, сейчас я вам дам лекарство…

Не слушая запротестовавшего Странника, Фурчак нажал на кнопку вызова. Вновь открылась дверь, вошел все тот же мрачный тип со стаканом воды и бумажным пакетиком.

– Выпейте, это лучше аспирина…

– Ну, что ж, ваша воля… – Странник высыпал на язык порошок из пакетика и запил водой.

С этой минуты Фурчак пожирал взглядом Странника, внимательнейшим образом ощупывая глазами его лицо.

– Ваш возраст?.. Род занятий?.. Кто вы по профессии?.. Где учились?..

Вопросы сыпались один за другим, но старец отвечал все так же бесстрастно. Спустя продолжительное время, а допрос длился уже около часа, Фурчак решился и неожиданно спросил:

– Что вы делали у Иосифа Виссарионовича?

– Извиняюсь, а… кто это?

Фурчак побагровел, и его выпуклые глаза совсем округлились.

– Вы что себе позволяете?! – Но он тут же осекся, быстро взял себя в руки и как ни в чем не бывало продолжил: – Речь идет о том человеке, кого вы посетили нынешней ночью в Кунцеве. Отпираться бессмысленно, ваш уход оттуда под утро был нами зафиксирован. О чем вы говорили?

– Так разве всех упомнишь? Я божья пташка, там кусочек хлеба попрошу, там водицы испить, где уж всех упомнить-то?

– Чем вы были связаны с академиком Барченко?

– Так ить не знаю такого.

– Я напомню – речь идет о его экспедиции на Кольский полуостров в тысяча девятьсот двадцать втором году!

– А-а! Так ить я и не знал о том…

Разъяренный следователь грохнул ладонью о стол:

– Ты что, думаешь, долго мне голову морочить будешь?! О чем ты говорил с вождем?! Ты знаешь, сволочь, что с тобой завтра утром будет?!

– Завтра? Отчего же не знать! Завтра поутру я буду идти по дороге…

Опешивший следователь стал закипать от ярости. Но Странник словно впал в прострацию:

– …и долог будет мой путь…

Простуженный голос Странника приобрел монотонные оттенки, и он уже безостановочно что-то бубнил.

Следователь весь обратился во внимание. Снадобье, разработанное в спецлаборатории перед самой войной, пусть с большой задержкой, но все-таки начало действовать. Однако тут со Странником стало происходить что-то странное. Глаза его закатились, раскачиваясь на табурете, он читал нараспев, и вовсе не то, что ожидал услышать Фурчак.

– …там царство Духа чистого, красоты, чудных огней, возвышенных чарующих тайн, радости, света, любви, своего рода покоя и непостижимых величий. Много людей отовсюду стремится в Страну Заповедную, но за каждые сто лет проникает туда лишь семь позванных, из них шесть возвращаются, унося с собою сокровенные знания, развитие новых чувств, сияние души и сердца, и только один остается…[15]

Он уже не реагировал ни на окрики следователя, который пытался прервать это малопонятное бормотание, ни на хлесткие пощечины. Речь его замедлилась, распадаясь на короткие фразы, и становилась все тише. А когда распахнулась дверь и вбежавшие люди схватили его за руки и ноги, он уже спал глубоким сном. Его потащили куда-то вниз, голова его свесилась на грудь и моталась в такт шагов.

Следователь крикнул вдогонку:

– В нижнюю его… И пристегните к кровати! Мало ли чего…

Странника спустили по лестнице еще ниже, протащили по узкому коридору мимо вахтера и занесли в тесное помещение. У стены стояла кровать, застеленная байковым одеялом, а до противоположной стены было рукой достать. Странника швырнули на кровать, мрачный тип достал наручники и пристегнул его правую руку к металлической перекладине кровати.

Щелкнул замок входной двери.

Следователь стоял навытяжку перед седым круглолицым человеком в неприметном штатском костюме.

– Вы меня уверяли, что этим снадобьем могли бы разговорить даже скелет! А какого-то никчемного старикашку толком даже допросить не сумели. Почему?

– Невероятно, но у меня сложилось какое-то странное ощущение его самоконтроля, сопряженного с защитным для его психики механизмом.

– Да слышал я все это… – Седой раздраженно кивнул на стационарный магнитофон, подошел вплотную к следователю и обдал его своим дыханием. – Фурчак, мне необходимо знать все, что наговорил Хозяину этот старикашка! Почему Хозяин заинтересовался и запросил дело академика Барченко, у которого на уме только и были эти бредни про Шамбалу и Гиперборею? – Подумав, он внимательно посмотрел на Фурчака. – Как думаешь, может, дозу следовало увеличить?

– Никак нет! Василий Михайлович сказал, что это предельная норма для обычного человека со здоровым сердцем, а уж для такого деда…

– Пригласи его ко мне!

– Василия Михайловича?

Седой скривил презрительную мину и вышел из комнаты.

Следователь торопливо поспешил к лаборатории.

Утром, в 7.00 вахтенный по коридору отомкнул зарешеченную дверь в отсек с камерой Странника, пропуская двух молодых людей в штатском. Один из них нес поднос с завтраком. Они прошли к двери камеры и загремели ключами. Спустя мгновение с грохотом полетел поднос, и разъяренные, они выскочили из камеры:

– Где?!

Ничего не понимающий вахтер приподнялся со стула.

– Где он?! Ты куда глядел?!

Вахтер кинулся к камере. Кровать была аккуратно застелена, словно и не лежал на ней никто. Наручники двумя блестящими колечками блестели на одеяле. Следов распила и иных механических повреждений на них не было.

Он уселся на кровать и обхватил голову. А по коридору грохотал топот поднятых по внутренней тревоге людей…

Глава 5

Северный фронт, 10 августа 1941 года. Район озера Куолаярви. Позиции 138-го горнострелкового полка 3-й горнострелковой дивизии вермахта

Вторые сутки подряд штурмбаннфюрер Эрнст Шеффер и обер-лейтенант Вилли Шорнборн ползали по окопам горных стрелков, изучая позиции русских.

– Русское Заполярье вообще отличается тяжелым горным рельефом и труднопроходимой местностью. А мне, как видите, достался один из самых сложных его участков. Этот поросший густым ельником и изрядно загроможденный валунами склон горы упирается в непроходимое болото, что делает практически невозможным использование какой-либо техники. – Командир 1-го батальона, старый вояка майор Брандт, подробно обрисовал занимаемый батальоном участок фронта, надеясь обрести в гостях своих союзников.

Но, к его огорчению, Шеффер лишь сдержанно кивнул, а обер-лейтенант Шорнборн даже не счел нужным оглянуться. Он почему-то долго всматривался сквозь мощные линзы бинокля туда, где со склона горы куда-то в поросшие низкорослым лесом болота стекал ручей.

– Скажите, господин майор, как у русских устроена оборона?

– Здесь у русских нет сплошной линии обороны. Она у них построена по узловой системе огня. Как я уже говорил, действия нашей бронетехники здесь практически невозможны, поэтому русские сосредоточили свои усилия в основном на удержании пехотой ключевых высот и линий естественных препятствий.

– Они вас не тревожат? Не накопили ли они достаточных резервов для контратаки?

– Нет, у русских перед нами мало сил. Но их разведка чрезвычайно активна. Русские разведчики небольшими группами просачиваются сквозь нашу, позволю заметить, тоже не сплошную оборону и очень досаждают тыловым частям.

– Покажите мне, где в последний раз они просачивались и какими силами, – Шеффер вдруг заинтересовался неожиданным откровением майора.

– Видите тот перешеек среди болот? Мы считали его затопленным, но, видимо, русские нашли там какие-то тропки. Во всяком случае, не более недели тому назад одна их группа, численностью в десять-двенадцать человек, переправилась в наш тыл и расстреляла из ручных пулеметов целую роту горных стрелков, спасавшихся в озере от жары.

– Вот даже как? Удалось ли вам взять кого-нибудь из них? Или вы всех уничтожили?

– Уничтожили?! Какое там! Они исчезли так же внезапно, как и появились.

– Так вы говорите, что их тропа где-то на том перешейке?

– Вероятнее всего! А мы и перекрыть ее не в состоянии – там всюду вода.

Шеффер прильнул к биноклю:

– А ведь действительно, оттуда в наш тыл пройти проще простого. Смотрите, Вилли, как вам та полоса зарослей?

– По-моему, она довольно широкая и может быть идеальным укрытием, – с энтузиазмом отозвался обер-лейтенант.

Там, куда были обращены их взоры, по направлению к затопленной низине тянулся мысок, сплошь заросший кустарником.

– Скажите, господин майор, а куда выходит эта низина?

– Она тянется километра два и выходит в весьма заболоченную местность в глубоком тылу русских. Но это бесперспективное занятие, господа. Там сплошная топь.

Шеффер и обер-лейтенант переглянулись.

– Можно ли полагать, что и русские думают так же?

– А то как же?! Они поставили постоянный пост, перекрыв единственно возможный путь в их тыл… во-он там!

– Вы имеете в виду тот горбик над водой?

– Точно! Там у них два постоянно сменяющихся часовых с ручным пулеметом. А других мест выйти на сухой берег нет – сплошное болото. Нет, господа, там не пройти!

…Еще накануне войны они прибыли из Берлина в Финляндию. Они обосновались в городке Рованиеми, на закрытой от чужих глаз территории учебного лагеря «Абвергруппы-214», которая была создана при 20-й немецкой горной армии для ведения диверсионно-разведывательной работы против России. Здесь, в тесном содружестве с начальником Абвергруппы капитаном Альфредом Ройтером началась подготовка к операции «Проект “Лапландия”». Сложность лапландского рельефа изначально обуславливала заброску группы в тыл русских сугубо в пешем порядке. Поэтому для обеспечения перехода к группе егерей обер-лейтенанта Шорнборна, состоящей в основном из южных тирольцев, добавилась команда из 15-й легкой роты 4-го батальона полка «Бранденбург-800». В отличие от стандартных Абверштелле (разведывательных и диверсионных школ абвера), где курсанты обучались топографии, проникновению в глубокие тылы Красной армии, методам сбора разведывательной информации и проходили специальную подготовку по проведению диверсий, их группа готовилась исключительно по специфической программе, обусловленной характером необычного задания. Эта программа была разработана в плотном взаимодействии с Управлением военной разведки генштаба Финляндии. Финские инструкторы и составили впоследствии костяк преподавательского состава Абвергруппы. Сходные природно-географические условия русского Севера и знание территории Лапландии делали финских инструкторов незаменимыми. Под их руководством группа обучалась ориентированию на пересеченной местности, умению определять расстояние в условиях гористой лесотундры, вычерчивать по памяти схематическую карту. Они тренировались и отрабатывали взаимодействие, выкладываясь до полного изнеможения. Ведь кроме теоретической части велась еще и колоссальная физическая подготовка – штурм отвесных круч в сопках, преодоление мокрых курумников и бесконечных болот, переправа через норовистые речки и глубокие ледяные ручьи. А тут еще и долгий полярный день с не заходящим в течение пятидесяти дней солнцем. Все это угнетало нервную систему и сказывалось не только на настроении, но и на здоровье. Но, невзирая на это, чуть ли не ежедневно ранние побудки срывали диверсантов в марш-броски на длительные расстояния. Подобная нагрузка для егерей была не впервой, но для того, чтобы чувствовать себя полноценно как среди болотистой лесотундры Лапландии, так и гористой ее части, необходимо было до автоматизма усвоить некоторые навыки, присущие ее коренным жителям.

…Наметив и обсудив с майором Брандтом пути прохода через линию фронта, Шеффер с Шорнборном поспешили в лагерь.

В домике, который занимал штурмбаннфюрер Шеффер, было прохладно, а на столе стоял кофейник с дымящимся горячим напитком и большая тарелка с бутербродами, заботливо приготовленными вестовым Шеффера. Они подкрепились, выкурили по сигарете и еще раз тщательно проанализировали план предстоящей операции. После этого Шеффер послал посыльного за обер-фельдфебелем Вальтером Хольцем и унтер-офицером Виртом.

Когда все расселись вокруг стола, Шеффер разложил карту с маршрутом группы:

– Господа! Прошу вашего внимания. То, чем мы занимались до сегодняшнего дня, было лишь подготовительной частью к выполнению важнейшего задания, которое определил для нас сам фюрер. Нам предстоят многодневные переходы в условиях сложнейшего рельефа Лапландии. Для обеспечения операции абвером была проведена небывалая по своим масштабам операция. Теперь я могу ознакомить с ней… – Насладившись наступившим молчанием, Шеффер продолжил: – Три недели назад вот сюда… – его палец уткнулся в изрезанный шхерами северный берег Кольского полуострова далеко в советском тылу, – подошла наша подводная лодка и высадила десантную группу. Эта группа сложнейшим переходом по безлюдным тылам русских преодолела многодневный путь от берега Баренцева моря в глубину Кольского полуострова, к Ловозерским горам, производя равноудаленные закладки провианта и боепитания… – Шеффер вновь не дал разгореться жаркому ликованию. – Господа, господа! У нас уйма работы, прошу внимания!.. Итак, конечная цель этой группы – высота «пятьсот семнадцать» у озера Инчъявр. После этого они должны спуститься южнее, выйти в эфир, радировать нам о выполнении своей задачи, а далее следовать кратчайшим путем к Кировской железной дороге русских. Диверсиями на железной дороге они должны отвлечь на себя внимание НКВД и фронтовой контрразведки. А время их выхода в эфир и должно стать сигналом к началу нашей операции. Итак, господа, наш час пробил! Сегодня рано утром десантная группа вышла на связь и доложила о выполнении своей работы. Заложенные ими пункты нанесены на карту, наше время пришло…

Глава 6

СССР. 11 августа 1941 года

Из оперативных документов Управления контрразведки наркомата обороны СССР:

Шифрограмма за № … от 11.08.1941 г.

«Начальнику Управления Особых отделов НКВД СССР Абакумову.

…докладываю, что сегодня в 4.25 утра в глубоком тылу полосы обороны 122-й стрелковой дивизии был зафиксирован выход в эфир коротковолнового радиопередатчика с позывных ЗИМ. Предполагаемый район выхода в эфир примыкает к южной части устья Пинозера. Учитывая непосредственную близость этого района к Кировской железной дороге, представляется наиболее вероятным, что передача велась диверсионной группой немцев, чья цель – диверсии на Кировской железной дороге. В район предполагаемых действий вражеских диверсантов мною направлена специализированная розыскная группа под руководством начальника Особого отдела 14-й армии полковника Клочева. В непосредственной охране железной дороги в том районе нами задействован бронепоезд 80-го полка войск НКВД и…

Начальник Особого отдела Северного фронта Куприн».

Шифрограмма за № … от 11.08.1941 г.

«Начальнику Особого отдела Северного фронта Куприну.

По данным нашей разведки, на территории Финляндии, в учебном центре «Абвергруппы-214», разместилась специальная команда, прибывшая из Берлина. Ее цели и задачи не ясны. Но немногим ранее немецкой горнострелковой дивизии, действующей в полосе обороны 42-го корпуса, была придана рота из диверсионного полка «Бранденбург-800». Ее часто посещает начальник армейской разведки майор Густав Даллингер. Одновременно была замечена активность отдельных радиопередатчиков врага в глубоком тылу – в Архангельской области и вдоль Беломорканала. Увязывая вышеизложенное с сегодняшним выходом в эфир радиопередатчика в тылу 122-й стрелковой дивизии того же 42-го корпуса, есть основания полагать, что на вашем участке фронта готовится проход группы немецких шпионов высочайшей квалификации. Повторюсь, цели и задачи этой группы нам неизвестны! Но нет сомнения и в том, что разведчикам такого уровня поставлены и соответствующие задачи.

Возможная цель выброски крупной разведывательной группы абвера – произвести подготовительную работу перед наступательной операцией с задачей перерезать коммуникации Кировской и Северной железных дорог и развить наступление войск. В случае успеха данной десантной операции войска Северного и Волховского фронтов могут оказаться в окружении! В Ставке Главнокомандования обеспокоены этими сведениями и требуют принять самые энергичные меры к недопущению замыслов врага к их реализации. Прошу разработать и предоставить на утверждение план, который включал бы в себя следующие агентурно-оперативные мероприятия:

– усиление службы воздушного наблюдения, оповещения и связи;

– введение новых бланков и кодировки, бланков командировочных и других армейских документов;

– дополнительный инструктаж личного состава подразделений охраны войскового тыла, в первую очередь контрольно-пропускных пунктов на дорогах, комендантских нарядов на железнодорожных станциях и морских причалах;

– выставление секретов и засад на наиболее вероятных маршрутах перехода линии фронта…

Абакумов».

Северный фронт, Кандалакша, штаб 42-го стрелкового корпуса. Район озера Куолаярви

В прокуренной комнате в большой деревянной избе на северной окраине города проходило расширенное совещание командиров и политработников 42-го стрелкового корпуса. Присутствовали: командующий 14-й армией генерал-лейтенант Фролов, член Военного совета 14-й армии дивизионный комиссар Крюков, командир корпуса генерал-майор Панин, бригадный комиссар Исаев, командиры дивизий: 104-й стрелковой – генерал-майор Морозов, 122-й стрелковой – генерал-майор Шевченко, а также комиссары, начальники штабов и особых отделов[16].

Докладывал начальник штаба 14-й армии генерал-майор Сквирский:

– …на участке обороны сорок второго стрелкового корпуса, по данным нашей разведки, немцы сконцентрировали 36-й немецкий армейский корпус в составе 163-й и 169-й пехотных дивизий, 3-й горнострелковой дивизии, а также части 3-го финского армейского корпуса. Общая их численность более шестидесяти тысяч человек, и даже без учета финских солдат это многократно превышает по численности наши части. Имея задачу овладеть Кандалакшей и перерезать Кировскую железную дорогу, противник, получив подкрепление от 3-го финского корпуса, овладел городом Аллакурти. Наша 122-я стрелковая дивизия отошла на 25-й километр и заняла оборону на рубеже озер Куолаярви и Апаярви, с севера на юг. На южном фланге заняли оборону полки 104-й стрелковой дивизии. Прорвавшиеся же в район 10 км восточнее Кайлара немецкие и финские части были не только остановлены, но и разгромлены. С тех пор отражая постоянные фланговые атаки противника, наши части постоянно контратаковали и отбрасывали вражеские подразделения назад. В настоящий момент ситуация стабилизировалась, но учитывая сложность обстановки, мы готовим очередной рубеж по реке Тумча. У меня все.

Генерал Фролов поднял голову:

– Товарищи командиры и политработники! У нас находится начальник Особого отдела Северного фронта товарищ Куприн. Он сделает важное сообщение. Обращаю ваше внимание на его конфиденциальность. Записей делать не надо.

Комиссар госбезопасности третьего ранга Куприн прибыл на совещание в армейской форме без знаков различия. Занимая высокое положение, тем не менее он оценивал и ценил в людях высокий уровень профессионализма, сам оставаясь необычайно скромным в быту человеком.

Поправив гимнастерку, он будничным голосом сообщил:

– Ставка Верховного главнокомандования взяла на контроль все, что касается данных событий на нашем фронте. Сам Верховный проявил к этому интерес! Прошу и вас проявить самое пристальное внимание к тому, что я довожу до вашего сведения. Сегодня утром на участке 122-й стрелковой дивизии был зафиксирован выход в эфир вражеского радиопередатчика. Вместе с тем нам стало доподлинно известно, что немцы готовят какую-то крупную операцию в нашем тылу силами диверсионных подразделений абвера. Предположительно их цель – Кировская железная дорога. Прошу командиров и политработников принять все надлежащие меры для недопущения проникновения врага через линию фронта, а также усилить охрану тыловых подразделений! Начальникам Особых отделов лично бывать на переднем крае обороны и отслеживать ситуацию с несением постовой и караульной службы! Кроме того, нами разработан план оперативных мероприятий. Прошу ознакомиться, но выносить отсюда запрещаю…

11 августа 1941 г.

Позиции 3-го батальона 122-й стрелковой дивизии Красной армии

Капитан Архипов стоял в окопчике боевого охранения стрелкового батальона и до рези в глазах вглядывался в мутную предрассветную пелену. Этот склон господствующей над местностью горы не давал ему покоя. Немцам удалось здесь вклиниться в нашу оборону, потеснить 715-й стрелковый полк и действовавший с ним 3-й танковый батальон, имевший в наличии лишь восемь легких танков БТ и три огнеметных танка. Враг несчетное количество раз массированным налетом авиации и сильным артиллерийским обстрелом предпринимал яростные атаки пехотой при поддержке танков. Горел лес, в жаркую погоду сухой, как порох. Небо заволакивало дымом. Да и каменистые осколки представляли опасность не меньшую, чем шрапнель. Они секли лицо и тело, а от пыли нечем было дышать. Но стрелки, танкисты и артиллеристы, тесно взаимодействуя между собой, удерживали занимаемые рубежи.

Командир батальона капитан Мокрецов сидел на снарядном ящике поодаль, исподволь поглядывая на внезапно нагрянувшего представителя Особого отдела фронта. Этот парень, капитан Архипов из фронтовой контрразведки, на вид казался абсолютно свойским, но Мокрецов не ждал ничего хорошего от его появления в расположении батальона. Его терзало нехорошее предчувствие. Ведь не далее как вчера командир полка в присутствии начальника штаба дивизии опять требовал, чтобы он, комбат Мокрецов, сбросил наконец немцев с горы.

«А что я могу? О применении танков в составе батальона не может быть и речи. Бои на такой пересеченной местности могут вестись только мелкими группами. А у них против таких групп есть надежное противоядие – накидали минных ловушек, да и тяжелые пулеметы на каждом шагу…»

Вот и вечером, когда после взбучки от командира полка, молчаливо поддержанного начштаба дивизии, Мокрецов сидел у танкистов с их комбатом Володей Пелюшенко, он собственно только и мог, что рассказать об этом злополучном приказе. Нацедив из трофейной фляжки остатки рома в алюминиевые кружки, они выпили, крякнув, закусили трофейными же консервированными сосисками.

– Они что? Совсем ополоумели?! Куда я со своими «коробочками» по этому бездорожью? Скалы и крутые сопки, покрытые лесом, лощины и поляны, заросшие кустарником и усеянные валунами. А озера, горные речки, топкие болота? Да нас пожгут там, пока мы будем танцевать среди всей этой мерзости…

Вспомнив тот разговор, Мокрецов глубоко вздохнул: «Ломай теперь голову. Все равно ведь погонят брать ее! Не меня, так другого…»

– Командира батальона на НП! – услышал он голос.

Через минуту зашуршали камешки, и в окопчик, подняв облако пыли, соскользнул ординарец Мокрецова Василий Ерохин.

– Товарищ капитан! Вас того… начальство понаехало, требують на НП!

Ординарец вытер тыльной стороной ладони взмокшее лицо, оставляя на нем грязные разводы. Пилотка у него съехала на затылок, но запыленная форма сидела на нем как влитая.

Мокрецов месяц назад сразу приметил этого смышленого, хоть и малообразованного паренька среди нового пополнения. Заметил и взял его к себе ординарцем. Взял и не ошибся, хоть и злился поначалу от его назойливости. Уж очень опекать любит! Не успеешь проснуться, как он ему уже харчи горячие под нос ставит, разносолы всякие, и где он только добывал их?

– Что за начальство? Откуда? – спросил комбат ординарца, поглядывая на капитана Архипова.

Но контрразведчику, похоже, и дела не было до его забот, он лишь сосредоточенно вглядывался вдаль, прижав к глазам бинокль.

– Так что за начальство? – повторил комбат.

– Полковник какой-то да начальник Особого отдела дивизии, а с ними и капитан из дивизионной разведки и еще…

– Особый отдел, говоришь?..

Мокрецов еще раз взглянул на Архипова, но тот был невозмутим. И тогда Мокрецов тронул Архипова за локоть:

– Кхе… товарищ капитан, вы как? Со мной, на НП или…

Контрразведчик наконец оторвался от бинокля.

– На НП, говоришь? А мне-то зачем?! – искренне удивился Архипов. – Иди, комбат! И не дрейфь, все будет в ажуре!

– А я и не дрейфлю, чего мне дрейфить… – пробормотал Мокрецов. – Ну что же, пошли, Василий.

Они выбрались из окопа и тут же плюхнулись на горячие камни – протарахтела очередь и над головами просвистели пули.

«Крупнокалиберным садит, сволочь…»

– А ну, давай – перебежками! За мной! – Мокрецов вскочил и бросился к гряде валунов.

Ординарец не отставал.

«…два, три, четыре…»

– Ложись!!! – Они едва успели нырнуть на землю.

Вжик! Вжик! Вжик! Немецкий пулеметчик патронов не жалел, но это был его запоздалый акт. Выпрямившись за каменной грядой во весь рост, Мокрецов и ординарец, отряхнувшись от пыли, поспешили к батальонному НП.

– А ты чего такой веселый? – заметил комбат улыбающуюся физиономию ординарца.

– Да так, письмо от мамани получил!

– Да? Что пишет? – спросил комбат, а у самого заныло сердце. Он расстался с женой в первый же день войны, с тех пор от нее ни слуху.

– …я ее ругаю, а она нет, опять за свое! – уйдя с головой в свои грустные мысли, комбат пропустил ответ ординарца.

– Извини, ты о чем?

– Так о мамане я! Представляете, говорит, сон ей несколько ночей подряд снился – камни вокруг, деревья, цветы, а вместо земли – вода! Прямо как у нас здесь?! Так вот. Захотелось ей напиться, наклонилась она к воде, а из воды в отражении, значит, не себя, а меня видит! Вот чудная-то?! Я ей – это суеверие все. Бабушкины сказки! Ведь правда, товарищ капитан? А она – нет, плохой сон, и все тут. А как узнала, что вы меня к себе взяли, так сразу и успокоилась. Но опять двадцать пять! Говорит, это Господь услыхал ее молитвы! Переживает…

– А отец у тебя где? Братья, сестры?

– Не-а! Один я у нее… – Василий шел, жестикулируя. Курносый светлоглазый паренек с совсем еще детскими ямочками на щеках.

– Ты это… – не нашелся сразу что сказать комбат. – Смотри голову свою под пули не подставляй! А то живо писарем в полк отправлю!

– Не надо писарем, товарищ комбат! Я с таким трудом нашего военкома уговорил…

Под хлипким навесом из жердин, сгрудившись, стояли с биноклями в руках старшие офицеры. Подполковника Осинцева, начальника Особого отдела дивизии, комбат знал еще с момента своего появления в дивизии, а вот полковник был ему незнаком.

– Долго ходите, комбат! – сделал ему замечание командир полка майор Белых, тоже, видимо, не ожидавший нагрянувшего начальства.

Незнакомый полковник оборвал его:

– Представьте нас, майор!

– Слушаюсь! Капитан Мокрецов Иван Андриянович, командир 3-го батальона. А это – начальник Особого отдела 14-й армии полковник Николай Николаевич Клочев!

– Иван Андриянович… – сказал Клочев, и у комбата появилось на душе нехорошее предчувствие, не просто так по имени-отчеству к нему начальник армейской контрразведки обращается. – Доложите, пожалуйста, что у вас с этой высотой, – полковник Клочев кивнул на гору, занятую немцами.

«Ну, вот! Теперь ясно, откуда вежливость родом. То-то и капитан Архипов с утра в батальоне маячит…»

Комбат потупился, разглядывая свои пыльные сапоги, затем перевел взгляд на командира полка. У того на скулах напряглись желваки.

– Что же вы молчите, капитан?!

Комбат поднял голову и взглянул на начальника Особого отдела армии:

– Я считаю, товарищ полковник, что приказ я выполнить не смогу! Только людей зазря положу…

– Не понял, какой приказ?! В чем дело, майор? – Полковник недоуменно посмотрел на комполка.

Тот побагровел:

– Разрешите, товарищ полковник? – спросил он и сразу обратился к Мокрецову: – Ты, комбат, говори, да не завирайся! Высоту он не возьмет!!! Приказ отдан?! И ни тебе его обсуждать…

– Погодите, майор! Какой приказ?! Вы что, высоту брать хотите?! – Брови начальника Особого отдела армии совершили воистину длинный путь и остановились почти на лбу.

– Так точно! Вчера вечером в двадцать один ноль-ноль начальник штаба дивизии подписал приказ на контратаку силами третьего батальона и приданного ему…

– Кто автор приказа?!

– Так… – комполка замялся: я… автор. Так фрицев же там горстка…

– Ну вот, еще один Наполеон! Значит, так, майор! Сегодня получите другой приказ, а пока все мероприятия по контратаке прекратить. И не высовываться. Где солдаты ходили, пусть там и ходят, где жгли костры, там пускай и жгут – ничего в системе вашего «хозяйства» не менять. Вы все поняли?

– Так точно! Понял… – растерявшийся комполка сник, а уловив ехидный взгляд Мокрецова, зло сжал скулы.

Полковник Клочев подозвал к себе комбата:

– Капитан! Вот вам вопросик: если бы вы были с «той стороны», то где бы на участке вашего батальона вы попытались проникнуть в наш тыл группой, скажем… э-э… из десяти-пятнадцати человек?

Мокрецов шагнул к стереотрубе и довольно скоро нашел то, что хотел.

– Здесь, товарищ полковник!

Полковник снял фуражку, прильнул к окулярам и долго осматривал указанное комбатом место.

«Надо же! Архипов-то как в воду глядел! Ай да Архипыч, ай да голова…»

Но вслух полковник ничего не сказал и надел фуражку.

– Давно на кадровой, комбат?

– С училища, с тридцать седьмого года, товарищ полковник. Но на батальоне я недавно, я ж до госпиталя погранзаставой командовал…

– Тем более молодец! Теперь поведайте нам, что бы вы предприняли, получив сведения о намерении противника проникнуть в тыл в указанном вами месте?

Комбат расслабился. Он любил говорить о том, чем хорошо владел.

– Там у меня пулеметное гнездо. Два человека. Меняю каждые четыре часа.

– Ну-ну… Связь с ними имеется?

– Никак нет! Связисты провод не выделяют, нет его в полку. Но я на ночь отправляю к ним человека для связи.

– Хорошо, капитан! Все время будьте начеку! И имейте в виду – ничего не менять в вашем хозяйстве! Ни-че-го! За вами ОТТУДА постоянно ведется наблюдение. Есть информация, что не сегодня-завтра «гости» к нам пожалуют – так пусть идут. Вы только момент перехода не прозевайте!

Мокрецов прошел по траншее десяток шагов и за поворотом увидел своего ординарца.

– Вот что, Васька! К вечеру пойдешь к разливу, скажешь Бекбутову, чтобы были настороже! Сам останешься на посту для связи. Я потом всех вместе вас сменю…

Василий скрытно подходил к пулеметчикам. И был уже почти рядом с ними, но пароль у него никто не потребовал.

«Спят, что ли?!» Ребяческая мысль мелькнула в голове и настолько завладела им, что Василий разулся, перекинул сапоги через плечо и крадучись подкрался к скрытой на берегу пулеметной ячейке. Веселая удаль заполнила его беззаботную душу. Он был готов закричать: «Хенде хох!» Но, увидев пулеметчиков, опечаленно вздохнул. Пулеметчики не спали, а, опершись о бруствер, блаженно смотрели вдаль.

Расстроившись, что не удастся разыграть товарищей, он присел под валун и начал наматывать портянку. А обувшись, привстал, взглянул на берег и… оцепенел. По самой кромке берега, шагах в десяти – перед самым носом у пулеметчиков мелькали большие тени. Люди в пятнистых балахонах, с тюками на плечах и оружием бесшумно, словно привидения, проплывали перед постом наблюдения.

«Немцы!!! – Закусив губу, Василий смотрел на пулеметчиков. – Чего же они медлят! Пора…»

Но бойцы не реагировали на немцев. Они безмятежно разглядывали даль, словно перед ними проплывали бестелесные существа. Василий снял с плеча автомат и привстал из-за валуна. Он и догадываться не мог, что две пары глаз наблюдают за ним. Только Василий снял предохранитель, как что-то блеснуло сбоку, и он лишь успел повернуть голову, как его сердце полоснуло раскаленной иглой. Свет померк в его глазах, и он начал заваливаться на бок. Уже мертвого его подхватили чьи-то сильные руки.

– Fertig! – произнес кто-то по-немецки, затем выдернул финку из груди безжизненного тела и поволок его к воде.

За ним из-за валуна проследовал странный человек с раскосыми глазами на плоском тибетском лице. Из-под ворота маскхалата выглядывал оранжевый воротничок монашеского одеяния. Он дождался, пока не пройдет замыкающий группы, подошел к русским пулеметчикам, с интересом вгляделся в их лица и затем, плавно взмахнув рукой, что-то монотонно пробормотал. Пулеметчики уронили головы на бруствер и захрапели в крепком сне.

Через полтора часа сменные с трудом их растолкали. А разбудив, из коллективного чувства решили не выдавать их комбату. Только под утро комбат, привыкший к неусыпному бдению рядом своего ординарца, встревожился из-за его отсутствия.

Поиски на позициях ничего не дали, и тогда комбат, холодея от предчувствия, немедля связался с Особым отделом дивизии. Спустя еще полчаса, передав батальон своему начштаба, Мокрецов возглавил прочесывание тылов дивизии.

А тело ординарца лишь спустя два дня обнаружит старшина медицинской службы Ольга Ухватова. Она пойдет за водой за мысок, недоступный для немецких снайперов, и окунет котелок в воду. А когда наклонится, чтобы и самой напиться, то увидит из воды безжизненный взгляд мертвого Василия Ерохина.

Криком раненой птицы отзовется эхо. И в тот же миг забьется голубь на далекой Вологодчине в окно Евдокии Ерохиной, и кольнет ее сердце предчувствием беды…

Глава 7

СССР, Кольский полуостров. Хибины – Ловозеро. 12 августа 1941 года

Вытянувшись в цепочку, группа Шеффера зелеными призраками бесшумно удалялась в тыл от передовых позиций русских.

– Все прошли, штурмбаннфюрер! – в самое ухо прошептал долговязый Вирт, обжигая распаленным дыханием.

– Тело унесли?

– Да! В ручье притопили! А монах-то, а?! Сущая бестия! Русские пулеметчики спали, как дети! Но надо спешить, скоро смена, тревогу поднимут!

– Не поднимут. Им приказано «забыть» все, что видели.

– Даже так?! Ну и ну!

– Вперед, вперед, унтер-офицер! Нам одним броском нужно выбраться отсюда!

– Яволь, герр штурмбаннфюрер…

С походными ранцами за плечами они шли, не снижая темпа. Проделавшие немало длительных марш-бросков в северной части Финляндии, они быстро втянулись в привычное ремесло и сейчас шли, не чувствуя никаких признаков усталости. Впереди с интервалом пятьдесят шагов попарно следовали две головные группы. За ними на такой же дистанции, чутко реагируя на сигналы своего дозора, держалось основное ядро группы. Замыкал группу рослый унтер-офицер Вирт с ручным пулеметом наперевес.

Они «плыли» в поднявшемся от болот тумане, огибая пригорки, и выглядели совсем уж сюрреалистичными фигурами из древних сказаний.

«Призраки!»

У Шульги перехватило дыхание, а сердце заколотилось с удвоенной частотой. Шульга зажмурился и вновь открыл глаза, но «призраки» не исчезали. Огибая останец, они плыли по пояс в тумане, скрываясь за поворотом.

Полина, ладная молоденькая учетчица из саамской оленеводческой бригады, придвинулась к нему пышущим жаром обнаженным телом и, обнимая, прошептала что-то в сонной истоме. Призывно белели ее полные упругие груди. Не удержавшись, он поцеловал ложбинку меж грудей и тут же прикрыл рот девушки ладонью.

– Ш-ш-ш…

Девушка вздрогнула, и ее карие раскосые глаза широко распахнулись.

– Немцы!

Тело девушки напряглось.

– Тихо, Полюшка! Тихо… – выдохнул он, прихватывая губами мочку ее уха: – Слушай меня! Они совсем рядом. Мы погодим еще минуток с пяток, затем ты оденешься и мигом на пост, к начальнику моему, лейтенанту Караваеву! Доложишь, мол, так и так, старшина Шульга обнаружил немецких диверсантов и пошел по их следу. С полтора десятка их будет, и пару ручных пулеметов приметил. Идут они, видимо, от Кировской железной дороги, знать, диверсию какую там уготовили?! Пусть проверят! А сейчас они вроде как направляются в сторону Умбозера. Там путь один, я их не потеряю. Скажешь, чтобы сообщил куда следует, а тропу я буду метить, чтобы на след встали. Все поняла? Тогда одевайся.

Девушка обхватила старшину руками и прижалась к нему.

– Надо, Полюшка! Время теряем…

Он поцеловал ее в податливо-теплые губы и разомкнул объятия. Быстро одевшись, сноровисто намотал портянки и спустя считаные секунды стоял уже на ногах. Он вглядывался в том направлении, где скрылись немцы, но уже ничто не выдавало их недавнего присутствия.

– Поль, а Поля! – Старшина обернулся и увидел едва заметно качнувшиеся ветки.

– Вот егоза! – одобрительно крякнул Шульга.

Он располосовал оторванные от нательной рубахи рукава на два десятка белых ленточек. Затем вынул из ножен трофейный финский нож, сунул за голенище сапога и проверил пистолет.

«Эх! Всего шесть патронов, и запасной-то обоймы нет, – мелькали в его голове обрывки мыслей. – Ну ничего, мне с ними не воевать, а там и наши подоспеют… Полина девушка шустрая, в полчаса обернется… Полчаса ходу, да пока Караваев позвонит, сколько нашим нужно?.. Так, ближайший гарнизон в Апатитах – это еще три часа… Многовато! Надо будет их как-нибудь попридержать…»

Так он спустился на тропу и скользнул в туман.

Старшина Шульга после госпиталя был прикомандирован к посту ВНОС[17]. Служба изобиловала множеством тревог, но тревоги по большей части были ложными, вражеские самолеты сюда почти не залетали. Так что после отбоя их жизнь в маленьком гарнизоне вновь входила в русло «курортной». Шульга был назначен заместителем командира поста, скромного романтичного лейтенанта Караваева. За глаза солдаты, в основном все пожилые люди, называли своего молоденького командира по имени – Костей. В свободное время солдаты охотно помогали местным жителям из бригады оленеводов в их нехитром хозяйстве, за что всегда были с приварком. Здесь и познакомился двадцатипятилетний таежный охотник Шульга с учетчицей Полиной Гавриловой. Поговаривали, что и ее отец, и дед были саамскими шаманами. Но дед пропал еще перед войной. Его вызвали в районный отдел НКВД, и домой он уже не вернулся. А отец сейчас вместе со стадом кочевал по тундре.

Полина была доброй и отзывчивой девушкой. Узнав про то, что Шульгу бросила жена, изменив ему с городским фельдшером, – это случилось еще в финскую, когда он лежал в госпитале, Полина окружила старшину всяческой заботой и… растопила его сердце. Они стали встречаться все чаще, а когда уж нашли себе уютное место среди крупных валунов на склоне горы в кустарниках, то с той поры все свободное время коротали там…

Вглядываясь вдаль, Шульга опытным взглядом фиксировал маршрут движения группы. Там, где прошла группа диверсантов, по росной утренней траве и боковым кустам тянулся влажный след. А идти по следу было привычным для Шульги делом. Сызмальства он свое время проводил в тайге, помогая деду, охотнику-промысловику. Так что, чувствуя себя вполне в своей стихии, он шел поодаль от немцев, фиксируя передвижение на местности белыми ленточками, повязанными на видимых местах.

А сейчас он замер, стоя на одной ноге, как аист на болоте. Нет, то не хрустнула под чьей-то ногой веточка и не перекатился камешек. Тревога возникла где-то внутри. Опасность он скорее ощутил, чем определил ее по каким-то признакам. Это и было то седьмое чувство, когда в подсознании по каким-то отложившимся в зрительной памяти факторам и изменившимся деталям окружающего мира мозг бьет тревогу и выбросом адреналина заставляет сердце вдвое учащать свою работу. Он аккуратно приставил ногу и уже не шевелился. Опытный охотник, Шульга понимал, что ничто так не проявляется на местности, как движущийся предмет. Поводя по сторонам одними только глазами, он пытался определить, что же его так взволновало.

«Вот оно что!» Влево и вверх от основной тропы на траве виднелись два влажных пятна – как будто кто-то вышел из основной группы и потянул левее курумника вверх.

«Ага, неужели на отдых засобирались?! Наверху более удобного места для охранения и не придумаешь! Сколько вас там? Двое? Трое?..»

Он стоял, не шелохнувшись. Кто говорит, что ранним утром стоит абсолютная тишина, тот не знает природы. Сколько живности оживает в эти часы! И каждая тварь норовит свистнуть, крякнуть, квакнуть, хрюкнуть, пройтись дробной трелью, наконец. Словом, обманчива тишина на заре, а в белые-то ночи и подавно. И Шульга их услышал. То ли каской, а скорее всего, металлической частью оружия немецкий стрелок, поставленный в охранение, неловко чиркнул по камню. И новый звук, как сфальшивившая нота в оркестре, не ускользнул от опытного слуха бывалого охотника.

Шульга задрал голову. Вверху, метрах в тридцати от того места, где он стоял, на каменной гриве был различим только уступ, прикрытый валунами.

«Я бы стал именно там… Ага! Голуби вы мои! Так вы там и есть! Но меня-то вам еще не видно, я не дошел до поворота каких-то три-четыре шага… – Шульга медленно присел и огляделся. – Лучше бы вернуться и зайти к ним с тыла… А не рано ли? Их-то я сниму, а далее? А ну как услышат шум?! Тогда все, а боя мне не выдержать! Уйти-то я смогу, но уйти от них – значит потерять контакт. Что же я скажу своим? Нервы не сдюжили? Нет, старшина, шалишь! Наблюдать и выжидать. А выжидая – нападать. Это и будет по-нашему, по-таежному!»

Шульга расслабился и замер. Спустя минут двадцать раздался тройной посвист. Вроде как синичка, но уж больно резковато на опытный слух.

«Ага! Засобирались!»

Вверху на уступе мелькнула тень, затем еще, и уже оба солдата в камуфлированных прорезиненных комбинезонах вышли из-за валунов и начали спуск. Передний нес на плечах пулемет.

«Вот сейчас, пока вам не до наблюдения…»

Шульга шмыгнул вперед по тропе. Ящерицей преодолев то расстояние, которое отделяло его от основной группы немцев, он увидел их вдруг – всех вместе и прямо перед собой.

«Один, два… восемь, девять… тринадцать! И еще этот… До чего чудной народ фрицы! Где они его выискали?! Вроде на китайца похож… Ну, чистая кикимора! Одним словом, четырнадцать человек всего. Многовато…»

Он лежал среди камней, чуть выше тропы и фиксировал каждое их движение. И гортанный говорок узкоглазого «немца» он услышал и не упустил из виду его дальнейших действий. Тот неподвижно, словно истукан, стоял, повернувшись лицом в сторону Шульги, и что-то объяснял одному из своих.

«Видать, старшему чего-то докладывает!»

Но этот старший что-то тихо скомандовал, и долговязый детина, стоявший неподалеку, махнув рукой одному из своих, подхватился и исчез в кустах.

Это очень не понравилось старшине, и он быстро ретировался назад.

Унтер-офицер Вирт отправил ефрейтора Зауберга вверх по склону, а сам пошел низом:

«Ну, кто там может быть?! Этот тибетец стал чересчур подозрительным. Никто ведь ничего не слышал? Да и Иоганн с Венцелем сидели наверху – и они никого не заметили! Чего же монах-то учуял?»

Он прошел метров сто, вышел на старый след и по нему пошел назад. Где-то чуть позади него и выше соскочил камешек, прокатился, и опять все стихло.

«Зауберг идет! Видимо, и он ничего подозрительного не увидел…»

– Что там? – Шеффер не любил заминок. Обер-лейтенант Шорнборн тоже смотрел на унтершарфюрера с тревогой в глазах.

– Никого, господин штурмбаннфюрер! Почудилось монаху! Сейчас Зауберг придет, может, он что скажет…

Собравшись в путь, стали ждать Зауберга. Минуты ожидания тянулись медленно. Прошло уже не менее десяти минут, но Зауберг не появлялся. Побледневший Вирт опустил пулемет на землю и вытащил из ножен тесак. Кивком указав двум егерям наверх, он сам бросился по тропе туда, где слышал падение камешков.

– Проклятие!!!

Его земляк ефрейтор Зауберг лежал ничком на камнях чуть выше тропы с неестественно повернутой головой. На первый взгляд могло показаться, что ефрейтор упал вниз, оскользнувшись с того валуна.

«Но как?! Это ж ведь Зауберг!!! Он родился и вырос в Тюрингии! Альпинист, он в горах как кошка…»

Вирт присел около тела и осмотрел его. Открытых ран нигде на теле не было, из снаряжения тоже ничего не пропало. Тенью скользнули к нему Шеффер и Шорнборн.

