Елена Габова

Затмение сердца

© Габова Е., 2024

© Лапшина Д. Ю., рис. на обл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Когда на меня смотрит Захар, а я ненакрашенная, мне хочется бежать от него прочь, делать мейкап и возникать перед ним красивой. Поэтому в школе я всегда красотка (ха-ха). А вчера я встретила Захара на пляже. Кто же красится, когда идёт купаться? И хотя мне нравится встречаться с Захаром, сейчас я постаралась, чтобы он меня не заметил. Пробежала бочком. А ещё – и это самое главное, понимаете, да? – он был не один. Рядом с ним шла длинноногая девица в жёлтом купальнике. Когда они прошли, я оглянулась и проводила её недобрым взглядом. Кто такая? Почему с Захаром? Вернее – почему он с ней? А потом меня окликнула Аня Водонаева из 10 «Б».

– Ветка, приветка! – это она так поздоровалась. – Как дела?

– Привет. Да нормально.

Проще сказать, что всё нормально, чем объяснять, почему так плохо. А мне стало плохо после встречи с Захаром. От этой его жёлтокупальниковой девицы. Что-то раньше я её в нашем городе не встречала. Может, какая-нибудь «звезда»? Модель? Где это её Захар отхватил?

Я смогла пролежать на песке не больше получаса. Даже в воду не полезла, хотя жара стояла прямо-таки июльская – и это в конце августа. На площади Макарова даже не было ни одного скейтбордиста – все от жары попрятались в тень и на речку. Захар этой длинноногой в жёлтом купальнике меня просто убил. Я напялила шорты, топ и вяло побрела на автобус.

Зазвонил телефон. Захар? Прошло часа три после пляжа. И солнце исчезло. Захар уже вполне мог быть дома. Схватила трубку. Голос заставил поморщиться… Вовсе даже не Захар, а снова гусь из редакции «Юность города». Я ему стихи посылала месяц назад и материал о молодёжном клубе.

– Да, слушаю…

– Виолетта?

– Да, да, это я! – ох, как мне хотелось бросить трубку. Я знала, что он скажет! Я уже слышала его ответы. Лучше бы не звонил!

– Виолетта, я прочёл ваш материал. Он заслуживает внимания, но…

– Я ничего переделывать не буду, – сказала я жёстко. Он меня достал, корреспондент этот. Надоело. Одно и то же, одно и то же. Уже целый год: заслуживает внимания, но… Стихи хорошие, но… И никогда ничего не печатает. Ни-ко-гда! Да он никогда больше ничего от меня не получит. Ни-ко-гда!

– …Слушайте. Я вас ненавижу, – сказала раздельно, почти по слогам. Я прямо отчеканила это: НЕНАВИЖУ. – Я никогда ничего вам больше не дам! Я видеть вас не могу, слышать вас не могу! Не звоните сюда больше! Поняли?

И бросила трубку.

Вот. Теперь я счастлива. Я права. Надоели. Мои стихи гениальные, слышите? Вы просто ничего не понимаете в поэзии в этой вашей редакции вшивой. Ха-ха, они делают мне замечания! Они не желают видеть, как написан мой материал, а он написан классно! Классно, понимаете, да?!

Я подошла к зеркалу. Я смотрела на себя и видела там злую улыбку и расширенные зрачки. У меня даже, кажется, раздувались ноздри. Как у лошади. Ух ты, как я его! Так и надо. Я себя уважала. Да. Так и надо с ними обращаться! Только так.

Сердце билось как сумасшедшее. Как будто бы я перенесла тонну кирпичей на десятый этаж.

Наплевать. Скоро зима. Светлая, спокойная зима ожидает нас всех. Всё сумасшествие сойдёт, всё изменится к лучшему. Сейчас каждый день выжимает столько энергии, столько силы. Не могу больше. Вчера поссорилась с мамой. Она купила мне туфли и старушечью юбку – в школе носить, а я сказала, что они мне не нужны, я буду ходить в школу в джинсах и кроссовках. Ох, как мы поругались! Кричали обе, как на базаре! Две базарные тётки!

Послезавтра первое сентября. Сочувствую себе. Печальная это дата – первое сентября. Хотя кому как, конечно. У нас в классе есть типы, которые первого сентября мчатся в школу на крыльях счастья. Словно не дяди и тёти, а какие-то сопливые первоклашки, верящие в светлое будущее.

На днях на нашу лестничную площадку переехал парень. Вся семья, конечно, переехала вместе с ним. Ёлки! У него такие глаза! Такие го-лу-бы-е! Я прямо остолбенела, когда увидела. Под цвет его джинсов прямо. Я поднималась, а он спускался по лестнице. Лифт как раз на профилактическом ремонте был. Парень прошёл мимо, не поздоровавшись. Ну, правильно, мы ведь не знакомы. Но я знала – он постоянный жилец, не гость, они вещи из машин перетаскивали целых три дня. И не поздоровался. Вот те на! В этом случае здороваться надо. Тем более, с девушкой. Не мне же первой здороваться с ним. Видно, воображала или некультурный совсем. Я даже расстроилась. Через час вышла на балкон, а там тоже он – видом любуется. Он на своём балконе, разумеется, но они рядом. И ни словечка не выронил. Пришлось мне ему самой «привет» говорить. Истуканами, что ли, стоять рядом друг с другом? Смешно же.

– Привет, – ответил он.

– Меня Виолетта звать, а тебя?

– Лев, – бросил он и зашёл в комнату. Спрятался.

Не захотел разговаривать даже. «Лев». Кошка он задрипанная, вот кто. Львы разве такими бывают?

Вообще-то чего я к новому соседу привязалась? Что мне от него надо? От парней мне нужна только любовь. Не дружба, нет. Я и от девушек дружбы не жду. От них мне нужно только поклонение. В классе все девчонки меня воображалой считают. Высокомерной, точнее.

Ну и пусть. Не хотят поклоняться – не надо, только пусть оставят меня в покое. Все.

Этот Лев-кошка, наверное, в нашу школу придёт. Класс в десятый или одиннадцатый. А вдруг к нам? Я бы у него спросила, но он же не хочет разговаривать. Он же гордый. Мог бы вообще к нам не переезжать, его не звал никто вообще-то.

Листья с дуба летят. Он напротив меня, только выше, выше, до десятого этажа, правда. Дуб-ветеран. Наверное, ещё печенегов видел. Листья не летят, а падают: бух, бух. У дуба листья тяжёлые – медь, куда они полетят-то, бедолаги? Только вниз, на землю, на корм свиньям. Если бы они тут были, конечно. Медь. Жесть. Жесть, всё жесть.

Цоя включила.

Когда его слушаю, всё внутри замирает, а последние его видеозаписи! Жуть! Как будто он знал, что погибнет. Этот падающий глухой голос, тяжёлый, совершенный…

Медь. Жесть.

Говорят, что юность – это прекрасное радостное время. Смотришь, мол, на мир сквозь розовые очки. Видишь хорошее, не замечаешь плохое. Ха! Видно, это кто-то в старости сказал, по забывчивости. Как бы не так – прекрасное, радостное. Оно у меня радостное бывает? Целое лето Захара не видела – вот радость. Только думала о нём – днём, ночью. И никакой метлой его нельзя было из башки вымести. Придумали бы такую программу на компе: «Плохие мысли – вон!» Пусть бы Касперский над этим голову поломал. Он же умный. Ему бы сразу Нобелевскую вручили. Не замечаешь плохое. Два раза: «Ха!» Тогда бы я эту девицу рядом с Захаром и не заметила бы вовсе. И розовые очки – это мура. Иногда ржёшь как жеребёнок, не зная отчего – это бывает. Так что «розовые очки» надо заменить «телячьим восторгом». То, что юность – лёгкое и беспечное время, это вообще жуткая ложь. Юность – самый трудный период в жизни. Осмысливаешь своё «я». Комплексуешь буквально по всякому поводу, не только я, каждый подросток. Начнём с внешности. Кто сам для себя красивый? Нет таких, все себя за уродов держат. И неумные все, я так первая дура. Не умею ни с кем общаться. У меня вообще сплошные «не». НЕ умею, НЕ могу, НЕкрасивая, НЕумная… И ещё – и это самое главное: ощущаешь свою полнейшую НЕнужность в этом мире. Раз ничего не умеешь, значит никому и не нужен, ни людям, ни государству (ха-ха, громкое слово). Совсем один, родители сами по себе, и давно. К тому же растёшь как бешеный, сам из себя выпираешь, боишься себя. Своего тела боишься: всё ли у тебя нормально растёт?

Я снова покосилась на телефон. А чего я сижу возле него, как кошка у мышиной норки? Почему я жду, что Захар позвонит? Он, что, мне когда-то звонит? А я сама, что, не могу с ним связаться?

Я набрала знакомый номер.

– Алло, Захар, это ты?

– Да.

– Что ты делаешь?

– А чё?

– Просто. За что ты меня ненавидишь, Захар?

– Кто тебе так сказал?

– Ты меня ненавидишь?

– Нет.

– Любишь?

– Нет.

– А что?

– Ничё.

– Все вы меня ненавидите.

– С чего ты взяла?

– Вы меня ненавидите?

– Нет.

– Любите?

– Нет.

– А что?

– Ничё.

Я положила трубку. И совсем забыла, что позвонила затем, чтобы узнать с кем он был на пляже. Жуть и мура просто.

Одно хорошо: этим летом я наконец-то перестала бояться быть самой собой. Раньше заставляла себя говорить о пустяках, всяких тряпках, побрякушках с девчонками, заставляла себя с ними общаться, шла против своей натуры. А теперь – со всеми молчу. Не буду больше с ними трепаться. Они сами по себе – я сама по себе. Пусть думают обо мне, что хотят.

Солнце пустилось в путь на ночлег. Скатываясь с дневного холма, укрылось лёгким облачком-парео. А краснющее-то! Похоже, сегодня оно на пляже перестаралось. Кефирчиком его помазать. Поднялся ветер, зашуршала листва на дубе. Шумящая листва меня всегда успокаивает. Хлопнула входная дверь – мать с работы пришла. Вечер.

Я снова выбралась на балкон. Листья вызвали меня как будто по скайпу[1] шелестящим вызовом-звонком. Приветик, дуб! Ну, что скажешь?

Дуб не напрасно меня вызвал: на своём балконе стоял и потягивался новый жилец. В шортах, с голым торсом. Он ко мне повернулся. А глаза! Го-лу-бы-е – как кусочек неба в тёмных дождевых тучах. Смотрит на город с высоты восьмого этажа – куда его с родителями занесло? Что за район? Деревня или всё-таки город?

Увидел меня и улыбнулся.

– Привет!

Надо же, поздоровался!

– Привет, – ответила я, сильно обрадовавшись. – Мы с тобой сегодня уже здоровались.

– А, точно. Ну ничего.

– Ты в нашу школу завтра пойдёшь, да?

– Вероятно. В тридцать первую.

– В нашу. В какой класс?

– Десятый «А».

– В наш!

– Вот здорово! – парень снова широко улыбнулся. – А ты сядешь со мной? Расскажешь про всех.

– О,кей!

– Прости, забыл, как звать-то тебя?

– Вета. Виолетта, значит.

– Ветка, значит?

– Пусть будет Ветка. Меня многие так зовут.

– А какого ты дерева ветка?

– Ой, – я засмеялась, – ой, я и не знаю. Я об этом не думала. Тебе какого хочется?

Он придирчиво осмотрел меня. Ненакрашенную, потную от жары. Представляю, какой у меня вид.

– Пусть будет ветка рябины. Ты такая же стройная.

Ух ты! Да он ничего!

– Хорошее дерево. Мне нравится.

– Мне тоже. А меня звать Лев.

– Да, я помню, Лёва. Ты говорил.

– Прости. Я спал и мало что помню.

– Плохая память?

– Плохое настроение. Я его переспал. Только что переехали, ничего не могу найти. Ну, всякое такое. Пустяки.

Он обнял себя за плечи, похрустел плечами.

– Лёва! – послышался из комнаты женский голос.

– Да, мам, иду! До завтра, рябиновая!

– До завтра!

– Стукнешь в двери, как в школу соберёшься?

– О,кей!

Сядем с Лёвкой за четвёртую или за пятую парту. Оттуда удобно наблюдать за Захаром, он всегда на третью садится. Из года в год.

Приятно идти рядом с красивым парнем. С незнакомым к тому же. С незнакомым для других, имею в виду. Девицы из нашей школы мельком взглядывали на меня, потом на Лёвку и снова на меня – и не могли скрыть зависти. И поголовно все со мной здоровались! Даже Китаева из 10 «Б» подарила мне благосклонный кивок. Она никогда не здоровалась! Никогда! Правда, и я тоже, но она никогда, а сегодня поздоровалась. Благодаря Льву, конечно. Наверное, они хотели, чтобы он тоже всем отвечал на приветствия, а не только я.

Щас! Будет он с вами со всеми здороваться! Щас! Кто вы такие вообще-то?

Шли и болтали о пустяках. Лев рассказал, что их семья не из нашего города.

– Жили раньше в Воркуте, знаешь город такой за полярным кругом?

– Ага, слышала, там шахты, да?

– Ну да. И ещё сейчас там такие зоны, как в «Сталкере», целые дома, магазины, школы – вымершие окна выбиты, одни кошки шныряют и ещё пацанва. Памятники руку вперёд вытягивают, пустоту щупают.

– А чего там случилось-то? Тоже, что ли, Чернобыль?

– Нет. Всё гораздо проще. Шахты позакрывались, народу работать негде, уезжают. Да вообще просто бегут все. Продают квартиры буквально за бесценок. За восемьсот тысяч трехкомнатную.

– За восемьсот тысяч? – я остолбенела.

– Ну, за … словом дёшево. Мы ещё не продали свою. В центре города, шикарная трёшка. Хочешь купить?

– Да запросто. Прямо сейчас можно?

– А осмотр? Покупают же после осмотра.

– А мы с уроков сбежим на поезд и – на осмотр.

– Классно!

– Сколько уроков пропустим?

– Ну, не менее шестидесяти, – Лёва стал подсчитывать в уме: – Три дня туда, три дня обратно, день на смотрины – если по шесть уроков в день – полтинник.

– Да? Я думала, больше.

– Нет, это же не Дальний Восток. Страна с юга на север не очень протяжённая. Ехать до Воркуты три дня отсюда на поезде.

– На оленях лучше!

Посмеялись.

– Чай там попьём, – добавил Лёва.

– А как же! С сухариками!

Красиво вокруг было, листья золотели прямо на глазах, и ещё малышня… Малыши меня всегда в этот день умиляют – такие все серьёзные, девчонки с белыми бантами, мальчишки – женихи в миниатюре, все в костюмчиках, не хухры-мухры, у всех букеты в руках, некоторых за цветами вообще не видать, одни только ушки-лопоушки.

Когда-то мы тоже такими были.

Гляжу сейчас на старшаков – дяди и тёти. И никаких костюмов: футболки навыпуск и джинсы, всё самое-самое обычное. Оп-ля! Нет, один разоделся, есть у нас в школе придурок. Павел Винталёв. Этот в костюме был, вышагивал с мамой под ручку. При букете, ка-а-анечно. Винталёв – медалист с первого класса, у него на лбу было написано: ме-да-лист. Ему положено в костюме с галстуком ходить, банкир долбаный. А что, Пашка не банкиром, что ли, будет? Как же – филологом-поэтом. Чтобы две копейки в год зарабатывать.

Пересекли площадь Макарова. Она сегодня вообще пуста – скейтбордисты в школу потопали. Но что тут будет после уроков! На улице солнце смайликом добродушным, все школьники придут кататься.

Как я и предполагала, Захар сел за третью парту в первом ряду. Четвёртую уже заняли Мокрецова с Топилкиной.

Захар на меня покосился.

– Знакомься, Захар, – сказала я, когда мы проходили мимо него. – Это Лев. – Я даже не остановилась, когда это произнесла. Как будто Кислицин мне вообще побоку.

– Ну, – кивнул Захар, искоса глянув на Лёвку. Даже не поздоровался! Ни со мной, ни с новеньким.

– Давай сюда сядем, – сказала я Лёве, кивнув на пятую парту. И оглянулась на Захарыча.

И тут наши взгляды встретились. Во взгляде Кислицина я прочла заинтересованность. Ему стало интересно, и у меня замерло, а потом галопом помчалось сердце. Любопытно ему стало – с кем же это я в школу заявилась? Ведь он таких не знает, а Захар всё должен знать. А как же! И ему дела нет, что я тоже не знаю его девицу в жёлтом купальнике. И спрашивать не буду, просто умру от любопытства, а не спрошу. Я понимала, конечно, что это не любопытство, а самая настоящая ревность, но боялась даже самой себе в этом признаться.

– Ой. Я телефон в ветровке забыла, – я растерянно посмотрела на Лёву, – пропусти меня, пожалуйста. – Он с краю сел, а я у окна.

Я вылетела из класса.

Забыть телефон в раздевалке нашей школы – значит, запросто его лишиться. И не важно, что мобилу можно купить сейчас в каждом киоске за сто рублей. У наших школяров это что-то вроде охоты по карманам. Нашёл копеечный мобильник – удача, словно настоящий охотник в настоящем лесу подстрелил белку.

Возвращаюсь из раздевалки с телефончиком в кармане джинсов, смотрю, из 1 «В» выбегает зарёванный мальчишка. Наверно, потому и выбежал из класса, что заревел. Звонок на урок ещё не звенел. Кто-то побил там парня, что ли.

– Эй, ты чего шумишь? – я возникла перед ним, как мамаша, честное слово. Такой он был маленький, тщедушный, а я такая над ним огромная. Он в костюмчике с галстуком, как у всех первоклашек принято, я уже говорила.

– Та-ак, – мальчишка утёр слёзы одним рукавом, другим.

– Чего «так»? Что за «так» первого сентября? В мир знаний пришёл, разве можно сегодня рыдать, эй, парень?

– Мой буке-ет! – ревёт мальчишка и утирает слёзы рукавами.

– Что твой буке-ет?

– Вы-ыкинули!

– Кто выкинул, куда?

– Учительница-а бросила в у-урну…

Я почесала затылок. Да-а. Задачка с тремя известными. Вот и первый урок бедолаге.

Мы-то, старшеклассники, всё уже понимали. Зачем учительнице много цветов? Зачем дети тащат их в школу? Этот обычай давно надо отменить. Да, да, именно: запретить приносить цветы! Потому что букеты похуже учителя выбрасывают. Что мы, урн с цветами не видели? Да сколько угодно!

– Не реви, Буратино, спасём твой букет. Учительница в классе?

– Нету-у, куда-то ушла-а…

– Ну, веди меня к вам в гости.

Зашли мы к ним в класс, малыши сидят за партами нарядные-нарядные и грустные-грустные, а в урне в углу – цветы, полная доверху урна, букеты вниз головой, как утопленники, без воды, стеблями вверх.

Ненавижу таких училок! Ну, скажите, зачем это надо делать при детях? Что, нельзя цветы в учительскую оттащить? А уж после уроков выбрасывать? Можно и вообще не выбрасывать. Подарить лишние букеты уборщице, в столовую отнести – поварам. Или просто в школьной столовой на столах расставить. Красиво же будет! Празднично!

Я не стала разбираться, где именно у этого мальчишки букет, взяла – и всю урну вверх ногами на пол перевернула. Дети вскочили с мест и к цветам кинулись. Только двое остались за партами – мальчик и девочка, и я поняла, что это их букеты – самые роскошные – стояли на учительском столе. Не хотите, господа, цветов-олигархов за несколько тысяч рубликов? Мне захотелось выкинуть их в окошко. Если бы не хозяева букетов – гордые мальчик и девочка, так бы и сделала, полетели бы цветы из окна на головы прохожим.

Первоклашки каждый свой букетик нашёл, к груди прижал и на место отправился. Второй звонок прозвенел. И тут дверь открылась и на пороге учительница возникла. Молодая. Накрашенная. Ресницы в палец длинной. Наверное, даже не накрашенные, а наклеенные. Хлоп-хлоп на меня этими чёрными карандашами.

– Что тут происходит?

– А то, что цветы в урну бросать не надо, – тихо, чтобы не слышали первоклассники, сказала я ей и вышла из класса. Я почти что на ухо ей это прошипела. Мы же с ней нос к носу столкнулись. Я её даже чуть плечом в дверях не толкнула. А что она проход загородила?

Дверь за моей спиной с грохотом хлопнула, а потом распахнулась.

– Я с тобой ещё разберусь! – закричала мне вслед училка первого «В». И снова дверью бабахнула. Ох, как разозлилась!

Очень мне страшно, ага.

Малышей только жалко. Сразу же видно, какая мымра им в учительницы досталась.

У нас первая учительница была золотой. И с цветами у нас не было безобразий, все четыре года. Нам повезло. Каждые каникулы – поездки, походы. В гости к Дедушке Морозу в Устюг, в аквапарк на автобусе в другой город. Термосы с чаем, бутерброды. До сих пор помню их запах в прогретом автобусе. Надежда Николаевна была наша общая мама. И каждый хотел к ней под крылышко.

Я поспешила в свой класс на третьем этаже. Неохота опаздывать. Вообще-то первое сентября, уроков никаких нет, просто болтология, время встречи, бла-бла-бла, но всё равно… К счастью, классной ещё не было.

– Ты куда исчезла? – Лёва с упрёком взглянул на меня своими голубыми глазами. – Бросила соседа на произвол судьбы.

– Не съели тебя? – съехидничала я. – Вот и ладненько.

Я поглядела на Захара. Его спина в синем свитере выражала полное безразличие.

Вошла Лариса Григорьевна. Она и класс радостно друг друга поприветствовали после летней разлуки.

– А где у нас новенький? – Лариса Григорьевна выглядела Лёву. – Лев Капитонов. Встань, пожалуйста.

Лёва встал.

– Ты, кажется, откуда-то приехал?

– Да. Я из Воркуты.

– О, тундра! – засмеялся Тимка Певченко, и все засмеялись, как будто слово «тундра» теперь означало только «тупой», а не географическое понятие.

Лёвка сел.

– Что смешного – не пойму, – Лариса Григорьевна пожала плечами. – Вы бы лучше расспросили Лёву о месте, где он жил, о школе, в которой учился.

– О девочке, с которою дружил, – подсказал Захар, не поднимая головы от парты.

– О мальчике, которого любил, – продолжил Тимка.

Все снова заржали. В нашем классе все тупые башмаки без шнурков.

