Валерий Туринов

Василевс

© Туринов В. И., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

* * *

Туринов Валерий Игнатьевич

Об авторе

Валерий Игнатьевич Туринов родился и вырос в Сибири, в Кемеровской области. После службы в армии поступил в МИСиС, окончил его в 1969 году по специальности «полупроводниковые приборы» и был распределён на работу в город Ригу. Проработав там три года, поступил в аспирантуру МИСиС на кафедру физики полупроводников. После окончания аспирантуры и защиты диссертации в 1977 году получил учёную степень к. т. н. и был распределён на работу научным сотрудником в НПП «Исток» в городе Фрязино Московской области. Казалось бы, никакого отношения к истории и к литературе всё это не имеет, но каждый автор приходит в литературу своим путём, зачастую очень извилистым.

Начиная со студенчества, работая в геологических экспедициях летом на каникулах, Валерий Игнатьевич объездил Сибирь и Дальний Восток. В экспедициях вёл дневники, постепенно оттачивая стиль художественных приёмов, а сами поездки пробудили интерес к изучению истории не только Сибири, но и всего государства Российского, а затем – и к прошлому Европы.

Особенный интерес вызывали XVI–XVII вв. – эпоха становления национальных европейских государств и связанные с этим войны. Вот почему осенью, зимой и весной Валерий Игнатьевич, как правило, пропадал в РГБ (Российской государственной библиотеке), собирал по крупицам в источниках судьбы людей, оставивших заметный след в той эпохе, но по какой-то причине малоизвестных сейчас, а то и вообще забытых.

К числу таких исторических личностей относится и француз Понтус де ла Гарди родом из провинции Лангедок на юге Франции. Он дослужился до звания фельдмаршала в Швеции, прожил яркую, насыщенную событиями жизнь. Этот человек заслуживал того, чтобы создать роман о нём!

Сбором материалов в РГБ дело не ограничилось. Изучая жизнь Понтуса де ла Гарди, Валерий Игнатьевич делал выписки из документов РИБ (Русской исторической библиотеки), из АИ («Актов исторических»), ДАИ («Дополнений к Актам историческим»), Дворцовых разрядов, материалов РИО (Русского исторического общества), а также из многих литературно-исторических сборников, как, например, «Исторический вестник» за 25 лет.

Пришлось проделать большую работу, чтобы иметь более широкое представление об эпохе, а также о других известных исторических личностях, повлиявших на судьбу Понтуса де ла Гарди, или, говоря словами одного из героев, «сделавших» его человеком.

Эта деятельность, помимо основной работы по профилю образования, отнимала много времени и сил. Поэтому докторскую диссертацию в родном МИСиС Валерий Игнатьевич защитил поздно, в 2004 году, с присуждением учёной степени д. ф.-м. н., имея к тому времени уже свыше сотни научных публикаций и десяток патентов по специальности.

Избранная библиография автора (романы):

«На краю государевой земли»,

«Фельдмаршал»,

«Василевс»,

«Вторжение в Московию»,

«Смутные годы»,

«Преодоление».

Глава 1. Пастух

В 473 году от Рождества Христова в провинции Дардания[1] Византийской империи выдалось засушливое лето. Стояла жара, обмелели реки. Для жителей этого уголка Балкан впереди замаячила угроза неурожая, голода зимой.

Четыре молодых человека, стройных и крепких, перешли вброд реку Аксий[2] на её правый берег. Затем они перешли всё так же вброд речушку, впадающую здесь справа в Аксий… Каменистое дно, быстрое течение, прозрачная чистая горная вода… Нога скользит на гладких камнях, стремительно мелькают стайки рыб…

Выйдя на берег, они встали, оглянулись назад, где за Аксием осталось их родное село Тавресий в одной из лощин. Бедные хижины, словно напуганные чем-то, прижались друг к другу, скрываясь в зелени садов, рядом с крохотными полями, засеянными ячменём. Но на полях отчётливо желтели пятна посохших всходов, убитых всё той же засухой.

Поправив за плечами котомки с запасом харчей, они двинулись по извилистой горной тропе вверх, взбираясь на плоскогорье, отделяющее речку Треску от речки южнее её. Справа от тропы вниз уходили полого склоны, заканчивающиеся скалами, падающими отвесно в воды Трески, которая бурлила и металась в тесном горном проходе. Она, словно дикая лошадь, сорвавшись с привязи, ревела и рвала всё на своём пути, стремясь быстрее слиться с Аксием, неслась по камням и пеной исходилась, стыдливо прикрываясь, как фатой, завесой из пыли водяной. За ней же, за Треской, вдали, у самого горизонта, виднелось узкое плоскогорье, Сухая гора.

Вскоре, утомившись на крутом подъёме, молодые люди остановились передохнуть на уступе скалы, поросшей по краям орешником, с ещё зелёными плодами. Со скалы открывался широкий вид на Аксий, на его берега, выше по течению которого на его правом берегу виднелись развалины городка Скупи[3], разрушенного землетрясением четверть века назад. Ниже по течению Аксия, недалеко от их села Тавресий, на том же берегу, раскинулась громадная, по сравнению с их селом, крепость Бедериан, на просторном крепостном дворе которой в это время строились солдаты гарнизона. И даже отсюда, издали, было заметно, как отливали их доспехи металлическим блеском.

– Ромеи! – тихо произнёс старший из путников, среднего роста, коренастый и сильный.

Его звали Юстин, ему было двадцать три года. Как заворожённый не сводил он взгляда с ромеев, их командира, статного здоровяка, с султанчиком, украшающим его шлем… Он уже давно мечтал попасть в гвардейцы, в когорту к василевсу в Константинополе, но всё как-то откладывал и откладывал из-за хлопот в родном хозяйстве и забот о стариках-родителях.

Его товарищи, переведя дух, ответили ему с восторгом: «Да, ромеи!»

– Ладно! – сказал Юстин. – Пошли! Нам пора! У нас свои дела!

Они двинулись дальше, выше в горы. К концу дня они вышли к Туинскому камню. И здесь, вблизи этой вершины, приметив удобное местечко, они заночевали. И только на следующий день к вечеру они подошли к горному массиву Яма Бистрица, конечному пункту своего похода.

Впереди же, на запад, за речкой Радикой, притоком Чёрного Дрина[4], замаячила Кораба, главная вершина массива Дешата. Там, вблизи той вершины, всегда можно было встретить стада горных коз. Иногда сюда, на высокогорья, на эти горные массивы Яма Бистрица и Дешата, на их буйно зеленеющие луга, орошаемые таявшими снежниками вершин, забредали и стада оленей. Особенно сейчас, когда засушливая пора гонит их сюда снизу, из долин.

Туда он, Юстин, ещё мальчишкой собирался как-нибудь сходить. Но так и не пришлось. Ежедневные заботы на крестьянском дворе, домашний скот не оставляли свободного времени… А теперь, наверное, подумалось ему, уже не сбыться тем юным мечтам… Он опустил голову, вздохнул… В этом, в мечтах, да и вообще характером он был похож на свою матушку: недалёкую, просто мыслившую повседневными заботами крестьянку, терпеливо несущую по жизни тяготы сельского труда.

За день охоты они, устраивая загоны, добыли трёх коз и одного козла. И наутро третьего дня они отправились в обратный путь, неся каждый свою долю добычи.

* * *

Матушка Милена, выйдя из хижины, обратила свой взор на горы, в сторону заката солнца, на другой берег Аксия, стала всматриваться, надеясь разглядеть что-нибудь там, на фоне сплошного зелёного моря… Но нет!.. Там ничего не было заметно: ни малейшей точки, ни движения. Даже не видно было коршунов, обычно парящих над скалами… Горы, покрытые густыми зарослями липы, вязов и орешника, замерли, страдая тоже от полуденной жары.

Прошло уже четыре дня, как её сыновья ушли туда на охоту.

Постояв ещё немного, бездумно глядя на горы, матушка зашла обратно в хижину.

К вечеру этого дня вернулись с гор её сыновья. И хотя вернулись они с добычей, не с пустыми руками, но необычно раздражённые.

Дело было в том, что одним тем, что давало их крохотное поле, их большое семейство кормиться не могло. Кроме сыновей в семействе были ещё две дочери. Поэтому приходилось ходить в горы на охоту. Но в этом году, засушливом и неурожайном, все эти беды обострились. И они, уже взрослые её сыновья, вынуждены были уходить всё дальше и дальше в горы, поскольку олени и козы тоже ушли из этих засушливых мест.

– Всё! К чёрту такую жизнь! – вскричал Юстин. – Прочь отсюда, пока не подохли с голоду!..

– Юстин, а как же мы, старики? – спросила его матушка Милена. – Отец уже больной, не может работать в поле… Да и я вскоре уже не потяну хозяйство…

Она стала выговаривать сыновьям об их долге перед родителями. Но они слушали её рассеянно, отводя в сторону глаза.

И она скорбно поджала губы, замолчала. Она чувствовала и свою вину в том, что не могла ничего дать им в жизни. Лицо её прорезали крупные морщины. За последнее время она сильно постарела от забот, хотя была всё ещё статная и крепкая, как и её сыновья, которые были все в неё.

– Я не держу вас, мальчики, – после глубоких раздумий тихо произнесла она.

Она хотела сказать ещё что-то, но только опустила руки, взметнувшиеся было на мгновение от желания обнять, прижать к себе, не отпускать их, своих птенцов, как говорила она иногда в минуту откровения.

Старший её сын, Юстин, с простоватым лицом человека, не скрывающего свои мысли и чувства, был рассудительный, неторопливо мысливший.

И ей думалось, что он будет им, старикам, опорой в старости.

Сосед Савватий, ходивший с ними тоже на охоту, стоял поодаль, чтобы не вмешиваться в домашние распри соседей. Когда же стало совсем неудобно оставаться здесь, он ушёл к себе на двор.

Этим вечером у них в хижине было весело, радостно. Мать приготовила жаркое. На столе появились фрукты из своего сада. Отец достал из погреба вино, игристое, красное, хмельное.

Выпив вина, они, усталые, но довольные, отошли от стола, расселись по лавкам.

Мать, расстроенная от скорого расставания с сыновьями, не могла молчать, стала рассказывать о прошлом.

– Тому уже двадцать пять лет как будет! – глядя на мужа, Михаля, начала она рассказ, словно приглашая и его поддержать её, что она говорит правду, как было тогда. – В тот год через наше село шли гунны… Орда хана Аттилы… Шли они куда-то на восход солнца… В народе говорили, что на Константинополь… Мне тогда было уже семнадцать лет… А ему! – показала она на Михаля. – На пять лет больше… Мы только-только поженились. Свадьба была… А тут на тебе! Гунны!.. Мы и раньше слышали, что это разбойный народ!.. Из села все и побежали в горы и леса! Мы с сестрой Гурьяной и Михаль тоже убежали в горы, на той стороне Аксия. Там Михаль уже скрывался два года назад, когда вот так же проходила орда через наше село. И там, в горах, он соорудил землянку, в укромном местечке…

Два дня шла орда через их селение. Вереницы конных, повозок с женщинами и детьми, гнали скот, овец, табуны коней.

Когда орда гуннов схлынула, ушла куда-то дальше вниз по течению Аксия, Михаль и все беглецы вылезли из своих укрытий.

Вся семья собралась снова в свою убогую хижину. Было много слёз, разговоров… Гунны-то, степняки, всё пограбили, что нашли в селе… Голодно стало в их краю.

Разорённые окрестные деревни, поля, сады и огороды, ни скота, ни птицы. Наступила голодная зима. Весной особенно стало невмоготу от голода. Ожили было с наступлением лета… Снова поползли слухи о гуннах, что они вроде бы дошли до Фермопил, но не стали осаждать Константинополь… Говорили, что император Феодосий откупился от них. И они ушли обратно к себе за Истр[5]…

Через три года, когда умер император Феодосий, дошли слухи из той же крепости Бедериан, что гунны двинулись на запад, в королевство франков. И там было жестокое сражение… Гунны, непобеждённые, но потеряв много воинов, былую силу, ушли на север, за Данубий[6]… Ещё через год распространился слух, что их вождь, Аттила, умер!..

По всем окрестным селениям разнеслась эта радостная весть. Все облегчённо вздохнули.

– Тебе тогда исполнилось три годика, – показала она на Юстина.

Но опустошённые поля и деревни оживали медленно. Много умерло селян с голоду. Пустеть стала земля, деревни иллирийские…

– Ну да и ладно: помер и помер!.. Что это мы всё о плохом да о плохом, – заметил отец, насупился, перевёл взгляд на Юстина. – Пора и спать ложиться. Утром и поговорим о вашей затее далее.

* * *

На следующий день Юстин наведался к Савватию, в соседнюю усадьбу, зашёл к нему во двор.

Савватий вышел из хижины, чтобы встретить его.

– Привет! – хлопнул Юстин приятеля по плечу.

Они уселись на лавочку в саду, под яблоней, как, бывало, часто сидели ещё в детские годы, чтобы поделиться новостями, затем шли в ближайший лесок играть в разбойников.

Он сообщил Савватию, что он и братья собрались идти в Константинополь: искать там свою судьбу, удачу. Об этом он говорил не раз вот с ним, приятелем. И вот теперь они, Юстин, Дитибист и Зеркон, окончательно решились на это.

– Ты остаёшься здесь за старшего, – стал он объяснять другу то, о чём хотел договориться. – Присматривай за моими стариками и не давай никому в обиду нашу сестру, Бигленицу… И, знаешь, я хотел бы, чтобы ты женился на ней, когда она подрастёт…

Савватий смутился.

Но Юстин, обняв его, рассмеялся.

– Лучшего мужа для неё я не хотел бы!..

Савватий дрогнувшим голосом обещал это ему.

Юстин же давно заметил, что Савватий заглядывается на Бигленицу. Той хотя и было всего семь лет, но уже сейчас она была красавица, а к девическому возрасту обещала расцвести ещё сильнее.

Они простились. Юстин сунул свою жёсткую мозолистую ладонь другу, обнял его, грубовато похлопал по спине, не приученный к нежностям тяжёлой крестьянской долей.

* * *

Всё семейство их, иллирийских крестьян, вышло из хижины во двор усадьбы.

Юстин закинул за плечи котомку с харчами, поправил её. Затем он помог закинуть за спину мешки с сухарями младшим братьям – Зеркону и Дитибисту, которые тоже уходили с ним в люди.

Он оглядел своих братьев, их готовность на дальнюю дорогу.

– Подтяни лямки мешка, – велел он Дитибисту. – Натрёшь плечи!..

Мать обняла каждого сына, перекрестила: «С Богом, родимые вы мои!»… Глаза у неё наполнились слезами.

Братья, зная сердобольный характер матери, её плаксивость, не стали тянуть с уходом.

Перекрестившись, они натянули на голову малахаи, заторопились к воротам своего двора. Помахав рукой матери на прощание, уже отойдя далеко от родного дома, они вскоре скрылись внизу, под горой, на которой стоял их двор, по дороге, ведущей к околице села.

Мать же, вместе с Бигленицей, ещё долго стояла у своей хижины, глядя вслед сыновьям… Вот они показались на какой-то миг вдали, у последней хижины, стоявшей на краю села… Она вскинула руку прощальным жестом, надеясь, что они обернутся ещё хотя бы раз в сторону своего родного двора… Но они не обернулись. Затем они как-то быстро превратились в маленькие точки… И исчезли вдали, исчезли для неё навсегда…

Они, её сыновья, спешили скорее в большой мир, неведомый, от этого заманчивый и, как им казалось, прекрасный, где царит справедливость и счастливо живут люди. В нём не будет ежедневной нужды, тяжёлого крестьянского труда, постоянной угрозы голода.

* * *

Через месяц они подошли к столице и остановились у городских ворот. С подтянутыми скулами, исхудавшие от скудного ежедневного пайка, они производили впечатление богомольцев. Тех богомольцев, блуждающих по дорогам Византийской империи в поисках земного рая и справедливости, божьего уголка, обещанного новой религией, но не находили его и не догадывались, что их, простодушных, снова обманули…

На их лицах отразилось изумление оттого, что они увидели.

– Что это за ворота! – воскликнули они одновременно. – Золотые?!

Стражники у ворот засмеялись.

– Эх-х! Деревня!.. Золотые там, у Пропонтиды![7] – махнул рукой один из них в сторону стены, уходящей куда-то на юг, в сторону солнца, стоявшего в зените. – Это же Харисийские!

Разъясняя это им, стражник потешался над ними, грубыми и обветренными, в драной одежде, босых и грязных, не замечая горящих, жадных до новизны глаз.

Проезд и проход в среднюю, высокую арку этих ворот был закрыт. Она открывалась только для триумфальных въездов императоров, как сообщил всё тот же словоохотливый стражник.

Арка была роскошная, опиралась на изящные мраморные колонны с коринфскими капителями[8].

Стена, на которую указал стражник, тянулась по обе стороны от ворот, уходя на юг к Пропонтиде и на север к заливу Золотой Рог. За стеной же угадывался громадный город. К тому же она была двойная: внешняя и внутренняя, более высокая. Между ними, внешней и внутренней стенами, находился ров, тоже громадный, широкий.

Перед этой, малой наружной стеной, как сказали стражники, тоже находился ров, глубокий, обложенный кирпичом. Он тянулся вдоль стены города в обе стороны от ворот, исчезая вдали, как и сами стены.

Юстин хотел было сосчитать башни, но после третьей он, безграмотный и не умеющий ни читать, ни писать, сбился со счёта, плюнул на это тяжкое для него занятие, по-мужицки грубо выругался…

Его братья тоже таращили глаза на стену, как им сказали, Феодосиеву, на ворота с изящными пилонами из мрамора, тонкими, казалось, невесомыми, воздушными, и на башни, украшенные наверху орнаментами.

– Ладно, проваливай! – закричал на братьев другой стражник, с физиономией, изъеденной оспой. – Не мешайтесь тут!..

И они вошли в боковую, левую арку, оглядывая всё восхищёнными глазами, прошли одни ворота, в наружной малой стене крепости.

До других ворот, в большой стене, было шагов двадцать. Между этими стенами тоже был ров, глубокий и широкий, обложенный камнями по бокам.

Они прошли дальше, через ворота в башне внутренней стены… И вот наконец-то они вступили в сам город. Их взорам открылся громадный город, купола церквей и дворцов, теряющихся где-то в дымке полуденного марева.

Вовсю глазели они на какие-то странные сооружения, непонятные для них, сельских жителей: анфилады, портики[9], спасающие от палящих лучей солнца, виадуки, сады и высокие, стройные кипарисы… Лачуги и хижины они, привычные к ним, не замечали…

И они робко вступили на мостовую улицы, прямой как стрела, поманившей куда-то их… И они пошли по ней.

По дороге они спросили у какого-то встречного, что это за улица и как им найти дворец императора. Незнакомец окинул ироническим взглядом их, оборванных и босых, с котомками за спиной, с сарказмом спросил, зачем они идут к императору.

– Мы хотим служить в его гвардии! – с гордостью признались братья, невольно приосанились.

– Тогда вам надо не к императору, а к комиту![10] – стал объяснять прохожий им, поддаваясь очарованию от вида провинциалов, молодых и наивных.

Он замолчал, красноречиво оглядел ещё раз их, усмехнулся.

– Вам надо не туда, а вон туда! – показал он рукой в сторону от этой прямой, широкой и замощённой камнем улицы. – Там, в Евдоме, найдёте комита или какого-нибудь кентарха[11] из легиона… Эта же улица называется Меса! Если пойдёте по ней, дойдёте до арки Феодосия! А там рукой подать и до форума Константина!

Посчитав, что он достаточно внятно всё объяснил, прохожий, пожелав им удачи, пошёл дальше своей дорогой.

Прохожий сообщил им, что до арки Феодосия две мили[12] да ещё миля до дворца императора. И лучше им туда не ходить, а сразу идти в Евдом, на Марсово поле[13], где стоят лагерями легионы. Для этого надо свернуть у стены Константина направо и, придерживаясь этой стены, идти до цистерны святого Мокия, а там, снова повернув направо, пройти ещё полторы мили до Евдома.

Так они и сделали.

И вот они предстали перед комитом.

Это оказался добряк, с короткими, толстыми и сильными руками и ногами, напичканный солдатскими шуточками.

Посмеявшись тоже над их внешностью, он объявил им обязанности их, сколько будут получать динариев[14].

– Да приоденьтесь! Хм! – ухмыльнулся он, глядя на них. – Оборванцы!.. Теперь вы гвардейцы императора!.. А не какие-то бродяги!..

Комит проводил их до одной из палаток городка, раскинувшегося на Марсовом поле, ввёл их в палатку.

– Устраивайтесь! – показал он на пустующие лежаки. – У вас день, чтобы привести себя в порядок. Форму, одежду, получите у интенданта!.. Завтра на построении быть по форме, как положено легионерам!..

Он ушёл, буркнув что-то на прощание.

Тут же, рядом с Евдомом, был и Трибунал, место проведения торжественных коронаций императоров и построения войска по случаю знаменательных побед.

И началась их жизнь в лагере. Совсем как в крепости Бедериан, что стояла рядом с их селением. И они, любопытствуя, ещё с малых лет наблюдали все процедуры там, за стенами крепости. Поэтому уже были готовы к построениям утром на плацу в их палаточном лагере. Затем следовали занятия с оружием: их учили драться на мечах, метать дротики, ходить строем с копьями на приступ потешных городских стен, они карабкались по лестницам, разыгрывая штурм крепости… После полудня, скудного обеда, но достаточного, чтобы они, легионеры, не зажирели, как выражался их ротный комит, отдохнув, они шли к Пропонтиде, отрабатывали там захват кораблей противника, триер[15] и галер. Одни из них, изображая условного противника, садились на галеры за вёсла, другие, с мечами и щитами, штурмовой отряд, защищались от нападавшего противника, который шёл на абордаж триеры, таранил её носовым шпилем, сметая постройки на борту, проходился по сидевшим на вёслах легионерам, под дикие крики, звон мечей и щитов… И гул стоял над гаванью Феодосия ещё долго после такого сражения…

В один из дней, вскоре после начала их службы, они выбрались наконец-то на берег залива Золотой Рог. Залив оказался весь забит кораблями: триеры, галеры, шлюпки, какие-то лодки и баркасы… Снуют туда-сюда…

То, что они увидели везде здесь, в столице, они только представляли по рассказам бывалых стариков из своего селения.

* * *

Прошёл год. Братья освоились со службой. Легион, казарма, их товарищи по службе стали для них своими, вторым домом.

На одном из построений их легиона, на смотре, их строй обошёл сам комит, присланный из императорского дворца.

Дело было в июле. Стояла сильная жара. Но, не обращая на это внимания, легионеров всё же вывели на Марсово поле и построили.

Они выстроились со штандартами когорт, во всём снаряжении, в броне… Стояли ждали… Изнывая от жары, начали роптать… Послышались раздражённые голоса… Ротные забегали по рядам, покрикивая на легионеров… А вон там дали кому-то по зубам… Ещё сильнее взвились страсти…

И вдруг всё внезапно стихло… На краю Марсова поля показалась группа всадников. В изящных доспехах, блестели на солнце шлемы, фонтанчиками играли под ветерком на шлемах перья, на гривах коней, испытанных и закалённых в тяжёлых сражениях. Под всадниками были кони калабрийские, их поступь твёрдая, глаза горят, стучат копыта по сухой земле, взбивая клубы пыли за собой.

Впереди группы всадников покачивался в седле человек, он явно отличался от остальных, хотя был также в блестящей броне. Султанчик на его шлеме указывал, что это персона совсем иная.

И Юстин догадался, что это император.

Когорта замерла, вытянулись её ряды, исчезли волны, которые вот только что коробили её, по ней ходили.

Император был широк в груди, и ростом не обидел его Бог, осанка благородная там выпирала из-под его одежд, роскошных тоже. Лицо загаром тёмным опалило, а голову осыпала густая седина. Суровый взгляд, и не отводит он глаза смущённо, что порой заметно даже у крутых вояк.

Таким увидели Юстин и его братья императора, узнав о нём уже немало от легионеров, из уст которых слышалось о нём лишь восхищение.

Да, это был сам император Лев, фракиец происхождением, о чём Юстин и его братья уже знали.

Всадники, подъехав к легиону, встали перед строем.

Император оказался как раз напротив когорты, в которой был Юстин с братьями.

Он стал говорить. И голос твёрдый был и зычный, а речь его лилась неспешно, с расстановкой, и каждый мог понять, что говорил он, вникнуть в мысль его простую.

Глава 2. Служба при дворе

Вскоре Юстина зачислили в дворцовую охрану, а его братья, которые выглядели не так браво, остались всё в той же когорте, на Евдоме. До Евдома было не близко от дворца василевса, и теперь он стал выкраивать время, чтобы повидаться с Зерконом и Дитибистом.

Первое время на посту у дверей Большого дворца он стоял обычно навытяжку, боясь шелохнуться, в восторге оттого, что ему доверили такое важное дело… Ветер приносил с Босфора прохладу. С холма, на котором раскинулся дворец, хорошо был виден весь пролив. С противоположной стороны этот холм отделялся от второго холма широким оврагом… За Босфором же, на азиатском берегу, в морской дымке виднелись очертания городка Хрисополя[16]… Незаметно его взгляд перебегал на залив Золотой Рог… Там же, в заливе, суда и корабли, казалось, двигались сами собой. И он, наблюдая за этими странными маневрами галер и мелких торговых судов, терялся в догадках, стараясь понять, почему они так делают: опускают греби и паруса… Много позже знатоки объяснили ему, что это из-за того, что на севере залив Золотой Рог защищают от ветра горы, с других же сторон холмы города. И в заливе нет места для разгула ветра, поэтому суда не сносит ни течение, ни ветер.

Бывало, когда он спешил на свой новый пост у дверей какой-нибудь палаты, он путался первое время среди многочисленных переходов, мраморных лестниц, ведущих то вниз, то вверх, двориков, мощённых мрамором… Слышался смех, порою громкий говор какого-нибудь придворного или схолария[17]… Их прерывал обычно смотритель дворца, силенциарий[18], на котором лежала обязанность поддерживать порядок во дворце на церемониях, когда следовало соблюдать тишину в зале, заполненном гостями, придворными, послами, телохранителями и слугами.

Он быстро освоился со своими обязанностями – стоять на карауле у дверей дворца василевса. Исполнительный, молчаливый и пунктуальный, он располагал этим к себе окружающих сослуживцев и начальников. Среднего роста, сильный, широкоплечий, он обращал на себя внимание, даже когда стоял на карауле вместе с такими же молодцами, каких специально отбирали в экскувиты[19]. И они гордились этим. Служба обязывала, и у Юстина редко выпадал день, когда бы он мог навестить братьев в том же Евдоме.

Один раз, вернувшись со встречи с братьями, он заступил, как обычно, на свой пост у входного портика Большого дворца.