– Что случилось?!

– Вот… упал, наверное. Никаких других следов я не обнаружил… да и кто мог тягаться с ним один на один?!

Над их головами раздалось гортанное монотонное бормотание. Монах, простерев вперед руки, с полузакрытыми щелочками глаз читал нараспев на родном языке, кружась на одном месте.

У Шеффера шевельнулись желваки, а глаза налились гневом.

– Вирт, вы хорошо все осмотрели?!

– Лучше не бывает! Ничего у Зауберга не тронуто, следов нет…

– Бодцан говорит, что здесь дух еще одного человека – чужого!

Вирт побледнел. Не вставая с земли, оглядел кусты и нависшие над тропой камни…

Глава 8

СССР, Москва, Кремль. 11 августа 1941 года

Ступая мягкими шевровыми сапогами по ковровой дорожке, Сталин подошел к краю стола и открыл новую пачку «Герцеговина Флор». Он отогнул золоченую фольгу, глубоко вдохнул аромат папирос, и в его блеклых глазах мелькнул огонек удовлетворения. Выбив прокуренную трубку в пепельницу, он привычно отломил головки у двух папирос и большим пальцем стал вминать в трубку табак.

Время было позднее, но Сталин уже второй час в одиночестве ходил по кремлевскому кабинету, ходил и размышлял. Годы не особенно щадили его и прежде, но начало вероломной войны сильно состарило Иосифа Виссарионовича, покрыв волосы сединой. Раскурив трубку, Сталин присел за стол. Склонившись к желтому кругу настольной лампы, он с задумчивым видом стал изучать справку о странной экспедиции академика Барченко.

Убедившись, что с другой стороны лист хранил девственную чистоту, Сталин удрученно вздохнул и бросил его на стол поверх тощей папки для бумаг. Пососав притухшую трубку, он стал раскуривать ее, а когда это ему удалось, удовлетворенно хмыкнул, но тотчас склонил голову к свету и вновь в который раз перечитал адресованный ему документ:

«…таким образом, по итогам Лапландской экспедиции профессора Барченко, предпринятой им в 1922 году, можно с полной уверенностью утверждать, что в подземельях Кольского полуострова (в районе Сейдозера) действительно расположено некое древнее хранилище…»

Сталин внимательным взглядом ощупывал каждую буковку, будто именно там, за ними и был сокрыт вход в таинственное хранилище. Наконец он оторвался от чтения и потянулся к телефону.

– Не спишь?

– Нет.

– Хорошо, зайди ко мне чуть позже.

Сталин положил трубку, но было заметно, что разговор с незримым собеседником что-то растопил в нем, и его губы под седыми усами тронула теплая улыбка. Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

Дело по экспедиции Барченко ему доставили почти месяц назад. Но время тогда было тяжелое, немцы так наседали, что у него не хватало ни сил, ни времени вникать в детали самой заурядной на первый взгляд экспедиции. Вспомнил он о ней сегодня утром, когда начальник контрразведки Абакумов сообщил ему о работе вражеского передатчика в районе Кольского полуострова и предположил, что там, на Севере, немцы затевают нечто каверзное.

Сталину сразу же и вспомнились слова Странника: «На Север немца не пущать! Нельзя ему туда. Держись за Север…»

Сталин долго сидел, не меняя позы, затем кисть с узловатыми пальцами скользнула с подлокотника, крабом оседлала кнопку на селекторе, и в приемной на столе у секретаря Поскребышева прошелестел звонок.

Дверь тотчас распахнулась, и в кабинет вошел приглашенный на столь позднее время начальник Главного архивного управления НКВД.

Мохнатые брови Сталина взлетели вверх.

– Я просил вас, товарищ Никитинский, собрать мне все материалы по экспедиции академика Барченко! А это что?! – Сталин раздраженно кивнул на стол.

Никитинский проследил за взглядом, увидел тощую картонную папку для бумаг и по неразвязанным тесемкам понял, что Сталин ее так и не раскрывал.

– Мы перерыли все архивы. Сожалею, но других материалов по экспедиции Барченко обнаружить пока не удалось. Если позволите… – Никитинский подскочил к столу, с готовностью развязал тесемки, но под тяжелым взглядом Сталина спохватился. – Если вкратце резюмировать их суть, то на первый взгляд становится очевидным, что инициатором экспедиции профессора Барченко еще в 1920 году выступил академик Бехтерев. Якобы это именно он после доклада Барченко «Дух древних учений в поле зрения современного естествознания» на институтской конференции в Петрограде предложил профессору заняться поиском научного объяснения феноменов телепатии, телекинетики, гипноза…

– Двадцатый год, и… экспедиция от института?! Вот лично я, товарищ Никитинский, и предположить не могу – кто бы мог в то смутное время снарядить экспедицию на Кольский полуостров, да еще с такой абстрактной целью?

Сталин встал, прошелся по кабинету, исподволь поглядывая на Никитинского, но тот невозмутимо вскрыл папку и вынул пожелтевший листок.

– Мы тоже исходили из того, что в тот период после тяжелейшей гражданской войны стабильное положение существовало только в крупных губернских центрах. Поэтому мы обратились в ранние архивы ВЧК-ОГПУ и нашли соответствующее распоряжение. Вот оно! Его подписал Дзержинский.

Сталин довольно буркнул что-то, рассмотрел со всех сторон листок с витиеватой подписью тогдашнего председателя ВЧК и вновь уставился на Никитинского:

– А каковы были истинные мотивы отправки экспедиции?

Голос Сталина был по-прежнему приглушен, но в нем чувствовалось такое раздражение, что Никитинский невольно вытянулся во фронт. Но Иосифу Виссарионовичу было не до внутренних переживаний начальника архивного управления. Он расхаживал неспешными шагами и вполголоса рассуждал:

– Почему в такое лихолетье по одной только указке, пусть даже и товарища Дзержинского, в какую-то глухомань снаряжается целая экспедиция? И ведь Совнарком-то немедленно выделил огромные средства! Я проверял, документ подписывал сам товарищ Ленин. И еще, для чего в ее состав был включен астрофизик э-э… Александр Кондиайн? Удалось ли что-либо выяснить?

– Никак нет! У нас есть дневник этого астрофизика, но ничего более конкретного найти пока не удалось, мы тщательно проверяли. Согласно же общепринятой версии, экспедиция Барченко отправлялась в Лапландию для исследования загадочного заболевания – мерячения, наиболее часто проявляющегося в районе Ловозера…

– Мерячения?

– Это особенное психическое состояние, в которое совершенно внезапно может впасть человек или же группа людей. Тогда, совершенно отключившись от внешнего мира, они ведут себя так, будто кто-то вселяется в них. Одни начинают говорить на незнакомых им прежде языках, другие, не умевшие плавать, – плавают как рыбы! А то могут вдруг повернуться разом и двинуться строго на север, да так, словно в руках у них компас!

– С этим ясно, продолжайте…

– Слушаюсь! Из дневников астрофизика Кондиайна и других участников нам стало известно, что экспедиция прибыла на место и приступила к поисковым работам в августе тысяча девятьсот двадцать второго года. На перешейке между Ловозером и Сейдозером они обнаружили древнюю мощеную дорогу длиной около двух километров, а в одном из ущелий у Ловозера несколько пирамидальных сопок со следами искусственного гранения. В лесу неподалеку высилась желто-белая колонна в виде гигантской свечи, а под ней лежал большой камень кубической формы. У этого куба с идеальными пропорциями грани были ориентированы точно по сторонам света. Профессор Барченко сразу смекнул, что они находятся в районе, скрывающем в себе нечто большее, чем заурядное «древнее святилище». Ведь и восходящие рубленые ступени на горе Нинчурт, и развалины каменного моста, и пятнадцатиметровый каменный желоб, уходящий в звездное небо, и, наконец, множество обработанных гигантских плит со следами технологических пропилов – все это свидетельствовало о следах какой-то загадочной древней цивилизации. Но местные жители (лопари) с крайней неохотой отнеслись к расспросам профессора. Удалось лишь выяснить, что у пирамид ими овладевает нечто, похожее на… мерячение. Кроме того, оказалось, что и перед Роговым островом, находящимся вблизи их становища, лопари испытывают благоговейный страх.

Связав все воедино, Барченко захотел выяснить сущность этого явления и побывать на острове. Но лопари наотрез отказались предоставить ему лодку. По их словам, одно только приближение к Роговому острову может обрушить на них многие несчастья. Однако исследователи как-то раздобыли лодку и предприняли попытку самостоятельно достичь запретного острова. Но предсказание лопарей сбылось, едва они отправились вплавь. Разразилась буря, и на воде поднялся такой сильный ветер, что поломал их мачту. Так что исследователи с великим трудом добрались обратно. И тогда Барченко пошел к шаманам. Он уговорил старика Гаврилова допустить его к участию в их магических таинствах. А увиденное повергло профессора в шок. Шаманы легко впадали в летаргический сон, демонстрировали сеансы каталепсии, а самое удивительное было в том, что во время магических ритуалов каждый из тех, кто находился подле шаманов, неожиданно становился медиумом. Спроси его о своем будущем или о судьбе иного человека – непременно ответит! И в этом своем состоянии, по словам Барченко, такие люди были абсолютно защищены. Можешь хоть ножом их проткнуть, хоть углями жечь, никакого вреда не причинишь.

– А… мерячение у пирамид, чем же оно было вызвано?

– А вот здесь, по словам профессора, и кроется самая великая загадка, товарищ Сталин! Ему удалось установить, что мерячение вызывается каким-то местным, но весьма мощным излучением. И Барченко нашел лаз у какой-то круглой сопки, по его словам, это был замаскированный вход в подземелье. Однако проникнуть туда ни ему, ни его спутникам не удалось. Потому как при попытках проникнуть в подземелье они испытывали жуткий страх, поднимающийся в душе. И даже не страх, а практически осязаемый ужас. Так, будто бы с них живьем сдирали кожу! Они покинули то место, но профессор Барченко был убежден, что вся разгадка именно там, в подземелье. Потом, после возвращения в Петроград, Барченко общался с выходцами из Тибета, они и поведали ему, что вход для обычных людей в такие места закрыт.

– А этим… тибетцам было известно – что там?

– Несомненно! Они говорили профессору, что в нашей Лапландии находится Агартхи – подземное святилище, а в нем источник невероятной силы. И святилище – это есть не что иное, как хранилище древних цивилизаций, предшествующих нашей. Якобы там на каменных скрижалях записаны все знания и нашей планеты, и других миров…

– Даже так…

Сталин долго стоял в задумчивой позе, о чем-то размышляя, так что когда он вновь заговорил, Никитинский вздрогнул от неожиданности:

– Скажите мне, Иосиф Илларионович, профессор не оставил своих предположений обо всем этом?

– Видите ли, в тысяча девятьсот тридцать седьмом году Барченко был арестован, но после ареста все его дневники и записи куда-то бесследно исчезли. Мы ведем их поиски, а пока нам известны лишь ссылки профессора на «Естественную историю» Плиния Старшего. Опираясь на них, профессор утверждает, что найденная им Агартхи есть не что иное, как легендарная Гиперборея. Только вот, по словам тех же тибетцев, попасть туда, не получив позволения у «царя страха» Шамбалы, невозможно.

– По-видимому, Барченко выступал инициатором экспедиции на Тибет?

– Так точно! Но тогдашний начальник военной контрразведки товарищ Трилиссер категорически запретил снаряжать экспедицию, а более нам ничего не известно. В этой папке все документы, что нам удалось обнаружить.

Кивок Сталина был едва уловим.

Дождавшись, когда за начальником архивного управления закроется дверь, он вновь потянулся к телефону:

– Архивариус…

– Я здесь.

Сталин вздрогнул и повернулся на голос.

Скрытая под панели дверь в дальнем конце кабинета была распахнута, а идущий снизу свет высвечивал силуэт человека далеко не богатырского телосложения. Архивариус, тщедушного вида старичок в стираном-перестираном костюмчике, скрипуче рассмеялся и прикрыл за собой дверь.

Но Сталин не разделил его веселость:

– Уф-ф! Ходишь как призрак, все не могу привыкнуть! Ну, что скажешь? Все слышал?

– Да уж…

Архивариус принес стул от письменного стола и присел рядом.

Они хорошо знали друг друга, ибо еще в начале века в морозную рождественскую ночь 1904 года, будучи ссыльными, бежали вместе из Балаганского уезда Иркутской губернии. Что было доподлинно известно Сталину, так это то, что Архивариус происходил из семьи потомственного дворянина. Но то, как он попал в эту ссылку, так и осталось для Сталина загадкой.

Архивариус же, имея прекрасное образование, а стало быть, и собственные убеждения по поводу судьбы русского народа, никогда ни прежде, ни в более позднее время не поддерживал революционные воззрения молчаливого грузина. Хотя так уж получалось, что в трудные дни судьба их всякий раз сводила вместе.

А с 1918 года, когда под Царицыном Сталин разыскал его в тифозном вагоне и спас от неминуемой смерти, они более почти не расставались. Нет, Архивариус не занимал какую-либо должность советского или государственного служащего и не был известен ни в народе, ни в окружении вождя. Но уже много лет, оставаясь в тени Сталина, Архивариус был тем его единственным человеком, перед которым Сталину не нужно было лгать и оправдывать свои поступки. Особенно незаменим был Архивариус в двадцатых и начале тридцатых годов, когда схватка Сталина со сторонниками «военного коммунизма» достигла апогея. Но в тридцать восьмом Архивариус вдруг запросился:

– Отпусти меня, Иосиф… Хочу в монастыре пожить, душа грязью поросла, мочи нет…

С тех пор они не виделись почти три года. Но когда с началом войны Сталин послал ему записку, в которой было одно лишь слово: «Приезжай», то Архивариус вернулся. Случилось это сразу после того, как Сталина посетил Странник.

Внешности Архивариус был самой неброской. Так выглядит, должно быть, давно вышедший на пенсию бухгалтер какой-нибудь жилуправы или треста по озеленению. Пригладив сухенькой ладонью жиденькие волосы на розовую проплешину, он живо сверкнул глазами:

– Экспедиция Барченко, надо же! Коба, ты же читал материалы о работе моей группы в начале тридцатых? Мы тогда шли по следам «кладоискателей» Троцкого[18]. Сколько работы было проделано, тьма! А из тех всевозможных легенд и мифов, кои мы изучили неимоверное количество, нам не удалось извлечь ни-че-го! Кроме церковной утвари, одни лишь неясные проблески и догадки. Но вот в случае с тем немощным старцем… Так вот, случилось это году в тридцать втором. Исследуя брошенные городища староверов, мои ребятки наткнулись на одиноко умирающего в землянке старца. С виду вроде ничего особенного, обычный старикашка. Только вот в чем штука! Этот забавный старичок называл себя Странником…

Архивариус замолчал, глядя на переменившееся вдруг лицо Сталина. Пауза затянулась, но Архивариус не нарушил ее и вопросов задавать не стал, хотя и сразу понял, что встревожило Сталина нечто, связанное с упомянутым Странником.

Сталин открыл новую пачку с папиросами, но тут же закрыл ее и кивнул Архивариусу. Тот пожал плечами и продолжил:

– Так вот, Странник все время был вне сознания и в горячечном бреду плел россказни о каком-то таинственном князе. Мы привезли его в Москву и поместили в закрытый лазарет. Но в те минуты, когда старец приходил в себя, то от расспросов, как и от еды, он отказывался и вновь погружался в беспамятство. В бреду речь его была бессвязной, а если что можно было разобрать, то все больше о каком-то князе, хранителе пресловутой «звезды Богородицы». Что явится, мол, князь в назначенный срок и откроет мирянам доступ к древним кладезям Гипербореи…

– Но ведь и Барченко утверждал, что открыл Гиперборею?

– Так я к этому и клоню. Этот отрывочный и вроде бессвязный бред старца тогда записала дежурная медсестра, и вся моя группка была взбудоражена вестью об укрываемых староверами сокровищах. Все ждали, когда он пойдет на поправку, а тут… В общем, через пару деньков ранним утром, аккурат к приходу врача, охранник отпер камеру, гля, а старца уж и след простыл. Как будто и не было его вовсе!

– А куда же он делся?!

– Не знаю. Кроватка была аккуратно застелена, подушечка приглажена, все честь по чести, а его самого нигде нет. И решетка на оконце не тронута, и ни на двери, ни на стенах, и нигде еще никаких следов, будто испарился разом. С тех пор Странник как в воду канул. Так более никаких сведений ни о нем, ни о Гиперборее и ни о прочих странниках собрать не удалось.

После рассказа Архивариуса вновь воцарилась тишина. Заложив руку за спину, Сталин расхаживал по ковровой дорожке, погрузившись в раздумья. Наконец он вновь заговорил:

– Таинственный князь, странники и… Гиперборея. Что же на самом деле обнаружил на Кольском полуострове академик Барченко?

Пауза. Затем Сталин прищурился:

– Слушай, а не думаешь ли ты, что немцы тоже смогли пронюхать о Гиперборее?

Архивариус поднял голову:

– Очень даже может быть. Тем более все склоняется к тому, что некто из числа «странников» до сих пор является хранителем информации по доступу в это хранилище.

Архивариус умолк. Хорошо изучивший Сталина, он знал, что таит в себе его немигающий взгляд.

Голос Иосифа Виссарионовича был едва слышен:

– Слушай меня внимательно! Надо полагать, что там сокрыто нечто такой силы, что при обладании самой малой толики ее все золото мира нам покажется сущим пустяком. Сейчас такое время, что мы не можем, не имеем права допустить туда ни немцев, ни кого бы то ни было еще. Так что наиважнейший вопрос сейчас – кто мог изъять бумаги по исследованиям академика? И не на немцев ли это сработано?

Глава 9

СССР, Кольский полуостров. Хибины – Ловозеро. 12 августа 1941 года

Шульга зевнул тот момент, когда унтер-офицер Вирт возник у тела убитого им немецкого диверсанта. И когда вдруг увидел над трупом его долговязую фигуру, ему стало не по себе.

«Что ж ты, Санек! Варежкой зевать тебе сейчас никак не годится! А ну вот так бы сейчас к тебе подкрались…»

Он передернул плечами, на всякий случай оглянулся, и волосы встали дыбом у него под пилоткой – что-то темное мелькнуло из-за камня и кинулось к нему. Он дернул рукой к поясу, но кто-то припал рядом на камни и зашептал прямо в ухо:

– Тиха, Санька! Это я, Гаврила, пришел.

Готовый проткнуть извлеченной финкой приземлившееся рядом тело, Шульга дрожащей рукой отвел острое лезвие от бока старика Гаврилова.

– Уф-ф-ф! Носит тебя старого… смерти ищешь?

– Зачем смерть? Смерть моя рано не приходи. Смерть немесу, однако, приходи, – едва слышно ответил старый шаман Гаврилов, отец его зазнобы Полинушки.

– Franz! Kom hier![19] – донесся снизу голос.

Еще один солдат вышел из укрытия. Вчетвером они взяли тело своего товарища, уложенное на плащ-палатку, и понесли. Офицер с пистолетом в руках еще долго вглядывался в окрестности. Но вот и он исчез за поворотом.

Шульга взялся за старика:

– Ты почему здесь? Где Полина, ты ее видел?

– Видел, видел! Девка говори – иди к Санька Шульга, его за немеса ходи! Ему помогай надо. А девка наших солдат пошла звать.

– А как ты понял, что я здесь, на скале?

– Твоя смешной, однако! Я смотри – где немес? Внизу немес. Где Санька? Моя думай, Санька – охотник, должен вверх ходи. – Старый шаман невозмутимо посмотрел на Шульгу, а потом вновь зашептал: – Моя думай, плохая немес сюда ходи.

– Все они плохие, где ты хороших фрицев видел? Сейчас вот пойдем следом и сделаем так, чтобы их меньше стало. – Он был рад приходу старика, но не время было теперь разговоры заводить.

А старик Гаврилов только укоризненно покачал головой: «Непутевая нынче молодежь, совсем не слушают стариков».

Шульга тем временем отпорол от подола своей нательной рубахи еще добрый кусок ткани и располосовал его на тонкие белые ленточки. Повязав одну на верхушку низенькой елки, Шульга сунул остальные в карман, оправил гимнастерку и соскользнул вниз.

Старик распознал намерения Сашки метить путь для бойцов из группы преследования и, одобрительно крякнув, бесшумной тенью метнулся следом. После распадка, где укрывалась группа немцев, тянулась узкая тропа, петлявшая среди кустарников.

Они пошли быстрым шагом, изредка останавливаясь на развилках, чтобы пометить ленточкой свой путь.

– Санька, стой! – Громкий шепот старика был похож на шелест ветра в кустах.

– Вижу…

Он обследовал глазами длинную ветку, свесившуюся через тропу. Противопехотная мина была зажата у корневища, а ветка отогнута к тропе распоркой. Прикоснись он к ветке…

– Ай да дед! Порхали бы мы сейчас в небесах, как те синички.

Потом потянулся по сторонам лес. Сосны и тощие ели, нависая с обеих сторон над дорогой, создавали внизу сумеречный фон. Лишь голубая полоска неба, плывшая вверху над просекой, вносила разнообразие в это бушующее царство зелени. Все утонуло в неведомых ароматах. И обострившийся слух Шульги стал по-иному воспринимать тишину леса. Посвистывали о чем-то невидимые его обитатели. Под ногами похрустывали веточки да, постукивая, отлетал задетый чьей-то ногой камешек.

Шли они споро. Оставив сбоку большую круглую гору, они вышли к болоту. На большом пространстве кое-где дыбились кочки, а вся поверхность была сплошь затянута растительностью. Но при малейшей попытке сделать хоть шаг весь этот «ковер» пружиняще прогибался под ногой и вся поверхность угрожающе колыхалась.

– Эх, спрямить бы! Мы бы враз перед немцем и оказались, а, дед?

– Санька, ты сюда не ходи, я знаю, здесь гиблое место!

– Да уж какое гиблое? Таких топей, как в Сибири, я здесь и не видывал. Болото как болото, камень кругом, а внизу мерзлота – откуда топи взяться?

– Нет, Санька! Сюда не ходи. Ручей рядом, вдоль него пойдем. Немес тоже прямо не пошел, жить, однако, хочет!

Рот старика исказился в беззвучном смехе, и он скрылся в кустах.

Шульга тоскливо окинул взглядом огромное болото и покорно побрел за Гавриловым. Он помнил присказку старых таежников: «не тот путь в тайге короток, что прямо ведет».

Потратив чуть более получаса на обход болота, они благополучно вышли то ли к ручью, то ли к безымянной речушке, струившей свои прохладные воды вдоль опушки мощного ельника. Следы немцев здесь терялись.

– Места эти ты знаешь, дед? Куда-то их понесло?

– Отчего не знать, скоро Бугай-гора впереди будет, места знакомые. И немес никуда не денется, скоро нагоним!

Они перебрались через ручей и пошли по лесу, но до Бугай-горы им потребовалось целых три часа ходу. И они вкупе с бессонной ночью съели остатки их сил.

Шульга шел замыкающим и видел, что и Гаврилов здорово устал. Да и небо, словно вторя их ощущениям, чернело столь стремительно, что того и гляди, оно вот-вот разродится дождем. Гаврилов тоже все чаще стал поглядывать по сторонам, и вскоре Шульга увидел эту крутобокую гору, уходящую справа пологим склоном, а на склоне этом и извилистую каменистую тропку. Следы немцев тоже вели к ней.

Шульга стал всматриваться вверх, но ничего подозрительного не заметил.

– Немцы наверняка повыше на ночлег забрались, надо бы обойти их…

– Не успеем, Санька! Надо скорее здесь укрытие искать! Буря идет!

Старик беспокойно вертел головой по быстро темнеющему небу. Подул ветерок. Первые капли были редкими, но крупными. Небо чернело прямо на глазах.

– Быстрее… – Слова старика потонули в грохоте грома.

Стало просто темно. Лишь молнии, с треском расползавшиеся по небосводу, зловещими сполохами подсвечивали окрестности.

Они помчались в гору с такой прытью, словно и не было позади более двух десятков километров пути. Пробегая мимо скального уступа, старик затормозил. Шульга чуть не сшиб его:

– Ты чего…

Гаврилов указал на замеченную им расщелину, но сказать ничего не успел. Гроза настигла их. Под блеск близких молний и все нарастающий грохот грома к ним с шипением приближалась серая стена воды. Старик шмыгнул в расщелину и махнул оттуда рукой:

– Санька, давай сюда! – Голос его прозвучал зычно и трубно, как из подземелья.

Шульга едва успел заскочить следом, как с небес хлынул самый настоящий ливень. Небо озарилось сплошными вспышками молний. Гром безумолчно и с ужасающим грохотом бил по перепонкам, вода лилась сплошной стеной, но это все осталось за их спинами.

Шульга чиркнул трофейной зажигалкой и повел рукой впереди себя:

– О! Так здесь настоящая пещера!

Они протиснулись через узкий проход и почувствовали себя в другом мире. Здесь было тепло и сухо, лишь росчерки молний яркими сполохами гуляли на стене, противоположной входу.

– Еду готовить будем? – Шульга уже возлежал на каменном полу, блаженно вытянув ноги.

Впрочем, про еду он спросил машинально, потому что глаза слипались уже сами по себе, и единственное, что ему было сейчас необходимо, так это сон.

Старик Гаврилов скинул с плеч котомку и тоже прилег, скрутившись калачиком. Шульга полежал немного, но вдруг встал и вновь чиркнул зажигалкой.

– Ты что, Санька? Спать давай. Буря долго будет, немец тоже сейчас спи, отдыхать надо. Завтра долго идти.

Но Шульга уже находился у противоположной стены, у груды обвалившихся камней. Им двигало не простое любопытство. Еще чиркнув зажигалкой в первый раз, он уже тогда обратил внимание, что пламя вопреки логике сильно клонит не в сторону выхода, а в глубь пещеры.

Ага! Шульга погасил зажигалку и стал разбирать заложенное несколькими крупными кусками скальной породы отверстие. Старик быстро смекнул, в чем тут дело, и присоединился к Шульге. Они не боялись привлечь шумом немцев, во-первых, потому что немцы должны были находиться где-то выше, а во-вторых – удары грома почти беспрерывно следовали один за другим, создавая такую какофонию звука, что заглушалось все иное.

Наконец им удалось разобрать завал, и открывшийся проход позволил протиснуться в него. Они пролезли через него и оказались в просторном помещении, уходящем в глубь горы. Яркий мечущийся свет от молний проникал сюда сквозь неплотно заложенный выход с противоположной стороны, так что потребности в факеле не возникло. Вдоль правой стены был уложен небольшой штабель тюков и ранцев, а сверху лежала пара плоских ящиков. С боков они были помечены какими-то литерами из цифр и латинских букв. А на темно-зеленых крышках распластались зловещие белые орлы с немецко-фашистской свастикой в когтистых лапах.

Глава 10

СССР, Москва, Кремль. 12 августа 1941 года

– Как вы думаете, товарищ Абакумов[20], кто из них выйдет победителем?

Из высокого проема окна, выходившего во внутренний двор, Сталин наблюдал за ожесточенной битвой двух воробьев, не поделивших брошенную на мостовой корку хлеба. К этому времени пыл их борьбы поиссяк, и только молоденький воробышек юрко сновал вокруг корочки, то и дело исподтишка поклевывая ее. Старый же воробей сидел над ней, нахохлившись, и зорко следил за своим меньшим собратом. Поднять и унести ее, наверное, было не под силу обоим, но право обладать трофеем никто не хотел уступать.

– Я думаю, товарищ Сталин, что молодой воробей победит!

– Вы думаете так, потому что он моложе, а значит, сильнее?

– Нет, товарищ Сталин! Я думаю, он победит потому, что он голоднее.

Сталин пыхнул облачком ароматного дымка из трубки и с интересом посмотрел на Абакумова. Ведь и он по существу был еще очень молодым человеком, в свои тридцать три года занимая пост начальника Управления Особых отделов НКВД.

– А вы диалектик, Виктор Семенович! И вы правы, именно голодным уготована победа в грядущих революциях. Сытый когда-нибудь да теряет цепкость и чутье – самые необходимые качества в борьбе за выживание.

Сталин принялся по своему обыкновению прохаживаться по кабинету. Провожая взглядом его сутуловатую фигуру, Абакумов силился понять – к чему клонит вождь, приглашая его к дискуссии на столь необычные для контрразведчика темы?

– Революционная борьба – это борьба не только между классами, как ошибочно упрощают это понятие наши некоторые идеологические работники. Эта борьба ведется и теми, кто еще вчера являлся единомышленником, но, изначально поставив неверные цели, проиграл в борьбе за власть в России. Троцкий и его приспешники в нашей стране уничтожены, но нам известно, что остались еще и те силы, что стояли за спинами этих псевдореволюционеров. Они и ранее пытались вернуть утраченные возможности, используя некоторые естественные противоречия в поступательном движении нашего молодого государства. Надо полагать, что эти планы имеются у них и сейчас, когда мы оказались втянутыми Гитлером в страшную войну.

Иосиф Виссарионович остановился у дальнего торца стола и повернулся к Абакумову:

– Какие методы они могут использовать? Вы, как человек, стоящий на страже государственной безопасности, можете предположить – какова методология тех, кто захочет вернуть утраченные позиции? На чем основаны их ожидания? Предательство свойственно человеку со времен сотворения мира, но мы уверены, что с Гитлером им тоже не по пути. Тогда что же выходит? Надо ли понимать их позицию так, что после нашей победы над немецким фашизмом мы будем втянуты в новую, еще более ожесточенную борьбу?

– Я думаю, товарищ Сталин, прежде всего у них может превалировать ошибочное представление о якобы сочувствующих им членах нашей победившей партии…

Сталин с интересом в прищуренных глазах взглянул на Абакумова:

– О «якобы» сочувствующих? Вы полагаете, среди нынешних членов партии нет ни одного их единомышленника?

Абакумову бы с ходу уйти от опасной дискуссии, но он понял, что попал в ловушку. Улыбнувшись, он развел руками:

– Иосиф Виссарионович, мне не чужда аналитическая работа, но…

– Нет-нет, товарищ Абакумов! – погрозил пальцем Сталин. – Я не дам вам уйти от ответственности! Вы полагаете, что Сталин в одиночку должен отстаивать и защищать священные завоевания революции? Вы коммунист! Пришли в органы ОГПУ по партийной путевке и уже почти десять лет находитесь на переднем крае защиты безопасности нашего государства. Кому, как не вам, знать – кто делал революцию в белых перчатках, а кто пришел в нее откровенным стяжателем и мародером! К сожалению, такие горе-революционеры еще находятся в наших рядах. Но они не удовлетворены своим нынешним положением… – Сталин взглянул на оставленную наркомом НКВД папку на столе и глуховатым голосом продолжил: – Разместив в свое время награбленное народное добро в зарубежных банках, они обеспечили себе финансовое благополучие, но не могут его реализовать в нынешних условиях. И они будут раскачивать лодку… – Сталин старательно пососал потухшую трубку, затем положил ее на стол и вновь заговорил: – Мы можем продолжать их физическое уничтожение. Но этого мало, их средства будут и дальше работать против нас.

Он подошел к окну, выглянул и, оглянувшись, поманил к себе Абакумова. На нижней ветке кустарника у мостовой сидел в луче яркого солнечного света старый воробей. Молодого воробья поблизости нигде не было. Но и от корочки хлеба не осталось и крошки.

– Вы оказались правы, Виктор Семенович. Но взгляните на старого воробья – ему хорошо! Почему он чувствует себя так хорошо? Ваше мнение?

– Я думаю, что он не был голоден, а тут еще и утреннее солнышко пригрело, он задремал… В общем, я думаю, в этом состоянии блаженства он и не обратил особенного внимания на исчезнувшую корочку.

– И опять вы совершенно правы, товарищ Абакумов! Сытость иногда вызывает блаженное чувство покоя. Для государственного деятеля, да и для вас, контрразведчика, – очень опасное чувство. Ведь если неразумные пташки теряют при этом только хлебные крошки, то нам такое сытое блаженство грозит потерей самого государства. Рано или поздно, но всегда найдутся более голодные и жаждущие власти.

Вождь посмотрел на Абакумова, словно желал убедиться, насколько тот проникся важностью предстоящего разговора. Затем подвел его к столу, усадил и сам сел напротив:

– Скажите, что вам известно об экспедиции академика Барченко?

Переход с одной темы на другую показался Абакумову бессвязным и потому слегка сбил его с толку, но уже в следующее мгновение он собрался с мыслями:

– Об этой экспедиции я впервые услышал, когда принимал у товарища Меркулова дела по контрразведывательным мероприятиям возглавляемого им Управления госбезопасности НКВД СССР.

– Расскажите мне о том, что вам известно!

Абакумов с готовностью расстегнул свою папку:

– Эти материалы у меня с собой, разрешите? – Он раскрыл закладку с указанием на сороковой год и полистал немного. – Вот! В августе сорокового на Кольском полуострове был зафиксирован выход в эфир неопознанной радиостанции. Вслед за этим в тот район прибыл советник германского торгпредства Вильгельм Шорнборн, на деле являвшийся сотрудником немецкой разведки. Делом занималась оперативно-розыскная группа Особого отдела Ленинградского военного округа. Шорнборн тогда ушел от них, убрав двух своих подручных из числа работников Петрозаводского топографического отряда. Но руководителю группы, капитану Архипову, удалось установить, что абвер шел как раз по следам этой самой экспедиции академика Барченко, предпринятой им в тысяча девятьсот двадцать втором году.

– Так вы говорите, что это установил капитан Архипов?

– Так точно! Но сейчас появились некоторые дополнительные обстоятельства…

– Говорите, я вас внимательно слушаю!

– Вчера неподалеку от того района в тылу нашей 122-й стрелковой дивизии опять выходил в эфир вражеский передатчик. Мы предполагаем, что…

Сталин побагровел и встал. Вскочил следом и Абакумов.

– Все, что происходит на Северном фронте, товарищ Абакумов, отныне должно находиться под вашим неусыпным контролем! Мы не имеем права допустить врага в глубь Кольского полуострова. Об этом и речи быть не может! Хватит с нас и того, что мы потеряли из-за ротозейства некоторых военачальников.

Сталин прошел к дальнему краю стола, где у него лежали папиросы, но набивать трубку не стал. Остывая от гнева, он закрыл пачку «Герцеговины Флор» и вернулся на место.

– Перед вами на столе, товарищ Абакумов, лежат две папки с материалами об экспедиции академика Барченко и докладом бывшего наркома НКВД Ежова. Возьмите их и ознакомьтесь. Внимательно прочтите! Не торопитесь, подумайте… Мы предполагаем, что Барченко обнаружил в Ловозерской тундре нечто очень интересное для нас. Свои выводы и научные обоснования он привел в отдельной тетради. Кроме того, профессор Барченко руководил у нас секретной лабораторией нейроэнергетики. Нам известно, что он поставил удачные эксперименты по передаче мысли на расстояние, ставшие заключительными в его научном труде «Введение в методику экспериментальных воздействий энергополя». Но и его отчет по экспедиции, и все научные труды бесследно исчезли после ареста в тридцать седьмом году.

Вам, товарищ Абакумов, необходимо разобраться в этом деле! Кто мог изъять из архивов отчеты академика Барченко? Можно ли это увязать с интересом абвера к определенному району советской Лапландии? И что вы готовы предпринять, чтобы не только препятствовать немцам в достижении их цели, но и для того, чтобы нам эти их цели также стали известны? И запомните, товарищ Абакумов, я должен знать обо всех мероприятиях, которые вы запланируете. И еще… разыщите капитана Архипова. Думаю, будет логичным поручить именно ему оперативную охрану известного нам района от посягательств абвера. Вряд ли стоит посвящать в это дело еще кого-нибудь, вы как думаете?

– Согласен с вами, товарищ Сталин!

Глава 11

СССР, Кольский полуостров. Хибины – Ловозеро.

13–14 августа 1941 года. Старшина Шульга

Свастика белела на ящиках так отчетливо, что пораженный Шульга не сразу среагировал на слова Гаврилова.

– Э-э-э… Санька!

Старик держал в руках какую-то потемневшую от времени деревяшку, поднятую с пола. Вглядевшись в узорчатую рукотворную резьбу, он встревожился и повторил уже сказанное ранее:

– Немес нынче очень плохой пришел.

– Опять ты за свое!

Старый шаман только глянул на Шульгу странным взглядом, но ничего не ответил.

– Ладно, старик, непогодь мы переждали, идти нужно. И так много времени потеряли, оторвутся от нас, где их мы потом найдем?

– Э-эх! Твоя башка совсем думай нету! – Старик постучал костяшками пальцев по лбу Шульги. – К Сейдозеру идти надо и немеса там ждать. Он сам туда придет.

– К Сейдозеру, говоришь? Это же сколько еще топать? И так вторые сутки за ними гонимся… Послушай, а если не туда они идут? А если они взорвут по пути чего-нибудь?

– Кого немес тундра взорви? Меня? Олень? Совсем Санька очумел: столько немес – один олень взорви! – Старик беззвучно посмеялся, затем похлопал Шульгу по плечу. – Пойдем, однако. Гаврила короткий дорога знает.

Старик вел Шульгу одному ему известными тропами. Шли весь день, останавливаясь лишь, чтобы утолить жажду и наскоро перекусить. Перевалив через скалистую гряду, они переправились через норовистую речушку, едва отжали мокрую одежду и снова двинулись в путь.

Заночевали в сухом ельнике, когда путь им преградила обширная каменная россыпь, и идти уже было невмочь. И только, казалось, Шульга коснулся головой импровизированной подушки из лапника, как старик уже тряс его за плечо. Занималось раннее утро.

Над костерком шкворчали в собственном жиру куски вяленого сига да закипал котелок с чаем. Плотно позавтракав, они снова двинулись в путь. Старик Гаврилов был неутомим. Аккуратно ступая по камням и лавируя среди покатых валунов, он споро вел Шульгу по курумнику. Сызмальства привычный к долгим переходам по тайге, Шульга только диву давался необычайной выносливости старика.

И на исходе дня, когда уже казалось, что замшелому каменному царству не будет конца, справа вдруг открылась обширная водная гладь Ловозера, а впереди, заслоняя горизонт, возникла огромная двугорбая гора.

– Санька! Видишь – это Нинчурт. Запомни, немес туда идет! Твоя пока туда не ходи, твоя ходи вон в ту расщелину и сиди тихо. Немес скоро будет, жди!

– А ты куда?!

– Твоя смешной, Санька! И глупый. Моя ходи к Сейдявр и говори ему – немес плохой! Не пускай его к себе!

Шульга ничего из сказанного не понял, но поспешил в указанное стариком место. Он с уважением относился к суевериям. Была в его деревне бабка-ведунья. Все взрослое население их деревни прошло через ее руки. Знатной она была повитухой. Вот и ему, когда горластый Шульга первым криком порадовал деревню появлением на свет, она тоже перерезала и повязала пуповину. Она ведала, когда белку бить, куда за кедрачом идти, когда зерно в землю бросать. А уж погоду предсказывала – за неделю вперед! Лечила и хвори, да все больше травами да заговорами. И когда за ней приехали на телеге из далекого райцентра, все так и подумали, что у того, что в красных шароварах, с заморской фамилией Фейгельзон кто-то из родственников хворый лежит. Но в деревню она уже не вернулась. Страшную правду привез им демобилизовавшийся солдат Степан Тимерин, вернувшийся в деревню аккурат через два месяца после ее исчезновения.

– Стрельнули их всех в Бологом яру, всех осьмнадцать душ, сплошь старые бабки со всей округи да кузнец Никодим, что из Ольховатой. За контрреволюционную пропаганду и оболванивание народу, значить.

С тех пор в округе ведуньи и перевелись.

Шульга забрался на широкий выступ, заполз в расщелину и притаился. Обзор здесь был великолепный. До правой вершины той двугорбой горы, куда, по словам старика, идет немчура, отсюда было около часа ходу. И им действительно было удобнее всего подниматься здесь. А выйти они могут оттуда только из-за тех камней…

Уяснив для себя диспозицию, Шульга прислонился спиной к прохладной скале и стал вспоминать свою деревню…

Вначале ему показалось, что среди камней мелькнула тень. Но вот гулко скача вниз, прокатился увесистый камешек, сорвавшийся из-под чьей-то ноги, и на площадку один за другим бесшумно стали выходить вооруженные люди в пятнистых комбинезонах. Они остановились, разглядывая путь наверх.

Шульга затаился. Диверсанты тем временем разоблачились, и Шульга распознал среди них двух офицеров. Тот, что с темной бородкой с проседью, был, вероятно, старшим, потому что разложил карту, а второй офицер стал что-то докладывать, в то время как остальные рассредоточились вкруговую и ощетинились стволами автоматов.

«Ишь, выучка какая!» – подумал он. Но дальнейший ход событий заставил Шульгу понервничать. Оба офицера с частью группы из семи диверсантов и старого монаха подхватили свои ранцы и оружие и… двинулись восвояси. Они вытянулись один за другим и стали спускаться по направлению к Ловозеру. Оставшаяся же часть под руководством рослого унтершарфюрера потянула вверх.

«Разделились! – стал соображать Шульга. – А мне куда? Идти за группой с офицерьем? А что? Старик Гаврилов должен вот-вот появиться, он-то за этими оставшимися и досмотрит. Небось поймет, что меня нет, а этих упускать никак нельзя…»

Он спешно сполз вниз и шмыгнул в заросли корявого березняка. Шульга не мог видеть, когда объявился старик Гаврилов. А если бы и увидел, то сильно бы удивился. Потому что появился старик вовсе не там, где он предполагал. Старик находился на другой стороне ущелья. Он сидел на вершине скалы, напротив того самого места, куда шли немцы. Одетый в шаманские одеяния, с большим бубном в руках. Шаман уселся лицом к солнцу и стал ждать…

Шульга несся по следу и вскоре настиг ушедших вперед немцев, вот их след – свежеполоманная веточка. Он осмотрел все вокруг, затем приник к земле и стал вслушиваться. Его глазам предстал целый мир, скрытый в траве от человеческого взора. Прыгали и скакали со стебелька на стебелек разноцветные жучки и букашки, всюду сновали неутомимые муравьи, и от всего этого жужжащего и стрекочущего царства веяло теплом и покоем. И оттого вдруг, хлюпнув неподалеку так, будто трухлявый пень свалился в воду, громкий звук диссонансом вторгся в умиротворяющий покой природы.

Шульга довольно осклабился – кто-то неосторожно скользнул ногой с кочки в воду. Выждав еще пару минут, Шульга двинулся следом, держась от немцев на почтительном расстоянии. Как ни исхитрялись фашисты, но от его глаз на ковре изо мха и лишайника ни одна деталь не могла ускользнуть.

Следы вели через небольшую каменистую равнину, посреди которой зеленело затянутое плотным ковром ряски озерцо, и вдоль ручья вошли в урочище смешанного леса. И когда впереди внезапно вырос желто-белый каменный столб, напоминающий гигантскую свечу, Шульга остановился. Этот столб торчал посреди большой поляны, а вокруг там и сям горбились рукотворные каменные пирамидки. Немцы обогнули поляну по самому краю, и их следы вели к высившейся с противоположной стороны округлой сопке. Такие сопки саамы называют вараками.

«Э-э-э! Уж не вход ли там в их очередную тайную пещеру?» Он высунулся было на поляну, но со стороны вараки послышались какие-то звуки, и Шульга прильнул к земле. Он долго лежал, замерев. Отсюда вараку почти не было видно, но Шульга целиком полагался на свой слух.

Но спустя полчаса оттуда не доносилось ни звука, и еще минут через пять он приподнялся. Если бы у вараки кто бы и остался из немцев, то за это время непременно проявил бы себя. По всему видать, что немцы ушли отсюда в полном составе. Он не стал тратить время на обход поляны и бросился к сопке напрямую, лавируя меж валунов. Миновав гигантскую желтую «свечку», Шульга приблизился к подножию сопки и оказался у груды разбросанных камней. За ними находилось углубление в скале. Присмотревшись, Шульга поднял свежую щепочку и как наяву увидел те зеленые ящики, виденные им в пещере на Бугай-горе. Эта щепка была сколота от такого же ящика – с одной стороны она была окрашена в тот же зеленый цвет.

«Стало быть, немцы забрали отсюда хранившийся здесь груз?» Что это был за груз, Шульге и думать не хотелось, ведь там, на Бугай-горе, глядя на ящики, было нетрудно догадаться, что это взрывчатка.

Внимательно оглядевшись вокруг, Шульга довольно ухмыльнулся – лаз в пещеру был в пяти шагах от него, среди вываленных сколышей. Заметить его со стороны было практически невозможно, а с того места, где стоял Шульга, скрытый вход, ведущий внутрь сопки, отчетливо просматривался.