– Не обращай внимания, – прошептала я Лёве, – мы олигофрены, ты тут по ошибке.

– Я заметил, – пробурчал Лёвка и уткнулся взглядом в крышку стола.

– Эй, тундра! – крикнул ему в спину Тимка. – У нас в классе традиционная ориентация, имей в виду.

– Певченко! Перестань сейчас же паясничать! – крикнула классная и стукнула ладонью по столу.

– А что я? – заныл Тимка. – Это он про тундру рассказывает.

Лёва больше не стал слушать. Медленно поднялся, дёрнул с крючка под столом рюкзак и пошёл из класса.

– Ты куда, э-э… – классная всполошилась и поглядела в журнал, вспоминая Лёвкину фамилию, – … Капитонов!

– Свежим воздухом подышать. Он тут у вас больно спёртый.

Толкнул дверь плечом и вышел.

– Подумаешь, гордец, – сказал кто-то, – обиделся он…

– А ты, Тимофей, думать должен, – попеняла классная Певченко. – В первый же день глупые шуточки отпускаешь.

Как будто в первый день нельзя глупые шутки, а в другие – пожалуйста. Обидно мне стало за Лёву. С хорошим настроем шёл в наш класс, и вот… Обломилось.

Я тоже достала рюкзак и направилась к двери.

– А ты куда, Покровская? – удивлённо вопросила Лариса. – Что с вами сегодня?

– Я согласна с новеньким. Дышится тут тяжело.

– С тундрой спелась! – выкрикнул Тимка и коротко свистнул в два пальца. Это он меня освистал. Перед выходом я поглядела на Захара. Он смотрел в стол. Хоть бы взглянул на меня!

Я не стала догонять новенького. Ещё подумает – влюбилась. Поплелась домой по его следам. Всё равно больше никаких уроков нет. Высокая фигура Лёвы виднелась в конце улицы, шагал в сапогах-скороходах. Сбегал от нас, приветливых и радушных.

Мама была дома. У родителей сельскохозяйственная страда. Каждый год первого сентября берут день отгула, чтобы выкопать картошку. И мне сразу сказала: идти копать. Даже не спросила, почему я так рано вернулась из школы.

– Отец уже на поле.

– Опять эта каторга! Надоело!

– Не ворчи, Виолетта.

– Не ворчи, не ворчи… Как я это ненавижу! Каждое первое сентября у тебя, мама, песня про картошку. Когда-нибудь она кончится?

– Деньги на автобус на трюмо, – сказала мама вместо ответа, – давай, ешь и догоняй. Может, застанешь меня на остановке.

Картошку, как и все овощи-фрукты, продавали в магазинах – покупай, сколько хочешь. Нет, матери зачем-то надо выращивать её самой! На поле, за городом. Другие овощи она тоже сама выращивала, на даче. Это мамин персональный «бзик», с которым смирился отец. И мне тоже надо перенимать дурацкую привычку овощевода. И тоже смиряться. А я не хочу! Не хочу – и всё!!! Мне не нужна вообще эта картошка, и я уже три года подряд пыталась бастовать. Не тут-то было! Картошка – важное семейное событие, и не пойти её ковырять – значило оставить семью без второго хлеба. А как же! Картошка, выращенная тобой, вкуснее, сочнее, в ней витаминов в сотни, нет, в тысячу раз больше, чем в магазинной – по компетентному мнению мамы и папы. Вот такая стариковская фигня.

И сейчас бунтовать было бесполезно, скандала я не хотела. Так что перекусила и пошла вслед за мамой на автобус.

Автобусы у нас полный отстой. Больше всего маршруток: «Газелей», «Соболей». Сядешь в такую железную «животинку» и ждёшь, пока она заполнится пассажирами. Тупизм просто. Водители у нас очень жадные. Как будто лишние тридцать рублей сделают их богаче. А может, и делают, не зря же они так подолгу стоят на каждой остановке, наверное, есть в этом смысл. Пассажиры сидят безропотно, как бараны. Привыкли. Однажды я спросила одного молодого водителя, долго нам ещё ждать, скоро он отправится? Он ответил: через минуту. Но прошло пять, а мотор не завёлся. Я встала и сказала ему об этом. Не очень вежливо, видно, сказала – ненавижу, когда обещаний не выполняют. А он как заорёт:

– Торопишься, так на такси езди!

Лицо у него было такое… совершенно не запоминающееся. Глаза, нос, рот – вот и всё, что можно сказать про такое лицо. И ещё то, что оно было страшно злое. Я разозлилась и вышла. Больно надо время терять, сидеть тут с безмолвным народом. Да и гордость надо иметь вообще-то. Вредный шофёр это увидел и сразу тронулся. Мне назло! Просто свинья. Я ухмыльнулась и пообещала себе, что вообще не буду в маршрутки садиться, только в автобусы, там не ждут, а сразу едут. Наверное, потому что они не частные, а государственные. А ещё лучше вообще ходить пешком, а если ездить, то на своём собственном «Кадиллаке».

Но на картофельное поле пешком не пойдёшь. Всё-таки четыре остановки.

Остановка рядом с нашим домом. Растрескавшийся асфальт, из трещин лезет трава. В переполненной урне пустые пивные банки, бутылки и обёртки от мороженого. Два парня ждут автобус. Один из нашего дома, но я не знала, как его зовут, он из другого подъезда.

– Привет! – поздоровался парень, кинув бычок мимо урны.

– Привет!

– Ну как – много двоек нахватала?

– Каких двоек? – я даже не поняла сразу. Сегодня же первый учебный день. Какие двойки? И вообще, что я, первоклассница, об оценках у меня спрашивать.

– Каких-каких… в дневнике.

– В каком дневнике?

Парень растерялся.

– Ты что, в школу уже не ходишь?

– Да лет пять уже не хожу!

А что, он не может о другом с девушкой поговорить? Только о двойках?

– Ничего себе. А выглядишь моложе. Как же время бежит… блин…

Он не «блин» сказал, а словечко покруче.

Подкатил автобус. «Пазик», не маршрутка, которую водят хамы и хапуги. Народу в нём немного, не час пик. Я села и уставилась в окно. Проезжали по частному сектору, в котором башнями возвышались многоэтажки. Наш дом – одна из таких. Их тут всё больше и больше. Город давит на одноэтажные деревянные теремки, на огороды и маленькие сады. Частные домики такие живые, душевные, по сравнению с каменными громадами. Окна в них, как грустные, с морщинками, глаза. И всегда у домиков клумбы с цветами… Да, милые теремочки… некоторые прячутся за рядком берёз, около одного дуб стоял богатырём и охранником… А вот двухэтажный кирпичный дворец. Особняк со стенами-«фонариками», красная черепичная крыша, стеклопакеты, кирпичный забор за миллион долларов…

Я согласилась родителям помогать, но вытребовала себе самостоятельность. Работала одна. Врубала лопату под картофельный куст, хватала его за загривок и поднимала вместе с кучей земли, в которой прятались розовые, как поросята, клубни. Собирала в ведро, а как оно набиралось с верхом, ссыпала в мешок. Папа с мамой работали в паре. Обычно было так: папа копал, а мы с мамой собирали. Но сейчас нет. Я сама, если уж нельзя слинять.

Происшедшее в школе не выходило из головы. То, что мы с Лёвкой солидарно покинули класс, не имело ровно никакого значения. Ну, может, Лариса чуть погундосит, но это ничего. Ведь не было уроков. А был просто трёп, потому Тимка и обозвал Лёву «тундрой». Были бы в расписании нормальные уроки, а не то, что по-дурацки называется «днём знаний», всё бы было по-другому. Нет, чтобы сразу начать учиться, выдумывают какую-то пустопорожнюю чепуху. А ещё я вспоминала малыша в костюмчике: успел он свой букет подобрать или нет, и что с ним сделал: снова учительнице преподнёс или отнёс маме. Я бы выбрала второе, но ведь мамаша будет его пилить, если он вернётся с букетом… трудная эта малышовая жизнь.

В небе заливались десятки жаворонков. Мне казалось, что все они работали звонками на первое сентября, только очень высоко звонили. Скоро эти «звоночки» улетят в Африку. Интересно, там они звенят в небе или скучно поживают в египетских кущах без песен – перезимовывают на юге.

День был почти по-вчерашнему тёплый, но солнце светило мягче, словно сегодня после вчерашнего загара оно облачилось в парео. Начался сентябрь, лето кончилось. Но не у нас, а где-нибудь в Воркуте. Я подумала, что Захар снова может быть на пляже. Ведь из школы их давно отпустили. И в этом случае – что делаю я на дурацких картофельных грядках? Мне немедленно нужно тоже на пляж!

Я подошла к маме и соврала, что к трём часам нас звали в школу на какое-то организационное собрание и что мне нужно срочно бежать. Я ещё хотела попросить, чтобы папа подвёз меня в город на машине, но потом решила, что для выдуманного собрания это уж слишком. Не скажу, что это известие доставило родителям удовольствие, но мне было наплевать. Я им уже нарыла два мешка отборного картофеля.

– Что делать – иди, раз надо, – вздохнув, разрешила мама и утёрла со лба пот тыльной стороной ладони.

– Спасибо, мам!

Я повернулась и побежала по направлению к автобусной остановке, но запнулась о своё пустое ведро, поставленное самой же себе на пути, и свалилась на мягкую перекопанную землю.

– В гробу я видела вашу картошку! – крикнула я, со злостью отряхивая джинсы от жирной земли.

– Об этом ты зимой скажешь! – крикнул в ответ папа.

– Ненавижу вашу картошку! – от меня ему ответ.

Зимой! Я её вообще могу не есть – ни зимой, ни летом, и вообще от неё толстеешь.

Меня сильно волновал вопрос: Захар на пляже один или с девицей в жёлтом купальнике? Если они снова вместе, я просто сойду с ума или утоплюсь с горя прямо на их глазах.

Дома лихорадочный поиск купальника-полотенца-сланцев, и вот я бегу по площади Макарова, сталкиваясь с юными скейтбордистами, и предвкушаю, как пройдусь перед Захаром в новом купальнике, нормально, по-школьному, накрашенная, а его подруги в жёлтом купальнике нет. Он один. Испарилась подруга, ура! И чего я не спросила сегодня у Захара, кто такая эта длинноногая. А, вот почему. Я же была вся поглощена впечатлением от новенького и тем, как все на нас обращают внимание. И Захар в первую очередь. Он ведь оглянулся! Чтобы Захар – да когда-нибудь на меня оглядывался… такого не бывало.

На пляже Аня Водонаева, Серёга Пяльцев, Чердак из 8 «А» и ещё куча народа из школы, а Захара нет. Почему я Лёвку не позвала? Он же не знает, где у нас пляж, может, он тоже купаться любит. После своего Заполярья – тем более. Может, он и не купался никогда в жизни в нормальной реке. Может, и не знает, что это такое. Вот такая я эгоистка, забываю про ближних.

Река совершенно мирно текла в своих салатовых берегах, бурунчики поднимались только вокруг бултыхающейся у берега малышни. На другом берегу, далеком-далеком, маячили фигурки рыбаков. Мне вдруг скучно стало без Захара, и захотелось снова домой. Ёлки, даже уроков не задали, я бы даже уроки поучила от нечего делать. А на картошку я больше не вернусь ни за что. Стрекозы летали, как сумасшедшие, с глазами на полголовы. Вот бы мне такие глазищи. И от крыльев я бы не отказалась. Летала бы над Захаром. Так высоко, чтобы он меня не замечал. И жалила бы всех девиц, приближающихся к нему на расстоянии полкилометра. Хотя стрекозы, кажется, не жалят. Вообще не знаю, что они делают. Кроме того, что жрут тонны мошек.

Я с разбегу бросилась в воду и поплыла. Быстро, рывками, дальше, дальше от берега. Люблю воду. Она, как стрекозиные крылья, прозрачная. Ласковая, свежая. Я не очень хорошо плаваю, а тут плыла и плыла без страха. Легко, свободно. Оглянулась на берег – а он еле виден! Как же я заплыла так далеко? Даже странно, никогда такого не было. И вдруг я запаниковала. Представила, что подо мной нет дна. И что до другого берега я не дотяну. А до этого? Тоже! Я повернула в сторону пляжа и замолотила ногами по воде. Ёлки… ведь всё хорошо, плыви, как плыла… так нет же… мне показалось, что у меня не выдержит сердце. И тут я почти сразу стала тонуть. Хлебнула воды раз, другой, ноги-руки молотили по воде беспорядочно… Нет, надо успокоиться, в чём дело. Я же умею плавать… почему вдруг потерялась эта способность? Крикнуть «помогите»? Нет, ни за что, я умею плавать. Тонут только пьяные или малыши. А я трезвая и взрослая.

Я постаралась успокоиться, привести в порядок нервы и конечности. Поуспокоившись, руками-ногами заработала более-менее равномерно. Вот. Вот так… вот так, всё хорошо, скоро зима, и всё образуется, нет Захара на пляже, ну и не надо. Вот уже и берег рядом, я доплыву! Что за истерика была? Глупо… На берег я буквально выползла. Лежу на мокром песке и не могу отдышаться. Всё-таки паника – это ужасно. Всё плохое в мире происходит из-за неё.

Дома вышла на балкон развесить мокрые вещи. Дверь соседского балкона была закрыта. Очень мне это не понравилось. Словно этой закрытой белой дверью Лёва отгородился от меня. А от меня отгораживаться не нужно.

– Эй! – крикнула я. – Эй, Лёва!

Как ни странно, он сразу появился. Вышел на балкон мрачный как туча. Даже глаза посерели.

– Привет.

– Привет, Лёв. Ну и как тебе наш класс? Много хороших впечатлений?

– Дебилы, – сказал Лёвка и сплюнул с восьмого этажа через перила. Хорошо, что на дуб не попал.

– Между прочим, я тоже ушла. Вслед за тобой.

– Зачем?

– Ну, как же. В знак солидарности.

– Спасибо. Но такие жертвы ни к чему, сударыня.

– Нет, к чему. Ты в нашем классе пока что чужак, а если я слиняла, своя в доску, может, поймут, что к чему. Но это Тимка Певченко дебил, другие – получше, просто они не высказывались, а высказались – ты бы увидел.

– Ага, – пробасил Лёвка, глядя не на меня, а вдаль. – Был там ещё один – длинноволосый, тоже высказывался.

Я вспыхнула.

– Длинноволосый – это Захар, – мне приятно даже просто произносить это имя. – Кислицин Захар.

– Да мне хоть кто, – скривился Лёва, – в другой класс, может, перейти?

– Думаешь, другой лучше? Да все такие, Лёв! Не обольщайся. А у вас в школе, что, не так было?

– Да как-то там поприличней публика, – ответил Лёвка. – Может, потому что знакомые все.

– Ты не хандри, завтра уже всё нормально будет. Физика начнётся, геометрия, ты покажешь свои выдающиеся способности, и они заткнутся, зауважают тебя.

– Придётся так и сделать, – подтвердил сосед на полном серьёзе. – А ты что, в бассейн ходила? – он кивнул на купальник, с которого срывались светящиеся на заходящем солнце капли.

– Почему в бассейн? У нас в реке можно купаться. Запросто! – Я засмеялась. – А у вас только в бассейне купаются?

– Да, в бассейне. В Воркуте классный бассейн. Аркадий Вятчанин – чемпион мира по плаванью – там воспитывался, в курсе?[2] Нет, я знал, что на вашей широте тепло, но ведь уже сентябрь, осень. Птицы улетают и всякое такое.

– Ну и что – осень? У нас в сентябре ещё купальный сезон. Вода – прелесть, парное молоко! Жалко, ты не ходил.

– Увы, – он пожал плечами, – меня не позвали.

– Ох, прости, я просто не догадалась.

И правда, не догадалась. Когда я думаю о Захаре, все другие мысли просто выскакивают из головы.

На пляже Кислицина не было, и это очень нехорошо. Кто знает, чем они с той незнакомой девицей занимаются дома и вообще где он? Где они?

Я надеялась, что Захар мне позвонит и спросит про новенького. И почему я за ним ушла, как верная подруга. Может, я даже ушла для того, чтобы Захар обратил на меня внимание. Я почему-то всегда надеюсь, что Кислицин вдруг ВКонтакте спросит. Номер моего сотика он не знал.

Но Захар, конечно, не позвонил. Зато звякнула Аня Водонаева. Спросила, откель Лёва свалился, кем мне приходится, почему мы вместе шли в школу.

– Мы и сидим вместе, Ань.

– Ух ты! Поздравляю. Он душка. И Алке Китаевой понравился. Сказала: «Покровская с таким мачо под ручку шла!»

Аня с Китаевой в одном классе.

– Может, он твой двоюродный брат? – с надеждой в голосе спросила Аня.

– Не надейся, этот мачо – мой парень, – соврала я.

– Что-то раньше мы о нём не слышали, – съехидничала Водонаева.

– А ты, Аня, много слышишь обо мне?

– О, конечно! Ты у нас личность известная. Ну, и кто же он? Где ты его отхватила? Почему молчала о нём? Ты уже не любишь Захара?

– Слишком много вопросов.

– Хотя бы на один ответь.

– Хорошо. Отвечу на первый. Я отхватила его на соседнем балконе.

– Так он твой сосед?

– Yes.

– Так он не занят?

– Не знаю даже, как сказать. Смотря как судить. Сижу с ним я – и точка. Не мылься.

– Не мылься! Я же вообще в другом классе!

– Пока, подруга.

– Нет, Ветка, подожди. Знаешь, почему я спросила, не твой ли это кузен? Знаешь?

– Ну откуда мне знать, Ань? Я же не бабка-отгадка.

– У Захара двоюродная сестрица объявилась.

У меня заколотилось сердце. Вот кто это в жёлтом купальнике! Тайна раскрылась. Ура! Они просто родственники.

– Да-а? Откуда такие сведения?

– Он меня с ней познакомил. Вчера, на пляже. Лилькой зовут.

– Лилей, значит.

– Ну, конечно. Лилей Георгиновной Ноготковой.

– Правда? Так и зовут?

– Ветка, ты что?

– Ну вот… а было бы здорово. Поэтично так – Лилия Георгиновна. Слушай, Аня, как ты думаешь – в кузину можно влюбиться?

– Сейчас это не принято, а в прошлых веках за кузенов выходили замуж.

– Ужас!

– Согласна. Лилька – твоя соперница. Но она из другого города и, может, уже уехала.

– Понятно. Спасибо за информацию.

– Пожалуйста. Ты в долгу и должна рассказать про своего соседа.

– О’кей, расскажу, когда что-нибудь узнаю. О’кей?

Лёва вышел с телефоном и стал фотографировать с балкона виды. А у нас очень красиво. Во-первых, дуб, видевший печенегов. Во-вторых, мелкие живые домики – как игрушки на ладони. Вдали виднеется сосновый бор. А слева – купола новой церкви. Сейчас солнце шло на закат и по пути присело отдохнуть на купола. Сидело сразу на всех пяти.

Лёва всё это снял, а потом – раз – перевёл камеру на меня. Щёлк, щёлк. И ещё раз щёлк.

– Эй, вообще-то предупреждать на-до, я бы хоть мордаху приготовила.

– Когда готовят – пресно.

– Ты любишь заставать врасплох?

– Не врасплох, но чтобы было естественно, не люблю я деланные девчачьи улыбки.

– Почему это они деланные?

– А разве нет? Приготовил улыбку. Сказал: «чи-из»…

– Можно и сы-ыр сказать, эффект тот же… Слушай, Лёв, а пошли сейчас искупаемся?

– Ветка, стемнеет скоро.

– Да мы быстренько! Я тебе нашу речку покажу! Она славная!

– Ладно, давай! Через минуту буду готов.

Солнце уже совсем скатывалось к горизонту, и песок был розовый. На пляже почти никого не осталось, только вдалеке тусовалась кучка парней с голыми торсами да рядом парень с девушкой сворачивали резиновый матрац. Чуть позади стояла их машина – маленький «Пежо» с открытой дверцей.

– Хорошая машинка, – кивнул на неё Лёва и прищёлкнул языком, – просто игрушка. Скажу отцу, пусть такую же покупает. Только большую. Этот «Пыжик» всё-таки мелковат.

– Да что ты на машину уставился? Ты на речку глянь! Эй!

Речка со светлой водой, до дна прозрачная. Мальки резвятся у берега. Здесь, у ног, берег песчаный, противоположный – обрывистый, в зелёных кущах. Под обрывом всегда замершие фигуры рыбаков, лиц не различишь – далеко, поэтому их можно принять за одних и тех же – стоят как памятники.

– Отлично тут, – Лёвка, завертел башкой. – Всё у вас отлично. Никак не могу привыкнуть, выйдешь из дома – и деревья рядом. За ветку тряхнёшь, поздороваешься.

– Да, этого добра – навалом. Ну что – догоняй, если плавать умеешь!

И я поплыла так же, как днём – залихватски весело, и мне совсем не было страшно, потому что за мной, а потом рядом, а потом – чуть впереди плыл парень. Красивый парень, с классной фигурой, широкоплечий мачо, он был внешне привлекательнее Захара. И я не могла понять, почему же я всё равно думала о дурацком своём Захаре, вот ведь прописался в сердце, никакая полиция его оттуда не выгонит.

Над нами пролетели чайки. Туда-сюда, опять туда. Они вечером променад над рекой совершают. Кричат пронзительными противными голосами. Тоже парами летают. И мы – пара, поэтому никакой истерики, никакой паники сейчас и быть не могло.

Мы вышли из воды и стали вытираться полотенцами – засиживаться на пляже до темноты не было никакого резона. Солнце чиркнуло по горизонту. Кучка тех же самых парней вдалеке баловалась стрельбой из пневматической винтовки. Мы уже оделись, и тут я заметила, что Лёвка озирается и щупает ветки ближайшего шиповника.

– Ты что, Лёв? Потерял что-то?

– Ты понимаешь, мне показалось, я оцарапался сильно, но не понял – как? Вроде кусты не так уж близко.

– О шиповник запросто можно поцарапаться, он же колючий.

– Да, наверное, об него. Ладно, пошли.

Лёвка потёр место пониже спины.

– Чёрт, даже не заметил. Болит, зараза.

– Сильно болит?

– Ничего, пройдёт.

– Странно…

В трамвае я кивнула на свободные места:

– Сядем?

– Ты садись, – сказал Лёва и тихонько потёр место, которое оцарапал о кустарник.

Я села и пододвинулась к окну.

– Ты тоже садись.

– Нет, я постою.