Стоя на карауле вместе с напарником, он заметил «красавчика». Тот обычно входил через этот портик в императорский дворец, проходил мимо них, караульных, и они уже знали его в лицо.

– Это Анастасий, силенциарий, – шепнул напарник Юстину. – Красавчик…

Да, действительно, тот был красавчиком: высокий ростом, стройный, ходил легко и мягко, как кошка. Черты его лица, мужественные, не портила даже своеобразная женственная миловидность…

Тем временем красавчик уверенно подошёл к ним, караульным, остановился перед ними и нахально уставился на него, на Юстина.

Юстин смутился, не смея отвести взгляд и в то же время не в силах смотреть этому человеку прямо в лицо… Его поразили, загипнотизировали глаза красавчика: один глаз, левый, был у него чёрный, а другой, правый, светло-голубой. Из-за этого у красавчика было ещё прозвище Дикорос… Такого Юстин никогда не видел, но слышал, что это вызывает особую страсть у женщин. Дьявольский взгляд, говорят в народе, искушающий женщин и девиц… Под доспехами ему стало жарко, он вспотел, струйками потекли капли пота по лицу, предательски выдавая его.

А тот, красавчик, нахально, не мигая, пялился на него…

– А ну, пойдём со мной! – велел красавчик Юстину.

Затем он перевёл взгляд на напарника Юстина, но ничего не сказал тому, а приказал своему слуге, с которым пришёл: «Стой здесь!» – и показал на место Юстина.

Зная, что его приказы не обсуждаются, он пошёл через портик во дворец.

И Юстин последовал за ним.

Пройдя портик, они спустились по мраморным ступеням на территорию дворца и направились в сторону парка. Там, в парке, были собраны редкие, экзотические растения. Их присылали в подарок императору от королей и правителей Африки, Месопотамии, Египта и других стран.

Там были орхидеи откуда-то из Индии. Их запах и цвет обожали императрица Верина и её дочь Ариадна, замужем за патрицием[20] Зеноном.

Ему же, Юстину, цветы вообще не нравились. Их он не замечал как-то до сих пор по жизни.

Они прошли одну аллею, другую, свернули налево и оказались перед оранжереей, под крышей которой были собраны особенно нежные цветы и растения, не выдерживающие здешних заморозков.

У входа в оранжерею Анастасий остановился, велел Юстину стоять у двери оранжереи.

– Никого не пускай в неё! – буркнул он.

Юстин встал у двери, недоумевая, зачем такая строгость и таинственность.

Анастасий открыл дверь и шагнул внутрь оранжереи.

Юстин же, любопытствуя, заинтригованный всем этим, невольно повёл взглядом за ним и краем глаза заметил, как внутри оранжереи мелькнуло роскошное платье дамы между кустами жасмина… Он узнал Ариадну…

И он быстро отвернулся, испугавшись, что подсмотрел то, чего ему не полагалось знать… Он похолодел, догадавшись, что попал на свидание любвников… Мысли заскакали у него в голове… Что будет, если до Зенона дойдёт, что он, Юстин, желторотый, глупец, оказался замешан вот в это: свидание его супруги с придворным красавчиком…

Дверь за Анастасием, слегка скрипнув, закрылась. Юстин вздрогнул от этого слабого звука и замер, вытянулся по стойке смирно, как будто действительно оказался на посту, охранял что-то важное и тайное империи.

Долго тянулось свидание. Так что Юстин успел передумать многое… Мысли, перебивая одна другую, проносились у него в голове, не оставляя о себе ни малейшего следа… И он терялся, не находя ответа на то, почему Анастасий выбрал сопровождающим на свидание именно его…

Но вот снова послышался скрип двери у него за спиной.

Анастасий, выйдя наружу, подошёл к неподвижно стоявшему Юстину. Посмотрев на него, на его одеревеневшее лицо, он догадался, чем это вызвано… Усмехнулся… Поправив съехавшую с плеча тогу, слегка помятую, он стряхнул с неё пыльцу каких-то цветов… От него ужасно несло запахом жасмина.

– Пошли! – коротко бросил он Юстину и направился назад той же дорогой, какой они пришли сюда.

Там, на карауле у дворцовых дверей, он обратно поменял Юстина на своего слугу. Юстин же встал на своё место караульного.

После этого случая Анастасий не раз брал с собой Юстина, когда посещал оранжерею. И Юстин со временем освоился с новой для себя обязанностью охранника, перестал волноваться и нервничать. Со временем между ними завязалось даже что-то вроде дружеских отношений. Анастасий стал доверять ему, поняв, что этот экскувит не болтлив. А Юстина с того дня стали повышать в звании, он пошёл при дворе в гору. Как он понял, стараниями той же Ариадны.

* * *

С самых первых дней службы при дворе Юстин, стоя на карауле у входного портика во дворец, заметил необычную компанию юнцов, а затем оказался втянутым в конфликт с ней.

Эта компания шалопаев-подростков таскалась не только по городу, где хотела, и творила что угодно, но вела себя так же и во дворце, вход куда, оказалось, был разрешён им по указанию самого императора Льва.

– Кто это такие? – спросил Юстин своего всезнающего покровителя, имея в виду молодых людей лет по пятнадцать, шальных каких-то, судя по тому, что они вытворяли во дворце. А что уж говорить об улицах города. – Они что, прасины или венеты?[21]

– Не-ет! Ха-ха-ха! – рассмеялся Анастасий. – Это остготы!..[22] Вон тот – высокий, самый сильный и нахальный, это принц-заложник Теодорих, сын короля Теодемира. Уже шесть лет как живёт здесь!.. Лев, когда стал императором, лишил остготов Теодемира денежных окладов. Хотя Теодемиру с его остготами предыдущий император Маркиан разрешил поселиться на правах федератов на приграничных землях империи и за службу на границе стал платить жалованье… В ответ на этот шаг императора Льва король Теодемир разорил города Фракии… И Лев вынужден был снова заключить договор с Теодемиром, что будет выплачивать ежегодно шестьсот золотых динариев в качестве жалованья его остготам!.. А этот принц – гарантия, что обе стороны будут исполнять договор… И вот теперь они, эти молодые шалопаи, живут здесь, не учатся, бездельничают и только задираются на жителей города… С ним, с Теодорихом, таких – десяток, его приятелей, составляют ему компанию, чтобы ему не скучно было.

Анастасий хотел ещё что-то рассказать про этих юных придворных остготов, но переключился на иное.

– Ты с ними не связывайся! Даже если будут задираться!.. Изобьют! Это стая волчат!.. И даже император не поможет – не встанет на твою защиту. Потому что ему нужно этих заложников передать тому же Теодемиру в целости и сохранности!.. Растут безграмотными: ни по-латыни, ни по-гречески писать не умеют. Ещё кое-как научились говорить… И запомни мои слова! Они вырастут и ещё придут сюда! Константинополь-то город богатый. Насмотрелись здесь всего, а взять невозможно!.. Соберут орду и пойдут грабить византийские города!.. Ну ладно, что-то я разболтался!.. Пока! – махнул рукой Анастасий ему и скрылся во дворце.

В один из обычных дней Юстин заступил, как всегда, с напарником на свой пост у входного дворцового портика.

Время на посту, на дежурстве, обычно проходит скучно и тянется долго.

Но вот появилась та самая компания остготов-подростков со своим принцем-заводилой. Они возвращались из города… И, по виду, были навеселе.

– Ещё молокососы, а туда же – пьют и грабят, – тихо пробурчал напарник Юстина.

Это был здоровяк откуда-то из Фракии.

И когда подвыпившая компания натолкнулась на него, стоявшего у них на пути, то он и не подумал уступать им дорогу… Подростки же, наткнувшись на него, откатились назад… Оскорблённые, что кто-то посмел не пускать их во дворец, они обозлились и двинулись на него все разом… Но и на этот раз тот сумел удержать их, не пропустил в двери дворца.

– Ха! – только вскрикнул здоровяк.

И тут случилось что-то непредвиденное… Он стал заваливаться на бок, словно обессилел. И медленно осел на пол, привалившись к стенке… В боку у него торчал нож, всаженный в него по самую рукоятку.

Компания растерялась, увидев этого здоровяка в неуклюжей позе и, похоже, убитого вот только что.

Растерялся и Юстин. Такое произошло впервые с ним на посту. И он не знал, как реагировать… На поясе у него висел меч, в руке он держал щит, но он чувствовал себя неуверенно, так как против него стояла кучка остготов, на первый взгляд абсолютно безоружная, трогать которую, со слов Анастасия, было нельзя…

Юстин приставил ко рту рожок, висевший у него на груди, и протрубил в него три раза.

Через минуту тут были уже схоларии и экскувиты-гвардейцы.

Увидев убитого гвардейца, группу юных хулиганов-остготов, они мгновенно окружили их, обыскали… Но ничего не нашли, даже намёка, где же мог быть спрятан этот злополучный нож.

Комит экскувитов сразу же сменил Юстина на посту. Компанию арестовали и под конвоем увели в палату схолариев.

Уходя с поста, Юстин мельком заметил злорадную усмешку на лице того подростка-принца, Теодориха…

Об этом случае Юстин рассказал Анастасию. Тот уже знал, что следствие так ничего и не дозналось, кто же всадил нож несчастному там, на посту.

– Прошло раз – пройдёт и ещё, – уверенно заключил Анастасий, догадываясь, что это дело рук юного Теодориха.

Остготы-юнцы вместе со своим юным принцем Теодорихом жили ещё два года во дворце. И часто Юстину приходилось наблюдать за ним, за Теодорихом. Хотя и издали, так как его обязанностью было не ловить преступников, а охранять дворец от непрошеных гостей.

Память о том происшествии постепенно сгладилась. И теперь они только переглядывались, если случайно где-нибудь встречались… И он, Юстин, всегда видел на лице принца усмешку.

«Встанешь на пути – тоже будет!» – как будто говорила усмешка принца, сама по себе дружелюбная, располагающая к доверию.

Потом эта компания юных остготов внезапно исчезла из дворца и города.

– Император отпустил Теодориха домой к отцу Теодемиру в Сирмий[23], в его ставку! Раньше его ставка была на озере Балатон, в крепости Фенекпуста! – сообщил на одной из их встреч Анастасий. – Теодориху исполнилось восемнадцать лет, а по договору с этого времени он должен быть свободен. Лев отпустил его с щедрыми дарами…

Он широко улыбнулся и тихо рассмеялся от каких-то своих мыслей.

– Но это не конец истории с ним и остготами, а только начало!.. Если бы тебе показали пещеру с золотом и драгоценными камнями и ты бы знал, где она… Неужели у тебя не появилась бы мысль вернуться в неё и забрать всё?

Не дожидаясь ответа Юстина, он ухмыльнулся и пошёл по своим делам где-то во дворце.

Юстин же смотрел вслед ему с восхищением. Только что он слышал о нём сплетню, что епископ Евфимий выгнал из церкви Святой Ирины вот его, Анастасия, когда тот стал нахально грубить ему, говорил, что в Христе только одна Божественная природа… Епископ, не в силах возразить ему что-нибудь веское, обозвал его монофизитом[24], еретиком, накинулся на него со своими слабыми кулачками, опрокинул стульчик, на котором тот сидел, и, наконец, выгнал из церкви… Грозился, что острижёт ему волосы на голове, чтобы посрамить его.

Юстин был в восхищении от своего кумира, Анастасия.

* * *

Один раз они, Анастасий и Юстин, встретились как бы случайно во дворце у Лавзиака[25]. Поздоровавшись, они неторопливым шагом двинулись через Лавзиак к южной части ипподрома. Этим путём ежедневно входили и выходили с территории дворца сановники, следовал нередко и василевс в сопровождении чинов… И заподозрить, что Анастасий и Юстин нарочно встретились, было затруднительно… Негромко переговариваясь, они двинулись обычным для всех путём.

Произошло это уже после смерти императора Льва, который умер третьего февраля 474 года, а затем смерти и его малолетнего внука, тоже Льва. Малолетний император объявил своего отца, патриция Зенона, соправителем и через десять месяцев тоже умер. Зенон остался один на императорском троне.

К тому времени Юстин успел прослужить при дворе всего немногим более двух лет. И вот на тебе…

И он сразу же понял, что встреча с Анастасием была не случайна.

С Босфора дул прохладный ветер, напоминая, что всё ещё зима, хотя и на исходе.

– Держись в стороне от Зенона, – сразу же вполголоса начал Анастасий. – Он настолько труслив, что боится войны даже на картинке. Покупает мир за деньги…

Он зашагал с ним рядом, сделав вид, как будто они встретились случайно, им было по пути и от нечего делать они болтают о пустяках.

– Плохо кончит!.. И в этом ему поможет Верина… Она уже готовит ему замену… Лонгин не прошёл! Слишком простеньким оказался…

Юстин понял, что он имеет в виду младшего брата Зенона. И его слегка передёрнуло: не то от холода, не то от волнения.

Анастасий же знал, какая очередь выстроилась за «шапкой» василевса, и ожидал, ожидал, когда они пожрут один другого… Это же, ожидать, он советовал и Юстину.

– Ждать! – резко высказался он на вопрос Юстина, что делать. – Ждать и ещё раз ждать!.. Они осточертят всем в Константинополе…

Юстин, подумав, нашёл, что в этой ситуации сейчас сама осторожность убережёт того, кто не полезет вперёд.

– Ариадна же просто запуталась… Слабая женщина, – с сочувствием высказался Анастасий. – У тебя есть наложница? – вдруг спросил он своего нового охранника.

Юстин несколько задержался с ответом, не понимая, зачем это нужно вот ему, силенциарию, любовнику самой императрицы… Затем он, опасаясь, что наживёт себе врага, и могущественного, если не примет руку дружбы, которую тот этим протягивал ему, признался, что пока здесь, при дворе, не до того было. Хотя, что кривить-то душой, у него всего-то была одна девушка, которая осталась там, на родине.

– Сходи на рынок, купи, – посоветовал Анастасий. – Там продают рабынь, в основном – варварок!.. Но ничего, попадаются привлекательные…

Пожелав удачи и сохранить себя в это тёмное время, они разошлись каждый заниматься своими делами. И наблюдать, наблюдать то, что творится во дворце.

Юстин так и сделал, как советовал Анастасий. На рынке он походил, присматривая девиц, остановился у одной из них, мулатки, похоже, откуда-то из Африки… Шоколадного цвета кожа, чёрные глаза, глубокие, только сверкают белки. Тонкий прямой изящный нос, полные губы, страстные, сексуальный стан…

– Как тебя зовут? – спросил он её, не обращая внимания на её хозяина, продавца, старого еврея с реденькой бородёнкой.

– Лупицина, – ответила та.

– Откуда ты, милашка? – развязно продолжил он.

Та рассказала, что она родом из Туниса. Её продали вот этому торговцу, еврею, её же родители, которым нечем было кормить своих остальных детей, ещё малышей…

Юстина тронул рассказ несчастной. Поторговавшись с евреем, он сбил цену с восьми до шести номисм[26], купил её.

Он отвёл её к себе в дом, который снимал у одного грека. Тому греку он платил за постой. Так тот, неблагодарный, ещё куражится, надоедает разговорами о своих предках, греках времён Гомера… Живёт нищим, а говорит о великих греках…

Он собрал на стол то, что у него было съестного, сходил в чуланчик, принёс кувшин вина.

– Садись! – сказал он Лупицине. – Ешь!..

Девушка не стала дожидаться второго приглашения. Она жадно набросилась на еду.

Было заметно, что тот еврей, её хозяин, держал её впроголодь, экономя на еде.

Она съела всё, что он поставил перед ней.

Тогда он налил вина в пиалу и протянул ей: «Пей!»

Она выпила. Он снова налил вина… Она снова выпила.

– А теперь ложись и спи, – велел он ей. – Я ухожу на службу… Когда проснёшься, захочешь есть, сходи в чулан, там найдёшь всё что нужно.

Он ушёл во дворец: подходило время дежурить ему на карауле.

Со службы он вернулся поздно, было уже темно. Он зажёг плошку с маслом.

Лупицина спала на том же самом лежаке, на который он, уходя, показал ей. Было похоже, что она так и не просыпалась с того самого момента, когда он оставил её одну. Она, ослабленная от недоедания и, видимо, изнурительной работы, теперь во сне набирала силу для того, чтобы жить.

Он тепло усмехнулся, довольный, что у него есть теперь о ком заботиться. Не раздеваясь, он улёгся на соседний лежак и вскоре уже спал, умиротворённый от этого проделанного благого дела.

И он стал жить с этой женщиной со странным именем Лупицина. Она, став его рабыней, варварка по происхождению, была безграмотной, как и он, не отличалась никакими достоинствами, так и осталась несведущей в государственных делах и о том, что творится во дворце.

* * *

Как-то раз Юстин обычно стоял с напарником у дверей в одной из внутренних палат.

Подошёл Анастасий и обратился к нему как уже к своему слуге:

– Тут должен подойти скульптор Скимм! Ты проводи его до дворцовых палат. Его вызвал Зенон для супруги, Ариадны! Она же хочет заказать своё скульптурное изображение!.. Так ты проводи его до её палат, передай там евнуху Евксену… И возвращайся на свой пост. Затем, когда сеанс позирования закончится, тебя позовут туда же. Ты примешь того скульптора и проводишь до выхода из дворца!.. Он, скульптор, будет приходить несколько раз, пока не закончит работу!.. Разговаривать с ним тебе нельзя… Всё понял? – спросил Анастасий.

Юстин кивнул головой.

На следующий день явился малый к входному портику дворца, представился охране как художник Скимм… Заморенный какой-то, весь в трудах и думах об искусстве: впалая грудь, худое лицо, большие темные глаза со странным блеском.

– Тебя приказали проводить во дворец! – сказал Юстин ему. – Следуй за мной!..

Затем, во второй половине дня, он проводил, как ему велели, этого художника до выхода из дворца.

Через месяц художник закончил свою работу и больше не появлялся во дворце.

Юстину же чертовски хотелось посмотреть, хоть одним глазком, на изображение императрицы, на работу того мастера, но так и не удалось. Изображение хранилось где-то в недоступном месте для простых смертных.

* * *

Жизнь во дворце текла то мерно, без событий и происшествий, то вдруг куда-то мчалась, к неизвестной цели, как лошадь на ипподроме.

Вот и ещё очередной такой же случай выпал на долю Юстина. В один из январских дней он стоял, как обычно, на посту у дверей, за которыми начинались императорские комнаты и там же находилась половина дворца императриц.

Дверь, у которой он стоял с напарником, открылась, и к ним вышла пожилая дама в фиолетовом платье, знак принадлежности к императорскому семейству.

– А ну-ка, подойди сюда! – поманила она пальцем Юстина.

Он подошёл к ней, вытянулся перед ней, догадавшись, что это Верина, мать Ариадны.

– На, вот возьми записку и отнеси её на ипподром! Там отдашь лично в руки императору Зенону! – протянула она ему пергамент, сложенный в виде конверта. – Если он захочет ответить на неё, принесёшь ответ сюда же, к этой двери! Подашь знак через евнуха, я пошлю своего человека к тебе за ответом Зенона!.. Иди исполняй! Ты смышлёный, как говорит Ариадна! Да и Анастасий о тебе хорошего мнения!

Она повернулась и скрылась в женских комнатах дворца.

Юстин же крикнул напарнику:

– Стой и дежурь! Я на ипподром! Вскоре вернусь!

Подхватив рукой меч, чтобы он не стучал по ногам, он скорым шагом направился через портик на ипподром.

Там как раз проходили гонки колесниц. И Зенон обычно открывал гонки, наблюдал за ними и судил победителей.

Юстин вручил ему записку.

Прочитав записку Верины, Зенон побледнел, затем черкнул что-то на куске пергамента, сунул его Юстину:

– Беги передай Верине!

И Юстин таким же скорым шагом вскоре оказался на своём посту. Там к нему тут же пришёл из женских палат евнух и взял записку Зенона.

Вечером Юстин узнал, что в этот же день Зенон исчез из дворца. Он бежал из столицы. Ночью он переехал с женой и матерью через Босфор, в Халкидон. Выждав там какое-то время, он затем уехал со своей свитой на лошадях к себе на родину, в Исаврию. Вскоре за ним последовала и Ариадна.

К этому времени стало известно, что это всё интриги Верины, которая хочет посадить на трон, вместо ненавистного ей зятя, своего любовника, Патриция.

Как-то после этих событий Юстин случайно столкнулся с Анастасием на одном из переходов между комнатами дворца.

– Ты уже много знаешь, – начал Анастасий. – Но не всё!.. Верина хотела сместить Зенона, а на его место посадить Патриция, сына Аспара! Того знаменитого алана Аспара, варвара, который держал со своей наёмной дружиной, из аланов и готов, в страхе весь Константинополь! Он же посадил на трон и Льва! А тот впоследствии удружил ему: заманил во дворец к себе вместе с его сыновьями и убил! Спасся только Патриций, бежал в Александрию! Это было за три года до того, как ты пришёл сюда со своими братьями!.. Так вот, план Верины провалился: тут подсуетился её брат, Василиск! Он нашёл поддержку в среде патрициев, заручился помощью твоего старого знакомого, принца Теодориха, и когда подошёл с войском к городу, то вот только что, на Евдоме, его провозгласили обычным порядком императором!.. Так что будь осторожнее! У нас новый император! Но это ненадолго! – язвительно усмехнулся он.

Он махнул ему на прощание рукой и ушёл по своим делам куда-то в палаты дворца.

Анастасий оказался прав: новый император не усидел на троне и года. Но даже Анастасий не мог предугадать, что начнётся чехарда ещё из троих самозванцев-императоров, просидевших недолго на троне, и снова вернётся в столицу Зенон. К тому времени Верину постригут и упрячут в монастырь.

Глава 3. Поход Теодориха в Италию

Анастасий, как обычно, проходя через портик, где дежурил Юстин, задерживался на минуту, если появлялись какие-нибудь важные новости, чтобы сообщить их.

И на этот раз он буркнул ему что-то… Затем, уже громче, повторил: «Зенон вернулся на трон!»

Он остановился рядом с Юстином: «Немного позже расскажу, что произошло в Риме-то!»

Но Юстин и сам знал, что Зенон вернулся на трон. Он уже видел его с утра во дворце, когда заступал на дежурство.

– Будут новости, сообщу. А они будут самые горячие… Вот увидишь, – бросил Анастасий ему, прошёл мимо него.

На обратном пути из дворца, когда Юстин ещё стоял у портика на карауле, Анастасий задержался около него.

– В Риме низложен малолетний император Ромул-Августул!.. Его увезли на юг Италии, под Неаполь, и там караулят на какой-то вилле. Всю власть в Западной Римской империи захватил варвар – скир[27] Одоакр! Германские наёмники возвели его в короли по варварскому обычаю!.. К Зенону же пришло от римского сената посольство с предложением упразднить пост императора в Риме!.. И они же просят дать Одоакру звание патриция и поставить его управлять Италией… Посмотрим, что решит наш сенат!.. – прощаясь, сказал он и вышел через портик из дворца, направившись куда-то в сторону ипподрома.

Здесь же, в Константинополе, дела во властных структурах разворачивались неблагоприятно для Зенона. И всё с теми же готами, живущими в империи на правах федератов.

Зенон отстранил в первую очередь от власти тех, кто встал на сторону мятежника Василиска, брата Верины. Других же он просто лишил званий, которые они имели. Теодориха Страбона, сына Триария (Косого), он лишил звания магистра[28] армии и возвёл в это звание Теодориха, сына Теодемира.

– Твой Теодорих теперь магистр армии! – стал рассказывать Анастасий последние сплетни Юстину, стоявшему на посту, задержавшись около него при входе во дворец. – Его сестра Амалафрида стала комнатной дамой Ариадны! К тому же Зенон предложил Теодориху в жены Юлиану, дочь скончавшегося четыре года назад западноримского императора Флавия Олибрия! И похоже, Амалафрида подружилась с Юлианой. Ты можешь видеть их иногда вместе. Амалафрида-то старше Теодориха! Уже была замужем! Есть даже, кажется, сын! Но она им не занимается, как и все женщины в высшем свете! Кто-то воспитывает из придворных!.. Что будет-то?..

Пробурчав последние слова, он пошёл дальше.

В этот день собралось заседание сената, созванное Зеноном. И Анастасий спешил на него.

Перед началом заседания Зенон перечислил преступления Страбона.

Затем сенаторы набросились с обвинениями в адрес Страбона.

В конце их препирательств выступил комит, ведавший государственной казной.

– Господа сенаторы, казна пуста: платить можем только одному Теодориху! – окончательно подвёл он черту под их спорами. – Выбирайте – какому!..

– Завтра же созываем войсковых архонтов[29], экскувитов и спросим их мнение! – заключил Зенон. – Откажут отступнику – пошлём отказ!..

На следующий день только было заикнулся казначей об этом прошении Страбона, как поднялся шум среди легионеров. Экскувиты Юстина и сам он застучали неистово мечами о щиты, производя неимоверный гул, давая этим знать, что это полный отказ Страбону.

– Он собирает армию, рекрутирует наёмников!.. Его армия растёт! – выкрикнул кто-то из рядов гвардейцев Юстина.

Об этом во дворце знали. И тот же Зенон с тревогой воспринимал малейшие известия и слухи о войске Страбона.

Страбон же не соглашался ни на какие условия, требовал всё то же: вернуть ему звание магистра армии и выплатить жалованье войску, грозился перейти к военным действиям.

– У меня армия, и я должен вести войну, чтобы прокормить своих людей! – приходили ответы от него с гонцами…

И Зенон, видя нарастающую угрозу войны со Страбоном, отправил с письмом сенатора к Теодориху, сыну Теодемира, в Марцианополь[30], где тот стоял со своими главными силами.

Марцианополь, город в Мезии, оказался хорошо укреплён, как отметил сенатор. Сам же Теодорих жил в деревянном рубленом домике, скромного размера и обстановки внутри, характерном для готов из северных земель.

– Тебе, как нашему магистру армии, я приказываю выступить против Страбона! – стал зачитывать сенатор письмо Зенона Теодориху…

В избе оказались военачальники армии Теодориха, его друзья юности, Гурила, Белеульф и оруженосец Тэвдис. Услышав это требование императора, они насторожились.

Теодорих же заходил по избе, собираясь с мыслями, чтобы ответить обоснованно сенатору.

– Хорошо, мы выступим против Страбона! – подумав, сказал он. – Но я выдвигаю встречное условие!..

Он снова помолчал.

– Моё условие: чтобы при любых ситуациях власти Константинополя не шли на сделку со Страбоном!.. И в этом дали клятву в договоре! Это моё единственное условие, и я не отступлю от него!..

С этим условием сенатор вернулся в Константинополь. А там сенаторы оформили договор и скрепили его клятвой.

– Клянусь твёрдо стоять на условиях договора! – искренне заверил это и Зенон там же, на совете сенаторов.

Он хорошо понимал, что ему не на кого было опереться.