Шульга подкрался к лазу, приготовил оружие и бесстрашно полез вовнутрь. Помещение, в котором он оказался, было сухим и гулким. Но не оглядеться толком, ни сделать еще чего-то он не успел. Странные ощущения вдруг разом навалились на него. Сердце заколотилось с удвоенной силой, вдруг стало очень трудно дышать, а тело изнутри зажгло негасимым пламенем, да так, что страшный зуд охватил кожу. Он рванул ворот гимнастерки и сорвал ее с себя, чтобы унять необъяснимый зуд. Но кожу жгло все сильнее, жечь не переставало и изнутри, и пекло все сильней и сильней! Жуткий страх испытал старшина. Не осознавая, что с ним происходит, Шульга выскочил наружу и помчался прочь от этого страшного места. Ветки секли тело и больно хлестали по лицу, сучья рвали в лохмотья обмундирование, но он всего этого не замечал и бежал гонимый необъяснимым ужасом. Заскочив в непроходимую поросль папоротника, он запутался в ней ногами и с разбега рухнул в какую-то лужу. Казалось, сердце вылетало из груди, в глазах стояла кровавая пелена. Во рту было так сухо, что язык не проворачивался.

Шульга уткнулся лицом в лужу и стал жадно пить. От воды несло илом, но она была холодна и желанна, так что Шульга пил долго и взахлеб. Напившись, он откинулся в траву. А когда сознание понемногу стало возвращаться к нему, он вспомнил рассказ старика Гаврилова о необычном месте среди Ловозерской тундры, откуда возврата обычному человеку нет. Как же он близок был к тому, чтобы потерять рассудок! Пытаясь осознать свое чудесное спасение, он долго лежал в траве. Мокрая земля постепенно вытянула из его тела все тепло, и он сильно продрог. Выбивая зубами нестройную дробь, Шульга встал, и закрутил вовсю руками, и запрыгал на месте, разгоняя кровь. И лишь потом он вспомнил, для чего он здесь.

Страшная мысль о том, что он потерял немцев, заставила его ищейкой заметаться по округе. На его счастье, в этом месте на добрую сотню метров протянулся узкий перешеек, и ни ему, ни немцам не было иного пути, как вдоль этого перешейка. Шульга покрутился по сторонам и вскоре наткнулся на следы немцев. Было видно, что ход гитлеровцев значительно потяжелел – их сапоги глубоко вдавливались в мягкий грунт.

«Стало быть, загрузилась немчура у круглой сопки», – подумал он. По следам было видно, что в их группе изменений не произошло. Но чем дольше он шел по следу фашистов, тем большее недоумение овладевало им – закладывая круг, немцы вновь возвращались к двугорбой горе Нинчурт! В какое-то время он даже начал думать, что он обнаружен, и немцы намеренно «закружили» на местности, чтобы перехватить его в одном из удобных мест. Сам бывалый охотник, он прекрасно знал эту уловку тигра. Выписывая подобные восьмерки по тигровому следу, всегда ощущаешь утробным чувством, что зверь где-то рядом. Притаился – и смотрит тебе в затылок, намереваясь совершить последний прыжок. А чем дольше шли немцы, тем явственнее становилось, что шли они к Нинчурту.

И Шульга решился. Теперь, когда наверняка известен их конечный пункт, незачем висеть у них на хвосте. Он сошел со следа, изменил направление и обогнул болото с наружной стороны. За болотом обрывисто высилось предгорье. Шульга взобрался по скальному карнизу на пологий выступ, откуда начиналась тропа, и устремился вперед. Он знал, где их перехватит. Как-то раз они со стариком Гавриловым шли здесь с котомками, полными оленьего мяса, – старик решил разнообразить рацион бойцов его поста.

Узнавая ориентиры, Шульга вышел точно к тому месту, где тропа от плато выходит слева и тянется прямо к седловине Нинчурта. Но едва он высунулся из-за скалы, как увидел немца, который ошалело несся прямо на него! Перекошенное страшной гримасой лицо, комбинезон изодран, а в левой руке автомат. Времени на раздумья не оставалось – немец был совсем рядом.

Шульга понимал, что выстрелом он насторожит немцев, и гоняйся потом за ними по тундре. Но и другого выхода тоже не было. Он поднял пистолет и мягко нажал на спусковой крючок. Рослый немец замер на бегу, будто напоролся на сук. Широко разинув рот, он завалился вбок и исчез с тропы.

Пистолетный выстрел прозвучал резким, как удар бича, щелчком. Оставалось только надеяться, что немцы, находящиеся в нескольких километрах от него, не встревожатся. И Шульга решил не трогать тело убитого фашиста. Во-первых, чтобы не наследить, а во-вторых, фриц удачно упал средь валунов ниже тропы, и в том месте его будет трудно найти, если только специально не искать. Но свою позицию он все же переменил, переместившись шагов на двадцать назад.

Немцы появились минут через сорок. Он все верно угадал. Каждый из них нес на плече по небольшому плоскому ящику, подобному тем, что он видел в пещере на Бугай-горе. Шульга пропустил их и двинулся следом.

Целый час они потратили на преодоление котловины с каменными бастионами и уже знакомыми, сложенными из сколышей пирамидками. А затем потянулся затяжной подъем по мшистому склону, усеянному щербатыми тесаными плитами. Шульге приходилось держать все большую дистанцию. Прячась за камнями, он проследовал за ними до самого плато, с которого начиналась древняя мощеная тропа. Собственно, это было и не плато, а огромная каменная плита с вырубленными кем-то в древности странными знаками. Шульга все чаще различал под ногами то трезубцы, то косые кресты, а то и вовсе непонятные письмена. А когда далеко внизу перед ним вдруг распахнулась захватывающая панорама темно-бирюзовой поверхности озера, он от неожиданности неловко ступил на вывороченный камень, и камень этот сорвался, и со стуком полетел вниз по склону. Шульга юркнул за массивную плиту, ступенью высившейся на плато, но, на его счастье, и один из немцев, тоже, видимо, зазевавшись на открывшиеся красоты, вдруг запнулся на камнях, вызвав целый камнепад.

Прозвучала отрывистая команда, и пока Шульга, лежа в укрытии, усмирял сердцебиение, немцы расположились на привал.

Шульга утер лоб рукавом. Очень хотелось пить. Облизав пересохшие губы, он с завистью смотрел на хорошо экипированных немцев. Офицеры сидели рядом, о чем-то тихо переговариваясь. Бородатый вынул из своего ранца сверкнувший металлом цилиндрический предмет, свинтил с него крышку, и до Шульги донесся неповторимый аромат кофе.

Шульга сглотнул. Еще перед войной, когда они с командиром, заядлые грибники, вернулись на заставу, командира срочно вызвали в штаб пограничного отряда, и он попросил Шульгу отнести к нему домой грибы. Вот тогда-то его жена, Ольга Тимофеевна, и угостила его этим диковинным напитком. Кофе вначале не понравился Шульге. Привыкший все больше к чаю, он не мог понять, что хорошего в этой обжигающей ячменной горечи? Но, желая сделать что-нибудь приятное этой веселой приятной женщине, он даже попросил добавки. Ну а потом ему еще не раз приходилось бывать у командира дома, и всякий раз Ольга Тимофеевна отмечала его перед командиром за хорошие манеры и потчевала этим напитком. Так Шульга и познал вкус кофе.

Но сейчас, облизнув пересохшие губы, он с ненавистью смотрел на гитлеровцев – жена его командира погибла в первые же минуты войны. На рассвете 22 июня начался артобстрел их заставы, она выскочила к упавшему раненому пограничнику, чтобы оказать помощь, и спустя мгновение на том месте вырос гигантский куст от разрыва снаряда. Когда же пыль осела, кроме большой щербатой воронки, ничего более он не увидел. Только спокойный голос командира заставы капитана Мокрецова слышался где-то неподалеку. Их командир всегда был спокоен, за это и любили его солдаты.

А затем одна за другой пошли немецкие атаки. Фашисты шли волнами, а ряды защитников границы все таяли, и долгожданное подкрепление все не подходило. И со временем сплошная линия обороны распалась на разрозненные очаги… Своего командира Шульга больше не видел. Сам он с ручным пулеметом засел в полуразрушенном пакгаузе, и оттуда, уже контуженного, вынесли его на себе два незнакомых пехотинца.

Где сейчас капитан Мокрецов? Что с ним? В госпитале один танкист сказывал, что их танковый батальон был придан полку, где один из комбатов носил схожую фамилию. Какую? Этого с достоверной точностью танкист не помнил. Но то, что комбат тоже был капитаном – факт! Он ли это? Шульга твердо решил, что когда выберется, то обратится по команде и разыщет того капитана…

Немцы тем временем допили свой кофе, дружно поднялись и вскоре потянулись цепочкой к тропе. Похожая на мощеную дорогу, широкая, но довольно крутая, она через полчаса вывела их на седловину меж двух крутобоких вершин. Об этой горе старик Гаврилов много чего рассказывал Шульге. По его словам, саамы воспринимают ее не иначе, как «грудь матери», и всячески препятствуют проникновению сюда чужого глаза. И теперь это святое место топтали немецкие сапоги.

Они сошли с тропы, протиснулись меж валунов к щербатой скальной плите, преодолев которую, еще долго петляли по мшистому склону горы, пока не вышли к остатку гигантского снежника. Он раньше широким языком тянулся вниз к Сейдозеру, но сейчас, к исходу лета, солнце и дожди сделали свое дело и от гигантского снежника остался этот льдистый горб, нависший над скальным обрывом. Немцы гуськом, страхуя друг друга, спустились вниз и оказались прямо под снежником на каменной террасе. Побросав амуницию и сложив штабелем ящики, всем своим видом они демонстрировали если не высшую степень изумления, то уж немалое удивление точно.

Шульга, оставшийся наверху, не мог понять причин их беспокойства. Отсюда он видел только край террасы, заваленный рухнувшими глыбами снежника вперемешку с каменной осыпью. Единственное, что он смог понять, так это то, что немцы, рассчитывающие здесь встретиться со своими товарищами из оставшейся группы, никого не обнаружили. Оба немецких офицера задумчиво ходили среди обваленных камней и тающих глыб льда, внимательно вглядывались повсюду, но и они в конце концов развели руками.

Недоумевал вместе с ними и Шульга. Тех, оставшихся, было четверо. Одного он убрал на тропе, а куда делись еще трое?

И как назло куда-то запропастился и старик Гаврилов…

Глава 12

СССР, Москва – Кольский полуостров. 12 августа 1941 года

Шифрограмма за № … от 12.08.1941 г.

«Начальнику Управления Особых отделов Абакумову.

Сегодня в 4.30 в 3-м батальоне 715-го стрелкового полка 122-й стрелковой дивизии было обнаружено исчезновение красноармейца Василия Ерохина. Поиски на позициях ничего не дали. Но уже в 11.10 с поста ВНОС № … поступило телефонное сообщение от командира поста лейтенанта Караваева, что его заместителем старшиной Шульгой в тридцати пяти километрах от передовой обнаружена и преследуется немецкая разведывательно-диверсионная группа в количестве до пятнадцати человек. Целью этой разведывательно-диверсионной группы немцев могут быть диверсии на Кировской железной дороге. Косвенным подтверждением этой версии служит и вчерашний выход в эфир радиопередатчика под кодовым обозначением ЗИМ. Мною принимаются все меры к обнаружению и перехвату этой группы и недопущению каких бы то ни было диверсий.

Начальник Особого отдела Северного фронта Куприн».

Шифрограмма за № … от 12.08.1941 г.

«Начальнику Особого отдела Северного фронта Куприну.

Не исключено, что прорыв немецкой диверсионной группы на участке 122-й стрелковой дивизии обусловлен давним интересом немецкого абвера к Ловозерскому району. Учитывая особую стратегическую важность положения дел на Северном фронте, Верховный главнокомандующий поручил мне взять под личный контроль все, что касается жизнедеятельности фронта, и предупредил о недопущении решительного изменения ситуации на фронте в пользу немцев.

В связи с вышеизложенным приказываю:

– для противодействия абверу на Ловозерском направлении создать специальную оперативно-розыскную группу;

– командиром оперативно-розыскной группы назначить капитана Архипова;

– все мероприятия по этому делу отныне должны быть кодированы словом «Лапландия»;

– общее руководство по делу «Лапландия» я возлагаю на вас.

Я направил к вам дополнительно две радиоконтрразведывательные группы и оперативную группу из Транспортного управления НКВД СССР. Незамедлительно организуйте с их помощью круглосуточный контроль в эфире и повсеместное наблюдение на транспорте и рокадных дорогах.

Абакумов».

Хибины – Ловозеро. 12–14 августа 1941 года

Его группа шла по следу немцев уже вторые сутки. Накануне его вызвал к себе начальник Особого отдела фронта и очень подробно расспрашивал о том, как он, капитан Архипов, умудрился упустить в августе сорокового года матерого немецкого разведчика Шорнборна. Причем комиссара госбезопасности Куприна интересовали все, даже на первый взгляд самые незначительные детали.

Все стало на свои места, когда Куприн ознакомил его с шифрограммой от замнаркома Абакумова.

– Ты, капитан, понимаешь долю своей ответственности, если тебя на это дело сверху определили? То-то же! Хоть еще и не факт, что это те же фрицы, но действовать надо с головой. Ибо если это все же они и мы упустим их, то нас с тобой самих в такую «экспедицию» зашлют… Так что давай подключайся к этому делу. – Куприн сдвинул бумаги с расстеленной на столе карты. – Час назад эти немцы были обнаружены нами вот здесь, рядом с Кировской железной дорогой. Стало быть, железная дорога и есть их вожделенная цель, но вот только фрицев оказалось значительно больше, чем предполагал тот старшина, э-э-э… Шульга. Так что там сейчас идет бой. Ротой НКВД мы их прижали к болоту, сдаться они не пожелали. Но деться им некуда, обложили их плотно. Имей в виду, Шульга нами не обнаружен, возможно, что они удерживают его в плену. Желательно бы освободить солдатика…

Архипов не сводил глаз с карты:

– Есть у меня некоторые соображения! Разрешите, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга?

– Давай.

– Вот район выхода рации в эфир, так? А где бойцы НКВД перехватили немцев?

– Вот… здесь! – Карандаш Куприна оставил точку неподалеку, среди болот рядом с Пинозером.

– А где их повстречал старшина?

– Та-а-ак… вот здесь!

– Видите, что получается?! Старшина Шульга повстречал группу фрицев далеко в тылу и значительно выше и дальше от места выхода в эфир. Километров на семьдесят! А спустя несколько часов вот здесь, неподалеку все от того же места выхода в эфир, происходит боестолкновение этих немцев с ротой НКВД. Они что, оборотни? Или у этих фрицев крылья за плечами, чтобы успеть и туда, и сюда, и вернуться?

– Погоди-погоди…

– Павел Тихонович, надо бы по-быстрому группу преследования на тот след немцев выбросить, где их Шульга повстречал! Я думаю, что диверсанты у Пинозера – это прикрытие, отвлекающий маневр.

– Так ты полагаешь, у нас в тылу не одна, а две их группы?! Ты хоть понимаешь, о чем речь?! Это ведь почти сорок человек!!! Где же они прошли?! Просочиться незамеченными через позиции третьего батальона такой армадой они никак не могли…

– Может… парашютисты?

На лице Куприна заходили желваки.

– В этом районе постов воздушного наблюдения у нас, как ульев в саду! Ни один транспортный самолет за прошедшие несколько суток здесь обнаружен не был.

– Ну, не знаю. Но медлить нельзя. Потеряем следы – уйдут фрицы, товарищ комиссар третьего ранга!

Начальник Особого отдела раздумывал недолго:

– Значит, так, капитан! В этом квадрате производит прочесывание местности капитан Мокрецов со своими людьми. Тот самый комбат, через позиции батальона которого и просочилась к нам в тыл одна из немецких групп. С ним и твой лейтенант Болотников! Когда мы получили сообщение от Пинозера, я дал Мокрецову отбой на прочесывание. Смотри, они должны скоро выйти вот сюда, в эту точку. К этому пункту сбора за ними от штаба сейчас должны уйти две полуторки. Поезжай туда.

– Товарищ комиссар… Павел Тихонович! Мне бы еще пару опытных розыскников, а? Севергина моего хотя бы верните!

– Севергин… Эх, судьба… Старший лейтенант Севергин погиб. Вчера с тяжелым осколочным ранением его в госпиталь повезли, да не довезли. Так что ты уж давай сам. У тебя Болотников есть, да и комбата с его людьми можешь у себя оставить, а как нам людей подкинут, так я к тебе их и определю…

Комбат Мокрецов был хмур. Невесел был и лейтенант Болотников, приданный из военной контрразведки фронта. Никаких следов немецкой группы им отыскать не удалось. Еще полчаса назад они вышли к этому перекрестку неподалеку от медсанбата, где им было приказано ожидать высланный за ними транспорт.

Бойцы расселись у обочины и дружно смолили самокрутками, а комбат с лейтенантом стояли у рокадной дороги и наблюдали за проезжающими машинами. Собственно после одного санитарного фургона никаких других машин за это время и не было, а смотрели они в сторону появившихся из лесу двух полуторок. Они выкатились друг за другом на пыльную дорогу в их направлении, но, не доехав пару десятков метров, круто развернулись у перекрестка, подняв пыльные шлейфы, и остановились. Из кабины первого грузовика выпрыгнул какой-то офицер. Он помог выгрузиться из кузова бойцу с рацией и принялся разглядывать сидящих у обочины.

Лейтенант Болотников, мгновенно опознав в прибывшем капитана Архипова, оправил гимнастерку под ремнем и побежал навстречу.

– Здравия желаю, товарищ капитан!

– Здравствуй, Володя, здравствуй! Ну, чего вы здесь околачиваетесь? Где капитан Мокрецов? А, вижу…

Мокрецов тоже уже узнал в прибывшем офицере того контрразведчика, что побывал в его батальоне накануне, и дал команду на построение. Красноармейцы, разморенные на солнце, нехотя стали подниматься с травы, а комбат пошел к Архипову:

– Здравия желаю, товарищ капитан! Я так понимаю, мне вам докладывать о результатах поиска?

– Здравствуйте, комбат! Результата, как я вижу по вашим постным лицам, нет? Так о чем же тогда докладывать будете? На пост ВНОС звонили? Нет? Чудеса… Ну да ладно! Вы со своими людьми поступаете в мое распоряжение. Рассаживайте людей по машинам, инструктаж будет на ходу.

Подтянутый, с крепкой осанкой Архипов излучал столько энергетики и жизнелюбия, что после нескольких его сочных выражений уставшие бойцы дружно очнулись. А еще через несколько минут все уже сидели в кузовах, и обе полуторки неслись к тому месту, которое указал по телефону командир поста ВНОС лейтенант Караваев.

Стоит, правда, отметить, что полуторки «неслись» едва ли быстрее обычной подводы на конной тяге, но по этой дороге, ведущей в тыл, развить большую скорость без боязни угробить ходовую не удалось бы и танку. Зажав между ног винтовки, бойцы едва удерживались в трясущихся кузовах автомобиля, ехавшего по дороге, которая петляла и струилась меж огромных валунов, как пыльная речка.

Ехали чуть больше часа, пока не повстречали отправленную им навстречу Полину Гаврилову, учетчицу оленеводческой бригады, которая и поведала им о храбром старшине, пустившемся в погоню за фрицами. Щеки девушки то и дело вспыхивали смуглым румянцем, когда она упоминала в рассказе старшину Шульгу.

Капитан Мокрецов с интересом вглядывался в девушку. Но не она привлекла его внимание, а фамилия того старшины, однако Архипов так торопил всех, что Мокрецову было уже недосуг расспрашивать девушку. А вскоре они расстались с ней и, сгрузившись с машин, в пешем порядке двинулись в указанном направлении.

Архипов с Мокрецовым шли впереди, в то время как лейтенант Болотников с белобрысым сержантом и радистом замыкали процессию. Они бодро шагали по утрамбованным мхам и лишайникам, а тропа то взмывала по скалам вверх, то петляла в низинах и хлюпала влагой под ногами. Архипов все чаще озирался вокруг и вскоре по достоинству оценил смекалку старшины – стоило тропе раздвоиться, как подвязанная на ветке белая ленточка от белья подсказывала нужное направление.

Сделав после двух часов хода пятнадцатиминутный привал, Архипов больше не снижал темпа, так что капитан Мокрецов, за время своей пограничной службы привыкший к длительным переходам, с уважением стал поглядывать на него. Они заложили крюк вокруг обширного болота, через несколько часов хода перебрались через холодный широкий ручей и оказались в лесу.

Гроза застала их еще спустя три часа, когда они, вконец вымотанные, почти прошли через этот ельник. Такой грозы ни Архипов, ни Мокрецов на своем веку еще не видывали. Небо стало черным в мгновение ока. Ослепительные молнии с жутким треском рвались прямо над головой, а от горизонта и до горизонта бушевали всполохи ярких зарниц, сопровождаемые оглушительной канонадой грома. А затем пошел дождь. Он зарядил с такой силой, что молоденькие деревца почти наземь легли под его напором, и десятки и сотни ручьев хлынули в низины, переполняя их водой.

Бойцы успели заскочить под сень нескольких вековых елей, стоявших на пригорке. Они растянули под нижними лапами несколько плащ-палаток, подперли их винтовками, и вся группа улеглась вповалку на пружиняще мягкий ковер хвои под елями. Натруженные ноги гудели от многочасовой ходьбы, а лежать здесь было так приятно, что даже самые отчаянные балагуры смолкли. Потоки воды угрожающе журчали где-то внизу, а под елями было так тепло и сухо, что мгновенный сон сразу же сразил всю группу.

…Он проснулся от щебетания, заполнившего утренний лес. Потянувшись лежа на спине, Архипов взглянул на еще спящего Мокрецова, перевернулся и выглянул из-под плащ-палатки. Мокрый от дождя лес, трава под деревьями и красные валуны, разбросанные там и сям, все играло красками огромной радуги, коромыслом повисшей над лесом. От земли веяло свежестью, прелой хвоей и грибным духом, а откуда-то снизу из-под пригорка доносилось шлепанье по воде и сдержанное уханье.

Архипов еще раз оглянулся на спящих вповалку бойцов и, стараясь не шуметь, выбрался наружу.

– С добрым утром, товарищ капитан! – Володя Болотников, только что вылезший из холодного ручья, фыркал и растирался докрасна белым вафельным полотенцем.

– Тише ты, бобер! Народ побудишь!

Архипов скинул сапоги и одежду и с тем же уханьем погрузился в ручей. Студеная вода мигом сомкнула его дыхание, отчего в мышцах стали покалывать тысячи иголок. Капитан несколько раз окунулся с головой, двумя взмахами подплыл к берегу и пробкой выскочил на берег. Схватив полотенце, как и лейтенант минутами ранее, он с диким гиканьем принялся растираться.

На этот шум потянулись с пригорка проснувшиеся бойцы. И пока Архипов одевался, над ручьем понеслись восторги и стоны.

– Володя, буди комбата и распорядись насчет завтрака! А я пока осмотрюсь…

Он причесался, поправил на себе обмундирование и пошел к опушке леса. Там, впереди, в нескольких километрах пути высилась большая, похожая на перевернутую пиалу гора. А тропа, на которой стоял Архипов, судя по всему, вела к ней. Прикинув расстояние, Архипов присел на корточки и вынул из планшета лист бумаги. Он написал записку Мокрецову, закрепил ее на видном месте и направился к горе. По пологому склону тянулась вверх извилистая каменистая тропа.

Осмотрев внимательно все вокруг, капитан вынул пистолет из кобуры, сунул сзади за пояс, а из кармана достал наган. Ленточку, увязанную к плоскому голышу перед расщелиной, Архипов приметил издали. Оставив ее на месте, он заглянул в расщелину, снял с портупеи фонарик и шагнул вовнутрь. Пещера была небольшой по объему, а у противоположной стены грудой был навален камень. Присмотревшись, Архипов увидел проход в соседнее помещение. Нетрудно было догадаться о том, что обнаружил и разобрал этот лаз тот неведомый ему старшина Шульга.

Заметив в соседней пещере свет, Архипов выключил фонарик и полез в проход. Нужно было быть хорошим лингвистом, чтобы найти подходящее определение тому, что испытал он, проникнув в открывшуюся за проходом пещеру. Ибо все то, что находится между определениями потрясение и изумление, наполнило его сущность так же быстро, как шквалистый ветер обвисшие паруса шаланды. В противоположной стене зиял такой же проход, через который и лился снаружи яркий солнечный свет. Но не солнечные зайчики, весело плясавшие по каменному полу, смутили капитана и даже не вид аккуратного штабеля небольших тюков вдоль стены и пары плоских зеленых ящиков на нем. Фашистская свастика, отчетливо выделявшаяся на ящиках, и была тем, что парализовало его сознание. Буквенные и цифровые коды белели на их боках с такой утверждающей незыблемостью, что Архипов, едва совладав с собой, поневоле прислушался, а не слышны ли шаги тех, кто устроил здесь эту закладку?

Справившись с волнением, капитан осмотрелся и принялся за тщательный осмотр. Ящики были закрыты на защелки. Аккуратные металлические защелки без каких-либо замочков или признаков иных дополнительных запоров. Но капитан не был так беспечен. Он присел и внимательно осмотрел крышку ящика. Предчувствие не обмануло его. На неокрашенном створе крышки и ящика блестела тянувшаяся вовнутрь проволочка. Заминировано? Наверняка. Немцы неспроста слывут большими искусниками в этих вопросах. А старшина-то молодец! Тоже смекнул, что к чему, и не стал самовольно проникать в чужие секреты. Молодец…

Архипов принялся изучать заготовленный немцами «сюрприз» и вскоре разгадал его секрет. Вполне возможно, что этот «сюрприз» был лишь естественной мерой предосторожности от стороннего глаза и не таил в себе задачу по невозможному разминированию закладки, в противном случае немцы придумали бы что-нибудь более изощренное. Во всяком случае, Архипов без особого труда освободил защелки ящика от растяжки и, не обнаружив ничего подозрительного, медленно, по миллиметру, стал приподнимать крышку. Когда щель стала большой, он перевел дыхание и тщательно прощупал края. Чисто!

Капитан открыл крышку. В ящике ровными рядами были уложены аккуратные брусочки. В один из них был вставлен взрыватель, к которому и тянулась освобожденная Архиповым проволочка от защелки. В нижних же тюках, уже частично опорожненных, находилось продовольствие, боеприпасы и запасное обмундирование. Все их Архипов досматривать не стал. Ему и так все было ясно. Уж если фрицы сделали здесь такие запасы, то планируют здесь долго «погулять». Но тогда какова же их цель? Над этим вопросом он раздумывал пару минут, но так ни к какому выводу не пришел. А потом капитан заспешил. Он заложил оба прохода к немецкой закладке, выбрался наружу через расщелину и поспешил к своим.

Обойдя болото по следам старшины, они оказались под массивной плитой предгорья, спускавшегося как раз в это огромное болото. Наверх можно было взобраться лишь по скальному карнизу, у которого, собственно, и была повязана белая ленточка.

Архипов спешил, чтобы настигнуть старшину до того, как он уткнется в немцев. Что-то ему подсказывало – те, кого они преследуют, ну оч-чень необычные фрицы! И он все больше и больше опасался того, что немцы заманят старшину в какую-нибудь ловушку, и тогда все. Оборвется их след, а местность здесь, она вон какая! Ищи потом ветра в поле…

Он возник перед ними неожиданно, поднявшись из карликового березняка и пошатываясь, словно едва народившийся олененок. Бойцы группы разом припали к земле там, где находились, и только сержант Семенцов, шедший замыкающим, с запозданием среагировал на появление немца. Но этот странный немец в изодранном в клочья пятнистом комбинезоне и ранцем из телячьей кожи за плечами был явно не в себе. С минуту он пошатывался, как пьяный, блуждающим взглядом озираясь поверх березняка, затем выбрался на тропу и побрел по ней, волоча автомат за ремень.

Присмотревшись к нему, Архипов увидел окровавленное предплечье и все понял. Он махнул рукой, и комбат Мокрецов проворно подполз к нему, ужом извиваясь среди камней. Архипов зашептал ему прямо в ухо:

– Слушай, комбат! Он ранен! Мне важно знать – куда он идет и к кому! Поэтому я беру своего лейтенанта, радиста и двух бойцов и иду за ним, а ты с остальными выдвигайся дальше по следу.

– Капитан, а зачем за ним идти? Ведь его сейчас в этом состоянии можно взять тепленьким. Он же ранен и ни хрена не соображает! Возьмем и расспросим обо всем?

– А если он откажется с нами общаться? Тогда что? Не-е-ет, за ним проследить нужно, а ты давай, двигай! И осторожно там! Если этот фриц ранен, то что же тогда там произошло? Где старшина? Где остальные фрицы? Так что дуй вперед и будь повнимательнее, на рожон не лезь, ты все понял, капитан?

Пока они говорили, раненый немец спустился вниз, круто повернул влево и, миновав каменный распадок, начал восхождение по склону соседней горы.

Архипов придержал Болотникова, они выждали немного, затем все вместе сбежали следом вниз. Обогнув высившийся у склона останец, они затаились там, наблюдая за немцем. Его все больше шатало из стороны в сторону, и Архипов уже начал беспокоиться, что фриц упадет замертво, не дойдя до того места, куда шел, и тогда все надежды, связанные с ним, рухнут. Но только он подумал об этом, как немец вдруг исчез из вида. Подождав еще, надеясь, что он сейчас появится, Архипов вскинул бинокль. Но немца среди скальных нагромождений видно не было. Он как сквозь землю провалился.

– Куды же он подевался?!

И лейтенант, и красноармейцы безмолвно таращились друг на друга, но понять ничего не могли. Ничего не мог понять и капитан. Он еще раз внимательно обшарил с помощью бинокля склон горы, но ни одного места, где этот чертов фриц смог бы спрятаться, не обнаружил.

Выждав еще минут с десять, он решился:

– Так, ребятки, оружие к бою! Радист остается на месте. Я впереди, лейтенант за мной, а вы двое двигаетесь позади, уступами друг от друга и от нас. Огня не открывать, немец нужен нам живым!

Прижимаясь к тропе, они вскоре приблизились к тому месту, где пропал раненый фриц. Укрыв бойцов за камни, капитан еще раз осмотрелся и стал выдвигаться вверх. Нещадно палящее солнце отражалось от кварцевых изломов каменных плит и било прямо в глаза. Архипову все время мерещились за валунами каски, и он время от времени припадал всем телом к тропе, а затем, убедившись, что это ему лишь показалось, вновь полз к намеченным ориентирам. Вот и растущая меж замшелых камней кривая березка, а вот и ровная как стол площадка перед скалой… Архипов с энтузиазмом принялся утюжить брюхом камни. Он тщательно рассматривал каждый сантиметр поверхности, присматриваясь к выщербленным останцам. Но чем ближе продвигался к нависшей скале, тем озабоченнее становилось его лицо. А почти уперевшись в вертикальную стену, Архипов, наконец, осознал, что все его потуги были безуспешны. Фриц исчез бесследно. Ни следов, ни малейшей зацепки! Да и какие следы можно было обнаружить здесь, на голом камне?

Отчаявшись, он махнул своим рукой, и пока они взбирались к нему, капитан поднялся, прячась от солнцепека в тень у скалы. Присев на камень, он повернулся к подходившим лейтенанту и бойцам и в тот же миг исказившимся в беззвучном крике лицом призвал их замереть на месте, как замер с этого мгновения и сам.

Эту узкую расщелину в складке вертикальной стены увидеть можно было только отсюда, сверху. Да и то только в том случае, если сильно подозреваешь, что нечто подобное должно было здесь быть. Увидеть расщелину снизу или же стоя рядом с ней было невозможно. Не сводя с нее глаз и осторожно двигаясь, капитан стянул с себя сапоги и, обхватив пистолет двумя руками, босой стал по полшажка приближаться к расщелине. Аккуратно обступив несколько крупных сколышей, он скользнул к открывшемуся проходу и прижался спиной к стене. Вроде тихо…

Он безмолвными знаками рассредоточил своих напротив входа и стал вслушиваться в то, что доносилось до него из темного зева узкой расщелины. Вначале ему показалось, будто что-то скрежещет по камню, затем все сменилось неясными шорохами, а потом и вовсе стихло. Выждав еще несколько минут, он снял с пояса гранату. Оглянувшись на бойцов, он кивнул им: «Приготовиться!»

Бросив внутрь гранату, Архипов услышал, как она стукнулась, подскочила и загромыхала, перекатываясь по каменному полу пещеры. Считая секунды отмеренного ею пути, он на счет «три!» кувырком метнулся внутрь сам. Приземлившись босыми ногами на холодный пол, еще абсолютно ничего не видя в темноте, он вскинул пистолет, держа его в обеих руках, и, поводя им в разные стороны, дико заорал:

– Хенде хох!!!

Сзади, звеня трофейными металлическими подбойками, вбегали следом его бойцы и занимали позиции справа и слева от него. Но ничего другого в ответ слышно не было. Когда глаза привыкли к темноте пещеры, Архипов разглядел в ее глубине мерцающий огонек. Он подобрал гранату с невыдернутой чекой, брошенную им для психического воздействия, и вприсядку стал перемещаться к источнику света.

В том дальнем углу лежали грудой сваленные тюки и какое-то тряпье, прикрытое суконным солдатским одеялом. А мерцающий свет исходил от светильника, стоявшего на знакомых уже, но опорожненных ящиках из-под взрывчатки. Фитиль был едва выкручен, но и в этом скудном свете уже было видно, что в пещере никого нет. Архипов удлинил фитиль в светильнике, разглядел на соседнем ящике расстеленную карту, а рядом химический карандаш и исписанные корявым почерком, измазанные кровью листки.

– Товарищ капитан!!! – Громкий шепот Володи Болотникова внезапным вихрем просвистел над ухом Архипова.

Капитан оглянулся в дальний угол, куда указывала рука лейтенанта. Какую-то несуразицу в наваленной куче он разглядел сразу. А когда вгляделся в неясные очертания среди тюков, то заметил вывалившийся из-под одеяла автоматный ремень.

Капитан прижал палец к губам и, мягко ступая, с пистолетом на изготовку двинулся в этот угол, в одночасье ставший зловещим. Прокравшись поближе, Архипов наклонился. Секунды потянулись тягуче, как патока, но и через полминуты, и через минуту ни единого шороха и ни единого признака жизни там, под одеялом Архипов не учуял. Уже без тени сомнения он подхватил край одеяла свободной рукой и резким движением сдернул его.

Реакция его была молниеносной. Качнув тело в сторону, Архипов вскинул пистолет навстречу автоматному дулу, краем глаза отметив, что лейтенант с бойцами попадали на пол там, где стояли. Несколько долгих мгновений понадобилось Архипову, чтобы прийти в себя, и лишь потом он опустил пистолет.

Немец был здоров, как прусский боров. Он держал наготове автомат, зрачок которого и смотрел на капитана. Оскалив два ряда превосходных зубов, немец строго взирал на Архипова стылыми глазами, словно оттуда, из небытия, хранил неприступность своего последнего прибежища.

– Вот сволочь же, а?!

– Да-а-а…

– У меня душа в пятки ушла, когда товарищ капитан сдернули с него одеяло!!!

– И залег же, сука, в самом углу, чтобы его видно не было!

Слушая реплики бойцов, Архипов неспешно разглядывал все, что предстало его взору.

«Забравшись в этот схрон, фриц почувствовал, что дела его швах, поэтому и торопился отписать своей команде письмецо. А пока он письмецо корябал, то уж тут и нас учуял, вот и решил затаиться. Но, на мое счастье, костлявая его раньше прибрала! Уж очень позиция у него хорошая была, всех бы положил, гад…»

Оглянувшись на выжидательно молчавших бойцов, Архипов распорядился:

– Разоружите этого воина и посмотрите здесь все внимательно – что да как, а я пока его сочинение на ошибки проверю…

Архипов разложил окровавленные листочки с письмом и принялся вчитываться в коряво расползающиеся строчки.

«Господин штурмбаннфюрер!

Милостью Божьей, я, обер-фельдфебель Хольц, выбрался из того ада, в котором оказались мы вскоре после Вашего отбытия. Я перескажу все подробно, может, в моем описании и будет таиться разгадка того, что нас всех постигло.

Выполняя Вашу волю, мы вышли к объекту, который на нашей карте Вы обозначили буквой «W». Вначале мы шли по редколесью, настроение у всех было приподнятое. Это чувствовалось по довольно спорому шагу и выражению лиц.

– Ничего, ребятки, сейчас будет осыпь, а за ней и подъем, посмотрим, какие вы альпинисты, – шутил унтершарфюрер Вирт, бросая на нас взгляды.

Потянулась каменная осыпь, но через час и она была преодолена, а мы все так же деловито шагали без каких-либо признаков усталости. Наконец мы вышли к пологому затяжному подъему, и я по-прежнему не заметил изменения в настроении группы.

Вот уже и пологий подъем преодолен, еще немного – и мы вышли на плато, с которого начиналась тропа к «объекту».

– Привал! – скомандовал я, и все повалились наземь, озираясь на видневшиеся отсюда вершины.

По моим расчетам, мы должны были выйти к «объекту» как раз к вечеру, а учитывая, что вечер в здешних местах – понятие относительное, группа шла со скоростью олимпийских рекордсменов, и в запланированную точку мы вышли на полчаса раньше. Хлебнув сладкого кофе из термосов, мы ровно через тридцать минут продолжили восхождение. Крутая, но широкая мощеная тропа, похожая на древнюю дорогу, вывела нас к седловине. Ну а вскоре мы стояли на террасе под тающим снежником и любовалась видами на Сейдозеро. Меня же тянуло туда, куда в скором времени нам предстояло войти всем вместе, но я благоразумно распорядился пока готовить стоянку для лагеря.

Здесь, как и упоминал господин обер-лейтенант, было два грота. Мы выбрали для нашей стоянки меньший. В нем было посуше. Хоть он и находился прямо под снежником, но над ним нависал массивный каменный карниз, и поэтому талая вода стекала вниз, не попадая в грот. Мы стали располагаться, но вскоре ко мне подошел Вирт:

– У тебя есть что-нибудь от головной боли? А то у меня в голове «Битва Зигфрида с карликами»! – Взгляд у Вирта был страдальческий.

Я удивился. Ведь и у меня, как только мы вошли в этот грот, возникли схожие ощущения! Но я помнил Ваши рекомендации и объяснил парням:

– Таблетки не помогут, просто старайтесь об этом не думать, и все твои ощущения уйдут на второй план. Очень важно не зацикливаться на этом! – Я успокаивал их, но у самого на душе было очень тревожно.

И тут в разговор встрял Иоганн.

– Это Ассури! – благоговейно прошептал он.

Может, Вы заметили, но наш молодой Иоганн много общался с монахом и поднабрался от него этих восточных премудростей. Из его объяснений мы поняли, что Ассури – это бестелесные существа, стоящие на страже земных обителей высших сил. Непосвященные, то есть не имеющие доступа к высшим тантрическим силам, в таких местах вначале ощущают ухудшение самочувствия, беспокойство, а затем, постепенно лишившись собственной энергии, погибают либо теряют свой облик.

– Они не пустят нас в Агартхи, ведь мы не посвященные! Надо уходить, иначе мы все погибнем!

– Чепуха! Мы из твоего Ассури ремней настрогаем! Давайте лагерь ставить! – распорядился унтершарфюрер Вирт.

Мне импонировали его бравый вид и непоколебимая уверенность, и я не стал возражать. Мы разложили амуницию, устроили спальные места и установили очаг. А еще через полчаса мы уминали горячую пищу с мясом, нахваливая Иоганна, ведь ему первым выпало дневалить. Оставив его дежурить, все улеглись отдыхать.

Проснулся я от какого-то неясного шума. В голове у меня бушевал колокольный звон, и чувство сильного беспокойства томило сердце. Я открыл глаза. Вирт сидел в расстегнутом спальнике, зажав ладонями уши, и затравленно озирался. Я прикоснулся к нему, но Вирт испуганно дернулся, а в глазах его вспыхнул какой-то странный огонь.

Не успел я сообразить – что к чему, как раздался страшный грохот, и каменный карниз с частью купола нашего грота обрушился вовнутрь под тяжестью ледника. Мы с унтершарфюрером едва успели вскочить и прижаться к противоположной стене, как та половина грота, где спали Иоганн с Гюнтером, в одно мгновение оказалась погребенной под глыбами льда и скальных пород. В то же мгновение я почувствовал сильное жжение в теле. Меня жгло изнутри так, будто там разожгли костер. А потом я почувствовал, будто с меня живого стаскивают кожу! Боль была ужасающей!!!

Вирт, полосуя ногтями кожу, принялся скидывать с себя одежду, а затем он оттолкнул меня, метнулся к лазу и скрылся внутри горы. Я хотел последовать его примеру, но сквозь помутненное сознание услышал угрожающий треск и поднял голову. Бог мой! Над моей головой в каменном потолке грота образовалась трещина, которая продолжала угрожающе расти! Я подхватил какие-то вещи вокруг себя и, едва сохраняя рассудок, ринулся вслед за Виртом, ибо мне показалось, что только там, в горе, я и могу спастись. И вслед за этим услышал грохот.

Я долго бежал по лабиринтам, пока силы не оставили меня и я не остановился. А остановившись, я почувствовал вдруг, что… меня уже ничто не беспокоит! Все прошло само собой, и я почти на ощупь принялся искать выход. Кое-где свет проникал в подземелье, и мне удалось разглядеть просторный двухметровый тоннель с правильным сводом. Он петлял внутри горы. Кое-где вниз вели ступени, явно рукотворного характера. Я спустился туда, откуда шел свет, и оказался в гроте. И здесь я увидел ЕГО.

Помните, Вы рассказывали мне о Вашей встрече в горах Тибета со снежным человеком? И я думаю, что именно он мне и повстречался! Он был высок, даже выше Вирта. Одежды на нем не было, а тело его покрывала густая курчавая шерсть. От него сильно разило псиной, но облик был явно человечий. Он посмотрел на меня и протянул руки. Сильно испугавшись, я бросился бежать. Время будто остановилось для меня, и я все бежал, натыкаясь на стены.

Поразительно, но вскоре я каким-то образом выбрался наружу. Мне даже показалось, что я узнаю местность, и тогда я снова побежал. Я не помню – сколько я бежал, но точно помню, что меня что-то больно ударило и сквозь угасающее сознание я услышал выстрел. Во всяком случае, когда я пришел в себя, то обнаружил, что ранен и лежу в камнях неподалеку от тропы. Кто-то стрелял в меня, но кто?

Я был в полном изнеможении, да еще и эта рана. Хорошо, что, как оказалось, пуля скользнула по бляхе наплечного ремня и угодила в предплечье. В ранце, чудом прихваченном мною в дорогу, оказалось все необходимое, чтобы обработать и перевязать рану. Отлежавшись, я определил по карте свое местонахождение и двинулся в путь. И почему-то всю дорогу мне виделся один и тот же эпизод.

В то время как моя группа устраивалась в гроте, я выходил наружу и видел, как на вершине скалы по ту сторону ущелья в дикой пляске кривлялся какой-то странный человек в идиотских одеяниях. Я отчетливо помню развевающиеся ленточки и большой бубен в его поднятой руке. Пытаться объяснить себе все случившееся у меня нет сил. Надеюсь, мой штурмбаннфюрер, что Вам откроется смысл всей этой трагедии.

А пока, отдохнув, я принял решение идти к «Базе» через закладные точки, надеясь не опоздать. Здесь я оставляю Вам это письмо. Рану я перевязал, но крови потерял много и чувствую все усиливающуюся слабость. Надеюсь, силы меня не оставят. В любом случае здесь мне помощи ждать не от кого. Думаю, Господь будет благосклонен ко мне, и вскоре я увижу Вас.

Хайль Гитлер! Обер-фельдфебель Вальтер Хольц. 15 августа 1941 года.

P.S. Что касается унтершарфюрера Вирта: мне кажется, он жив, но, заблудившись в лабиринте, имеет не много шансов на спа…»

На этом письмо обрывалось, и Архипов перевернул последний листок.

– Ну вот! Все стало на свои места…

– Что стало, товарищ капитан?

– Это Шульга подстрелил этого вояку. Но еще мне стало ясно и многое другое…

Лейтенант смотрел на Архипова с немалым удивлением:

– Я, например, вообще ничего не понимаю! Для чего немцы устроили здесь дополнительный пункт боепитания? Что понадобилось им в этом районе, если даже мне известно, что здесь никакого стратегического или любого другого мало-мальски важного объекта нет и никогда не было?