Я поняла, почему он не садится и тоже встала. Стояли у окна оба. На улице вечерело, начинали зажигаться фонари. Они зажигались не сразу, а по очереди, словно передавали друг другу невидимую эстафетную палочку.

– Как резко у вас темнеет, – заметил Лёва. Голос совсем невесёлый.

– Что, всё ещё больно? – спросила я.

– Да. И даже не знаю, почему.

– Просто они в тебя стреляли.

Лёва изумлённо уставился на меня.

– Кто? – спросил он, нахмурившись.

– Да те, с пневматикой.

– А что же ты молчала? – Лёва посмотрел на меня с возмущением.

– Слушай, я только сейчас это поняла. Я не видела, что они стреляли в тебя, но видела, что они смотрели в нашу сторону. Все. Так смотрят, когда хотят понять, попали ли в цель.

– Чёрт, наверное, так и было. У меня там круглое красное пятнышко – как от пневматической пульки.

– Если бы оцарапался, была бы царапина.

– Вот именно.

– А ты что, пошёл бы отношения выяснять?

– Не знаю.

– Хорошо, что я тебе только сейчас сказала. Пошёл бы выяснять чего доброго, а их там… много их там было.

– Ладно, – сказал Лёва, – замяли.

Настроение у него резко испортилось. Мы больше ни слова друг другу не сказали. Молча разошлись по квартирам, и за целый вечер он больше не показался на балконе.

Вечером открыла компьютер, и в файле «стихи» дописала четверостишье.

Захар не сахар, ну и пусть,

Ведь ничего мне сладкого не нужно.

Я разлюбить Захара не боюсь,

Боюсь влюбиться я в него

Тупей и глубже…

Однако, как он на меня сегодня посмотрел! Я вспомнила его взгляд, и он прожёг меня даже в воспоминании. Он так посмотрел: на меня, на Лёву и снова на меня, словно глядел на меня глазами новенького: что Капитонов нашёл в Виолетте Покровской? Что он увидел в этих зелёных узких глазах, чёрных бровях вразлёт и в пухлом чувственном рте? Ну, это я так о себе воображаю – пухлый, чувственный. Может, он вовсе и не чувственный или не кажется таким Захару Кислицину.

Я вышла на балкон и даже стул вынесла. Посидела на нём, почитала книжку, освещая страницы фонариком, ожидая, что выйдет Лёва. А звать мне его не хотелось – да ну, вот, скажет, назойливая девица. Он не вышел, наверное, здорово разочаровался в нашем классе, и вообще в нашем городе, а значит, и во мне, я ведь тоже «наш класс» и «наш город».

Листья всё так же летели с дуба, и один раз мне показалось, что под деревом прошёлся Захар. Но я знала, что это глюки, потому что мне он чудится буквально во всём, даже в ветре.

Захар

Всё началось прошлой осенью. У наших родителей дачные участки в одном проезде. Обычные деревянные дома. Это сейчас дачи строят с размахом. А наши избушки родители построили лет пятнадцать назад. Взрослые рассказывали, что большие дома на участках тогда строить просто-напросто не разрешали, а кто строил, у того рушили. Вот такая была глупость всемирного масштаба. В доме Захара ещё мансарда, там его личная комната. С балкона он плюёт в кусты малины. Ну, может, и не плюёт, не видела, но мог бы. Мы тут с ним не шибко встречаемся, все же на машинах приезжают и каждый в свою калитку – шмыг, как заяц. И уезжаем так же – из калитки в машину шмыгаем. У наших родителей машины-близнецы – КIA, и даже одного цвета – белого, наши родители ведь не бизнесмены. Мой батя работает в лесничестве, а Захаров – то ли столяр, то ли слесарь в библиотеке. В библиотеке, оказывается, не только библиотекари работают. Летом у нас каникулы. Родители утром в понедельник уезжают на работу, а ребячий народец остаётся. Меня мать-отец с удовольствием оставляют – огурцы-то кому поливать? Мои родители вообще полукрестьяне, я уже говорила: картошка у них на участке за городом, огурцы, помидоры и другая зелёная дребедень – на даче. Вот я и пашу, как мама Карло, – поливаю, дёргаю мокрицу и читаю, конечно. С Милкой Каслиной болтаем, она на соседнем участке живёт вместе с бабушкой, которой на работу не надо. Я у них и обедаю, Милкина бабуля славная, она меня прямо за руку к себе обедать приводит. С Захаром почти не общалась, он у нас шибко гордый и шибко занятой. Ходит рыбачить на речку-вонючку, не ту, в которой в городе купаемся, тут другая малюсенькая речка-быстринка, воробей её по колено вброд переходит. Но в омутах, как говорил Захар, водится рыба. Если он не рыбачил, то собирал грибы или что-то мастерил на участке, стучал молотком, колол дрова, ну, хозяин вообще образцовый. Собственноручно, без помощи отца начал строить беседку.

Изредка – не знаю, что на него нападало – тоже приходил на конечную остановку автобуса, где вечером собиралась школьная молодёжь. Ну, и мелочь школьная, вроде шестиклашек, тоже под ногами путалась. На остановке две длинные скамейки друг против друга, вот там все и тусовались. В карты дулись, в телефоны глазели, фильмы гоняли. Кто-то прямо на дороге в бадминтон играл, пропуская редкие вечерние машины, на великах катались. У Димки Метёлкина – скутер, давал ребятам километр-другой проехаться, не жадничал. Но Захару играть в карты скучно. Велика у него нет. На скутере два раза прокатился, сказал про него:

– Велик с хилым мотором, наш мопед реально круче.

Придёт изредка, поскучает-позевает, двумя фразами с парнями перекинется и уходит на свой огород молотком стучать. Или киношку по телефону гоняет, боевики со стрельбой и погонями. В конце лета так получилось, что все уехали, даже Милка со своей доброй бабушкой, а мы остались. Я увидела Захара, когда он возвращался с рыбалки: он всегда мимо нашего дома с речки проходит.

– Эй, Захарыч! Привет!

– А, это ты, Покровская. Чё не уехала? К школе пора готовится, ручки-тетрадки закупать.

– Да вот, не уехала. Что к ней готовиться? Что поймал?

– Да так. Селявок коту Филе на ужин. Чем занимаешься?

– Саван вяжу.

– Уже? Не рано?

– Да я пошутила. Какой саван? Я не собираюсь ещё умирать. А что ты вообще делаешь?

– Заготавливаю для дачи дрова.

– Ух, ты. А как это?

– Очень просто. Таскаю из леса сухостой.

– Это что – сухие брёвна, что ли?

– Точно, брёвна, Покровская, брёвна.

– Молодец. Очистка леса. Мой отец тебя бы похвалил.

– Я тоже себя хвалю. Ну, пока.

– А ты торопишься? Тебя в лесу ждёт не дождётся очередное бревно?

– Точно. Реально ждёт.

И побрёл себе, солнцем палимый. Дурак такой, даже поболтать просто так не хочет.

На следующий день зарядил дождь. Посерели заборы, перестали улыбаться чучела на грядках, жалобно зачавкала земля на проезде. Я тоскливо пережила этот день, проснулась на следующий: здрасьте, пожалуйста, – опять ливень. Всё вокруг поплыло, погода прочно испортилась, дождь залил все грядки, утопил морковку и свёклу. И я решила, что надо смываться. А как? Денег у меня на автобус не осталось. Родителей не хотелось ждать – до выходных было ещё три дня, целая пропасть. Отправилась к соседу просить взаймы наличку. У нас на дачных маршрутах всё ещё картой проезд не оплатишь. Прошлый век просто!

А Захар говорит:

– Слушай, у меня тоже ни копья. Давай завтра пешком уйдём?

– Далеко ведь.

– А мы по железке, по шпалам, это ближе. Я думаю, завтра дождя не будет, смотри, уже проясняется. И птицы запели. Мне здесь тоже надоело до чёртиков.

– Давай! Я согласна! Только не знаю, где здесь поезда ходят. Не слышала стука колёс и гудка паровоза.

– А они и не ходят. Это заброшенная ветка. По ней и погоним.

– Заброшенная Ветка – это я. Меня тоже забросили. Ты знаешь, где она?

– Кого ты имеешь в виду? Себя или железку? – зубоскалит Захар.

– Себя-то я предположим, отыщу, – засмеялась я, – никуда не денусь. Ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц.

– А я железку отыщу в траве. Завтра.

На заброшену ветку

Метко бросили Ветку, —

кривляясь, пропела я.

– Я завтра за тобой зайду, – Захар даже не улыбнулся моей гениальной песенке. Какой-то он твердокаменный парень. – Будь готова, Покровская.

Назавтра я ждала его до полудня, готовая к походу в город, сидящая на чемодане, ой, рюкзаке. А Кислицина всё не было. Проголодалась жутко, я же думала, мы в город с утречка уйдём, и ничего не варила. Пять морковок помыла и съела. И всё. Чуть в козу вообще не превратилась. Пошла ругаться.

– Эй, одноклассник! – зову от калитки. – Ты, оказывается, жуткий обещалкин! Ты где вообще?

Он с балкончика, как порядочный, выглядывает.

– Привет, Покровская. Чё, соскучилась? Я ждал, пока земля малость подсохнет.

Вышли в путь в четыре вечера. Солнце жарило вовсю, словно извинялось за свой вынужденный простой. Даже к вечеру было жарко. Пройти нужно около двадцати километров, объяснил Захар. Сначала шли асфальтированной дорогой по дачному посёлку, хваля аккуратные и осуждая хилые, значит, заброшенные хозяевами, домики с сорняками в человеческий рост. Это Захар осуждал, мне было всё равно. Мимо нас то и дело проносились машины, и можно было поднять руку и, скорее всего, нас кто-нибудь подвёз бы до города бесплатно. Это у нас практикуют. Но Захар не хотел голосовать – говорю же, он шибко гордый, а мне просто-напросто нравилось идти с ним рядом, мне вообще нравился Кислицин. Очень. Очень-очень. Он всегда был выше всех мальчишек в классе, тоненький. И волосы у него длинные, до плеч, ещё с детского сада, чёрные, прямые, как у японца; и чёрные ресницы, длинные и острые, как маленькие стрелки, такие густые, словно им было тесно, они выталкивали одна другую, и были даже, кажется, разной длины. Взрослые, когда видели маленького Захарика, открывали рот и забывали его закрывать, а потом восклицали: «Ах!» или «Ох!», а потом добавляли: ну и ресницы у мальчика, просто ресничища! Словом, я была к нему неравнодушна класса, наверное, с седьмого, а если по правде, то вообще со средней группы детского сада. Мы с ним в один детский сад ходили, потому что наши мамы раньше работали на одном комбинате. В группе наши кровати стояли рядом, и я смотрела на его ресницы, на которые обращали внимание все без исключения тётеньки, и завидовала их длине и пушистости. И однажды, когда он спал, я подёргала эту мягкую щёточку ресниц, чтобы понять, можно оторвать её от самого Захара или нет. Он проснулся, я быстро отдёрнула руку, а он уставился на меня тёмными глазами, лежал и молча глазел, а я испугалась, что он на меня пожалуется воспитательнице и что меня сейчас накажут, и заревела.

…Когда кончился посёлок, мы резко свернули на просеку под высоковольтной линией. Здесь были картофельные поля, и Захар стал рассуждать, что это очень плохо, очень вредно – картофель под током.

– Конечно! Участок у людей шесть соток, что там поместится? Для картошки там места нет, вот и сажают здесь, под излучением.

– А у нас поле рядом с городом, – похвасталась я. – Меня заставляют убирать картоху после школы. И я её просто ненавижу.

– Удобно! – похвалил Захар. – Только зачем заставлять? Ты что, сама не понимаешь – помогать надо, для себя же делаешь, не для соседа.

– Можно в магазине купить, гораздо проще и лучше.

– Нет, не лучше, – не согласился Захар. – Лучше всегда своё, Покровская, запомни.

– Ты прямо как моя мама рассуждаешь.

– Твоя мама – умная. А ты – реально балда.

Потом на просеке начались какие-то завалы, поросль тут расчищали и прямо так, кучами, бросили. Мы свернули в лес, где с не обсохших после дождя ветвей срывались капли. Видать, не мы первые завалы обходили, по краю леса вилась тропка. Капли срывались за шиворот, я то и дело ойкала, неприятно всё-таки, когда деревья коварно шутят – без предупреждения льют на тебя холодную воду. Снова просека, снова лес, так мы ныряли и выныривали туда-сюда, как нитка с иголкой, и вот, наконец-то, при очередном выныривании вышли на железку.

Это была узкоколейка.

– Ветка заброшенная, никакие поезда по ней не ходят. Раньше с лесоперерабатывающего завода доски возили в город на «жэдэ» станцию для экспорта к социалистическим братьям, – подробно объяснил Захар. Говорю «подробно», потому что Кислицин немногословен, от него пять слов подряд редко услышишь, а тут – целый доклад.

– Ой, когда это было!

– До нашего рождения ещё. А сейчас тут вообще ничего не ходит.

Луна выползла на совсем уже ясное небо. Оранжевая, раскормленная баба. Никогда я такой не видела… Захар это тоже заметил.

– Глянь на неё, – он кивнул на луну. – Прямо жуть.

– И кошмар, – продолжила я расхожую фразу. – Правда, Захар, сегодня она какая-то ненормальная. Наверное потому, что после дождей. Мокрая, не обсохла. Надо обтереть её полотенцем.

– Никогда не видел такой огромной. Ну и морда. Жалко, полотенце не взяли! Это ты не позаботилась, кулёма!

Вообще казалось, на луне что-то происходило. На её крупном оранжевом лице кривилась злая усмешка.

– Н-да, – сказала я. – Луна сегодня явно не фонтан.

– Побежали от неё, чё ли? – Захар смотрел на меня с задором.

– От луны?

– Ну. От луны! Погнали!

Захар взял меня за руку, и мы рванули по шпалам.

Здорово было бежать по шпалам, держась за руку Кислицина. Я даже не обращала внимания на боль от мозоли, которую натёрла ещё в посёлке. Но я не йог, и долго терпеть не смогла.

– Подожди, – я резко остановилась. – Нога. Натёрла.

Для дальнего перехода я надела новые кроссовки. Обычно на даче я ходила в полукедах, надо было в них и оставаться, но они были предельно разбитые и максимально дачные. Не хотелось перед Захаром показываться в такой рвани. Кроссовки на вид были удобные, мягкие, а вот поди ж ты… классическая пяточная мозоль была в полном цвету.

Мы сели на рельсы. Коснулись друг друга плечами. Захар, видно, не придал этому значения и отодвинулся, а мне так хорошо и уютно было у его плеча, у его чёрных жёстких волос.

Я сняла кроссовку и блаженствовала. Ветерок обдувал горячую пятку. А луна между тем всё росла, всё надувалась, как воздушный шар, и смотреть на неё было по-настоящему жутко. Я поёжилась.

– Знаешь, Захар, такое впечатление, что на Луне только что произошёл ядерный взрыв. Война там у них, что ли?

– Так сразу и ядерный? Реально?

– А что? Нет, я понимаю, на ней никого, ничего, но как будто… Правда ведь похоже?

– Ну, похоже. Ну, чё там с твоей ногой?

Он внимательно рассмотрел мою пятку. Даже зачем-то потрогал мозоль, и я зашипела от боли. Захар посмотрел на меня с сочувствием. Ух, у него и ресницы! Прямо еловый лес.

– Давай к ней подорожник приложим, – предложил он, – только сначала мозоль надо проколоть.

– Ага, проколоть. Чем?

– У меня скальпель завсегда в кармане, – Захар вынул из кармана маленький перочинный ножик и показал. – Лезвие, штопор, шило. Вот оно-то нам и нужно, Покровская.

– Эй, ты хоть бы на каникулах меня по имени звал.

– Слушай, мне твоя фамилия больше нравится. Имя какое-то, – Захар поморщился, помотал головой.

– Чем тебе моё имя не нравится?

– Да ну его… какое-то вычурное.

– Зови, как все – Ветка.

– Ветка… это не по-людски. Ладно, давай сюда свою кочергу.

– Ой, я боюсь, ты же хирург, известный местным лягушкам…

– Ладно тебе, не дрейфь. Я знаю, ты завсегда с зажигалкой. Гони сюда.

– А у тебя, может, сигареты найдутся? – спросила я, доставая из кармана ветровки зажигалку.

– Курить – здоровью вредить. Деньги ещё на эту дрянь тратить.

– Давай зажигай. Прокалить надо шило, а то занесём тебе СПИД.

– СПИД заносится вовсе не шилом, – изрекла я и скорее почувствовала, чем увидела, что Захар покраснел.

– Не болтай, а то вообще заколю. Болтаешь глупости, а ещё большая.

Он поднёс шило к огоньку зажигалки, посчитал до двадцати и, взяв за стопу мою ножку, всадил в мозоль остриё.

Совсем не было больно. Показалась сукровица. У меня нашёлся носовой платок, я выжала из-под мозоли густую жидкость.

Подорожник рос по сторонам железки. Захар сорвал один, обтёр его о футболку, два раза лизнул, чтобы он прилип к коже и приклеил на мою пятку.

– Надевай кроссовку, я подержу лист.

Я попробовала натянуть обувь, но лист вихлялся во все стороны.

– Подожди, дай я.

Захар взялся за мою ногу повыше лодыжки, и я почувствовала его сильные руки.

– Ой!

– Чё «ой»? Больно, чё ли?

– Конечно. Полегче, чуть ногу не вывихнул.

Он плюнул на лист и присобачил подорожник к моей пятке. И помог мне надеть кроссовку. Через два шага лист всё равно сполз, но я уже не ныла. Я не ныла, но ныло что-то во мне, и ныло сладко – от прикосновения руки Захара. Потому что этот парень мне очень и очень нравился, я уже говорила. И то, что на даче он игнорировал нашу компанию и жил сам по себе, привлекало к нему ещё больший интерес. День, когда он приходил на конечную автобуса, был для меня особенным, тогда я возвращалась домой, как после какого-то праздника, или как будто я побывала на чьём-то дне рождения.

Шагов через десять пришлось снова остановиться.

– Ёлки, вот ты привязалась ко мне с мозолью своей, надо было тебя на даче оставить с лягухами. Какой же дурак, прости, дура надевает кроссовки на босу ногу?

– У меня чистых носков не оказалось.

– Так надела бы грязные!

– Грязные не хотела.

– Постирала бы, блин, девушка называешься!

– Не ворчи. Ты как моя мама.

– Твоя мама не надела бы кроссовки без носков.

– Ну, в этом ты прав, конечно…

Захар сел на рельсу, снял кед, стянул с ноги носок:

– Бери, кулёма! Ветка ты с трухлявого дерева!

– Спасибо! А ты как же?

– Да вот так.

Так мы и шлёпали, у обоих по одному носку, мне стало намного легче, натирать почти перестало. Я была в джинсах и незаметно, что на мне носок только один, а он – в шортах и один носок на его ноге выглядел чудовищно смешно. Носок в чёрно-белую, как жизнь, полоску.

– Чёрт, никогда не думал, что по шпалам идти так неудобно. Не по шагу шпалы проложены. Как-то инженеры не рассчитали.

– Кто-то коротконогий шпалы клал, – заметила я. – И так – по всей стране, прикинь.

И вдруг за нашими спинами раздался гудок тепловоза. Мы просто чуть не упали от удивления. Отпрыгнули в стороны, Захар – в одну, я – в другую, и буквально через минуту мимо нас промчался гружённый досками состав. Кажется, там всего-то три вагона было, но, чтобы человека переехать, и одного много.

– Ничего себе! – Захар почесал затылок. Мы недоумённо уставились друг на друга и захохотали.

– Кто сказал, что ветка заброшенная?! А?

– Да-а… а я и не знал! Во дела!

– Завод снова в действии?

– Выходит, так!

– Ну и хорошо!

А потом мы песню загорланили:

Через две, через две зимы,

Через две, через две весны-ы

Отслужу, отслужу, как надо,

и вернусь[3].

Мы специально строевую орали, под неё шагалось легче. А если по правде, это была единственная песня, которую мы знали оба.

Луна, уплывая всё выше в космос, приобретала свой естественный лимонный, а потом сырный цвет, высыпали звёзды, словно молодёжь на ночную тусовку, по бокам узколейки чернел лес, один раз из середины ёлок выскочил заяц и тут же повернул обратно, испугавшись, наверное, нашего нестройного пения. И мне было так хорошо, как никогда раньше.

По шпалам, по шпалам,

Вдоль рельсов, вдоль рельсов

Любовь нас настигла,

Ни больше, ни меньше.

И стрелы амура

Летели из леса,

И в небе кривлялась

Луна в роли беса…

Это я записала уже дома. Жаль, что только меня она, любовь эта, настигла, как внезапно появившийся поезд. Амур попал только в моё сердце. Когда целился в Захара – промахнулся. И это было жестоко, понимаете, да? Мне теперь одной мучиться. Просто жесть.

Наконец-то знакомое местечко! Охраняемый переезд.

Отсюда до города рукой подать. И это было здорово, потому что я выдохлась, и ещё жутко хотелось спать. А ещё жутчее – есть. Что такое пять морковинок? Я не только не коза, но и не заяц.

– Захарыч, ты есть хочешь? – спросила я.

– Что за вопрос? Скоро подорожник лопать начну.

– Потерпи, заяц-козёл, скоро дома будем.

– Терплю. Ты же не взяла ничего. Могла бы додуматься, всё-таки девушка.

На переезде стоял вечный малюсенький домик, напоминающий дом господина Тыквы из сказки про Чиполлино. В нём сейчас, наверное, спал сторож, и шлагбаум, как шея жирафа, был направлен в небо, прямо в бесовскую луну.

– Упс! – сказал Захар и хлопнул себя по лбу. – Ох, я и тупой! – он ещё раз хлопнул. – Ведь если тут охраняемый переезд, а я про него знал, значит, только тупые думают, что ветка заброшена. Ох, мы и тупые!

– А ведь точно! А между прочим, мы на дачу ездим именно по этой дороге.

– А ты вообще не знала про железку.

– Не знала. Нет, то, что она здесь проходит, знала, конечно. Но то, что она недалеко от дач, – нет.

– Ну, вот узнала. Не жалеешь?

– Ни капли, Захарыч! Мне даже луна понравилась.

– Ну! Луна вааще! Слышь, так есть хочется!

Я только молча вздохнула.

– Надо было взять бутербродов. И ты тоже не догадалась, а ещё девушка называешься, хозяйка.

– Не думала, что поход затянется. Я могла бы взять для тебя морковки.