Собрался он также сам возглавить армию ромеев для поддержки Теодориха.

Слухи о распрях между самими готами и между готами с Зеноном будоражили весь двор.

И Анастасий делился ими с Юстином. Порой же он негодовал, не в силах сдержаться, когда узнавал то, что делает Зенон.

– Зенон всех закрутил и всё смешал! – не сдержался он на очередной их встрече. – То грозился сам выйти с армией в поход против Страбона… А когда твой Теодорих-то, выступив из Маркианополя, перешёл Балканы и столкнулся со Страбоном, то произошло сражение между готами… Их же солдаты взбунтовались из-за того, что в угоду ромеям готы убивают готов… И оба Теодориха съехались на противоположных берегах какой-то речки, заключили мирное соглашение… За это Зенон обвинил твоего Теодориха в измене слову, но всё равно обольщал деньгами… Но тот и другой Теодорихи стояли на своём: один требовал восстановить его в звании магистра армии, другой же, твой Теодорих, требовал денег и новых мест для поселения, где бы его армия могла кормиться.

– Ну и чем закончилось дело? – спросил Юстин, когда Анастасий замолчал.

– Хуже некуда!.. Зенон снова сдурил: лишил твоего Теодориха звания магистра армии и объявил врагом империи!..

Юстин, уже зная характер бывшего принца-заложника, не сомневался, что тот начнёт грабить провинции, города империи.

И Анастасий подтвердил это.

Больше у Анастасия не было новостей, и он ушёл.

В следующем году Страбон, неосторожно спрыгивая с коня у себя в лагере, напоролся на чьё-то копьё, серьёзно ранил себя и вскоре умер. Теодорих же, сын Теодемира, ушёл из Эпира в Македонию, затем в Фессалию, грабил города, снова поставил Зенона в затруднительное положение. Поэтому Зенон послал к нему сенатора и предложил, что в обмен на прекращение военных действий он вернёт ему звание магистра армии, а для его остготов выделил на поселение Побережную Дакию и Нижнюю Мезию. Обещал он, что на следующий год назначит его консулом[31].

* * *

Анастасий оказался прав. Теодорих появился в Константинополе снова.

– Зенон назначил его в этом году консулом! – встретил Анастасий Юстина, довольный, что его предсказание сбылось. – Поставил ему конную статую…

Теодорих, как консул, обосновался в столице. При нём было несколько тысяч вооружённых остготов, настроенных весьма воинственно, его охранников.

– Ты уже не надеешься на старика Тэвдиса! Зачем набрал столько дармоедов? – ворчал каждый день старый оруженосец, верный спутник Теодориха…

Юстин же почти каждый день видел нового консула в столице. Появился тот и при дворе.

И снова, как и в прошлом, они, если случайно встречались, перекидывались взглядами и шли дальше по своим делам.

Но Теодорих остался прежним. Нашумела его новая история… Рекитах, его дальний родственник, сын Страбона, став царём над готами покойного отца, тоже оказался в этот год в Константинополе. Его принимали во дворце, оказывали ему знаки почтения… Однажды он направлялся, как обычно, во дворец, на званый обед. И его по дороге встретил Теодорих. Меч Теодориха вошёл ему в бок… Произошло это неподалёку от дворца, где в это время на входе во дворец, на карауле у портика, как обычно, стоял Юстин…

Юстин только покачал головой от таких новостей.

Этот год, год консульства Теодориха, показался ему долгим.

В это время Юстин получил весточку из дома, что его сестру Бигленицу сосватал Савватий, как и обещал. Та стала его супругой, и у них уже родился сын, назвали Флавием, а затем и дочь Вигилянция. С этой весточкой он сразу же направился к братьям, в их когорту возле Евдома.

«Неужели прошло уже десять лет?» – озадаченно подумал он по дороге на Евдом, как быстро бежит время.

Когда он сообщил братьям об этом, те пришли в восторг.

– У нас племянник и племянница! – вскричали они.

Когда восторг от этого известия немного поутих, они поклялись, что помогут своему племяннику, Флавию, вырваться из жизни на крестьянском поле. А какая жизнь ждёт того, если он останется там, на их родине, в их селении, в Дардании, они знали.

* * *

В Италии тем временем разгорелась война между ругами[32] и германцами Одоакра.

Король ругов Фридрих выступил против Одоакра, но был разбит и бежал к Теодориху в его резиденцию, крепость Новы.

И там у Теодориха и Фридриха завязались дружеские отношения. Они часто беседовали за вином в уютной избушке Теодориха, обсуждая положение готских и германских племён здесь, на Балканах, вандалов в Африке, вестготов в Галлии и Испании. И приходили к мысли о том, что Одоакр разумно поступил, когда позволил в Италии своим солдатам забрать треть земли у местных жителей в свою пользу, а не влачить жалкое существование как наёмников на окладах императора, вымаливая себе повышение в виде крох, когда можно было просто обогатиться вот так, отняв землю.

Эта мысль крепко засела в голове у Теодориха, не давала покоя. Земли же здесь, на Балканах, в империи, были разорены ими самими же, готами… И он решился идти в Италию, на что подталкивал его и король Фридрих, готовый со своими ругами пойти с ним, сообщив ему, что там ещё много земли, которую могут получить остготы, его остготы, Теодориха.

И он вступил в переписку по этому делу с императором, как магистр византийской армии. Зенон не стал возражать против этого его похода в Италию.

«Если сломаешь Одоакра – вся власть в Италии твоя!» – получил он послание в напутствие от Зенона.

– Теодорих ушёл со своими готами в Италию! – сообщил как-то мимоходом Анастасий Юстину. – И уже, наверное, не вернётся сюда!.. Он забрал свою мать и сестру Амалафриду! Зенон отдал её!.. Так что ты больше не встретишь его! Радуйся!..

Он же сам радовался. Вот исчез, и исчез навсегда, опасный противник. Зенон, тот много пьёт, совсем одряхлел и, по всему было заметно, доживает последние свои дни.

Через два года дошли слухи о Теодорихе: что у него произошли две битвы с Одоакром, из которых он вышел победителем.

* * *

На третью битву обе армии сошлись вблизи Вероны.

К Вероне Теодорих подходил с юга. Вдали же, на севере, пока его армия подходила к месту сражения, голубоватой полоской на горизонте тянулись предгорья Альп, словно манили к себе волшебным зовом больших просторов… Армия шла по плоскогорью, которое перед самым городом заканчивалось глубоким обрывом, открывающим довольно узкую долину реки Атесис и внизу её стремительные мутные воды. А там, в узкой долине, из которой всегда тянет свежим ветерком, лежал город Верона.

Хотя ни сама долина, ни город не были видны с плато. Там же, на краю плато, стояла армия Одоакра, построившись боевым порядком навстречу подходившей армии остготов. На краях её фронтов замаячили разъезды, следя за тем, чтобы противник не зашёл с тыла.

Теодорих остановил свою армию. Затем, тронув с места коня, он выехал впереди своих конников, выстроившихся фронтом в два ряда для битвы. Рядом с ним были его два командующих, его боевые друзья, Белеульф и Питца. В доспехах, в одной руке он держал меч, в другой руке у него был щит, за поясом нож, к седлу пристёгнута булава… Позади же конницы он выстроил пеших остготов с длинными, выше роста человека, копьями во главе с надёжным командующим Иббом: у каждого из них был щит, на поясе меч, на плечах шкуры из лосиной кожи и такие же штаны, крепкие и удобные в бою. На голове у каждого меховые, тоже из лосиной кожи, остроконечные шапки, из-под которых сверкали их глаза, как у зверей…

Теодорих выкрикнул охрипшим голосом несколько призывов к своим воинам, поднял вверх меч… Запели угрожающе боевые трубы… И он двинул свою конницу на цепочку выстроившихся перед ними неприятелей.

Вслед за ним, позади, полетел по рядам его воинов клич: «А-а!.. А-а!»

– Водан!.. Водан! – вскричали пешие остготы одновременно, призывая своего бога войны на помощь… И, выставив вперёд копья, они двинулись мерным шагом вслед за конницей.

Битва началась… Гром и лязг железа, воинственные крики воинов и стоны раненых наполнили долину Вероны, как будто они скатывались туда с плоскогорья.

Германцы Одоакра, всё ещё подавленные прошлым поражением, легко подались назад под натиском конницы Теодориха. А когда в дело вступили пешие остготы и прорвали их ряды, то германцы стали беспорядочно отступать… Конница же Теодориха бросилась преследовать их.

Остатки войска Одоакра быстро покатились к Равенне, и, несмотря на преследование конницы Теодориха, им удалось благополучно дойти до Равенны и укрыться за её крепостными стенами.

* * *

На следующий день Теодорих объехал со своими командирами, Гурилой и Аригерном, вокруг Равенны. Её стены, высота и толщина, не оставляли надежды на то, что её можно будет взять штурмом. Да и брать города штурмом остготы ещё не научились… Осмотрели они крепость и со стороны моря.

– Оттуда вообще невозможно подступиться к городу! Посмотрите на Ионийский залив! – заворчал позади них громадина оруженосец Тэвдис, понукая свою лошадку, которая еле носила его, и её приходилось постоянно подстёгивать.

В этом месте река По течёт по плоской равнине до самого Ионийского залива, на берегу которого стоит Равенна. Раз в день вода прилива поднимается по этой низменной равнине, заливает её на десятки вёрст, соединяется с огромными болотами западнее и севернее Равенны, город становится отрезанным от суши и недоступен для конного и пешего войска. Но в это же время, пользуясь этим приливом, в город проходят суда с грузом, зная русло реки По. Разгрузившись там, они ждут следующего прилива и возвращаются в море…

Теодорих вернулся с военачальниками в свой лагерь, собрал военный совет.

– Придётся брать измором, голодом! – первым высказался он.

– Это затянет войну надолго, – пробурчал ворчун Ибба.

Добродушный от природы, он старался не усложнять жизнь, если в этом не было необходимости, и чаще выжидал удобный момент в сражениях или осадах.

– А что ты предлагаешь? – спросил его Гурила.

Ибба только проворчал:

– Это я и предлагаю!..

Так и получилось. Осада затянулась. В лагерях Теодориха появилось много недовольных, голодающих, часто вспыхивали мятежи. Наконец, Теодорих захватил несколько кораблей, подвозивших из Афимина в Равенну продовольствие, блокировал его подвоз.

В Равенне тоже начался голод. Но Одоакр стойко держал своих воинов, убеждал, что если они сдадут крепость, то будут перебиты остготами Теодориха…

Однажды к Теодориху в его ставку, которую он устроил в крохотной итальянской деревушке, пришёл монах из монастыря, что находился в горах, на север от Равенны.

– Этот городок был известен ещё задолго до цезаря Августа, – неторопливо начал рассказывать монах. – Крохотный, затерянный среди болот и речных наносов рек По и Савно… Но уже в то время он находился в союзных отношениях с Римом… В пяти милях от него цезарь Август построил крупный военный порт, в местечке Классис. До 250 кораблей было в нём для охраны Адриатики!.. В период империи город стал военной и морской базой римлян… А когда распалась империя, изменилась и судьба Равенны. В своё время император Гонорий перенёс сюда из Милана свою столицу! А затем пришли германцы!.. И ваш Одоакр!.. А теперь вы!..

Он помолчал, собираясь перейти к главному, с чем явился.

– Я хорошо знаю Равеннского епископа Иоанна, – заявил он. – Ещё молодыми мы разошлись с ним во взглядах, как служить Богу… Он выбрал светскую стезю, церковь, а я путь монашества, ушёл от суетного мира… И я через него смогу донести до патриция Одоакра предложение от вашей милости, что Одоакр и ты, господин король, будете править Италией вместе, заключив соглашение при посредничестве Равеннского епископа…

Теодориху понравилось предложение монаха.

– Хорошо, тебя проводят до крепости и передадут там людям Одоакра!.. Посмотрим, что из этого выйдет!

У него оставались ещё сомнения. И вечером, чтобы рассеять их, он заглянул в палатку, в которой жила его мать Плацидия и сестра Амалафрида. Он рассказал о монахе, что тот предложил, о своих сомнениях.

– Мы устали жить вот так, в палатках, по-походному, – пожаловалась мать. – Может быть, всё уладит тот монах с епископом, и кончится осада…

Она была уже стара. И такая жизнь, неустроенная, была не по её годам.

Он видел это, понимал. Ему было жалко её и досадно, что он взял её в этот поход, подозревая, какие непредвиденные тяготы ожидают их.

Амалафрида же не стала ни на что жаловаться. Она была воспитана как истинная остготская женщина, отменно владела оружием, сносила тяготы походной жизни, ругалась, как мужчина, и могла постоять в драке за себя…

Он ушёл от них к себе.

Через два дня вернулся монах из крепости. Всё произошло так, как он предлагал.

В церкви Равенны, в присутствии Равеннского епископа и других священников, был заключён договор между Теодорихом и Одоакром, скреплён клятвой безопасности для Одоакра и всех германцев, сидевших в осаде.

Одоакр сдал крепость на договор о безопасности, ворота крепости были открыты, и войска остготов вступили в столицу государства Одоакра.

Этот договор они, Теодорих и Одоакр, отметили попойкой в этот же день во дворце Равенны, построенном ещё при императоре Диоклетиане. На следующий день как-то само собой случилось, что торжество продолжилось. Затем они загуляли на целую неделю.

И Теодорих с Одоакром клялись в дружбе друг другу до конца жизни.

– Клянусь матерью, я впервые встречаю в жизни такого, как ты, – порядочного короля! – обнимал Одоакр короля остготов в пылу пьяной откровенности. – И вы, мои товарищи по оружию! – закричал он своим германцам. – Тост за короля Теодориха!..

К вечеру он совсем опьянел. И двое его телохранителей подхватили его под руки, отвели в его комнату и уложили там на постель. Выйдя из его комнаты, они встали тут же у дверей на охрану своего командира.

Глубокой ночью к ним тихо подкрались остготы с Теодорихом. В темноте завязалась глухая борьба, почти на ощупь… Один телохранитель Одоакра, падая на пол, вскрикнул… От этого шума Одоакр проснулся, ошалело зашарил вокруг, ища свой меч, ничего не соображая, тупой и пьяный, но остро чувствуя звериным чутьём опасность… В этот момент дверь комнаты распахнулась, и в комнату ворвались люди с факелами, блестело обнажённое оружие…

У Одоакра не было ни малейшего шанса, чтобы защититься от большой группы остготов во главе с Теодорихом.

Глава 4. Юность Боэция

Если ехать из западной части Рима мимо зелени садов и ещё не тронутых человеком лесов, закрывающих с обеих сторон дорогу, то можно встретить коляску знатного римлянина, сенатора, патриция, а то и самого консула, направляющегося к морю.

До моря было не так уж и далеко: восемнадцать миль по дороге, она то идёт по берегу Тибра, то уходит от него, скрываясь в чаще леса.

Там же, у моря, на берегу изрезанного бухтами, на каждом шагу можно было увидеть роскошные виллы из белого или серого мрамора, с отделкой известняком, привезённым из знаменитых катакомб, что находятся вблизи Аппиевой дороги. Террасы огромных вилл открыты в сторону моря. Их мраморные колонны затянуты плющом, кругом вилл фруктовые сады и дорожки, посыпанные белой щебёнкой, между цветочных клумб из гиацинтов, нарциссов и белых лилий. Фиолетовые глицинии вьются по деревьям и карнизам вилл, придавая причудливое слияние природного с искусственным… Всё это удивляло даже знатных римлян, видавших виды в дальних странах, откуда они обычно возвращались со своими рабами, которые несли награбленные в военных походах ценные трофеи.

А вон ещё одна заметная вилла из белого мрамора: колонны и башенки с зубцами таинственно глядятся в зелени узкой живописной бухты. По всему фасаду виллы ползут ветви плюща, хватаясь щупальцами за малейшие щербинки в мраморе.

От виллы к морю, к пляжу, спускалась широкая мраморная лестница.

При шторме и волнениях на море обычно волны заходят в эту узкую бухту, но затихают перед самой мраморной лестницей. Здесь есть купальни для детей и взрослых. Есть и песчаный пляж: часть бухты покрыта галечником, другая же песком, обычно раскалённым под солнцем к середине знойного летнего дня.

Вилла, а она с первого же взгляда наводит на мысль, что она принадлежит богатому римлянину, огорожена с трёх сторон высокой каменной стеной, с четвёртой же – открыта к морю.

Это вилла сенатора Квинта Аврелия Симмаха, только что возведённого сенатом в префекты города Рима. Хотя вилла огромная и выглядит роскошно, но не особенно отличается от других вилл, расположенных в этом райском уголке Италии.

С утра Квинт Аврелий, отчего-то беспокоясь, не находил себе места в своём рабочем кабинете.

После полудня у ворот виллы послышались призывные трели рожка.

– Приехали! – вскричал сенатор. – Пошли, пошли! – заторопил он супругу и своё немногочисленное семейство.

У него, сенатора Квинта Симмаха, было трое сыновей и две дочери. Сыновья уже взрослые, один, старший, уже заседал в сенате. Двое других ещё только заканчивали обучение в школе, выбрав каждый по своему увлечению одно из семи искусств, преподаваемых в школе. Девочки, те ещё учились пока что у домашних учителей. Одной, младшей, Рустициане, не исполнилось ещё и пяти лет, а старшей, Сабине, уже перевалило за десять.

Всё семейство вышло на крыльцо виллы, ведущее к воротам на противоположной морю стороне этой громадной виллы, и выстроилось, как будто для встречи важных гостей. Первым встал сенатор, затем его супруга Елена и дети, по старшинству.

Тем временем слуги открыли высокие дубовые ворота виллы, и на её двор вкатилась коляска с запряжённой в неё гнедой лошадкой, подкатила к крыльцу виллы и остановилась.

Кучер соскочил на землю, придерживая за вожжи лошадку. К коляске подбежали слуги, распахнули у неё дверцу. И из коляски, ступив на землю, вышла сначала знатная дама, судя по её одежде, затем мужчина уже в годах, седой и старый, выйдя из коляски, протянул руку к коляске… И из коляски, опершись на руку старика, спустился мальчик.

Он был худенький, со слегка удлинённым лицом и большими, не по годам умными глазами. Серьёзно, не улыбаясь, посмотрел он на семейство, которое, как ему сказали, теперь будет и его новой семьёй.

В доме Симмахов уже знали, что ему семь лет, что его отец, консул Флавий Манлий Боэций, недавно умер… И мальчик, единственный в семействе, остался круглым сиротой, поскольку мать его умерла ещё раньше.

Всё семейство Симмахов спустилось с крыльца, подошло и окружило прибывших.

Квинт Аврелий сначала поздоровался с дамой, затем со старичком, а уже затем поздоровался за руку с мальчиком.

– Так вот какой ты, Аниций Боэций!.. Сын Флавия Манлия! – стал разглядывать он мальчика.

Тем временем его семейные поздоровались тоже с гостями, торопясь с чего-то и мешая друг другу. Даже малышка Рустициана, подойдя к мальчику, протянула ему свою ручку.

– Теперь ты будешь жить у нас? – спросила она его, открывая этой детской непосредственностью причину визита сюда гостей.

Мальчик же молчал. Только на лице у него появилось задумчивое выражение, когда он взглянул на виллу, на семейство, на эти остатки тихого, роскошного, мирного и уютного уголка Западной Римской империи.

Старичок оказался дедушкой мальчика, а пожилая дама – его тётушкой. Сдав мальчика на попечение сенатору, они вскоре укатили обратно в Рим.

В семье Симмаха к образованию детей относились серьёзно. Это же стало важным делом и для нового члена семейства.

Как-то сразу получилось так, что дети сенатора, которые старше Аниция, предпочли не интересоваться им. Кроме младшей, Рустицианы. Та часто после уроков, которые вёл с ними домашний учитель, спорила с ним о том, о чём только что им рассказывал учитель… И она никак не соглашалась с Аницием, когда он на уроках перечил учителю. Эти споры у них затягивались. И даже когда они гуляли по обширной территории виллы и уходили далеко, то старались в споре переубедить один другого или, по крайне мере, перекричать.

Шло время. Минуло шесть лет, как Аниций поселился на вилле сенатора. Ему уже было тринадцать лет. Подросла и Рустициана, ей уже исполнилось одиннадцать. И она незаметно стала превращаться из девочки в девушку.

* * *

Сенатор Квинт Аврелий Симмах, встречаясь на вилле со старшим сыном, обычно спорил о том, что произошло с Западной Римской империей и кто был в том виноват…

Один раз, в прошлом, у них даже произошёл разлад, когда Одоакр совершил государственный переворот, почти четверть века назад.

Теперь же Италия только что была завоёвана остготским королём Теодорихом.

– Ну вот! – воскликнул Квинт Аврелий. – У нас новый король!.. И всё из варваров! – с горечью прозвучало у него.

– Сенат, сенат же оказался беспомощным! – кричал, доказывая отцу что-то, старший сын его, тоже сенатор. – Кто довёл до такого состояния империю, что у неё исчезла армия!.. Её – римская! Из римлян!.. Сейчас в армии только германцы, вестготы, остготы, вандалы, бургунды, франки, да ещё эти, как их – аланы!.. Римляне же настолько обленились, что не желают даже служить в армии, защищать свою родину!..

Перед ними, когда они задумывались в спорах об этом, разворачивалась потрясающая их истина: угасла слава римского имени…

Их, сенаторов, угнетало то, что сенат превратился при короле Теодорихе в декоративное учреждение: сохранил только своё название и церемонию заседания.

– Как орган политической жизни, тем более государственного управления, он уже не существует! – воскликнул Симмах-младший. – А что мы рассматриваем на заседаниях-то?! Второстепенные дела гражданской жизни Рима: правильное денежное обращение и тому подобное!.. И то это всё под присмотром чиновника короля, графа Аригерна, остгота!

* * *

У Аниция же рано появилась склонность к философским размышлениям и на религиозные темы.

И теперь Рустициана стала как будто отдаляться от него. То, что занимало, интересовало его, оставляло её равнодушной.

– Тебе неинтересно со мной? – с тревогой в голосе спросила она его однажды на прогулке по парку на их вилле.

– Ну что ты, дорогая! – воскликнул он.

– Да, сейчас дорогая, а как начинаешь спорить, обзываешь дурочкой! – со слезами на глазах вырвалось у неё.

Она вытерла слёзы, улыбнулась.

– А я всё равно буду твоей женой! – по-детски, непосредственно завела она всё то же. – Хотя бы и дурочкой!.. Ты никуда не денешься от своей дурочки!..

Со смехом запрыгала она на одной ноге вокруг него, повторяла и дразнила его…

«Какая же она ещё ребёнок!» – мелькнуло у него; взирая с симпатией на неё, только сейчас он заметил, что она уже не та девочка, что шесть лет назад встретила его у порога их виллы.

Свадьбу они, Аниций и его постоянный оппонент в спорах Рустициана, справили через четыре года у себя, на вилле Симмахов. Гостей было немного. Сказалось настроение и ситуация в Риме и в Италии в целом, она стала Остготским королевством.

Рустициане исполнилось пятнадцать лет, возраст, в котором в Риме и Византийской империи выдают девушек замуж.

Боэцию же в том году было семнадцать.

После свадьбы он стал изредка оставаться в доме своего отца, увлечённый занятиями, работой.

Дом покойного патриция Флавия Манлия Боэция находился недалеко от центра Рима, на улице Патрициев. Это был двухэтажный дом, десяток комнат. Верхний этаж жилой – спальные комнаты и комнаты для занятий. Внизу кухня, столовая, комнаты прислуги. Над некоторыми постройками нижнего этажа не было верхнего этажа, как у многих других домов богатых римлян. Дом был отгорожен высокой каменной стеной от соседних домов. Небольшой дворик, достаточно зелени, кусты, деревья, цветочные клумбы… Какое-то непонятное сооружение из досок в углу садика.

Комната молодого хозяина, Аниция Боэция, находилась на втором этаже. Там же, рядом с его спальной, была расположена большая библиотека, отделанная мрамором и слоновой костью. Выглядит роскошно. В ней хозяин проводил большую часть своего времени, когда жил в этом доме, а не в доме семейства Симмахов.

В один из дней знойного летнего полудня к дому подкатила коляска, вся в пыли после дальней дороги.

Из коляски вылез малый лет двадцати пяти, чернявый, тоже весь в пыли, усталый, еле держался на ногах.

– Это дом Боэция? – спросил он слугу, торчавшего у ворот дома.

– Да, – ответил тот.

– Проводи меня к хозяину, Аницию Боэцию! – попросил он с хрипотцой пересохшим горлом. – Скажи, к нему прибыл королевский курьер из Равенны!..

Слуга открыл ворота, впустил гостя и прошёл с ним до дома, поднялся на невысокое крыльцо, открыл дверь, зашёл с гостем в переднюю залу.

– Хозяин!.. До вас курьер от короля из Равенны! – крикнул он громко, чтобы было слышно на весь дом.

Прошло несколько секунд тишины. Затем на втором этаже послышались быстрые шаги мягко ступающего человека, и по широкой лестнице спустился со второго этажа Боэций. Он быстро подошёл к курьеру, сунул ему для приветствия руку.

– Аниций Боэций!

Курьер протянул ему конверт, запечатанный королевской печатью.

– От начальника королевской канцелярии Флавия Кассиодора!.. Велено вручить лично!

Он слегка поклонился хозяину дома, попросил воды. Ему принесли воды, он напился, поблагодарил за услугу, повернулся и покинул дом Боэциев.

Аниций, не ожидавший этого визита, некоторое время стоял в растерянности. Затем он быстро вскрыл конверт и прочитал послание. От того, что он прочитал, он буквально подскочил от восторга на месте, затем кинулся по лестнице на второй этаж. Оттуда он скатился уже одетый по-дорожному, бережно прижимая к груди драгоценный конверт.

Вскоре он уже был в доме Симмахов, который находился неподалёку, на этой же улице Патрициев. Там, когда он зачитал всем это послание, поднялся такой крик, что сначала даже непонятно было, из-за чего кричат.

Затем, когда все немного успокоились, послание перечитали ещё раз. В нём король Теодорих просил Боэция, которого рекомендовали ему как знатока музыкальной эстетики, подобрать, на своё усмотрение, хорошего кифариста с тем, чтобы послать его ко двору дружественного короля франков Хлодвига.

Первой пришла в себя Рустициана. Она подскочила к Аницию, поцеловала его.

– Какой же ты у меня умница и умелец! Раз сам король обращается к тебе с просьбой!.. Постой, постой! А разве ты знаешь, кто хорошо играет на кифаре?[33] – округлила она от испуга свои прелестные глаза.

– А как же! Не зря же я занимался музыкальной эстетикой последние годы!..

Рустициана облегчённо рассмеялась и, уже не стесняясь никого из присутствующих, стала целовать его.