Архипов оглянулся на тихо беседующих у выхода бойцов и понизил голос:

– А вот ты и ошибаешься, Володенька! Помнишь август прошлого года?

– Август… Шорнборн?! Вы полагаете…

– Не я полагаю, а немцы располагают точной информацией об экспедиции, которую водил здесь еще в двадцать втором году академик Барченко. Вот письмо этого обер-фельдфебеля. Читаешь по-немецки? Нет? Жаль! Так вот, судя по всему, академик обнаружил здесь какое-то загадочное подземелье, а из письма этого обер-фельдфебеля следует, что Шорнборн, следуя по следам экспедиции, разыскал это подземелье. Поэтому они теперь пришли сюда. – Архипов придвинул светильник и еще раз пробежал взглядом исписанные листочки: – «База»… И что это за мишура – снежный человек, шаман…

– Какой шаман, товарищ капитан?

Погрузившийся в свои мысли Архипов оставил без внимания недоуменный вопрос лейтенанта:

– Слушай, Володя… Как ты думаешь, что такого может находиться здесь, под нашими ногами, из-за чего абвер развернул такую многоходовую операцию?

Глава 13

СССР, Кольский полуостров. Хибины – Ловозеро. 14 августа 1941 года

По всему было видно, что здесь случился грандиозный обвал. По команде чернобородого офицера немцы гурьбой ринулись с террасы под снежник и принялись раскидывать обломки льда и камни. Но, видимо, они вскоре уперлись в более массивные обломки, потому что энтузиазм их как-то быстро иссяк, и один за другим солдаты вернулись на террасу. По понурому их виду Шульга понял, что с той, первой группой немцев произошло нечто непоправимое.

Однако чернобородый не терял присутствия духа. Посовещавшись с другим офицером, он подозвал к себе монаха, обвел жестом прилегающую местность. Шульга слышал его гортанно произнесенную фразу. Но не это встревожило Шульгу, а то, что монах стал всматриваться туда, где он и укрылся. А пока Шульга размышлял над этим, монах неуловимо быстро скинул с себя камуфлированный комбинезон и остался в ярко-оранжевых одеждах. Оглядев окрестности, он забормотал и двинулся… прямо на Шульгу.

Старшина опешил и ужом пополз от своего укрытия. Обогнув крупный сколыш, на треть вросший в гору, он сполз еще ниже и стал недосягаем для взгляда немцев. Однако очень скоро он понял, что находится в очень затруднительном положении. Для этого ему нужно было только оглянуться. В этом месте и без того довольно крутой склон горы обрывался на двухметровую глубину с широким уступом внизу. Ему сверху в какой-то миг даже показалось, что к этому уступу ведут высеченные в красной скале ступени, но вспыхнувший было к этому интерес быстро улетучился – укрыться там все равно было негде. А вот далее, за обрывом на склоне горы виднелись какие-то массивные щербатые обломки плит со следами продольных пропилов.

Ни секунды не раздумывая, Шульга прильнул грудью к прогретой солнцем скале и, мелко перебирая ногами, засеменил по узенькому карнизу над обрывом. Рискуя сорваться вниз, он перебрался на другую сторону, укрылся за тесаными плитами и спустя мгновение услышал, как бормочет монах. Когда же из-за горы показался его ярко-оранжевый балахон, Шульга крепко сжал ребристую рукоять пистолета и съежился за укрытием.

Но монаха интересовал вовсе не Шульга. Он вытянул шею и стал рассматривать тот уступ под обрывом, к которому вели ступени. Еще мгновение, и монах стал проворно спускаться по ступеням вниз. Оказавшись на уступе, он принялся осматривать каменные складки в вертикальной стене скалы и, видимо, что-то там разглядел, потому что зычным голосом вдруг позвал немцев. Те не заставили себя долго ждать и по одному спустились на уступ. А вот дальше стало происходить что-то странное. Монах пал ниц и принялся отбивать на все стороны поклоны. А затем монотонным речитативом полились его гортанные песнопения. Темп речитатива все возрастал, и монах все больше раскачивался из стороны в сторону. Вибрирующие звуки лились один за другим, сливаясь в сплошные завывания, и Шульге уже казалось, что они не смолкнут никогда, как вдруг монах замолчал.

Шульга выглянул из-за укрытия. Последние звуки необычной молитвы монаха еще эхом метались у подошвы скалы, но самого его на уступе уже не было. Пока Шульга пытался разгадать – куда делся монах, немцы вдруг тоже стали один за другим исчезать с уступа. Мысли в голове старшины роились роем, но ни одна из них не смогла объяснить происходящее. А загадка раскрылась сама собой, когда он увидел, как последний из остававшихся на уступе немцев поднял свой ящик и… шагнул прямо в скалу.

«Там пещера!!!»

Выждав еще некоторое время, Шульга двинул в обратный путь над обрывом, а вскоре и он стоял на уступе перед той стеной, которая поглотила всю немецкую группу. Двинувшись по уступу вдоль отвесной стены, он наконец увидел узкую расщелину, скрытую от глаз естественной каменной складкой. После недолгого колебания он шмыгнул в потайной ход и оказался в просторной пещере. Даже на его неискушенный взгляд стены имели явные следы механической обработки. Но не это сейчас занимало Шульгу, а зиявшее в противоположной стене овальное отверстие. Стянув с себя сапоги, он связал их вместе, повесил через плечо и шагнул в проход. Сумеречная прохлада обволокла его в непроницаемой тиши тайного хода. Босым ногам было холодно на каменном полу. Чутко вслушиваясь в далекий звон капели, он двинулся в глубь хода. Иногда ему казалось, что где-то вдалеке шаркнул чей-то шаг, и тогда Шульга останавливался. Но тишина звоном проникала в его уши, и он вновь двигался вперед.

Глаза постепенно привыкли к темноте. Иногда становилось чуть светлее, и тогда Шульга вглядывался в рубленые каменные своды тоннеля, по которому шел. Иногда вправо и влево уходили узкие ходы, но он решил двигаться по центральному рукаву. Будто какое-то предчувствие кольнуло его под левую лопатку. Еще не осознавая того, что происходит, он сноровисто юркнул в боковую расщелину. Прислушался и осторожно высунул голову. Так и есть – два силуэта двигались позади него метрах в двадцати. Наверное, люди шастали в боковых ответвлениях и сейчас вышли в центральный ход, оказавшись позади него. Они казались лишь тенями, но у каждого из них одна рука была значительно длиннее другой, словно они что-то держали в них. Эти предметы вселяли в Шульгу беспокойство, ибо огонь из автомата в замкнутом каменном мешке представлялся губительным для его молодого организма.

Шульга изготовился уже выскользнуть из ниши, но немцы вдруг остановились. Обнаружили?! Но нет, вроде дальше пошли… Щель, в которую Шульга втиснулся, продолжения не имела. И стоять здесь далее было смертельно опасно – его здесь легко могли обнаружить. Он достал пистолет и, по-кошачьи двигаясь, вышел в проход. Он не был уверен, что немцы видят его, но шел, каждую секунду ожидая выстрела.

А вот и поворот тоннеля. Теперь – только бегом! Шульга что есть мочи рванул вперед. Раз, два, три… семь… На счет «десять!» он бросил быстрый взгляд через плечо. Немцы только появились из-за поворота, но один тут же припал на колено и стал прицеливаться. Шульга не стал раздумывать – в кого же еще немец мог целиться, а сгруппировался и бросился на пол. Он шлепнулся на пол одновременно с выстрелом. Пуля, пропев над головой, унеслась дальше, взвизгивая и чертя по стенам красные искорки. Шульга заметил совсем рядом овал бокового ответвления. На счет «три!» он проворнее ящерицы метнулся туда. Выстрелов вслед почему-то не последовало. Шульга присел и осторожно выглянул. Немцы стояли там же, где и были. Они энергичными жестами что-то объясняли друг другу, видимо, пытаясь сообразить, как половчее поймать его, Шульгу. И вскоре договорились. Один пошел вперед, а другой отстал шагов на десять и держался противоположной стены.

Бывалые ребятки… Поди, возьми их теперь! Пока с передним начнешь разбираться, задний превратит тебя в фарш.

Скрытый тенью бокового ответвления, Шульга пока был невидим для них, в то время как сами немцы четко вырисовывались на фоне каменного свода. О прицельном выстреле из пистолета почти в кромешной тьме, когда не только мушки, но и самого пистолета не видно, и говорить нечего. Но когда вариантов нет, то и это шанс.

Надежно ухватив рукоять пистолета, Шульга положил указательный палец на кожух затвора «ТТ». Прицеливаясь пальцем в ближний силуэт, аккуратно повел стволом, переместил палец на спусковой крючок и на выдохе мягко нажал. Выстрел грохнул так, что у него заложило уши, но передний немец вскрикнул и схватился за бедро.

«Попал!» Второй немедля полоснул из автомата. Свист и грохот заполонили все вокруг. Шульга вскочил и под этот грохот побежал по боковому рукаву. Ответвление постепенно забирало все левее, а шагов через сорок он опять оказался в центральном ходе. Что-то странное впереди, похожее на множественные неясные тени, бросило его на пол. Это видение было столь отчетливым, что Шульга, не задумываясь, пальнул туда, не целясь. Он вроде бы даже услышал, как его пуля ударила в нечто металлическое, но сейчас было не до анализа обстановки.

Он вскочил на ноги и метнулся назад. Но уже через мгновение понял, что вновь повел себя нерасчетливо. Для его молодого организма было бы губительным принять в себя жалящие смертоносные пули, но осознал он это тогда, когда выстрел застал его врасплох. Эта пуля нанесла больше ущерба его сапогам, висевшим на плече, но он ощутил ее жгучий полет и вновь кинулся на пол…

Еще долго продолжалась эта смертельная игра. Перебежки, короткие засады, выстрелы, вновь перебежки и вновь выжидание. Шульга пришел в себя, когда израсходовал все шесть патронов. Он с горечью осознал этот факт, как и то, что силуэтов преследователей не уменьшилось. Они неумолимо приближались, а капитальных боковых ходов все не было.

Он стиснул зубы, вскочил и побежал. Побежал, словно безумный, бросаясь от стены к стене, понимая, какой желанной целью выглядит для немцев его спина. И в тот миг, когда его мозг отдал ему команду «ложись!», сбоку мелькнула такая желанная шахта бокового ответвления. Он ринулся в нее, услышав запоздалую автоматную очередь. Этот новый ход был узкий, но через два десятка шагов появилось еще одно разветвление, и в нем вроде привиделся свет. Он метнулся на свет. Юркнув в помещение, прислонился к стене и устало прикрыл глаза. Эх, будь у него автомат, то не он был бы сейчас дичью. Зря он не обыскал того, убитого им фрица, на тропе. Что-что, а толк в военных играх старшина Шульга знает как никто другой. Но без патронов много ли навоюешь?

Сейчас наверняка подойдут те двое и офицер с монахом, что ушли первыми, и они его грамотно и капитально обложат. В этих лабиринтах ему, безоружному, против вооруженных до зубов егерей никак не выстоять… Шульга хотел было еще поразмышлять над чем-нибудь стоящим для собственного спасения, но мысли вдруг стали сами собой отступать на второй план, вытесняемые вполне осязаемым беспокойством. Так было однажды с ним, когда он полз с товарищами ночью по нейтральной полосе из холостой вылазки за «языком». До своих было уже рукой подать. Они тогда ползли и замирали, кланяясь каждой осветительной ракете, как вдруг Шульга почувствовал нечто подобное – будто бы кто-то наблюдает за ним. Опасность исходила откуда-то сбоку, и тревога все усиливалась. И в очередной раз, когда из немецких окопов запустили осветительную ракету и все уткнулись лицами в землю, он не стал маскироваться, а взглянул в ту сторону. В двух шагах от него, изготовившись к нападению, пялились во все глаза немецкие разведчики. Им тоже позарез нужен был «язык». Уничтожив в короткой схватке троих, одного они приволокли живым, за что комдив ему лично приколол на грудь орден…

Вот и сейчас он всем телом осязал, что его затылок будто бы буравил кто-то. Ему даже почудилось едва сдерживаемое дыхание над головой. Шульга запустил руку за пояс, обхватил рукоять ставшего бесполезным пистолета и резко обернулся.

– А-а-а!!!

Чей-то крик, резонируя в пещерных сводах, растворялся вдали, но Шульга не мог быть до конца уверен, что это не он кричал от испуга. Перед ним, прищурив узкие глазки, стояло странное существо. Мощное телосложение, всклокоченные сальные волосы, длинная борода, покрывающая все лицо, и немигающий взгляд желтых глаз.

Шульга непроизвольно сглотнул, и мышцы существа тотчас напряглись. Его верхняя губа дрогнула, обнажая крепкие зубы, и раздался тихий рык. Опытный зверолов, Шульга старался не смотреть ему в глаза. Медленно приподняв вверх обе руки, он потихонечку отступил на несколько плавных шажков. Крепкие узловатые предплечья человекообразного существа взбугрились. Коротко рыкнув, оно шагнуло следом. Шульга уперся спиной в стену. Но желтые огоньки в глазах существа вдруг погасли, оно ссутулилось и протянуло руку к висевшей на груди Шульги медали. Медаль «За боевые заслуги» отсвечивала бронзовыми бликами и, видимо, привлекла эту образину так же, как латунные блесенки влекут тайменя в таежной речушке.

Едва дыша, Шульга отстегнул медаль и вложил ее в грязную морщинистую ладонь. Существо близоруко поднесло ее к глазам, повертело и, потеряв к медали интерес, уронило ее на пол. За его спиной, откуда-то из глубины помещения, раздался чей-то нечленораздельный возглас. Существо повернулось и, косолапя, побрело в дальний угол. Только теперь Шульга смог хорошо его рассмотреть. Непропорционально развитый мощный торс и со спины был поросшим курчавым волосом, во всем же остальном он был вполне человекообразен. А свисавшие длинными космами волосы, растоптанные ступни ног и сутулость напомнили картинки из школьных учебников о первобытных людях.

Из угла вновь донесся какой-то возглас, но существо в ответ грозно рявкнуло и с невиданной ловкостью шмыгнуло в едва заметный проем. Через мгновение только убийственный запах звериного логова, доносящийся из щели, напоминал об этом существе.

Шульга всмотрелся в полумрак и только сейчас заметил сидящего на полу долговязого немца. Он был бос, а из одежды на нем были только трусы и майка со свастикой на груди. Немец с открытым ртом сидел у стены, слюни тянулись ему на грудь. Он смотрел на Шульгу вроде бы безучастно, но справа у его бедра лежал автомат, и путь к нему от руки долговязого был куда более коротким, чем от Шульги. Старшина застыл, выжидая время. Пока тянулась пауза, Шульга успел рассмотреть брошенные в кучу рядом с верзилой какие-то геодезические приборы, распотрошенный ранец и несколько консервных банок, покореженных чьими-то мощными челюстями.

Уловив взгляд Шульги, верзила отвел от него глаза и тоже посмотрел в ту сторону. Реакция Шульги была мгновенна. Блефуя, он выдернул пистолет и наставил его на немца:

– Хенде хох!

Но немец повел себя как-то странно. Он не стал бросаться на Шульгу и не делал попыток схватить свой автомат. Он лишь по-детски осклабился, и слюна пролилась ему на живот:

– Гы-ы!

– Ты что, псих?!

Немец на это восклицание подобрался, прикрыл рот и внимательно посмотрел на Шульгу. И только сейчас Шульга узнал его. Это был именно тот долговязый, к которому старший группы обращался по имени «Вирт».

Осторожно ставя ступню, поглядывая в сторону логова, Шульга переместился ближе к автомату. Вирт смотрел на старшину безучастно. Его глаза не выражали ни тревоги, ни какой-либо озабоченности. А когда Шульга подцепил ногой ремень и потащил автомат к себе, Вирт снова осклабился в широченной улыбке, раскрыв рот. Он был похож на ребенка, лежащего в колыбели, во всяком случае, в поведении его не было ничего говорящего о разуме взрослого человека.

Шульга вложил пистолет в кобуру и взял автомат. Вирт спокойно наблюдал за его действиями. Шульга передернул затвор автомата.

– Вставай! – Он стволом указал немцу на выход.

Тот посмотрел туда и вновь заулыбался.

– Вставай, чего лыбишься?! – Шульга шагнул к Вирту, но тот испуганно вжался в стену.

Ничего не понимая в поведении ополоумевшего немца, старшина схватил его за предплечье и подтолкнул к выходу. Вирт потоптался и пошел, часто оглядываясь. Шульга спешил. За те минуты, что он потерял здесь, фашисты вполне могли приготовить ему какой-нибудь сюрприз. Поэтому он и взял с собой Вирта. С прикрытием, да еще и так здорово вооружившись, ему не терпелось скорее выйти на немцев.

Вскоре они вышли к центральному проходу. Но не успел Шульга сориентироваться, как Вирт вдруг рванул в сторону выхода. Он бежал, размахивая руками, и Шульга тотчас сообразил, что к чему, и ринулся за ним. Едва успевая фиксировать взглядом боковые ответвления, он едва поспевал за длинноногим Виртом. А когда из-за поворота вдруг показался ударивший по глазам свет, лившийся из овального выходного отверстия, он инстинктивно, еще не чувствуя опасности, метнулся на пол, ближе к стене.

И вовремя. В проеме выросли два силуэта. Их автоматы ударили огнем, и этот грохот и огненный смерчь сразили Вирта. Будто натолкнувшись на невидимую преграду, он рухнул навзничь, пронзенный множеством пуль. Они еще какое-то время с визгом рикошетили от стен, выбивая град мельчайших крошек. Превозмогая секундную слабость, Шульга вскинул автомат и, почти не целясь, длинной очередью стал поливать ненавистные силуэты, ставшие смертельной преградой на выходе из тоннеля. Грохот бил по ушам, в воздухе висела пыль и пороховая гарь, а Шульга неистово водил стволом бившегося в его руках автомата по светлому проему выхода. Но вот затвор щелкнул, последняя гильза со звоном запрыгала по гранитному полу, да в ушах звенело от невероятного грохота. А потом наступила абсолютная тишина. Все было кончено.

Шульга встал и пошел к выходу. Вирт лежал в луже крови. Лицо его выражало какое-то неземное удивление. Шульга даже поймал себя на мысли, что ему немного жаль этого немца, отчего-то потерявшего разум. А этим двоим досталось здорово! Промазать в такие «мишени», стоявшие в небольшом светлом проеме, можно было только сослепу. Один лежал, ввалившись в проход головой, а сапоги другого торчали у него за спиной.

Шульга снял с них поясные ремни с магазинными сумками, ощущая приятную тяжесть запасных автоматных рожков. Весь обнаруженный при них провиант переложил в один рыжий ранец из телячьей кожи и только после этого сел и вытянул уставшие ноги. Времени для отдыха у него не было, ведь оставшиеся немцы ушли. И с этим тоже нужно было что-то делать. Но вот куда они могли направиться? В сторону фронта? Вряд ли. Идти туда, в разворошенный ими же улей… Что же остается? Отсидеться или сделать крюк, чтобы выйти к фронту где-то в стороне. И почти наверняка они решат идти по руслу той реки, ведь речушка впадает в Ловозеро, и им вдоль берега идти куда вольготнее, чем по отрогам Луяврурта.

А вот далее куда? На юг или на север? На юг вряд ли, от этого места им предстоит пройти берегом вниз более двадцати километров. Да плюс еще и переправа через норовистую Цагу… Кроме того, они ведь должны понимать, что при погоне путь низом Ловозера будет перекрыт в первую очередь. Так что безопаснее путь по берегу озера, да на север… Только надо иметь в виду, что они будут двигаться севернее лишь в поисках переправы. Ведь переправившись на ту сторону Ловозера, они запросто затеряются в огромной лесотундре Кольского полуострова, ищи потом ветра!

Так, думай дальше… Переправа… Переправляться там удобнее всего с мыса Арнёрк или же с длинного мыса в направлении устья реки Афанасий. Тогда нет смысла таиться у них на запятках, а нужно спуститься к Сейдозеру – там частенько с Мотки объявляются рыбаки на лодках. Путь получится чуть более длинным, чем у немцев, зато сторожиться не надо, и все прямо! И там, за Моткой, их и перехватить можно. Вроде и все.

Шульга стал выбираться по ступеням наверх. Оказавшись неподалеку от снежника, он огляделся и уверенно направился к тропе, ведущей от плато до седловины. Там, среди россыпи щербатых плит пробилась на мшистой полянке елочка, не приметить которую издали было невозможно. Он сел под ней, вынул из кармана гимнастерки огрызок химического карандаша с недописанным домой письмом. Оторвав от него чистую полоску, послюнявил карандаш и написал записку. Затем выудил из кармана несколько оставшихся ленточек от нижнего белья, обвязал одной из них свернутую в трубочку записку и привязал к длинной колючей верхушке. Ленточки затрепетали на ветру, и тем удовлетворенный Шульга, поправив на себе трофейное снаряжение, двинулся в путь. Ему оставалось лишь следить, чтобы силуэт горы Энгпорр оставался ровно за спиной.

А спустя часа три спешного хода он уже вышел к озеру Терекявр. Отсюда до Ловозера было около двух километров, и весь берег удобно просматривался до самого озера. Вон оно – вся водная гладь как на ладони. И если только он не ошибся, к мысу Арнерк немцы выйдут аккурат перед озером Терекявр, но много позже. А он не ошибся. Нет у немцев другого пути, кроме этой поросшей разнолесьем низины.

Шульга устроил свой наблюдательный пост в зарослях, расположившись на плоском замшелом камне. Камень был основательно прогрет солнцем, натруженные ходьбой ноги сразу же отяжелели. Он снял сапоги, промыл распухшие ступни ледяной водой из озера и блаженно растянулся, пристроив поудобнее автомат. Теперь оставалось лишь спокойно дождаться подхода «фрицев», как их окрестили в окопах солдаты. И впрямь, что ни документы убитого фашиста – то Фриц! На худой конец Ганс. Чудно, а с другой стороны? В их деревне тоже почитай каждый третий Иван! Он начал вспоминать, как выглядели его погодки перед призывом в тридцать восьмом году, затем мысли плавно переключились на последнее письмо из дома, в котором мать писала, что из его призыва в живых остались лишь он да Колька Федоскин. Да… А ведь семнадцать человек его возраста насчитывалось в деревне. И он их всех помнит, как будто бы только вчера расстались…

Что-то хрустнуло с той стороны, откуда он сам пришел. Шульга замер и прильнул ухом к земле. Вначале он свыкался с гулким эхом заходившегося в волнении сердца, затем привычно успокоил дыхание и спустя еще несколько секунд уже не слышал ничего, кроме звуков внешнего мира. Кто-то группой дружно топал по тропе, оставленной им более двух часов назад. Вскоре он отчетливо различал едва уловимый перестук какой-то металлической детали солдатской амуниции. Шульга покачал головой и довольно усмехнулся – у него в подразделении с подобными растяпами воспитательная работа была поставлена куда лучше.

Подхватив автомат, он переместился чуть правее, держа во внимании ложбинку перед кустарником. Вот ветки слегка качнулись, потом еще… Шульга совместил прицельную планку с мушкой в круглом кольце и затаил дыхание. Нижние ветки куста качнулись, и из зелени листвы показалось чье-то лицо. С минуту он вглядывался в окрестности, затем солдат кошкой метнулся через ложбинку.

Шульга повел стволом и затем радостно улыбнулся. Ну не было в группе немцев никого похожего на этого шустренького белобрысого паренька в форме красноармейца, с лихо сдвинутой набекрень пилоткой! Улыбаясь, он проследил, как солдат одним броском преодолел ложбину и устроился в непосредственной близости от Шульги.

Но вот кусты вновь качнулись, и на полянку вышел… Шульга ахнул и тут же сложил у рта две ладони:

– Иван Андриянови-и-ич…!

Его приглушенный шепот прозвучал для вышедшего из кустов офицера как гром среди ясного неба. Он тревожно замер.

Белобрысый солдатик вскинул винтовку и стал беспокойно озираться вокруг. Шульга встал и, уже не таясь, вышел из своего убежища.

Капитан Мокрецов с удивлением всматривался в вышедшего к его группе коренастого старшину, его лицо казалось до боли знакомым.

– Сашка?! Шульга!!!

– Так точно! Я и есть, здравия желаю, товарищ капитан!

– Сашка!!! Дорогой мой человек…

Глава 14

СССР, Кольский полуостров. Хибины – Ловозеро. 14 августа 1941 года

Спина русского старшины в линялой гимнастерке маячила прямо перед их глазами, но обер-лейтенант Шорнборн, переглянувшись с Шеффером, дал знак егерям – не стрелять! По всему выходило, что старшина сел под этой елочкой вовсе не для того, чтобы смастерить, как выражаются русские, «самокрутку». Аккуратно оторвав полоску бумаги, он что-то торопливо писал на этом клочке, часто слюнявя химический карандаш. Надо полагать – не письмо своей невесте.

Около часа тому назад они укрылись неподалеку от обрыва, оставив пару егерей в засаде. Хоффман и Шмидт сразу взяли русского в оборот и словно зайца гоняли его по лабиринтам. Судя по эху выстрелов, доносившихся временами из подземелья, они почти загнали его. Но когда выстрелы смолкли, то из расщелины показалась вдруг… чумазая физиономия этого живучего старшины! В егерях взыграло чувство мести, но Шорнборн предложил Шефферу не трогать русского, а проследить за его действиями. Наблюдая за ним, они вполголоса прокрутили все возможные гипотезы и остановились на одной, весьма не глупой мысли…

Старшина не заставил себя долго ждать. Он привязал записку к елке, закинул за спину трофеи и двинул в путь. Шеффер с Шорнборном под недоуменные взгляды своих солдат долго следили за коренастой фигурой старшины, пока он не исчез за очередным поворотом.

Шорнборн опять оказался прав, и все остальные убедились в том, что прав был и старый тибетец, уверявший, что за ними почти от самой линии фронта следует враг. Из записки русского старшины явствовало, что над проектом «Лапландия» нависла серьезная опасность. Об этом же кричала и белая ленточка, которой старшина пометил место нахождения записки. Скорее всего, так он метил весь свой путь сюда, и русские наверняка уже где-то поблизости. И тогда…

Штурмбаннфюрер Шеффер опустил бинокль:

– Вилли! Нужно похоронить все их следы здесь до того времени, когда вермахт водрузит на этих вершинах свои штандарты…

…Маршрут русской экспедиции академика Барченко, по которому еще в сороковом его провел геодезист Чапыгин, обер-лейтенант Вильгельм Шорнборн помнил превосходно. И теперь год спустя, после того как они благополучно преодолели передовую русских, он уверенно вывел группу Шеффера к одному из входов в древнее хранилище. Этот лаз под круглой сопкой выглядел на вид ничем не лучше брошенной лисьей норы, но обер-лейтенант знал, чем взять трепетные сердца берлинских красоток.

Проследив за тем, как его егеря отволокли в сторону камень, прикрывающий «лисью нору», он уселся на него, держа в руке ивовый хлыстик, и под аплодисменты егерей принял горделивую позу перед фотокамерой. Дело теперь было за тибетцем, но у старого Бодцана, оказавшегося перед лазом в подземелье, вдруг побелело лицо, и он в страхе попятился:

– Майтрейя…

Плоское лицо монаха, прежде всегда невозмутимое и гладкое, как речной голыш, исказил ужас. Бодцан бросился к Шефферу и, едва шевеля дрожащими губами, принялся о чем-то просить его. Но пока Шеффер разбирался в мешанине из немецких слов и тибетского наречия, обер-ефрейтор Фридрих Мольтке, непрошибаемый разговорами о каких бы то ни было чудесах, презрительно хмыкнул в ответ на стенания монаха:

– Позвольте мне, господин штурмбаннфюрер? У меня на каждую «Майтрейю» кое-что припасено!

И не успел Шеффер предостеречь ретивого тирольца, как Мольтке шмыгнул в проход. То, что произошло далее, ввергло всех в ступор. С диким ревом Мольтке выскочил из лаза. С выпученными от ужаса глазами он рванул на себе комбинезон и, никого не видя на своем пути, помчался в лес. И неизвестно, чем бы все это закончилось для него, если бы не сохранивший самообладание его земляк Отто Баумбах. Грузной тенью он метнулся к обер-ефрейтору, сшиб его своей массой и стал удерживать рвущегося из рук тирольца. Подоспели Шорнборн с егерями, они скрутили Мольтке, удерживая того в безумном припадке.

Но тут над ними монотонно забубнил старый монах, и Мольтке понемногу затих. Под монотонную песнь монаха черты лица обер-ефрейтора разгладились, а безумный оскал уступил место выражению покойно спящего человека. И тогда Бодцан склонился и с громкими восклицаниями хлопнул над его лицом ладонями.

Мольтке открыл глаза. Увидев сгрудившихся вокруг своих товарищей, он двинул кадыком и прохрипел:

– Что это… со мной?

Вместо ответа Шеффер вынул из кармана плоскую фляжку и отвинтил пробку:

– Глотни-ка, дружок.

Мольтке поперхнулся горячительным напитком и закашлялся, но коньяк сделал свое дело. Щеки обер-ефрейтора порозовели, а вскоре он сам встал на ноги. Как оказалось, после чудодейственного пробуждения он ничего не помнил из того, что произошло минутами ранее. А услышав от товарищей, что с ним случился тепловой удар, Мольтке недоверчиво скосил глаза и, поймав взглядом взгляд доброжелательно кивнувшего ему обер-лейтенанта, вздохнул спокойнее и заставил себя прислушаться к словам Бодцана.

Старый тибетец, неизмеримо возвысившийся в глазах всей группы, с этой новой для себя высоты воодушевленно принялся пояснять, что именно от этого лаза и начинается путь в опочивальню Майтрейи, грядущего Учителя всего человечества. Немедленная смерть и забвение ждут всякого, кто осмелится только сунуться в это священное место. И уходить отсюда нужно немедленно, пока Ассури, стоявшие на страже покоя Майтрейи, вконец не рассердились и не отдали их черной богине Кали! И если ранее у большинства егерей упомянутые монахом имена ничего, кроме снисходительной улыбки вызвать не могли, то теперь, после случившегося с Мольтке, желающих поспорить не оказалось.

Под руководством обер-лейтенанта они разыскали заложенную неподалеку закладку и извлекли оттуда девять плоских ящиков со взрывчаткой. Еще в Берлине штандартенфюрер Зиверс требовал соблюдения непременного условия – все входы в подземелье должны быть подготовлены к взрыву. Шорнборн снарядил взрывателями два ящика и распорядился замаскировать их рядом с лазом. Остальные они взвалили на плечи и двинулись к Нинчурту, где к их приходу группа обер-фельдфебеля Хольца должна была оборудовать лагерь.

Обратный путь они преодолели на одном дыхании, но по прибытии на Нинчурт их ждал еще один удар. Обер-фельдфебель Хольц по совету Шорнборна выбрал для лагеря один из гротов под нависшим снежником. Но основательно подтаявший за лето снежник накопил в себе такую массу, что рухнул с частью скалы внутрь грота, навсегда похоронив под собой устроенный там лагерь. Они ничем не смогли помочь попавшей в беду группе Хольца. Куски скальной породы вперемежку с глыбами грязного льда забили грот доверху и спаялись единым месивом так, что расчистить все это было теперь не под силу и роте саперов.

Гибель боевых товарищей выбила из колеи неустрашимых егерей, и Шорнборн вместо жесткого дисциплинарного воздействия лично поднес каждому из них по стаканчику неразбавленного рома. А потом вслед за Бодцаном они спустились на широкий уступ под обрывом, где находился вход в подземелье. На этот раз Ассури прониклись к увещеваниям старого монаха и не стали чинить препятствий. Но как только они вошли внутрь, Бодцан что-то гортанно проговорил штурмбаннфюреру.

Шеффер удивленно поднял брови. От Шорнборна не ускользнуло изменившееся лицо штурмбаннфюрера.

– Что случилось, Эрнст?

– Вилли, наш приятель утверждает, что в двадцати шагах отсюда залег вражеский воин.

– Вот как?! Он… один?

– Да, Бодцан клянется, что он там один. Хотя что это для нас меняет? Мы теперь в мышеловке – он перещелкает нас на этом уступе по одному, как куропаток!

Но Шорнборн словно и не замечал озабоченности штурмбаннфюрера. В его голове оформлялась в достойные облачения великолепная идея.

– Штурмбаннфюрер, а зачем нам торопиться с выходом? Не лучше ли будет позволить этому русскому самому сюда наведаться?

– Завлечь русского в подземелье и оставить здесь навсегда, обрубив тем самым все следы? Браво, Вилли!

Заложив у входа взрывчатку, они оставили в засаде двух бывалых егерей, Хоффмана и Шмидта, и двинулись в путь. Автоматные очереди до них донеслись, едва они преодолели первый десяток метров по лабиринтам подземелья.

– Это Хоффман и Шмидт!

– Они заманили русского в ловушку! – Егеря оживились и стали прислушиваться к доносившимся отголоскам боя. Похоже было, что русский экономил патроны, потому что пистолетный выстрел хлопнул всего раз, а все остальное время стрекотали автоматы Хоффмана и Шмидта. Но вот и их выстрелы смолкли.

– Погасить фонари!

Шепот Шорнборна подействовал магически, их тут же окружила темнота. Лишь откуда-то от бокового ответвления лился неясный свет. Оттуда доносились какие-то странные звуки.

Егеря вытянули головы. Кто-то бежал к ним, шлепая босыми ногами. Шорнборн приложил палец к губам, и тут же они увидели русского! Его силуэт мелькнул в отсвете бокового туннеля. Шорнборн вскинул руку, но в этот миг со стороны русского ярко расцвела вспышка, и громкий хлопок пистолетного выстрела заставил всех упасть на пол. Пуля ударила где-то рядом, во всяком случае, все услышали отчетливый металлический лязг. Но когда они вскочили на ноги, русского и след простыл.

– Майн гот!..

Возглас Отто Виртбаха содержал в себе столько боли, что и Шорнборн, и Шеффер, не сговариваясь, включили фонари и повернулись к радисту.

Виртбах держал в руках снятую с плеч рацию, ощупывая входное отверстие пули.

– Проклятие…

– Одним-единственным выстрелом?!

– Отто! Забирайте ее с собой, потом на свету поглядим. А сейчас нужно поскорее идти дальше, мы потеряли уйму времени!

Они собрались и продолжили путь в глубь подземелья. Все они имели немалый боевой опыт, а кое-кому доводилось видеть и тайные ходы под дворцовыми покоями как древних, так и ныне здравствующих представителей королевских династий. Вот так же с фонарями они блудили в запутанных лабиринтах во французской провинции Бордо, где таких подземелий во множестве было устроено почти под каждым замком.

Но все это не шло ни в какое сравнение с теми ощущениями, что они испытывали под древними сводами этих лабиринтов. Здесь постоянно казалось, что за ними неотлучно кто-то наблюдает. Причем ощущение это было тягостным, оно шло откуда-то сверху, забиралось за воротник и ледяным прикосновением холодило спину. Надо ли говорить, что за каждым боковым ответвлением им чудилось появление тех самых бестелесных существ Ассури. По утверждению старого монаха, эти существа, испив всю энергию непрошеного гостя, возникают затем, приняв очертания своих убитых жертв, и горе тому, кто ослабеет духом, увидев в воздухе их призрачные очертания.

Вначале шедшему впереди все тому же обер-ефрейтору Мольтке показалось, что впереди в отсветах их фонарей мелькнула какая-то крупная тень. Однако уже через десяток шагов, когда из проема дальнего бокового ответвления выплыли и уставились на них горящие желтые глаза, они все замерли, парализованные липким всепоглощающим чувством страха. Несколько долгих мгновений никто и вздохнуть не смел, а затем глаза вдруг исчезли так же внезапно, как и появились.

Первым очнулся Шеффер. Он вскинул было руку с фонарем, но Бодцан кинулся к нему и снова что-то залопотал на родном языке, предостерегающе указывая в боковое ответвление. Несколько раз прозвучало слово «ракшаса!».

– Ты в этом уверен, Бодцан?! – На лице штурмбаннфюрера отразилось крайнее удивление. – Ракшасами на Тибете называют злых демонов. Но Бодцан утверждает, что это был не ракшаса, а… живое существо!

– Живое?! – переспросил Шорнборн.

– Но судя по высоте глаз от пола в нем никак не меньше двух с половиной метров роста! – заявил Мольтке.

– Точно! Должно быть, он невероятно огромен!!!

– Это йети! Так в Гималаях зовут гигантских человекообразных существ, – сообщил Шеффер.

Услышав голос штурмбаннфюрера, спорщики умолкли.

До войны Эрнст Шеффер слыл неплохим зоологом и ученым-натуралистом. И ему было известно многое из того, о чем обычные люди и не догадывались:

– Йети еще называют «снежным» человеком, предполагая, что он живет высоко в горах, на границе вечного снега. Неоднократно бывая на Тибете, я пришел к выводу, что йети обитают в непосредственной близости от вот таких подземелий. А сейчас я с твердой уверенностью могу заявить, что йети – неизменные спутники таких мест, как Агартхи.

– Они опасны для нас?

Шеффер про себя подумал, что и Мольтке вполне мог бы со временем превратиться в йети, если бы они не удержали его там, у лаза, когда Ассури наказали Мольтке за попытку проникнуть в подземелье. Эта мысль почему-то крепко засела у него в голове, так что на вопрос егеря он ответил спустя долгую паузу:

– Опасны ли они для нас? Думаю, что не более чем любая крупная горилла. Но меры предосторожности нам не помешают. Как вы считаете, Вилли?

– Так же! Во всяком случае, двигаться дальше мы будем с передними и задними дозорными…

И Шорнборн тут же распорядился:

– Оружие держать наготове, но стрелять только одиночными, чтобы случайным рикошетом и нас не изрешетить!

Они шли по лабиринтам еще не менее получаса, опускаясь все ниже и ниже, но ничего указывающего на чье-либо присутствие в подземелье им более не встретилось.

Миновав еще несколько боковых ответвлений, они опустились на несколько ступеней вниз и оказались у сводчатой арки, за которой в темноте угадывалось большое помещение. С фонарями в руках они вошли в этот арочный коридор. За ним открывался взору просторный грот с грубо вытесанными стенами и терявшимся в выси конусообразным потолком. Он был хаотично заставлен каменными статуями. Везде, куда ни кинь взгляд, свет фонарей выхватывал их плоские лица, обращенные к входу. А за ними, в противоположной стене грота угадывался еще один арочный проход, своими размерами больше похожий на вход в железнодорожный тоннель.

Они перевели туда свет своих фонарей и разом остановились. Увидеть такое здесь, в каменных чертогах древности, было до того неожиданно, что поначалу опешил даже Шеффер, и если бы в это мгновение ударили раскаты грома и полыхнули молнии, то и это его бы особенно не удивило. Всецело захваченные поразительным зрелищем, они тянули свои шеи и вглядывались вдаль, помогая себе фонарями. Открывшееся зрелище шокировало их, пригвоздив к тому месту, где они находились.

Два высоченных истукана, ничем особенным не отличавшихся от своих безмолвных собратьев, стояли у прохода, преграждая путь сдвинутыми каменными щитами. Они словно вопрошали нежданных визитеров о цели прихода. Но вовсе не гипнотические взгляды каменных идолов помешали войти им в этот необычный тоннель. Там, в глубине, в десятке шагов от входа, светилась халцедоновой бледно-зеленой полупрозрачностью идеально ровная и гладко полированная огромная стена, преграждавшая путь, а с ее поверхности на них строго взирала Богоматерь. В развевающихся одеждах она летела к ним с высеченного в стене звездного неба, и искусно вырезанные в камне ее черты оживали в колеблющемся свете фонарей.

Монах первым пришел в себя. Он подбежал к стене, преклонил пред Богородицей колени и стал что-то читать нараспев, раскачиваясь из стороны в сторону. Спустя мгновение и Шеффер стоял на коленях рядом с монахом, но в отличие от тибетца он не читал сутры, а с любопытством рассматривал и оглаживал ладонями какие-то письмена, во множестве высеченные в нижней части стены.

Шорнборн обратил внимание на дрожь в его пальцах:

– Что с вами, Эрнст?

– Это нефрит, Вилли…

– Нефрит?! То-то я смотрю, наш тибетский друг над этой стеной так причитает, словно она стоит миллион рейхсмарок! Но Эрнст! Мне до сих пор было известно, что нефрит всего лишь поделочный камень.

– Вилли, китайцы говорят: «Золото имеет цену, нефрит же бесценен», а знаешь почему? Нефрит – это камень жизни! Он содержит в себе все шесть душевных качеств человека. Вот если ты сейчас прислонишься к стене, то она все расскажет о тебе. О твоих мыслях, характере, здоровье…

– Но что это нам дает? Эта стена нам перекрыла проход, а вы радуетесь, словно дитя!

– Так ведь в том-то и дело, Вилли! Учитывая глубокий символизм древних, я даже представить боюсь, что находится за этой бесценной стеной.

– Там вся мудрость Майтрейи и вход в его опочивальню.

Голос старого тибетца прозвучал тихо, но Шорнборн видел, как вздрогнул Шеффер, услышав, о чем идет речь.

Бодцан закончил свое гнусавое пение и продолжал что-то шептать про себя, едва шевеля губами.

– Бодцан, что ты сказал?

Монах с благоговением кивнул на высеченные в стене письмена:

– В этом пророчестве говорится, что наступят такие благостные времена, когда придет на землю нареченный состраданием владыка, любящий и непобедимый Майтрейя. И тогда и боги, и люди, и всякие существа будут поклоняться ему. Уйдут сомнения, исчезнут привязанности, делающие нас рабами, и дарует он нам изобилие радости и счастья.

– Но ты говорил что-то и о мудрости Майтрейи?

– Мудрость наших предков и мудрость непобедимого Майтрейи сокрыта за этой стеной. Каждое его слово подобно волшебству, и нет преград овладевшему их смыслом.

– Мудрость Майтрейи… Уж не его ли «волшебное слово» мы с вами искали, Вилли?

– Эта чертова стена лишает меня истинной радости, Эрнст! Мне не терпится распаковать берлогу вашего Майтрейи.

– Дерзайте, Вилли! А я пока займусь фотосъемками. Фридрих! Хайнц! Поступаете в распоряжение господина обер-лейтенанта, остальные со мной…

Пока Шеффер с егерями устанавливал светильники и фотоаппаратуру, Шорнборн разделил грот на секторы и уже через минуту был полностью поглощен поисками. Ползая на коленях вдоль стены, он исследовал все стыки по ее видимому периметру, надеясь обнаружить хоть малейшую щелочку. Но все было тщетно. Древние зодчие были первоклассными камнетесами.

Все это время старый тибетец наблюдал за его телодвижениями. Он вначале вместе с егерями сновал по гроту неслышной тенью, а потом, видимо, притомившись, уселся на постамент одного из изваяний неподалеку от обер-лейтенанта.

Шорнборн все чаще поглядывал на его бесстрастную плоскую физиономию: «Этому старому пройдохе что-то известно…»

– Бодцан, скажи, туда можно проникнуть?

– Нет, сахиб, вам не удастся проникнуть в Агартхи. – Монах кивнул на стену. – Взгляните на руку матери всех Будд, и вы поймете, что у вас нет того, что она просит.

Закончивший фотосъемку Шеффер присоединился к Шорнборну. На огромной ладони Богоматери было высечено углубление правильной призматической формы.

– Бодцан, ты хочешь сказать, что сюда нужно что-то вложить, чтобы стена открылась?

– Здесь говорится о том, что входящий должен вернуть матери всех богов ее звезду.

– А у кого находится эта звезда?

– Об этом знает только ее хранитель.

– Ну-у-у!.. Где сейчас этот «хранитель»! Сколько тысяч лет прошло, его кости давно уж истлели.

– Он жив, сахиб.

– Что?!

Вместо ответа монах протянул им блеснувшую серебром овальную вещицу.

– Я нашел ее здесь… – Монах указал на постамент, на котором сидел.

Шеффер наградил егерей уничижительным взглядом и после беглого осмотра металлической бляшки передал ее Шорнборну:

– Вилли, взгляните! По-моему, здесь что-то по-русски написано.

Шорнборн придвинулся к свету. Это была серебряная медаль русской армии размером полтора дюйма на дюйм, с двумя скрещенными у ушка мечами. На лицевой стороне медали отчетливо было видно выпуклое изображение женщины, стоящей на фоне восходящего солнца с мечом в протянутой руке. На оборотной стороне медали, в верхней ее части, полукругом по краю выгравировано: «ПОХОД ДРОЗДОВЦЕВ» и поперек медали несколько идущих друг за другом строк: «Яссы – Дон», «1.200 верст», «26.II – 25.IV.1918», а в последней строчке было выгравировано «князь Александр Благовещенский».