– Я, что, верблюд, морковку жрать?

Ну вот. Я не только не коза и не заяц, но и не верблюд, оказывается.

Отсюда начинались городские фонари. Луна, конечно, неплохое светило, и светила она в полный феерический накал, но фонари были совсем не лишними в тёмную августовскую ночь.

Рядом с домиком, с другой его стороны, прямо под фонарём, лежала верблюдица и задумчиво жевала жвачку. А может, это не верблюдица была, а верблюд, но кому охота разбираться?

– Что это? – удивлённо спросила я Захара, – слушай, я, кажется, совсем с катушек слетела. Я вижу… Слушай, ты почему верблюда вспомнил? Я его вижу!

– Кого, Покровская?

– Верблюда же! Мы вообще случайно не в Казахстане? А может, я вообще уже сплю и вижу сон? Захарыч, меня ущипни.

– Точно! Я тоже сон вижу. Во ёлки! Реально верблюд. Откуда? Не, Казахстан от нас далеко, Китай ближе.

– Я знала, что тут лошади живут. Вон их загон. Спят. Ну, помнишь, они на площади работают?

– А… Помню.

– А теперь верблюд…

Каждый выходной лошадки рысью бежали в город. Верхом на них сидели девчонки лет пятнадцати. На площади Макарова лошадки степенно катали малышей. Наездницы шли рядом, держа в руках поводья. Счастливые сияющие детишки проезжали по площади круг или два и валились в руки родителей. Я однажды разговорилась с одной девчонкой-наездницей, мне показалось, что её белая лошадь прихрамывает, и я ей об этом сказала. Мне сильно не понравилось, что они заставляют работать больную лошадь. Дело было зимой, и шапка у девчонки была чудная – сзади болтался пук вязанных «сосулек».

– Это у Авроры походка такая, – объяснила девчонка, погладив лошадь по морде. Аврора стояла смирно и белёсыми ресницами смахивала снежинки. Ресницы были длинные, почти как у Кислицина.

Тогда я из любопытства спросила, много ли они зарабатывают прокатом лошадок.

Девчонка поправила смешную шапку и ответила, что заработка хватает только на прокорм лошадям. И правда, за прокат они брали совсем небольшие деньги.

– Теперь на верблюдах будут катать.

– На верблюде. Где ты видишь второго? – спросила я. – Может, покатаемся бесплатно?

Мы подошли к верблюду. Он спокойно лежал и жевал.

– Он привязан, Захар…

– Понятно, привязан. Если бы не привязь, ушёл бы к себе в пустыню. Слышь, наверное, ему несладко в краю лесов.

– Ага, верблюжьей колючки нет, любимого тортика.

– Пусть ёлками питается, та же колючка.

Верблюд позволил погладить себя. У него была спутанная, но мягкая шерсть в колючках и колтунах.

– Верблюжье одеяло…

Я попробовала залезть между горбов, а верблюд вдруг решил, что уже достаточно полежал и что надо уже подняться. Я не успела ещё устроиться между его мягких холмов, и стала боком сползать на землю.

– Ой-ой, эй-эй, как тебя, стой!

Я валялась на земле вверх тормашками, а рядом хохотал Захар.

– Вовремя ты свалилась! Если бы он встал, сама спуститься ты бы не смогла.

– Правда, что ли?

– Мне мать рассказывала. В Египте садишься на верблюда бесплатно, а чтобы слезть – плати. Только тогда бедуины помогут слезть. Реально.

– А если не заплатишь?

– Всю жизнь будешь на верблюде кататься.

– Так это ж хорошо!

Посмеялись. Захар подал руку и помог мне подняться.

Через час я была дома, чем несказанно удивила родителей. Они уже спали, когда я ввалилась в квартиру, открыв дверь своим ключом. Я старалась раздеваться как можно тише, но мама всё равно услышала.

– Виолетта! Ты! Ночью! Что случилось? – мама выскочила из спальни в прихожую в ночной рубашке.

– Я. Конечно, я, кто же ещё! Бросили меня во время всемирного потопа, – упрекнула я и чмокнула маму в щёку вместо приветствия.

– Мы звонили много раз, у тебя телефон был выключен.

– Естественно, выключен. Зарядка кончилась, он же у меня не вечный двигатель. Иди, мам, спи, я тоже сваливаюсь, устала до чёртиков и спать хочу, мы пешком пришли.

– Боже мой! Пешком! С кем?

– С Захаром Кислициным. У нас денег на автобус не было.

– Ужас! Бедные дети! Надо было дождаться выходных.

– Мам! У нас поесть что-нибудь найдётся? Я такая голодная!

– Всё в холодильнике. Поищи что-нибудь.

С тех пор прошёл год. Девятый класс как верблюд языком слизнул.

Что-то и правда случилось со мной во время летнего прошлогоднего путешествия. Кто-то или что-то связало меня с этим дурацким Захаром, мне всё время хотелось быть с ним. С ним куда-то идти. Учить уроки. С ним орать песни. Ну да, я об этом написала в стихах. На школьных дискотеках для меня существовал только он. Меня приглашали парни из других классов, но он меня не приглашал никогда. А я, как только объявляли белый танец, летела к нему. Даже и не в белый танец летела. Мы танцевали, и я спрашивала Захара, когда он снова поедет на дачу и даже сама предложила ему один раз поехать вдвоём и встретить там Новый год. Он отказался. А в этом году Кислицины дачу продали и купили другой участок, там не шесть, а целых пятнадцать соток. Совсем в незнакомом месте. Так что теперь Захару есть где развернуться и стучать молотком, они строят большой дом.

На этих летних каникулах я на даче не оставалась. Мне было там дико скучно без Кислицина. Я помогала маме в выходные, а в понедельник мы возвращались в город всей семьёй. И даже когда родители проводили на «фазенде» отпуск, я жила в городе. Одна.

Своё отношение к Захару я вижу с двух сторон. Самая благополучная, талантливая, умная, оригинальная девушка любит незаурядного, тонко чувствующего, интересного человека. Всё это здорово и прекрасно. Другое отношение: самая противная, самая вредная, самая плохая девушка любит чёрт знает кого чёрт знает зачем.

Кто такая я? Пятнадцатилетняя дурочка, любящая стихи. Кто такой Захар? Пятнадцатилетний парень, не по возрасту высокий и смазливый, любящий рыбалку и огород, ну, а в общем – никто. Никаких особых заслуг ни у него, ни у меня. На олимпиадах мы не побеждаем. Спортом не увлекаемся. Господин NN и госпожа NN-ша. Пара серых мышей.

Вот и всё про меня и него.

Назавтра мы с Лёвой шли в школу уже как дружные брат и сестра. И на нас снова смотрели, но уже как бы привычно – а, это вы!

– Ветка, приветка! – Аня промчалась мимо меня, успев подмигнуть.

Около школьного крыльца я заметила вчерашнего обиженного малыша. Он шёл в том же нарядном костюмчике один, без взрослых. Споткнулся о нижнюю ступеньку и чуть не растянулся на асфальте.

– Осторожнее! – я придержала его сзади за ворот. – Как настроение, господин школьник?

– Хорошее! – мальчик оглянулся и, узнав меня, улыбнулся. Спереди у него не хватало двух зубов, и это придавало ему потешный вид.

– А как цветы поживают?

– Они у учительницы. Она их больше не выкидывала, в воду поставила. В банку.

– Отлично! А зовут тебя как?

– Жорик.

– Пока, Жорик, смотри, больше не плачь! – последнее я, наклонившись, прошептала ему прямо в ухо.

– Ага! Хорошо! Не буду!

– Хо, Тундра явился! – воскликнул Тимка, едва мы вошли в класс. – Привет, Тундра!

Тимка сидит в последнем ряду у дверей. У него симпатичная физиономия, но, по-моему, на голове не хватает рожек, потому что это настоящий чертёнок. Не чёрт – Тимка невысокий, и голос у него до сих пор тонковатый, – чертёнок, понимаете, да? И не сказать, что он дурак или дебил, он нормальный, только временами тупой. И не обладает чувством самосохранения.

Лёва снял с плеча рюкзак и молча передал мне. Подошёл к этому, без рогов, и дал в лоб. Знаете, смотреть, как дают в лоб, сильно неприятно. Тимка резко откинул голову, из носу показалась кровь. Девчонки ахнули. А Лёва, как ни в чём не бывало, забрал у меня рюкзак, и мы двинули к своей парте. Как будто вообще ничего не произошло. Тимка выскочил в коридор, зажимая нос ладонью.

Теперь Лёву никто не будет называть Тундрой. Молодец. Мальчик умеет за себя постоять. Я бы так же поступила на его месте.

– Ты, новенький, руки-то не распускай, – в полной тишине негромко сказала Валя Агеева. – У нас это не принято.

– А язык распускать, как – принято? – спросила я.

– А что он такого сказал? – взвилась Валя.

В прошлом веке Валя обязательно была бы комсомольским вожаком. Она очень правильная, и всё у неё в меру: длина юбки, косметика на лице, хорошие оценки.

– Понял, – коротко ответил Лёва, повернувшись к ней. А потом ко всем обратился, прибавив в голосе громкости и стали: – Надеюсь, все поняли, что тундра в Заполярье? Между прочим, классное место. Красоты там не меньше, чем у вас. Только она другая.

– Вот и оставался бы там, в своём красивом местечке, – добавила Валя. – Сразу драться, подумаешь, супермен.

– Я с вами, девушка, в следующий раз обязательно посоветуюсь, – лучезарно улыбаясь, ответил Лёва.

Прозвенел звонок, и на пороге вместе с учителем истории появился Тимофей.

Носик у него немножко распух, но выглядел он очень живым. Когда мы встретились с ним взглядами, он мне даже слегка подмигнул. Говорю же – Тимка не злой, не злопамятный, просто иногда глупый.

Последним уроком парням поставили физкультуру. У нас с ними она в разные дни, и даже преподаватели у нас разные. Я задержалась в школе – меняла учебник литературы в библиотеке, в полученном накануне почему-то не хватало полусотни страниц. Мимо школьного стадиона я почти что плелась, высматривая фигуру Захара. Стадион в окружении деревьев и кустов: боярышника с одной стороны и шиповника – с другой. И тот и другой сейчас были обсыпаны красными ягодами. Зимой их склюют свиристели. Лето у нас продолжалось и даже ещё не перешло в бабье, и солнце слепило глаза. В углу стадиона под большой берёзой, на скамейке и прямо в траве, были свалены вещи ребят – ветровки, рюкзаки. Хорошо, что тепло, можно раздеваться не в зале. На краю скамьи, завязывая кроссовки, сидел Тимка Певченко. Завязал. Зачем-то полез в кучу рюкзаков, отыскал один и, размахнувшись, швырнул в заросли шиповника. Вот те раз! Это же Лёвкин рюкзак! Во Тимка даёт! Ведь Капитонов вообще не нашёл бы рюкзака своего! Вот те на! А я думала, Певченко не злопамятный… Отомстил, значит… Ну-ну… Тимка направился к физруку, который объяснял что-то мальчишкам, а я пошла в кусты и вернула на место рюкзак Лёвы. Из кармана одной из ветровок была видна макушка сотового телефона. Как он ещё не выпал? Ничего себе так телефончик, новенький смартфон. Я сунула его в карман поглубже. Кажется, это была куртка Серёги Пяльцева. Пусть Серёга скажет мне «спасибо», спасла его сотик. Сумка Тимочки лежала на краю скамейки, напоминая нищенскую суму, только на молнии. Я взяла её спокойненько и отнесла в кусты, кинула в гущу шиповника… Ничего, догадается, где искать… Мне даже смешно стало: представила Тимкину физиономию, когда он не найдёт своей сумки на привычном месте. «Вот мистика!» – подумает.

Физрук Виталий Николаевич с секундомером в руке и красным свистком на груди убрал с беговой дорожки сухую ветку, и у линии старта встала первая пара – Андрей Айпин и Володя Абрикосов. Парни готовились бежать стометровку.

Остальные одноклассники в чёрных шортах и красных футболках ждали своей очереди. Захар разговаривал с Тимкой в общей толпе, Лёва в одиночестве стоял сбоку дорожки в наполеоновской позе, скрестив руки на груди, и смотрел на бегущих. У него одного футболка белая с надписью «CUBA». Физрук поднял руку, свистнул – и новая пара рванула по беговой дорожке. Вот Лёвка бежит – высокий, стройный, волнистые волосы ветер откидывает назад. А вот Захар. Он от Лёвки немного отстал, хотя у него такие же длинные ноги. Тёмные прямые волосы до плеч. Крепкие волосатые ноги. Сейчас они завязаны в хвост. Как странно, что они попали в одну пару. Ах да, у них обоих фамилии на «К». Физрук вызывает всех по журналу. Лёвка симпатичнее Захара в двести двадцать пять раз. Кажется, он даже красивый. Но почему-то Капитонов не волнует меня, а Захар проник во все печёнки. Почему бы мне не влюбиться в Лёву. Перезагрузить сердце. Перезагрузка – разве это сложно? Нажал кнопку… Ох… Жалко, что сердце не компьютер.

Вместе со мной на парней любовалась рыжая псина. Интересно, что её привлекло? Косточек на стадионе никаких не валялось. Поведение животных загадочно, как поведение людей. У людей есть хотя бы мотивация, а у псины что? Я, например, любуюсь Захаром, а псина кем? Собака почесала задней лапой ухо, оскалив белые зубы. Поймала на лету осеннюю муху, клацнув зубами. Внимательно поглядела на меня – на что я смотрю, ведь ничего интересного, по её мнению, не было. Умчалась.

– Ветка, приветка! – Аня Водонаева со своей всегдашней приветливой улыбкой сбежала со школьного крыльца и махала рукой. Анька прямо-таки лучезарная девушка. Волосы красит в рыжий цвет. Ей нравится быть рыжей, яркой, солнечной. Тоже задержалась в школе. Домой отправились вместе. Нам по пути, её девятиэтажка напротив моего дома, с другой стороны от дуба-ветерана.

– Ваши парни бегают, да? Ну, и как? Ты на кого смотришь? На Захара, на новенького?

Мы медленно бредём по тротуару. С одной стороны в так называемом «школьном» парке тусовались тощие берёзки, робко трогая друг друга ветвями. Эти деревца уже лет пять высаживали выпускники перед тем, как навсегда покинуть школу, на некоторых даже фанерные бирки сохранились – «Саша Колегов», «Михаил Колымагин». Через два года новую партию деревьев посадим мы. Ни за что не назову дерево своим именем. Или просто напишу: «Ветка». Самое подходящее для дерева имя: Ветка. С другой стороны был школьный стадион, где сейчас соревновались патлатые парни из десятого «А», будущие олимпийцы.

– На обоих смотрю. На Захара, на Лёву.

– Ты жадна, мать. С кем-нибудь одним определись. Два парня – один другого лучше. Девчонкам это не понравится.

– А у меня, Ань, вообще зверские аппетиты. Я подсчитала, что со мной могли бы дружить четверо недурных собой и не глупых юношей.

– Ого! Четверо! Где ты столько нарыла?

– Разреши не конкретизировать, ага? Я ведь не только со школьными парнями общаюсь.

Я фанатка слов, дурочка я. Я люблю то, чего нет и что не нужно. Два года назад я хотела дружить с человеком слов. Там, в редакции «Юности города». Хотела быть с ним рядом, слышать его, читать его, он был моим братом по словесному измерению. Но он сказал: «Нет». Наверное, это правильно. Нельзя быть вместе двум людям, которые пишут стихи. Чтобы лучше слышать себя.

– Вот потому девчонки в классе с тобой и не дружат… Всех парней заграбастала.

– О, Анют, ты не знаешь… На самом деле, много девиц хотели бы дружить со мной. Я с ними сама не дружу. Дружба – это не то, что мне нужно, этого слишком мало. Я, Ань, от сильного пола жду только любви, от слабого – только поклонения, понимаешь, да? А дружат пусть с домашними собачками и соседями.

– Ты мизантроп.

– Может быть. Я ненавижу… нет, я просто презираю тихо и снисходительно практически всех.

– Никогда бы этого про тебя не сказала, – Аня лучезарно улыбнулась, пожала плечами.

– Но я не показываю этого… – продолжала я, медленно ступая по осенним листьям. – Я тактична и добра, всем подряд улыбаюсь, но такое мощное презрение не может не почувствовать любое живое существо. Чувствуют и наши девчонки. И мне от них не только любви не дождаться, но даже лёгкого приятия, Анют. Просто замкнутый круг. Я хочу отгородиться от них, закрыться, исчезнуть, спрятаться куда-нибудь. Чтобы не видеть их красивые бессмысленные физии, их одежду, их сумки, их причёски, туфли, помаду…

Ветер гнал перед нами сухие листики, автобусные билеты. Встретились два малыша с рюкзаками за спиной, уплетавшие бананы. Шли в школу ко второй смене и подкреплялись перед уроками. Один бросил банановую шкурку в кучу сухих листьев, которую смёл дворник.

– Меня ты тоже презираешь? – Аня, всё так же улыбаясь, глядела на меня, и в её улыбке и взгляде я прочитала лёгкую снисходительность ко мне, независимой, а в сущности, больной манией величия дурочке.

– Ты, Анют, исключение. Ты независимая девушка, такие мне нравятся. И тряпки тебя интересуют в меньшей степени, чем наших девчонок.

– Интересуют, интересуют, ещё как, ты не знаешь.

– Но единственно, что меня по-настоящему волнует – я сама, – я несла эту чушь и не могла остановиться. Бывает, что я завожусь просто так, ни с чего. Это, наверное, потому происходило, что в классе я действительно чувствовала отчуждённость со стороны одноклассниц и всеми силами старалась показать, что мне самой они по барабану.

– Да, ты сложная штучка. Соответствуешь своему имени – Виолетта Покровская.

Моё имя Аня произнесла как со сцены – торжественно, по-театральному выставив руку вперёд. Ещё и ногой притопнула. И опять мне показалось, что она надо мной издевается.

– Только, Анют, не говори никому, ага? Меня закидают камнями.

– Ладно. Так и быть, не скажу.

– Только вот что я знаю, Анют. Когда мне стукнет тридцать, я буду стоять в огромном жёлто-зелёном продуктовом магазине, вспомню этот разговор за одну секунду, и пойму, что ничегошеньки в жизни не сделала. Вот это будет закономерно. А всё остальное – путь к этому.

– Хватит, Ветка, философствовать. Мне становится скучно. Встретимся в тридцать лет… в этом… жёлто-зелёном продуктовом, – Анька хихикнула, – поговорим. Скажи лучше – на пляж сегодня пойдёшь?

– Если Лёва пойдёт, и я пойду.

– Вот и познакомишь меня с ним.

– Ты хочешь с ним познакомиться?

– А что в этом странного? Интересный. Красавчик. Все наши девчонки его заметили.

– Я об этом подумаю, Ань. Ты особа видная. Лёвка может в тебя влюбиться.

– Ну, так пусть влюбится!

– Нет.

– Ты, Покровская, знаешь кто?

– Знаю, но всё же скажи.

– Ты самая настоящая собака на сене.

Пляж больше не состоялся, увы… Отменился сам собой. Резко задуло с севера, поднялась листвяная буря, листья с деревьев в панике полетели вниз, как будто началась их эвакуация на землю под натиском вражеского северного ветра. Тучи преградили выход солнца на небесную арену. Началась рыжая осень, капризная, как большинство рыжих девушек.

Неуютно стало на лоджиях, а тем более на балконах, открытых всем ветрам. Дверь общения с Лёвой захлопнулась. И это было ужасно. Когда я с ним разговаривала, немного забывался Захар. Даже нет, не так… Захар, конечно, всегда жил в моей памяти, но тут он как бы отходил на второй план, не жил там, а существовал.

А когда без Лёвы, он всегда передо мной. В классе общаться с Кислициным не удавалось, он избегал меня, и может быть, Капитонов был тому причиной. Конечно, я не могла поверить такому счастью, что он меня ревновал.

Он как будто не хотел мешать моей личной жизни.

В школе началась рутина.

Все знают про школьную рутину. Она затягивает с головой, и дни становятся похожими друг на друга, как запятые. Одни и те же уроки, перемены, тот же класс, кабинеты, учителя, одноклассники. Иногда кажется, что изо дня в день ты одинаково мыслишь. Наверное, это потому, что не меняется окружение. Изо дня в день ни одного нового лица. Иногда ловлю себя на мысли, что боюсь отупеть. Тогда я чувствую себя полной кретинкой. Вижу, что никому неинтересна. Сижу на своём положенном месте тихо, как серая мышка, само собой, не дохлая, но и не слишком-то живая.

Во всём классе для меня было лишь одно яркое пятно. Захар любит этот синий пушистый свитер, наверное, знает, что брюнетам идёт синий цвет. Мы с ним перекидывались ничего не значащими фразами, да и то не каждый день. Как, собственно, и с Лёвой. С Лёвой, конечно, больше удавалось посудачить – соседство по парте и по лестничной площадке обязывало. Мы разговаривали по дороге в школу, да и на уроках парой фраз перекинешься. Скажешь что-то типа: «Вот, ёлки, ручка не пишет, паста кончилась». «Возьми мою», – Капитонов протягивает запасную ручку. С Лёвкой тоже особенно не пообщаешься – у него музыка на первом плане. Даже когда мы шли в школу, у него одно ухо наушником заткнуто. И когда в нашем разговоре возникала пауза, он и вторым наушником от меня отгораживался. Слушал он странную музыку – симфонии всякие. Один раз я у него наушник попросила. Мы шли и вместе слушали музыку. Это было что-то! Что-то жёлтое, как осень. И в то же время прозрачное, как лунный свет сквозь рваные ночные облака.

– Что это, Лёв? – спросила я.

– Дебюсси, лунный свет, – ответил он.

– Не шутишь? Правда, лунный свет?

– Да, – он удивлённо посмотрел на меня. – А в чём ты увидела шутку, Рябинка?

Иногда он так меня называл, и я от этого имени просто таяла.

– Дело в том, что я и подумала на этот вот свет. Лунный. Как будто луна сквозь облака пробирается. Осень, ночь, лунный свет.

– Точно! – сказал Лёва и взглянул на меня с уважением. – Ну ты даёшь! Ты – художник, Рябинка. Не удивляюсь, что ты стихи пишешь.

Да, я сообщила ему, что занимаюсь рифмоплётством. И даже прочла одно стихотворение. С балкона, когда ещё тепло было. Другому балкону понравилось.

– Так кто же я всё-таки? Художник или поэт? – я хотела ясности.