Это поручение короля Теодориха вскоре Боэций выполнил. И он проводил кифариста сначала в Равенну, оттуда уже к королю Хлодвигу, в столицу франков Тур.

В середине июня следующего, 505 года Симмах и Боэций приехали на виллу из Рима, с заседания сената. Лица у них светились от возбуждения.

Собралась вся семья.

Симмах призвал всех к вниманию.

– Сегодня на заседании сената было вынесено прошение о наделение вот его, – показал он на Аниция, – званием сенатора! – произнёс с пафосом, как будто это было на самом заседании сената. – Поздравим же нашего нового сенатора!..

Он обернулся в сторону Рустицианы.

– А где эти шалопаи? Где ваши дети: Симмах и Боэций?

– Падре, но они же ещё дети, любят гулять и где-нибудь балуются в саду! – с укором посмотрела Рустициана на отца.

– Их отца мы собираемся чествовать, а они где-то шляются, – смягчил свой тон Симмах под строгим взглядом дочери.

Но всё равно, как глава сената, он любил порядок и приказал слугам:

– Найдите их!.. И тащите немедля сюда!..

Старшего сына самого Симмаха задержали дела где-то в Риме. И они не стали его ждать в такой день.

После торжественного застолья Аниций и Рустициана пошли гулять с детьми по саду.

Они вспоминали детство, юность, шалости…

– Помнишь вот этот дуб? – показала Рустициана на дуб, когда они забрели в самый дальний и тёмный, мало ухоженный угол сада, где стоял тот дуб.

Дуб этот был старым уже в пору их детства. Но нисколечко, казалось, не изменился с тех пор. Они же давно повзрослели и уже стали даже чувствовать тяжесть своих лет, а он всё такой же, как и тогда.

– Да! – ответил он, привлёк её к себе, обнял.

Дети, Боэций и Симмах, ухватились своими ручонками за них, засмеялись чему-то, видя, что родители чем-то взволнованы, радостно улыбаются… И эта радость передалась им.

Здесь, у этого дуба, в этом тёмном и тогда углу сада, он признался в любви Рустициане, как казалось ему тогда, ещё малышке пятнадцати лет. И здесь они впервые скрепили свой союз навсегда поцелуем.

И сейчас Рустициана шутя чмокнула его в щёку.

– Это за верность, сенатор, и за успехи! – рассмеялась она, счастливыми влюблёнными глазами глядя на него. Особенный блеск их выдавал, что она сейчас, в эту минуту, наполнена страстью…

Он знал эти глаза, где порой был холод мыслей, когда она занималась вместе с ним философией или другими науками. А то вот так, когда прорывалась накопившаяся страсть, всё иное тут же отступало, и она была готова любить, забыться в страсти. Как бывало раньше под этим дубом, в тени его могучих ветвей… Но сейчас с ними были их дети. И огонь в её глазах быстро погас.

Они пошли в ещё одно своё особенное место, где любили оставаться вдвоём. Это была скала, которой заканчивалась их узкая длинная бухта. С этой скалы открывался потрясающий вид на морскую даль. Там приятно было сидеть и созерцать бесконечность и широту моря, которое всегда волновало и вызывало тоску о чём-то несбыточном в их скоротечной жизни, порой мелкой и даже мелочной. Оно, море, казалось вечным в своей громаде и мощи, вызывало трепет от одной только мысли о его неизведанных бесконечных глубинах.

Туда, на скалу, вела протоптанная тропинка. За много лет ещё до них кто-то ходил туда и, похоже, за теми же ощущениями. Там была неказистая скамеечка, сделанная кем-то ещё до них и сохранившаяся до сих пор.

В этот раз они пришли туда впервые семьёй, с детьми.

Возвращаясь с той скалы, Аниций заметил, что вид простора моря с этой скалы что-то произвёл с их детьми. Они не баловались, как там, в саду, впервые молчали, переживая увиденное, притихли на скале.

* * *

Как-то так получилось само собой, что около Боэция стал группироваться узкий круг лиц, которым тоже было интересно, чем он занимался. Приходил к нему тесть Симмах почти каждый вечер побеседовать, узнать, что он уже сделал в набросках своих мыслей. Изредка появлялся архиепископ Иоанн, когда дело касалось обсуждения теологических трактатов, над чем трудился Боэций… И никто из них тогда не знал, что он станет папой римским после Гормизда… Он выслушивал то, что ему зачитывал Боэций. Затем уже цеплялся к каждому его предложению и слову. Особенно это касалось догматических споров соотношения веры и разума.

– Абсолютное превосходство веры над разумом! – ссылался он на Августина, как на высший признанный авторитет. – Разум же как средство укрепления веры!..

– Но я не отрицаю, что являюсь учеником Августина! – кипятился обычно Боэций на такие заявления.

Его тесть, Симмах, обычно помалкивал, когда он спорил с Иоанном. С зятем он спорил наедине.

Боэций же настаивал, споря с Иоанном, что его теология не в доказательстве истины веры, а в поиске понимания.

– Понимание же может базироваться на логике, которая, прежде всего, это логика Аристотеля! И я утверждаю, что истина веры должна быть подкреплена доказательствами разума! То есть вера должна быть не просто принята, но обязательно понята!..

Симмах от этих его высказываний, считая их правильными, слегка поёживался, хотя и не боялся религиозных гонений…

Иногда в их узком кружке появлялся квестор[34] Флавий Кассиодор. Высокий ростом, с отменным здоровьем, выходец из знатной богатой семьи. Но он больше слушал, чем говорил или спорил. Может быть, из-за молодости или не хотел раскрывать себя.

Только однажды он проговорился, когда речь зашла об арианах, терпимости короля Теодориха:

– Мы не можем считать религию пошлиной, говорил король Теодорих как-то в моём присутствии. Потому что никто не может быть принуждён верить против своего желания…

Он заметил, что Теодорих принадлежал к арианской секте, но не делал никаких ущемлений тем, кто не разделял взглядов Ария. Кассиодор оглядел собеседников, как приняли они его высказывание и то, что он нарушил своё постоянное молчание. Заметив, что это было принято доброжелательно, он продолжил:

– И он искренне признавал превосходство римской культуры! И всячески старался воспитать своих людей, остготов, в рамках римской цивилизации… Особенно литературы!..

– Господа, почему бы нам не пригласить в наш кружок патриция Пробина, – сказал Симмах. – Он и его сын Цетег весьма интересные люди и привнесут своё, из литературной жизни… А дьякон Эннодий – какой прекрасный панегирик написал благородной мадонне Варваре. Сейчас она в Равенне, при дворе, стала воспитанницей остготских принцесс!..

– Да, я видел её там несколько раз, – подтвердил Боэций.

Он обратился к Кассиодору:

– Флавий, известный Эвгиппий написал интересный труд о святом Северине и подарил его твоей родственнице, набожной Пробе, в благодарность за то, что она предоставила в его распоряжение свою библиотеку!..

В этот день они много беседовали, спорили, строили планы.

Но этим планам не суждено было сбыться.

* * *

Прошло пять лет, и Боэция возвели в звание консула.

И он сам, и его тесть знали, что это была благодарность от короля Теодориха за исполненные Боэцием просьбы относительно кифариста королю Хлодвигу и изготовление водяных часов, клепсидры, бургундскому королю Гундобаду.

Они, тесть и зять, уединились в тот вечер от остальных, чтобы поговорить откровенно о том, что волновало обоих, и о важном решении Боэция углубиться в исследование христологических споров, возобновившихся в Риме.

Тесть поддержал его решение:

– Однако я полагаю, что смысла нет в том, чтобы тратить на это многие годы… Если же считаешь, что это по твоим силам, тогда вперёд!..

У Симмаха была обширная библиотека.

– И я предоставляю её в полное твое распоряжение!

И хотя у Боэция была тоже хорошая библиотека, но он с благодарностью принял предложение тестя, надеясь, что это позволит чаще встречаться ему с Рустицианой и всем семейством Симмахов на вилле.

– И у меня ещё в планах! Перевести на латинский язык Платона и Аристотеля!

– Но это же громадный труд! – воскликнул Симмах.

– Да! Но дело стоит того! Желающим знать философию нужно дать в руки первоисточники! Их чистейшие незамутнённые образцы!.. Составленные на латыни!..

Симмах не замечал в своём воспитаннике ревностного благочестия. Боэций даже не интересовался серьёзно вопросами веры. Он развивал свою систему идей, как в античной интеллектуальной традиции: разуму – своё, вере – своё…

Работа в сенате отнимала у Боэция много времени и сил. Но он уже втянулся в такой ритм жизни и даже находил в нём свои прелести и достоинства.

И так прошли, в трудах, несколько лет его жизни.

Глава 5. Анастасий

Прошла неделя после восшествия на императорский престол Анастасия, по прозвищу Дикорос.

Страстная неделя, пятница, одиннадцатое апреля 491 года.

Закончились все официальные торжества по этому случаю. Наступили будни, заботы и тревоги. Перед Анастасием, новым василевсом, поднялись, в своей громаде и важности, опасения, грозившие ему, новому василевсу. На это место, на которое судьба случайно вознесла его, были претенденты, имеющие гораздо больше прав: по древности рода, заслугам перед империей, по дарованиям, зрелости ума, в решении тягот, в которых оказалась Византийская империя за последние семнадцать лет непрерывных обрушений в правящей верхушке.

Юстин уже достаточно хорошо узнал Анастасия. А при выходе на Кафизму[35] императрицы Ариадны хорошо рассмотрел её.

Она шла на Кафизму ипподрома. Впереди всего шествия шёл Юстин со своими экскувитами-гвардейцами. Затем шла императрица в бархатной одежде фиолетового цвета, с короной на голове… Тяжёлая походка полной женщины. Она уже в годах, но лицо её всё ещё сохранило следы свежести… За ней шла свита придворных, дамы, сановники… И снова сановники рангом ниже…

От Анастасия же он ожидал, что тот станет действовать осторожно, пойдёт на ряд уступок народу, чтобы привлечь его на свою сторону. И он ждал, какие шаги сделает Анастасий в первую очередь. И он не ошибся, когда новый василевс первым делом отменил хрисаргир, общегосударственный налог золотом и серебром на все ремёсла и промыслы, взимавшийся раз в пять лет со времени Константина Великого… По империи прокатилось ликование… Народ славил нового императора.

– Василевс – твоя победа! – содрогался от криков ипподром.

Анастасий открывал, по случаю своего избрания императором, конные состязания. Он подошёл к краю Кафизмы, поднял в руке белый платок, призывая зрителей к началу гонок, и бросил его вниз.

И в этот же момент с трибуны кто-то бросил в него камень…

Анастасий ловко увернулся… Но в следующее же мгновение по взмаху руки Юстина его экскувиты метнулись на трибуну и схватили виновного…

От такого начала зрелищ с новым императором закричали все: и прасины и венеты, забыв на время постоянную вражду, обнимаясь и славя Анастасия и Ариадну.

После этого Ариадна заметила как-то в разговоре с Анастасием, зачем, мол, этот ипподром, рассадник беспорядков и зла.

Анастасий шутливо ответил ей:

– В Константинополе Бог имеет Святую Софию, император – Священные палаты, Сенат, а народ – ипподром!.. Там народ выпускает избыток дурной крови!

* * *

В это время, время Анастасия, у Юстина прибавилось должностных обязанностей при дворе. Теперь он уже не стоял охранником у дверей василевса. Под его начало поступила сотня экскувитов. И он только распределял их по местам, где они должны были стоять и наблюдать за порядком, либо сопровождать василевса, когда он выходил куда-нибудь из дворца, или на торжественном приёме иностранного посла.

На одном таком приёме персидского посла ему пришлось долго быть на ногах. По просьбе посла Анастасий вздумал с чего-то показать послу императорский дворец.

– Великий шах Персии хотел бы знать больше о дворце византийского василевса, – начал посол вкрадчивым голосом, явно не надеясь, что его просьбу здесь уважат. – И за это он весьма будет благодарен брату своему, василевсу! И почтит его благородное имя, вписав в книгу шахской славы!..

Анастасий показал жестом Юстину подойти к трону.

Юстин подошёл.

– Проводи посла по дворцу и покажи, что он пожелает!

Юстин отдал честь василевсу: «Слушаюсь, ваша милость!»

Затем он пригласил посла и его помощников следовать за собой.

Особый восторг произвёл на посла ипподром, когда они поднялись на Кафизму, с которой открывалась панорама всего этого грандиозного сооружения и великолепный вид на Пропантиду, Босфор и азиатский берег. Не меньше восхищён был посол храмом Святой Софии и зданием Сената на форуме Августеона[36]…

Посол замучил его. В этот день он много ходил, зверски устал. Вернувшись вечером домой, он, ругаясь, рассказал Лупицине о дотошном после, поделился с ней соображением, что неспроста такой интерес у посла враждебной страны.

– Шпионил, – согласилась с ним Лупицина. – Почему Анастасий-то разрешил это? – удивлённо спросила она его.

– Не знаю… Но Анастасий просто так не допустил бы такое, – заключил он. – Значит, зачем-то ему это было нужно!

* * *

На следующем приёме этого посла, когда закончилась официальная процедура, Анастасий встал с трона, спустился к послам и, вежливо взяв старшего из них под руку, пригласил послов в соседнюю палату, столовую кенургия, свод которого поддерживался изящными мраморными колоннами, что вызывало восхищение у иностранцев, так же как до блеска отшлифованный мраморный пол и мраморные столы. Этим не прочь был блеснуть Анастасий перед послами персидского шаха Кавада, чтобы вызвать зависть и раздражение у того от богатства и роскоши Византийской империи.

За ними туда же направились остальные, присутствующие на приёме.

Юстин, в обязанность которого входило ни на шаг не отходить от императора на таких приёмах, двинулся вслед за императором и послом.

При выходе из тронного зала он случайно наступил ногой на длинную мантию императора, тащившуюся следом за ним…

Анастасий, почувствовав это, остановился, обернулся к нему, его глаза сердито блеснули. Заметив же виноватое выражение на лице Юстина из-за этой оплошности, он снисходительно пожурил его, с каким-то явным намёком:

– Ну куда ты спешишь-то!..

Юстин же готов был провалиться сквозь землю.

* * *

В столице и Халкидоне было очень много исавров. И сикофанты[37] доносили во дворец, что они затевают беспорядки, чтобы затем устроить государственный переворот.

И вот в столице, предвестником этого, началось: исавры, к ним примкнули прасины, толпа росла, полилась по улицам, двинулась на ипподром.

Юстин приказал своим экскувитам: «Схватить зачинщиков!»…

Один из его экскувитов засомневался: «Там же мои братья, исавры!»

– Твои, говоришь, братья! – уставился Юстин на того экскувита. – Он что, кормить будет тебя?! Он ещё сдерёт сам с тебя деньги на пьянку и жрачку!.. Бездельник! Добро бы порядочным был!.. Запомни: ты служишь василевсу!..

Ему ещё раньше доносили, что среди исавров, в рядах его экскувитов, много шатающихся. И он знал среди них настроение и зачинщиков всех беспорядков. С двумя доносчиками он уже встречался тайно, на христианском кладбище, в пикантном месте.

– Исавры готовы пойти на безумный поступок! – сообщил ему один из них.

– Да! – подтвердил его приятель. – Они запаслись длинными баграми, привязали к концам их лён и серу и собираются сжечь весь город, если их станут выгонять из него!

Когда же Юстин донёс обо всём этом василевсу, то Анастасий приказал ему действовать с исаврами более жёстко…

И вот сейчас экскувиты, закованные в доспехи, врезались в толпу, пролагая себе дорогу мечами, добрались до смутьянов… А когда те не подчинились, были изрублены на куски тут же.

Согласие и мир в столице, среди партий ипподрома, рухнули.

Толпа прасинов качнулась в сторону Халки, с факелами, поджигая всё подряд. Чадя, воняя горящим рыбьим жиром, заметались факелы и вокруг ипподрома… Из толпы стали метать факелы в здание Халки… Заполыхали ворота, обтянутые медными пластинами…

Сразу же после начала беспорядков в столице Анастасий стал формировать армию для войны с исаврами, понимая, что просто так эти беспорядки не остановить. Тайные его агенты донесли ему, что среди исавров полно заговорщиков, настроенных воинственно. И он решил нанести упреждающий удар: издал указ о лишении исавров привилегий, отказался выплачивать им жалованье, конфисковал их имущество.

А для получения информации о ситуации в городе он вызвал к себе Юстина.

– Они задумали посадить на трон Лонгина! – доложил Юстин василевсу те слухи, что пошли среди его экскувитов, в основном из исавров.

– Выяви главных зачинщиков, друзей Лонгина, его единомышленников, – велел Анастасий ему.

Юстин кивнул головой и покинул покои василевса.

По дороге от василевса он вспомнил скандальную историю с императрицей Вериной, матерью Ариадны.

Уже восемь лет как её нет. А всё ещё аукается то, что она затевала здесь!

* * *

Анастасий же стал активно проводить совещание за совещанием. Первым делом он вызвал в столицу магистра армии Востока Иоанна, по прозвищу Скиф. Каждый день во дворце теперь можно было видеть и Иоанна Кирта, по прозвищу Горбатый. Его Анастасий назначил также магистром другой армии.

Вызвал Анастасий как-то на откровенный разговор и Юстина, пригласив его к себе в кабинет одного.

– Ты пойдёшь в этот поход тоже, – начал он с ходу, словно это уже было решено между ними. – Назначаю тебя ипостратегом[38] к Горбатому… Будешь при нём моими ушами и глазами. Возражений не принимаю. Сообщать мне всё, что посчитаешь важным. Я не доверяю Горбатому! Говорю это тебе открыто! Только тебе… В поход пойдут также готы, под началом их соплеменника Асикала. Будут ещё конные полки гуннов…

Он прервал свой монолог, встал с кресла, подошёл к Юстину, заглянул ему в глаза.

– Исавры сейчас все изгнаны из столицы. И они ушли к себе на родину, в Исаврию, в горы. Там они чувствуют себя в безопасности. И этот хмель свободы ударит им в голову: они непременно выйдут оттуда и пойдут, скорее всего, навстречу нашим войскам, на Константинополь. Вот этим нужно будет воспользоваться: встретить их на равнинах Фригии. На равнине они слабы. Перехватить же их надо по дороге на крепость Свинаду.

Юстина удивляли доскональные знания Анастасия о том, о чём он говорил. Как будто он сам был там, в той же Фригии или Исаврии. Хотя в походах там, в азиатских провинциях империи, он никогда не был. Но у него была отличная память и глубокое знание начитанность книг, документов и карт, что хранились в императорской библиотеке. Там он проводил много времени, ещё в ту пору, когда только что появился при дворе императора тридцать лет назад. И это сказалось на его знаниях, эрудиции.

Уточнив ещё, что Юстин пойдёт в поход со своими экскувитами, и кое-какие детали похода, Анастасий отпустил его.

* * *

Армии сформировали в спешке, в конце года. Триеры перевезли их через Босфор на азиатский берег… Была уже середина октября… Непогода… Пешие легионы, обозы, конные полки… Армия растянулась на много миль…

Не прошли войска и половины пути до Амиды, как закрутились наверху, среди командующих, интриги. На одной из стоянок в палатке у магистра Скифа собрались все начальники обеих армий. Зашёл разговор о совместных действиях. Совещание прошло с криками, раздором, интригами, и к концу его оказалось, что Горбатый со своими офицерами захватил главное начальство над всеми войсками в этой войне с исаврами.

– Это приведёт к краху всю нашу военную кампанию, – тихо ужаснулся Скиф. – Ну, теперь держись, македонец! – прошептал он, называя так Юстина с первых же дней их знакомства.

Он и Юстин знали хорошо Горбатого, его честолюбие и бездарность в военном деле. И за это теперь должна будет заплатить их армия: сотнями жизней легионеров, а может быть, и тысячей, позором, бездарным походом.

– Ладно, нечего унывать! – старался подбодрить он Скифа, видя, что тот совсем упал духом. – Не один же он в армии! Будем противиться его приказам, если они будут явно идти во вред войску!

На этом они и договорились.

О сложившейся ситуации в армиях Юстин тут же сообщил василевсу, отправив туда своего гонца. Но того гонца перехватили люди Горбатого.

Обе армии, Горбатого и Скифа, сошлись с исаврами действительно на равнинах Фригии, но близ города Коттиея.

В развернувшемся сражении исавры были опрокинуты пешими легионами из Силимврии, а конные легионеры довели дело до разгрома.

Начался грабёж убитых, мародёрство: снимали доспехи, мечи, одежду и обувь… Обозы растащили сразу же, хотя Горбатый и Скиф приставили к ним охрану – надёжные полки легионеров. Но всё равно пошли частые стычки, нападения на обозы с богатой добычей: фураж для лошадей, огромные запасы продовольствия, одежды, оружие, личные вещи убитых… И этот грабёж, мародёрство, задержали на несколько дней обе армии. Разбитые же остатки исавров успели уйти в горы. Армии Горбатого и Скифа кинулись преследовать исавров, но время было упущено, и те укрылись в горах, в надёжно защищённых крепких местах.

Потянулись месяцы осады, так как взять укрепления штурмом оказалось невозможно.

Близилась зима. И армии расположились лагерями на зимовку, на долгие недели сидения в лагерях… Осаждённые же вскоре ощутили нехватку продовольствия. В крепостях начался голод, но исавры стойко терпели.

И Юстин на одном из советов у Горбатого предложил выманить исавров из укреплений путём приманки из обоза с продовольствием.

Затея с приманкой не сработала. Исавры догадались, что это ловушка. Со стен крепости они смеялись над ромеями, показывали непристойности свои, свистели и ругались. Навеселившись, они снова ушли со стен, стали заниматься своими хозяйственными делами. На стенах же и башнях остались только стражники, зорко следя за передвижками в лагерях ромеев.

С наступлением весны открылись тайные тропы в горах, и по ним исавры стали доставлять продовольствие в крепости.

Горбатый обозлился на Юстина за этот провал с приманкой. Вечером в его палатке разгорелся скандал. Он обвинил его в сговоре с исаврами, среди которых в крепости оказались и экскувиты, бывшие недавно подчинёнными Юстина.

– Это твои гадёныши сидят сейчас вон там, в крепости! – разозлившись, ткнул Горбатый корявым пальцем в сторону крепостных стен. – А обучал-то воевать их ты! – теперь ткнул он всё тем же корявым пальцем в грудь Юстину.

Магистр армии Иоанн, по прозвищу Горбатый, был не из трусливых. На его теле полно было шрамов, как и покалеченных рук и ног. Но по характеру он был отвратителен. Как кто-нибудь провинится, или сделает оплошку на поле боя, или, не дай бог, струсит в битве – тут же идёт у него под суд, жёсткий и беспощадный.

– Не покажешь строгость – завтра все побегут в панике! – любил повторять он.

И он посадил Юстина под стражу за провал с приманкой, собираясь судить его, затем казнить за измену императору… Над Юстином сгустились чёрные тучи. Он сидел в яме, в какие садят только злодеев, дожидающихся казни. Раз в день ему опускали в яму на верёвке горшок с какой-то жидкой похлёбкой. Кое-как поев это отвратительное пойло, он засыпал, уже ослабев за пять дней заключения настолько, что едва мог вымолвить два-три слова. Чтобы совсем не потерять голос, он стал петь песни, запомнившиеся в юности…

Через месяц его внезапно выпустили, так же как внезапно посадили. Оказалось, как сообщил ему секретарь Горбатого, из Константинополя пришло письмо от Анастасия к Горбатому с приказом немедленно освободить из-под ареста ипостратега Юстина, вернуть ему прежнее командование над экскувитами.

«И впредь бы ты, магистр Иоанн, по прозвищу Горбатый, не прикасался к нашему ипостратегу, верного слугу империи!» – звенели металлом строки письма василевса.

На этом история с арестом Юстина закончилась.

Горбатый же, чтобы как-то выпутаться из этой истории, обелить себя, пустил слух, что ему было видение, которое предрекало Юстину в будущем громкую славу. Хотя он же, Горбатый, посмеивался, что из этого малограмотного крестьянского сына, свинопаса, вряд ли выйдет что-нибудь путное.

Осада укреплений исавров затянулась надолго. Прошёл ещё год вялотекущих стычек. Ни те ни другие не хотели рисковать, надеялись только на то, что голод возьмёт своё в конце концов.

Через три года война с исаврами закончилась, когда в 497 году Иоанн Скиф захватил главарей сопротивления, Лонгина и Афинодора. Они были казнены, головы их отправили в Константинополь, где их выставили на ипподроме.

* * *

В начале ноября, шёл 502 год, Анастасий вызвал к себе во дворец Ареобинда, стратега[39] восточных провинций империи.

В связи с этим референдарий императора, дотошный малый, ещё раз предупредил Юстина, что сегодня будет на приёме у василевса Ареобинд.

– Приём военачальников, даже близких к василевсу, ты уже знаешь… Примешь у них всё оружие, сдашь под надзор своим экскувитам. Затем проводишь его в кабинет василевса… С тобой, как всегда, должны находиться не менее четырех экскувитов. Двое останутся у дверей кабинета, с двумя другими ты войдёшь к василевсу в кабинет вместе с посетителем…

Он замолчал на минуту, затем продолжил.

– И ты хорошо знаешь, что Ареобинд не простой патриций. Он зять Олибрия – бывшего императора в Риме! – сделал он многозначительный жест рукой. – И по отцовской, и по материнской линии принадлежит к высшей военной знати. Он сын Диагисфеи, внучки некогда всесильного алана Аспара! Того, который был убит в правление императора Льва!.. Ареобинд женат на Юлиане, из аристократического рода Анициев…

Посчитав, что изложил главное о посетителе, он перешёл снова к тому, как вести себя ему, Юстину, на приёме такого посетителя у василевса.

– Если василевс попросит, то можешь приказать одному экскувиту, с которым войдёшь в кабинет, выйти из кабинета. Но сам ты никогда, ни при каких обстоятельствах не должен оставлять василевса наедине с посетителями! Даже ночью, у дверей его спальни, должны стоять на страже по два экскувита… Что бы ни говорили при твоём присутствии василевс и его гости, ты не должен слушать. Твои уши должны быть закрыты для этого! Только твои глаза должны следить, чтобы никто не приближался к василевсу ближе чем на два шага!

Сделав ещё несколько незначащих замечаний, он попрощался с Юстином и ушёл к себе, в свою канцелярскую каморку, как шутливо он называл её.

Этот же вызов Ареобинда к василевсу был связан с тем, что только что, в октябре, персидский шах Кавад подошёл к византийской пограничной крепости Амида и осадил её.

* * *

Юстин встретил Ареобинда у входа в портик больших ворот Халки[40]. Эти ворота выводили на площадь Августеона, за которой стоял храм Святой Софии. Через эти ворота обычно выходил василевс, направляясь в храм Святой Софии по церковным праздникам. К этим же воротам подъезжали иностранные послы для торжественного приёма у василевса. Иногда через них выезжал верхом василевс в окружении экскувитов, направляясь на ипподром для открытия игр, состязаний или выступлений перед народом и партиями ипподрома.