– Что там написано, Вилли?

– Это русская медаль за поход в восемнадцатом году. А здесь указано имя какого-то князя – Александр Благовещенский.

– Возможно, это фамилия награжденного?

– Похоже, что это так! Во всяком случае, будем на это надеяться, но меня сейчас занимает другое. Бодцан, ты говорил что-то о хранителе – это его медаль?

– Да, сахиб, он был здесь. Давно.

– А где он сейчас? Ты ведь сказал, что он жив?

Монах взял из рук Шорнборна медаль, плотно зажал в своей ладони и сомкнул веки. Наступила полная тишина. Наконец он разомкнул узкие щелочки глаз:

– Он живет в очень большом городе, в центре которого стоит великая башня, сделанная из железной паутины…

Шорнборн с Шеффером переглянулись и почти одновременно воскликнули:

– Эйфелева башня?! Париж?!

Древняя Русь

Лето 5876-е от Сотворения Мира (368-е от Рождества Христова)

Вожак настороженно всхрапнул и прянул в сторону. Темная масса встревоженного табуна, теснившегося под утесом, подалась за ним, поблескивая лоснящимися под луной спинами, и дробный перестук копыт разорвал ночную тишину. Раскатистое эхо набатом забилось меж каменистых берегов. Оно постепенно удалялось и затихало, но кони, достигнув опушки, метнулись от разложенного там костра, заложили круг, и их грохочущая лава вскоре вновь приблизилась к утесу. Закружив на месте, кони сбились под утесом и, чутко прядая ушами, боязливо пятились от его черной громадины.

Оттуда, из его ночной тени, словно из потустороннего мира, вместе с наступившей тишиной возник высеребренный лунным светом силуэт. Он едва колыхнулся в потоке воздуха и невесомо двинулся к тропе. Табун вновь встрепенулся, но приглушенный рык осадил его. Сверкнули белизной крепкие клыки, и мистический силуэт материализовался в матерую волчицу. Ощерившись на замерший табун, волчица мягко вскинулась на тропу.

Вожак, вороной жеребец, пружинистой рысью прошелся вдоль табуна, отсекая его от, казалось бы, неминуемого нападения, но волчица была уже далеко. Бесшумно стелясь над тропой, она взобралась на самую вершину утеса и вытянулась в струнку, будто изготовившись воспарить к небу. Там, в вышине, в центре звездного шатра, распластавшегося над миром, царствовала полная таинственного света луна. Поток магнетической силы, нисходящий от ночного светила, завладел волчицей, и она, до сосков дрожащая от вибраций вселенной, прикрыла глаза. В ее утробе стал зарождаться вой. Он нарастал с такой неудержимой силой, что волчица лишь покорно вытянула голову, и леденящие душу звуки полились в ночь. Все живое окрест затихло и замерло в неподвижности, только тени, множимые отсветами пламени, колыхались в причудливом танце.

Но старца, восседавшего у костра, игра теней ничуть не занимала. Внимая заунывному пению волчицы, он и не видел, как одна из теней вдруг вырвалась из общего хоровода, оторвалась от земли и, словно гонимая ветром, беззвучно понеслась к костру. А справа и слева приподнялись еще две и бесшумно заскользили следом. Три отчетливых в лунном свете силуэта крадучись перемещались меж валунов. И только волчица протяжной нотой закончила свою песнь, таинственные воины корявыми силуэтами выросли в трех саженях от костра. Цель их была очевидна – этот старый и немощный волхв был совсем один.

Крылом неведомой птицы раскрылась ловчая сеть, свитая из конского волоса, но в тот же миг крик одинокого селезня прорезал ночь. Пропели отпущенные тетивы, и стрелы с тихим посвистом рассекли ночное пространство. Ловчая сеть, не успев полностью раскрыться, опала к ногам воина – кованый наконечник прошил основание его головы, и стрела, сокрушив шейные позвонки, вылезла из горла. Он булькнул фонтанчиком из посиневшего рта, судорожно ухватился обеими руками за торчащую стрелу и, хрипя, упал навзничь. Ближнему к лучникам воину стрела ударила в левую лопатку и пронзила сердце. Тот, что находился дальше всех, успел лишь повернуть голову в сторону неясных звуков. Последнее, что он увидел, – это лунный блик на острие стрелы, резанувшей его глаз.

Князь Благовед, распластавшийся на вершине огромного валуна, еще некоторое время зорко всматривался в каменную осыпь. Его лучники, хоронившиеся до поры в укромных местах, после томительного ожидания не утратили своей сноровки. Поверженные тела нападавших лежали в неподвижности там, где их настигла смерть, а иные тени ничем не выказывали какой-либо опасности. Лицо князя на миг осветилось, и он засобирался уж спуститься вниз, но совсем рядом под чьей-то ногой вдруг хрустнула галька. Князь замер. Спустя мгновение под валуном вновь послышался едва уловимый шорох, и просыпались, перекатываясь, камешки. Рука князя скользнула вдоль тела и вернулась с серповидным ножом. Прислушавшись, князь подобрался и, уже не таясь, спрыгнул вниз.

Мгновение он оставался неподвижен, ожидая нападения, затем распрямился. Никто не обнаруживал себя, но его не покидало стойкое ощущение того, что кто-то пялится в спину с расстояния в несколько саженей, притом вовсе не для того, чтобы предложить ковш горячего сбитня. Недовольно поводя мощными плечами под княжеской поддевкой, Благовед направился к костру.

– Числом их было четверо, князь… – только и успел вымолвить старец, как со стороны утеса к оставленному князем валуну стремглав метнулась длинная тень.

За злобным рыком последовал глухой удар падающего тела, и тотчас все перекрыл жуткий предсмертный вопль. Он пронесся над водой и заметался эхом в каменных теснинах.

Не успел изумленный князь прийти в себя, как из-за валуна показалась волчица. Сверкнув желтыми зрачками в сторону костра, она облизнулась и расположилась поодаль.

– Лигура?! – князь Благовед слышал о легендарной волчице волхва. Судачили меж собой старцы на Советах, что есть у Ведогора огромная волчица, преданностью превосходящая собаку. Что иногда собирает она полуночным воем вокруг себя несметную волчью стаю, и горе тем, кто приблизится к убежищу волхва.

– Лигура… – подтвердил Ведогор.

Волхв встал, опираясь на посох, и устремил взор в звездную высь. Каждая прожилка сухощавых рук старца на суковатой клюке виднелась в свете костра сквозь розовую кожу. Черты лица его, обрамленного белым окладом бороды, разгладились и неузнаваемо посуровели. И то ли лунный свет, излучаясь от белых одежд волхва, вспыхнул серебристым сиянием, то ли то зажглась аура неведомой силы, связующей грозного волхва со Сваргой, но князя, человека вовсе не робкого десятка, вдруг охватил неуемный озноб. Увидев свет, вспыхнувший в очах волхва, он вдруг отчетливо осознал, что недавняя весть о страшной казни последнего выборного князя руссов Буса Белояра, правителя Русколани[21], на самом деле явилась предвестником последующих, куда более грозных событий. И что события этой роковой ночи уже вывели его, а может, и весь его род, на тропу тяжких испытаний, и возврата оттуда уже быть не может.

Мучительная гримаса при воспоминании о казни Белояра отразилась на его лице. Эта весть жгла его сердце невыносимым огнем – Буса и семь десятков русских князей, попавших в коварную ловушку, распяли на крестах.

– Не о том твои помыслы, князь! Не амалы, покорившие Русколань, страшны нам…

Волхв читал его мысли, словно берестяную грамоту, но это не смутило князя:

– А что амалы? Нам ли опасаться ворога? Станем дружинами несметными, впервой ли?

– Нет, княже, ныне у порога иной ворог, коварный и неодолимый. Чернобог пришел на землю, и ни дружины, ни стены городищ наших не смогут противостоять супостату. – Голос волхва был негромок, но слова его больно стегали князя страшным смыслом. – Посеет в народах он смуту великую, и нескончаемо долгой будет эта смута. Оборотятся князи русские против истинной веры, против Рода – единосущного творца мира. И прольют кровь сородичей, обращая их в стадо послушное. И возгорятся по всей земле костры смолистые. Волхвов и ведуний будут жечь на них, немногие уцелеют в том огне, ибо гореть ему многие века.

– Да кто же эту смуту вызвать способен? Иль мы – скот неразумный?!

Отблески костра плясали на амуниции князя, отражались на его беспокойном челе, и оттого ли волхв отвел взгляд, что и князя увидел он в пламени грядущих костров?

Глядя куда-то в звездную бесконечность, старец вещал:

– Четыре века тому назад поведали мы миру о грядущем рождении на земле Арамейской младенца[22], ниспосланного иудеям. И родился он, и едва спасли его по рождению от великой бойни младенцев, устроенной Иродом, правителем Иудеи. Отрочество провел Он среди волхвов, постигая тайны древних Вед. А постигнув их, пошел с учением к народу, но распят был за то на Голгофе. И когда ученики пошли в мир с заповедями Его, то многие заветы праведные уже были извращены теми, кто возжелал всем миром овладеть и править безраздельно. Ибо еще ранее ими уже начертано было:

…кумиры богов их сожгите огнем;

…истребите все места, где народы, которыми вы овладеете, служили богам своим, на высоких горах и на холмах, и подо всяким ветвистым деревом;

…и разрушьте жертвенники их, и сокрушите столбы их, и сожгите огнем рощи их, и разбейте истуканы богов их, и истребите имя их от места того;

…пророка, который будет говорить именем богов иных, предайте смерти;

…собери народ, мужей, и жен, и детей, и пришельцев твоих, чтоб они слушали и учились и чтобы боялись Господа Бога вашего и старались исполнять все слова закона сего;

…и сыны их, которые не знают, услышат и научатся бояться Господа Бога вашего во все дни, доколе вы будете жить на земле, чтоб овладеть ею [23] …

И скоро они придут за этой властью – уже начертаны кресты на плащаницах воинов их. Нарекут тех воинов крестоносцами, воинами Сына Божьего, и затопят крестоносцы все земли половодьем, от имени Его огнем и мечом, утверждая новую власть над Миром. И поставят себя наместниками от Бога, и нарекут людей рабами Божьими, сим обрекая народы лишь на безропотное повиновение.

– А Русь… что с Русью станется?

И вновь Ведогор увидел князя в отсветах пламени и едва не отвел очей. Велика тяжесть того, что было ведомо ему, и может, потому его не по-стариковски прямые плечи чуть поникли, а слова исполнились глубокой печалью:

– И Руси уготована участь крещения, многой кровию потомков наших. Отринут Русь от веры истинной, от старых знаний и родовых обычаев. И память предков будет осквернена. И наша, и тех, кто был пред нами за многие тысячи лет до нашего рождения. Нарекут нас пришлые язычниками безвестными, поклоняющимися многим Богам.

Негодующий князь вскочил:

– Русичи – древнейший народ! А они сами и есть языцы![24] И не им, пришельцам, глумиться над нами, их собственный Путь короче тени, отбрасываемой былинкой в степи!

Ведогор осадил князя знаком и оперся грудью о посох:

– Вода камень точит, так и они через века добьются своего – на долгие лета в миру смутное время воцарится. Иные народы и вовсе канут в небытие. Но через боль и страдания очистятся русичи от грязи и срама, и вновь законы Рода возвратятся сынам его. Мы же, Благовед, вольны сохранить не себя, но знания предков наших, в чужих землях гиперборейцами нареченными. Завещано хранить их до той поры, как знак дан будет, дабы через множество веков донести их свет до отроков наших. – Ведогор снял с груди объемный кожаный мешочек на витом ремешке и вытряхнул из него в руку князя некий предмет. – Вот, прими.

Увесистое серебряное кружево величиной с ладонь в виде помещенного в круг квадрата с перекрещенными насквозь овалами, венчал посередине алый самоцвет, тотчас оживший от тепла руки князя. Кровавые сполохи взыграли на его рубиновых гранях, а внутри самоцвета, словно от ветра, затрепыхались лепестки пламени.

– Звезда Богородицы?![25]

– Да, княже, это Звезда Богородицы. Тебе и роду твоему завещано хранить ее из века в век. В указанный срок проведет тебя Богородица сквозь Велесов Круг, очерченный у древней кладези Гипербореев. Тебе ведомо это место. Но без Звезды Богородицы туда нет входа никому. – Старец передал Благоведу мешочек. – Долог Путь рода твоего, князь. И ты готовься к тому. Мужи рода твоего из поколения в поколение повинны воинами быть, дабы умением и силой обладать. Ведаю я, не скоро взойдет Солнце над Русью. До той поры храни его в роду, да будешь сам храним…

Когда силуэт князя скрылся в ночи, Ведогор вышел из освещенного костром круга. Ступив на тропу, он направился вверх, где среди валунов возлежала волчица.

Забив радостно хвостом, она потянулась, лизнула ладонь старца, и они пошли рядом, белые в свете луны, умудренные многими знаниями и печалями.

СССР, Кольский полуостров. Хибины – Ловозеро.

15 августа 1941 года

Они обшарили весь грот, осмотрев все щелочки под каждым каменным истуканом, но более ничего не обнаружили. И массивная стена по-прежнему была неприступна, а способов проникнуть за нее у них не было. Разве что пробурить эту гигантскую стену да нашпиговать тринитротолуолом, как предлагает неутомимый Мольтке.

Но штурмбаннфюрер Шеффер не выглядел удрученным.

– Мне кажется, что мы достигли своей цели, мой дорогой Вилли!

– Разве?

– Конечно! Мы стоим у самых ворот в Агартхи, и совсем не беда, что мы не сумели сразу туда проникнуть. У нас есть текст древнего послания со стены и сведения о князе, найти которого в оккупированной Франции будет делом времени. Но рация разбита, и потому нам необходимо как можно скорее доставить эти сведения домой.

По-своему расценив молчание обер-лейтенанта, Шеффер тряхнул его за плечо:

– Не отчаивайтесь, не сегодня, так завтра наши войска будут здесь, и тогда мы уж точно вскроем это хранилище. Вы не согласны со мной?

– Я ничего не имею против, чтобы по возвращении заняться розысками князя Благовещенского, но у меня не выходит из головы одна навязчивая идея. Ведь несомненно, что князь Благовещенский потерял здесь свою медаль как раз перед уходом с остатками Белой армии за границу?

– Но это же очевидно, Вилли! Иначе князю уже потом ни за что не удалось бы выбраться из Советской России. Таких как он большевики без колебаний ставили к стенке. Ну а тех, кого они все же выпускали из страны, прежде обирали до нитки.

– Надеюсь, теперь вы ответите мне на вопрос: рискнул бы князь в то лихое время носить при себе Звезду Богородицы? Ведь и сама по себе она должна быть чрезвычайно ценной вещью.

– Вот оно что, вы полагаете… тайник?

– Да. Я думаю, что Звезда Богородицы может находиться и здесь тоже. Во всяком случае, вероятность этого довольно велика, а адмирал Канарис требует от нас подчиняться золотому правилу разведчика: «Находясь у вершины, не откладывай ее покорение на следующий раз, ибо этого следующего раза может вовсе и не быть».

– Вы напали на след?

– Не совсем, Эрнст. Но я надеюсь найти того человека, который мог видеть князя Благовещенского в этих местах. Видите ли, еще в тридцать девятом мне стало известно о том саамском шамане, который водил по этим местам экспедицию Барченко. А сейчас я думаю, что и князя он должен был превосходно знать!

– Вы думаете, что этот шаман жив? Ведь Советы…

– Жив, Эрнст, жив! Это он показал нам эти места.

– Вот как?! Но это многое меняет, Вилли, очень многое… Так что, вариант «База»?

– Несомненно! Пришла пора «Персея».

…Проводив группу Шеффера, Шорнборн привязал записку старшины на место. Затем перебрался через обрыв по узкому карнизу и замаскировался среди щербатых плит.

…Выбравшись из подземелья, первым делом они осмотрели рацию. Пробив корпус и разбив одну радиолампу, пуля застряла в вязком металле алюминиевого кронштейна. Виртбах долго с задумчивым видом созерцал невеселую картину, и Шорнборн ткнул его в плечо:

– Ну?!

– Разбита лампа усилителя входного сигнала. Мы не сможем принимать сообщения из «Центра», но я думаю, что рация сможет работать на передачу.

– Вы молодчина, Отто!

Уединившись с Шеффером, Шорнборн составил и зашифровал текст радиограммы, которую Виртбах бодро отстучал в эфир. Радиограмма о князе Благовещенском ушла. Но поскольку, имея «голос», они оставались глухи, то полной уверенности, что Берлин принял их донесение, ни у кого не было.

А затем Шорнборн убедил штурмбаннфюрера принять его план.

…Проследив, как Шеффер с егерями миновали плато, Шорнборн укрылся в камнях. Он остался один. Теперь ему осталось только дождаться появления русских и проследить, как они возьмут след, указанный в записке старшины. Шорнборн не боялся, что русские будут искать и найдут вход в подземелье. Во-первых, старшина им об этом ничего не сообщал, а во-вторых, Шорнборн был совсем не против, чтобы русские сунулись в приготовленную им ловушку. Полсотни килограммов первоклассной взрывчатки, уложенной у входа, смешают их с тоннами скальной породы!

Первым на тропе показался белобрысый солдатик. Он сразу заприметил белую ленточку на елке, но, не проявляя к ней никакого любопытства, шмыгнул дальше по тропе. Через минуту его голова вынырнула у карниза перед обрывом. Замерев у большого, в его рост валуна, солдатик осмотрел окрестности и сложил ладони у рта. Вскоре после его сигнала за поворотом показались… три… пять… десять! Десять бойцов во главе с офицером в выгоревшей добела гимнастерке.

В отличие от белобрысого солдата офицер первым делом устремился к трепыхавшейся на елке белой ленте. Внимательно изучив записку старшины, он достал из планшета карту, в то время как солдаты обступили его со всех сторон. Что он им говорил, отсюда было не разобрать, но по тому, как офицер водил по карте указательным пальцем, сверяясь с запиской, Шорнборн понял, что за этим последует.

Их совещание было недолгим. Шорнборн проследил, как капитан старательно прикрепил записку на прежнее место, а затем русские цепочкой проследовали в том же направлении, куда ушел и старшина. Он вздохнул с облегчением – участь этих русских все равно была незавидной.

Дождавшись, когда их силуэты скроются из виду, Шорнборн остался на месте, выждал еще с полчаса и только затем вышел из-за укрытия. Опытный волк, он полагал, что преследователи могут идти не одной, а двумя группами с интервалом в несколько минут. Но русские оказались на удивление беспечны.

Он не спеша осмотрел оставленные на месте привала окурки, окинул взглядом трепетавшую на ветру белую ленту на елке и перебрался к ступеням, ведущим вниз. Вскоре Шорнборн снова был на уступе. Сняв растяжку у входа, он прошел к уложенной взрывчатке и вынул из наплечного ранца часовой механизм.

Штандартенфюрер Зиверс требовал взорвать все входы в подземелье, и здесь нельзя было полагаться на стандартные ловушки. Тем более что и русский старшина оказался живучим парнем, выбравшись из приготовленной ему западни. И хотя дальнейшая участь этого старшины была уже предрешена, он не забывал еще об одном золотом правиле адмирала Канариса: «Пока ты сам не закопаешь труп своего врага – ты не имеешь права быть уверенным в своей победе!»

Установив механизм на десять минут, он запустил его и под его тиканье не спеша выкурил сигарету. А уж после этого выбрался наружу и полез наверх.

– Наконец-то мы свиделись с вами, господин Шорнборн!

Обер-лейтенант похолодел. Он был поражен не тем, что среди безлюдной каменной пустоши кто-то окликнул его по имени, а тем, что его имя было произнесено по-русски. И теперь этот голос словно гвоздями прибивал его к тому месту, где он стоял.

– Сейчас вы медленно поднимете правую руку вверх, а левой сбросите вашу амуницию вместе с поясным ремнем. Шутить не советую, стреляю я отменно!

Ошеломленный тем, что так безнадежно влип, Шорнборн выполнил все, что приказывал ему этот уверенный в себе голос, и медленно поднял голову. Вверху у карниза, широко расставив ноги, стоял над ним русский офицер. На поясе офицера висела граната, но вовсе не ее вид не позволял Шорнборну проявить свои лучшие качества. Зрачком неминуемой смерти смотрел ему в лоб знаменитый русский «ТТ». Полуавтоматический пистолет Токарева известен был в основном тем, что с шести десятков шагов насквозь прошивал стальную каску. А другим его «достоинством» было то, что он не имел предохранителя.

Шорнборн как наяву слышал тиканье часового механизма, который совсем рядом отстукивал последние минуты, но все же не терял самообладания.

– Разве мы с вами знакомы, господин офицер?! Я что-то не припоминаю!

– Ну, зато я вас знаю и давно мечтал представиться лично! Я – капитан Архипов, военная контрразведка фронта. А разыскивал я вас, агента абвера Вильгельма Шорнборна, по поводу ваших похождений в этом районе в августе сорокового года…

Глава 15

СССР, Кольский полуостров

Из оперативных документов Управления контрразведки Наркомата обороны СССР:

Шифрограмма за № … от 14.08.1941 г.

«Начальнику Управления Особых отделов НКВД СССР Абакумову.

По ходу операции «Лапландия» докладываю:

Группа немецких диверсантов, блокированная нами в районе Пинозера, ввиду оказанного ими яростного сопротивления была полностью уничтожена. На месте боя были найдены тела двадцати четырех диверсантов и тяжелораненый ефрейтор Курт Вайссман, оказавшийся радистом группы. При нем была обнаружена поврежденная рация и шифровальные блокноты. В связи с тем, что радист скончался вскоре после того, как пришел в себя, установить истинную цель прибытия этой группы в нашу страну нам не удалось. Шифровальные блокноты и необходимые пояснения переданы в Четвертое управление.

В то же время капитан Архипов, преследующий вторую немецкую разведгруппу, сообщил, что в ходе оперативно-разыскных мероприятий ими был захвачен убитым обер-фельдфебель Хольц с предсмертным письмом к некоему штурмбаннфюреру. Изучив его, Архипову удалось установить, что немецкая разведгруппа, идя по следам экспедиции академика Барченко, нашла какое-то подземелье. Из этой же записки стало ясно, что в районе горы Нинчурт при обвале снежника погибли четыре немецких диверсанта. В настоящее время Архипов выдвинулся в указанный район и продолжает выполнять оперативно-разыскные мероприятия.

В целях содействия скорейшему завершению операции «Лапландия» предлагаю:

В связи с тем что обе немецкие разведгруппы в целях маскировки своих истинных намерений использовали в радиосвязи один и тот же шифр, прошу произвести дешифровку всех радиограмм, относящихся к делу «Лапландия», вне всякой очереди.

Начальник Особого отдела Северного фронта Куприн».

Шифрограмма за № … от 14.08.1941 г.

«Начальнику Управления Особых отделов НКВД СССР Абакумову.

В дополнение к шифрограмме № … сообщаю:

Сегодня в 12.00 был зафиксирован выход в эфир коротковолнового радиопередатчика с позывными ЗИМ. Радиосвязь велась из района горы Нинчурт. Сеанс длился три с половиной минуты, за это время были переданы восемьдесят четыре пятизначные группы цифр. Прошу приобщить текст перехваченной радиограммы к внеочередной расшифровке по делу «Лапландия».

Начальник Особого отдела Северного фронта Куприн».

14 августа 1941 года. Ловозерская тундра

Мокрецов сграбастал пропахшего потом и пылью старшину, оторвал его от земли и закружил в объятиях:

– Живой! Свиделись наконец…

Шульга, не чувствовавший в себе прежде сколько-нибудь сентиментальности, вдруг раскис, и глаза его наполнились влагой. Закусив губу, он уткнулся в плечо капитану.

Вышедшие из зарослей солдаты рассредоточились вокруг и удивленно взирали на то, как их командир тискал в своих объятиях незнакомого старшину, вооруженного трофейным автоматом.

Капитан опустил Шульгу на землю. Он радостно всматривался в родное лицо когда-то лучшего следопыта его заставы.

– Заматерел! А я уж грешным делом думал, что убили тебя там, на заставе.

– А я о вас все думал! Меня ведь контузило тогда, пришел в себя уже на носилках. Что со всеми сталось? Все время об этом думал!

– Ну а сейчас ты где воюешь? И почему здесь оказался? Постой-постой! Это не тобой ли записка на Нинчурте оставлена была?! Молодец! Толково придумал! А я думаю, о каком старшине нам эта кареглазая девчонка все рассказывает? Прибежала, переживает – один, мол, а немцев много!

Шульга довольно заулыбался:

– Так ведь другой возможности сообщить не было, да и времени тоже! Товарищ капитан, я думаю, что фрицы вот-вот подойдут, им идти более некуда. Только этим берегом топать да переправу искать.

Мокрецов поднял к глазам бинокль и долго смотрел в него на окрестности:

– Хорошо… А ну, следопыт, как бы ты устроил засаду?

Шульга в двух словах изложил свое мнение.

– Молодец! – искренне похвалил старшину капитан.

Бойцы притихли. Они уже поняли, что отныне и начинается то, ради чего они столько верст тащились по следу фрицев.

Капитан надел фуражку, оглядел бойцов, оправил гимнастерку под широким ремнем:

– Семенцов!

– Я!

– С тремя бойцами займешь позицию здесь, на выходе из ложбины.

– Есть!

– Лужный! Бери двоих и дуй вон к тому валуну. Себя не обнаруживать, пропустить противника и действовать только по моей команде. Главное подстраховывать нас, если они попытаются уйти назад. А мы постараемся взять их живьем!.. Остальные – скрытно за мной!

Они с Шульгой расположили бойцов, определили каждому сектора обстрела, а сами вернулись к месту, занимаемому до сих пор старшиной.

– Ну, рассказывай! Кстати, ты тогда в июне моих не видел? Меня тоже тогда слегка оглушило, вот Оленьку и потерял в суматохе…

– Так ее ж тогда… Товарищ капитан… – Шульга осекся, увидев, как вытянулось посеревшее вдруг лицо командира.

– Говори! Ты знаешь, что с ней? Она жива? Убита?! Говори, не томи, Сашка…

Шульга как наяву вновь увидел огромный куст разрыва на том месте, где Ольга Тимофеевна перевязывала раненого красноармейца. Он хотел было рассказать об этом капитану, но, подняв глаза, увидел, какой надеждой лучится взгляд Мокрецова.

– Так ведь она с ранеными уехала! Да-да! Пришла машина, и она уехала!

Он солгал чуть ли не впервые в жизни, но от этой неправды ему самому почему-то стало несказанно легко.

И капитан радостно затряс его руку:

– Я знал!!! Сашка! Я всегда верил, что она жива…

Потрепав Шульгу за плечи, капитан погрузился в себя, и наступила долгая пауза. Каждый думал о чем-то своем, но капитан вдруг подался вперед:

– Сашка! Видишь, впереди проход к озеру меж теми двумя елками?

– Да, вижу, вы думаете…

– Конечно! Давай туда, как только подойдут, кинь им гранату под ноги! Вот, возьми! Только чеку не срывай – пусть лягут, а тут и мы навалимся! Уразумел?

– Так точно!

– Ну, действуй!

– Есть!

Шульга скрытно переместился в указанное место, восторгаясь в душе находчивостью своего вновь обретенного командира.

Он залег на позиции и ждал, когда немцы выйдут из зарослей, довольный собой и особенно довольный тем обстоятельством, что судьба его вновь свела с его любимым командиром. Вглядываясь в заросли впереди себя, Шульга думал только об этой удивительной встрече. Мысли его текли легко и непринужденно, и потому он вздрогнул, когда ветки ближних к берегу кустов вдруг качнулись.

Он успел заметить, как там вроде мелькнула какая-то неясная фигура, но вслед за этим снова установилась неподвижная тишина. Прошла минута, другая… Шульга уже начал было подумывать, что ему это все привиделось, как установившуюся тишину вдруг нарушило какое-то странное гудение, похожее на чье-то басовитое бормотание. Потом оно переросло в невнятные завывания, и они становились все громче и громче. И вскоре на поляну вышел странный человек в оранжевых до пят одеждах. Совершая всем телом круговые движения, он стал раскачиваться в такт своему гортанному песнопению, и эти его движения становились все быстрее и быстрее. Широкие рукава его балахона крыльями неведомой птицы закружили по поляне и вскоре слились в сплошное огненное колесо.

Уже проваливаясь в глубокий сон, Шульга каким-то звериным чутьем сумел встрепенуться: «Еще чего не хватало – заснуть на посту! Что скажет Иван Андриянович?!» Он встряхнул потяжелевшей головой и, едва шевелясь, сполз с пригорка назад. В глазах стояла мутная пелена. «Что это со мной?» Шульга на ощупь достал флягу из трофейного ранца и хлебнул обжигающе крепкого рома. Переведя дыхание, он сделал еще один глоток и еще. Огненный напиток животворящим ручейком пробежал по пищеводу, и вялость в мышцах стала понемногу исчезать.

К тому времени и шум на поляне стих, но ему почему-то очень не хотелось оставаться подле этого странного монаха. Шульга еще немного посидел, приходя в себя, а затем юркнул в прибрежные заросли. Он почему-то был уверен, что немцы специально выпустили на поляну этого юродивого, чтобы отвлечь их внимание. Сами-то они наверняка двинулись себе берегом!

Но именно это больше всего и тревожило Шульгу. Ведь двинувшись берегом Ловозера, немцы непременно напорются на нашу засаду, и тогда взять кого-либо живьем не удастся. Так что ему нужно во что бы то ни стало оказаться между ними и засадой.

Выпитый ром слегка опьянил его, но вернул телу привычную сноровку. И скоро Шульга был уже на месте. Он залег почти у самой воды. Поляна отсюда едва просматривалась, но ему стало ясно, что монаха на ней уже нет.

«Все правильно! Гады! Думали, что я не разгадаю ваш замысел? Как бы не так…» В душе его все пело. Он отложил автомат в сторону и взял «лимонку». Шульга предвкушал, как после схватки командир скупо похвалит его за находчивость. Светясь от удовольствия, он вглядывался в пространство между берегом и низкорослым ельником. Шли минуты. Немцы пока не появлялись. Эту неправильность, которая вдруг обеспокоила его, он ощутил не сразу. А когда понял, отчего вдруг во рту пересохло, а в ушах появился ватный звон, он еще раз вгляделся в прибрежные кусты.

«Вот оно что-о-о…» На кустах, откуда он ожидал немцев, беззаботно пересвистывалась стайка синичек. У него похолодело на сердце. Мысль о том, что немцы перехитрили его, каленой спицей кольнула в сердце, и он прежним путем стремглав кинулся назад. У двух елок он остановился и прислушался. Тишина. Он пополз к замшелому камню, у которого капитан расположил пулеметный пост. На бледном, без кровинки лице бойца тлели угасающей синевой широко раскрытые глаза. Пилотка, растоптанная чьим-то сапогом, лежала у его головы, а на выгоревшей добела гимнастерке, прямо под сердцем расплылось темно-бурое пятно. Пулемет с вынутым затвором валялся поодаль.

Догадка щемящей болью полоснула Шульгу по сердцу. Застонав, как раненый зверь, Сашка выскочил в ложбину, сжимая в руках автомат.

– А-а-а! – заорал он, пытаясь обратить на себя внимание спрятавшихся немцев, вывести их под прицельный огонь засады.

Он пролетел одним махом эти полсотни шагов и, уже проскочив заросли, в которых сидели бойцы засады, остановился. Никто не бежал за ним и не стрелял ему вслед. Да и из кустов, где они с капитаном Мокрецовым расставили бойцов, не раздалось ни одного голоса. Холодея от предчувствия, он побрел туда.

Бойцы находились на своих позициях. Но они уже ничем не могли ему помочь. Все пятеро были заколоты одинаково – ударом кинжала в сердце. И никто как будто бы и не пытался оказать сопротивление. Словно находились в глубоком сне…

Он застонал и рухнул на колени:

– Какой я дурак… господи-и-и-и!

Ведь он и сам едва не поддался чарам того странного монаха и лишь чудом не заснул! А в то время немцы ходили по кустам и…

Размазывая слезы по лицу, он подобрал за ремень автомат и побрел осматривать места засады. Так он нашел бездыханные тела и всех остальных. Капитан Мокрецов лежал там же, где они и расстались. На его выгоревшей гимнастерке темнело бурое пятно, но лицо при этом выражало такую неземную радость, будто в последний миг своей жизни он наконец встретился со своей Оленькой.

Глава 16

СССР, Кольский полуостров. Ловозерская тундра. 15 августа 1941 года

Тиканье часового механизма, отсчитывающего последние мгновения перед взрывом, пульсировало в нем с каждым ударом сердца, но путь наверх преграждал этот невесть откуда взявшийся русский капитан. Кляня себя за неосмотрительность, Шорнборн судорожно пытался придумать что-то спасительное, но в ушах все отчетливее раздавалось парализующее мозг тиканье.

– Господин Шорнборн, вы уж не корите себя за неосторожность! Я-то за вами уже давненько наблюдаю.

«Он что, мысли мои читает?! Но мне надо наверх! Наверх? А как же… Персей!»

– Капитан, а что, если нашу беседу мы продолжим после того, как я поднимусь к вам?

– Ну уж нет! Спускайтесь-ка вы обратно вниз! Очень уж мне интересно стало, что у вас в той расщелине сокрыто. Там что – пещера? Еще один ваш схрон?

Шорнборн с сосредоточенным видом молчал. «Если «Персей» принял решение, то его нужно выполнять…»

– Спускайтесь вниз, Шорнборн! А то я вас быстро вылечу, и от всех болезней сразу. – В голосе капитана зазвучали металлические нотки.

«Ну что же, добро пожаловать в мышеловку, господин капитан! Но сколько еще осталось до взрыва? Минута? Меньше? Э-э-эх…»

Шорнборн поспешил назад.

– Вы куда так разогнались, Вильгельм?! Фокусничать в пещере не советую! У меня граната! Полагаю, вам известно, что представляет ее взрыв в замкнутом пространстве?

Эти слова капитана донеслись до Шорнборна, когда он уже практически вбегал в подземелье. Он нырнул в проем, и следом сзади мелькнула тень:

– Стоять на месте, Шорнборн! Стреляю!

Выстрел получился раскатисто громким, и пуля тотчас вжикнула по каменной стене над его головой, обдав россыпью искр и каменной пыли. Но Шорнборн и не думал убегать. Он занял позицию именно в той точке, где и запланировал. Шаги капитана быстро приближались. «Пора! Эх, Персей…» Шорнборн втянул в плечи голову и метнулся к этому въедливому русскому.

Капитан попробовал было увернуться и ухватился за куртку Шорнборна. Раздался треск разрываемой ткани, но обер-лейтенант обрушился на русского всем весом, сшиб его с ног, и они оба рухнули рядом с заминированным штабелем. Больно ударившись о камни, Шорнборн тут же вскочил. Русский лежал под штабелем. Зажав в одной руке пистолет, а в другой выдранный с «мясом» клапан его нагрудного кармана, он не подавал никаких признаков жизни.

Персей гений!!! Мышеловка захлопнулась… Шорнборн потянулся за оружием капитана, но ему вдруг послышалось тиканье часового механизма, и, мгновенно опомнившись, он рванул в глубь подземелья…

Капитан Архипов застал Шорнборна врасплох вовсе не случайно.

Оставив пещеру с покойным обер-фельдфебелем, Архипов с лейтенантом Болотниковым, радистом и двумя бойцами поспешили догонять группу комбата Мокрецова, ушедшего вперед по следу Шульги. Следуя друг за другом, они поднялись на Нинчурт, и Архипов, шедший впереди, увидел за поворотом эту елочку с трепыхавшейся на ветру ленточкой.

«Молодец комбат! – подумал он. – Оставил весточку от Шульги…» Архипов высунул голову из-за скалы, осмотрелся и тотчас рухнул на землю. Он едва успел махнуть своим рукой, чтобы не высовывались. Фигура во вражеской камуфлированной куртке без лишних движений выросла в двух десятках шагов от них по другую сторону обрыва и застыла среди россыпи каменных плит. Если бы не длинная тень, отброшенная солнцем на плиты, Архипову ни за что бы его не заметить! И ему еще повезло, что он вовремя среагировал, иначе немец срезал бы его одной очередью.

Немец был чрезвычайно осторожен. Долгую минуту он стоял среди плит, наблюдая за местностью. И только после этого, аккуратно ступая меж камней альпинистскими ботинками, двинулся к обрыву. Перебравшись на их сторону, немец присел у обрыва на корточки и принялся что-то разглядывать на тропе. Затем он выпрямился.

Архипов вынул пистолет. Немец же уставился на елку. Увидев его лицо, Архипов обмер от изумления. И пока он пытался справиться с нахлынувшими эмоциями, немец добавил ему еще одну загадку. Скользнув безразличным взглядом по привязанной к елке ленте, он усмехнулся и… пошел прочь.

Архипов весь подобрался, приготовившись к прыжку, но немец, подойдя к обрыву, перелез на ступени и стал спускаться вниз. Спустя мгновение его кепка скрылась из виду. Архипов метнулся к обрыву и внизу на уступе успел заметить исчезающую в расщелине спину немца. Мгновенно оценив ситуацию, он подал знак, и Болотников с группой бесшумно рассредоточились рядом.

– Ну что, лейтенант, узнал этого фрица? – Архипов говорил шепотом, и Болотников придвинулся почти вплотную к нему:

– Так точно! Это же тот гад из абвера, что в Кировске от нас ушел!!! Шорнборн! Там что у них – еще одна пещера, товарищ капитан?

– Похоже… Записку с елки прихватил?

– А как же! Вот она.

Архипов не ошибся в своих предположениях. Записка была от Шульги, но это его очень встревожило:

– Володя, слушай меня внимательно…

Горячим дыханием Архипов обжигал ухо Болотникова:

– Я думаю, что немцы уже ушли отсюда. И комбат Мокрецов с бойцами, похоже, висит у них на пятках! Но мне очень не нравится все это! Судя по всему, они разгадали замысел Шульги и затеяли что-то очень каверзное! Иначе бы не оставили его записку на месте.

– А как же Шорнборн?!

– Вот и я о том же. Бери с собой бойцов и радиста и дуй вприпрыжку следом! Шорнборн неспроста здесь остался, я в этом уверен! Так что ты с этими фрицами держи дистанцию!

Взглянув на лейтенанта, Архипов вдруг подумал, что Болотников не очень-то проникся ситуацией. Он сжал его плечо и жестко встряхнул:

– Володя, они что-то затеяли, ты меня хорошо понял?! Твоя задача – следовать за ними тенью! И что бы ни случилось, себя не обнаруживать и в бой не вступать! Это мой приказ.

– А вы?! Я не могу оставить вас одного!

– Выполняй приказ, Володя. Как только Шорнборн появится из пещеры, я его стреножу, порасспрошаю кое о чем, если заговорить изволит. Ну а затем вас догонять побегу. Давай, Володя, теряем время! Как бы Мокрецов в беду не угодил…

…Услышав топот улепетывающего от него Шорнборна, Архипов открыл глаза. Сбитый с ног, он не успел толком сгруппироваться, и его встреча с каменной твердью пола получилась довольно жесткой. Он ударился обо что-то головой, но пистолет из рук не выпустил. Следя за немцем боковым зрением, Архипов крепче перехватил «ТТ» и уже хотел было вскочить на ноги, как в его глазах мелькнуло нечто знакомое. Эти несколько плоских зеленых ящиков, обложенных у стены камнями, вызвали в его голове неоднозначную реакцию, а собраться с мыслями ему помешала метнувшаяся сбоку тень Шорнборна. Но через мгновение гулкий топот ног Шорнборна нарисовал в его голове такое живописное светопреставление, что мигом прозревший Архипов вскочил и сам что есть духу кинулся к ближайшему боковому ответвлению.

Спина Шорнборна в последний раз метнулась где-то впереди и пропала. Но и Архипов успел заскочить в узкий боковой коридорчик. В прыгающем по стенам лучике фонарика он увидел вход в какую-то пещерку и, сложившись рыбкой, сиганул в него. И тут же позади него оглушительно хлопнул взрыв! Все пространство вокруг Архипова содрогнулось, и едва он успел приземлиться, как плотная стена раскаленного воздуха накрыла его, перехватив дыхание, и по перепонкам ударило ужасающей болью.

Какая-то безудержная сила выхватила Архипова из шквала беснующихся каменных осколков, подхватила и сквозь грохот камнепада понесла ввысь. Архипов ощутил себя в таком мощном потоке энергии, будто стоял посреди водопада. Он глубоко вздохнул полной грудью, и чувство бесконечной эйфории вытеснило из его груди все боли и страхи. В этом потоке он взмыл куда-то туда, где высоко над ним распускалась точка яркого белого света. Эта точка стремительно росла, и он, захваченный ее чудесным преображением, не сводил с нее глаз…

– Воевода… – где-то совсем рядом прозвучал голос.

Повернув голову, Архипов увидел старца. Он был очень древний, с иссушенным временем лицом и длинной белой бородой. Из-под длинного выбеленного платья выглядывали костистые ступни босых ног. А рядом с ним лежала, положив голову на передние лапы, огромная седая волчица.

– Ты кто, отец?

– Я Ведогор, хранитель вечности. Я ждал тебя, воевода…

Голос старца прозвучал неожиданно громко, и Архипов недоуменно пытался отыскать взглядом того, кого старец назвал воеводой. Но старец вдруг рассмеялся:

– Так ты ж воевода и есть! Что же в том неразумного?

– Я? Воевода?

Архипов услышал свой голос будто издалека, и если бы он не знал, что в этот момент он и говорит, то ни за что не распознал бы в этом глуховатом хрипе собственный голос.

– Что со мной? Где я?

– Не тревожься, воевода, каждый должен пройти свой путь, вот пробил и твой час. Слушай меня и внемли…

Образ старца куда-то исчез, а его голос стал расслаиваться на многие ручейки. Они текли к нему со всех сторон, неся в себе огромный смысл. Постепенно перед Архиповым открылась великая тайна, к которой он волею судьбы оказался причастен. Он с жадностью вслушивался в журчанье ручейков, пока они не превратились в мощный поток. Этот поток подхватил его и понес опять куда-то ввысь, и Архипов снова увидел над собой эту сияющую в небесах точку.

Как сквозь вату до него доносилось невнятное щебетание, стрекотание и пощелкивание. Ощутив дуновение легкого ветерка, Архипов осторожно втянул в грудь воздух, пропитанный духом прогретой земли и еще какой-то удивительно пряной свежести. Архипов открыл глаза. Он лежал на лесной полянке. Прямо над ним, вцепившись в ветку верескового куста, щебетала неутомимая вертлявая пичужка. Глядя на Архипова черненькими глазками-бусинками, она что-то высвистывала ему и выщелкивала, будто пыталась добудиться до него. Но стоило Архипову пошевелиться, как она тут же слетела с куста и юркнула в еловую чащу.

Вокруг шелестел листвою березовый лес с торчащими то тут, то там тощими елками, а неподалеку на поляне длинным пальцем возвысился желто-белый останец. Солнце склонилось к его верхушке и золотило его, делая похожим на гигантскую свечу.

Вокруг щебетали птицы, мир был полон цветущей жизни, и Архипов в полной мере осознал – до чего же это приятная штука жизнь! Но затем в его глазах вдруг все померкло, и вновь как наяву он увидел ослепительно светящуюся точку в небесах, к которой вознесло его страшным взрывом, и в памяти всплыл образ старца – Ведогор.

Архипов оперся на руку и сел. Затем с удивлением стал рассматривать зажатый в ладони кусок камуфляжной ткани. На оторванном с куртки Шорнборна клапане нагрудного кармана лежал овальный предмет, похожий на старинную серебряную медаль. На лицевой стороне женщина в ниспадающих к пятам одеждах держала в руке длинный меч. Архипов перевернул медаль оборотной стороной.

«Поход дроздовцев»… «Яссы – Дон», так, а это что? «Князь Александр Бла-го-ве-щен-ский». Князь Благовещенский! Архипов тут же вспомнил все, что говорил ему Ведогор, и мысли в его голове, прежде ворочавшиеся тяжелыми ворохами, стали приобретать некую логическую стройность. Его разум, разум атеиста до мозга костей, противился принимать эти видения за реальность. Но тот факт, что после того страшного взрыва он оказался здесь целым и невредимым, убеждал его в обратном.

«Каждый должен пройти свой путь»… Не теряя времени, Архипов привел себя в порядок, сунул пистолет за пояс и принялся дотошно осматривать каждый камень. Он нашел их в нескольких шагах от лаза. Четыре зеленых плоских ящика были аккуратно припрятаны в каменной осыпи. Они были приготовлены к взрыву. Что ж, сейчас он уже мог кое в чем и поспособствовать абверу.