– Художник – это не только тот, кто рисует. Художник занимается любым творчеством, – Лёва остановился посреди тротуара и обвёл себя руками, – любым. Рисует, пишет стихи, музыку, строит красивый дом, вышивает икону…

Возвращаюсь домой всегда одна. Иногда с Аней Водонаевой стыкуюсь. С одноклассницами взаимно не желаю. С ними я сосуществую на грани «привет-пока-кто последний» (в столовой). Ни малейшего желания эту грань переходить.

Но мечта о дружбе у меня была. Я мечтала, чтобы подружились парни. Лёва и Захар. Чтобы болтали на переменках, обсуждали фильмы Захара, чтобы Лёва его просвещал. Капитонов знал кучу всего! Например, рассказал мне вчера, что жизнь на Земле началась с комет. Кометы, падая на Землю миллионы лет назад, занесли в безжизненный земной океан микроорганизмы. Какой-то микробчик с хвоста кометы свалился в океан: «Ой, тут тепло, хорошо» и давай плодиться! А с другой кометы – другой микроб: «Ой, мне тут тоже понравилось! Давай дружить!» Вот так мы и зародились… И что от тех же комет Земля может погибнуть. А щитом от комет нашей планете служит Юпитер.

Безумно интересно было с Лёвой общаться. Иногда я слушала его, раскрыв рот. Кислицину тоже полезно было бы послушать. Но увы… Если с другими одноклассниками Лёва более-менее разговаривал, даже с Тимкой, то с Захаром и двух слов с начала учебного года не вымолвил. Я однажды спросила, почему он Кислицина игнорирует. А Лёва спросил:

– А кто это?

И мне показалось, что он притворяется. Слишком сильно он прищурил голубые глаза. И лицо при этом стало недоброе. Что ему Захар сделал – не понимаю.

За два месяца рутины мне запомнился лишь один эпизод. Нет, вру. Два. Один связан с Лёвой, второй – с учительницей биологии. Сначала про училку, потому что хорошее следует оставлять на потом.

Мы с Лёвой остались на перемене в кабинете биологии. Дежурные открыли форточки, но мы не вышли в рекреацию, а остановились у стенного шкафа. Там с краю полки за стеклом лежали плоские морские раковины, и Лёва показывал на ту, которая была похожа на раскрытую ладонь.

– Знаешь, в тундре я нашёл камень вот с таким отпечатком. Точно таким.

– Значит, в тундре раньше бушевало море? – догадалась я. – И твой предок плавал рядом с морскими коровами?

Лёвка засмеялся.

– Вряд ли. Мой предок – если о недалёких предках говорить, приехал в Воркуту не по своей воле.

– Он был репрессирован?

– Да.

– А чего же потом не уехал?

– Это длинная и запутанная история. Потом как-нибудь расскажу.

– Хорошо. Не забудь, ага? Мне интересно узнавать про тебя.

– Это чем же я такую честь заслужил, сударыня?

– Ты же новенький! – я хлопнула его по плечу. – А биография новеньких всем интересна. Так уж в жизни повелось, Лёва. Терпи.

Мы уже хотели выйти из класса. Дверь открывала я. И тут я почувствовала, что я этой дверью кого-то пришибла. Опля! Там за дверью совсем-совсем близко, а может быть, даже прислонившись к ней, стояла учительница биологии Зоя Васильевна.

Я не удержалась.

– И совсем не обязательно шпионить, – прошипела я в лицо Зое Васильевне.

– Что? Что ты сказала, Покровская?

– Что слышали.

– Да как ты смеешь?

– А как вы смеете? Вы просто типичная шпионка!

Лёвка дёрнул меня за руку, укрощая мою несдержанность, и мы отправились прочь.

Биологичка осталась у класса булькать что-то возмущённым голосом. А мы уже шли по коридору, рассуждая о том, что некоторые учителя бывают любопытные, как бабки на скамейке в нашем дворе.

– Но вообще-то ты нагрубила напрасно, – сказал Лёва. – Можно было сдержаться.

– Чтоб она в другой раз снова подслушивала, да? Ничего, перебьётся.

– Ладно, может, забудет, – Лёва усмехнулся. – Всё-таки в следующий раз считай до десяти прежде, чем учить старших. О’кей?

– Ладно, подумаю, – буркнула я.

На уроке истории, начавшимся после этой перемены, в класс вошёл историк Порфирий Петрович и сообщил, что меня ждёт директор.

– Ты прямо сейчас можешь пойти в его кабинет, Виолетта.

Я пожала плечами и вышла. Шла и гадала, зачем я понадобилась директору. У меня и в мыслях не было, что Зоя Васильевна доложит директору о таком ничтожнейшем пустяке. В первый день учёбы я тоже что-то не очень лестное сказала училке первоклашек. Она же не пожаловалась!

Директор Игорь Павлович был лысоватым крупным мужчиной. Раньше мне не приходилось с ним сталкиваться. Я просто знала, что вот этот крупный человек, грузной походкой иногда проходящий по коридору, – наш директор.

– Покровская? – Игорь Павлович посмотрел на меня поверх очков. – Проходите, милочка. Садитесь.

В обращении «милочка» не было ничего милого.

Я села перед ним на стул.

– Рассказывайте. Что за инцидент произошёл у вас с Зоей Васильевной.

– Ничего не произошло.

– Как так? У меня другие сведения. Вы обозвали учительницу, которой… э-э-э… пятьдесят три года – можно сказать она годится вам в бабушки – шпионкой. Это как понимать?

Я молчала и высчитывала, годится ли Зоя Васильевна в мои бабушки. Получалось, что нет.

– Молчите. Я думаю, вам надо извиниться и как можно скорее.

– А если не извинюсь?

– Неужели не извинитесь?

Игорь Павлович стал мелко-мелко стучать по столу обратным концом шариковой ручки. Наверное, нервничал. Пожевал губами, внимательно изучая мою физиономию.

«Изучайте. Вы же в первый раз меня видите, – думала я. – И вообще – кого-нибудь из школы вы лично знаете? Из нашего класса, например, ни-ко-го! Чтобы с вами познакомиться, нужно что-нибудь выдающееся совершить. Выдающееся плохое».

– Тогда, может быть, вам придётся уйти из школы.

Ха-ха! Да, так и выдал! Честно говоря, я испугалась.

– В выпускном классе?

– Ну, предположим, десятый ещё не выпускной.

– А что, учителя всегда правы?

– Не всегда. Но ни в коем разе их нельзя оскорблять. Они у нас неприкосновенны. И притом, это ведь было при других учениках? Этим самым вы подрываете авторитет педагога. Не согласны?

– Она его сама подрывает.

– Я вас больше не задерживаю, Покровская.

Это был удар под дых.

Извиниться? За что? Я не хотела извиняться, потому что считала себя правой. Перед какой-то ограниченной учительницей извиняться. Очень надо! Ни за что! Да и пусть выгоняют! Если парень и девушка наедине в классе – значит какой-то там криминал? Даже если и криминал – целуются они, например. Что ж подсматривать и подслушивать?

– Что там у тебя? – шёпотом спросил Лёва, когда я вернулась в класс. Он смотрел на меня озабоченно, как родитель на своё чадо.

– Какая-то мура, – прошептала в ответ. – Потом расскажу.

Но прежде, чем Лёва задал вопрос – на меня посмотрел Захар. Конечно, все на меня посмотрели, как смотрят на всех, возвращающихся с допросов. Но я-то видела только Захара. Когда я смотрю на Кислицина, конечно, ничто вокруг не исчезает, но как будто все и всё покрывается легчайшим туманом, и я вижу только его лицо. Лицо с тёмными глазами в длинных ресницах и волосы, рассыпанные по плечам. И в этот раз Захар не опустил глаз, я первая опустила и вернулась на место счастливая, бережно храня этот взгляд на себе, а потом и в себе.

– Покровская, как тебя директор принимал? – спросил на перемене Тимка Певченко. – Чем угощал?

– Чаем с бисквитами, – ответила я.

– Горячим чаем?

– Очень, – сказал я. – Тимыч, скажи, если бы тебя попросили извиниться перед учителем – ты б извинился?

– Конечно! – не раздумывая, ответил Тимка. – А за что тебе извиняться? Ты кого побила?

– Биологическую Зою.

– О-о! А-а! Понятно! Из-за такой чепухи? Как ты её назвала-то? Я уж и позабыл.

– Шпионкой.

– По-детски назвала. Хотя правильно, конечно. Я видел, как она к дверям ухо прикладывала.

Зою Васильевну не любят. Уроки биологии скучнейшие. Кричит, чуть расшумишься. Ну и вообще она уже старушка, на пенсию пора. Нет, старушки всякие, конечно, бывают, я не против старушек. Вот у нас уроки технологии в школе ведёт старая женщина, лет шестидесяти. Но как она объясняет, как с нами общается, все мы у неё «солнышки», бежишь на эти уроки как на праздник. Жалко, они уже в девятом закончились. Шили юбки, фартуки, ночнушки, халаты, и всё носилось, между прочим, и всё получалось как в магазинах. А как делали салаты – парни под дверями скулили, и Вера Антоновна приглашала их торжественно отведать наши девчоночьи деликатесы. У неё были сиреневые букли – волосы она красила чем-то странным, и мальчишки звали её Мальвиной. Швейные машинки она почему-то называла «Колями». «Коля опять парик из ниток у тебя смастерил», – говорила какой-нибудь девчонке, когда у неё нитки в машинке путались. Мы от неё просто млели. И пусть она до ста лет на пенсию не уходит, всем только радость. А Зоя Васильевна – тоска зелёная, травка высохшая, осенняя сонная муха. Ой, я опять плохо о ней говорю. Не буду.

– Извинишься? – спросил Тимка.

– Нет. Я же права. Она шпионила.

– Да я видел. Пойду к директору, защитю тебя. Как правильно – защитю? защищу? – Тимка засмеялся. – А чем угрожают?

– Из школы пинком.

– Круто.

– Пусть исключают.

– Извинись, – сказал кто-то со стороны окна. Глухо сказал. Мне и видеть не надо было, кто это. Захар сидел на своём месте.

– Хорошо, – вспыхнув, ответила я.

И пересилив себя, сжав в кулак своё «не хочу», попросила прощения. Ведь Захар меня попросил.

Вечером я нашла весьма симпатичную астрологическую таблицу. И с головой окунулась в дебри астрологии. Было очень интересно. Я по гороскопу – Рак. Так вот, было написано, что Рак – самый чувствительный и эмоционально уязвимый из всех двенадцати знаков зодиака. Может жить самой богатой и самой мучительной жизнью. Ни у какого другого знака нет большей потенциальной нежности, чем у Рачка, никто не может быть более игривым, любящим. Если же у них нет возможности проявить эти чувства, Раки убегают от жестокой действительности в подсознание. В юности Раки – романтики, мечтают об идеальной любви. Они – тихая, глубокая вода. Их воображение опережает жизненный опыт. Их не стоит пытаться обмануть: Рачок очень внимателен к мелочам, всё отлично помнит и обладает мощной проницательностью. Рак – большой собственник и ревнивец. Смиритесь с тем, что вы принадлежите только ему и никому другому.

Читала и думала: Я! Я! Я! Вот почему девицу в жёлтом купальнике я была готова убить. Я же – собственник! У меня нет возможности быть любящей, я убегаю в подсознание, становлюсь отшельницей. Если честно я мечтаю о небольшом уютном домике или лучше хижине где-нибудь в лесу, чтобы жить там одной, иметь пару ружей, пару верховых лошадей и, пожалуй, всё. Да, я – «Рачка-отшельница», Артемида новоявленная. Ха! Понимаю, что это только мечты, не более. А вообще я с детства привыкла к одиночеству. Чаще всего в трудной ситуации я оказывалась одна, и горестями приходилось делиться только с дневником. А сейчас и дневник заброшен.

А вот что ещё было написано: Рак – творческая натура, причём не придаёт большого значения деньгам. А жертвами Рака становятся его близкие. Склонен к глупым поступкам, обидчив. И опять это было про меня.

Не всегда хватает полной уверенности в научной обоснованности всего этого потока информации – о звёздах и характерах, о влиянии на судьбы, о связи с Космосом. Я пока не вижу абсолютной закономерности в этих астрологических трактатах. Я знаю открытых и бесцельных Козерогов, неизящных туповатых Рыб, ограниченных Близнецов. Правда, это редкость. Лучшие представители своих знаков, как правило, соответствуют описаниям гороскопов. Или я себе просто внушаю это?

В самом начале своей астрологической заинтересованности – это было лет пять назад – я ошибочно подсчитала, что я Дева. И тут же нашла в себе признаки этого знака: и практичность, и капризность, и леность. Может эти качества и присущи мне, но они слабо выражены. Я не Дева, я Рак. Самый типичный его представитель. Короче, я заговорилась.

Сегодняшнее извинение перед биологичкой – из разряда глупых поступков, свойственных Ракам. А то, что я её оскорбила, поступок ещё более глупый. Я и так нечаянно ударила её дверью. Она и так своё получила. И мне нужно было просто гордо пройти мимо.

Я подошла к Зое Васильевне в учительской. Другие учителя тоже присутствовали – на радость биологичке. С отвращением к себе выдавила: «Простите». Она покровительственно похлопала меня по плечу и сказала: «Ничего, девочка. Бывает». Меня просто чуть не вырвало. Она вот что имела в виду: бывает, что ученики грубят учителям, что делать, она, бедняжка, потерпит. А по моему мнению, в её словах было совсем другое: бывает, что и подслушиваешь, шпионишь, что делать. Жизнь скучна, лишена всяческих увлечений, и хочется знать, как и чем живут другие люди. Особенно ученики. Что делают в кабинете Покровская и Капитонов. О чём говорят? Может быть, они целуются там? О-о, вот это уже преступление! Предать их анафеме! Старорежимная тётя. Жалко мне вас, Зоя Васильевна. Скучно живёте. Мне кажется, ваша любимая телепередача – «Пусть говорят», где всякие дурацкие страсти.

А вот эпизод о Лёве.

Мы топали в школу молча. У каждого в ухе по одному наушнику. Слушали музыку. Шли совсем рядом, касаясь друг друга плечами. Идти иначе проводок наушника не позволял.

На горизонте в проёме домов разгоралась утренняя заря. Ярко-красная полоса поднималась выше и выше. Люблю идти в школу при такой морозной погоде. Да, забыла сказать – зима началась. Вообще я люблю мороз. Летом – жару, зимой – мороз. А не вязкое тепло и зимой, и летом. Я всё люблю такое… откровенное, в полную силу.

Лёва выключил музыку и сказал:

– Вспоминаю тундру.

– Скучаешь?

– Да нет. Просто вспоминаю. Над ней зимой чаще всего такой вот рассвет, – Лёва кивнул на небо. – Морозный, а тундра вся синяя. Снег почему-то там синий. И такая она просторная, холмистая. А скучаю ли я? Да, скучаю. Но не по тундре. Природа здесь мне больше нравится. Деревья – это же чудо, это как музыка. А скучаю я без друга, там у меня друг был Мишка Бессонов.

– А почему с нашими парнями не зафрендишь?

– С кем? – Лёва посмотрел на меня свысока. – С Тимкой? Или с Захаром твоим?

– Почему это он мой?

– А что, не твой? Ты же в нём по уши… погрязла.

– Погрязла? Очень интересно выражаешься.

– А что, разве нет? Разве любовь может такой быть? Мучаешься, всё время на него смотришь. Чего смотреть в эту синюю спину – не пойму?

– Знаешь, что? – Я остановилась, сощурив глаза. – А не пошёл бы ты куда подальше погулять? – Я вытащила из уха его второй наушник, через который пять минут назад слушала какую-то очередную симфонию. Скучнейшую, на мой взгляд.

– Да? Ты этого, правда, хочешь? – Лёва тоже сощурился и прикусил губу, ожидая ответа.

– Однозначно.

– Привет, Рябина!

Лёвка сделал большой шаг, опередив меня, и ракетой помчался в школу. Даже не представляла, что он может так быстро ходить. Прямо чемпион по неспортивной ходьбе.

Ну и пусть уматывает. Я его не просила лезть в душу.

Со мной поравнялась Аня Водонаева.

– Ветка, приветка! Куда это Лёва погнал?

– Да ну его в баню. Анют, отстань, а? Привет вообще-то.

– Так привет или отстань? – засмеялась лучезарная Аня.

– Да привет! Конечно, привет. Я просто так. Ты же знаешь – я злая.

– Злых я обхожу стороной, – Аня тоже хотела меня обогнать. Она была в голубом пуховике, перетянутом ремешком, вязаной шапке с ушками и меховым отворотом. Щёки у неё были цвета зари и, глядя на неё, я залюбовалась.

– Не, Ань, подожди. Я же не на тебя злюсь. На кого нельзя злиться – так это на тебя. Я ни разу на тебя не злилась, прикинь?

– Неужели на Лёву? На него можно злиться?

– Злиться можно на всех, кроме тебя.

– Но Капитонов… Он такой обходительный. Такой душка. Всегда здоровается. Не представляю, чем он может разозлить?

– Ну, может, узнаешь.

В школу мы зашли с первым звонком.

На первом уроке хмурый молчащий Лёвка подсунул мне тетрадный лист.

Извини, – было написано его ровным красивым почерком.

Я двинула листок в его сторону, благосклонно кивнув.

Он ещё что-то быстро приписал и вновь двинул листок.

А вообще-то здесь, в этом городе, мой друг – ты.

Я пожала плечами, улыбнулась. И написала в ответ:

Ладно, хорошо.

И добавила:

Подлиза.

А после уроков у меня случилось величайшее в жизни открытие.

У нас в школе не услышишь живой музыки. Оркестра своего нет. На дискотеках ставят диски с англоязычными песенками или медляки опять же на инглиш. Если хотите что-нибудь из музыки – сотики играют, слушайте их позывные – хиты, попсу, рэп, арии из опер, песенки из мюзиклов!

И вдруг после уроков я её услышала… живую музыку. Направлялась в раздевалку, и вдруг на меня как накинутся звуки! Объёмные, нежные, бравурные, много, толпой, но такой толпой, что хотелось слушать и слушать… Звуки доносились из конца коридора, где был кабинет музыки. Они завораживали, пригвождали к месту. Я остановилась, как вкопанная.

Кто-то играл на фортепьяно. Я не знала новую преподавательницу музыки у младших классов, только видела её раза два в коридоре и подумала: неужели она так играет? Потрясающе. А может, в нашу ничем не примечательную школу залетел лауреат международных конкурсов? Я тихонько приблизилась к музыкальному кабинету. Приоткрыв дверь, заглянула в щёлочку. Прекрасная музыка стала слышней и ещё прекрасней, но исполнитель в щёлочку не поместился. А я страшно любопытная. Открыла дверь пошире.

На первой парте у окна вполоборота, подперев подбородок рукой, сидела Светлана Евгеньевна, новая учительница музыки, прямо-таки с благостным выражением лица. А за инструментом был этот самый исполнитель-лауреат – Лев Капитонов собственной персоной!.. Лёвка! Я прямо остолбенела, когда это увидела. Я даже не знала, что он на фоно играет! Он, зараза, не говорил! Вот почему он всегда симфонии слушал!

Он классно играл. Увидел меня, потерявшую от удивления дар речи, улыбнулся, кивнул на ближний стол: садись – и продолжал. Я заворожёно смотрела на его длинные пальцы, бегающие по клавишам. До чего хороша эта «живая» музыка. Звуки со всех сторон окружают тебя, они впереди, с боков, за спиной… Хорошая музыка, она вот как хорошие стихи, хочется слушать и слушать бесконечно. Когда он закончил, мы зааплодировали в четыре руки. Потом Светлана Евгеньевна подошла к юному дарованию и положила руку на его плечо.

– Молодец! Спасибо! Но извини, мне прямо сейчас нужно убегать…

– И вам спасибо, – Лёва встал. – Соскучился по инструменту. Мы пианино с Севера не стали везти. Но поиграть иногда прямо зверски хочется.

Он сжимал ладони – одной другую, по очереди, как будто успокаивал разыгравшиеся пальцы.

– У тебя был хороший преподаватель в музыкальной школе. Ты неплохо играешь.

– Да, я знаю. Мы с Инессой Ивановной даже на конкурсы в Петербург выезжали.

– Ты лауреат?

– Нет, однажды было третье место по Северо-Западу.

– Что ж, неплохо!

– Я тоже так думаю. Я преподавательнице благодарен.

Отправились домой вместе.

– Что ты играл? – спросила я.

– Шопена, этюд… Понравилось?

– Супер! А вообще, свинство с твоей стороны скрывать подобные… ээ… качества.

– Качества? – Лёва засмеялся. – Какие такие качества, сударыня?

– Ну… таланты… эй, да ты не придирайся к словам! Я вот жалею, что не умею ни на чём играть. Даже на гитаре! И вообще я ничего не умею. Бездарь.

– Ты? Не умеешь? – Лёва остановился посреди тротуара, возмущённо вытаращившись на меня. – А кто стихи пишет? А? – он дёрнул меня за руку.

– Это хлам. Каждый второй в нашем возрасте сочиняет стихи.

– Я не сочиняю. Ладно… Рад, что угодил сегодня.

Шёл мелкий снег. Наконец-то земля побелеет. А то ударили морозы, забыв, что земля ещё не укрыта. Всё вокруг было пожухлым, серым. Ноябрь вообще самый тёмный месяц не только по цвету деревьев, асфальта, промокших домов, но и по дням-коротышкам. Казалось, смеркаться начинало сразу после уроков. А как нападает снег – кругом посветлеет.

– Ты первый раз сегодня в школе играл?

– Рябинка, я это практически каждую неделю проделываю, – Лёва засмеялся. – Иногда даже два раза в неделю.

– Как? И я не знаю? – я изумилась. – Мог бы и сообщить вообще-то. Щас побью тебя! – я действительно стукнула Капитонова кулаком по спине.

– Разве ж я знал, что тебе интересно? Ты ведь Цоя любишь!

– Интересно, конечно, интересно! Цоя-то я люблю, но и Шопен классный парень.

– Знаешь, почему молодёжь классику не любит? – спросил Лёва. Странно, спросил, как будто он сам не молодёжь уже, а старец.

– Почему?

– Очень просто. Они не знают её. И узнать, согласись, негде.

– Это точно. Умрём невеждами.

Он прав на все сто. Где услышишь Чайковского или Грига? Или того же Шопена? В филармонию нас не загонишь. Канал «Культура» нас не прельщает… Только по телефону Льва Капитонова классику передают!