Стратег явился в сопровождении своих телохранителей, хотя и знал, что во дворец телохранителей не пускают.

Юстин, встав на пути Ареобинда, загородил ему дорогу дальше на территорию Большого дворца. Там, позади него, находилось то, что он охранял: парки, купальни, бассейны, изящные постройки, тенистые сады с фонтанами, оранжереями, места отдыха и развлечений императриц.

Поприветствовав стратега, он пригласил его следовать за собой, после того как тот отдал здесь, в портике, экскувитам свой меч и кинжал, оставил также и своих телохранителей.

Они прошли через портик. Сзади них пристроились четверо экскувитов, вооружённые, готовые по первому знаку Юстина прийти к нему на помощь.

Юстин свернул налево, в длинный двор.

– Нам сюда, – сказал он Ареобинду, шагавшему рядом.

Они прошли до половины двора, до бронзовой двери, за ней свернули направо в палату экскувитов, родную палату Юстина…

Идти было не близко, в дальний уголок Большого дворца, и они разговорились.

– Кавад осадил Амиду месяц назад, – начал Ареобинд. – Но взять крепость не может… И я полагаю, что император собирается послать на выручку крепости армию. Для этого, видимо, и вызывает к себе военачальников… Вот увидишь, он пошлёт туда и тебя с твоими экскувитами!..

Он желчно усмехнулся. Высокий ростом, длинноногий, хорошо сложённый, с приятными чертами лица северянина, белокурого, с высоким лбом.

Но, как уже слышал Юстин о нём сплетни, не отличался мужеством, не то что его прадед Аспар… «Трусоват!» – заключил он спокойно… Аланы и остготы, что наводили ужас на римлян своей беспощадностью, завоевав Италию, Рим, смешавшись со страстными южанками, быстро выродились…

Юстин возразил ему, что император вряд ли обойдётся без него, без охраны дворца. Анастасий хотя и был не робким, но и безрассудством не отличался тоже. И Юстин рассчитывал на это…

Пройдя палату экскувитов, они вошли в палату кандидатов с куполом на восьми колоннах. Здесь было несколько дверей… Юстин уверенно свернул в палату направо, Ареобинд и экскувиты последовали за ним… Затем Юстин так же уверенно свернул налево, к лестнице. Они спустились по ней и через портик «Золотая рука» прошли в палату Августея[41], из нее вышли в верхнюю галерею террасы дворца Дафны[42], оттуда же по лестнице спустились в апсиду[43] – полукруглую часть фиалы[44]… И через триконху[45] и галерею триконхи подошли к Золотой палате.

Рядом находилась императорская опочивальня. Недалеко размещалась канцелярия и кабинет Анастасия…

– Мой прадед Аспар любил повторять старую пословицу, ходившую в древности: «Рим съел мир!» Хм!.. Затем он добавлял, что сейчас всё случилось наоборот: «Мир съел Рим!» – заключил Ареобинд в конце беседы.

Один из подчинённых Юстина, экскувит, вышел вперёд, открыл тяжёлую и высокую дубовую дверь с гербом императора, распахнул её перед ними… И пошёл дальше впереди них.

Они подошли к кабинету василевса. Повторилась та же процедура.

Один из стоявших у двери экскувитов отдал честь, деловито доложил Юстину:

– Василевс ждёт!..

Он раскрыл дверь кабинета, а Юстин жестом пригласил стратега войти в кабинет.

Они вошли в кабинет Анастасия.

В кабинете оказались ещё три человека, которых не ожидал увидеть Ареобинд. Один из них был Келер, командир дворцовых тагм[46]. Ему особенно доверял Анастасий, как иллирийцу, своему земляку. Поэтому он приглашал его на все совещания, когда дело шло об особо важных решениях для империи. Здесь же был фригиец Патриций, командующий войсками в самой Византии, старый, умудрённый, но уже слабый на голову: его подводила память. Порой он путал имена своих же товарищей, комитов. Но старик прямолинейный, справедливый… Он нравился Юстину этим, чем походил в этом на него самого, Юстина… Но вот кого не любил Юстин, так это Ипатия, племянника василевса… «Бездарь!» – так окрестил он его за то, что тот мало смыслил в военном деле, совался же в первый ряд командующих… «Худой конь норовит бежать впереди!» – вспомнил он пословицу кочевников… Третьим в кабинете был племянник Анастасия, патриций Проб, его любимец, которого он повсюду таскал за собой.

Совещание, обсуждение плана похода, затянулось в этот день до глубокого вечера.

Анастасий имел привычку обсуждать всё основательно с военачальниками, советниками и ближними людьми, затем уже начинать какое-либо дело, тем более открывать военные действия.

На следующий день у василевса собрались архонты, отвечающие за снабжение армии всем необходимым на войну, на поход. Был вызван к василевсу комит священных щедрот – главный казначей… Логофет, чиновник по финансовой части, тут же что-то записывал скоренько на клочке папируса… Ни одно из совещаний не происходило без участия эпарха[47] войска – главного интенданта армии, распорядителя расходов по войску. Им был назначен египтянин Анион, которому доверял Анастасий.

День за днём обсуждали, планировали, подсчитывали расходы, дни походов, возможные последствия неудач… Сколько нужно фемного войска, сколько проходит армия за день, стоянки на отдых, маршруты передвижения армии… Был составлен план, расписано задание каждому должностному лицу.

* * *

В это время на Юстина свалилась неожиданная радость.

Когда он вернулся с очередного совещания у василевса домой, то застал там молодого человека, мило беседующего с Лупициной.

Увидев Юстина, Лупицина поднялась навстречу ему.

– Вот этот молодой человек говорит, что он твой племянник!.. Зовут Флавием! Он сын твоей сестры Бигленицы!..

Приглядевшись, Юстин различил действительно знакомые черты своей сестры, расплылся в улыбке, подошёл к молодому человеку, обнял его.

– Ну, здравствуй, племяш!.. Выглядишь вполне прилично, хоть сейчас отдавай в школу или в училище!.. Какие у тебя пристрастия, увлечения? Есть ли особые интересы? Чем бы хотел заняться?..

Племянник был невысокого роста, белолицый… «Похожий на Савватия больше, чем на Бигленицу!» – мелькнуло у Юстина.

– Да будет тебе! – рассмеялась Лупицина. – Молодой человек только что с дороги, а ты уже строишь планы, кого из него сделать!..

Этот вечер прошёл у них в воспоминаниях, рассказах, как живут там, на родине, их родные и знакомые…

Когда же Флавий заикнулся о Зерконе и Дитибисте, Юстин помрачнел… Затем он рассказал ему, что они погибли в походе против исавров шесть лет назад.

– Помянем их добрым словом! – встав, поднял он чашу с вином.

Лупицина и Флавий тоже подняли чаши с вином.

Все выпили. На какое-то время в комнате стало тихо, как будто Зеркон и Дитибист с благодарностью приняли их память о себе…

Когда же Юстин сказал Флавию, что он уходит на войну с персами, тот необычно оживился.

– Дядя Юстин, возьми меня с собой!.. Умоляю!..

Юстин резко отказал ему.

– Ещё успеешь, навоюешься! Учиться тебе надо! По себе знаю, что значит быть безграмотным… Завтра же я устрою тебя в училище! Это не обсуждается!.. Сначала осиль грамоту, законы государства! А дальше как сложится: можешь заниматься науками, философией, религиозными вопросами… Вернусь из похода – будешь держать экзамены, того, что усвоил! Я найду таких экзаменаторов, что они вывернут все твои знания наружу!

* * *

Из Константинополя войска империи выступили в середине апреля, шёл 503 год.

Триеры, гружённые войсками, вышли в Босфор… А там борей, холодный ветер с севера, с Понта Эвксинского[48], подхватывает корабли, и надувает паруса, и гонит, гонит лёгкие судёнышки по Босфору, как по трубе… И вторит ему течение, выкидывает в Пропонтиду, если не справилась команда на борту…

Легионеры Ареобинда, стратега Востока, располагались по крепостям Каппадокии, Галатеи и Вифинии.

И Ареобинд, переправившись через Босфор, сразу же ушёл со своим небольшим отрядом вглубь Вифинии, чтобы забрать там, в крепостях, часть своих легионеров.

– Ну, дружище, не задерживайся в пути, – обнял он на прощание Келера. – Жду вас всех в Эдессе! – крикнул он оставшимся здесь командирам.

У Келера же было своё задание: проследить, чтобы войска дошли благополучно до Амиды, вернуться к василевсу и доложить об этом.

Итак, Ареобинд ушёл со своими офицерами собирать свою армию по крепостям.

У всех отрядов были архонты. Но Келер, Ареобинд, фригиец Патриций и Ипатий были командующими армиями. А с ними, ниже рангом, Юстин и Патрициол с сыном Виталианом. Простояв здесь, под стенами Халкидона, ещё два дня, армии снялись со своими легионами и направились на восток, сначала на Фригию – дорогой, знакомой Юстину ещё по походам в войне с исаврами.

– Здесь десять лет назад я ходил с экскувитами на исавров, – начал Юстин рассказывать Келеру, вспоминая те прошлые походы, покачиваясь в седле.

Он и Келер ехали на конях впереди своих пеших легионеров, поднимавших песчаную пыль позади.

Солдаты шли тяжело, изнывая от жары вот сейчас, в конце апреля…

– Вон видишь ту крепостишку? – показал он рукой Келеру на горизонт, где неясно что-то маячило, похожее на человеческое жильё. – Это крепость Иконий!.. От неё начинается Ликаония… Половина пути от Босфора до крепости Эдесса!.. Оттуда рукой подать до Амиды…

Келер промычал что-то нечленораздельное, вроде того, что понятно.

– Ну ладно, Юстин, довольно! – остановил Келер его, заметив, что его другарии[49], едущие позади них, начали зевать, ухмыляясь и глядя с насмешкой на Юстина.

Юстина же встревожило то, что как шли они отдельно, так и расположились отдельно.

Ещё там, в столице, войско долго собиралось, двигалось же затем с большими остановками. И вот, в конце пути, легионы расположились тоже отдельно.

«Анастасий дал в этом деле большую промашку! – подумал Юстин. – Келер не подчиняется Ареобинду, тот же не может справиться со своеволиями Флавия Патриция и Ипатия… Да и “мелкота” тоже напросилась в поход только развлекаться!» – стала нарастать у него злость на эту золотую молодёжь, не умеющую ни сражаться, ни командовать.

И только здесь стало известно, как взял Амиду Кавад, какой случай помог ему.

Келер выругался…

Оказалось, что монахи, охранявшие одну из башен города, напились, и персы, захватив их спящими, перебили и свободно вошли в город.

Он зашагал крупными шагами по палатке. Войска ромеев не дошли до Амиды всего одного дневного перехода… И надо было что-то предпринимать сейчас.

И он предложил план.

– Кавад уже ушёл из Амиды. Знает, что это территория империи и, находясь на ней, равносильно объявлению войны… К тому же ему приходится воевать на два фронта: с востока его теснят эфталиты[50]!..

Тем временем к ромеям в войско прибыл из-за рубежа доверенный от шаха и вручил Ареобинду письмо от Кавада. Шах писал, что если император хочет мира и получить Амиду, то он должен немедленно заплатить сто двадцать три кентинария[51] золота и затем платить такую же сумму ежегодно.

Келер и Ареобинд выругались.

Но делать нечего. Начались переговоры с доверенным шаха.

Тот же стоял на том, на чём велел ему шах.

Ромеи совещались, торговались с послом шаха. Но тот не уступал ни номисмы.

Ареобинд, поднимая ставку, дошёл до восьмидесяти пяти кентинариев… И на том он остановился.

– Мы не можем сразу заплатить такую большую сумму!.. Это всё, что может империя со своей стороны заплатить сейчас…

Переговоры шли всю ночь до рассвета и ничем не закончились.

Посол уехал к шаху. Уехал к василевсу в Константинополь и Келер с докладом о ситуации под Амидой.

* * *

В конце 503 года, в декабре, к войску ромеев неожиданно нагрянул Келер с армией в десять тысяч легионеров и расположился лагерем в Иераполе, в пятидесяти милях южнее Эдессы. И он тут же вызвал к себе командиров всех армий, разбросанных вокруг Амиды.

– Господа архонты! – обратился он к собравшимся. – Постановлением императора я назначен главнокомандующим над всеми армиями в войне с персами!.. Вот здесь, на границе, где дела идут хуже некуда!.. Властью, данной мне императором, я отстраняю от командования Ипатия и Апиона! – спокойно посмотрел он в глаза тому и другому.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он только исполнял волю императора, чтобы исправить положение, катастрофически проигрываемое армиями ромееев под Амидой тем же персам.

– На место Апиона приказом по армии назначается Каллиопий… Вы хорошо знаете его как способного военачальника!.. Сейчас же вводится по войскам распоряжение о распределении на зимовку армий. В соответствии с этим приказом армии размещаются по следующим городам!

Он сделал знак своему секретарю.

И тот, встав со стульчика, зачитал города и армии, которые должны встать в тех городах на постой до весны.

– Если будут жалобы горожан на ваших солдат, наказывать их буду строго! – добавил Келер и погрозил пальцем архонтам. – Вплоть до вынесения смертного приговора!..

Он распустил архонтов, задержав ещё у себя Юстина.

Когда все вышли, он подошёл к Юстину, обнял его за плечи по-дружески, заговорил доверительным тоном, слегка понизив голос, чтобы не слышно было за стенами палатки:

– Тебе отводится особая роль в предстоящих операциях в зимний период… Но об этом будет особый разговор…

Он бросил мельком взгляд на Юстина. Тот же весь напрягся, похвала Келера озарила его лицо вспышкой.

Келер, как только прибыл сюда, сразу вызвал к себе фригийца Патриция и дал ему задание: выступить со своей армией из Мелитины в направлении к Амиде и перекрыть пути подвоза продовольствия в осаждённый город.

И старик Патриций переправился с армией через Евфрат. Покрыв за три дня сотню миль, обойдя южнее Амиду и реку Тигр, минуя также тяжёлое для перехода сейчас, зимой, плато Джезаре, он вышел на северную оконечность Месопотамской низменности. И там его разъезды заметили караван верблюдов с продовольствием, идущий к Амиде. Операция была проведена мгновенно: немногочисленная охрана каравана разбежалась. И Патриций захватил весь караван. По пути он встретил небольшой отряд персов на реке Нимфий, уничтожил его. Затем, повернув на север, он подошёл к Амиде, невдалеке от неё встал лагерем на берегу Тигра. Другая часть его армии, переправившись через Тигр, замкнула кольцо осады, отрезала все пути к городу с севера.

Подошла весна. Наступила пора походов и сражений.

И Келер сконцентрировал все имеющиеся силы ромеев в большом лагере вблизи Решайны. Готовилась крупная операция.

* * *

В это время разъезды донесли, что к Нисибину подошли большие силы персов. Похоже, они готовятся идти на выручку Амиды. Донесли разъезды ещё, что персы отогнали огромный табун коней далеко к югу от Нисибина, на пастбище в горную местность, чтобы кони нагулялись перед сражениями на обильно покрытых зелёной травой высокогорных лугах, орошаемых тающими ледниками.

Когда Келеру донесли об этом, он понял, что персы выдали себя. И он тут же вызвал к себе дукса[52] Тимострата, командовавшего гарнизоном в Каллинике.

– Этот табун сейчас недалеко от твоей крепости. Пошли своих людей, чтобы захватили его! – приказал он.

Тимострат блестяще провёл эту операцию.

Келер собрал всех командующих и архонтов.

– Теперь идём всеми армиями к Амиде и осаждаем её так, чтобы не проскочила ни одна мышь!.. В первую очередь делаем подкопы. Это поручается тебе, Ипатий, как племяннику василевса!..

Прошло достаточно времени, подкопы были уже готовы… Но на следующее утро обнаружилось, что персы затопили их…

Келер понял, что это тупиковая затея.

На очередном совещании он возложил продолжение осады на Патриция.

– А тебе, Ареобинд, приказываю собрать достаточно силы, вторгнуться в персидскую Армению!.. В помощники тебе поступает Юстин со своими легионерами!.. Раз они ведут себя так, то приказываю опустошить страну! Разорить земли за Тигром! Избивать всех жителей старше двенадцати лет! Забирать скот, хлеб…

Через неделю Ареобинд и Юстин вернулись из похода и привели к осаждённой Амиде свыше ста тысяч баранов, скот, верблюдов и пленных.

Эта мера подействовала на персов.

По условиям мирного договора Келер предоставил гарнизону Амиды право выйти из города с оружием.

Вступая в Амиду, ромеи были потрясены видом опустошённого города, превращённого в сплошные развалины, где жили только собаки и кошки…

Войска же тем временем разошлись на зимние квартиры. Ареобинд со своими легионерами отправился в Антиохию, Феодор – в Дамаск, Патриций – в Мелитену за Евфратом, Юстин – в Апамею, а Каллиопий – в Иераполь.

Келер же уехал в Константинополь к императору с принятыми условиями мира. В Эдессу он вернулся только весной следующего года.

Вскоре Юстин был вызван василевсом в Константинополь, ко двору.

Анастасий встретил его дружелюбно, так же как и Келера, посчитав, что они выполнили для империи всё, что от них зависело.

Дома же его, Юстина, ждал сюрприз. Он не видел племянника Флавия четыре года. И теперь увидел перед собой возмужавшего молодого человека вместо того неуклюжего и застенчивого подростка, который явился к нему домой четыре года назад.

– Ну-ка, ну-ка! Покажись! – приговаривая, стал он внимательно изучать перемены, происшедшие с племянником.

Флавий не только возмужал, но у него появилось ещё что-то, что Юстин заметил не сразу… Это была внутренняя сосредоточенность сформировавшейся личности, с глубокими знаниями и уверенностью в себе, в своих силах.

И это понравилось Юстину, безграмотному и не всегда уверенному, что он правильно поступает… Экзаменовать же его он не стал, как обещал когда-то. Хорошим экзаменатором для него будет сама жизнь, и она всё покажет, всё выявит.

– И что же ты изучал в школе? – поинтересовался он из любопытства и желания сделать племяннику приятное.

– Я не проходил полный курс. Меня интересовали только риторика, юриспруденция и философия, – ответил Флавий. – Но перед этим все проходят грамматику и орфографию… И всё преподают на греческом языке… Учителя заставляют заучивать наизусть и комментировать Геродота, Гомера и Платона… Особенно же Аристотеля…

Юстин промычал что-то нечленораздельное, как будто он слышал об этих мыслителях или был знаком с их сочинениями.

На этом он завершил экзаменовать племянника.

Вечером он остался один с Лупициной, разговорился с ней, пошутил, что из-за него у них нет детей, взяв за это вину на себя.

– Не то был бы сейчас сын, такой как Флавий!.. Ну, ничего, если бы и дочь! – согласен был он и на это.

В его голосе проскользнула горечь, что сейчас, в их возрасте, всё это было уже поздно.

* * *

Дворец патриция Ареобинда стоял на третьем холме, если считать, что дворец императора находился на первом холме от пролива Босфор. Дворец Ареобинда занимал почти полностью всю вершину плоского холма, отделяющегося от второго холма неглубоким оврагом, в котором в дождливую пору на дне бурлил поток грязной дождевой воды, срывающий глинистые берега оврага. А чтобы этот поток, подтачивая из года в год стенки оврага, не добрался, в конце концов, до самого дворца патриция и не разрушил его, то стенки оврага укрепили крупными камнями, точно так же как делают у крепостных рвов.

Из дворца, с его высокой лоджии, открывался широкий вид на Пропонтиду и Босфор. А там уже с раннего утра обычно снуют лодки и суда мелких торговцев. Они спешат довести пораньше свой товар до рынка, до того, как изнеженные жители столицы, проснувшись, пойдут по делам, за покупками свежих продуктов: рыбы, морских крабов, моллюсков – деликатесов, которыми снабжает их море. Они особенно ценились на столах состоятельных горожан.

Юлиана, супруга патриция Ареобинда, вставала с постели обычно поздно, когда солнце поднималось над морем достаточно высоко, чтобы согреть мраморные колонны холодного дворца, и его тепло проникало вглубь самого дворца, до его комнат и спален.

Нет, она не была изнежена, чтобы подолгу проводить утренние часы в постели.

Она была деловая женщина, не тратившая зря ни минуты времени, отпущенного ей в жизни. У неё была большая цель: стать императрицей… А для этого нужно было постоянно находиться в форме и в курсе всего, что творится в империи.

Вставала же она поздно из-за того, что обычно затягивались допоздна вечерние встречи с патрициями, известными людьми, чиновниками и служащими императорского дворца. И ложилась спать она тоже поздно, когда выполняла всё намеченное на день… Тогда как распорядок дня её мужа, Ареобинда, был совершенно иной. Она относила себя по характеру к совам, он же был жаворонок. И характеры эти сказывались и в их отношениях, и в стремлениях к целям. Она была решительна в делах, словах, поступках. Он же подолгу колебался, прежде чем принять какое-либо даже малозначительное решение. От сложных же решений, грозящих опасностями, непредсказуемых, он обычно уклонялся, а если это было невозможно, то, просто говоря, бежал от них.

Юлиана вышла на лоджию в лёгкой короткой тунике, обнажающей её загорелые длинные и красивые ноги. Ими она гордилась и замечала, что мужчины бросают восхищённые взоры на неё, на всё ещё стройную фигуру и длинные ноги. И сейчас, уже в ноябре, она принимала так воздушные холодные ванны, чтобы быть ещё более привлекательной.

Но порой она с горечью и негодованием вспоминала, что когда-то, лет двадцать назад, её прочили в супруги королю остготов Теодориху. Однако затем эта сделка расстроилась со стороны короля. И она до сих пор не могла простить ему лёгкость, похожую на пренебрежение, с какой он отказался от неё.

И она вступила в брак с патрицием Ареобиндом… После же того, как императором стал Анастасий, зная, что представляет собой Ариадна, она вскоре поняла, кто такой новый император… Ариадна – простушка! Это прочно вошло в её сознание после ряда событий, которые раскрыли ей характер той. Её мать, Верина, вертела ею, своей дочерью, как хотела в своих дворцовых интригах, как и её первым мужем Зеноном… Но ещё больше она удивилась, когда заглянула как-то раз в глаза Анастасию, догадалась и обрадовалась тому, что увидела там. Тот оказался честным мальчиком… Вот после того-то она и стала искать случай спихнуть их с трона… Она всю свою жизнь стремилась к тому, чтобы стать императрицей… Но всё были осечки: с королём Теодорихом, с мужем Ареобиндом… И теперь у неё осталась надежда только на себя и на подходящий случай.

Красивая, образованная, ведущая переписку с самим папой римским Симмахом, она не упускала случая завязать отношения с вожаками партий ипподрома: прасинами и венетами.

– Что ты связалась с какой-то дрянью! – недоволен этим был Ареобинд. – Их слово – что ветер! Сегодня дует в одну сторону, завтра же совсем в другую!..

Она же огрызалась:

– Это ты ничего не делаешь для карьеры! Только воюешь!..

И вот этот случай представился. В 512 году финансовое положение империи ухудшилось из-за непродуманных действий Анастасия. Пошли волнения народа, партий венетов и прасинов на том же ипподроме.

А тут ещё примешалось новое событие, склонившее чашу весов в ту же сторону.

Анастасий издал указ петь с амвона в храме Святой Софии изменённое Трисвятое с включением монофизитских трактовок… Произошло волнение и в самом храме, целое побоище… Несмотря на аресты, ночные улицы столицы заполнили толпы верующих, несогласных с нововведением монофизитов…

Начались погромы: на землю на площадях полетели статуи императора Анастасия…

– Ареобинда в императоры! – послышался сначала чей-то несмелый крик из толпы…

Затем, подхваченное толпой, понеслось из конца площади в конец:

– Ареобинд Август – твоя победа! Юлиана – новая Августа!..

Затесавшаяся в толпе с немногими своими сторонниками, Юлиана разжигала страсти людей…

Но тут полетел по толпе новый крик: «Анастасий на ипподроме!.. В Кафизме!..»

И толпа повернула к ипподрому, заполнила его с криками, бранью, угрозами в адрес императора.

Да, действительно, Анастасий сидел в императорском кресле на Кафизме… Но он был без короны, без мантии монарха, скромно одетый… Непокрытая голова, длинные седые волосы… Весь облик его наводил на мысли, что перед народом предстал библейский старец, умудрённый годами и долгими думами по ночам об империи, о народе…

И шум толпы стал затихать.

И в этой тишине заговорил старец, негромко, но проникновенно, казалось, обращался к каждому.

– Я готов сложить свой сан и обязанности императора, но служить народу Византии, вам!.. Прошу только об одном: хватит бессмысленных разрушений и убийств!.. Идите по домам и успокойтесь…

Простая проникновенная речь, необычный вид императора, в чём-то даже испуганного… И это сломало толпу.

По ипподрому теперь понеслось совершенно иное: «Август Анастасий, твоя победа!»

Толпа хлынула на Кафизму, подхватила Анастасия на руки и буквально понесла на руках к дворцу…

Юлиана не была на ипподроме, не видела последнего акта драмы. Она вернулась домой с улиц столицы, с форума Константина, посчитав, что всё идёт как надо, обрадованная, что её час пробил, стала искать мужа, кричать: «Ареобинд!.. Ареобинд!»

Спросила слуг, где муж.

Те только развели руками:

– Днём был здесь, а вечером куда-то исчез… Когда стало известно, что толпа закидала камнями Келера и Патриция. А префект Платон, говорят, сбежал куда-то первым!..

У Юлианы всё лицо пошло красными пятнами, когда вскоре слуги сообщили ей, что произошло на ипподроме… И она, в гневе, взвыв, заметалась по дворцу, разрушая то, что попадалось под руку, обзывая нелестными словами супруга: «Дурак, даже этого не смог!..»

Потом стало известно, что Ареобинд бежал со своими телохранителями на азиатский берег Босфора и укрылся там не то в Халкидоне, не то поблизости от него в какой-то деревушке.

Юлиана несколько успокоилась, узнав об этом, и, поужинав, ушла к себе, на свою половину дворца.

Вечером к ней пришли её сторонники, рассказали подробности происшедшего на ипподроме, посочувствовали ей, что всё так непредвиденно обернулось.

– Непонятно: чем же взял толпу Анастасий?! – разводили они руками.

Юлиана же негодовала на них за то, что так глупо упустили такой случай. Но и молча корила себя, что поддалась лёгкости переворота, как представляла она его раньше себе, и ушла со сцены, оставив действовать бездарным статистам.

Её сторонники разошлись от неё, как всегда, поздно, потратив весь вечер на никчёмные разговоры, что раньше нравилось ей. Сейчас же, после их визита, у неё разболелась голова от них, их болтовни, пустоты в мыслях… Она поняла, что связалась с неделовыми людьми… И от этого не могла в тот вечер долго заснуть.