Взрыв был такой силы, что Архипову, находящемуся уже не менее чем в двухстах шагах от сопки, здорово досталось от града разлетевшихся каменных осколков. После того как улеглась пыль, он встал и отряхнулся. Взглянув в сторону лаза, Архипов довольно усмехнулся – склон сопки стал практически неотличимым от склона карьера, где добывают щебень. Думать о том, что стало или станется с Шорнборном, оставшимся в подземелье, ему не хотелось.

Потирая ушибленный увесистым булыжником бок, он с удовлетворением констатировал, что найти теперь под многотонным слоем битого камня заваленный лаз будет вряд ли возможным. Ни немцам и никому другому.

Глава 17

СССР, Кольский полуостров. Ловозерская тундра. 15 августа 1941 года

– Не стрелять! – прошипел Шеффер.

Обер-ефрейтор Мольтке недовольно опустил карабин.

Стоя в зарослях чуть выше того места, где они перекололи последних спящих русских, оставленных в засаде, они молча и с упоением наблюдали, как полуобезумевший русский старшина бегал по ложбине, разыскивая своих убитых соплеменников.

И только старый тибетец, подложив под колени короткую циновку, сидел лицом на восток и гундосил какую-то тарабарщину, прикрыв узкие щелочки раскосых глаз.

Мольтке присел к Виртбаху, и они с радистом переглянулись.

«Старая бестия!»

Шеффер подошел к нему и что-то сказал. Монах еще с минуту что-то шептал речитативом, но затем поднялся и молча свернул в рулончик циновку.

Бодцан никогда не выражал своего недовольства, но оно всякий раз читалось в той независимой позе, которую принимало его тело. Он никак не мог объяснить этим воинам с чрезмерной гордыней, что спешить к делам, не получив на то благословение свыше, – пустая затея. Ведь чем важнее предстоящее дело, тем выше должна быть частота произносимых мантр и длиннее звук, иначе как ты попадешь в нужные вибрации мира? Не настроив предстоящий путь на лады своего тела, незачем и ступать на него, божественный мир отторгнет тебя как инородца. Но по своему обыкновению Бодцан и сейчас не стал просвещать их беседой, а терпеливо дождался выхода группы на маршрут.

Их путь пролегал в сторону мыса с труднопроизносимым именем. Вытянутый к реке Афанасий в виде длинного указательного пальца, этот мыс пересекал почти все озеро, делая в том месте его ширину совсем незначительной. И все время пути до мыса, а затем и к месту переправы старый Бодцан был молчалив, как никогда. Он плелся позади группы, изредка подгоняемый замыкающим, и все время размышлял. Его мысль была тягуча, как патока, которую варят осенью в Лхасе. Он должен был выполнить волю Его Святейшества далай-ламы XIII Тхуптена Гьяцо. Хоть Его Святейшество и предстал уже пред своим Махатмой, его дух уже обрел свое новое земное перевоплощение.

Оно строго смотрело на Бодцана ликом двухлетнего Лхамо Дхондрупа[26], когда он перед отправкой к господину Гитлеру посмел предстать перед Великим далай-ламой. Бодцан прочел тогда в его кротком взоре то, что Всевидящий далай-лама XIII сказал еще до реинкарнации: «Мы обязаны помочь господину Гитлеру в его желании установить в мире единоцарствие. Помочь знаниями, советами. Пусть они изучают и перенимают все, что способны изучить. Но ни одно из сокровений не должно покинуть тех мест, куда определил их на свой срок Всевышний, ибо не пришло их время…»

Бодцан знал, о чем шла речь. Ему приходилось держать в руках тяжелые свитки с записанными предками сокровениями. О да! Они способны любого человека сделать всемогущим. Всемогущим настолько, что это позволит беспрепятственно войти в Шамбалу и пробудить спящих Богов!

От мысли об этом Бодцана передернуло. Ведь с его помощью эти люди в черной одежде чуть было не проникли к самой опочивальне Майтрейи. Все обошлось, но Бодцан тогда впервые поймал себя на мысли, что он был уже готов выполнить завет далай-ламы и отправить Шеффера и его людей к Кали.

Уже сидя в лодке, он поглядывал на Шеффера, прогоняя дурную мысль прочь. Не то чтобы Шеффер был ему симпатичен, но, путешествуя с ним по высокогорному Тибету, этот черный рыцарь ни разу не унизил его достоинство, мало того, он по-братски делил с ним кров и скудную пищу. Это налагало на старого монаха определенную ответственность за жизнь Шеффера. А с другой стороны, как исполнить наказ Всевидящего?

Меж тем Мольтке и Виртбах дружно налегали на весла, и вместительная рыбацкая лодка все дальше уносила их от враждебного берега. Они обогнули выпиравший в озеро уступ, миновали устье реки Афанасий, но все гребли и гребли, не причаливая к берегу. Изредка звучали приглушенные команды штурмбаннфюрера:

– Левее… Правее… Не рыскать…

И только когда слева потянулся засиженный птицами островок, Шеффер еще раз оглядел в бинокль берег и дал команду причаливать.

Разгрузив лодку, они вытащили ее на берег и надежно припрятали в кустах. В этом месте к озеру почти вплотную подступал лесной массив.

На карте штурмбаннфюрера в зеленом пятнышке величиной с его наручные часы значилась высотка в двести девять метров, а на деле здесь оказался непролазный смешанный лес, среди которого вздымалась крутобокая гора. На пути к ней, ступая по колено в вонючую болотную жижу, они преодолели заболоченную полосу, а потом долго искали тропу, нанесенную на карте тонюсенькой линией. Но когда по этой тропе они поднялись по пологому уклону и обогнули гору с правой стороны, то убедились, что и природа иногда проявляет благосклонность к путникам. Изогнувшись улиткой, гора образовала в своем подбрюшье естественную глубокую нишу, куда с трех сторон обрывались отвесные двадцатиметровые стены. Именно где-то здесь, по словам штурмбаннфюрера, и находился дополнительный пункт боепитания, устроенный для них первой группой.

– Пятиминутный привал, а затем начинаем обустраивать базу!

Они поставили две палатки, наносили в них елового лапника и натаскали камней для обустройства очага.

Солнце, словно устав за день от долгого пути по небесной сфере, блекло светило откуда-то сбоку, почти не согревая озябшие от долгого пребывания в холодной воде ноги, и штурмбаннфюрер распорядился развести костер.

– Мольтке, займитесь ужином и не забудьте заправить кофе в мой термос.

– Яволь!

– Отто, смотрите на карту. После ужина вы займете пост вот здесь, повыше тропы. Погони за нами нет, но мало ли?

– Яволь!

– После ужина всем спать, завтра вам предстоит много дел…

Все дружно посапывали вот уже около часа.

Ему тоже хотелось спать, но сердце почему-то колотилось, как после крутого подъема в гору. Бодцан прислушался.

– Бум-бум… бум-бум-бум…

Бодцан приподнял голову и внимательно осмотрел лица своих спутников. Они были безмятежно покойны. Что ж, тем лучше для них. Мягко ступая, он кошачьим шагом подошел к Шефферу и положил ладонь ему на глаза. Штурмбаннфюрер вздрогнул, мгновенно пробудившись, но блаженная улыбка тотчас растеклась по его лицу, и он обмяк.

Бодцан быстро собрался и пошел к оставленному на посту Отто Виртбаху. Увидев монаха, тот дернулся было к нему с вопросом, но тут и осел на месте. Бодцан еще немного постоял, взглянул напоследок на крепко спящего егеря и вновь прислушался.

Бум-бум… бум-бум-бум… Зовущие его звуки отчетливо резонировали в каменном мешке, где он находился с немцами. Бодцан наскоро прочел сутру Будде всемилостивейшему и, смиряясь с тем, что ему предстояло пройти, поспешил на зов бубна. Он выполнит свой долг перед Всевидящим и не уронит чести перед Шеффером, черным рыцарем господина Гитлера. Им нечего опасаться, и вскоре Шеффер уведет своих людей на Север. Где-то там, как он говорил, их ждет необыкновенная лодка, умеющая плавать под водой. Чудеса… Разбирая в Лхасе древние манускрипты, Бодцан видел изображения странных предметов, парящих над Землей и среди звезд, но это ни у кого не вызывало недоумения. Ведь там должен быть воздух?! А как можно плавать под водой, где дышать могут только рыбы? Это не укладывалось в его воображении, и потому он оставил свои размышления.

В его теле, с юности привычном к многодневным высокогорным переходам, появилась знакомая легкость. Вслушиваясь в зовущие его звуки, он шел быстро, не усмиряя шага, словно его обитель была близка. Его мысли плавно перетекли на воспоминания о доме, и родная Лхаса сразу стала ближе и дороже. По его лицу блуждала улыбка, вызванная мечтаниями о встрече с родиной. Ему виделась сцена, когда он, обласканный вниманием Его Святейшества, в который раз повествует окружившим его после возвращения в Лхасу братьям о своих героических приключениях…

Перебравшись через болото, Бодцан словно уткнулся в невидимую стену, а плавный поток мыслей прервало непреодолимой преградой.

Бум-бум-бум-бум!!! Бубен грохотал как колокол Судьбы, парализуя своей мощью всю его энергию. Но эти звуки были последними. Бубен умолк. Щурясь раскосыми глазами, Бодцан наконец-то увидел зовущего на поединок и встал как вкопанный, подчиняясь неизбежному.

На плоском валуне у самой воды, поджав под себя ноги, сидел старик в шаманских одеждах. Он больше не взывал к Кали, и шаманский бубен лежал на его коленях. Обратив плоское обветренное лицо к востоку, незнакомый шаман едва слышно шептал заклинания. Его силуэт, озаренный со спины последними лучами слившегося с горизонтом солнца, падал на воду и искрился там кроваво-красным ореолом.

Но на душе Бодцана стало вдруг покойно и светло, словно сам Всевидящий озарил его путь своим присутствием. Озарение пришло к Бодцану на самом деле, и он понял, что никуда уже не нужно спешить и что его земная миссия на этом закончена…

Солнце, устало опустившееся к озеру, сияло, окрашивая окрестности в кровавый цвет. И чахлые деревца, и листва на них, и вода на озере, казалось, горели огнем. Туда, к озеру, и лежал путь монаха. Поймав взглядом мелькнувшую в березняке его не по-старчески прямую спину, Шеффер осторожно приподнялся.

Бум-бум-бум…

Шеффер прислушался, затем натянул ботинки и зашнуровал их.

Мольтке похрапывал во сне. Опершись на карабин, как на кленовый посох, спал и караульный Отто. Но штурмбаннфюрер не испытывал по этому поводу раздражения. Он и сам-то остался бодрствовать, а не поддался гипнотическим чарам старого тибетца только лишь потому, что еще в тридцать седьмом году ему удалось пройти ступень обучения в одном из храмов Бон. Шеффер овладел умением оставлять сознание струящимся в вечном потоке вселенной в то время, когда тело неподвластно разуму.

Отгибая ветки, он скользнул на тропу и крадучись последовал за Бодцаном. Он помнил то лукавое выражение на лице монаха, когда там, в гроте стало ясно, что без Звезды Богородицы им никогда не проникнуть в хранилище. Было очевидно, что монаху известно нечто большее, но Шеффер и Шорнборну не стал говорить о своих предчувствиях. Взвесив все обстоятельства, он и не думал возвращаться к этому делу до прибытия в Берлин. Но зачем монах предпринял это бегство? Куда? «Ну, ничего! – подумал он. – Я не буду препятствовать ему и узнаю все, что скрыл от меня этот старый пройдоха».

Он едва поспевал за монахом и искренне удивлялся его выносливости. Будто и не было за его плечами многокилометрового перехода. Но и Бодцан, похоже, занятый своими мыслями, нисколько не беспокоился о какой-либо опасности, что позволяло идти за ним буквально по пятам. Может, это в силу того, что монах был уверен в непогрешимости своих гипнотических способностей? Как бы то ни было, но когда Бодцан остановился на выходе из болота, штурмбаннфюрер чуть не протаранил его спину. Он с запозданием бросился в мокрую траву и отполз за сросшиеся в единый куст корявые березки. Прямо перед ними на валуне у берега сидел на скрещенных под собой ногах… старый лопарь. Обитая оленьими шкурами лодка, на которой, видимо, прибыл этот шаман, покачивалась на воде.

Возложив на колени большой бубен, шаман обратил к Бодцану сморщенное, как губка, лицо и что-то едва слышно бормотал. Шеффер был совсем рядом с ними и едва сдерживал дыхание, чтобы не выдать себя. Но то, что произошло затем, парализовало это дыхание надолго. Бодцан плюхнулся перед шаманом ниц и на коленях пополз к нему, как нашкодивший щенок. Шаман неспешно слез с валуна и задрал бубен вверх. С первыми ударами в бубен тибетец вскочил с колен, и они оба принялись голосить какую-то тарабарщину. Вначале их выкрики были разрозненными, но удары в бубен приобретали все более осмысленный такт, и вскоре их тела задергались в ритмичной пляске, а песнопения зазвучали в унисон.

Шеффер силился хоть что-то понять из разыгравшегося на его глазах представления, но вдруг, к своему изумлению, разобрал, что старики гундосили… знакомые ему мантры! Те самые древние мантры, которые когда-то до полного исступления кричали монахи религии Бон. Это происходило возле одной из пещер на горе Гэнпэйуцзе, что северо-западнее Лхасы. Тогда же он и узнал, что и бубен в руках шамана сам по себе не просто ударный музыкальный инструмент. Ударами в бубен шаман стучит в дверь потустороннего мира. Но если тогда Шеффера увели в пещеру, поскольку непосвященному человеку не дозволено созерцать общение с духами, то сейчас он вживую наблюдал за этим действом. Вслушиваясь в знакомые напевы, очень скоро Шеффер ощутил в теле необычайную легкость. Чудесная музыка мантр опьянила его. Постепенно и мысли остановили свой суматошный бег, а сознание и тело стали почти подвластны метущемуся ритму бубна.

Оба старика не обращали на него никакого внимания, и Шеффер, вдруг почувствовав с ними единение, встал из-за куста. Раскачиваясь с ускоряющимся ритмом бубна, он подхватил песнопение и заголосил, попав в мощный звуковой резонанс. Вместе с этим его тело подхватил какой-то вихрь, закружил и потянул ввысь. Он почувствовал безудержную эйфорию над всем, что было доступно взгляду, небеса разверзлись ярко-белым сиянием, и Шеффер ощутил такой необычайный прилив энергии, что все его существо задрожало и завибрировало в такт пульсациям вселенной.

Он был готов отдаться ей во власть, но краешком исчезающего сознания заметил, что фигуры и монаха, и старого шамана стали зыбкими, как в мираже. Их голоса еще сотрясали невесомый воздух, но тела становились все менее видимыми, а прежде отчетливо пронзительный мир вдруг тоже подернулся зыбью и стал распадаться на отдельные фрагменты. Изумленный Шеффер оборвал пение и зажмурил глаза, пытаясь в отчаянии обрести хоть частицу сознания. Неподвластное ему тело тяжело рухнуло на острые камни, но он не почувствовал боли. Едва обретя сознание, он тут же потерял его.

Глава 18

СССР, Москва, Кремль. 15 августа 1941 года

– Я просил, товарищ Никитинский, чтобы вы подготовили мне справку об изъятии из архивов материалов, касающихся академика Барченко! В чем дело?

Выслушав начальника архивного управления, Сталин опустил трубку на рычаги и вызвал Поскребышева:

– Пригласите ко мне товарища Берию![27]

Шел пятьдесят пятый день войны. По всем фронтам гремели тяжелейшие бои с гитлеровскими войсками, превосходящими Красную армию по качеству вооружения, выучке и стратегическому маневрированию. Немцы упорно лезли вперед на Кексгольмском и Старорусском направлениях. Сохранялась напряженность и на эстонском участке фронта. Но ничто не выглядело так удручающе, как дела на Украине. Группа армий «Юг» (6-я и 17-я полевые армии и 1-я танковая группа) под командованием фельдмаршала Рундштедта, обойдя Киев с юга, прорвала оборону под Уманью и вот уже блокирована с суши Одесса, сдан Кривой Рог, а начальник Генерального штаба все настойчивее предлагает оставить немцам и Николаев. Радовало лишь некоторое затишье, создавшееся на Московском направлении, где войска Западного фронта, развернутые Жуковым от реки Западная Двина до города Ярцево, вынудили противника перейти к обороне.

И Сталин вновь вернулся к отложенному, но не менее важному делу.

– Вызывали, товарищ Сталин?

– Проходи, Лаврентий.

Сталин кивнул Берии на стул за столом заседаний, а сам встал:

– Я разговаривал с Никитинским по поводу пропажи материалов экспедиции Барченко…

– Разрешите, товарищ Сталин? Узнав об исчезновении документов из архива, я вынужден был изъять все учетные записи из архивного управления, чтобы самому разобраться в этом деле. По вновь утвержденному мною порядку доступа Никитинский уже не может сам затребовать такую аналитическую справку. Теперь у него нет на это полномочий.

О реорганизации архивной службы Берия еще не докладывал Сталину, и теперь он не без опасения ждал его реакции.

Размышления Сталина были недолгими:

– Думаю, что эта мера давно назрела, Лаврентий. Но тогда и ответ перед Сталиным держать тебе.

– Я готов, Иосиф Виссарионович! – Берия вынул из папки распечатанный машинисткой лист и подал Сталину.

Пробежав по нему глазами, Сталин удивленно поднял голову:

– Что это?

– Здесь полная информация о тех, кто когда-либо запрашивал документы, имеющие отношение к академику Барченко. Я думаю, что теперь ясно, кто причастен к их исчезновению.

Лист выпал из рук Сталина на полированную поверхность стола. Берия отвел взгляд. Ему было больно смотреть на осунувшееся вдруг лицо вождя. Но и оставить его в таком состоянии он не мог:

– Коба, ты скажи мне – я все сделаю!

– Нет, Лаврентий.

Голос Сталина был едва слышен, но Берия все понял. Безмолвно попрощавшись, он тихо покинул кабинет Сталина и осторожно притворил за собой дверь.

А Сталин поднял лист, вновь скользнул по тексту взглядом, и губы его шевельнулись:

– Архивариус…

– Я хочу, чтобы ты знал, Коба, – за что я угодил в ссылку еще тогда, в девятьсот третьем. Это поможет тебе понять все то, что двигало мною с момента нашей первой встречи.

Архивариус был очень плох. Он возлежал на белых подушках, с пунцовым от высокой температуры лицом. Редкие пряди волос разметались по его высокому мокрому лбу, щеки ввалились, и только взгляд его пронзительно умных серых глаз по-прежнему был живым.

Сталин молча сидел на табурете рядом с его кроватью. Он держал в руках злополучный листок со справкой Берии о том, что именно Архивариус и был тем самым человеком, кто изъял из архива материалы академика Барченко. Но Сталин еще не произнес ни звука, и Архивариус сам начал разговор. Слова давались ему с трудом, и после каждой фразы он делал паузу, чтобы отдышаться.

– Тот, тысяча девятьсот третий год должен был стать самым счастливым годом в моей жизни. Я учился на последнем курсе Петербургского технологического института, и учение мое должно было завершиться вручением мне золотой медали. Во всяком случае, все к тому шло. А потом… потом меня ждало блестящее будущее ученого-химика! Стажировка в Германии, собственная лаборатория – было к чему стремиться, не правда ли? Химия поглощала все мое время без остатка. Я днями и ночами просиживал в библиотеке института, за что и был прозван на курсе Архивариусом. Не ради бахвальства скажу тебе, что последнюю свою практику я проходил под руководством самого Дмитрия Ивановича Менделеева! Но… при всей моей любви к науке, вовсе не ее радужные перспективы наполняли тогда мою душу истомным трепетом.

Губы Архивариуса тронула мечтательная улыбка.

– Алевтина Писаржевская, Аля… Я все время думал, что наука – это удел мужчин. Но когда мы впервые встретились с нею в химической лаборатории Дмитрия Ивановича, я поразился. Не красоте, хотя внешне Алевтина Юрьевна была очень привлекательна, а живости ее ума. Оказалось, что она знает о пироколлодийном порохе Менделеева больше, чем я! Впрочем, как раз это и разрушило ее и мою жизнь.

Архивариус повернул голову к Сталину:

– Ты ведь помнишь, Коба, какими были те годы? Империю то и дело потрясали взрывы, уносившие жизни губернаторов, жандармских чиновников и обывателей, по трагической случайности оказывавшихся неподалеку от бомбистов. Сомнительные люди с целым комплексом таких же сомнительных идей могли ворваться в любую цветущую жизнь, полную радужных мечтаний, и оборвать ее.

На глазах Архивариуса блеснула влага, и он закусил губу.

– Так случилось и с Алевтиной. К тому времени я уже был представлен ее родителям, и наша помолвка ни для кого не была секретом. Но в один прекрасный день… здесь я должен совершить еще один экскурс в прошлое: дело в том, что за год до этого на наш курс перевелся Алексей Рымарский из Киева. Нельзя сказать, что мы стали друзьями, но иногда мы вместе выходили на прогулки. Однажды Алексей и указал мне на человека в форме горного инженера: «Это он! Казимир!!!» Надо было при этом видеть лицо Леши. Оно было белее льняного полотна! И пока я пытался привести его в чувство, человек, названный Казимиром, куда-то исчез. А потом я услышал от Алексея историю, как впервые появился в Киеве и стал обхаживать студентов химического факультета тамошнего университета некий Казимир, якобы отпрыск польского шляхтича. Он сорил деньгами, угощал шампанским и французскими бисквитами. Но все закончилось, когда в городе грянул взрыв бомбы, брошенной под карету полицмейстера. Уже на следующий день в университете были арестованы два студента химического факультета. Оказалось, что именно они изготовили эту бомбу! «Казимир» естественно скрылся…

Архивариус сделал небольшую передышку и продолжил:

– И надо было случиться так, что в один из редких солнечных дней я встречаю свою Алевтину с этим… мнимым «Казимиром»! Он был в форме горного инженера, но я-то, по счастью, уже знал, кем он является на самом деле! И более всего меня поразило то, как оживленно Аля с ним беседует. Естественно, что после того, как она с ним распрощалась, я попросил объяснений. Но на все мои предостережения Алевтина отвечала искренним смехом. Она уверяла меня, что он вовсе не Казимир, а инженер Артемий Прилуков и интересуется по роду своей службы течением химической реакции пикриновой кислоты при возникновении детонации. Я пытался ее разубедить, но она назвала меня ревнивым Отелло, и на том мы расстались.

Нас, группу студентов на целый месяц отправляли в Елабугу, и у меня уже не оставалось времени, чтобы предостеречь Алю. И вот там, в Елабуге, под конец практики настигла меня эта страшная весть. Смертельно раненную, ее нашли в брошенной дешевой квартирке доходного дома. Там же были обнаружены и следы производства бомбы. Видимо, Аля, узнав об истинной своей роли, попыталась помешать бомбистам… А месяц спустя я повстречал этого «горного инженера». Он шел под ручку с барышней. На мою беду, поблизости не оказалось ни одного городового, но это не помешало мне подойти к «Казимиру-Артемию» и потребовать удовлетворения. Однако мужскому разговору этот господин предпочел бегство. Я попытался остановить его, но его юная спутница вдруг выхватила «браунинг». В результате завязавшейся борьбы грянул выстрел, и раненая барышня упала ниц. Ее пистолет оказался у меня в руках, и я без колебаний застрелил убегавшего Казимира. А потом… потом был суд. Барышня осталась жива, но лучше бы она умерла! Меня судили на основании ее «обличительных» показаний. И только вмешательство Охранного отделения, опознавшего в «Казимире» разыскиваемого ими бомбиста, спасло меня от сурового приговора.

Так к концу 1903 года я был сослан в Иркутскую губернию, где и встретил тебя. Я возненавидел тебя и твоих друзей после первого же общения с вами! По сути своей вы, «марксисты», были для меня такими же беспринципными нигилистами, как и бомбист Казимир. Вы отрицаете Бога, лишая человека осмысленного существования. Вам претит духовное наследие наших предков, а общепринятые нравственные и культурные ценности вы подменяете кровоточащей пустотой оголтелого атеизма. Что для вас люди? Лишь средство в достижении цели. И мне теперь предстояло жить с вами бок о бок… Знаешь, Коба, почему я согласился бежать с тобой? Потому что стал бояться за себя. Стал бояться, что однажды ночью передушу вас всех голыми руками…

Архивариус протянул дрожащую руку к стакану, напился и продолжил:

– Я обзавелся новыми документами и летом тысяча девятьсот четвертого года записался добровольцем в Маньчжурскую армию. Так к окончанию войны с Японией я был георгиевским кавалером и в чине унтер-офицера решил продолжить службу в армии. Какие это были годы! Я дослужился до ротмистра, у меня появилась семья, дом. Но тут случился семнадцатый год, и он вторично сокрушил мою жизнь. В одночасье я потерял все. Да, династия Романовых не без помощи своих кузенов из монарших дворов Европы довела Россию до голодного бунта, и уже ни Временное правительство, ни отречение Николая не могли спасти империю от развала. Это так. Но большевистский переворот в октябре семнадцатого открыл ящик Пандоры, и кочующая орда мародеров и насильников кровавой волной понеслась по просторам России. Красные, белые… Одни лили людскую кровь, утверждая под революционными лозунгами новую власть, другие проливали ту же кровь за то, что вернуть уже было невозможно. А по сути, это была братоубийственная война, которую с помощью авантюристов всех мастей, предусмотрительно завезенных в Россию из Америки и Европы, развязал мировой капитал. Война на уничтожение русского народа. Великая Россия во все века страшна была «благочестивой» Европе. Тогда я этого еще не понимал. И очень многие, подобно мне, тоже ничего не понимали. Трудно это – сделать выбор в братоубийственной войне. А выбор случился сам по себе, когда… когда вы убили мою семью. Жену, детей… Я хочу, чтобы ты знал, Коба, я не просто воевал против вас! Тогда, в восемнадцатом году, я служил в контрразведке генерала Краснова и вел сознательную борьбу на физическое уничтожение вас, как вредной для человечества заразы. Но силы были не равны, народ не желал воевать за возвращение нежити. И какова Судьба – она снова свела нас с тобой. Под Царицыном я тяжело заболел и оказался в лазарете. И вновь жив я остался лишь благодаря тебе, Коба. Тогда я все понял. Ты – мой тяжкий крест. Видимо, по велению свыше мне пришло время платить за убиенного в юности бомбиста. И я стал твоим помощником. Нет, ношу свою я нес безропотно, я честно исполнял свой долг по отношению к тебе, Коба. Но, наблюдая за вами, я был поражен: среди лидеров большевизма и в помине нет никакого единства! Вас раздирали личные амбиции и идеологические противоречия, мало кого заботило будущее обездоленной и гибнущей России.

Не хмурься, Коба, ты бился за Россию практически в одиночестве, союзников у тебя не было. За исключением… но о них историки никогда не напишут. И понял я: человеческие судьбы в руках большевиков – всего лишь разменная монета. «Интернационалисты», эти мародеры в кожанках, грабили Россию, насильничали, разрушали храмы и опустошали монастыри. Золотой поток награбленных ценностей тек в заграничные банки, а в это время миллионы людей умирали от голода. Крестьянство, русских хлебопашцев! – столетиями являвшимися корневой системой, основой основ государственности России, эти «красные Бонапарты» объявили враждебной средой для их революции. Мне вообще кажется, что им претит одно только понятие – «русский». Хвала тебе, что уничтожил тех, кто вместе с Троцким пришел покорять Россию. Но тебе ли не знать, Коба, что партийный аппарат сверху донизу пропитан идейным троцкизмом? Ты бессилен вытравить эту заразу из райкомов, обкомов и крайкомов твоей партии. Да, им не удалось убрать тебя в тридцать седьмом, и ты остановил развязанную ими кровавую бойню. Но они накопят силы и предпримут новую попытку. И будут делать это снова и снова и не остановятся, пока не добьются своего, потому что им нужны власть и богатство конкретно для себя, а не твои утопичные идеи о светлом будущем для всех. А не станет тебя, то не останется ничего и от твоей идеологии. И на тебя, а не на кого другого они повесят все свои злодеяния и объявят тебя самым кровавым злодеем человечества. Чтобы другим неповадно было. Я это знаю, и ты это знаешь. И я не мог позволить, чтобы эта «партия» завладела тем, что принадлежит только русскому народу.

Архивариус тяжело дышал. Долгая речь отняла у него силы, но пауза была недолгой. Задумавшись о чем-то, он вновь повернулся к Сталину:

– Помнишь, Коба, когда ты впервые спросил меня об экспедиции Барченко, то я упомянул о найденном мною в тамбовских лесах Страннике?

Сталин поднял голову. В тяжелом его взгляде читался нескрываемый интерес, но он опять не произнес ни слова, а лишь в знак согласия кивнул.

– Тогда я не мог утаить об этой встрече со Странником, потому что тому были свидетели. А сейчас я хочу, чтобы ты знал, Коба: мне ведь довелось еще раз встретиться с ним.

Сталин шевельнулся на стуле:

– Со Странником?!

– С ним. Еще в тридцать девятом году. Странник разыскал меня в монастыре, и мы долго и о многом говорили. Он необыкновенный человек. Неиссякаемый родник для жаждущего! И тому обстоятельству, что существуют такие люди, я был рад несказанно. После той встречи я изъял из архивов материалы Барченко. – Архивариус облизал пересохшие губы и обессиленно уронил голову на подушку. – Я уничтожил их, Коба. А теперь ты прости меня, Коба, я хочу побыть один.

Некоторое время Сталин сохранял неподвижность. Затем наклонился к больному:

– Очень жаль, что ты так и не понял меня. До конца не понял. – Затем стул под ним снова скрипнул. – Я могу что-нибудь сделать… для тебя?

Глава 19

СССР, Москва – Кольский полуостров. 15 августа 1941 года

Шифрограмма за № … от 15.08.1941 г.

«Начальнику Особого отдела Северного фронта Куприну»

Выражаю крайнее недовольство Вашей медлительностью в розыске и уничтожении вражеской разведгруппы, действующей в районе Ловозера. Напоминаю Вам, что дело «Лапландия» находится под личным контролем Верховного главнокомандующего. Тексты немецких радиограмм нами дешифрованы. Верховный очень обеспокоен содержанием последней радиограммы немецкой разведгруппы:

«Монах – Замку.

Объект обнаружен. Доступ в него без «ключа» невозможен. Хранителем «ключа» может быть проживающий в Париже бывший офицер русской Белой армии князь Александр Благовещенский. Персей займется поисками местного шамана Гаврилова, бывшего проводником академика Барченко. Рация повреждена. Прием невозможен. Приступаю к варианту «База». В пункте «Z» буду в условленное время. Монах».

Судя по этой радиограмме, разведгруппа немцев достигла своей конечной цели. Вариант «База», скорее всего, есть не что иное, как их возвращение через линию фронта.

Приказываю:

Примите безотлагательные меры к задержанию вражеской разведгруппы и их агента под кодовым именем Персей. Необходимо выяснить все о найденном ими «объекте». Как немцы вышли на упомянутого ими князя? Немедленно разыщите Гаврилова до того, как с ним встретится Персей. Предупреждаю, что отныне Вы лично и все участвующие в деле «Лапландия» будете нести персональную ответственность за ее исход.

Начальник Управления Особых отделов НКВД СССР Абакумов».

Ловозерская тундра. 15 августа 1941 года

От той круглой сопки в лесу до горы Нинчурт ему понадобилось более двух часов хода. Увидев из-за поворота заветную елочку у тропы, Архипов прибавил шаг и через минуту был у того самого места, откуда попал в подземелье, следуя за Шорнборном. Зрелище, открывшееся ему, было не для слабонервных. Ни ступеней, ведущих к уступу в обрывистом склоне горы, ни самого уступа больше не существовало. Взрывом чудовищной силы весь этот скальный массив от самой тропы был срезан начисто. Рваная, раздробленная на пласты красная стена с множеством разбегавшихся зигзагами трещин теперь обрывалась вертикально в пропасть. И даже силой воображения невозможно было представить, что здесь когда-то находился второй, устроенный древними вход в подземелье.

Его дальнейший путь пролегал вниз по руслу ручья. Именно туда вели метки лейтенанта. Похоже, что Володя Болотников, стараясь облегчить путь своему командиру, располосовал на полоски не только нательную рубаху, потому что белые полоски ткани украшали местные пейзажи через каждый десяток шагов. О том, чтобы идти по ручью, не было и речи – попробуй устоять и не оступиться на скользких голышах, под хлестким и мощным напором студеного водного потока. Но и перемещаться по каменной россыпи очень непросто. С плиты на плиту, с камня на камень, а то и на брюхе переползая под очередным скальным обломком, мокрый и совершенно продрогший от вынужденных переправ через ручей, он лишь спустя несколько часов увидел на открывшейся поляне людей.

Архипов совершенно выбился из сил, но это мелочи по сравнению с тем, что ему предстояло увидеть. Побелевшее лицо капитана Мокрецова еще хранило печать светлой улыбки. Его положили на разостланную плащ-палатку рядом с телами красноармейцев из его батальона. Они лежали в одну шеренгу во главе со своим комбатом, будто и там, за гранью жизни и смерти, вместе с ним собирались продолжать свой ратный путь.

Болотников и его бойцы неподалеку без устали долбили саперными лопатками неподатливую каменистую почву. Они отрыли вместительный ровик уже почти по плечи, но все продолжали копать.

Сержант Белянчиков был около рации. Увидев Архипова, он сдернул наушники:

– Товарищ капитан, вам радиограмма! Срочная, «воздух»!

– Давай, если срочная…

Архипов долго всматривался в пляшущие перед лицом буквы:

Шифрограмма за № … от 15.08.1941 г.

«Капитану Архипову.

В Москве обеспокоены тем, что проникшая в наш тыл вражеская разведгруппа до сих пор не обезврежена. Это беспокойство сильно подогрето текстами дешифрованных накануне немецких радиограмм. Последней из них разведгруппа радировала, что разыскиваемый у нас в тылу некий «объект» ими обнаружен. Агенту под кодовым именем Персей поручен поиск жителя села Ловозеро Гаврилова. Имейте в виду, что Персей может действовать в одиночку, в то время как вся разведгруппа (предположительно) выдвинется в район их эвакуации. Мною дано указание в Особый отдел воинской части на руднике о взятии под стражу Гаврилова. Примите все меры к задержанию и уничтожению разведгруппы немцев, а также их агента Персея. Постарайтесь оперативным путем получить информацию о найденном немцами «объекте» и о князе Благовещенском. Необходимо установить и то, как немцы вышли на него.

Москва напоминает о нашей с вами персональной ответственности по делу «Лапландия». Желаю удачи.

Куприн».

Архипов уныло рассматривал клочок бумаги с записью радиограммы от начальника Особого отдела фронта.

«Опять Персей…» У Архипова заныло под ложечкой. По всему выходило, что оставленным немецкой разведгруппой агентом должен был быть Шорнборн. Именно он, и никто другой. Но ведь Шорнборн сгинул в подземелье! Что же получается теперь? А получается… это ведь только по его предположению Шорнборн погиб. А если нет?

Стиснув зубы, капитан вновь уставился на радиограмму от Куприна. «Желаю удачи…» Этой фразой начальник Особого отдела фронта, величина абсолютно непостижимая для подавляющего большинства офицеров, будто пытался сгладить свою вину перед ним, капитаном Архиповым, за неловкую попытку напомнить об ответственности за ход операции.

– На, ознакомься… – Он протянул радиограмму подошедшему Болотникову, сунул руку в карман, а нащупав там медаль князя, зло сплюнул под ноги. – Как это все случилось?

Болотников вернул ему радиограмму и вздохнул:

– Опоздали мы, Валерий Николаевич. Шульга говорит, что какой-то монах был с немцами и что это он усыпил всех, кто находился в засаде.

– А что Шульга?

– Был все время здесь. До нашего прихода могилу копал. Говорит, что капитан Мокрецов был командиром его погранзаставы.

– Ну а где он сам-то?

– Да уже с час как ушел!

– Куда?!

– К мысу! Беспокоится, что отец его девушки ушел туда по следу немцев и до сих пор не вернулся.

– Погоди-погоди, Володя! Какой девушки? Той самой Полины?

– Точно! Это та кареглазая, которую мы по дороге встретили, помните?

– Володя, так ведь именно ее отца, старика Гаврилова, немцы и разыскивают! Поднимай бойцов, и живо все на мыс!

– Шульга!..

– Ты чего, лейтенант?! – Архипов недоуменно смотрел на Болотникова, уставившегося в одну точку поверх его головы.

– Шульга идет, Валерий Николаевич! Живой!!! Вон, у берега! Но он один…

Слушая старшину, Архипов поневоле проникся безмерным уважением к этому простому русскому парню, сибирскому таежнику. Несколько суток почти без сна и отдыха Шульга в одиночку противостоял вооруженным до зубов диверсантам. Не сломился он и после того, как практически на его глазах погибла группа его бывшего командира. Лишь вспомнив о Мокрецове, Шульга не удержался и несколько раз шмыгнул носом.

– …ну а потом уже Полюшкин отец подоспел! Я только ребят сюда вот поперетаскивал да могилку разметил, где копать полегче, а он сразу по их следу побежал. Немцы ведь на той стороне залегли! Аккурат под Головастиком они – это гора рядом с озером, напротив острова. Вместе с офицером их всего трое и монах этот…

– Как трое?

– Так я и сам удивляюсь – куда остальные делись? Правда, там, на Нинчурте, у них три человека под снежником сгинули, да одного полоумного я на тропе из пистолета снял. Но все равно не сходится. Если к этим четырем добавить того фрица, что я еще третьего дня уложил, и еще двоих под горой укокошил… Итого семь фрицев на небесах, и трое за озером укрылись, но ведь их-то четырнадцать было, где же остальные?

Переглянувшись с лейтенантом, Архипов задал мучивший его вопрос:

– Старшина, ты скажи – где сейчас старик Гаврилов?

– Так старик за подмогой в село отправился! Озером, на шняке своей…

– На чем?

– На шняке! Это лодка такая у местных жителей. Берегом-то отсюда несподручно до села добираться. Здесь, поди, с пятнадцать верст будет, а там еще и переправа через Сергевань. А на шняке, да по открытой воде – плевое дело! За пару часов обернется.

– Старшина, а еще одну лодку разыскать можно?

– Лодку? Разве от Мотки – там домик рыбацкой артели, ну и лодки опять же должны быть. Но это ж к Сейдозеру возвращаться нужно. Только вы, товарищ капитан, зря беспокоитесь. Зря! Старик у Полинки – что надо! Да и не угнаться нам за ним – у него шняка оленьими шкурами подбита, она у него по воде скользит, а не плывет!

– Тут такое дело, старшина… Те немцы, кого мы недосчитались, скорее всего, по его душу и отправились. Разыскивают немцы старика Гаврилова, и нам позарез их опередить нужно.

Шульга засуетился:

– Пёхом надо, вдоль берега! Иного пути нет, товарищ капитан, выручать надо старика!

…«Пёхом», как выразился старшина, топать им пришлось очень долго. Они шли втроем. На случай возможной переправы немцев Архипов оставил на мысу засаду. Первоначально он планировал взять с собой Шульгу и радиста, а в засаде оставить лейтенанта Болотникова и двух бойцов с ручным пулеметом, но лейтенант категорически запротестовал:

– Я не отпущу вас одного, товарищ капитан! Вы не имеете права, я розыскник!

Глядя на юношеское еще лицо Володи, полное человеческой обиды, Архипов сдался. И в самом деле, егеря – народ опасный! И от обученного всем премудростям розыскного дела лейтенанта будет куда больше пользы, чем даже от этого пронырливого и сообразительного старшины.

А Шульга и не роптал. Уверенно ориентируясь по карте, он указал им путь к селу и объяснил, как найти избу Гавриловых. Дорога выдалась непростой. Вымокнув до нитки при переправе через Сергевань, они еще долго кружили, обходя заболоченный берег Поповского озера, и только к исходу светлой полярной ночи подошли к селу.

Всю дорогу Архипов изо всех сил надеялся, что приказ начальника Особого отдела фронта сделает свое дело. По его расчетам, в селе уже должен был побывать кто-нибудь из особистов, чтобы взять под охрану старого лопаря.

Потому он испытал неописуемую радость, когда при виде домов глазастый радист Белянчиков первым воскликнул:

– Пришли, вон изба Гавриловых! А около нее полуторка стоит.

Архипов вскинул к глазам бинокль. Точно! У избы с высоким крыльцом стояла полуторка с водителем в кабине, а у крыльца маячил часовой с «ППШ» наперевес. У Архипова отлегло от сердца, и он ускорил шаг.

– Вам нельзя сюда, товарищ капитан!

Часовой решительно преградил Архипову путь, когда он, услышав доносящийся из избы чей-то начальственный голос, попытался взойти на крыльцо.

– Что ж ты серьезный такой, братец? Я с приказом к твоему командиру, пропусти меня немедленно, сержант!

Но часовой, рослый парень, по выговору не иначе как из Прибалтики, не купился на хитрость Архипова. Он передернул затвор автомата и сделал шаг назад:

– Товарищ майор приказали никого не впускать! Прошу вас отойти на положенное расстояние, товарищ капитан!

Архипов признал, что солдат службу знает крепко, и ему ничего не оставалось, как подчиниться требованию часового.

Володя Болотников стоял возле полуторки и улыбался. Его довольная ухмылка была понятна Архипову, ведь они опередили немцев и прибыли в село вовремя, пусть и после этого майора, чей голос доносился из избы.

– Товарищ капитан, может, пока нашим сообщим, что все в порядке? Куприн ведь волнуется!

– Да-да, ты иди к рации, Володя, я сейчас…

Проводив взглядом лейтенанта, Архипов не спеша обошел полуторку. Водитель сидел, открыв дверцу, и с флегматичным видом поглядывал на незнакомого капитана. Во всей его позе читалась независимость, свойственная тем людям, кто большую часть своей жизни проводит под боком у высокого начальства. Но Архипову было все равно, что думает о нем этот шоферюга. Окинув его мимолетным взглядом, Архипов демонстративно зевнул и крикнул радисту:

– Белянчиков, готовь свой агрегат! Сообщай в штаб, что все нормально!

Все это время Белянчиков с рацией сидел на пеньке неподалеку от избы. Услышав приказание, он принялся с помощью лейтенанта распаковывать рацию. Но и Архипов уже был рядом:

– Не спешите, ребятки…

От его шепота лейтенант с радистом вздрогнули.

– Расслабьтесь! Чего замерли, как статуи на морозе?! От вас же тревогой на версту несет! Давайте присядем и вроде как закурим…

Они с лейтенантом присели возле Белянчикова спиной к избе.

– Сомнения у меня кое-какие появились, только вы не оглядывайтесь.

– Какие сомнения, товарищ капитан?!

– Не торопись, лейтенант, сейчас все узнаешь. Ты полуторку не осматривал? Розыскник!.. То-то же! А я не поленился, служба у нас такая, Володя.

– Вы что-то обнаружили?!

– «Что-то»! Володя, включи-ка светлую голову и поразмысли – машина ведь не с передовой? Нет. А в борту, аккурат против головы водителя, и свежая щепа сколота, и след пулевого отверстия имеется! Спрашивается – откуда? Не птичка ведь ее своим клювиком…

Договорить Архипов не успел. Дверь в избе хлопнула, и деревянное крыльцо заскрипело под грузными шагами. Все тот же начальственный голос уже на улице продолжил распекать старика Гаврилова:

– Поедешь с нами, там все и расскажешь! И прекрати мне голову морочить, старый хрен!

Этот голос показался Архипову до боли знакомым, и он, холодея, повернул голову. Часовой втаскивал в кузов старика, а майор в новенькой с иголочки форме стоял около водителя, который что-то тихо докладывал ему. Выслушав водителя, майор медленно на пятках повернулся. Их глаза встретились.

– Рад вас видеть невредимым, капитан! Я думаю, нам есть о чем поговорить, как вы на это посмотрите?

Шорнборн, а это был он, шагнул в сторону, и из-за его спины красноречиво высунулся ствол автомата в руках водителя.

– Ложись!!! – дико закричал Архипов и в прыжке сшиб радиста наземь.

Приземлившись, он с переворотом ушел в сторону, и автоматная очередь ударила рядом с тем местом, где он только что находился. Когда Архипов вскочил, то ни Шорнборна, ни водителя на прежнем месте уже не было. Он оглянулся. Радист Белянчиков лежал, распластавшись за пеньком, зато Володя Болотников, выхватив свой наган, почему-то застыл над ним вместо мишени.

– Ложись, лейтенант!!!