Мы остановились перед трамвайными путями. Лёва хитро посмотрел на меня, словно что-то задумал, встал на рельс, покачал большими ступнями, находя равновесие. За руку повыше локтя подтянул меня, поставил рядом с собой.

– Стой тут.

– Зачем?

– Просто стой, не спрашивай.

– Да, пожалуйста, не жалко.

Стоим на рельсе. Показывается трамвай. Десятый, кажется, номер. Но это неважно – какой номер. Мчится прямо на нас. Моя рука в тисках Лёвкиной. Трамвай мчится. Мне стало интересно, потом весело, потом жутко. Кажется, эта игра называется «острые ощущения».

Лёва столкнул меня с рельса и отпрыгнул сам за секунду до того, как трамвай, чертыхаясь звоном, промчался мимо. Он ещё целую минуту звенел-возмущался! Бедная вагоновожатая перепугалась, думала, мы самоубийцы. Да очень надо! Мы что – дураки? Кто-то с шестнадцатого этажа прыгает, кто-то под трамвай бросается, кто-то таблетками травится… Зачем? Мне кажется, как бы ни было тяжело, надо уметь пережить минуты отчаяния. Жизнь полосатая. Чтоб ни случилось, обязательно выплывешь на светлую полоску.

– Испугалась? – Лёва с весёлой невозмутимостью глядел на меня. В голубых глазах плясали бесенята. Сегодня он какой-то совершенно другой! Я его таким не знала! Во-первых, его игра на фоно, во-вторых, бесшабашность! Сумасшедше-талантливый день: зима началась, я познакомилась с Шопеном, до сих пор внутри чистые звуки плещутся, пианист рядом шлёпает, причём пианист не маменькин сынок, а бесстрашный мачо… Как он придумал с трамваем, а? Просто жесть.

– Нет.

– Точно?

Я рассмеялась.

– Лёв… Можно ещё повторить!

И когда мы расставались на лестничной площадке, он ещё раз спросил:

– Ты точно не испугалась, Рябинка?

– Повторим? Прямо сейчас, да? Я готова! – Я повернула к лифту.

– Пообедаем сначала, о’кeй?

После обеда в вацапе пришло письмо:

Не будем больше стоять на пути трамвая. Потому что им рулит живой человек. Мы кого-то зверски перепугали. Поступили как дети.

Лев

Ну, что тут скажешь? Он прав. Ему полезно есть суп.

Я пила чай и вспоминала другие рельсы. Август прошлого года. Огромную луну, просеку, лес с дождевыми каплями на ветвях. Зайца, выскочившего из чащи. И парня с длинными девчоночьими ресницами… Как хорошо мне было в тот вечер и ночь… я была на седьмом небе рядом с этой огромной луной.

Захар совсем со мной перестал разговаривать. За последних два дня даже не взглянул ни разу. Но почему? Почему? Что я ему сделала? В чём провинилась?

Я закусила губу, чтоб не разреветься. И всё равно заревела.

Почему со мной Лёва, а не Захар?

Я не спорю, мне хорошо с Лёвой, с ним интересно, но как только Лёва исчезает за дверью, на меня наваливается пустота.

И меня притягивает к себе вселенская чёрная дыра.

Это Захар.

Не помню, как я очутилась в подъезде Кислицина. Обычный панельный дом. Такие называют хрущёвками. Захар жил здесь с рождения, и, наверно, его родители жили тут с их рождения, словом, дом был очень старый. Выщербленные лестничные площадки, узкие лестничные пролёты. Разномастные коврики у дверей. На подоконнике между третьим и четвёртым этажами два засохших цветка в ведёрках из-под майонеза. Кто-то их из квартиры выселил. Пусть бы сразу выбросил на помойку, они же теперь здесь мучаются, погибают от жажды. Кто их тут поливает?

Велосипед, прикованный к перилам цепью с замком. Я стою между третьим и четвёртым этажом у подоконника с дохлыми цветами. Я знаю, что Захар дома. Он мимо меня поднялся полчаса назад.

– Привет! – удивился, конечно. – Ты чё тут делаешь, Покровская?

– Так. Ничего.

– Ничё, так чё стоишь?

– Надо, вот и стою.

– Ждёшь кого?

– Просто стою.

– Ну, стой…

Слава богу, здесь он со мной разговаривает. Значит, только в школе не замечает. В школе я, наверно, невидимка.

Я не звоню в его двери. Я просто стою. Мне тут почему-то спокойно и хорошо. Почти как в августе при луне.

Вернулась с работы мать Захара. Стучит каблучками по ступенькам с сумкой в руке. Из сумки пачка молока выглядывает.

– Виолетта? Ты к Захару? А почему не заходишь?

– Нет, я не к нему, тётя Таня. Я просто стою. Знакомых жду.

– А, ну ладно. А то зашла бы.

– Спасибо, тёть Тань. В другой раз.

Мама Захара стройная, как девушка. А лицо почему-то уже в морщинках. Моя мама, наоборот, – лицо молодое, а фигура полная.

Я бы зашла с радостью. Но ведь Захар не хочет. А стоять тут я имею право. Я буду стоять тут хоть всю ночь. Он не имеет права меня отсюда прогнать.

– Я её не звал! – кричит Захар в прихожей. Наверное, его мать обо мне спросила. – Хочет – пусть стоит! Дура!

Я знаю, что дура. Ну и пусть. Зато Захар в двух шагах.

Я слышу, как он ходит. Как уносит кружку с чаем в свою комнату. Мне кажется, я даже слышу, как он сидит за компьютером. И гоняет фильмы по телефону. Мне казалось, что я слышу, как на его экране стреляют бандиты и от них отстреливаются герои разных сортов.

Мимо проходили соседи. Подозрительно косились на меня. Но я не пила пиво из банки. Я даже не курила. И меня не гнали.

Зазвонил телефон. Меня разыскивала мама. Девять вечера. За окном темнота, побелённая снегом. Я отклеилась от подоконника. Завтра приду сюда с бутылкой воды. Я полью эти бедные растения. Я возьму шефство над ними. Жаль, что Захар не нуждается в моём шефстве.

Я пришла. Нет, не на целый вечер. Полила цветы, поздоровалась с его мамой. Она опять за своё:

– Ты к Захару?

– Нет. Знакомых жду.

– А-а… А то заходи.

– Спасибо.

А вот и отец… Отца Захара я побаивалась. Он высокий суровый мужчина. На даче он почти никогда не улыбался. Я отвернулась к окну в надежде, что дядя Толя меня не узнает. Скорее всего, и не узнал. Мало ли в мире девчонок. Стоит тут одна… Греется в подъезде. Никому не мешает. Может, пережидает метель.

Через полмесяца цветы пошли на поправку, несмотря на время года, когда ничего не растёт. А к тем двум в пластмассовых ведёрках прибавилась ещё парочка. Их вынесли для спасения. Я цветочный МЧС, познакомьтесь.

Иногда я меняла дислокацию. Встречала Захара у спортивного клуба, где он занимался борьбой. Захар выходил с парнями, они прощались взмахами руки, потом Захар подходил ко мне.

– Чё, Покровская, опять мимо проходила?

– Угадал. Захар, ты почему в школе со мной перестал разговаривать?

– А о чём?

– О чём раньше. О чём в прошлом году. В позапрошлом.

– Ты же с этим… Капитоновым френдишь.

– Ну и что?

– Ну и ничё. Тебе чё, с ним скучно?

– Да нет, он интересный. Знает много.

– Рад за него. Передавай привет!

– Обязательно.

– Пока, Покровская! Береги здоровье!

– Пока, Кислицин! Цвети и пахни!

Однажды меня занесло на концерт. Я бродила по городу, пытаясь сочинить стихи о снежном холодном Захаре, и тут увидела афишу:

ALAI OLI В НАШЕМ ГОРОДЕ!

Что за группа Alai Oli? Ни разу про неё не слышала. Семьсот рублей у меня были, заплатила и зашла. Говорю же – я страшно любопытная.

На сцене вокалистка в моём любимом прикиде – чёрные брюки, чёрная майка – ей вполне можно было в майке ходить, потому что грудь у неё была маленькая. И если бы не голос, я бы вообще подумала, что это парень. Понятно, что и парень может тенором петь, как Витас, но на сцене была точно девушка. Вот такие мне нравятся – без выпендрёжа, почти без косметики, без рюх-кружавчиков… Левая рука от плеча до локтя в татуировке. На месте она не стояла, крутила так и эдак стойку микрофона. Пела классно! Мне её песни вполне… Хочу сказать, мне они понравились.

В огромном городе деревья сквозь асфальт прорастают корнями…

И ещё:

Мне не страшно в огромном Вавилоне[4]…

Лес вскинутых рук, сияющие глаза, улыбки, резкие звуки электрогитар, слова песен – иногда очень простых, иногда их можно было назвать поэзией – всё это заразило меня не весельем, нет, – радостью, силой, энергией, я, не ожидая ничьего приглашения, влилась в эту реку музыки… В полутьме никто не обращал на меня внимания, и я танцевала почти что внутри себя, и руки-ноги выделывали движения в такт движениям души, по-моему, это была гармония.

Прикольная группа! Один гитарист был в чёрной лыжной шапочке, шарф повязан на шее, а сам – в футболке, как и другой парень с гитарой… Я даже подумала, может, мне сделать заметку в «Юность города» об этой тусовке? Но вспомнила последний звонок из редакции, и как корреспондент сухо сказал: «хорошо, но…» – и распрощалась с этой затеей. Пусть застрелятся, я им писать ничего больше не буду. Пусть теперь обходятся без Виолетты Покровской. Они не знают, как много потеряли.

Я уже сказала, что не ждала ничьего приглашения «подёргаться», все вокруг незнакомые, и обстановка такая – танцуй, как нравится, будь сама собой, прыгай, летай, крутись на полу в брейк-дансе, никто слова не скажет… и я не сразу поняла, что ко мне обращаются.

– Эй… эй, Покровская!

Я даже расстроилась поначалу: ну, вот, и тут вычислили, вроде бы и город у нас не маленький, и район совершенно другой, далёкий от нашего, а знакомые и здесь объявились…

И вдруг я поняла, чей это голос! Замечательный, чудный голос! Мечты сбываются, понимаете, да?

Я подняла глаза.

– Захар! Привет!

– Чао-какао! Ты как тут очутилась?

– Так же, наверное, как и ты.

– А где твой… этот… Санчо Панса из тундры?

– Капитонов, что ли? Ты что, думаешь, мы нитка с иголкой?

– Ну.

– Ты ошибаешься. Мы с ним просто соседи.

– Да ты чё?

– Ты что, не знал?

– Откуда?

– Да он, наверное, дома. Не знаю!

– Слышь, Покровская, как ты похожа на эту… – большим пальцем Захар указал за спину, где на сцене верховодила залом вокалистка группы, – просто один в один. Давай мы её столкнём, а ты к микрофону встанешь.

– Давай! – я засмеялась. – Иди, сталкивай, а я посмотрю.

– Подожди. Спорим, ни один человек не догадается о подмене?

– А петь я что буду?

– А чё ты пела там, на железке?

– Тогда нам вдвоём петь придётся… Что-то там такое про две зимы и четыре весны…

Мы расхохотались.

Захар забросил мои руки себе на плечи, и мы потанцевали под спокойную, про любовь, песенку. В ней говорилось о том, что девушка ищет любовь, чтобы согреться зимой, но главное, чтобы согреть того, кого любит.

Ох, я так обрадовалась Захарычу, просто непередаваемо. Он был сейчас в футболке, тоже в синей, знает, что ему идёт этот цвет. Его привёл сюда приятель из спортивного клуба, Данила Коноплёв, Данила подсказал, что на Alai Oli нужно сходить, что группа классно поёт и всякое такое. Захар сообщил, что музыканты в первый раз в нашем городе, а девчонки, стоя практически под ногами певицы у сцены, подпевали, значит, знали слова её песен… значит, группа была уже вполне раскрученной. Наверное, ей Интернет помог раскрутиться. Вот чего я сижу дома с этим Лёвой и Цоем, отстаю от жизни, ходить надо во все места, включая злачные.

Захар по-прежнему непередаваемо хорош, ресницы, конечно, укоротились со времён детского сада, потому что лицо выросло, но они по-прежнему пушились и затеняли глаза. Спорт расширил его плечи, а лицо было до сих пор нежное, и только по краям верхней губы стали пробиваться чёрные усики. Говорят, девчонки любят парней мужественных, а этот… с нежным лицом… Что я нашла в нём, что?.. Ругаю себя, а что толку.

Захар слинял так же внезапно, как и появился, вместе со своим Данилой. Мог бы попрощаться вообще-то… Но, несмотря на то, что он не попрощался, в тот вечер я испытала настоящий кайф… Я с ним танцевала. И не знаю, чего больше было в этом кайфе: самообмана, равновесия, счастья, спокойствия.

Нет, только не спокойствия. Я долго не могла заснуть в эту ночь.

На следующий день я снова оказалась в подъезде «хрущёвки». Еле дождалась, когда уроки закончились, а потом ждала, когда кончится его тренировка. И дома я всё время взглядывала на часы. За полчаса до того времени, когда он был должен, по моему мнению, вернуться, помчалась в знакомый подъезд. Не могла я дома сидеть. Какое-то неведомое предчувствие гнало меня прочь.

Захар возвращался с тренировки с огромным рюкзаком за спиной. Там его форма, бутсы.

– Покровская, ты зайдёшь? – он даже не поздоровался. Ну да, в школе ведь виделись. Но он вообще не удивился, он как будто ожидал меня тут увидеть. Привык к этому, что ли? Я его к этому приучила.

– Нет.

Мне страшно хотелось зайти и одновременно страшно было заходить. Предчувствие не уходило и какое-то незнакомое волнение ощущалось во всём теле. И поэтому я боролась с собой.

– Заходи, я один.

– Я знаю. Нет.

Он подошёл к дверям, открыл ключом.

– Считаю до трёх… Раз… два… Зайдёшь?

Я медленно поднимаюсь по лестнице. На моём лице гордая маска верблюдицы. Я не ждала приглашения, и вообще я просто прохожу мимо его квартиры, прохожу на пятый этаж постоять там у подоконника. Но раз уж он зовёт меня, то сделаю одолжение, зайду на минутку. Захар стоит в дверях, ждёт. Рукой опёрся о косяк. Чёрные волосы собраны в хвост. Лицо серьёзное, без улыбки. Ему стало жалко стоящую у окна девушку. Вдруг она и ночью тут стоит. Он же не знает. Бездомная! Бездомная и безмозглая! Мне стыдно тут быть. Мне стыдно, что я зашла. Поэтому хочется плакать. И бежать на улицу. Но я захожу.

– Проходи.

– Я тут постою.

– Проходи, говорю!

– Спасибо, не надо.

– Ну, и стой в прихожей!

Он резко повернулся и ушёл в комнату, а я стояла, прислонясь к входной двери спиной, и вдыхала воздух, которым он дышит. Захар прошёл в кухню, слышно было, как зашумел чайник. В прихожей на вешалке тёплые куртки. С полки для шапок свесился вязаный шарф с бахромой. Этот шарф Захар носит под курткой в крутые морозы. А пока он обходится без шарфа. Я его хорошо помню. Я потрогала бахрому, погладила шарф. Потянула его и, когда он оказался в моих руках, укутала им шею.

– Держи.

Захар принёс чай. Он был горячий. Не Захар, чай. Из чашки поднимался пар.

– Спасибо.

У него в руках чашка – точно такая же, как у меня, с цветочками с двух сторон. Мы стояли друг против друга в тёмной прихожей и отхлёбывали чаёк.

– Тебе чё, холодно?

– Тепло.

– А зачем шарф взяла?

– Так просто.

Он был рядом, и меня трясло от его близости. Я передала ему пустую чашку.

– Спасибо. Я пойду.

– Ну, ладно. Давай, дуй.

Он приблизился ко мне, чтобы открыть двери, и взялся за замок. Его пальцы крутили колёсико замка, я стояла рядом и слышала его дыхание.

– Захар…

Он оглянулся.

– Чё?

И вдруг моя голова оказалась на его плече. Я не владела собой, понимаете, да?

– Ты чё, Покровская? Ты больная, точно.

Он говорил это, обнимая меня. Мы обнимались, как ненормальные, и целовались в тесной прихожей под куртками и шапками и шарфами, а потом я сделала усилие над собой и заставила выскользнуть из его объятий.

За мной захлопнулась дверь. Без «пока», «прощай», «до свиданья».

Я прислонилась к ней спиной, закусила губу, закрыла глаза. Боже! Боже! Боже! Что это было!!!

Стала медленно, ступенька за ступенькой, как будто читала страницу за страницей, спускаться с лестницы.

На лестничной площадке второго этажа сидела кошка. Она смотрела на меня с подозрением.

– Что? – тихо спросила я кошку. – Да, да, да! Целовалась, да!

Я засмеялась, а потом заплакала.

Я шла по улице и ревела от счастья. Я целовалась! С Захаром!

Прохожие не обращали на меня никакого внимания. Да и я на них – никакого!

Брела тихонько по направлению к центру. Берегла внутри себя, как хрустальную вазу, то волшебное состояние, ту невесомость, которые были в той близости…

Улицы становились всё многолюднее, всё шумнее. На местном «Арбате» – толпы людей. Фотографировались у ярко раскрашенных пластмассовых медведей в рост человека, болтали по мобильным телефонам. Дети носились с мороженым в руках. Влюблённая парочка плавно двигалась под тучей воздушных шаров. Эти шарики над ними были, как круглые цветные паруса. Парочка мечтала уплыть или улететь в страну одиноких влюблённых на этих малосильных шариках. Мужчина купил что-то крупное и важно шагал с большущей белой коробкой под мышкой. Ворона села на плечо чугунного коробейника. На лотке коробейника чугунные пирожки. Глупая птица, ничего тебе здесь не обломится! Толпа старшеклассников вывалилась из кафешки. Парни и девчонки о чём-то спорили, размахивали руками, ругались и смеялись одновременно.

Но всё это было как будто фоном, поверхностным и малозначительным. Главное же творилось у меня в душе.

Я вспоминала его руки, его плечи. Его терпкие поцелуи. Мне было жарко и холодно, я ощущала свою любовь каждой клеточкой тела, каждой клеточкой тела мне хотелось касаться Захара. Но я не чувствовала его любви, у него была только страсть, неожиданно родившаяся в этой тёмной тесной, душной от вещей прихожей. Да, да, только она. Я правильно сделала, что умчалась. И всё равно это было прекрасно.

Я вернулась домой и свалилась в кровать, крикнув на всякий случай:

– Меня не трогайте, ясно?

– Никто тебя и не трогает, – в комнату заглянула мама, – можно не кричать, а сказать спокойно.

– Извини, ма, – я сбавила тон и закрыла глаза. И поплыла по реке безумной взрослой мечты.

Всё, что случилось, было у меня внутри. Никуда не девалось. Вот как сорвёшь ромашку, зажмёшь в кулаке. Так и то событие. Всё зажалось во мне. И заполнило меня до краёв.

Утром я не зашла за Лёвой, как установилось у нас с начала учебного года. Вернее, я даже не заходила за ним, а выйдя на лестничную площадку, стучала два раза в гулкую железную дверь: бум-бум. Этого было достаточно. И сбегала вниз. На крыльце меня уже поджидал Лёва – он на лифте спускался быстрее меня. А я лифт не люблю. Когда я сажусь в него, у меня всегда мысль на обочине мозгов: вдруг застряну? Потому что со мной это уже было. В районе вырубили электричество, и я засела в лифте. Ой-ой-ой, никому не пожелаю. Я и сидела-то в нём пять минут всего, пока свет не дали, но решила, что я тут на всю жизнь, всё, похоронила себя, распрощалась со всем белым светом. А Лёва лифта не боялся, да у него вообще нервы крепкие. Мы здоровались:

– Привет!

– Привет!

И топали в школу, как дружные брат с сестрой.

А сегодня я не стала ему стучать и отправилась в школу одна, храня в себе хрустальные минуты близости с З.К. Я боялась их разбавлять пустяшными разговорами. И даже непустяшными симфониями – боялась.

Захар от меня шарахнулся, понимаете, да?

Утром мы встретились на крыльце школы – наши дома в разных сторонах света. Он увидел меня метров за тридцать, замедлил шаг, ждал, чтобы я прошла вперёд, думал, я его не заметила. А как понял, что я не то что его заметила, а уставилась на него и не собираюсь раньше него в школу забегать, медленно подошёл, ладонью эдак чёлку отбросил в сторону, пробормотал: «Привет» (не глядя в глаза) – и проскочил в здание. И лицо у него при этом вспыхнуло. Он такой был… он был сегодня необычайно красив. Я тоже струсила, как его увидела. У меня всё внутри прямо захолонуло, сердце стало биться, как сумасшедшая птица, и я хотела проскочить вперёд, но не могла оторвать взгляда от его лица, глядела, как заворожённая. И сердце у меня грохотало. Лицо Захара казалось таким одухотворённым! И я ждала, что он улыбнётся, что-нибудь скажет. А дождалась всего лишь еле слышного «Привет».

В школу он проскочил мимо меня. На наш этаж уж не знаю, прямо взлетел, а я медленно поднялась по лестнице и, когда добралась до третьего этажа, его спины в синем свитере уже не наблюдалось. В классе он сидел на своём месте, словно уже десять лет так провёл, даже книжка перед ним какая-то лежала, взглядом он упёрся в страницу.

Потрясённая, я села за парту, Лёвы, конечно, не было. Звонок прозвенел, началась физика – его нет. Потом кто-то в дверь постучал.

– Можно?

Лёвка нарисовался.

– Садись, – физик с укором посмотрел на него. – Капитонов?

– Да.

– Постарайся больше не опаздывать.

Лёвка сел и даже не взглянул в мою сторону. Обиделся. Руку он держал около уха, как будто отгораживался от меня ладонью. Пальцы у него длинные, тонкие. Пальцы пианиста. Целый урок обижался, а как прозвенел звонок, повернулся ко мне всем корпусом и спросил:

– В чём дело? А?

– Привет, Лёва. А что?

– Что… будто не знаешь, что… Почему не зашла? Я из-за тебя опоздал, ты догадалась, да? Ждал, пока ты в дверь стукнешь.

– Прости, – я смутилась и повторила ещё раз: – Прости. Настроения не было заходить.

– Предупреждать надо о настроении, – сказал Лёва и вышел из класса.