На следующий день к ней пришла Констанция, соседка по вилле на берегу Пропонтиды.

Юлиана рассказала ей, что с ней случилось за последний день, к тому же исчез куда-то Ареобинд.

– Что ты переживаешь-то!.. Где-нибудь сейчас пирует с такими же, как он сам!.. Хм-хм!.. Надоест – вернётся!..

Констанция воспринимала жизнь в самом её простейшем виде. Жила ни о чём не думая, как только получать от жизни удовольствия.

Юлиана же не могла так жить. Ей всё время хотелось что-нибудь высокое и значительное для существования. Просто так наслаждаться жизнью она не могла. Видела в этом что-то скотское…

Когда же Ареобинд наконец-то вернулся домой через два дня, она набросилась на него.

– Ты трус, трус! – кричала она, бегая за мужем по дворцу.

А тот старался скрыться от неё где-нибудь в укромном уголке какой-нибудь комнаты…

Утомившись бегать за мужем, она успокоилась, вспомнила Теодориха.

– И за что мне такое? – горько заплакала она.

После того дня она ещё долго негодовала на трусливого мужа. А затем, как умная женщина, она поняла, что та простушка, Ариадна, под стать ей простачок Анастасий переиграли народ, толпу.

И она поняла, что окончательно упустила возможность стать императрицей, и смирилась с этим.

* * *

Его, Юстина, срочно вызвал к себе Анастасий, послав гонца в палату экскувитов, которая была в двух шагах от апартаментов василевса.

Анастасий сразу же стал вводить его в курс дела:

– Хотя ты знаешь все события, связанные с Виталианом, но всё равно я уточню некоторые из них… Кратко!.. Всё началось из-за соперничества Ипатия и Виталиана… Ещё там, на войне с Персией… Затем они столкнулись в Нижней Мезии. Там Виталиан занимал положение комита федератов. Ипатий же был магистром армий Фракии. И он заподозрил Виталиана в чём-то тяжком против империи… И стал его травить. Сначала лишил его содержания по должности и, по-видимому, вообще сократил суммы, которые отпускались на содержание федератов в пределах Фракии. Это вызвало всеобщее неудовольствие в среде живших там варваров и толкнуло их к Виталиану, в ряды его сторонников. Виталиан же распустил слух о своём назначении магистром армии во Фракии и заставил чиновника финансового ведомства открыть ему доступ к казённым суммам, хранившимся в Одесо[53]. Таким образом, обеспеченный финансово, Виталиан стал свободен в действиях. Собранная им военная сила оказалась внушительной, доходила до пятидесяти тысяч человек. С ней он и двинулся на юг. А для прикрытия своего мятежа он распустил слух, что идёт на защиту православия от покушений монофизитов Анастасия… Не встречая сопротивления, он дошёл до самой столицы, расположился лагерем в Евдоме и подъезжал даже к Золотым воротам…

Его, Юстина, мало интересовали причины, которые побудили Виталиана выступить против василевса Анастасия. Но он знал, что в тот раз с Виталианом удалось договориться, выплатить все долги. И он ушёл обратно во Фракию.

И вот теперь он снова идёт на Константинополь. С большими силами. В составе его армии гунны из Паннонии. И он уже под столицей, занял предместье Сики, на том берегу Золотого Рога… Свою штаб-квартиру он устроил близ церкви Архангела Михаила. Его флот дошёл опять до Сосфения. Некоторые корабли закрыли выход в Понт Эвксинский…

– Но экипажи на кораблях у него неважные: готы и гунны!.. Плохие моряки! – сообщил Анастасий.

– Он рассчитывал и на сочувствие у исавров! – сказал Юстин. – Засылал к моим экскувитам лазутчиков. Но те отказали ему, остались верны присяге императору!

– Теперь перейдём к делу! – прервал его Анастасий. – Тебе придётся возглавить несколько кораблей эскадры! Командует императорским флотом адмирал Марин!.. И ты поступаешь в его подчинение!..

Заметив отстраняющий испуганный жест рукой Юстина, он категорически выпалил:

– Справишься!.. Не беспокойся!.. Иди принимай корабли! Виталиан с флотом на подходе к стенам Константинополя! Не теряй время!..

Юстину ничего не оставалось, как только подчиниться.

Подхватив меч и щит, – с ними он явился к василевсу, – он выбежал из его палаты. За ним выбежали его телохранители и близкие ему офицеры.

Вскоре он был уже на месте, где стояла императорская эскадра.

Первым делом он нашёл корабль адмирала Марина, поднялся на борт, представился ему.

– Юстин, ипостратег, глава экскувитов! От василевса Анастасия для борьбы с Виталианом!

Марин пожал ему руку, затем стал вводить в курс дела.

– Давай обсудим, как будем действовать против флота мятежников! Ты возьмешь командование над двумя кораблями. И при первой же встрече с кораблём противника постараешься либо взять его на абордаж, либо потопить!.. Твоя задача привлечь на себя побольше их кораблей, чтобы они напали на тебя всем скопом!.. В это время я подойду незаметно к ним, когда они увязнут в драке с тобой, и пущу в дело «греческий огонь»… Не попадись под него сам со своими кораблями, не то останутся только одни головешки! – пошутил адмирал.

Адмирал, молодо выглядевший, загорелый и подвижный, был типичным греком, со светлыми глазами, задорно блестевшими. Вся жизнь его была связана с морем. Он родился у моря, прожил всю жизнь рядом с ним и упокоится, наверное, тоже в море…

– Вот смотри, где ты встретишь их корабли! – развернул адмирал карту, на которой были нарисованы пролив Босфор, залив Золотой Рог и прилегающая к побережью Константинополя Пропонтида.

Он указал место встречи с кораблями Виталиана севернее Золотого Рога.

– Там дуют наиболее сильные ветры с Понта Эвксинского. Я же с флотилией пройду севернее, к скалистому мысу, скрытно встану там… Когда мятежники войдут в Босфор, я выйду оттуда и закрою им выход в Понт Эвксинский… Ты же будешь подходить к ним со стороны Пропонтиды…

– Так мы возьмём их в клещи! – рассмеялся Юстин.

– Да! – усмехнулся адмирал. – А теперь иди на свой корабль!

Простившись с адмиралом, Юстин вскоре был уже на одном из своих кораблей. Подняли паруса, гребцы взялись за вёсла, и с попутным ветром корабли вышли из гавани Феодосия, где они стояли на якорях, и пошли к Босфору. Там, как донесла разведка, в Босфор уже вошёл флот Виталиана… Да, вон и они: показались вдали корабли мятежников. Шли они под парусами, но странно, зигзагами, как неумелые подростки, дорвавшиеся впервые до большого дела.

– Слушай мой приказ! – крикнул он своим легионерам, толпившимся на палубе триеры. – Приготовиться к нападению на неприятеля!.. Корабли мятежников брать на абордаж! Выбивать команду, рубить снасти, топить сами корабли!..

Он проследил, как выстроились легионеры вдоль борта триеры с длинными абордажными шестами с крючьями на концах, чтобы хватать за снасти корабли противника.

Сам же он прошёл на корму, встал к рулевому штурвалу и направил свою триеру на идущий на них головной корабль мятежников.

По всему было заметно, что мятежники хотят потопить его, передовой корабль Юстина, вызвать этим панику, затем идти на абордаж другого… Но мятежники ещё не замечали, что позади них из засады вышли корабли эскадры под командованием Марина.

Смекнув это, Юстин заметил, что одна из галер Виталиана, не сбавляя хода, шла и шла на его триеру… Ещё, ещё!.. И вот он, миг удачи. В последний момент перед столкновением нос в нос Юстин резко вывернул рулевое колесо влево, затем так же резко крутанул вправо… И его триера прошила своим носовым шпилем вражеский корабль, а подводный нос триеры вонзился в бок вражеского корабля… Тот весь вздрогнул, триера Юстина потянула по инерции его за собой вперёд, в то же время сминая и топя…

С накренившейся палубы мятежного корабля всё, что там находилось, покатилось к борту, сметая с палубы людей… И корабль начал ложиться на бок, зачерпнул бортом воды, стал погружаться в морскую пучину.

Это, как успел заметить Юстин, действительно оказался флагманский корабль мятежников. Но тут на него пошли другие корабли Виталиана.

Юстин растерялся было, не соображая, чем же потопить этих… И когда к нему приблизился один из тех кораблей, он дал команду легионерам на обоих своих кораблях:

– На абордаж!..

Легионеры стали бросать верёвки с крючьями на снасти кораблей мятежников, подтянули их ближе, бросили мостки на борт, метнулись по ним на корабль мятежников… Там завязалась драка на мечах… Шум, звон мечей, скрежет кораблей, трущихся друг о друга… Гунны дерутся жёстко, не уступают…

Но тут подоспел Марин, пустил «греческий огонь» против кораблей мятежников. Они заполыхали и начали в страхе разбегаться в стороны… Все, кто был на борту, стали прыгать в море, спасаясь от бушующего на кораблях огня.

Юстин же развернул свои корабли и повёл их через бухту Золотой Рог на Сики, предместье которого было занято войсками Виталиана. На берегу и на судах, стоявших в бухте у причалов, поднялась паника.

Гунны бежали из Сики, бросая всё, что было награблено, бросали даже своих раненых и больных.

Юстин приказал своим офицерам и легионерам зачищать от мятежников крепость Сики и берега бухты Золотой Рог.

Адмирал Марин, заметив, как толково разделался Юстин с вражеским кораблём, вызвал панику на кораблях Виталина, просигналил ему со своего корабля, чтобы он отправлялся к василевсу и доложил ему результаты сражения.

Вытеснив мятежников с противоположного берега бухты Золотой Рог, Юстин так и сделал, как приказал адмирал: отправился во дворец.

Представ перед василевсом, он доложил ему, что они одержали полную победу.

Утром же донесли дозоры, что ночью из крепости Сики бежал и Виталиан. Вскоре стало известно, что он с остатками своей армии укрепился в Анхиале, во Фракии, на расстоянии шестидесяти миль от Константинополя.

Глава 6. Родственные связи Теодориха

До византийского двора, до Анастасия, стали доходить слухи об очень активной деятельности Теодориха. Тот стал вступать в родственные связи с королями и князьями немецких соседних королевств. И это беспокоило Анастасия.

Сам Теодорих надумал взять себе вторую жену. Это была принцесса франков, Авдофледа. Она приходилась сестрой королю франков Хлодвигу. Для этого он сначала переговорил со своей супругой. А та не стала возражать, когда он объяснил цель этой второй женитьбы.

– Всё это я делаю для того, чтобы связать федерацией сейчас разрозненные немецкие королевства в единое сильное государство, державу, чтобы можно было на равных говорить с Византией… Я заставлю служить нам Венеру вместо Марса! – рассмеялся Теодорих, уже освоив мифологию древних римлян.

И они принялись обсуждать невест из немецких королевств.

– Дорогая, ты, случайно, не слышала, сестра короля Хлодвига, Авдофледа, не замужем ли?

– Пошли своих доверенных к Хлодвигу, пусть прямо спросят, не согласится ли его сестра стать второй супругой короля Теодориха.

В королевство франков срочно снарядили послов. Они уехали с богатыми подарками, с заданием узнать всё о принцессе: помолвлена или уже замужем.

Король Хлодвиг сначала принял настороженно послов Теодориха. Когда же узнал причину их приезда, то радости его не было предела. Его сестра, принцесса Авдофледа, была уже в годах, засидевшаяся невеста, перестарка, как ходит молва в народе. Поэтому он был рад спихнуть её какому-нибудь князьку. А тут сам король Теодорих не против взять её на содержание… Так понял Хлодвиг, сам уже в немалых годах, озабоченный, как бы пристроить всех своих родных в надёжные королевские дома… Исподволь, напоив к тому же послов, он выведал, зачем королю Теодориху понадобилась вторая жена… И когда послы намекнули ему о цели своего короля, то он понял замысел Теодориха: тот хочет установить родственные связи с ближайшими немецкими королевскими семействами и так укрепиться… И он, больше не колеблясь, дал согласие.

Свою среднюю дочь, Аревагни, Теодорих уже выдал замуж несколько лет назад за бургундского кронпринца Сигизмунда, сына короля бургундов – знаменитого Гундобада. В то же самое время Теодорих предложил королю визиготов, Алариху, свою младшую дочь, красавицу Тиудигото, чудесную сердцем девицу.

* * *

За красавицей Тиудигото приплыл на корабле сам король визиготов. О его визите сообщили его придворные люди, пригнавшие вперёд него скорым ходом.

Затем, через неделю, на горизонте, на подходе к Равенне показался целый флот из десятка кораблей.

Теодорих приказал палить с крепостных стен Равенны холостыми выстрелами из пушек, салютуя о прибытии высокого гостя… С моря, с Ионийского залива, в ответ прогремели залпом пушки кораблей Алариха… Флагманский корабль пошёл с приливной волной к городу, а остальные корабли стали на якоря в заливе.

Корабль Алариха, украшенный флагами и вымпелами, подошёл к пристани Равенны, пришвартовался. С него бросили чалки, положили сходни. Аларих сошёл на берег со своей свитой, подошёл к королю Теодориху, поздоровался, слегка поклонившись.

Теодорих сердечно обнял его, поздравил с благополучным прибытием. Затем он представил ему своих придворных, государственных чиновников, пригласил всех в свой королевский дворец.

Во дворце, в большой приёмной палате, гостей встречала супруга Теодориха со своей дочерью Тиудигото в окружении придворных дам. И тут же была его вторая супруга, Авдофледа, со своей свитой придворных дам.

В этот же день Теодорих дал роскошный обед в честь короля визиготов. Через неделю состоялось обручение молодых. Церемония прошла в базилике Святого Аполлинария, в присутствии огромного числа гостей. А затем была свадьба, множество подарков молодым, поздравления, и целую неделю проходили состязания на мечах, танцы и застолья.

Из Равенны Аларих уехал с юной супругой и увёз богатое приданое за ней, её туалеты, золото и серебро, а также союзный договор с королём остготов о дружбе и взаимопомощи.

* * *

Все намеченные Теодорихом свадьбы прошли удачно, пышно, с богатыми дарами.

И сразу же после них к Теодориху внезапно нагрянула его сестра Амалафрида. Женщина она была мужиковатого склада, стукнула кулаком о стол в его кабинете, в замке в Равенне:

– Ты всё думаешь только о себе! Почему бы не побеспокоиться о своей сестре?

– Амалафрида, дорогая, но кто знал, что тебе наскучило вдовствовать в одиночестве?.. И потом, как же твои дети: Теодат и Амалаберта?

– Они уже взрослые – им не нужна мать! – отмахнулась от этого Амалафрида.

– Для тебя, дорогая, у меня есть ценный подарок! Таких мужчин сейчас не найдешь!..

– Настоящий мужчина только ты! – грубо польстила ему Амалафрида.

Она засмеялась, чувственно, грудным голосом.

– Ну кто же, кто? – вскричала она. – Говори, не тяни!

Теодорих рассмеялся: с какой страстью ещё его сестра, женщина уже немалых лет, интересуется мужчинами.

– Да не мужчинами! – раздражённо посмотрела она на него. – А деньгами, имуществом!.. Не тяни! Кто он? И что у него есть в наличии?

Теодорих вздохнул, как будто собирался отрывать что-то от себя личное или самое ценное от своего королевства.

– Это король вандалов Трасамунд! Вся Северная Африка раньше принадлежала римлянам, сейчас принадлежит ему! Вот и решайся!

Амалафрида уже связала свою дочь Амалаберту супружеской связью с Херминафридом, королём Тюрингии.

– Да он же нищий! – не скрывая, прямо говорила она, когда выдавала за него Амалаберту. – Ни слуг, ни конюшни, ни конюхов!.. Чем живёт-то – непонятно!..

Теодорих с приданым Амалафриде тоже исходил из политических целей укрепления своего королевства. Амалафрида получила от него крепость Лилибей на острове Сицилия.

– И это всё! – заворчала Амалафрида. – А где золото, деньги?..

– Деньги есть у Трасамунда, и достаточно, чтобы содержать тебя.

Видя, что она осталась недовольной таким приданым, он, поколебавшись, предложил ей ещё:

– Выделяю тебе почётную свиту из шести тысяч вооружённых готов!.. Но содержать их буду я…

Она согласилась с таким раскладом, тщеславная, что будет иметь столь огромную свиту.

Он же видел, что она не поняла, что так он, выдавая её за короля Трасамунда, обеспечивал защиту южной части своего королевства от Византии с помощью вандалов, чей флот господствовал на Средиземном море.

После этой родственной связи с королём вандалов он почувствовал было себя спокойно, что обезопасил себя со всех сторон. Но прошло всего каких-то семь лет, как король Хлодвиг вторгся в Галлию, стал вытеснять оттуда вестготов… В сражении с франками погиб король Аларих, зять Теодориха, бездарный и слабый военный… Но с ним он был связан договором о взаимопомощи… И он был вынужден послать армию во главе с Иллом навстречу Хлодвигу, чтобы остановить дальнейшее продвижение франков в Галлии… Война была кровопролитной, но Илл вышел из неё победителем, изгнал франков из Южной Галлии, отрезал им доступ к Средиземному морю. Теодорих же после этой военной кампании включил в состав своего королевства Прованс. Испания и побережье Средиземного моря от Роны до Пиренеев осталась за вестготами.

Через три года после этого поражения в Галлии умер король франков Хлодвиг.

С вестготами же нужно было снова устанавливать родственные связи, порвавшиеся с Аларихом.

И Теодорих, посчитав, что сейчас это будет вполне прилично, завёл разговор с Авдофледой, сестрой короля Хлодвига.

– Дорогая, нашей дочери Амалазунте уже тринадцать лет, – начал он, специально пригласив её на прогулку в сад дворца в Вероне. – Не пора ли подумать о её замужестве?

По характеру Авдофледа была похожа на своего брата: мило улыбается, общительна, если же что-то ей не понравится – не уступит ни за что.

– И кто же тот жених? Ты уже присмотрел его? Надеюсь, не римлянин? – съязвила она.

– Ну что ты!.. Хотя и римляне не плохие люди!.. Твой брат уничтожил мою связь с вестготами! Мне же нужно установить прочные отношения с ними! Но теперь у меня нет больше дочерей, кроме Амалазунты!

– Только за знатного вестгота! И ты объявишь его своим наследником! – стала диктовать свои условия Авдофледа. – Моя дочь, племянница Хлодвига, достойна занять королевский трон!..

Теодорих впервые услышал зов королевской крови недавнего своего соперника. Подумав, он согласился, посчитав, что впереди ещё есть время решить этот вопрос окончательно.

* * *

Через четыре года, в 515 году, он сосватал Амалазунту за знатного испанского вестгота Евтариха из рода Амалов.

Жених прибыл в Равенну скромно, на двух кораблях, украшенных флагами, вымпелами и алыми парусами, чтобы произвести на невесту впечатление. Один корабль остался на рейде, другой же, с женихом, прошёл к пристани Равенны. Там его уже встречал король Теодорих, его супруга Авдофледа со знатными дворцовыми дамами.

Когда Евтарих сошёл на берег под залпы холостых пушек, Теодорих приветствовал его, обнял как родного сына… Затем он вошёл с ним впереди свиты за крепостные стены города.

На следующий день в большом зале дворца жениху представили невесту, Амалазунту. Та, смущенная, с румянцем на щеках от волнения, была прелестна.

Обручение молодых произошло, когда они познакомились ближе. Амалазунта уже не стеснялась жениха, они общались свободно, прогуливались каждый день по большому дворцовому парку. Обручение молодых состоялось тоже в базилике Святого Аполлинария, как и у предыдущей пары, короля Алариха и красавицы Тиудигото. А затем сыграли свадьбу, тоже с подарками, играми, застольем и танцами.

Теодорих выделил Амалазунте роскошное приданое из золотых изделий, украшений из драгоценных камней, золотые кубки и много серебра.

Евтарих загостился у короля Теодориха ещё на целый месяц. Затем он поднялся с супругой на борт корабля, и они уплыли в Испанию.

В это время у Теодориха опять вызвал возмущение его племянник Теодат, сын Амалафриды от первого её брака. В его канцелярию пришла жалоба на него.

– Опять этот жадный клоп! – не сдержавшись вскричал он, когда референдарий зачитал ему жалобу. – И захватывает земли-то не только мелких владельцев, но и римских аристократов!.. Мне совсем ни к чему их недовольство!..

Знатный римлянин Домиций обращался к Теодориху с жалобой на людей Теодата, которые незаконно захватили его поместья.

Покричав, он велел референдарию выдать сайону[54] Дуде предписание, чтобы тот поехал к Теодату и отобранные им владения со всем захваченным имуществом были немедленно возвращены владельцу.

– Если же мой дорогой племянничек имеет справедливые притязания на какие-либо земельные владения, пусть предъявит гражданский иск, и после разбора дела с тяжущимися сторонами может быть вынесено решение в соответствии с законом!.. Так-то честнее будет, чем просто воровать! – пробурчал он.

Глава 7. Юстин I

На море, за крепостными стенами, уже второй день штормило. Стенало, мучилось, на что-то жаловалось море.

Все корабли и торговые суда попрятались в бухте Золотой Рог.

Юстина же изводила головная боль всю ночь с седьмого на восьмое июля. Шёл 518 год.

Днём он вроде бы расходился, стало легче. К концу дня накатила тоска, что и этой ночью не станет легче, поскольку шторм на море не ослабевал. Холодный ветер, дующий с Босфора, с Понта Эвксинского, гонял на улицах столицы пыль, гнул, раскачивал пальмы. Низкие тёмные тучи бороздили небо, царапали крыши домов и высокие купола церквей, и всё ползли и ползли, и не было им конца… На безлюдном притихшем ипподроме скрипела на ветру какая-то мачта, и казалось, что ипподром, как уставший, нагулявшийся вволю бандит, спал дурным сном, изредка вскрикивая.

Громадный город, в миллион жителей, оказался абсолютно беззащитным перед стихиями природы.

Юстин обошёл все караулы дворца, как он делал это каждый вечер, проверил, всё ли в порядке и все ли экскувиты на местах. Затем он ушёл к себе на двор, здесь же, на громадной территории Большого дворца, обнесённой со всех сторон крепостными стенами.

Лупицина уже ждала его, чтобы отужинать вместе с ним.

Омыв лицо и руки водой из кувшина, с которым услужливо подбежал к нему слуга, Юстин прошёл в столовую комнату, сел на лавку у стола.

Слуги собрали на стол обычный лёгкий ужин, какой предпочитал он на ночь.

Поужинав, он встал из-за стола, прошёл в соседнюю спальную комнату. За ним прошла Лупицина. Она стала рассказывать ему новости этого дня, для неё важные. Ему же, после тревог и забот прошедшего дня, ни до чего не было дела: будоражили слухи о василевсе… Препозит священной спальни[55] евнух Амантий в последние два дня не показывался никому на глаза, скрывался от всех где-то в бесчисленных покоях василевса.

«Не к добру!» – подумал Юстин, тоже не заметив за весь день Амантия.

В иные же дни он встречался с ним по роду службы раз по десять на дню. Тот ведал личными покоями василевса, в его управлении находились ведомства, обслуживающие нужды императорского двора… Юстину же подчинялась дворцовая стража, отряд экскувитов в триста человек.

Этими своими мыслями, о василевсе и Амантии, он поделился с Лупициной. Та, выслушав его, сказала, что мало ли что там, у василевса, происходит во дворце.

– Ну, может быть, Анастасий приболел… Амантий же хороший лекарь…

Она беспечно отмахнулась от его тревог.

Юстина же удивляло в Лупицине вот это: её лёгкое отношение к жизни и смерти. В этом проглядывала беспечная наивность ребёнка, не ведающего, что он может умереть, и в то же время мудрость успокоенного старца, понимающего, что нет ничего вечного на земле, не вечен и он сам.

Лупицина вышла в соседнюю комнату. Вскоре она вернулась в женской тунике, длинной, из тонкого шёлка.

– Тебе нравится? – стала она поворачиваться перед ним, демонстрируя свой наряд.

Затем она крутанулась на месте так, что подол платья веером вздулся вверх, прошёлся ветерком по лицу Юстина, обнажив её красивые и стройные ноги, всё ещё вызывающие у него влечение.

Она впервые вот так показывала ему свои наряды. Почувствовав с некоторых пор его холодность к себе, она подумала было, что он завёл проститутку, каких в городских борделях было полно, либо уже сказывается его возраст. Ему уже было немало лет, и все страсти остались в прошлом. Дети же у них так и не появились. И оба сожалели об этом.

* * *

С вечера Анастасий остался один в огромных покоях Большого императорского дворца… Спальная палата, с мраморными колоннами, едва обогреваемая жаровней, казалась как никогда холодной.

Прошедшую ночь он, как и Юстин, тоже мучился из-за непогоды. Мучили его и воспоминания… Всплыла в памяти покойница Ариадна… «Не к добру!» – шевельнулось у него холодком в груди… По-своему он любил её… Страсти не было, но добрые отношения у них сохранились до последних её дней… Она умерла три года назад… Детей у них уже и не могло быть.

– Детей надо заводить – когда они заводятся! – сказала она как-то, когда у них зашёл об этом разговор в бытность его, Анастасия, уже императором…

И вот теперь ни её, Ариадны, ни детей… Передать царство, империю, некому… «Племянники!» – мелькнуло у него сейчас… И он тут же отбросил эту мысль, как старался не говорить тем, чтобы не обнадёживать, не создавать напряжённость возле трона… У него было три племянника: Проб, Ипатий и Помпей… Особые неприязнь и недоверие сложились у него к Ипатию, сыну своей сестры Кесарии и её мужа Секундина. Ипатий возглавил войско, которое Анастасий направил на подавление мятежа Виталиана… И Ипатий позорно проиграл сражение Виталиану, погибло много легионеров. Сам Ипатий попал в плен… Унизительный!.. Проб и Помпей – не лучше Ипатия!..

И эта неопределённость с наследником мучила его тоже.

В середине ночи буря за стенами дворца, в проливе Босфор, разошлась с особенной силой… Молнии, гром, вой ветра обрушились на императорский дворец, огромный город и его окрестности.