Прикрывая его, Архипов метнулся вправо, отмечая, что и «часовой» в кузове повел за ним стволом «ППШ». Но оба пистолета были уже в руках у Архипова, и лоб автоматчика расцвел кровавым бутоном после первого выстрела.

– Прекратить огонь! – Голос Шорнборна прозвучал настолько неожиданно, что Архипов поначалу опешил. – Капитан, не стреляйте, я выхожу!

Архипов оглянулся. Володя стоял рядом. Он кивнул лейтенанту: «приготовиться!» и ответил:

– Хорошо, выходите, только без оружия! И ваш «водитель» тоже пусть выходит!

Прозвучала фраза по-немецки. Водитель вышел из-за капота машины. Шорнборн показался следом за ним, но с другой стороны полуторки.

– Господин капитан, как видите, в наших руках нет оружия! Может, и вы бросите свои пистолеты на землю?

– Это почему же?

– Бросьте оружие, Валерий Николаевич!

Голос Володи за спиной показался ему каким-то чужим, но Архипов не успел выказать свое удивление, потому что следом ему под ребра больно уткнулся ствол нагана.

– Что это значит… лейтенант?!

– Бросьте оружие. Я стреляю не хуже вашего, и вы об этом знаете.

Прежнее тепло из голоса Болотникова улетучилось одновременно с его ошеломляющим преображением. Сейчас от слов лейтенанта веяло арктическим холодом.

Опешивший Архипов не стал искушать судьбу. Оба пистолета полетели на землю.

– Идите к машине!

В голове Архипова стоял сплошной гул. Тщетно силясь что-либо понять, он побрел под конвоем своего воспитанника.

Шорнборн лучился самодовольством:

– Вот мы снова и встретились, господин капитан! Полагаю, что вы удивлены моим «воскрешением» не меньше, чем я вашим?! Предвосхищая ваши вопросы, я хочу познакомить вас с Персеем. Господин Болотников, вы не возражаете?

– Ну что вы, совсем наоборот! – Болотников вышел из-за спины Архипова. – Валерий Николаевич так долго охотился за мной, что позабыл древнюю заповедь: «А кто друг твой?»

– Володя… Персей?.. Ты?!

Глава 20

Германия. 15 августа 1941 года. Далем, Пюклерштрассе, особняк «Аненербе»

– Что это? – Штандартенфюрер Вольфрам Зиверс смотрел в раскрытую гауптштурмфюрером Панвицем папку.

– Здесь оригинал одной записки с переводом. Эта странная записка, господин штандартенфюрер, была обнаружена нами в Брюсселе при обыске у полковника русской царской армии. Э-э… полковник Изенбек! Эта записка имеет прямое отношение к тем событиям девятнадцатого года в России, когда и была найдена древняя книга русских варваров.

– Ах да! Полковник Изенбек… – оживился Зиверс и разложил перед собой листки.

После победоносного шествия армии фюрера из всей Европы к нему в «Аненербе» стали стекаться ценнейшие экспонаты из монастырей, музейных хранилищ, университетских библиотек и частных коллекций поверженных стран. Так и стало известно о русском полковнике, проживавшем в Брюсселе после большевистского переворота в России.

Полковник Изенбек во время гражданской войны при каком-то невероятном стечении обстоятельств стал обладателем груды почерневших от времени дощечек, изрезанных древними славянскими письменами. Позже выяснилось, что эти дощечки есть не что иное, как древняя Книга Велеса[28], и по некоторой информации именно в ней должны быть указаны места, где полторы тысячи лет последние русские волхвы укрывали свои клады. Зиверс не терял надежды, что расшифровка книги Велеса может привести к чрезвычайно интересным открытиям.

Поощрив Панвица многозначительным взглядом, Зиверс погрузился в чтение:

«Мой милый братец!

Не застав тебя в штабе, оставляю это письмецо с надеждою, что ты его прочтешь в самом скором времени. Мне необходимо безотлагательно отбыть в Лапландию – миссия чрезвычайной важности. Молю Бога даровать мне счастье вырваться из Малороссии, в штабе Антона Ивановича, увы, неутешительные известия. Нашу дражайшую маман и всех домашних я оставил в Харькове, в имении Стародубцевых, и всем необходимым на первое время я их снабдил. Мой милый Alex! В имении Задонских (ты знаешь это место) находится ценнейший манускрипт, писанный на дощечках. Его необходимо спасать от вандалов. Это Книга Велеса. Молю тебя! Поезжай туда и помоги княгине Задонской с эвакуацией. И если мне не удастся прорваться сквозь позиции «красных», я тоже отправлюсь в Великий Бурлук, может статься, что мы свидимся.

Береги себя! Нежно обнимаю…»

– Миссия в Лапландию? Панвиц, удалось ли установить – кому это адресовано? Кто такой этот «милый Алекс»? Вы допросили Изенбека?

– Так точно, господин штандартенфюрер! Полковник Изенбек, в прошлом артиллерийский офицер царской армии России, проживал в Брюсселе с тысяча девятьсот тридцать четвертого года. Вел замкнутый образ жизни, подрабатывал на ковровой фабрике, выполняя заказы на рисунки новых видов ковров. Писал он и картины, пробовал выставлять их. Но ввиду ограниченности средств успеха не достиг. Пил. Запои иногда носили длительный характер. Друзей не было. В результате тщательного обыска квартиры Изенбека ничего ценного, кроме этой записки и груды темных от времени деревяшек, обнаружено не было.

– А что он говорит о владельце Книги Велеса?

– На допросе полковник показал, что нашел эти дощечки в девятнадцатом году при отступлении в одном из имений Харьковской губернии. Говорит, что обнаружил их случайно. Но мы исследовали круг его знакомств и сопоставили с текстом этой записки, из которой совершенно определенно явствует, что именно ее автор является владельцем Книги Велеса.

– Ну не тяните, Панвиц!

– Заметьте, господин штандартенфюрер, записка адресована некоему «Алексу», так? Мы исследовали круг знакомых Изенбека – никого под именем Алексей или Александр у Изенбека в Бельгии не было. Но незадолго до того, как мы вошли во Францию, к нему приезжал из Парижа русский князь, который вполне может быть тем самым, кто нас интересует.

– Известны имя и фамилия князя?

– Александр Благовещенский.

Лицо штандартенфюрера вытянулось. Он нервно дернулся к кнопке на краю столешницы и длинным зуммером вызвал из приемной адъютанта:

– Лейтенант, срочно доставьте мне последнюю радиограмму от Шеффера!

Панвиц был немало удивлен переменой в настроении шефа.

Штандартенфюрер выхватил из рук вошедшего лейтенанта Киршнера папку и впился глазами в текст последнего радиодонесения из тыла русских.

– Так и есть.

О такой удаче Зиверс и не мечтал. По его лицу пробежала светлая волна, и он мечтательно зажмурился, но скрип стула под гауптштурмфюрером Панвицем вернул его к насущному:

– Лейтенант, срочно свяжитесь с Парижем! Сегодня к вечеру я жду доклад о результатах обыска по месту жительства князя Благовещенского и отчет о розысках самого князя.

– Яволь!

Когда дверь за адъютантом закрылась, Зиверс вновь обратился к гауптштурмфюреру:

– Скажите, Панвиц, полковник Изенбек все это время безвыездно проживал в Брюсселе?

– Да, он лишь собирался выехать в Париж к своему соотечественнику, но…

– Ну, хорошо! Изенбека перевезти в Берлин, и немедленно! Мне нужно о многом с ним поговорить…

Побледневшее лицо Панвица вызвало у Зиверса мрачные предчувствия:

– Что?

– Полковник Изенбек умер.

– Как?

– Вчера. Сразу после допроса его отвели в камеру, там он и… Врач говорит, что…

– Вы понимаете, что вы натворили? О, майн Гот!

Зиверс плюхнулся на стул:

– Кто вам приказал, Панвиц, применять к Изенбеку ваши иезуитские методы?!

– Господин оберштурмбаннфюрер Панцингер лично распорядился выбить из русского все сведения и…

– Вы личным распоряжением рейхсфюрера отданы в мое распоряжение, как вы можете ссылаться при этом на еще чьи-то приказы?!

– Но господин оберштурмбаннфюрер отдал мне приказ лично! Я не мог не выполнить его распоряжений. Да и мы, собственно, ничего такого. Просто сердце у русского никудышнее, говорят, пил много…

Зиверс нервно вынул сигарету из портсигара и уселся за стол.

– Значит, так, Панвиц! Вы сегодня же выезжаете в Париж и подключаетесь к розыскам князя Благовещенского! Вчера нам удалось найти его дом, где он проживал, но сам князь с момента оккупации Парижа там не появлялся. В доме нами размещена засада. Учтите, Панвиц, – чтобы туда никто из ваших и близко не подходил! Исследуйте все связи Благовещенского в Париже, найдите его друзей, близких или просто знакомых, но разыщите князя. И запомните – мне он нужен живым!

Оставшись один, штандартенфюрер еще раз проанализировал ситуацию.

Утром он побывал в рейхсканцелярии. Фюрер, лично заинтересованный «объектом» в Лапландии, в характерной для себя манере высказал свое однозначное требование. Зиверс знал, что результат теперь с него будут требовать вне зависимости от хода дела, а значит, все, абсолютно все! – необходимо брать под свой контроль. Объективно оценивать каждый шаг, не повторяя допущенных ошибок.

Как предусмотрительно было с его стороны плотно заняться этим вопросом, когда пришло подтверждение, что русская Гиперборея и есть древнее хранилище Агартхи. Ведь тогда именно он, Зиверс, первым вышел с предложением к Гиммлеру о подготовке экспедиции Шеффера на русскую территорию. А потом пришла информация и о Книге Велеса, хранившейся под самым носом абвера. Здесь рядом, в Брюсселе, у спившегося русского полковника царской армии. Казалось, что вот! Еще немного усилий – и древняя тайна будет раскрыта! Но нет! Из-за тупоголового кретинизма гестаповских ищеек полковник Изенбек погиб. Теперь вся надежда на расшифровку древних дощечек. Профессор Кнолль утверждает, что древние славяне применяли в них какой-то особый ключ для шифровки тайных знаков и магических заклинаний. А этого всего в Книге Велеса должно быть столько, что…

Зиверсу стало жарко. Ему, как никому другому, было понятно, что информация о подобных древностях уникальна. Она, как правило, единична, и надежда на то, что отыщется еще какой-либо раритет, ее подтверждающий, – мизерна. Так что, утеряв один контакт, можно навеки распрощаться и со всем проектом. А тогда и со своей головой.

Зиверс поежился и нажал кнопку:

– Соедините меня с лабораторией… Господин профессор? Как продвигается работа по русскому раритету из Брюсселя?.. Что вам нужно?.. Ах, дополнительный текст… Я подумаю, господин профессор, но прошу вас, как только будут первые расшифровки – немедленно их ко мне на стол. Хайль Гитлер!

Он откинулся в кресле. Профессор Кнолль уверяет, что для разгадки шифра, примененного древними славянами в Книге Велеса, необходим дополнительно еще какой-нибудь древний текст, относящийся примерно к тому же времени. Но ведь Шеффер докладывает, что на стене, преградившей путь в хранилище, им был обнаружен и сфотографирован какой-то текст?

Зиверс выпрямился в кресле, чтобы вызвать адъютанта, но вместо этого скрежетнул зубами:

– Проклятие! У них же рация разбита…

Глава 21

СССР, Кольский полуостров. 15–16 августа 1941 года

Из оперативных документов Управления контрразведки Наркомата обороны СССР:

Шифрограмма за № … от 15.08.1941 г.

«Начальнику Управления Особых отделов НКВД СССР Абакумову.

…по делу «Лапландия» докладываю, что сегодня с 14.00 по 14.03 был вновь зафиксирован радиообмен с коротковолновым радиопередатчиком немецкой разведгруппы, действующей в нашем тылу с позывными ЗИМ…

Данные по радиоперехвату прилагаются.

В связи с тем, что в поиске вражеской разведгруппы и их агента Персея группа капитана Архипова остро нуждается в дополнительной информации, убедительно прошу произвести дешифровку вне всякой очереди.

Начальник Особого отдела Северного фронта Куприн».

Ловозеро. 16 августа 1941 года

– Персей… ты?!

И опять, как давеча в подземном гроте, Архипов услышал свой голос, наплывающий откуда-то сверху. А вслед за собственными словами сквозь, казалось, заложенные ватой уши до него донеслись слова лейтенанта:

– Ну, конечно же, Персей – это я! Но почему вы так расстроены, Валерий Николаевич? Ведь вы давно мечтали об этой встрече, так давайте уж заново и познакомимся!

Он показался сбоку. Чужая, не присущая лейтенанту ухмылка искривила его губы, а в глазах застыл колючий холод. Куда делся тот Володя Болотников, интеллигентный и всегда немного стеснительный молодой человек. Персей скинул маску, и Архипов от осознания этого горького факта сразу пришел в себя.

Он качнул мышцами, но это не укрылось от пристального взгляда Шорнборна.

Абверовец напрягся:

– Франц!

– Я здесь, господин обер-лейтенант!

Водитель вырос за спиной Шорнборна с готовым к бою «ППШ».

«Ну что за маньяки, всегда и всюду – с автоматами. Но ты не суетись. Их ведь трое…» Архипов потянулся и неспешно заговорил, стараясь контролировать интонацию:

– От природы люди вовсе не враги друг другу, ведь так, господин обер-лейтенант? Враждуют меж собой лишь фанатики. Но мы-то с вами из той среды, где принято договариваться?

У Болотникова-Персея брови поползли вверх, и Архипов поспешно добавил:

– Мое признание не должно шокировать вас. Думаю, что Володя… простите – Персей подтвердит, что я не из фанатиков. Да, вы переиграли меня, и теперь уже я в вашей власти. Надеюсь, в ваши планы не входит убить меня сейчас и всенепременно?

Брови Болотникова вернулись на место, и его лицо обрело прежние пропорции, но вот во взгляде Шорнборна все еще сквозило недоверие.

«Ну что ты застыл, как аист, разведчик хренов! Ты же видишь – враг сдается на твою милость победителя. Расслабься и радуйся, ну же…»

Словно вняв его мольбам, Шорнборн дернул уголком рта, что должно было означать у него улыбку.

– Я рад, капитан, что вы думаете как трезвомыслящий человек. Дни Советов сочтены, и если мы сейчас с вами обо всем договоримся, то вашей судьбе будут завидовать многие! Тем более если сам Персей замолвит за вас словечко… Франц!

Водитель щелкнул каблуками, и Шорнборн на немецком распорядился:

– С русским мы сами разберемся, а ты давай-ка сюда этого старикашку шамана! Нам пора убираться, пока НКВД своих не хватился. Да и штурмбаннфюрер уже заждался!

– Яволь!

Водитель закинул автомат за спину и неспешно направился к избе.

Обернувшись ему вслед, Архипов незаметно стрельнул глазами в сторону пенька, туда, где лежал радист Белянчиков. Жив ли?

Решение пришло молниеносно. С полуоборота он жестко врубил Болотникову кулаком под дых, перехватил безвольно повисшую руку с пистолетом и рванул на себя. Шорнборн среагировал мгновенно, и его «парабеллум» глянул на Архипова зрачком ствола, сулящим неминуемую смерть. Архипов резким движением довернулся, и оба выстрела Шорнборна пришлись в спину Болотникова. Не выпуская обмякшего Персея из рук, Архипов перехватил его пистолет и завалился на землю. В тот же миг от пенька длинно застрекотала автоматная очередь. Споткнулся и упал пронзенный автоматной очередью водитель. Опешивший Шорнборн метнулся в сторону, но пули хлестко простучали по кузову полуторки вслед за ним.

Предчувствуя непоправимое, Архипов дико заорал:

– Сержант, не стреля-а-ать!!!

Но было уже поздно. Стая разъяренных тупоносых пуль, выпущенных из автомата с расстояния в полтора десятка шагов, нагнала Шорнборна, и он будто повис в воздухе. Затем ноги его подломились, и он завалился на бок.

Архипов отбросил с себя тело Болотникова и встал, озирая малорадостную картину скоротечного боя:

– Что же ты наделал, сержант…

Сержант Белянчиков поднялся из-за пенька:

– А что было делать, товарищ капитан? Он бы мог запросто вас положить!

– Да ладно уж… Сам-то как? Голова на месте?

– На месте, товарищ капитан! А лейтенант-то наш… Как он меня по черепушке саданул! Хорошо хоть вскользь, и я быстро оклемался.

– Ну и молодец, что жив. Посмотри, что с рацией? Цела?

– Я мигом, товарищ капитан.

Радист кинул автомат за спину и бросился к рации, а Архипов с грустью присел на подножку полуторки. И водитель, и Шорнборн были мертвы. Смотрел в небо остекленевшими глазами и лейтенант Болотников. Персей закончил свой бесславный земной путь.

То, что все они были в итоге убиты, само по себе было и неплохо. Вряд ли кто из начальства упрекнет его за то, что он не подставил свою грудь да не взял живьем хоть одного фрица. Но самочувствие было хуже некуда – какой же ты «волкодав», если никого из трех хищников стреножить не сумел?

Тяжко вздохнув, он откинул борт и принялся затаскивать тела в кузов полуторки, где с дыркой во лбу лежал тот, что изображал часового. Разложив их в шеренгу, Архипов приступил к тщательному обыску каждого.

Так, а что у вас, ребятки, в карманах? Посмотрим… Красноармейские книжки… Удостоверения… это что же, тех убитых из отделения НКВД рудника?! Похоже… Папиросы, зажигалки… У этого пусто… И у этого – тоже… Не густо.

Карту он нашел в сапоге Шорнборна. Немецкие топографы знали свое дело туго. Их превосходная карта ни в какое сравнение не шла с той, что лежала в планшете Архипова. Но удивительно было другое. И даже не то, что маршрут, отмеченный несколькими пунктами закладок, интенсивно попетлял в горах Ловозерской тундры, как раз в тех местах, где находилось подземелье. Нет. Прочертив ломаной линией весь Кольский полуостров прямиком на север, маршрут этот обрывался на изрезанном шхерами берегу Баренцева моря, правее Йоканьги, где в аккуратном прямоугольничке был изображен силуэт подводной лодки, помеченный свастикой.

– Сержант! Что с рацией?

– Жива, товарищ капитан! Работает!!!

– Выходи на связь, живо!

Они пробрались по заболоченному берегу к поросшей лесом горе, и Шульга сразу приметил эту тропинку сквозь непроходимые поросли березняка. Опасаясь немецких «сюрпризов», Архипов пошел первым. Шульга скользнул за ним. Вместе с радистом их теперь осталось пятеро. После радиосвязи с Куприным Архипов недолго оставался в селе Ловозеро. Он очень спешил. Перед ним сложилась полная картина происходящего. Первым делом необходимо разыскать запропастившегося куда-то с началом перестрелки старика Гаврилова. Но из головы не выходила оброненная Шорнборном фраза: «…штурмбаннфюрер нас уже заждался!» Теперь-то, глядя на трофейную карту, Архипов знал, где искать этого загадочного штурмбаннфюрера.

И еще – Гаврилов. Ему позарез был нужен старик Гаврилов. Ведь именно в районе горы Головастик, где старик видел трех немцев во главе с чернобородым офицером, на карте и находился значок немецкой закладки. А это и могла быть та самая фрицевская «База».

Они с радистом обошли все село, но старик как в воду канул. Архипову пришлось оставить полуторку с телами убитых немцев на попечение местных жителей и на их артельной лодке вдвоем с радистом отправиться по озеру к тому месту, где находилось выставленное им во главе с Шульгой охранение.

– Товарищ капита-а-ан…

Эту растянутую над землей тонюсенькую проволочку Архипов заметил незадолго до свистящего шепота старшины. Зловеще поблескивая на свету, проволочка пересекала тропу и уходила обоими концами куда-то в непроходимые кущи. Стоило только сунуться в эту чащобу поросли, как механизм растяжки будет неминуемо потревожен, и тогда… Думать о том, что тогда будет, желание у Архипова пропало сразу. Как и желание разминировать тропу. Он усмехнулся: «Уж лучше тогда сразу дернуть растяжку…»

Оглядевшись по сторонам, он тронул Шульгу за плечо и указал глазами:

– Спускаемся здесь! Обойдем низом эти заросли, зови остальных!

Архипов скользнул вправо, ужом пробрался меж стеной стоявшим березняком и оказался у обрыва. Двумя метрами ниже тянул пологий, поросший брусничником склон. Удерживаясь за торчавшие из уступа щербатые сколы, Архипов осторожно спустился и помог перебраться всем остальным.

Теперь гору можно было обходить, почти не пригибаясь. Двухметровый обрыв надежно прикрывал их от самых внимательных глаз наблюдателя, но какое-то неясное беспокойство червоточинкой вселилось в душу капитана. Тронувшись цепочкой, друг за другом, они заложили полукруг в пару сотен шагов и внезапно оказались на открытом к горе пространстве.

Прежнее беспокойство трансформировалось в голове Архипова в грандиозный ударивший набат, и он вдруг прозрел.

Пулеметная очередь грянула вместе с его отчаянным криком:

– Назад!!!

Тяжелые пули ударили по каменным плитам и в разбросанные кругом валуны. Сотни мельчайших каменных осколков с противным визгом заметались над ними и принялись безжалостно сечь руки и лица. Срикошетив, рассвирепевшие пули бесновались над головами, вздымали прогорклую пыль, которой забивало ноздри, глаза, глотки. Патронов пулеметчик не жалел, и грохот пулеметной очереди долго стоял в воздухе. Но смолкло все так же внезапно, как и началось. Протирая забитые пылью глаза, Архипов поднял голову. Если бы пулеметчик проявил больше выдержки, он бы положил всю их группу.

Этот лагерь был устроен немцами в подбрюшье горы. С трех сторон над ним нависали отвесные, метров в двадцать – двадцать пять стены, а со стороны озера его прикрывали в одночасье ставшие непроходимыми заминированные заросли березняка. Один единственно возможный путь к лагерю был отсюда, со стороны заболоченной низины, тянувшейся к востоку на многие сотни метров. Но позиция пулеметчика, прикрывавшего подходы к лагерю, была идеальной. И пройти здесь было бы можно лишь тогда, когда у него закончатся патроны. Судя же по тому, что у немцев здесь заложен пункт боепитания, надежда на это была мизерной.

– Товарищ капитан, разрешите, я его…

Бойцы с радистом укрылись за обрывом, а Шульга был рядом и показывал ему гранату:

– Вы только там, у обрыва меня подсадите наверх, а я уж лесочком к ним проберусь и…

– Нет-нет, старшина, выбросьте это из головы! Во-первых, мне не нужны их трупы, а во-вторых, что-то здесь не то.

– А что, по-вашему, «не то», товарищ капитан?

– Все не то, старшина. По нашим расчетам, у них здесь должно быть место общего сбора, база, одним словом. Но почему тогда они уже сейчас заминировали подходы со стороны озера?

– Ну, известное дело – для охранения!

– А как же в таком случае попадет в лагерь группа их товарищей с того берега? Ведь этим-то не известно, что они уже уничтожены нами, так, старшина?

– Та-а-ак.

– А может… они вообще никого уже не ждут?

– Как не ждут? – Соломенные брови Шульги собрали на лбу множество мелких морщинок. – Вы хотите сказать, что они сворачивают базу? Но тогда почему они решили навязать здесь бой? Ведь проще было, увидев нас – уйти по-тихому.

– Вот, старшина! Именно для того чтобы уйти, они и оставили здесь пулеметчика.

– А для чего? Куда им здесь идти?

Архипов развернул трофейную карту и стал пояснять:

– Взгляните, старшина! Видите эту жирную линию? Это их маршрут, он тянется сюда с севера, от самого Баренцева моря, и уходит в Ловозерскую тундру. До сих пор я думал, что одна разведгруппа немцев прибыла сюда на подводной лодке. А теперь я уверен, что все как раз наоборот – это путь их ухода. Кому придет в голову искать их в той глуши у побережья?

– А пулеметчик, значит, вместо прикрытия?

– Точно! Молодец, Шульга! Стало быть, теперь, вместо того чтобы тратить на него время, нам нужно подумать – как обойти его, чтобы выйти на маршрут и нагнать ушедших на север фрицев.

– Тогда надо вертаться к озеру, товарищ капитан! Я эту местность как свои пять пальцев изучил – по озеру здесь сподручнее будет. Им нет другого пути, как мимо горы Шумбинвараки, а там пешочком по болотам да варакам вот сюда, до переправы через речку Курга. Старик Гаврилов говорил, что здесь это единственный путь. И тут им не менее суток чесать! А нам-то для чего за ними дуриком переть? Поставим лодку под парус, по озеру поднимемся сюда, прямо к устью Курги, и дальше до Черной речки, а? Всего-то полдня ходу, товарищ капитан! Там-то мы их и прищучим…

Этот путь под парусом чуть не стал для них последним.

Оставив двух бойцов с ручным пулеметом в засаде, Архипов с радистом и Шульгой вернулись к озеру. Отыскав скрытую в траве лодку, они спустили ее на воду и под командой сноровисто управлявшегося Шульги поставили ее под парус.

Странное дело, когда они еще подходили к озеру, то этот тихий ветерок с южной оконечности Ловозера Архипов едва ощущал разгоряченным от ходьбы телом. Но стоило лодке отойти от берега, как этот ветерок выказал свою недюжинную силу. Старенький, латаный-перелатаный артельный парус вздулся упругим сугробом, и лодку понесло. Увидев вырастающий из-под воды огромный камень, Архипов только и успел набрать в грудь воздух, как Шульга умело переложил курс, и они миновали едва торчащую из озера подводную скалу.

Шульга вел лодку мастерски. Он сидел на руле, и лодка, послушная его руке, легко скользила по водной глади. Дух захватывало от водной шири, разливающейся вокруг, и стремительно уходящего по борту зеленого берега. Ни Архипову, ни сержанту Белянчикову до войны не доводилось ходить под парусом. А для выросшего на Байкале Шульги было чудно, что есть на свете люди, не понимающие таких простых терминов, как «шкоты», «галсы» или «фордевинд». Но именно Архипов первым обратил внимание на появление с левого борта темной полосы на воде. И еще чайки, прежде лениво парящие над озером, тут разом забеспокоились и взмыли вверх. И только они загомонили вдруг резкими, пронзительными криками, как парус резко хлопнул и обвис.

– Что это, старшина?

Налетевший порыв ветра заглушил слова Архипова и попутно подхватил провисшее полотнище паруса. Оно вяло колыхнулось, затем еще раз, и другой, и, в мгновение разошедшись, тяжело заполоскало на ветру.

И тут Шульга завопил что есть мочи:

– Шкоты!!! Раз-дер-нуть шко-оты! – Его голос рвался налетевшим шквалом на части.

Архипов кинулся по направлению руки Шульги туда, где должны быть эти самые шкоты, но парус вздулся огромным пузырем и с такой силой ударил капитана, что его как былинку отбросило к борту, навстречу вздыбившейся пенистой волне. Она в одно мгновение захлестнула его, подхватила в свои мокрые холодные объятия и понесла, увлекая за собой, но в последний момент кто-то цепко ухватил его за ноги и выхватил из пучины.

Волна схлынула, а он, оглушенный и наглотавшийся воды, тяжело свалился на дно лодки. А лодку уже метало по разбушевавшемуся озеру, как спичечный коробок. Ее то вздымало вверх, то швыряло куда-то в сторону, а затем она неизбежно скользила вниз, в кипящую темную бездну.

Архипов услышал чьи-то крики, а потом что-то длинное, похожее на столб, мелькнуло рядом с ним и рухнуло в лодку. Он немедленно обхватил этот столб обеими руками и только тогда отважился взглянуть поверх борта. Вокруг творилось нечто ужасное. Озеро бурлило бьющимися друг о друга огромными черными волнами, а над ними, словно раненый медведь, ревел шквалистый ветер. С ужасным воем налетая с разных сторон, он срывал с клокочущих волн пенистые шапки и нес их по воздуху, и швырял в разные стороны. Но только Архипов приподнялся, чтобы получше рассмотреть своих товарищей, и в этот момент вдруг все стихло. Во рту еще отдавало противным болотно-желчным привкусом, его основательно подташнивало, и он не сразу поверил, что весь этот ужас уже позади.

– Живы, товарищ капитан?

Шульга сидел на корме и вычерпывал воду из лодки. Он будто и не сходил со своего места. Но кровоточащая ссадина на лбу и ободранные в кровь руки свидетельствовали, что во время бури старшине здорово досталось.

Архипов же оторопело смотрел на мачту, с которой лежал в обнимку, затем долго созерцал парус, лежащий тяжелыми мокрыми складками вдоль борта. Как Шульге удалось справиться с лодкой? В одиночку, да в такую бурю? Архипов резко дернул шеей и от легкого кружения в голове поморщился.

Сержант Белянчиков тоже был цел и невредим.

– Я думал, что вас смоет, товарищ капитан! Гляжу, а вас волной через борт переносит!

– Так это ты меня за ноги схватил? Ну, Петрусь, век поить мне тебя водкой!

– Да будет вам, товарищ капитан…

Явно смутившись оттого, что командир впервые и так по-свойски назвал его по имени, радист отвернулся в сторону, но физиономия его расплылась в довольной улыбке.

А потом они целый час чинили парус и заново ставили мачту. И Шульга поведал им, в чем причина этой внезапно разразившейся бури:

– Это все Роговой остров! Здешние старики называют его шаманским. Шаманы издревле свозили сюда оленьи рога и простому человеку строго-настрого запретили приближаться к нему. А если кто приблизится к острову, то дух шамана шевелит оленьими рогами – и поднимается страшная буря.

Все случилось ровно так, как и ожидалось. Починив парус, они быстро добрались до устья реки Курги. Оставив радиста с лодкой в протоке между речкой и озером Няньявр, Архипов с Шульгой перебрались через болотце на зеленый островок и здесь замаскировались. Слева и справа тянулись болота, так что немцам на пути к переправе через Кургу этого островка никак не миновать.

Вначале что-то хлюпнуло неподалеку, а уже минуту спустя впереди мелькнул силуэт. Выбравшийся на сушу немец по пояс был измазан болотной жижей. Сдернув с головы капюшон, он сбросил с плеч объемный рюкзак и обессиленно рухнул в траву. Архипов уловил на себе нетерпеливый взгляд Шульги и отрицательно покачал головой. Шульга лежал неподалеку, перекрывая обход по островку с правой стороны, и всем своим видом выказывал недоумение:

«Чего еще-то тянуть?!»

Но у капитана на то был свой резон, и он терпеливо ждал.

Так прошло несколько долгих минут. Наконец выползший на берег диверсант тяжело вздохнул, оперся руками о твердь и стал подниматься. Окинув сощуренным взглядом островок суши среди негостеприимных болот, он еще раз вздохнул и продел руки в лямки рюкзака и… двинулся в сторону Шульги.

Архипов делал старшине отчаянные знаки, но тот весь уже был во власти предстоящей схватки и смотрел только перед собой.

«Нельзя его брать сейчас, нельзя! Эх, Сашка…»

Понимая, что весь его план летит в тартарары, Архипов принялся скрытно перемещаться и неосторожно на что-то наступил. Хруст показался ему громче разорвавшегося рядом снаряда.

Немец замер на полушаге, оглянулся, но было уже поздно. Шульга кошкой вылетел из кустов, сшиб его с ног, и они принялись кататься по траве. Немец был явно сильнее. Рюкзак здорово сковывал его тело, но вовсе не мешал отбивать попытки Шульги скрутить ему руки.

Архипов увидел, как немец, вывернувшись из-под сибиряка, исхитрился высвободить левую руку, и она тотчас потянулась к пристегнутому на щиколотке ножу. Понимая, что все идет не так, он еще раз тревожно взглянул в ту сторону, откуда пришел этот фриц, и, кляня все на свете, кинулся старшине на помощь.

Немец обмяк после первого удара.

– Что ты наделал, Сашка! Давай, вяжи ему руки, а я к берегу! Уйдет, гад.

Ничего не понимающий Шульга сдернул с себя поясной ремень и повернулся к немцу. В этот момент что-то мелькнуло на болоте, и какой-то предмет, прошелестев в воздухе, шмякнулся в грязь неподалеку от них.

– Ложись!!!

Архипов прыгнул на Шульгу, сбил его своим весом, и они оба покатились с пригорка вниз. Позади раздался оглушительный взрыв. Их осыпало болотной трухой и ошметками грязи. Осколки разорвавшейся гранаты защелкали в ивовых кустах. До них донесся треск в кустах и чьи-то быстро удаляющиеся от берега шаги.

Шульга было вскочил и тут же рухнул как подкошенный. Это Архипов в последний момент успел подсечь его ноги. В воздухе вновь что-то мелькнуло, и снова грохнул взрыв. На этот раз граната разорвалась на самом пригорке, не причинив им никакого вреда. Их накрыло удушливым смрадом немецкой взрывчатки.

– Кто это, товарищ капитан?!

– Тсс…

Архипов зажал Шульге рот перепачканной рукой и стал пристально вслушиваться. Чавкающий топот затихал там, откуда они сами не так давно пришли на этот остров.

– Ушел, сволочь!

– Кто ушел, товарищ капитан?!

– Потом, Сашка! Давай за мной! Может, еще настигнем.

Он вскочил и побежал. Шульга кинулся следом.

На истерзанного взрывом немца Архипов едва взглянул. Капитан спешил, и его мысли были заняты тем, кто так коварно переиграл их. Он уже не сомневался, что это был тот самый штурмбаннфюрер, с кем и должен был встретиться Шорнборн. Этот таинственный штурмбаннфюрер здорово все просчитал, пустив своего солдатика в качестве приманки. Его нельзя было брать. Но ничего не подозревающий Шульга клюнул.

Сбежав с островка, Архипов остановился у тропы, ведущей к протоке, где они оставили лодку с радистом. Ушедший в том же направлении немец оставил на ней явственные следы. Увидев их, и Шульга уже начал кое-что соображать. Но капитану было не до рассуждений:

– Бегом, старшина! Оружие к бою! Увидишь его, прыгай в сторону и бей, но только по ногам! Все понял?!

– Так точно, товарищ капитан.

Они бежали, едва поглядывая по сторонам – судя по оставленным следам, немец тоже мчался сломя голову. Штурмбаннфюрер, видимо, прекрасно понимал, что сейчас не время маскировать свой след, и несся во весь опор, рассчитывая успеть к переправе до того, как его настигнет погоня.

До протоки уже оставалось совсем ничего, и Архипов изо всех сил надеялся, что проинструктированный им сержант Белянчиков все сделает как надо.

И тут до них со стороны протоки донесся ритмичный перестук автоматной очереди, вслед за этим ухнула приглушенным хлопком граната – и все смолкло.

– Он выскочил шагах в двадцати от меня и побежал к реке! Я пугнул его очередью поверх головы, как вы меня учили, товарищ капитан…

Сержант Белянчиков рассказывал, сильно морщась от причиняемой ему боли – Шульга уже почти заканчивал перевязку задетой осколком руки радиста.

Хлебнув из предложенной фляжки трофейного рома, радист продолжил:

– После моих выстрелов фриц упал в траву и больше не шевелился. Я и подумал – может, зацепил его нечаянно?! А он, гад, возьми и брось гранату! Когда я пришел в себя, фрица на берегу уже не было, а лодка и рация – вдребезги.

Разбитая лодка не очень тревожила капитана, во всяком случае, можно и пешком добраться до реки Афанасий, где стоит изба рыбацкой артели. Уж там-то лодка обязательно найдется, а вот то, что осталось от рации, ввергало Архипова в сильнейшее уныние.

Шульга завязал аккуратный узелок, из остатка бинта соорудил перевязь и помог Белянчикову просунуть в нее руку.

– Товарищ капитан, что делать будем? Немец-то уйдет!

– Не уйдет, старшина. Если успеем добраться до села, то он никуда не уйдет. В селе сейчас должны быть наши, и рация у них тоже должна быть. Смотри… – Капитан разложил карту и ткнул пальцем в точку на берегу Баренцева моря. – Видишь, куда он спешит?

– К подводной лодке!

Шифрограмма № … от 17 августа 1941 года

«Начальнику Управления Особых отделов НКВД СССР Абакумову.

С 12 по 17 августа сего года группой капитана Архипова в Ловозерском районе проводились оперативно-разыскные мероприятия по делу «Лапландия». По результатам проводимых мероприятий докладываю:

…15 августа в селе Ловозеро Архиповым была выявлена и уничтожена основная часть немецкой разведгруппы в количестве четырех человек. Среди убитых опознаны:

– лейтенант Владимир Болотников, с 1939 года внедренный абвером в структуру НКВД под кодовым именем Персей;

– резидент абвера обер-лейтенант Вильгельм Шорнборн, разыскиваемый нами с августа сорокового года по делу «Советник».

При обыске тел у обер-лейтенанта Шорнборна была обнаружена медаль участника белогвардейского похода 1918 года Яссы – Дон, принадлежавшая князю Александру Благовещенскому. Выявить роль князя в этом деле пока не представляется возможным.

Вечером того же дня в районе горы Головастик, в квадрате… группой Архипова была обнаружена база разыскиваемой разведгруппы, где был блокирован, а потом и уничтожен оставленный в прикрытие немецкий пулеметчик. За оставшимися в живых двумя вражескими диверсантами капитаном Архиповым в составе группы из трех человек было организовано преследование, в результате которого еще один диверсант был уничтожен, а другому (предположительно командиру разведгруппы в звании штурмбаннфюрера) удалось скрыться. Однако из захваченной трофейной карты стало ясно, что «штурмбаннфюрер» следует в квадрат… где его ожидает немецкая подводная лодка.

По итогам дела «Лапландия» предлагаю:

– срочно организовать патрулирование прилегающего участка Баренцева моря с целью недопущения прорыва из нашего тыла вражеской подводной лодки;

– провести следственные мероприятия по работе в системе НКВД лейтенанта Болотникова, оказавшегося агентом абвера.

Начальник Особого отдела Северного фронта Куприн».

Глава 22

СССР, Баренцево море, на траверзе мыса Канин Нос. 17 августа 1941 года

– под…ная лодка!!! Прямое …адание …орпедой!!! Спа…те, тонем!!!

Голос рвался на части, пробиваясь сквозь судороги и хрипы эфира штормового неба. Гремела и завывала за иллюминатором стихия, хрипел и дребезжал отсыревший динамик штатного судового приемника. Сипел, покашливая, и Никита Кузьмич Побегалов, старый поморец, вчера еще капитан рыболовецкого траулера, а сегодня старший лейтенант и командир сторожевого корабля. Стремительно набрав максимальную силу, шторм властвовал и в Баренцевом море, и в пятом воздушном океане.

– Капитан, огни по горизонту! Три румба вправо! Видите?!

Косой дождь неистово хлестал по стеклу ходовой рубки, растекаясь по нему десятками и сотнями беснующихся ручейков. Рассмотреть сквозь водную пелену что-либо там, в кипящей и бушующей дали, было невозможно, даже прижавшись лицом к стеклу. А неясные единичные отсветы у горизонта можно было с одинаковой долей уверенности отнести и к разыгравшемуся воображению воспаленного и усталого после трех часов вахты мозга.

Оставив тщетные потуги разглядеть огни, померещившиеся рулевому, капитан всхрипел застуженной грудью:

– В гальюн надо вовремя бегать, товарищ матрос, тогда и огни мерещиться не будут!

Откашлявшись, он хотел ввернуть еще что-нибудь более соленое в адрес рулевого, но, зыркнув на него, сконфуженно осекся. Вахту сейчас нес рулевой матрос Котов, а возражать этому архангелогородскому трескоеду без боязни навсегда подмочить свою репутацию на флоте было крайне рискованно.

Никита Кузьмич неуверенно поежился под ясным взглядом невозмутимого матросика, но подумал и снял с крючка дождевик. Степенно застегнувшись на все пуговицы, он отдраил дверь на ходовой мостик. Рев и клокотание ворвались в рубку, выхолащивая атмосферу непритязательного уюта.

Переждав мгновение, Никита Кузьмич смело шагнул в кромешный ад. Первый же порыв ветра едва не сбил его с ног, вздув парусом капюшон. Рев и грохот стояли такие, будто рядом на огромной скорости нескончаемо несся тяжелогруженый состав железнодорожного товарняка, а над ним летел четырехмоторный бомбардировщик.

Согнувшись под тугим напором стихии, Никита Кузьмич только и успел дотянуться рукой до скользкого леера и цепко ухватиться за него. Дыхание перехватил спазм, а уши заполонило завывающей симфонией с норд-оста. Беспорядочно громоздившиеся волны с грохотом разбивались друг о друга, ветер с ожесточенной яростью срывал с них пенистые шапки и сек глаза водяной пылью. Защитившись козырьком ладони, Никита Кузьмич едва успел различить мелькнувший вдали огонек, как огромная свинцовая волна, заслонив все отблескивающей покатой спиной, вздыбилась вдруг перед корпусом судна. Мелькнув белесыми космами вспенившегося гребня, она тяжко ухнула и обрушилась на судно всей своей массой. Кузьмич поспешил увернуться, но холодной бани избежать не удалось. Тяжелый водяной шлейф захлестнул его, едва не сбив с ног, и окатил до самой макушки. Вчерашний рыболовецкий траулер, ныне мобилизованный вместе с командой и спешно переоборудованный в сторожевой корабль, заметно просел, глубоко зарываясь в волну. Тяжкая дрожь овладела всем его существом от гребного винта до ходового мостика. Яростно противясь чудовищному давлению, он медленно, вершок за вершком, стал выбираться из студеных объятий Баренцева моря, покряхтывая стареньким дизельком. Противоборства с пучиной случались у него и прежде, когда он еще волочил за собою трал с набившейся сельдью. Сменив же рыболовецкий такелаж на артиллерийское вооружение, траулер перешел в другое сословие.

Попыхивая чадящей из трубы смолью едкого дыма, неутомимый труженик моря уверенно взбирался вверх. Блеснув промятой обшивкой на округлых шпангоутах, он гордо оседлал пологую волну. Тонны морской воды, волнами гулявшей по палубе, с шипением устремились в шпигаты. Но едва успели сбежать последние струи, как он качнулся и вновь заскользил в очередную ложбину.

Капитан откашлялся и стал смотреть в бинокль на горизонт. Где-то там, в миле от Кольского берега, и должен обнаружиться атакованный подводной лодкой тральщик. Не свет же падающей звезды мелькнул вдали?

«А с другой стороны, может, им, на тральщике, почудилось-то? – подумал он. – Какая сейчас может быть торпеда? Да в такую погоду ни одна своя, а не только вражеская подлодка не рискнет подойти туда, к мелководью! Не зная шхер, там и днем-то не особенно разгуляешься, а уж в подводном положении и вовсе сомнительно. Тогда что же? Шарахнулись на мине?! А что? Немецкие «Хейнкели» ежедневно, как по расписанию, засыпают ими фарватер из Белого моря! Хотя… в сущности, какая разница, на чем там подорвался тральщик! – Капитан сокрушенно вздохнул: – Все едино! Поди попробуй в такую погоду подобрать кого-нибудь! Как бы не так…»

Он получил приказ на патрулирование устья Беломорской горловины от Каниного Носа до Иоканьги, когда возвращался с дежурства у острова Колгуева. И ничто тогда не предвещало непогоды. Но рулевой Котов, известный всему флоту своими зловещими прорицаниями, обратил внимание на тонюсенький белесый отсвет над ясным горизонтом. Зная скверную привычку помора во всем отыскивать темные пятна, боцман Тарапака, нисколько не задумываясь о последствиях, обругал его:

«…в РДО из штаба сказано, значить: “…ветер умеренный, значить, волнение три балла”»! И энто значить, знай всяка курица свой шесток! Вот так-то».

Будучи ярым приверженцем того, что именно высота занимаемого положения на флоте определяет достоинства моряка, боцман старательно пресекал всякое вольнодумство, идущее снизу. Он нисколько не вдавался в странные качества неприметного матросика, и даже последний случай, произошедший незадолго до начала войны, не смог пробудить у него сомнение в его основополагающей теории.

…Они зашли тогда в Мурманск, и боцман затеял отчаянный торг с датским шкипером за бухту отменного каната из манильской пеньки. Накануне боцман приобрел у рыболовецкой артели списанную шаланду. Лелея мечту обзавестись собственным суденышком, он не менее страстно желал теперь поставить шаланду под парус. А для этого ему позарез был необходим канат, который в родном порту днем с огнем не сыщешь. С немалой враждебностью глядя на неуступчивого датчанина, боцман решил перехватить недостающую сумму у старпома. И тогда именно Котов пытался предостеречь его от этой покупки:

– Зря тратите свои сбережения! Ни к чему вам этот канат теперь, Елисей Васильич…

– Да много ты понимаешь, трескоед! Манильская пенька – она, значить, завсегда лучшая середь других!