Всегда мне говорил:

– Выходим? – и мы вместе выходили и шли каждый по своим делам. А тут один.

Я пожала плечами и вообще не пошла на перемену. Сидела и пялилась в окно. Оно выходило на грандиозную стройку. Вырыли яму размером со стадион, и забивали сваи. Было видно, как из-под железной «бабы» вылетало маленькое чёрное облачко.

Обиду Лёвы я переживу.

Самое ужасное, что меня избегает Захар. Вот что пережить трудно. Я ещё поэтому никуда из класса не вышла.

Так прошёл целый день. Я сиднем сидела на своём месте, Захар и Лёва вылетали. Лёва обижался. Захар избегал…

Вечером я позвонила в железную дверь соседа. У нас в подъезде во всех квартирах двери железные (железный двадцать первый век), просто у многих это незаметно, потому что сверху они обиты фанерой, а у Капитоновых откровенное железо – дверь коричневая, в красивых чёрных разводах и сбоку, на косяке, красный глазок сигнализации. Словом, там всё серьёзно.

Открыл Лёва.

– Капитонов, ты меня простил? – с ходу спросила я.

Лёва пожал плечами, не зная, что и ответить, соображая, простил он меня или нет. Стоял и молчал, и мне показалось, что он даже хочет закрыть дверь перед моим носом и только из вежливости этого не делает.

– Подумаешь – опоздал. Все опаздывают, – добавила я.

– Иди сюда, Ветка.

Он взял меня за руку и увлёк по лестнице на площадку пониже, где был мусоропровод. Здесь полутемно, свет просачивался через узкое и низкое окошко. Лёва был в джинсовых шортах и полосатой футболке, и его прикид напоминал лето, август, когда мы общались, стоя каждый на своём балконе, как в птичьем гнезде.

– Я не поэтому злюсь, – сказал Лёва, глядя не на меня, а в сторону, и обкусывая ногти – была у него эта вредная привычка, особенно когда нервничал. – Не потому, что опоздал.

– А почему, Лёв?

– Я злюсь, потому что ты сходишь с ума из-за этого… длинноволосого. Думаешь, я ничего не вижу?

– А что? – я вспыхнула. – Ему идут длинные волосы. Даже очень.

– Да ладно! – Лёвка потряс рукой. На запястье была лечебная вязаная манжетка – растянул на физкультуре. – Волосы вообще не при чём. Пусть хоть до пят отращивает. Он тупой. Неужели не видишь?

Я снова вспыхнула.

– Почему ты так решил? У него что, на лбу написано?

– Вот именно: написано! Именно: на лбу. Интересная девушка влюбилась… в какое-то мурло.

– Эй, эй, полегче! – ох, как я разозлилась! Мне захотелось ударить Лёвку. Залепить изо всех сил затрещину. Если бы это был другой, не Лёва, он бы и получил! А Лёва… я и правда считала, что Лев Капитонов – мой друг. Он так же считал, об этом была записка в школе. Друга бить по лицу как-то не по-людски.

– Могу тебе зло и с уверенностью сказать, – проговорил Лёва, сощурившись и оставив в покое свои ногти, – через год-два ты будешь с удивлением или даже со смехом вспоминать своё сегодняшнее чувство.

– Да много ты понимаешь… эй, заполярный волк!

Лёва расхохотался.

– Заполярный волк! Прекрасно! Знаешь, а мне нравится эта кликуха. Возьму её себе в ники… Разрешишь?

– Разрешишь… – пробормотала я. – Да мне плевать, как хочешь!

– Вот послушай, Рябинка…

Лёва взял меня за руку и сжал её изо всех сил. И сказал, глядя прямо в глаза:

– Может быть, это жестоко, ты злишься на меня и думаешь: ах, это такая любовь, такая любовь, у меня не как у других. И я, и миллионы других думали так же, а потом смеялись.

– Ты? И ты думал так же?

– Представь себе.

– Ты влюблялся? У себя в Воркуте?

– А чему ты удивляешься? Все влюбляются. В Воркуте, конечно, холодновато, но люди там не ледышки. Но у меня всё кончено с той девушкой. А ты… люби, люби, пока любится и, пожалуйста, не смотри на меня, как на людоеда. Мне просто обидно, что объект Виолетты Покровской примитивен, как чайник.

– Лёва, не говори так. Лёвка, я не знаю. Не знаю, за что я его так люблю, – закусив губу, я беспомощно смотрела на парня с голубыми глазами. Да, да, Лёва прав, Кислицин не так интересен, как Капитонов. Он меньше знает, он почти не читает книг. В свободное время смотрит «стрелялки»… Но было обидно. За себя, за Захара.

– …Да, я понимаю – он не тот, в кого следовало бы влюбиться. Я понимаю, я глупа, но ты объясни мне, Лёва, почему так бывает? Почему я его люблю? Да, да, люблю! – глупо было притворяться. – Неужели потому, что любовь – зла? Нет, нет, Лёва, Захар хороший, он красивый и вообще… Знаешь, какой он хозяйственный! Строит дом, ловит рыбу… Ты не хочешь в кафе сбегать, погулять по городу, под дубом постоять?

– Под дубом – на глазах всего дома, родителей? – нет, не хочу. И потом – холодно.

Во время моей тирады Лёва насмешливо смотрел на меня. Смотрел так, как будто был намного старше и знал то, что неизвестно мне, малышке.

– Считай, что мы над дубом стоим. В кафе тоже не хочу – лень.

Лёва обнял себя руками – в коридоре было прохладно.

Я сползла по стене на пол и сидела на корточках, спрятав лицо в ладони, а потом просто села на плиточный пол.

– Э-э, Ветка, подожди. Так нельзя, встань.

Лёва поднял меня, прислонил, как куклу, к стене.

Около мусоропровода лежала пачка газет. Кто-то раз в неделю пачками выносил газеты, но не выбрасывал их в трубу, а оставлял на полу аккуратной стопкой. Чтобы все, кто хотел, просвещались. Только желающих почему-то не находилось. Лёва взял из кучи сразу несколько газет и постелил на пол.

Какой заботливый. С ума сойти.

– Теперь можешь садиться.

Я переложила газеты на нижнюю ступеньку лестницы, села. Лёва примостился рядом на корточках. Мимо нас тактично курсировал лифт – вверх-вниз, ни разу не остановившись на нашем этаже. Поговорили о классе, об учителях, о городе. Опустились даже до погоды. Мне страшно хотелось спросить Лёву о воркутинской девчонке, но я сдерживалась. Неудобно лезть в душу.

Поздно вечером зазвонил телефон. Я уже не дёргалась и не вздрагивала, когда он звонил. Знала, что не Захар. Кислицин отучил меня от своих звонков.

Звонил Лёва.

– Привет, соседка. Чем занимаешься?

– Бродского читаю. Слушай, у него в стихах так много пространства. Просто сплошной космос! Всё вокруг нас ограниченно. Включая пространство. А у Бродского – нет. У него оно бесконечное. У него в стихах весь мир, даже если он пишет об одном городе или деревне. Весь мир, вся вселенная, и время у него тоже вселенная. Я ни за что так не смогу писать, ни за что. Стихи у меня вообще стухли. Вот последний, навеянный, кстати тем же Иосифом:

Время больше пространства. Пространство – вещь.

Время же, в сущности, мысль о вещи.

Жизнь – форма времени. Карп и лещ —

сгустки его,[5]

Сгустки времени и похлеще:

Морская волна и твердь суши.

Сгусток времени даже смерть…[6]

Вчера написала. Что это? Разве стихи? Бред сивой кобылы.

– А играет у тебя что? – спросил Лев.

– Догадайся с трёх раз.

– Я с первого догадаюсь. Цой.

– Молодец.

– А у него как с пространством?

– О, у него и пространство, и время – всё есть.

– Надо мне его послушать внимательно.

– Послушай.

– Ага, хорошо. Не сегодня. Слушай, Ветка, чего звоню-то. Я тут в местной газете вычитал – у вас в театре «Севильский цирюльник» поставили. Сходим?

– Ты меня приглашаешь?

– А почему нет? Конечно!

В первый раз парень пригласил меня в театр!

– Хорошо, конечно, сходим!

– Слушай, прости за вопрос. У тебя, наверное, и юбка имеется?

– Представь себе, да.

– И туфли?

– И туфли.

Я сразу вспомнила и юбку, и туфли, довольно-таки старушечьи, которые мне мама купила для школы. Нет, у меня были и другие юбки, и платья были, разумеется, не такая я, в самом деле, золушка. Всё было… но вот беда – я из всего выросла, а мама боялась покупать мне что-либо без моего разрешения, а самой мне было не нужно!

– Наденешь это в театр? Что ты ходишь, как эта… как готка в чёрном всегда?

Надеть на себя вот это барахло – юбку и туфли? Мне в чёрных джинсах уютно! Джинсы – это мой стиль. У меня их несколько. И свитеров всяких, водолазок, футболок с рукавами и без – миллион. А кроссовок и кед – два миллиона.

– Я не люблю юбки.

– В театр в джинсах не пустят. Нет, пустят, конечно, но мне бы хотелось…

– Ладно, Лёв, я эту проблему решу.

– О’кей!

Бросив трубку, я тут же полезла в шкаф и всё, что нужно, отыскала. Нашлась и красная нарядная блузка с вырезом спереди и рюшами, как в чешуе, мама купила её на вырост, и вот я выросла, наконец. Напялила нелюбимые колготки. Придирчиво взглянула на себя в зеркало.

Да ничего там была девушка! Не хуже, чем в джинсах, правда! Я пожала плечами. Почему бы мне всё это не носить иногда? И мама бы порадовалась – то, что она купила, не пропадает даром.

Я достала косметичку и накрасила ресницы. Тронула губы помадой.

Всё! Достаточно! Целый час на это убила!

Была почти полночь. Родители спали. Я редко ложусь спать раньше двенадцати и в школу к восьми встаю с трудом. Интересно, сосед спит?

Если я звякну не по домашнему, а на мобильник – родителей Лёвкиных не испугаю, у него своя комната, они не услышат.

– Лёв! Спишь?

– Читаю.

– Лёв, выйди на площадку, я тебе что-то покажу. Буквально на минутку, лады?

– До завтра не подождёшь? Я уже в постели.

– Я бы подождала, если бы мы в соседних домах жили. Но ведь мы на одном квадратном метре!

– Ладно, выхожу, уговорила.

Конечно, я не скажу, что Лёва упал при виде моей юбки. Он на ногах крепко держится. Но удивился сильно.

Он осмотрел меня буквально как новогоднюю ёлку, только не он вокруг неё ходил, а я покружилась по его просьбе.

– Слушай, как всё-таки женщинам идут платья и юбки, – сказал он, удивлённо крутя башкой. – Ты совсем другая сейчас.

– Правда, что ли?

– Да. Ты сейчас, знаешь кто? – он потёр подбородок. – Ты сейчас настоящая Виолетта.

– Здрасьте! А была какая? Не настоящая?

– А была Ветка. Хорошего дерева рябины – но ветка!

– А сейчас я какого дерева?

– А сейчас ты вообще не дерево. Ты – сама по себе. Виолетта Покровская.

И он притянул меня к себе и клюнул куда-то в щёку.

И скрылся в дверях квартиры.

Хочешь быть счастливым – будь им. Очень правильно сказано. Слушайте! У меня всё нормально. Я, кажется, нравлюсь самому интересному человеку в классе. Лёве Капитонову. И кажется, он попытался меня поцеловать. Ух, ты! Просто круто! И всё, успокойся, Виолетта, будь счастливой! Только не хочу почему-то.

Мне ужасно, страшно, ненормально сильно захотелось, чтобы меня в прикиде кофта-юбка-туфли увидел Захар.

Так бы и побежала в его хрущёвский дом. Но тогда родители решат, что Покровская совсем сбрендила, ночью явилась. Если бы Кислицин жил дома один – точно бы побежала!

Сказала бы так:

– Раз ты меня в школе избегаешь, я пришла к тебе домой. Сейчас не удерёшь? Я похожа на огнедышащего дракона, от которого надо бежать?

Он бы сказал:

– Ты чё, Покровская? Ты больная, точно.

И мы стали бы опять целоваться.

Захар. Захар. Захар. Почему я оправдывалась перед Лёвой? Захар точно классный! Классный! Реально! Как мы бежали с ним от луны? Лёва бы стал от неё бежать? Да ни за что!

На следующий день вечером Лёва вручил мне билет в театр.

– Слушай, Рябинка. К сожалению, нам придётся пойти порознь. Потому что именно в этот день мне назначили прослушивание в музыкальном колледже.

– Да ладно, не парься. Что я, одна до театра не доберусь?

– Хотелось бы вместе. Ты подожди меня у входа. Или я подожду, если приду раньше. Билет – так, на всякий случай. Вдруг я в колледже задержусь?

И вот настал долгожданный театральный день, и я надела на себя юбку, блузку и даже нашла у мамы маленькую сумочку на длинном ремне. Но когда я подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть себя со всех сторон, случилась катастрофа. Она всегда случается неожиданно. Ещё и поэтому её последствия всегда ужасны.

Сломался каблук. То есть туфли, купленные мамой у китайских торговцев, оказались бракованными. И каблучок-то не очень высокий, но ведь без каблука – никак. Вроде бы и незаметно, а народ скажет: «Молодой человек с хромоножкой в театр явился». Я чуть не выругалась. И со злостью швырнула бракованную туфлю в угол. Никуда не пойду. Не хочу. Пусть провалится этот театр. Подумаешь, «Севильский цирюльник»! Да мы друг без друга проживём!

И вдруг меня осенило.

Отдам свой билет Захару! Пусть парни в театре встретятся и наконец-то познакомятся по-нормальному. И пусть Лёва поймёт, что Захар вовсе не дурак. Вдруг они даже подружатся… Я так давно хочу, чтобы они подружились. Это вообще моя мечта.

Я надела кроссовки, джинсы, куртку и помчалась к Захару. Я знала, у него сегодня не было тренировки. Во дворе уговорила какого-то мальчишку, чтобы он занёс билет в двадцать седьмую квартиру. Билет ещё дома завернула в тетрадочный лист и написала сверху:

Захар, это сегодня. В 19 часов. Театр оперы и балета.

Почему-то я была уверена, что Кислицин придёт. В школе он по-прежнему избегал меня. Но два или три раза я ловила на себе его странный взгляд – он оставался на мне дольше обычного. Взгляд гостил на моём лице.

К семи вечера на раздолбанном трамвае с таким же раздолбанным настроением я ехала в театр. В тех же джинсах, кроссовках, свитере. Лёва сказал, что в этом наряде я похожа на гота. Было когда-то такое направление. Готы любили всё чёрное…. Я тоже люблю. Практичный цвет и стройнит.

В театральных кассах очереди никакой, билеты в театр ведь заранее покупают. Но к счастью, они были – на последний ряд. Вот и ладненько. Возьму с краю на последний, встану в проход у стенки и буду наблюдать за общением одноклассников, каждый из которых мне по-своему дорог. Я очень надеялась, что они наконец-то выяснят отношения, и может быть, даже в самом деле будут дружить.

Лев уже сидел в кресле. Я еле отыскала его макушку. А когда он встал, чтобы пропустить какую-то юную зрительницу на её место, я увидела, что он нарядился в костюм с галстуком. Красивый и элегантный. Хороша бы я была рядом с ним в будничных джинсах и свитере! Он точно бы стал меня презирать или стесняться. Дурацкие туфли! Пусть провалятся все эти дурацкие китайские шмотки! Это из-за них меня нет рядом с элегантным молодым человеком. И ещё – в Лёвкиных руках я увидела цветы. Кажется, это были розы. Они что, предназначались мне? Потрясно! На какую-то секунду я пожалела, что отдала билет Захару. Пусть бы я была вместе с Лёвой даже в джинсах и кроссовках, пусть. Пусть бы он меня презирал, но я бы не лишилась роз! Мне ещё никто никогда не дарил роз и вообще цветов не дарил! С досады я стала кусать губы. Дурная привычка. Лёва, когда нервничает, ногти грызёт, я – губы кусаю. Не владеем собой.

С другой стороны ряда на «моё» место проходил Захар. Вот это да! Как будто сговорились: этот тоже в костюме, только без галстука, в синей сорочке. Лёва хорошие места купил – в середине. И вот выглаженный, вылизанный Захар пробирался в середину. Он надеялся увидеть меня и, конечно, искал моё лицо среди множества других. И вдруг увидел… совсем не меня, и по мере того, как он подходил к Лёве, его лицо застывало.

В следующий момент я увидела, как два молодых, высоких, весьма недурных собой человека из середины десятого ряда расходились в разные стороны. В руках Лёвы уже не было роз. Бросил их на кресло.

Грянул оркестр. Под бравурную музыку Россини раздвинулся занавес.

Всё первое действие я тупо просидела, ничего не слыша и не видя перед собой. Я была слепа и почти глуха. Музыка доносилась слабо, издалека, откуда-то из Китая. Плакать не хотелось, внутри было сухо. Все мечты засыпало песком, и я вдруг осознала, что сегодня в моей жизни кончилось что-то очень хорошее, светлое. Кончилось по моей же вине. Как будто в ярко освещённой комнате сильно, до полутьмы, притушили свет.

После антракта в зрительный зал я не вернулась. Зачем? Всё равно Бомарше и Россини не поднимут мне настроение, хотя они очень постарались в своё время. Домой – на трамвае, на лифте. Мимо квартиры Капитоновых на цыпочках. Вдруг Лёва услышит шаги, откроет дверь, а тут – я с рожей предательницы. И он на меня посмотрит, эдак сощурившись, ничего не скажет и просто закроет дверь. Закроет для меня навсегда. Потому что перед предателями двери всегда закрывают.

Прокравшись в свою комнату, включила Цоя на всю громкость и опять же тупо, как в театре, сидела, глядя перед собой пустыми глазами.

Мать заглянула с криком:

– Выключи!

Я не ответила, даже не подняла головы. Пошла она…

Мать подскочила к компьютеру и выдернула шнур из розетки.

Когда твоя деву…

Цой замолчал.

Я тупо ждала звонка. Нет, не Захара. Ждала, что может, Лёва позвонит с упрёком, может, спросит как тогда в классе: «В чём дело»? И мы разрулим ситуацию.

Увы…

На следующий день место рядом со мной за партой зияло пустотой. От него веяло ледяной пропастью. Я, конечно, переживала, предчувствие было дурное. Но всё же надеялась, что Лёва просто опоздает, как уже было. Утром я опять не постучала к нему – после вчерашнего это было бы наглостью. В школу добиралась одна. Опоздает, войдёт в класс, взглянет на меня, как ошпарит… Пусть хоть как взглянет, я перенесу. Пусть он даже меня побьёт. Подумав об этом, я усмехнулась. Такой человек, как Лёвка Капитонов, бьёт девчонку? Легче было бы представить, как из моей школьной сумки выползает динозавр, напевая песенку Цоя, или даже что весь мир переворачивается вверх тормашками. Капитонов даже пальчиком не тронет девчонку, это как дважды два ясно. Но пусть бы он со мной хоть что делал, презрением уничтожал, взглядом. Лишь бы по прошествии недели, месяца всё оставалось, как раньше. Когда-нибудь он ведь сможет меня простить? А?

Прозвенел звонок, кончилась алгебра. Я вышла из класса, удивляясь тому, что Капитонов всё-таки не явился. Ясное дело, вчера он сильно расстроился. Расстроился? Мягко сказано. Он на меня разозлился! И это мягко. Он на меня разъярился! Но ведь не заболел же из-за одной дуры. Двери соседнего, 10 «Б» были закрыты, параллельный класс ещё не отпустили с урока. И вот дверь распахнулась, на перемену стали выходить парни и девчонки. Пашка Винталёв, Алка Китаева… И вдруг… вдруг…

Что это? Что?!

Из дверей 10 «Б», болтая о чём-то с Аней Водонаевой, вышел… Лев Капитонов.

Я не верила глазам.

Встретившись со мной взглядом, Лёва вежливо поздоровался кивком головы и продолжал разговаривать с Аней.

Впечатление было грандиозным. Я стояла как вкопанная и словно оплёванная со всех сторон. Водонаева глянула на меня, и в её взгляде я узнала себя, когда я проходила мимо девчонок вместе с Лёвкой в первые дни сентября. Взгляд, полный превосходства и презрения.

Тут же все узнали, что Лёвка перешёл в параллельный десятый. Разве такое событие скроешь?

Никто из девчонок не посочувствовал мне. Понятно – я же к ним с пренебрежением относилась. «Относись к другим так, как хочешь, чтобы они к тебе относились». Это из Библии, это все знают. И я знала, давно знала, только почему-то не следовала этому правилу. Я заслужила от одноклассниц лишь злорадство. Некоторые ухмылялись прямо в лицо. Только одна – есть у нас такая сердобольная Аля Королькова, с брекетами на зубах, обняла меня на перемене, тихонько подойдя сзади, и спросила:

– Ветка, что случилось? Ты его прогнала? Или чем-то сильно-сильно обидела? Почему он от нас ушёл?

– Отвянь, – я сбросила с плеч её руку.

А Лариса Григорьевна на литературе сказала с сожалением и упрёком, в упор глядя на Тимку Певченко:

– Тимофей. Это, наверное, из-за тебя Лев Капитонов перешёл в параллельный класс?

– А чего я? Я-то при чём, Лариса Григорьевна? Это вы Покровскую спрашивайте. Это она его довела.

Он прав.

– Очень зря, – укоряющий взгляд классной перелетел на меня. – Такой серьёзный человек. Правда, Виолетта?

Я пожала плечами.

Серьёзный человек! Смешная характеристика. Как будто она о чём-то говорит.

Захар пересел ко мне. Не спросил – можно, нельзя. Сел молча, как только прозвенел звонок на второй урок. А потом, глядя на учительницу, выставил передо мной спортивный кулак. Под партой его просунул, чтобы другие не видели.

– Покровская, я тебя убью за вчерашнее, – зверски прошептал он.

– Прости, – шёпотом ответила я.

Понятное дело, за театр и Лёва готов был меня убить.

Он почти сделал это.

Захар мне театр простил. Лёва не простит никогда. У меня даже нет возможности перед ним извиниться.

Была ли я рада, что Захар пересел ко мне? Что за вопрос! Я была счастлива! Но к счастью примешивалась горечь. Говорят: ложка дёгтя в бочке мёда. Вот у меня также было. Мой мёд ужасно горчил.