Но вот очередная молния осветила его царские покои… И внезапно перед ним, рядом с его постелью, появилась гигантская фигура… Перед его постелью стоял он… Зенон!.. Таким, каким его увидели, когда открыли крышку саркофага: с изъеденными руками, которые он грыз от голода… И она, Ариадна, спокойно взирала на эти ужасные останки своего бывшего мужа, закрытого в саркофаге ещё живым, когда посчитали, что он мёртв: настолько он был мертвецки пьян… И она, несмотря на то что из-под каменной крышки саркофага вскоре послышались крики о пощаде, проклятия и стоны, не разрешила открывать его… Отвратительные, огромные тёмные впадины глазниц… Безносый череп скалился, казалось, звал его, Анастасия, за собой… Затем свет так же мгновенно погас… И темноту расколол ужасный грохот грома…

Дыхание у Анастасия зашлось, сердце замерло… «Ещё чуть-чуть вдохнуть бы воздуха… Ещё разок…»

И сердце, поддаваясь его волевому приказу, стукнуло в последний раз, заглохло… Ему, Анастасию, было девяносто лет…

* * *

Этой ночью, несмотря на все предосторожности, Юстина снова донимала непогода, буря, завывающая за крепостными стенами в Босфоре, где бесновались волны.

Утром, когда только-только забрезжило, к нему домой прибежал из императорских палат евнух-посыльный с сообщением.

Когда Юстин оделся и вышел к нему, тот сообщил ему, что только что, этой ночью, скончался василевс Анастасий… И Амантий сообщил об этом уже магистру оффиций Келеру и вот теперь сообщает ему, Юстину, начальнику дворцовой стражи и особого отряда императорской гвардии.

– Сейчас буду! – сказал Юстин, отпуская посыльного.

Он сразу же направился в гарнизон экскувитов. Там он приказал дежурному поднимать весь гарнизон… Он догадывался, что тот же Келер обязательно явится во дворец со всеми своими схолариями. А их у него не так уж и мало: раза в два больше, чем у него, Юстина, экскувитов… Правда, те были вооружены послабее, чем его гвардейцы, да и духом уступают его экскувитам, набираемым обычно из исавров… Те же, ещё дикий народ, были храбрые воины… Смутил их Анастасий, заставил служить империи.

Когда он явился со своими экскувитами во дворец, там уже повсюду стояли на караулах схоларии… Кругом было много вооружённых, охрана, сенаторы, патриции…

Юстин тоже расставил своих людей в оцепление. Часть из них он направил на крепостные башни, по всему периметру крепостных стен Большого дворца. Всё было предусмотрено на случай всяких непредвиденных ситуаций.

Все сенаторы и патриции собрались в приёмной зале Лавзиак. И там Амантий сделал официальное сообщение о смерти василевса Анастасия, скончавшегося этой ночью.

После объявления Амантия в зале некоторое время стояла тишина: все тревожно взирали друг на друга и вокруг, ища опору в известном, в ближних и друзьях.

Собрание властных людей затянулось. После окончания его Юстин остался во дворце. День уже клонился к концу. Да и погода стала поворачивать в добрую сторону. Уже не так бесновался ветер. Как будто буря, сделав что-то нужное, затихала… И Юстину показалось, что и его судьба стала поворачиваться куда надо. Ему было уже шестьдесят восемь лет, а у него всё было ещё впереди. Неблагодарная судьба не баловала его с самой юности. Всё оставляла на потом, ленилась она, порой просто забывала о нём, а то нарочно издевалась, всем поведением своим твердила: мол, не спеши, дружок. Куда тебе-то, с такой родословной, туда же, в царский ряд…

Сейчас он вздохнул свободнее. Вот не стало Анастасия, авторитетного для него, которого он уважал, уважал за то, что тот сразу же заметил его, когда он только-только появился на службе во дворце. И его поддержку он чувствовал всегда… «А теперь?» – спросил он сам себя… Теперь остались у него в жизни одни соперники и враги… С ними же как вести себя, если встанут у него на пути?..

«Ещё Флавий Юстиниан!» – подумал он о племяннике.

Того он усыновил, дал ему своё имя. Постарался дать хорошее образование и воспитание. Он же сам так и не нашёл в жизни время, чтобы научиться хотя бы мало-мальски читать и писать.

Не нравилось ему в племяннике только одно: что тот связался с Феодорой, потаскушкой, падшей женщиной. И похоже, серьёзно вляпался с ней.

* * *

На следующий день с утра саркофаг с телом Анастасия выставили на всеобщее прощание на постаменте в Хрисотриклине.

Юстин, как ипостратег над экскувитами, занял место в почётном карауле у изголовья василевса. По другую сторону саркофага стоял магистр оффиций Келер.

Стоя со скорбным выражением на лице, Юстин мысленно пытался вспомнить всё, что связывало его с Анастасием, но не мог. Слишком много было всего пережито у него с этим человеком.

В фиолетовой мантии, в такого же цвета башмаках, василевс выглядел как обычно при жизни. Рядом с гробом на постаменте лежала корона… Седую голову старца прикрывала фиолетовая шапочка… Саркофаг из порфирового камня был украшен фиолетовыми лентами… Горели свечи, приятный запах ладана волнами омывал палату.

Было много чиновников и советников покойного, все в чёрном… Играла тихая музыка, монахи-монофизиты пели погребальные псалмы…

Во второй половине дня саркофаг подняли экскувиты-гвардейцы на плечи и вынесли из Большого дворца через ворота Халки. Рядом, тут же, уже стояла повозка, с запряжёнными лошадьми… Саркофаг поставили на повозку, и траурная процессия тронулась, под мерный шаг гвардейцев, к церкви Святых Апостолов, месту упокоения императоров, воздвигнутому ещё императором Константином.

И сразу же, как только повозка тронулась, толпа простого народа окружила её: мужчины, дети. Вслед за ними шли женщины и рвали на себе волосы. Отдельной группой шли и громко стенали наёмные плакальщицы… И всё это волнами плача и горьких жалоб покатилось вслед за повозкой.

* * *

Толпа венетов, экскувитов и многих примкнувших к ним схолариев, подхватив под руки Юстина, потащила его на ипподром, затащила на Кафизму… На мраморный пол бросили щит… Юстин встал на него. Его окружили со всех сторон легионеры, его экскувиты, загородив щитами… Шум, грохот щитов, лязг мечей, крики воинов: «Юстин – твоя победа!»

В круг, где он стоял окружённый своими экскувитами, подали длинную фиолетовую мантию, бархатную, тяжёлую… Затем один из его экскувитов возложил на него свою золотую шейную цепь… Патриарх же Иоанн торжественно возложил ему на голову корону… Когда он полностью переоделся в платье императора, экскувиты подняли его на щите, затем опустили, их круг разомкнулся… И он сошёл со щита и встал на кафельный пол Кафизмы, глядя смело в лица людей, окружающих его, и чувствуя, как нарастает в груди тревога…

Тяжесть золотой короны чувствовалась, и в то же время она оказалась как раз по нему. От этого он приободрился, осмелел… Кругом же всё то же: крики легионеров, лязг мечей и грохот щитов…

Два патриция, взяв его под руки, подвели к императорскому трону, вот здесь, на Кафизме, с которой много лет взирали на скачки и бои Зенон, затем Анастасий с Ариадной… И он сел в императорское кресло, поняв, что теперь это его место.

В памяти у него всплыло недавнее прошлое: когда он, Юстин, случайно наступил на императорскую мантию Анастасия на приёме персидского посла… Он вспомнил ту фразу Анастасия: «Ну куда ты спешишь-то!..»… И вот только теперь он понял, что так, не назначив преемником никого из своих племянников, считая, что они погубят империю, его дело, Анастасий оставил для него, Юстина, приоткрытой дверь к власти императора. И сейчас он, Юстин, шагнул в эту дверь и закрыл её для других, выстроившихся в очередь… К тому же его племянник, Юстиниан, его помощник, уговаривал его ввязаться в драку за трон… Сам же он, уже изрядно уставший, измотан был жизнью. Но всё равно какой-то червячок самолюбия всё ещё искал молодости, задора. И вот только сейчас, под этот грохот, суматоху, он понял, что его молодость уже ушла…

Когда он встал с трона, чтобы отправиться в собор Святой Софии и короноваться там, ипподром взревел, приветствуя его, нового императора. И он поневоле под этот рёв толпы распрямился, почувствовал былую ещё оставшуюся силу, вскинул руку в торжествующем порыве, и в сопровождении телохранителей, патрициев, комитов и священников он покинул Кафизму. По знакомым ему до мелочей мраморным ступенькам дворца Кафизмы, затем тайной лестницей спустились все сопровождающие его из дворца Кафизмы к Фермам Зевкситы и через вестибюль Халки вышли на площадь Августеона. За ней, за площадью, возвышался величественный храм Святой Софии.

Торжество в храме Святой Софии прошло обычным делом, как и прежде в таких случаях, на которых он сам присутствовал не раз.

* * *

Через неделю после провозглашения императором Юстина евнух Амантий со своими единомышленниками обвинили в храме Святой Софии Юстина в подлоге с деньгами. Амантий дал их ему для раздачи экскувитам, подкупить их выступить за кандидата, которого он метил на место императора. Но Юстин раздал деньги своим экскувитам, и те выступили за него…

В соборе, когда Амантий заикнулся об этом, поднялись крики в толпе, среди солдат и болельщиков ипподрома: «Не бойтесь манихеев Амантия!.. Юстин правит!..»

– Надо положить этому конец! – возмутился Юстиниан, не понимая, почему дядя медлит расправиться с Амантием и его единомышленниками.

Юстин колебался… Прошла ещё неделя. Напряжение в столице нарастало. Евнухи осмелели, заметив, что он не предпринимает против них никаких мер.

– Они уже проявили себя! – горячился племянник, что было необычно для него.

На это его подталкивала Феодора, униженная в детстве и юности, считая, что её красота является залогом быть ей самой первой, императрицей…

Юстиниан же видел, что дядя не пойдёт на обострение с Амантием и его сторонниками. Сам он не стал колебаться.

– Ты дождёшься того, что они поднимут мятеж прасинов на ипподроме, явятся сюда и расправятся с тобой, а заодно и со мной!.. Но вот этого я не допущу! – выкрикнул он и выскочил из его палаты.

К вечеру у него уже всё было готово: он раздал большие суммы денег своим сторонникам, приказал им арестовать Амантия, евнухов, которые выступают за него, а также из числа патрициев и дворцовых чиновников, и посадить их в заключение.

Наутро Юстину стало известно, что одного из сторонников Амантия раздавили в тюремной камере огромными валунами. То же сделали с рядом других недовольных избранием нового императора, а многих отправили в ссылку в провинции… Оппозиция новой власти была подавлена… В столице стало спокойно.

У Юстина же, после этой операции племянника по устранению Амантия и его единомышленников, зародилось где-то глубоко внутри потаённое недоверие к нему… Что тот сделает такое же и с ним, своим дядей, когда встанет вопрос о выборе: власть или он, его дядя… И тот выберет… Он отмахнулся от этой нехорошей мысли, но с тех пор она уже не оставляла его. На время забывалась, затем как будто снова оживала, уснувшая было, впадала в спячку.

* * *

Тем временем для укрепления своей власти Юстин стал возвращать из изгнания тех, кто пострадал безвинно при Анастасии.

Патриций Апион вернулся одним из первых милостью нового василевса. Он уже был в преклонных годах. Кроме того, он не находил за собой никакого проступка, из-за чего Келер невзлюбил его и, отстранив от управления в войне с персами, послал указ Анастасию. А тот формально подошёл к делу… Вернувшись в Константинополь при Юстине, он был восстановлен в официальной должности. Вскоре Юстин назначил его преторианским префектом[56] Востока. Возвращены были и несколько епископов, халкидонян, которых сверг Анастасий и сослал в Сирию.

Юстин с племянником долго ломали голову, думали: разрешить ли возвратиться в столицу Виталиану. Это был самый опасный из всех противников, кого сверг Анастасий. И самый влиятельный лидер в народе, среди партий ипподрома. Он дважды восставал, и восставал с одной лишь целью: сместить Анастасия и стать императором… И это больше всего беспокоило Юстина и его племянника. И тот и другой понимали, что у Виталиана не было серьёзных религиозных убеждений. Просто он использовал их для своих целей.

Особенно боялся его Юстиниан, когда думал, приглашать ли его в Константинополь. Он боялся его опыта в военных делах, его известности, его популярности в среде фракций ипподрома, стремления к императорской власти.

Но всё-таки он решился, решился противопоставить своё влияние и силу, влиянию и силе Виталиана, одновременно притворяясь его другом.

Это хорошо понял и Виталиан и был всегда начеку при общении с ним.

– Если он взмахнёт платком, то партия синих пойдёт на штурм дворца! – серьёзно воспринимал племянник влияние на синих Виталиана. – Его надо убрать, а для этого сначала надо заманить сюда, в столицу!..

– Как? – спросил Юстин.

– Дать ему звание консула!..

– Хм!.. Недурно придумано!.. У тебя есть молодцы, которые расправились с Амантием и его компанией… Вот и дай им ещё заработать! – сказал Юстин племяннику…

Когда Виталиану пришло приглашение прибыть в Константинополь, он долго думал, так как одновременно с приглашением прибыть в Константинополь его насторожило появление кометы, которая предвещала измену, разрушение и другие бедствия… И он вспомнил политику покойного Анастасия, который не держал своего обещания… После долгих раздумий он принял предложение, но выставил условия гарантий со стороны императора и Юстиниана честных намерений, которые должны быть даны сначала, с торжественными религиозными формальностями.

Их встреча произошла в Халкидоне, в церкви Святого Евфимия.

В присутствии епископов, многочисленных священников Юстин и Юстиниан дали клятвы безопасности Виталиану. В свою очередь Виталиан поклялся не нарушать верности императору.

Затем они разделили Святые Дары, причащение, после чего все отправились в Константинополь.

Виталиан немедленно был возведён в звание воина придворной гвардии.

Вскоре, в понедельник на Страстной неделе, в столицу прибыло посольство от папы римского Хормисдаса. Столица приветствовала легатов с большим великолепием. На десятой миле от города, у так называемого Круглого замка, легаты были встречены Виталианом, Помпеем, племянником покойного Анастасия, и Юстинианом, сенаторами, патрициями, священниками.

И почти целый год между представителями Восточной церкви и Западной шли дискуссии об основах ортодоксального учения, еретиках, которых следовало изгнать из Церкви Христовой. В письме папе римскому Юстин хвалил действия легатов в Константинополе и соглашался с папой римским о епископах, имена которых легаты предлагали вычеркнуть из диптихов… Но некоторые из этих епископов, писал он, являются возлюбленными таким большим количеством населения их городов, что они должны будут получить более умеренную и более осторожную оценку. Уведомлял он папу римского и о том, что он планирует послать в Рим в ближайшее время специального посланника для более детального обсуждения по этому вопросу.

Легаты покинули Константинополь через год, оставив многие вопросы нерешёнными.

В этом же году Виталиан, с его коллегой Рустикусом на Западе, был удостоен на год почётного звания консула.

И он, став консулом, теперь официально открывал игры на ипподроме.

Обычно с Кафизмы сначала звучала переливами военная труба, призывая всех на ипподроме к вниманию.

И на край балкона Кафизмы выходил консул Виталиан. Взоры всех на ипподроме обращались к нему… В правой руке консул держал высоко над головой белую салфетку, показывая всем зрителям, затем он бросал её вниз, как сигнал начала гонок.

И по ипподрому, сорвавшись с места, неслись колесницы всех четырёх фракций: синих, зелёных, белых и красных… Вот на одном из поворотов столкнулись две колесницы, сцепились колесами, опрокинулись… Возницы уже дерутся… Вмешались буйные зрители, болельщики… Вспыхнула драка синих и зелёных, быстро распространяясь и за пределы ипподрома по городу.

Виталиан со своими офицерами смело ринулся по улицам города, останавливая драку, которая уже перешла в бойню.

Популярность нового консула была так высока, что вскоре обе фракции стали дружески обниматься, крича: «Слава консулу Виталиану!»… В состоянии возбуждения они промчались с ним на колеснице напоказ вокруг города.

Все колесницы вернулись на ипподром.

Виталиан был весь в пыли, грязный и потный, возбуждённый, весёлый и беззаботный… В этот момент к нему подошёл посыльный из Большого дворца и пригласил от имени императора на банкет в дворцовой палате Дельфы.

– Хорошо! Мы вскоре придём! Окунёмся в бассейн и придём! Передайте так Юстиниану! – отпустил он посыльного.

Виталиан и его два лейтенанта, Сигул и Пол, искупались в бассейне после такого жаркого и насыщенного событиями дня. Одевшись, они пошли в банкетную палату Большого дворца, и там, на пороге палаты, Виталиан и его два лейтенанта, его нотариус и слуги, были остановлены и убиты.

Один из лейтенантов успел всё же выхватить нож, висевший у него на поясе, стал отбиваться от убийц… Но тех было много… И он тоже проиграл драку за жизнь, как и его спутники… Тела убитых оттащили волоком за ноги из палаты дворца в маленький чуланчик, уже заранее намеченный для этого, и оставили там до ночи, когда можно будет спокойно вывезти их из дворца и закопать тайно на одном из городских кладбищ.

* * *

Как только ушли первые острейшие заботы с установлением своей власти и укреплением её, Юстин собрал своих советников и чиновников для решения ещё одного важного дела.

– Какие отношения теперь должны складываться с западной частью империи?.. Анастасий заключил договор с королём остготов Теодорихом на таких условиях: Италия остаётся частью империи, сам же Теодорих принимает на себя функции и сан короля, но как представителя императора Византийской империи…

Но квестор Прокл уточнил:

– С тех пор, когда было заключено это соглашение, прошло уже двадцать три года! И ситуация сильно изменилась… Её изменил сам Теодорих! С виду, внешне, всё вроде бы по-прежнему: он признавал себя зависимым королём, не требовал прав на чеканку денег. Его постановления, которые он издавал, сидя в Равенне, не имеют формы легитимности, а только указов.

– Ну, указал и указал!.. Кто-то исполнил, а кто-то игнорировал! – сказал Юстин, не придавая этому большого значения.

Юстиниан напомнил, что самое главное в правовом положении было то, что Зенон и Анастасий передали Теодориху право назначать в Италии одного из консулов. Другой же назначался здесь, в Константинополе. Соглашение исключало остготов из должности консулов. Теодорих назначал консула, но не мог назначить никого из остготов. Все консулы были только римляне…

В Константинополе с тревогой наблюдали, как Теодорих заполняет новые варварские троны своими родственниками. Соседние германские королевства занимали сыновья, внуки королей. И они, эти германские королевства, связанные родственными узами с Теодорихом, постепенно из года в год охватывали Византию цепью: на севере – Паннония, на западе – Италия, Сицилия, Равенна и там же франки, бургунды, в Африке – вандалы, в Испании – вестготы. С востока же Византии постоянно грозила Персидская держава и арабские государства.

Вот для обсуждения всех этих острых проблем и угроз Юстин и собрал своих ближних советников и чиновников.

– Послать к Теодориху предложение: назначить его зятя Евтариха консулом на следующий год, – стал развивать свою уловку Юстиниан. – Кто из смертных остготов откажется от такой чести!.. Это будет первый консул из их среды!..

Когда же присутствующие согласились с таким ходом политики по отношению к набирающему силу Остготскому королевству, Юстин обратился к Проклу.

– Что скажешь ты на это, Прокл? – спросил он квестора.

Тот покачал неопределённо головой, почмокал губами, словно пробовал на вкус новое предложение племянника василевса.

– После сумятицы и столкновений среди священников! – начал квестор. – К тому же сместили монофизита Севера с патриаршества. А что творилось здесь в июле в прошлом году!.. И надо быть осторожными, поскольку на том же востоке империи началось преследование еретиков: монофизитов, манихеев, ариан, евреев, самаритян, язычников и несториан!.. А ведь Теодорих исповедует, как и все готы, арианскую ересь! И он сейчас настороже!.. Поэтому назначение Евтариха – дружественный жест королю Теодориху!..

После ещё долгого и нудного выступления он согласился с предложением Юстиниана:

– Я одобряю! Хорошо придумано! Успокоит ариан, хотя бы на время!

– Да, да, выиграем время! – поддакнул Юстин.

– А вообще-то, как я слышал, зятёк Теодориха, тот Евтарих, ещё тот тип!.. Сволочь ещё та, – тихо произнёс Прокл последнюю фразу, чтобы никто не услышал.

– Есть ещё такой ход! – заявил Юстиниан. – Перетянуть на свою сторону сенат в Риме! Он сейчас полностью под властью Теодориха! Нужно связаться с сенаторами, благосклонно относящимися к нам. Послать им письма! Склонить их следовать за их собственной, римской политикой и интересами…

– У ариан скопились огромные богатства! – напомнил ещё об одном опасном явлении Прокл. – И церковь, ортодоксальное христианство, патриархи будут его добиваться и делить!..

* * *

На следующий, 519 год Юстин издал указ о назначении Евтариха консулом, а сенат подтвердил его законность.

Получив сообщение о назначении Евтариха консулом, Теодорих сразу же вызвал его из Испании в Равенну.

Он встретил корабль своего зятя в порту. Когда Евтарих и его супруга сошли на берег, он сердечно поздравил зятя с присвоением ему высокой почётной должности. Затем он обнял свою дочь Амалазунту, прижал её к груди, истосковавшись по ней. Но особенный восторг вызвал у него вид малыша, всего годик, его внука, Аталариха. Родители специально взяли его с собой, чтобы показать свою гордость, чадо, красивого и уже сейчас похожего на мать.

Он даже засюсюкал от вида малыша в люльке, которую поднесли к нему две няньки, ухаживающие за малышом.

Налюбовавшись внуком, что было необычно для него, он пригласил всех во дворец. Там молодой супружеской паре уже были выделены роскошные апартаменты, спальня, приёмная для гостей… Кругом полно было слуг, все спешили услужить гостям… И сам король тоже суетился…

За обедом он напомнил зятю о его поездке в Рим.

– Езжай, там тебя ждут!.. Сенат, патриции, народ – все желают посмотреть на их будущего короля! – открыто говорил он о том, что уже было решено им самим.

Он отдыхал душой и сердцем, довольный, что всё идёт к совершенному концу его трудной, но и насыщенной взлётами и падениями жизни. Теперь есть кому подхватить его дело, он отдаёт королевство в надёжные руки. У него упала с плеч эта забота, что тяготила его, с наследником, его законным преемником. Теперь уже не было сомнений, кто им будет.

– При тебе постоянно будет там, в Риме, мой оруженосец Тэвдис!

Заметив на лице зятя гримасу, он ещё сильнее стал настаивать:

– Не артачься! Это надёжный телохранитель!.. Испытанный мной за двадцать лет во всех сражениях… Позови Тэвдиса! – велел он слуге.

Слуга вышел из палаты, вскоре вернулся. За ним, неторопливо вышагивая, вошёл громадина Тэвдис.

– Ты звал, государь? – спросил он короля.

– Вот этот господин – мой зять Евтарих! – показал Теодорих на зятя. – И ты с сегодняшнего дня отвечаешь за его жизнь своей головой! Будешь его тенью, сопровождать в поездке в Рим! И там охранять его, как великую драгоценность!.. Тебе всё понятно?!

– Да, государь, – ответил громадина Тэвдис.

– Ты свободен! Пока здесь, во дворце, находится Евтарих!

Тэвдис поклонился королю и вышел из палаты.

* * *

На следующий день Евтарих ушёл, со своей тенью Тэвдисом, на корабле в Рим, оставив жену и сына в Равенне. Одновременно с прибытием его в Рим туда привезли на кораблях клетки с дикими животными из Африки, от короля вандалов Трасамунда и его всегда восторженно-возбуждённой супруги Амалафриды, в подарок новому консулу, первому из остготов.

Римляне толпами хлынули в амфитеатр, чтобы посмотреть на блестящие игры, организованные там, на консула из Испании и диких невиданных ещё здесь животных из Африки…

В разгар торжеств Евтариху представили специального посланника из Византии от императора Юстина, прибывшего на это торжество.

– Я восхищён от такого зрелища, которое не видел ещё ни разу! – не удержался от восклицания посланник, пожимая руку новому консулу. – Желаю, чтобы ваше консульство прошло так же, как и началось!.. Чтобы изумило всех!..

К нему, Евтариху, подходили сенаторы, патриции и даже простые римляне, поздравляли, говорили несколько лестных слов, желали успехов.

Один из сенаторов представился:

– Аниций Боэций!.. А это мой хороший приятель, патриций Пробин! Он и его сын Цетег весьма интересные люди! И хорошо знают Рим, его достопримечательности, историю, места развлечения порядочной публики! И злачные места тоже! Хм! – ухмыльнулся Аниций, переглянувшись с патрицием и его сыном.

Позади же них, казалось, нависая, маячила фигура оруженосца Тэвдиса, с настороженностью оглядывая публику, собравшуюся вокруг Евтариха… Боэция, служащего короля Теодориха, Тэвдис знал хорошо… Слабак!.. И как все сильные люди, не уважая таких, считал их не стоящих его внимания, да и вообще ни на что не годных.

Но всё равно он не отставал от молодых людей ни на шаг, когда они направились в сторону древнего Рима.

Евтарих ни разу ещё не был в Риме и хотел посмотреть сначала на Форум, а уже затем на знаменитые гонки на колесницах в Колизее.

Он сразу же понял, что в Риме, в сегодняшнем Риме, ценится не родословная и происхождение, а что ты представляешь сам по себе, чего достиг ты, именно ты, а не твои предки. И этим он был восхищён, так как сам был из таких же слоёв вестготов.

Форум находился в низине, куда можно было попасть, спускаясь по крутому склону.

– Там, около Капитолия, настоящая пропасть! – показал Боэций в сторону Капитолия. – Спуск более пологий на противоположном конце! Около арки Тита! Вот мы туда и пойдём!..

Евтарих видел, как со всех сторон спускались люди к Форуму, на зрелища.

Они пошли к арке Тита. Обходя площадь Форума, лежащую в низине, они миновали несколько базилик, дворец для сената, прошли проход на ярусы для деловых людей, банкиров, лавки которых теснились вокруг сводчатых проходов, и вышли в нужное место, к арке Тита. Через неё они вошли на Форум и пошли по главной улице Форума, Виа Сакра – Священная дорога… Миновали базилику Константина и храм Ромула, прошли мимо храма Антонина и вышли прямо к базилике Юлия Цезаря.

– Это место, куда принесли тело Цезаря в день его похорон, – начал рассказывать Боэций. – Здесь Антоний, раскрыв его и показывая на его кровавые раны, поднял толпу на мятеж… Здесь же тело Цезаря было сожжено толпой, пьяной от гнева и боли… Через несколько дней после этого на этом же месте в его честь был воздвигнут жертвенник, где приносили ему жертвы!.. Затем жертвенник стал храмом. Из него, Юлия, официально сделали бога…

Поднимаясь к Капитолию всё по той же улице, они нашли свободное, незанятое место на ступенях храма Сатурна, с которого была хорошо видна внизу трибуна Форума, толпящиеся вокруг неё политиканы. Яростно жестикулируя, они о чём-то спорили…

– Демократия! – пробурчал Боэций, показав на тех политиканов. – Она везде требовательна и подозрительна!..

Времени до гонок в Колизее было достаточно, и, чтобы занять своих спутников, Пробин стал объяснять им, как можно попасть кратчайшим путем сюда, на древний Римский форум.