– Так я ведь к чему, Елисей Васильич, не пригодится он вам…

– Чево-о-о?!..

Спустя трое суток в родном Архангельске команда траулера разбрелась по домам и квартирам, а боцман с бухтой каната на плечах поспешил в Косьмину заводь. А утром следующего дня команду их траулера облетела весть – еще два дня назад среди множества сараюшек, ютившихся по берегу Косьминой заводи, случился пожар, в результате которого сгорели дотла несколько сараев, в том числе и тот, в котором боцман содержал свою шаланду…

Налетевший порыв вновь плеснул в капитана щедрой порцией промозглой влаги. Но было в этом порыве что-то новое, что заставило старого помора выпрямиться, превозмогая слабость в простуженном теле, и оглядеться. Никита Кузьмич утер лицо тыльной стороной ладони, и впервые за последние часы на душе у него посветлело – шторм явно пошел на убыль! Косматые тучи, набухшие влагой, еще лежали прямо на волнах. Но они уже рвались, гонимые шквалистым ветром, и именно это обстоятельство и возрадовало сердце старого моряка. Пусть еще резкие порывы ветра терзают вспененную поверхность моря, но стало заметно, что шквал с норд-оста резко ослаб. Судя по всему, выйдя из бухты, они пошли прямо на надвигающийся циклон, и… теперь он уже бушует за их спинами.

Он поднял бинокль и переместил обзор еще на пару румбов правее. И тотчас его промокшее и продрогшее на ветру тело напряглось. Он опустил бинокль, порылся в карманах и вынул носовой платок. Быстро протерев окуляры, он вновь судорожно стал обшаривать горизонт.

– Твою мать!..

Больно ударившись о переборку, он ворвался в рубку:

– Право на борт!!! В машинном отделении… сколько оборотов?.. Добавить двести!.. А я сказал – добавить!!!

Сменив курс, судно теперь брало ветер левым бортом, почему и получило неимоверную бортовую качку. Ее амплитуда здесь, на ходовом мостике, была не менее шестидесяти градусов.

Подхватив поехавший по накренившемуся столику стакан с полуостывшим чаем, Кузьмич отхлебнул глоток и настороженно прислушался. С периодичностью в несколько секунд судно сотрясали тяжелые динамичные удары с левого борта. Потерявший былую силу, но все еще грозный шторм, будто хороший боксер, почувствовав в своем сопернике неумелого новичка, методично бил и бил по корпусу.

– На руле, не рыскать!

Котов обиженно поджал губы: «Не рыскать! А как прикажете удержаться на такой волне?!»

Но Кузьмичу было не до его стенаний. Вновь прильнув к окулярам, он весь подобрался и долго всматривался вдаль. Наконец, приняв решение, он обернулся к рулевому:

– Еще румб вправо!.. Так держать! На-ко, взгляни в бинокль. Что наблюдаешь прямо по курсу?

– Буй?! Да нет… Рубка… рубка подводной лодки! Идет в надводном положении, курс норд-норд-вест!

– Молодец, глазастый… Вражина это, как пить дать! Наших лодок здесь быть не может ни при каких обстоятельствах! Это тот, о ком в радиограмме говорилось! Сволочуга, тральщика уделал. – Рука капитана повернула рычажок колоколов громкого боя. – Боевая тревога! Артиллерийским расчетам по местам боевого расписания! Атака надводной цели! Командиру боевой части прибыть на мостик!

Он метнулся к штурманскому планшету и принялся прикидывать курсовые:

– Скорость, угол, дистанция…

– Огонек!!! Еще один! – там, румбом левее… Товарищ капитан, там наши гибнут!

– Рулевой Котов, вы матрос сторожевика или сиськастая буфетчица с лесовоза?! Курс прежний!

Снизу кто-то взбежал по трапу:

– Кого гоняем?

Лейтенант Шувалов, помощник капитана и командир артиллерийской боевой части в одном лице, выглядел так, будто только прибыл с берега. Каким-то невероятным образом он успел чисто выбриться и даже подушиться одеколоном.

– На-ка, курортник, снизойди до суеты мирской…

Приняв у капитана бинокль, Шувалов поводил окулярами по горизонту, но остановился на терпящих бедствие:

– Долго не протянут…

И тут Кузьмича прорвало:

– Лейтенант Шувалов!!! Мы на боевом курсе! Противник – подводная лодка, следующая в надводном положении в миле от нас курсом норд-норд-вест! Извольте заняться делом!

Лейтенант слегка приподнял брови, но поспешил к расчетам на бак.

Кузьмич из рубки видел, что оба носовых орудия уже были расчехлены, и расчеты сноровисто занимали места. Спустя мгновение и Шувалов стоял на своем мостике с секундомером в одной руке и поднятой вверх другой.

– Чего он ждет… – Капитан заерзал у окна и лишь только затем догадался.

Волны хоть и катили уже ровными рядами, а не громоздились друг на друга, как стадо быков в тесном загоне, но производить стрельбы было проблематично – нос корабля то клевал в волну, то его задирало к тучам.

– Они уходят… Никита Кузьмич, они погружаются! – закричал рулевой и весь подался вперед, будто стремился добавить хода их кораблю, валко карабкающемуся по водным холмам.

– Вижу.

Выстрелы семидесятишестимиллиметровых орудий прервали его на полуслове и заставили присесть от неожиданности. Оба носовых орудия грохнули почти разом, когда корабль ненадолго завис на волне в горизонтальном положении. Кузьмич не без удовлетворения отметил мастерство Шувалова. Но водяные столбы взметнулись чуть позади и левее буруна, оставленного рубкой подводной лодки.

– Давай, давай, лейтенант!

Но Шувалов и сам знал, что делать. Движения его расчетов были слажены и быстры. И следующий залп точно накрыл место, где мелькала в волнах рубка скрывавшейся под водой лодки. Произведя еще два вполне удачных залпа, Шувалов скомандовал отбой и вернулся на ходовой мостик.

– Ну, как?!

– Думаешь, попали?

– Попали?! Да я ему всю рубку разворотил, факт! Эх, жаль, что у нас гидролокации нет… Командир, гоните боцмана наружу, пусть с матросами глядит в оба! Я уверен, что фрицевские внутренности уже плавают на том месте.

И верно, через некоторое время слева по борту на успокоившейся волне было обнаружено большое маслянистое пятно, деревянные клинья, бумага, тряпки – словом, все то, что имело плавучесть и поднялось наверх из утробы раскореженной подводной лодки.

Никита Кузьмич распорядился поднять на борт некоторые из этих «трофеев», вовсе не лишних для доказательства в штабе. Так, глядишь, и орден…

Проследив за вылавливанием из воды необходимых предметов, Кузьмич сыграл отбой боевой тревоги и прохрипел в трубу:

– В машинном! Полный вперед!

Вибрируя поскрипывающим такелажем, сторожевик описал пенистый полукруг и лег на обратный курс, к месту гибели тральщика. Дым, оставленный сторожевым кораблем, еще стелился удушливой смолью над покинутым им местом, когда неподалеку возник странный бурун. Но сторожевик спешил на помощь к гибнущим людям, и поэтому внимание вахтенных было устремлено по ходу корабля. Лишь матрос-первогодок из расчета кормовой установки спаренных пулеметов обратил внимание на этот бурун, напомнивший ему родную речку с многочисленными перекатами. Успел увидеть этот странный бурун и его напарник, которого матрос толкнул в бок. И, наконец, третьим, кто заметил этот вскоре бесследно исчезнувший бурун, был корабельный кок, выносивший на корму камбузные отходы. Но никто из них, не бывавших прежде в боевых действиях, не видел ранее такого странного явления. И в их обязанности по штатному расписанию не входило наблюдение за поверхностью моря и знание некоторых характерных особенностей, и поэтому никто из них троих не придал значения увиденному и не доложил по команде.

И не знали они, да и не могли знать того, что лишь настойчивость штурмбаннфюрера Шеффера, страстно желавшего поскорее покинуть этот опасный район и убедившего в том фрегаттен-капитана Цейтеля, спасла их жизни. Лишь пару часов назад изголодавшийся, в ободранной амуниции штурмбаннфюрер в одиночестве добрался к укрытой в шхере лодке, и они, не мешкая, отошли от угрюмого вражеского берега. Закаленному экстремальными условиями предыдущих экспедиций Шефферу еще не доводилось терять своих товарищей. А сейчас он остался один. Совсем один! И оттого его чувство самосохранения было обострено до предела.

Шеффер дернул подбородком и на вопрошающий взгляд командира лодки отрицательно покачал головой:

– Вам мало того тральщика, фрегаттен-капитан?! Не будьте столь кровожадным.

С сожалением взглянув вслед уходящей русской посудине, фрегаттен-капитан Цейтель, командир немецкой подводной лодки U-236, опустил перископ. Вздохнув по упущенной возможности увеличить свой боевой счет, он приказал взять обратный курс.

И только тогда Шеффер расслабился. Обладая бесценными сведениями, добытыми в тылу у русских, он не имел права рисковать.

Глава 23

СССР, Москва, Кремль. 23 августа 1941 года

Последний лист из дела «Лапландия» и листы с шифровками от начальника Особого отдела Северного фронта Сталин прочел дважды. Отложив бумаги в сторону, он взял открытую коробку папирос «Герцеговина Флор» да так и сидел с нею в руке некоторое время.

Начальник Управления Особых отделов НКВД СССР Виктор Абакумов сидел за столом напротив вождя и терпеливо ждал. Вся работа по этому сложнейшему заданию, полученному им лично от Сталина, была вроде бы завершена. И теперь лишь осталось дождаться окончательного решения самого Иосифа Виссарионовича.

– Скажите, товарищ Абакумов, можно ли с уверенностью говорить, что вся деятельность немецкой разведывательно-диверсионной группы по делу «Лапландия» раскрыта и все ее участники изобличены и уничтожены?

– Да, товарищ Сталин! Обе группы немецкого абвера, заброшенные в тылы Красной армии на Кольском полуострове, выявлены в полном составе и уничтожены. Открытым можно лишь считать вопрос с единственным диверсантом, чье настоящее имя нами не установлено, он проходит в деле под условным именем «штурмбаннфюрер».

– Но ведь в деле имеется донесение об уничтожении подводной лодки, на которой он пытался уйти, или у вас есть основания ему не доверять?

– Так точно, донесение имеется, и у меня нет оснований ему не доверять.

– Что же вас смущает, товарищ Абакумов?

– Я поговорил с нашими подводниками и командирами тех кораблей, кто ведет борьбу с подлодками противника. И выяснил интересный факт – оказывается, на флоте среди подводников существует такой прием, как имитация гибели подводной лодки, когда через трубу торпедного аппарата выстреливается всякий хлам, а лодка ложится на дно и затихает, пока преследовавший ее корабль не покинет место боя, посчитав ее потопленной. Этим приемом не без успеха пользуются и наши подводники, и гитлеровцы. Так как на сторожевом корабле, который доложил о потоплении лодки, не было никакого гидролокационного оборудования, они не могли с уверенностью подтвердить факт гибели немецкой подлодки. Поэтому я считаю, что искомый нами «штурмбаннфюрер» мог, к сожалению, благополучно уйти. Не факт, что ушел. Но мог.

Сталин недовольно покачал головой и с иронией повторил слова Абакумова:

– «Не факт, что ушел. Но мог». – Сталин взял со стола коробку с папиросами и вновь открыл ее. – Мы, большевики, в критической оценке ситуации всегда исходим из принятия к сведению наиболее худшего варианта. Только при работе в такой системе координат есть возможность избегать больших и непоправимых ошибок. Имейте это в виду, товарищ Абакумов, это очень важно в вашей работе. – Аккуратно отламывая головки, Сталин набил трубку, прикурил и продолжил: – Все ли контрразведчики, принимавшие участие в этом деле, предупреждены о нежелательности разглашения деталей этого дела?

– Так точно! Список лиц к делу прилагается, со всеми проведена соответствующая беседа.

– Значит ли это, товарищ Абакумов, что мы можем считать дело закрытым?

– Да, это дело, без сомнения, закончено. Но я дал указание контролировать и ставить меня в известность о малейшем признаке интереса гитлеровцев к этому району.

– Хорошо, Виктор Семенович. – Сталин неспешно прошелся по дорожке к двери и обратно и лишь затем спросил: – Что вы можете сказать о капитане Архипове?

– Капитан Архипов выполнял в этом деле весь объем оперативно-разыскных мероприятий, лично возглавлял поиск и преследование диверсантов. Надо сказать, что Архипов проявил себя как умный и цепкий контрразведчик. Я отозвал его в Москву для подготовки к работе на несколько другом уровне.

– Я бы хотел побеседовать с товарищем Архиповым.

– Есть, товарищ Сталин!

Глава 24

Германия. 21 августа 1941 года. Далем, Пюклерштрассе, особняк «Аненербе»

Результаты розыска князя Благовещенского были малоутешительны. Штандартенфюрер Зиверс еще раз внимательнейшим образом прочитал доклад Панвица, присланный из Парижа. Сам князь в своем доме так и не объявился. По данным местного отделения гестапо, князь ушел в маки и стал активным членом французских бандитских групп, гордо именующих себя «Сопротивлением». Тамошние специалисты из ведомства Мюллера провели самый тщательный обыск, но вместо личного архива князя им удалось обнаружить лишь груду пепла в камине. Так бы они и ушли ни с чем, если бы не настойчивость гауптштурмфюрера Панвица. Ему и в этой груде посчастливилось отыскать золотое зернышко. Аккуратно, слой за слоем, извлекая из топки пепел, оставшийся от массы сожженных бумаг, в дальнем углу топки Панвиц наткнулся на обуглившийся брикет плотно увязанных фотографий и писем. Предавая огню свой архив, князь, видимо, очень спешил и, вороша угли кованой кочергой, задвинул один из пакетов в самый угол. Обугленный пакет рассыпался хрустким пеплом от малейшего прикосновения, и Панвиц предпринял максимум предосторожности, чтобы не лишиться вспыхнувшего лучика надежды узнать, что было сожжено. И как оказалось – не напрасно. С хирургической основательностью разбирая спекшиеся обгорелые листы, в самой сердцевине образовавшегося брикета Панвиц обнаружил эту хрупкую буро-желтую страничку с явно читаемым убористым почерком князя.

Уму непостижимо – как Панвицу удалось отслоить друг от друга и извлечь этот листочек, по сути дела, уже почти превратившегося в пепел?! Но Панвиц сделал это и переснял его на пленку. И теперь этот бессвязный в отсутствии всего текста, но очевидно – бесценный обрывок из письма князя лежал перед штандартенфюрером. Он нес в себе столько информации, что иному исследователю хватило бы на две долгие жизни кропотливых поисков и приключений. Но штандартенфюрер Зиверс похвастать наличием такого количества времени не мог. Мало того, в зависимости от настроения фюрера и его текущее время может быть уже завтра завершено самым катастрофическим для Зиверса образом.

Он вновь и вновь перечитывал эти несколько скупых фраз, дающих одновременно и очень много, и совершенно ничего:

«…Санитарный вагон доставил меня в Крым. И поглотила бы меня суета огромной массы русских людей, нашедших свое прибежище на последнем острове Российской империи. Но меня быстро поставили на ноги, и я счел необходимым выполнить последнюю волю своего брата. В том пакете, что он передал мне, умирая, я обнаружил карту, письмо и описание маршрута к тому месту, куда мне надлежало прибыть и исполнить завещанное.

Мне с детства было известно, что мужчины нашего рода являются потомками князя Благоведа. Но теперь и я был посвящен в тайну нашего рода. Вот уже полторы тысячи лет…»

На этом месте письмо обрывалось. В его груди закипало глухое раздражение. Ну как же так! Этот листок из письма князя, написанный каллиграфическим почерком, пламя лизнуло только в самом низу, но волей злого рока уничтожило именно те строки, которые и скрывали в себе тайну Звезды Богородицы.

Зиверс обхватил голову руками и откинулся в кресле. Однако размышления его были недолгими. Он вызвал адъютанта:

– Господин Лемке прибыл?

– Так точно, ожидает в приемной!

– Пусть войдет.

– Ты все понял, мой старый товарищ?

Карл Лемке, в недавнем прошлом криминал-комиссар Берлинской полиции, один из лучших, если не самый лучший следователь в рейхе, раскурил предложенную Зиверсом сигару, затянулся, пыхнул сизым облаком табачного дыма и лишь потом пробурчал:

– Чего уж здесь непонятного. Работа как работа…

– В том-то и дело, Карл, что это не совсем та работа, которая сделала тебя гением сыска!

Лемке, слегка располневший, но выглядевший еще достаточно моложаво для своих лет, перекатил сигару в угол рта, отчего стал сильно похож на Уинстона Черчилля, и примирительно проворчал:

– Ну, хорошо, не та, так не та. Мои полномочия – какие они? Они позволят мне работать так же эффективно, когда я возглавлял следственный отдел Берлинской полиции?

– Карл, вот удостоверение, подписанное рейхсфюрером Гиммлером. Как видишь, на нем твое фото. Обладателю этого документа абсолютно все органы рейха обязаны оказывать немедленное содействие. Никаких ограничений, входи в любой кабинет, выезжай на любой участок фронта и ставь задачу. Аппараты абвера и СД всех уровней в твоем распоряжении. Хочу увидеть того смельчака, кто ослушается распоряжения рейхсфюрера!

– Значит, конечная цель – розыск князя Александра Благовещенского, его ближайших родственников в России и во Франции, определение круга его возможных наследников, а уж после этого отработка линии «Наследник»?

– Ты все верно понял.

– Хм, но это может занять уйму времени, а ты сам понимаешь – войны иногда заканчиваются, и не всегда так, как…

– Я тебя понял, Карл. В нашем случае мы с тобой действуем совершенно автономно. Вне зависимости от времени и… от сегодняшних вершителей судеб. То, во имя чего мы с тобой работаем, несоизмеримо дороже и выше. Условие одно: все сведения и документы предназначены только для меня, и никаких отчетов на сторону. Нужен результат, и пусть на это уйдет год, пять лет, да хоть полжизни! – это наша с тобой война, и мы ее обязаны выиграть.

Зиверс замолчал и погрузился в раздумья, искоса поглядывая на Лемке, словно решая, довериться ли ему до конца?

Лемке понимающе попыхивал сигарой и ждал. Наконец Зиверс решился. Выдернув из блокнота листок, он написал несколько слов и показал Лемке:

– Запомни, Карл, заучи наизусть, и пусть это уйдет вместе с тобой!

– Цюрих… банк… Дополнительный канал для связи?

– Да. В случае успешной подготовки плана «Наследник» вся дальнейшая корреспонденция только через этот канал! Ты понимаешь, насколько это важно?

Лемке кивнул, глубоко затягиваясь, а Зиверс пододвинул к себе пепельницу и поджег листок.

Книга вторая

Глава 1

Россия, Москва. Понедельник, 15 июля 2002 года

Я давно потерял счет времени. Но с того момента, как мое тело сковало оторопелой неподвижностью, времени прошло совсем немного. Едва ли больше, чем необходимо человеку, чтобы прийти в себя, когда некий предмет больно уткнется ему в бок.

Безмолвная тишина царила в окрестностях старого московского кладбища, над которым поднималось июльское марево. Секунды текли медленно, но неумолимо. И когда звенящая в ушах тишина стала тяготить, я медленно приподнял ладони вверх и так же медленно повернул голову.

– Только без глупостей, дружок!

Голос за спиной журчал усыпляюще спокойно, но я к тому времени уже успел осознать, что уткнувшийся в мой бок предмет своей необычайной твердостью мало походил на палец, и просто кивнул, демонстрируя полное спокойствие.

Чьи-то проворные пальцы нагло, но со знанием дела пробежали по телу сверху вниз.

– А теперь можешь повернуться, только не очень спеши.

Поскольку спешка вообще не входит в число моих недостатков, я кивком дал понять, что не собираюсь менять свои принципы, и повернулся.

Краснолицый верзила отступил назад, пряча руку за пазухой, а двое его приятелей, стоявшие по бокам, даже не шелохнулись. Вопреки ожиданию, молодые люди крепкого телосложения совсем не походили на коротко стриженных накачанных парней с лицами, не обремененными интеллектом. Это были типы совсем иного сорта. В их небрежной беззаботности и в холодных цепких взглядах сквозила спокойная уверенность профессионалов – такие личности не ошиваются по кладбищам без дела.

Я демонстративно опустил руки и шагнул к ним навстречу:

– Ребятки, а вам не кажется, что вы ошиблись?

Хлесткая пощечина обожгла мое лицо.

– Стоять!

Во мне все вспенилось, но верзила опередил меня. Он вновь вскинул руку, и я покорно замер, словно выдрессированный гиббон на арене цирка. Имея до сих пор немалую практику в общении с оружием, я могу вас глубоко заверить в том, что если вдруг на вашем пути возникнет автоматический пистолет Игоря Яковлевича Стечкина, то известный каждому советскому человеку постулат «человек – сам кузнец своего счастья» в вашем случае обретет издевательскую сущность. Ибо пистолет Сталинского лауреата, обладая сумасшедшим темпом стрельбы, в мгновение ока сокрушит всякие порочные представления о собственной неуязвимости. Нет, если, скажем, у вас сложилось убеждение, что от разящего шквала можно уйти прыжками и перебежками, то конечно. Но перед тем хотя бы примерно вы должны прикинуть ту скорость, с которой вы собираетесь это проделать. Ведь двадцатизарядный магазин «АПС» опустошается со скоростью свыше шестисот выстрелов в минуту, а это… не более двух секунд. Мне доводилось бывать на стрельбищах – грудные мишени на дистанциях до пятидесяти метров неизменно превращаются в решето.

Сейчас, конечно, стоило отметить, что все вышеизложенное в большей степени относилось ко мне, так как зрачок ствола именно этого самого пистолета зловеще плясал у меня перед глазами. Происходящее вызывало во мне все большее недоумение, но я послушно задрал руки.

Пистолет опустился.

– Поедешь с нами, служивый, и без всяких фокусов! Репа, веди его!

Учитывая, что и в самом Управлении едва ли наберется с пяток человек, знающих о моем существовании, и то, что на кладбище я прибыл в штатском, то это «служивый» прозвучало как выстрел. Я быстро прозрел и успел незаметно перенести вес тела на опорную ногу.

Цепкие пальцы крепыша с нелепым прозвищем больно впились в мое плечо:

– Так как, ты сам пойдешь? Или тебе помочь? О-ох…

Приземистый Репа был тяжел как экскаватор. Но я, перехватив его руку, с такой мощью крутанулся по оси вместе с ним, что он бабочкой взмыл вверх. Его дружков как ветром сдуло. Максимально прогнувшись, я придал Репе необходимое ускорение в полете к памятнику и в последний момент уловил мелькнувший справа силуэт в элегантном костюме. Рефлексы мои еще были заторможены, но правое колено, хоть и с некоторым запозданием, а все же вылетело в сторону, и тело вошло во вращение на опорной ноге. Считается, что если не довернуть стопу до тех пор, когда пятка будет направлена к цели, то удар ногой получится скользящим. Но когда я хлестко выпрямил колено и лицо этого модника встретилось с каблуком моего ботинка, я понял, что ничем не нарушил каноны боевого искусства и что косметическая операция этому бедолаге уже не поможет.

Перескочив через неподвижное тело, я метнулся под прикрытие массивной стелы, но из-за моей спины тотчас выросла длинная тень. Шестым чувством просчитав его действия, я среагировал инстинктивно, с разворотом уйдя в нижнюю стойку. Верзила с запоздалым отчаянием лягнул ногой мне вслед, но тут же собрался, и его шаги опять по-кошачьи зашуршали рядом. Он был искушенным бойцом, но, скорее всего, пренебрегал русской классикой, а то бы помнил урок от гениального русского писателя, одно из произведений которого гласит: «на всякого мудреца довольно простоты».

Шажок вперед, имитация прямой правой в голову и молниеносный удар ногой в пах! Верзила сложился пополам и со стоном повалился на землю. Но Репа уже стоял на ногах. Вернее, он только еще подпирал плечом монумент, но кровоточащая ссадина на его лбу и застывшее лицо с узкой щелью там, где полагалось быть рту, не сулили мне ничего хорошего. Но я был мало впечатлительной натурой, тем более что кто-то из них должен был ответить на мои незамысловатые вопросы. Однако в тот же момент, когда я решительно шагнул к Репе, в дальнем конце аллеи появился еще один тип. Его намерения в отношении меня были неясны, но, когда он полез за пазуху, я мгновенно прозрел – пришло время сматывать удочки.

С низкого старта я рванул вдоль вереницы монументов к внушительным зарослям у дальнего забора кладбища. Они непреодолимо манили к себе, обещая спасительное укрытие, но очень скоро какая-то сосущая пустота под ложечкой заставила меня оглянуться. Репа все еще самозабвенно подпирал монумент, а вот силуэт его дружка замер в характерной для стрельбы позе. С вытянутой вперед рукой он был похож на флюгер, но тело его реагировало не на течение воздушных масс, а на траекторию моего бега. Смекнув, что в его руке вовсе не секундомер, я метнулся в сторону и в виртуозном прыжке взмыл через кусты промеж двух монументов. Отчаянно взвизгнув, первые пули ударили рядом, и острые крошки мрамора, как осы, впились в мое тело.

– Не стреляй, идиот!!!

Забота Репы о моем здоровье не могла меня не радовать, и в другой раз я, возможно, бы и прослезился от такой его душевности. Но едва приземлившись, я вновь вскинулся через затерявшееся в кустах надгробие, бульдозером продрался сквозь колючие можжевеловые заросли и плюхнулся на гравийную дорожку, пробороздив ее всем телом.

Увы! Мой новый костюм оказался не лучшим изолирующим средством при скольжении по щебню. Зато спасительный кустарник был уже совсем рядом, и я отчаянно заработал руками и ногами. Проворней самой быстрой ящерицы я преодолел это расстояние, раздираемый, казалось, на молекулы, просочился сквозь многоярусные сплетения веток и корней и оказался в ином миру. Мощные заросли боярышника, дерена и чубушника разрослись здесь такой стеной, что с легкостью скрыли бы еще с десяток таких же страдальцев, как я. Впору было бы задуматься и об ответных действиях, но меня очень смущало то, что, проявив чрезвычайную осведомленность о моей персоне, эти ребятки демонстрируют крайнюю агрессивность. А выступать здесь в качестве живой мишени мне очень не хотелось…

Это коварное корневище, вымытое из-под земли дождями, я заметил слишком поздно. Я рухнул на землю, не успев выбросить вперед руки. Еще совсем недавно мне казалось, что я давно перешагнул порог чувствительности, но сейчас, въехав головой в кусок старого бетонного постамента, я понял, что здорово заблуждался. Сноп искр ярчайшим букетом брызнул из глаз, и наступила темнота, окаймленная багровым заревом.

Откуда-то издалека, наплывая с безудержным колокольным звоном, звучали голоса. Они плыли, вместе с ужасающей болью разрываясь на куски, затем опять воссоединялись, так что в конце концов я едва, но разобрал их смысл.

– Ты его видишь?!

– Нет, но он где-то здесь, не мог он далеко уйти.

– Не вздумай больше стрелять, Греку этот Рэмбо живой нужен!

– Ладно.

В моей голове звучал целый оркестр, а солирующую в нем партию вел огромный барабан. Но даже ему не удалось заглушить резонирующее в ушах имя – «Грек».

Кое-как я дождался, чтобы мои двигательные функции опять восстановились, и неуверенной походкой двинулся в путь.

Ох уж этот людской эгоизм! При жизни мы нисколько не задумываемся о своем духовном наследии. Но уходя в мир иной, мы с маниакальной упертостью и какой уж век подряд загромождаем жизненное пространство наших потомков бесполезными глыбами бетона, мрамора и гранита с собственными изображениями, душещипательными эпитафиями и прочей дребеденью.

Наконец впереди замаячили крайние ряды погоста. На кладбище по-прежнему царила тишина, а звуки огромного города сюда практически не долетали. Тенистые аллеи были пустынны, из ближайших кустов на меня никто не пялился в бинокль и не обнаруживал своих воинственных намерений. И это мне было на руку, поскольку мой взгляд был прикован к небольшому приземистому строению с вывеской ритуальных услуг. Около него были припаркованы два роскошных лимузина, да по пятачку у входа уныло слонялся рослый увалень. Он больше походил на вышибалу в ночном клубе, чем на кладбищенского работника. И хоть мое специфичное зрение сразу определило, что за предмет скрывался у него под мышкой прилично скроенного пиджака, в целом выход с кладбища был для меня свободен – это сублимированное дитя штанги и протеина не казалось мне непреодолимой преградой.

Но уйти, не разузнав, что за Грек стоит за всем этим пакостным делом, я не мог – все указывало на то, что у этого дяди очень злая и непререкаемая воля. Уйди я сейчас, следующая подобная встреча станет неминуемой. К тому же я почему-то был уверен, что именно в этом домике ритуальных услуг найду ответы на некоторые свои вопросы.

Я собрался с духом и юркнул меж двумя высокими постаментами. Скрытно выбравшись к аллее, проскочил незаметно к машинам и распластался меж ними напротив входа.

Ботинок был новый. Без единой царапины и пылинки. Он появился из беззвучно открывшейся над моей головой дверцы и с наглой самоуверенностью преградил мне путь. Великолепная мягкая кожа, элегантный силуэт – ботинок пах не только новой краской, но и большими деньгами. Вероятно, от этой смеси желание чихнуть усилилось в разы, но я пересилил себя, подобрался и вскочил.

Кр-р-ях! Мне показалось, что на меня обрушилась массивная мраморная стела. Мир померк, взорвавшись мириадами ярчайших искр…

…Где-то рядом журчал прохладой ручеек. Его веселенькая струйка порождала у меня жесточайшую жажду, и я снова почувствовал себя самым несчастным человеком. Окончательно и вдребезги разбитая голова казалась оголенным нервом, распухший язык едва ворочался в наждачной сухости рта. Не день, а сплошное стихийное бедствие.

Ручеек журчал все соблазнительнее. Я потянулся на его звук, но в следующий миг чуть не задохнулся от потока ударившей в лицо воды. Спохватившись, я принялся жадно ловить языком стекающие с головы прохладные струйки.

– Гера, плесни-ка еще разок, видишь, вроде очухался!

Голос сверху был удивительно писклявым, но, видимо, не в тембре было дело – звякнуло ведро, и поток воды вновь захлестнул меня. На этот раз я задержал дыхание и широко раскрыл рот. Затхлая вода отдавала ржавым железом, но после пары глотков в голове немного прояснилось, хотя затылок ныл так, будто его зажали в огромные тиски.

Их лица расплывались надо мной неясными пятнами. Сосчитать эти пятна я уже был в состоянии, и по всему выходило, что никого, кроме этих двоих, здесь нет. Стоически переждав очередной ноющий спазм, я вновь открыл глаза.

Я лежал на мокром мраморном полу, а предо мною, упиваясь своим выигрышным положением, покачивался с пятки на носок обладатель новых ботинок. Худющий, как сушеная вобла, он пропищал:

– Очнулся? Гера, кличь народ! Хватит им с кустов пылюку сбивать.

Сбоку выросла фигура давешнего увальня:

– Петрович, а… этот как же?

– А что с ним станется? Ты же видишь – дохляк! Не скоро оклемается. А чуть рыпнется, я ему из пистоля третью дырку промеж глаз проговорю!

Они оба довольно заржали, и Гера захлопнул за собой дверь. Наступившая тишина лишь изредка нарушалась стуком капель о жестяное дно ведра.

Секунды отпущенного мне времени таяли безвозвратно, и вместе с ними так же стремительно таяли мои шансы на благополучный исход – тело представлялось мне если не полностью, то уж большей частью будто слепленным из ваты. Стиснув зубы, я многократно участил пульс, жутко взревел и со всей проворностью, на которую может быть способен обреченный, вскочил на ноги.

Худосочный Петрович не успел вскинуть свой «пистоль» системы Макарова, как я с короткого замаха, но очень сладостно саданул его под ухо. Очки с него улетели куда-то вслед за пистолетом, и он, испугав меня неестественно вывернувшейся головой, рухнул у двери лицом на пол. Я не баловал их сегодня разнообразием приемов, но он был, похоже, тому здорово удивлен, хотя я удивлен был собственной прыти не меньше.

Табурет принял мое обессиленное тело, и тут я увидел уголок конверта, торчащий из кармана пиджака Петровича. Мысль, возникшая в голове, была совсем не о том, хорошо ли читать чужие письма. С осознанием того, что мне сегодня дважды повезло выкрутиться, ко мне пришло почему-то странное, если не сказать веселое спокойствие. Конверт перекочевал в мой карман, и я принялся приводить Петровича в чувство.

Не сразу, но он все же подал признаки жизни, а вскоре окончательно вернулся оттуда, куда моя злость отправила его одним ударом. Размазывая кровь по разбитому о пол лицу, он остановил плывущий взор на моей приветливой физиономии, и в зрачках его близоруко сощурившихся глаз стал шириться ужас. Я подобрал оброненный им пистолет:

– Ну?!

Но мой потрясенный оппонент, отъехавший в спасительный для психики мир, все еще находился в несогласии с реальностью. Он вращал округлившимися глазами по сторонам, не желая смириться то ли с удручающей действительностью, то ли с чувством острой сосущей тоски.

Несмотря на свое состояние, кое-что из спецкурса по психоанализу я все же вспомнил – впечатлительных субъектов из невменяемого состояния проще выводить искренностью демонстрируемых намерений. Наотмашь хлестнув его по лицу, я решительно передернул затвор пистолета и жестко, кроша зубы, сунул ствол в его полуоткрытый рот:

– Повторять больше не буду! Кто послал?! С какой целью?!

Сеанс психотерапии удался. Рассеченные губы искривились, волна животного страха прокатилась по его лицу, и, стуча раскрошившимися зубами о ствол, он что-то прохрипел.

Я переставил пистолет к переносице:

– Говори…

Сводя глаза к зрачку ствола, он выдохнул:

– Г-грек…

– Кто он? …

Не отрывая от ствола полных робкой надежды глаз, Петрович торопливо защебетал.

По поводу меня, как оказалось, хлопотал некий господин, в определенных кругах известный как Грек. Человек с большим весом в этих кругах и с немалым капиталом. Навещая Отечество, как и прочие из нынешней «элиты» – вахтовым методом, большую часть времени Грек проводит в любимом своем детище, в казино «Венеция». Вот туда-то и должны были доставить меня его молодцы.

Из-за чего все хлопоты? И здесь оказалось все до непристойности просто – хлопотал сей Грек по поводу… моего наследства. Якобы завещанного мне моим предком, неким князем.

Оставаться здесь далее было неблаговидно, ибо с улицы уже доносились какие-то неясные звуки, а я нисколько не сомневался – кто был их источником.

Аккуратно передавив Петровичу сонные артерии, я еще раз выключил его из игры. Через некоторое время он, конечно же, придет в себя и, скорее всего, здорово обрадуется, что меня рядом с ним уже нет. Хотя его дружки вряд ли разделят его чувства.

Скоренько покинув погост, я шмыгнул в первый же безлюдный проезд. В детстве мы частенько наведывались сюда, чтобы поиграть в войнушки, вихрем проносясь по бесконечным лабиринтам проходных дворов. Так что спустя каких-то несколько минут я был уже недосягаем для любого преследования.

Найдя укромное местечко, я присел на корточки и извлек из конверта сложенный вчетверо лист. Это была ксерокопия. Короткое письмо, напечатанное на бумаге с фирменным штемпелем:

… …… 2002 года 53214 Франция

Бульвар Роше, 14–2, Париж

Адвокатская контора д. Франсуазы Леру

Господин Велихов!

С удовольствием сообщаем Вам, что Вы признаны правопреемником по завещанию князя Александра Благовещенского, как его единственный наследник. Князь Александр Благовещенский, 02.09.1888 года рождения, проживал в Париже по адресу… и умер 20.12.1969 года. Князь похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа…

Приглашаем Вас в любое удобное Вам время для выполнения необходимых в данном случае юридических формальностей, сопутствующих оформлению наследства в соответствии с законодательством Французской Республики.

В консульский отдел посольства Франции в г. Москве необходимые документы для оформления въездной визы уже отправлены. Секретарь консульства г. Анри Брессар примет Вас в любой из ближайших дней.

С наилучшими пожеланиями…»

Жизнь в моем теле на какой-то миг замерла полностью, а если что и совершало какое-либо целеустремленное движение, так это брови. Ибо я и был тем самым Андреем Николаевичем Велиховым, кому адресовалось письмо из Франции.

– База! Ответьте Филиалу! Прием…

– Слушаю.

– Наследника пытались изъять.

– Кто?!

– Неизвестная группа, устанавливаем. Наследник ушел, оставив «двухсотого». Как поняли? Прием…

(Продолжение следует)

Notes

«Аненербе» (Ahnenerbe) – «Наследие предков» (нем.). Создано 10 июля 1935 года по инициативе рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, Рихарда Дарре и доктора Германа Вирта. В структуре «Аненербе» работало более пятидесяти институтов в самых различных направлениях. (Здесь и далее прим. авт.)

Вернуться

Ве́рнер Фрайхерр фон Фрич (барон, нем. Werner Freiherr von Fritsch), (4 августа 1880 – 22 сентября 1939) – генерал-полковник вермахта, до 1938 года – главнокомандующий сухопутными войсками.

Вернер Эдуард Фриц фон Бломберг (нем. Werner Eduard Fritz von Blomberg 2 сентября 1878 – 14 марта 1946) – генерал-фельдмаршал (20 апреля 1936 года), в 1933–1938 годах министр имперской обороны.

5 ноября 1937 года фон Бломберг и фон Фрич открыто выступили против планов Гитлера, направленных на милитаризацию Германии, и позже были смещены со своих постов.

Вернуться

Пири Рейс (Хаджи Мухиддин Пири ибн Хаджи Мехмед) (1465–1554) – известный адмирал Османской империи, картограф. Автор книги «Китаби Бахрийе», в которой подробно описывает лоции Средиземного и Эгейского морей. Составленная им в 1513 году карта мира содержит в себе не открытые еще тогда континенты и не присущие тому времени навигационные обозначения.

Вернуться

Штандартенфюрер (нем. Standartenführer) – чин (звание) в СС и СА, соответствовал чину полковника.

Вернуться

Люфтваффе (Luftwaffe – нем.)– военно-воздушные силы гитлеровской Германии в период с 1933 по 1945 год.

Вернуться

Эрнст Шеффер (E.Scheffer) (1910–1992) – ученый-зоолог, возглавлял в «Аненербе» «Тибетский отдел». Был в Тибете со смешанными экспедициями и в 1931 и 1935 годах. Его экспедиция 1938–1939 годов проходила под эгидой «Аненербе». Экспедиция установила на горе Канченджанга (8586 метров) радиоретранслятор, посредством которого у Ставки Гитлера по 1942 год работал «радиомост» с Лхасой. Экспедиция наработала важнейший материал, установив тесные отношения с тибетскими монахами, считавшими, что Гитлеру действительно по плечу создание сверхчеловека. В 1945 году при штурме рейхсканцелярии в Берлине советскими войсками будут обнаружены мертвые тибетцы в форме СС.

Вернуться

Альфред Ритшер (Alfred Ritscher), (23 мая 1879 – 30 марта 1963) – капитан германских ВМФ, возглавлял антарктическую экспедицию на судне «Schwabenland» (17.12.1938–12.04.1939). Новая территория рейха была названа Neusch wabenland («Новая Швабия», ныне – Земля Королевы Мод).

Вернуться

О воссоединении с Австрией Гитлер объявил 12 марта 1938 года, когда немецкая армия вошла в Австрию. А 10 октября 1938 года, согласно Мюнхенскому соглашению, к Германии была присоединена Судетская область, расположенная в западной части Чехословакии, где преимущественно жили этнические немцы.

Вернуться

Богемия и Моравия были объявлены протекторатом Германии 15 марта 1939 года.

Вернуться

Лопарь – так на Кольском полуострове называли ранее коренных жителей – саамов.

Вернуться

Куйва – семидесятиметровое изображение человека на двухсотметровой отвесной скале у Сейдозера особо почитаемо у саамов, как и само озеро (по-саамски «Сейтявр»). Сейт – дух, вселившийся в камень.

Вернуться

Обер-лейтенант (нем. Oberleutnant) – старший лейтенант.

Вернуться

Штурмбаннфюрер (нем. Sturmbannführer) – звание в СА и СС соответствовало званию майора вермахта.

Вернуться

См. публикацию тетрадей записи лиц, принятых И. В. Сталиным с 1927 по 1953 год, обнаруженных в архивах ЦК КПСС. Тетради велись дежурными в приемной вождя, фиксировавшими фамилии посетителей и время их пребывания в сталинском кабинете в Кремле. Содержание тетрадей полностью публиковалось в «Военно-историческом журнале». 1994, № 6, с. 27–30.

Вернуться

Из «Сокровенного Сказания о Беловодье». Впервые обнародовано в русской газете «Новая Заря». Сан-Франциско, № 5109 от 24 апреля 1949 года, с. 12–14.

Вернуться

Описываемые события и действующие лица на Северном фронте реальны. Автор оставил за собой лишь трактовку некоторых эпизодов.

Вернуться

Пост ВНОС – воздушное наблюдение, оповещение и связь.

Вернуться

Под руководством Льва Троцкого после революции была создана Центральная комиссия по изъятию ценностей – для изъятия и сосредоточения ценностей романовских, церковных и любого другого происхождения. Активно занимавшийся этой работой Лев Троцкий с 1921 года был особоуполномоченным Совнаркома по учету и сосредоточению ценностей. Его заместителем стал его давний сотрудник по РВС Г. Д. Базилевич (РЦХИДНИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 341. Л. 12). 30 января 1922 года Троцкий писал Ленину о докладе Базилевича относительно хода работ «по сосредоточению». Троцкий подчеркивал, что речь идет об изъятии ценностей из местных и центральных учреждений ЧК, финотделов, музеев, дворцов, особняков и упраздненных, т. е. превращенных в простые хранилища монастырей (АПРФ. Ф. 3. Оп. 39. Д. 93. Л. 51–63). В докладах Г. Д. Базилевича Троцкому речь шла об изъятых ценностях на сотни миллионов золотых рублей.

Вернуться

Franz! Kom hier – Франц, иди сюда! (нем.)

Вернуться

Абакумов Виктор Семенович (1908–1958) – с июля 1941 года начальник военной контрразведки. С 1943 по 1946 г. – заместитель наркома обороны и начальник Главного управления контрразведки («СМЕРШ») Наркомата обороны СССР, с 1946 по 1951 г. – министр государственной безопасности СССР. После смерти Сталина 19 декабря 1954 года приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания.

Вернуться

Бус Белояр – родился 20 апреля 295 года. Славянское княжество Русколань, расположенное от Кубани и Терека до Эльбруса, подверглось нападению многочисленных племен амалов. 21 марта 368 года семьдесят русских князей во главе с Бусом Белояром были распяты на крестах. Каменный монумент князя, изготовленный его современниками, находится в запасниках Исторического музея в Москве и с конца XIX века нигде не демонстрировался.

Вернуться

Речь идет о предсказанном волхвами рождении Иисуса.

Вернуться

Ветхий Завет. Второзаконие, главы 7.25 12.2; 12.3; 18.20; 31.12; 31.13

Вернуться

Языцы (др-рус.)– иные народы, иноземцы. Именно отсюда – язычники.

Вернуться

Звезда Богородицы Лады – древний ведический атрибут волхвов, названный поздними католическими исследователями Вифлеемской звездой. С его помощью волхвы определили место рождения Иисуса Христа.

Вернуться

Далай-лама XIII Тхуптен Гьяцо (1876 г. – 17 декабря 1933 г.). После его смерти Совет Лам, получивший от махатм особый знак, отыскал в селении Такцер младенца, в которого, по их мнению, реинкарнировалась душа далай-ламы.

Вернуться

Берия Лаврентий Павлович (29.03.1899–23.12.1953) – советский государственный и партийный деятель. С ноября 1938 года – народный комиссар НКВД СССР. С 1941 года – заместитель председателя Совета народных комиссаров, член Государственного комитета обороны. После смерти Сталина был арестован и расстрелян (23.12.1953).

Вернуться

Книга Велеса – часть ее была найдена в 1919 году полковником Изенбеком в Великом Бурлуке. Текст написан на деревянных дощечках (было найдено 43 доски). До сих пор Книга Велеса не имеет однозначного определения. Официальная наука считает ее умелой мистификацией. Хотя многие исследователи пришли к выводу, что Книга Велеса – это сложный и объемный источник древних знаний, включающий в себя некоторые магические знаки и заклинания.

Вернуться

Content

Загадка угрюмой земли

Сергей Сальников. Загадка угрюмой земли

Книга первая

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Книга вторая

Глава 1

Notes