Когда в школе или дома на лестничной площадке я встречала Лёву и он вежливо здоровался со мной, у меня горестно сжималось сердце. Он никогда не разговаривал, просто вежливо здоровался, понимаете, да? Один раз в школе при встрече с ним у меня из рук выпал учебник. Он поднял его и с вежливейшей улыбкой подал мне. Я ненавижу эту его сладкую вежливую улыбку.

Вот и всё его внимание теперь. И я больше никогда не услышу обращённое ко мне: «Рябинка!»

И когда в музыкальном классе он играл на фоно после уроков, я, как собака, стояла за дверью и слушала чудные звуки.

Вот так однажды и застукал меня Захар.

– Эй, Вета! Ты чё тут?

Я прижала палец к губам. Прошептала:

– Тише. Слушаю. Музыка.

– А-а… А кто это там бряцает?

Захар взялся за ручку, чтобы открыть дверь, но я прижала её своим телом.

– Не надо мешать.

– Я тихонько посмотрю.

Он отодвинул меня от дверей и заглянул. Увидев Лёву, тут же захлопнул её. На лице его появилось надменное выражение. Даже не знала, что у него может быть такое лицо. Как у верблюда. Да, того самого, знакомого нашего.

– Ты, Покровская, музыку любишь или его? – посмотрел на меня свысока.

– Тебя, – ответила я. И тут моё сердце сжалось.

– Чё? Чё ты сказала?

– Тебя, – повторила я. А внутри опять заскреблось: «Да что ты?»

– Чё ты сказала, Покровская?

– Ты слышал.

– А мне чё делать?

– Не знаю.

Захар взял мою руку и поднёс к лицу. Моей рукой он протёр свои сухие щёки, лоб. Подержал ладонь около губ. Подышал в неё, как дышат на руки во время мороза.

Я отняла руку.

– Захар…

– Ну, я Захар, – прошептал он, – а чё?

– Мне домой нужно.

– Да мне тоже. Я ведь тебя не держу, – сказал он и снова взял меня за руку. Крепко сжал.

– Тогда пойдём?

– Пойдём.

Мы оделись, вместе вышли на крыльцо. Он двери открыл и подождал, пока я выйду. Потрясающе! Умеет, оказывается, вежливым быть! Мог бы и одеться помочь в таком случае.

Мы живём в разных концах света, я уже говорила. Разошлись. Вот что было странно: я хотела, чтобы мы разошлись. И как можно быстрее!

Оглянулась.

И он оглянулся. И помахал мне рукой в чёрной перчатке. При этом улыбался, как ненормальный.

Я заскрипела по снегу сапожками на каблучках. Скрип был неуверенный. Скрип – остановка. Скрип-скрип – опять остановка. Что-то мешало мне жить и направлять свои стопы домой. Какая-то мысль не давала покоя.

И тут я остановилась как вкопанная. Снег перестал скрипеть. До меня, наконец, дошло.

Я сказала ему: «ТЕБЯ».

Я призналась ему в любви. Да, да! Несомненно! Вот почему он улыбался.

Но ведь это неправда! Ведь после того, как я сказала «ТЕБЯ», моё сердце, сжавшись, ответило: «НЕТ! Это уже не так!»

Это стало неправдой несколько дней назад.

Или… всё-таки правда?

Я повернулась и бросилась бежать обратно в школу.

Влетела на третий школьный этаж, к тем же дверям, за которым бушевал Шопен – я уже знала, что это Шопен.

Я опустилась на пол, опершись спиной на дверь музыкального кабинета. Рядом бросила рюкзачок. Сидела, подобрав под себя колени. А потом положила рюкзак на колени, уткнувшись в него, заревела. Шопен пробирался в меня и звенел там струящийся, юный, летучий. Я плакала от неправды. Я всё-таки обманула Захара. Хотя… нет, я не понимала ни-че-го. Знала только одно: неделю назад, перед театром, признание «люблю тебя» по отношению к Захару было бы чистейшей правдой. Всего неделю назад! Но сейчас, когда Лёва ушёл в другой класс, и виной этому была я, всё оказалось совсем не так.

Но почему?

Музыка смолкла.

Я вскочила и, схватив рюкзак, рванула вниз.

Мне вовсе не нужно, чтобы Капитонов меня видел.

Лёвка шагал впереди меня рядом с учительницей музыки. Я нарочно пропустила их вперёд, спрятавшись за углом кафешки. Мне хотелось посмотреть на Капитонова хотя бы со спины, хотелось узнать о его настроении. Да! Я коварно подслушивала! Я была такая же, как Зоя Васильевна – шпионка!

– Мне кажется, – говорил Лёва Светлане Евгеньевне, – мне стоило бы родиться где-нибудь в Австрии или в Венгрии в конце восемнадцатого века. Как раз творил Моцарт и недавно скончался Гайдн…

– И творил Бетховен, и Шопен начинал блистать, – с энтузиазмом подхватила Светлана Евгеньевна.

Их плечи соприкасались. Никаких наушников у Капитонова не было. Обычно они всегда при нём, если не в ушах, то перекинуты через шею. Сейчас ему не нужна была музыка, потому что рядом звучал голос Светланы Евгеньевны!

Я кусала губы от ревности и бессилия.

– А в начале девятнадцатого ворожил Паганини! – спокойно, но как-то восторженно-спокойно продолжал Лёвка. – Говорят, его скрипка была от дьявола. А может быть, от Бога? Может, его современники ошибались? Хотелось бы послушать! Почему я родился на двести лет позже?

– Я знаю, почему. Ты родился для двадцать первого века, Лёва. Ты очень талантлив.

И снова они столкнулись плечами! Да что такое! Они же нарочно сталкиваются! Им нравится!

– Спасибо.

– А ты знаешь, у меня есть подлинные ноты Мендельсона, – сообщила Светлана Евгеньевна в следующий момент.

От удивления Лёвка даже приостановился. Я чуть не воткнулась в его спину в сером пуховике.

– Да? Неужели? Такой антиквариат? Откуда?

– Мне подарил их один человек. Ещё когда я училась в консерватории. Они были изданы в Германии почти два века назад.

– Вот это да! Да вы же настоящая богачка!

– Согласна. Когда я была помоложе…

– Простите… – опять остановка. – А сколько вам лет?

– Много, Лёва, много. И это неважно. Так вот, я представляла себя в длинном платье с локонами, сидящей за старинным роялем.

– Представляю: горят свечи в бронзовом подсвечнике, вы играете Мендельсона и переноситесь на двести лет назад. Чудесно! Вы мне их покажете?

– Конечно. Я тебе их сыграю.

Светлана Евгеньевна в белом длинном платье… бронзовые подсвечники… свечи… Всё это оживало и в моей фантазии…

Я шла за ними, как собачонка, и так завидовала Светлане Евгеньевне, что в кровь искусала губы.

– Спасибо. А как вы очутились в нашей школе?

Ответа на Лёвин вопрос я не услышала, потому что они стали переходить улицу, а передо мной зажёгся красный, и тысячное стадо машин рванулось с дикой скоростью по мостовой, отрезая моё преследование.

Светлана Евгеньевна… раньше я не обращала внимания на учительницу музыки. У нас предмета «музыка» уже не было.

Я вдруг только сейчас осознала, что она молода. И что Лёва запросто может в неё влюбиться. Но ведь он мог влюбиться в меня! В меня, если бы не ошибка в театре. Говорят, ошибки можно исправить. Но как? Как мне её исправить?

В следующие три дня в кабинете музыки играли на фоно в четыре руки. Конечно же, Мендельсон со старинных нот тоже звучал… Его музыка была не похожа на музыку Шопена, она более задумчива, более рассеяна, паузы между музыкальными фразами длились дольше, но романтический настрой был одинаков. Оба писали музыку о любви. О том, что меня волновало сейчас больше всего на свете.

Я по-прежнему сидела на полу за дверью музыкального класса. Но до этого устраивала театр для Захара. Делала вид, что ухожу – одевалась, прощалась с ним на крыльце, махала рукой на прощанье.

И – и назад, в своё жёсткое «кресло» под дверью.

– Покровская, что ты тут сидишь? Я уже несколько дней за тобой наблюдаю. Поднимись. Сидеть на полу неприлично.

Завуч Ираида Петровна проходила мимо. Она подала мне руку, помогая подняться.

– Что тут происходит?

– Ничего. Я музыку слушаю.

С Ираидой Петровной мы были хорошо знакомы, она у нас химию преподавала.

– Но почему же музыку нужно слушать, сидя на полу? – удивилась учительница.

– А в скандинавских школах все дети сидят на полу, – сказала я, отряхивая джинсы.

– Можно подумать, скандинавские страны бедные, – завуч язвительно ухмыльнулась.

– Нет, у них есть стулья. Но сидеть на полу для них в кайф.

– Можно подумать, ты там была.

– Нет. Видела в фильмах.

– А почему ты не внутри? Что, не пускают?

– Чтоб не мешать креативу.

Ираида Ивановна поморщилась.

– Креативу… всё по-иностранному, по-иностранному. А ты скажи по-русски, Виолетта: чтоб не мешать творчеству.

– Чтоб не мешать… да.

– Как ты можешь мешать? Ты же очень воспитанная девочка. (Неужели? Я не замечала за собой особой воспитанности.) А кто там, кстати, играет? – Ираида Петровна улыбнулась, покачала головой. – И как хорошо играет! Да это профессионал! А? – спросила она у меня.

– Это Светлана Евгеньевна.

Почему-то я не сказала про Лёву. А потом я и в самом деле – сомневалась, кто там, за клавишами. Они же оба… это… лауреаты.

– Молодец наша молодая учительница. Жалко, что уходит от нас.

– Уходит? Куда?

– В музыкальный колледж, концертмейстером.

А как же Лёва? Кто ж его пустит за фортепьяно?

Ираида Петровна смело, по-хозяйски, распахнула двери. Музыка смолкла.

– Заходи, Виолетта! – пригласила меня завуч.

Я услышала это уже на лестнице. Я сбежала.

Запел мой телефончик.

Перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, я нажала на кнопку приёма.

Смс от Захарыча.

«Приходи ко мне в гости сегодня».

Ответ я отшлёпала на крыльце. «Не могу. Спасибо. В другой раз.»

Что?! Ведь именно о таком смс я мечтала месяц назад!

Вечером, вернувшись из магазина, куда меня посылала мама, я влетела в подъезд. Проскочила два лестничных марша и на втором этаже вызвала лифт несмотря на страх перед ним. Со мной это случается. Влетаю с улицы с разгону и не хочу останавливаться у кнопки, несусь дальше, пока хватает порыва. Лифт подъехал, раскрылся передо мной во всю улыбчивую пасть. Внутри кто-то был. Шагнув, я подняла глаза.

Капитонов!

– Добрый вечер, – поздоровался он и слегка мне поклонился.

Официально. Сухо. Он, что, диктор программы «Время»? Лицо с намёком вежливой улыбки. Длинная шея обмотана длинным вязаным шарфом.

– Привет, – сдержанно ответила я.

Мы не смотрели друг на друга. А мне так хотелось взглянуть на него, но взглянуть на мягкого, доброго юношу с голубыми глазами. А сейчас – я видела – его глаза прятались в жёсткие щёлки. По коленкам бьёт тонкая нотная папка на длинных шнурках.

Чужие люди в лифте подпирали противоположные стенки.

«Скажи что-нибудь! Что-нибудь скажи! Что-нибудь!» – молча молила я.

Телепатия – великое дело.

– Как дела? – спросили от противоположной стены. О, какой же далёкой была эта стена! Человеку разжали зубы ножом.

– Да нормально.

Проще сказать, что всё нормально, чем объяснять, почему так плохо.

Господи, как же долго ехать до восьмого! Целую вечность!

Конечная остановка.

Каждый своим ключом открывает свою дверь.

Вот и приехали.

Что мне сделать, чтоб он меня простил? Ну что сделать? Что?

Мейкап у меня всегда на лице. Назавтра джинсы и свитер были отложены в сторону. Оделась просто, как Джулия Робертс, когда она пришла к Хью Гранту в книжный магазин[7]. Вся такая не «Дольче и Габбана», но особенная, не всегдашняя, притопала в школу.

– Покровская, это ты чё ли?

Захар посмотрел на меня и протёр глаза. Снова посмотрел и снова протёр.

– Слышь, да ты ещё и красивая!

– Вот те на! А ты что, не знал? А ещё какая?

– Умная, ясно дело. Ты меня ловишь в сети?

– А ты ещё не там?

– Ещё не совсем. На полпути. Муха ты эдакая.

– Наверное, ты имеешь в виду, что я – паук. А муха – это ты.

– Точно-точно, паук. Паучиха. А я тогда – комарик, – Захар засмеялся.

– Считай, что тебя ловлю. Тебя, другого, третьего.

– Чё-о? Чё-то я не врубился.

– Я не только тебе хочу нравиться, – сказала честно.

– Слышь, Покровская. Я так не играю, – Захар скривил губы.

На перемене услышала, как Серёга Пяльцев сказал Вовке Айпину:

– Всё-таки как хорошо, когда женщина в юбке.

Обо мне, о ком же ещё. Да, я женщина. Выкинуть, что ли, джинсы в окошко?

Я прогуливалась мимо 10 «Б» и, понятное дело, кого мне до жути хотелось встретить. Пусть Лёва посмотрит, что я могу быть другой. Могу быть девушкой, женщиной. Может, тогда он изменит своё отношение и простит меня всё-таки? Перекинулась двумя словами с Водонаевой – речь шла о моём наряде, конечно. Она тоже посоветовала джинсы отправить на свалку.

Говорила я с Аней, а сама всё поглядывала в проём открытой двери соседнего класса – ну где там Лёвка-то, где? Для кого я сюрприз приготовила, где Капитонов.

– Ты Капитонова высматриваешь? – догадалась Аня. – Его нет.

– А где же он?

– Не знаю. А тебе, что, без него скучно?

– Не знаю. Кажется… – я вздохнула и взглянула на Аню почти виновато.

– А Захар? Ты больше не любишь Захара? – Аня оттащила меня к подоконнику, поставила перед собой и посмотрела на меня с ужасом, как на преступницу.

– Ань, я не знаю, – я отвела взгляд. – Может быть, нет?

Как будто она могла ответить!

– Шутишь?

– Не могу в себе разобраться.

– Ну ты и штучка, Покровская! – Аня покрутила головой. – Зайди после школы к Капитонову, спроси, в чём дело, вы же соседи. И мне сообщи в «Контакте». Мне тоже интересно, почему отличники прогуливают. Слушай, может он в 10 «В» перешёл? – Аня рассмеялась.

– Не могу зайти. Я стесняюсь его, Аня.

Анька расхохоталась:

– В тебе стеснения, Ветка, как во мне – африканской крови.

Вот напрасно она так думает. Только, может, это не стеснение, а что-то другое?

Лёвы нет в школе.

Значит и музыки не будет, ясное дело, но после уроков я всё-таки подёргала дверь музыкального кабинета. Вдруг он прячется от меня здесь?

Заперто.

И его сердце заперто.

Но музыку слушать буду! Сидеть под дверью буду! Кто запретит?

Стоп! А может, он заболел? Вот я тупая: вчера в лифте он кутался в шарф. И кашлянул два раза.

Эта мысль меня неожиданно успокоила. Я ухватилась за неё, как за соломинку. Простуда – это не страшно. Пройдёт дня три-четыре, и я его снова увижу. Переживу как-нибудь. Ох, как же это долго – четыре дня. К нему домой зайти, справиться о здоровье? Нет, не пойду. Я с Захаром унижалась, с Лёвой – не буду.

Пролетело не три, не четыре дня. Неделя. Лёвы по-прежнему не было в школе.

С Захаром мы теперь запросто ходили в буфет. Пили чай с булками. Сидели за одной партой. Ему понравилось со мной сидеть. Я снабжала его запасной ручкой, потому что он свою то забывал, то она не писала; учебниками – ему было лень их таскать; мелкой денежкой – на пирожки. На уроках наши локти соприкасались. Мы иногда толкались локтями. Иногда своей лапой в зимней кроссовке он наступал мне на ногу. Как будто невзначай. То есть он со мной не сильно, но заигрывал. К моему ужасу мой локоть оставался глухим. И нога просто выползала из-под его кроссовки. Ничто меня больше не жгло. Электричества между нами не пробегало. Мы стали просто друзьями.

Но что случилось? Почему он перестал меня волновать? Ведь он же прежний – его лицо с тёмными глазами и чёлкой, спадающей на лоб – такое же смазливое, нежное, без всяких юношеских прыщей. Такие же спутанные длинные ресничища, как чёрные пушистые снежинки. Всё прежнее! Я даже могу подёргать его за ресницы, как тогда, в детском саду, скорее всего, он мне разрешит это проделать. Но… никакого желания!

Что же такое любовь? Нечто недостижимое? Вот я достигла своей цели, и Захар, который раньше не особо-то глядел на меня, сидит со мной, таскает мой рюкзак из кабинета в кабинет, открывает передо мной двери, а я… стала глуха. Мне не интересно с ним, я скучаю, теперь меня влечёт музыка и… и… другой человек. Что ж, у меня появилась иная цель? Капитонов? Но разве это правильно, разве честно? Или – произошла перезагрузка сердца, чего я так хотела в начале учебного года? Меня кто-то услышал там, наверху? Перезагрузил?

Сейчас у меня полное затмение сердца[8].

Капитонова нет в школе, и мне плохо. Тоскливо. Одиноко.

– Ветка, ты задачку по геометрии решила? – спрашивает Захар. – Скатать дай чё ли!

Я скучно подаю ему тетрадь.

Вот что самое интересное. Мы живём с Лёвой на одной лестничной площадке. И что мне стоит выйти, стукнуть в двери, а Лёва возникнет на пороге. Даже больной, с перевязанным шарфом горлом, он выйдет. Спрашивай его тогда о чём угодно. Он ответит! Пусть даже официально, но на поставленные вопросы ответит – он ведь вежливый и воспитанный молодой человек. Но откуда-то на палочке прискакала гордость. Талдычит: не смей! Нельзя! Ты девушка, он парень, не ходи к нему, слышишь? А позвонить? И этого дама с задранным носом не разрешает. Позволила мне лишь смс кинуть. И то раздумывала два часа.

Поправляйся!

«Поправляйся» – беспроигрышный вариант. Если бы я ошибалась, он бы ответил: «Я здоров». Если болен: «Хорошо». Или что-то похожее.

Но ответом было молчание. Это молчание звучало громче всего. Это была катастрофа. Он не ответил, и нет мне теперь навеки покоя. А гордость моя так и пышет негодованием.

Мне теперь ничего не остаётся делать, как стучать в двери. Чтобы он что-то всё же сказал. Иначе я просто умру от стыда.

Засунув гордость в карман, я решительно вышла на лестничную площадку. Позвонила в семьдесят седьмую квартиру. Я просто узнаю из первых уст, в чём дело. И всё. Гордость, заткнись в кармане!

За дверью тишина. Дома Лёвы нет. Звоню через час. Тишина. Я вся извелась, пока раз пять бегала через площадку трезвонить в соседские двери.

Может быть, теперь он перешёл вообще в другую школу?

В седьмом часу вечера мне открыла Лёвина мама. Она только что вернулась с работы. Один её сапожок был снят с ноги, а на другом расстёгнута молния.

– Здравствуйте, тётя Вика. А можно Лёву?

– А его нет, Виолетта.

– А где он?

– Он теперь допоздна задерживается, курс нагоняет.

– Что-что нагоняет? Где?

– Ты что, не знаешь? Он тебе не сказал? Он в музыкальный колледж перевёлся. Долго этого добивался.

– В колледж? – мне опять дали под дых. – Он перешёл в колледж?

– Да, в музыкальный. Что-то ему передать?

– Нет, не надо, спасибо. До свиданья.

– До свиданья, Виолетта. Заходи.

Тётя Вика, Лёвина мама, тихонько закрыла дверь за моей спиной.

Я вся потухла, уже потухшая. Притихла, уже притихшая.

– А Светлана Евгеньевна? – спросила я, перед тем как войти в нашу квартиру.

Некого было спрашивать.

– Это я так. Извините, – сказала я никому.

Она тоже работает в колледже. Мне ведь уже доложили.

Ничего я не понимаю.

Скоро новый год. Вырастает снег. Растёт и растёт. На земле, на деревьях. И земля и деревья толстеют не по дням, по часам. Стало светло и чисто. А деревья обрадовались! Принарядились в белые меха с бриллиантами. Согрелись, ветви уже не дрожат. Застыли в тепле, разомлели. Дуб за моим окном один чернел и от стужи тряс ветками. Как старик-богатырь хорохорился: мне не холодно и бриллианты мне ни к чему. И отгонял от себя снежинок. Прочь. Не нужны.

Я брожу под окнами музыкального колледжа. Он тонет в звуках. Просто музыкальный какой-то улей.

Фортепьяно, скрипка, труба, флейта, поющие голоса. Я возвращаюсь к «фортепьянному» окну. Оно на третьем этаже, рядом с водосточной трубой. Может, это Лёва играет? Что за музыка такая чудесно-прекрасная, такая искристая, созвучная скрипящему снегу – не знаю.

Двери колледжа распахнулись. Крыльцо светлое – фонарь нацелен прямо на него. В конусе голубого прохладного света порхают снежинки. Казалось, что все они, летящие с неба, стараются попасть в него, чтобы показать весь свой модельный ряд.

Из дверей показались двое. Парень придержал дверь и пропустил вперёд девушку.

Он. Тот, кого я ждала. Он не один.

Они. Я их так боялась увидеть вдвоём.

Лёва + Светлана Евгеньевна.

Тешу себе надеждой, что между ними ничего не может быть. Лёве пятнадцать, как и мне. А она после консерватории, девушка-старушка. Что я волнуюсь?

Ничего. Не. Понимаю. Главное, себя не понимаю.

Полное затмение сердца.

Продолжение следует.

Примечания

1

Sky – небо анг. (Здесь и далее прим. автора).

2

Аркадий Вятча́нин (род. 1984) – российский пловец, выступающий в плавании на спине, многократный чемпион Европы, многократный призёр чемпионатов мира.

3

Через две зимы – песня на стихи М. Пляцковского (прим. ред.).

4

Про Ману Чао – песня на стихи О. Маркес (прим. ред.).

5

Отрывок из стихотворения И. Бродского «Колыбельная Трескового мыса».

6

Стихи Алисы Инеевой.

7

Фильм «Ноттинг Хилл».

8

Название песни «Total Eclipse of the heart».

Content

Елена Габова
Затмение сердца

Примечания