– Если вы не знаете Рим, то лучше входить в него по Фламиниевой дороге и пройти через форум Траяна, форумы Нервы, Веспасиана, Августа и Цезаря! Так можно прийти, наконец, на древний Римский форум!.. Когда Август стал императором, у него был на Палатинском холме маленький дом. Понимая, что владыка мира не может жить как частное лицо, ему нужен дворец, он скупил там же, на Палатинском холме, несколько домов и на их месте построил дворец… Вон он – виден отсюда! – показал Пробин на дворец, выделяющийся на холме своими размерами по сравнению с другими дворцами…

Всё той же компанией, беседуя, они направились затем к Колизею, куда стекались толпы желающих посмотреть на гонки… И по мере приближения к Колизею нарастал гул толпы, как шум прибоя бушующего моря, низкий и тяжёлый… Когда же они попали внутрь арены, их буквально оглушило то, что там творилось.

Гонки были уже в разгаре. Они опоздали, с трудом нашли свободные места, сели.

Евтарих, оказалось, был равнодушен к таким народным зрелищам.

И Боэций, чтобы как-то занять его, стал рассказывать историю этих зрелищ из прошлого. Как одно зрелище, бои с животными, приходилось на утро, а другое, бои гладиаторов, на дневные часы… Как однажды Сулла выпустил на арену сотню львов.

– Это было впервые, когда животные свободно бродили, а не были привязаны к столбам…

И как на представлении, на котором присутствовал Цицерон, было убито шестьсот львов…

– Там же, на арене, были слоны, и они в страхе ломали барьеры, пытаясь спастись!..

– А зачем сначала были зрелища с животными, затем уже бои гладиаторов? – спросил Евтарих.

– Так разогревали, заводили толпу убийством животных перед убийством людей…

Недосмотрев до конца гонки колесниц, они покинули Колизей и уселись за столы, уже стоявшие на улицах, для желающих выпить вина…

На следующий день они пришли во дворец Сената. Там их уже ждали. Первым выступил Кассиодор. В торжественной речи он восхвалял Евтариха. Ответную речь перед сенаторами держал Евтарих. Он благодарил за оказанную честь императора Юстина и короля Теодориха. Когда он закончил речь, его обступили со всех сторон сенаторы. Приветствуя его, каждый из них старался набиться к нему в приятели.

К Евтариху подошёл и Кассиодор. Они разговорились. Кассиодор вскользь упомянул, что начал писать историю Остготского королевства.

– А вы напишите историческую хронику, – предложил Евтарих ему. – И подарите мне!

– Ну, краткую, возможно!.. Подробная же и тщательно продуманная требует сбора большого материала. И она займёт не один год труда! – стал говорить Кассиодор о трудностях такого дела, чтобы избавиться от просьбы консула.

– Ну ладно! Хотя бы краткую! – согласился Евтарих.

Они выпили вина за эту сделку. Расстались они лучшими друзьями.

* * *

Евтарих пробыл в Риме несколько дней. Они сильно утомили его, и он с облегчением покинул Вечный город.

В Равенне, когда он возвратился туда, его тесть, король Теодорих, уже подготовил ему официальную встречу и зрелище более великолепное, чем в Риме. И в Равенне остготы веселились как дети несколько дней, бурно празднуя это первое возведение в консулы их соплеменника.

Торжества закончились, начались будни, а с ними и заботы.

Теодорих после этих дней, наполненных увеселениями, несколько расслабился. Эти торжества в Риме, затем в Равенне, назначение императором первого остгота в консулы, специальный посол из Константинополя уверили его, что мир между Италией, его Остготской монархией, и востоком, той же Византией, установился надолго, на длительный период процветания и при его преемнике.

Эту тему он подробно осмысливал, вызывая на откровенные беседы то епископа Эннодия, то Кассиодора или референдария Киприана, других проницательных придворных дипломатов.

От Эннодия он многого и не ожидал, кроме хвалебных песен. Кассиодор, тот ещё был слишком молод, чтобы говорить правду как она есть и в лицо самому королю… А вот референдарий уже старик, ему нечего уже опасаться… Потом, он не слишком умён, чтобы быть изворотливым и сочинять что-то, близко похожее на правду.

Такие беседы Теодорих обычно любил проводить в Вероне, в своём королевском дворце, что стоял на вершине холма, откуда он любовался заснеженными Альпами.

Туда он приглашал того же Эннодия или Киприана.

Вот и в тот раз, после возвращения из Рима Евтариха, он собрал там интересных для себя людей, умные речи которых любил послушать.

И когда Эннодий однажды стал развивать доказательства в пользу обращения в веру силой, он возмутился этому высказыванию епископа.

– Мы не можем предписать веры, ибо нельзя силой заставить человека верить!.. Я постоянно говорю остготам, исповедующим арианство, что римляне, католики, соседи вам по владениям, так пусть их с вами объединяет любовь, а не религиозное различие!.. Ты же – и такие, как ты, – хочешь внести в их среду религиозную вражду!..

Эннодий что-то пробормотал в своё оправдание, но больше не заикался о различиях веры.

И как раз в это время пришло с гонцом сообщение из Равенны, что там произошло волнение народа.

– Иудеи высмеяли обряды католиков, а те в отместку сожгли их синагоги! – стал докладывать гонец. – Волнения перекинулись и в другие города Италии!..

– Пустые стремления народа приводят только к разрушениям, – процедил сквозь зубы Теодорих. – А что же делает там, в Равенне, Евтарих, наш наследник власти?

– Ждёт вашего указа!.. В канцелярию, к Кассиодору, пришла жалоба иудеев на поджог, – сообщал дальше гонец.

Теодорих тут же велел референдарию Киприану послать к Евтариху приказ: собрать с римских граждан деньги на восстановление равеннских синагог. У кого же не найдется на это денег, водить их с позором по городу при криках глашатаев.

– Возложить выполнение всего этого на Евтариха, нашего наследника!

* * *

Варварские вторжения в империю через Истр, через цепочку стоявших по самому Истру крепостей продолжались. Вторжения были и при всех предыдущих императорах.

Вся степь севернее Истра кишела племенами, не подчиняющимися никому. Аттила объединил их на короткое время своей властью, под жёсткой рукой. Со смертью же Аттилы его огромная держава распалась на десятки самостоятельных, никому не подчиняющихся племён. И появились племена под собственными именами: болгары, скифы, остготы, гунны, славяне, анты[57]… Их связывала на время только нажива, набеги на земли богатой Византийской империи.

Эти набеги, и каждый год, привели к тому, что поля пустели, зарастали травой, край дичал. Крестьяне, спасаясь от кочевников, бежали дальше на юг империи.

В таких заботах о несчастных городах и людях Юстин как-то отвлёкся от более грозной опасности империи. Он старался не думать о ней, надеясь, что там, на границе по Истру, всё уладится само собой. Но нет, не успокаивалось, не утихало.

После одного из заседаний совета у василевса Прокл специально задержался в его кабинете. На совете же речь шла о торговле Византийской империи, о доходах с неё, которые падали из года в год.

Когда все чиновники вышли, Юстин, увидев, что квестор не собирается покидать кабинет, спросил его:

– Ты что-то хочешь сказать?

– Ваше величество, я хотел бы поговорить о наших торговцах и моряках… Уж слишком они робки, когда дело касается ходить в далёкие края за прибыльным товаром!..

– Ты хочешь заставить их ходить с товарами за далёкие моря и высокие горы! – засмеялся Юстин. – Они, наши торговцы, ужасно ленивы!

Закончив обсуждать эту тему, они помолчали.

– То, что ты рассказал – хорошо! – с чего-то тяжело вздохнул Юстин. – Но меня больше беспокоит положение на севере, на полуострове Таврика. Степные области полуострова заняли гунны. На западе полуострова город Херсонес наш, византийский! В горах же там живут остатки племён готов. И наши дипломаты всё делают для того, чтобы они стали нашими союзниками против гуннов… Я собираюсь восстановить с Боспором прежние отношения, бывшие ещё при греках!

Прокл только покачал головой от этих планов василевса, понимая сложность их исполнения на далёком севере, за морем.

* * *

Но Юстин не отступился от своих планов, как полагал Прокл.

На одном из заседаний императорского совета в тронном зале он задал вопрос сенаторам и патрициям:

– Нам грозит новая война с персами! Поэтому нужно связаться с союзниками… Какие наиболее подходят для войны с персами?

Советники молчали.

– Нужно послать на полуостров Таврика, в Херсонес и Боспор, для такого дела патриция, – предложил квестор. – Подойдёт Проб, как уже выполнявший такие поручения там же…

Проб, племянник покойного императора Анастасия, был незаурядный человек, неглупый, начитанный, скромный, но вялый при исполнении деловых поручений. Зачем Прокл предложил его, Юстин догадывался. Прокл не переносил брата Проба, Ипатия, человека заносчивого, и так хотел насолить их семейству… Персы же были напрочь отрезаны от Понта Эвксинского. Поэтому те, кто выступят с Таврики в помощь империи, будут уверены, что после войны с персами они окажутся в безопасности, вернувшись домой.

– Решено, это дело поручим Пробу! – заключил Юстин, когда Проб не стал отказываться от такого поручения. – Пойдёшь морем! Возьмёшь самые быстроходные галеры! Оттуда, из Херсонеса и Боспора, можешь привезти товары для магазинов в Ламповом доме!..

Две галеры с посольством отправились в далёкий путь из порта у Евдома уже через три дня.

Юстин специально вышел на лоджию тронного зала, с которой открывался восхитительный вид на пролив Босфор. Вместе с ним вышла и Лупицина. А там в это время появились галеры с посольством. Они входили в Босфор с Пропонтиды. Шли они быстро, мерно работали вёсла гребцов, разрезая блики солнца на морских волнах.

Приглядевшись, он заметил на корме знакомую фигуру патриция Проба и рядом с ним его оруженосцев: Верпена, здоровяка, того легко можно было узнать по его массивной фигуре, и Урсина, стройного и храброго, когда-то служившего в когорте у Юстина. Проб в это время смотрел в сторону дворца. И возможно, заметил Юстина на лоджии… Было далеко, но Юстин всё же помахал ему на прощание рукой.

Вскоре галеры ушли по направлению на север по Босфору, превратились в точки, и даль поглотила их совсем.

* * *

Проб ещё в порту дал команду капитанам галер идти вблизи берега, чтобы он всегда был виден на горизонте.

– Так мы не заблудимся, не собьёмся с курса! Хотя путь будет длиннее!.. Берег должен всегда оставаться по правую сторону!

Опасались ещё ходить в те времена прямыми путями по морю.

Через два месяца они были у цели своей экспедиции. Пролив Боспор Киммерийский узнавался хорошо по описанию капитанов кораблей, ходивших регулярно в эти края. Слева был гористый берег, на нём даже издали была видна крепость, город, сады… Правый же берег пролива был низменный. Песчаная безлюдная коса, поросшая ивняком, травой и камышом, далеко уходила в море, перекрывая частично пролив.

На подходе к пристани города их корабли запросили с берега сигналами флажков: кто такие, зачем пожаловали?..

Они ответили… С пирса, с сигнальной вышки, им дали добро, указав на причалы.

Галеры пришвартовались, бросили чалки. Портовые работники на берегу подхватили чалки, набросили их на причальные тумбы.

С борта спустили трап… На причал, на берег, уже вышли власти города, стояли ждали прибывших гостей.

– Оставайтесь пока на борту! – приказал Проб капитанам галер. – Не отпускайте на берег команду… Когда мы выясним, что городские власти благожелательно относятся к нам, тогда можно будет отпустить на берег команду… Пусть сходят в кабак! Выдайте им деньги!

– Слушаюсь! – ответили капитаны галер.

– А вы пойдёте со мной на встречу с властями города! – сказал Проб своим оруженосцам. – Да прихватите с десяток из своих людей!.. Так, на всякий случай! Может быть, мы здесь незваные гости!

– Пошли! – сказал он им и первым спустился по трапу на берег.

За ним спустились на берег его телохранители, секретарь Роман и казначей, ведавший казной на время этого похода.

Из толпы встречавших вперёд выступил мужчина средних лет, здоровяк, протянул руку Пробу.

– Аврелий, префект города Боспора! – представился он, крепко сжал шершавой рукой руку Проба.

Проб представился тоже, сообщил кратко цель своей экспедиции.

Префект, выслушав его внимательно, пригласил в городскую префектуру.

– Там поговорим подробнее!.. Или у вас есть дела на сегодня?.. Тогда отложим переговоры на завтра!..

В этот день они провели предварительные переговоры, сообщили цель своего визита и что желали бы услышать от властей города.

– Какие отношения у вас с гуннами? – спроси Проб префекта, когда они, переговорив, наметили мероприятия о восстановлении старых отношений: присоединение города к империи.

– Мы были автономны издревле! – стал разворачивать свои доводы префект на вопрос о том, почему они сейчас-то захотели присоединиться к империи. – С гуннами мы ведём торговлю: в основном это рыба, соль, вино, ткани, предметы обихода… Они же привозят на обмен кожи, сало, шкуры зверей… Но, но! – повторил он несколько раз, собираясь с мыслями, чтобы открыто высказать то, что беспокоит его в отношениях с гуннами.

Проб молчал, давая возможность высказаться префекту.

– Но гунны начинают частенько шалить!.. А на это их подталкивают персы!.. За деньги, разумеется…

– За деньги, говоришь?.. А пойдут ли они за деньги внаём в армию империи?

Префект пожал плечами:

– Не знаю… Но полагаю, что для этого нужны будут очень большие деньги!

– Мне надо встретиться с их вождём! – сказал Проб. – Возможно?

– Да, возможно!.. Но придётся ехать в степь, в их улусы!.. Наши, которые ходят туда в обмен за товарами, безопасно проводят вас…

Следующий день ушёл у них на составление документов, договора о присоединении Боспора к империи, с расписанием всех отношений между ними.

Вечером же он встретился с купцами, которые согласились провести их к гуннам, в их улусы.

– Ну как, купцы, дорога безопасная? – стал расспрашивать их Проб.

– Безопасная!.. Чего боишься-то?.. Проведём!

– Далековато только!.. Ты заплатил бы, хотя бы по драхме![58] – глянул один из купцов лукавым глазом на него.

Проб велел казначею выдать им по драхме.

– А чем торгуете с гуннами? – поинтересовался Проб. – Что сейчас везёте?

– У них берём кожи и сало… В обмен даём соль, вино, разные предметы из серебра, золота, металлические изделия кузнецов из Боспора…

К гуннам, в их улусы в степи полуострова Таврика, Проб отправился со своими телохранителями и отрядом экскувитов. Туда их сопровождали местные купцы, амияты[59] гуннов, везли на обмен товары.

В первом встретившемся на их пути улусе вождя Зилгиби не оказалось. Но там сообщили, где он сейчас находится. Пришлось ехать в самый далёкий улус, за перешейком полуострова, Перекопом…

Их нашли сами гунны, по еле заметным приметам.

А вот, похоже, и селение самого кагана Зилгиби, укреплённый «хринг». Селение окружено концентрическими рвами, валами, да ещё острогом[60], сооружением из дубовых брёвен, с воротами и подъёмным мостом.

– Совсем как у Аттилы! – пробормотал Проб, наслышанный всякого о легендарном вожде гуннов.

Но вот запела труба одного из сопровождавших гуннов.

На смотровой башне, у ворот, замелькали лица воинов… Прошло немного времени, и заскрипели ворота… И к ним, Пробу и его людям, выехало из городка с десяток всадников.

Они подъехали к ним. Боспориты, купцы, заговорили с ними на их языке… Гунны, хмуро взиравшие на ромеев, выслушали купцов. Затем старший из них что-то зычно выкрикнул, и его воины расступились, пропуская гостей к воротам городка.

Они проехали подъёмный мост, ворота и оказались внутри городка.

Со всех сторон от деревянных сооружений и юрт стали сбегаться к ним гунны: женщины, дети, подростки и взрослые, грубого вида мужчины окружили гостей… Стали рассматривать их, как диковинных…

Затем, толпой, они проводили их к избе кагана, которая оказалась добротным деревянным строением, похожим на дворец. У его входа стояла стража: четверо гуннов с копьями и щитами в руках, на кожаном поясе висели ножи. Одетые в меховые шапки даже сейчас, в летнюю пору, в кожаные длинные кафтаны, на ногах остроносые сапоги с высокими голенищами, в которые были заправлены кожаные штаны.

Гунн, сопровождавший Проба с его компанией от ворот, сказал что-то одному из стражников у дверей кагана. И тот, кивнув головой, открыл дверь, исчез за ней… Вскоре он вышел оттуда, открыл дверь пошире и жестом пригласил Проба и его людей следовать за ним. Он пошёл впереди посольских, позади же пристроились другие охранники. Они прошли длинным и узким коридорчиком и оказались в большой комнате, посреди которой горел очаг, вокруг него сидели гунны и при появлении ромеев с интересом уставились на них.

Каган Зилгиби сидел на почётном месте: напротив входной двери у очага, как сразу же сообразил Проб, поскольку по правую и левую руку от него сидело по одинаковому числу гуннов, все уже в годах, с седыми бородами. Сам же каган был крупным мужчиной, с густой шевелюрой жёстких чёрных волос, с приплюснутым широким носом. Большой рот его скалился добродушной улыбкой.

Проб шагнул вперёд, слегка поклонился кагану, громким голосом объявил своё посольство от императора. Толмач, который был в их посольстве, перевёл его слова на гуннский язык.

Каган что-то сказал толмачу.

Тот перевёл его слова: «Каган спрашивает, что привело вас в его землю».

Проб в нескольких словах объяснил цель посольства.

– У меня мало воинов, очень мало! – перевёл толмач ответ кагана.

Он помолчал, всё так же равнодушно скалясь, глядя на посольских.

Затем он заговорил, а толмач стал переводить его слова:

– Зилгиби говорит, что он друг римлянам и готов всегда помочь им против их неприятелей… И останется таким другом!..

Каган снова помолчал, опять заговорил:

– Но вы, римляне, за эту дружбу мало даёте денег Зилгиби, его воинам! А чем им кормиться, на войну ходить против неприятелей императора?.. Всегда обман, один обман!..

Он хитро прищурился.

Толмач стал переводить дальше.

Проб же молча усмехнулся на всё ещё хвастливые речи гуннов, у которых всё осталось в прошлом. Спокойным голосом он постарался смягчить резкие слова вождя гуннов, повторил ещё раз, зачем они пришли сюда.

Каган же, похоже, не желая обидеть отказом императора, сказал что-то.

Толмач перевёл: «Но я не буду против, если желающие найдутся на эту войну с персами… За деньги!..»

Проб пояснил кагану, всё так же же через толмача, сколько будет платить император каждому воину, уточнил, сколько получит сам каган за каждого воина.

На этом первая деловая встреча завершилась.

И каган предложил гостям вино. Он взмахнул рукой, и в комнату вошли две женщины, внесли на подносах пиалы с вином и вышли. Вошли другие две женщины, внесли огромные подносы с кусками варёного мяса, поставили перед гуннами и гостями.

После угощения посольских проводили в гостевую юрту и оставили там отдыхать с дороги.

На следующий день посольские поднесли подарки кагану, его женам и ближним людям. Затем, обговорив у кагана сумму денег за наём воинов, Проб и казначей составили договор, подписали его, каган же приложил под договором палец. Казначей вручил кагану мешок с деньгами, и посольство отбыло из хринга, столицы гуннов.

На обратном пути к Боспору на них напали какие-то разбойники. Но они отбились, и только благодаря купцам, у которых была неплохая охрана.

– Это каган послал на нас своих гуннов, чтобы ограбить! – возмущался Проб, когда их в Боспоре, в крепости, встретил префект.

– Это не гунны! Шайки разбойников бродят по степи! – пояснил префект. – Вам ещё повезло!.. Порой, бывает, грабят и убивают одиноких путников!..

Посольские остановились в городе. Погостив у префекта ещё день, они собрались в дорогу.

– Передайте эти документы императору! – вручил префект связку папирусов Пробу. – Здесь прошение о приёме Боспора под власть Византийской империи!

Они распрощались. Посольские поднялись на галеры и пошли морем обратно до Константинополя.

* * *

Прокл вошёл к василевсу в кабинет, вошёл без стука. Двери во дворце сейчас, летом, в жару, были широко распахнуты. И по коридорам, залам и палатам гуляли прохладные сквознячки, слабо уменьшая духоту знойного полудня. Раскалённые улицы в городе, площади и портики и здесь, во дворце тоже, были пустынные. Жара и духота донимали всех.

Вместе с ним вошёл ещё патриций Апион, из богатой египетской семьи. Но он был уже совсем старенький, дряхлый… Во время войны с персами он управлял финансами военной компании и попал в опалу к Анастасию. А Келер отстранил его от должности по указу Анастасия. Юстин же вернул его из опалы, приблизил, назначил комитом личного имущества, так как тот хорошо разбирался в финансовых делах.

Юстин сидел за письменным столом и задумчиво вертел в руках остро отточенную для письма палочку… Он, похоже, настроен был заняться письмами с самого утра.

Прокл знал его неприязнь к этому занятию, в отличие от его племянника Флавия Юстиниана. У того, Флавия, служил секретарём вот уже несколько лет Прокопий из Кесарии, незаурядный человек…

«Сколько же?» – мелькнуло у него.

Три года назад Флавий стал патрицием…

И тогда Флавий для укрепления своей власти стал обзаводиться своими канцеляристами, хитроумными, циничными… Его же дядя, Юстин, тогда ещё комит экскувитов, мало говорил, ещё меньше трудился с письмами. Это для него было сущее наказание. Но зато этот молчун был деловит без лишних слов. Война, походы закалили, приучили не болтать языком, но отняли живость ума, дерзость в разговорах и мыслях.

Выбросив лишнее из головы, и небезопасное о человеке, строгим взглядом встретившем его, он поклонился василевсу… Бывшему пастуху…

– Садитесь! – показал Юстин ему и Апиону на лавку, что стояла у длинного и широкого стола.

Прокл и Апион сели за стол, на котором перед ними оказался пергаментный свиток.

– Читай и объясняй! – велел Юстин, показав пальцем Проклу на свиток, зная, что в свитке речь идёт о деле по его части.

Прокл взял документ, свёрнутый в свиток, развернул его и стал читать.

– Кавад, царь царей, властитель солнца востока, цезарю Юстину, властителю луны запада!..

Прокл исподтишка, краем глаза стрельнул по фигуре василевса, властителя луны… Невысокий ростом, коренастый, сильный и грубый, он походил на грузчика или крестьянина… Он не любил его. И его удивляло, что тот малограмотный, но живо мыслит даже теперь, уже прожив семь десятков лет… Старик… А выглядит молодо, ужасно молодо, быстр в движениях и мыслях… Правда, мысли простые, житейские…

– Кто из них смышлёнее! Умнее? – пробормотал Юстин, но явно обращаясь не к нему, Проклу.

И это сильно задело Прокла. Вот этот мужик, безграмотный крестьянин, только одним своим присутствием здесь, во дворце могущественного императора, оскорблял его божество – грамотность…

Он, Прокл, квестор священного дворца, ведал законодательной функцией императорской власти, был самый влиятельный министр из ближних людей Юстина. Здравых суждений, честный, храбрый, неподкупный, он был украшением империи своими качествами.

То, что он начал читать, было послание Кавада Юстину.

В своих посланиях Кавад и Юстин обычно называли себя «братьями».

Но на этот раз послание «брата» Кавада было полно резких слов и угроз:

– Несмотря на дружбу и мир, которые были установлены между нами, вы действуете как враг! Вот, слушайте! Вы влезли в мои собственные владения, владения короля Лазики[61], который не был под римской властью, но был с незапамятных времён под властью персов!..

Послание было полно таких обвинений и скрытого раздражения.

– Ну что же, дадим ему свой ответ! – решил Юстин. – Давай подумаем, как тактично обойти это дело, чтобы не вызвать войны! – обратился он к Проклу.

Над ответным посланием Каваду они провозились долго.

– Мы не захватили ничего из владений вашей империи и не убеждали его приезжать к нам, – начало вставил Юстин, затем объяснение продолжил Прокл о религиях. – Но человек по имени Цафий приехал к нам, в нашу империю, кротко прося нас освободить его от языческой религии, нечистых жертв и дьявольских ошибок, и просил сделать его христианином, достойным изящного Вечного Бога и Творца всех вещей. Как я мог остановить того, кто желал войти в лучший мир, к познанию истинного Бога? И после того, как он стал христианином и достойно получил Святые Тайны, мы отпустили его назад в его собственную страну…

Юстин умолчал в письме Каваду о том, что Цафий уже был христианином. Повторное же крещение не поощрялось в христианстве. Лазика была уже христианской.

Молодой человек, двадцати пяти лет от роду, миловидный, неглупый, смышлёный, предстал перед ним год назад.

– Я приехал к вашей императорской милости, потому что сорок дней назад скончался мой отец Дамнацес… Отметив сорок дней, я стал свободен от обязательств перед ним… Мой отец был коронован персидским шахом Кавадом. Не раз Кавад настаивал, чтобы мой отец ввёл в Лазике обряды религии Заратустры. Согласно той религии, мёртвых не хоронят в земле, а бросают птицам и собакам на съедение… Но отец всё тянул с этим, ссылаясь на свой возраст. Приводил доводы, что лазы не примут эту религию, уже познав нового Бога, Творца всего на земле и небесах…

И я прошу вашу милость освободить меня от встречи с людьми шаха…

Юстин понял, что юноша сбежал сюда, в Константинополь, чтобы не принимать навязываемую ему и Лазике веру.

– Мы желаем, чтобы вы сделали нас христианином, какими являются византийцы! И тогда мы будем верными Римской империи!

Юстин был рад такой просьбе, но и Персия, шах Кавад удерживали его.

Выход из создавшегося положения предложил Прокл.

– Ваше величество, – обратился он к Юстину, – мы не только окрестим его во имя Бога, творящего всё сущее, но и женим на римской леди! И так будет сложнее Каваду настаивать, чтобы король Лазики принял учение Заратустры!.. Ибо, как говорится в Библии: муж и жена уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучит!..

Юстин, признавая находчивость квестора, поблагодарил его за предложение.

Приготовления к венчанию не заняли много времени.

Невеста, Валериана, дочь куропалата[62], одного из самых высоких сановников в империи, понравилась молодому королю. И молодые обоюдно выразили симпатии друг к другу.

Затем, вскоре, Юстин короновал молодого человека. Перед этим в императорской швейной разработали королевские одежды для молодой супружеской четы.

Юстин в свою очередь поднёс много подарков супруге короля, красавице Валериане.

– А что же производит твоя страна Лазика? – поинтересовался Юстин у нового вассала. – Зерно, вино или другие хорошие вещи для торговли?.. Ну хотя бы соль-то добываете?

Цафий отрицательно замотал головой: «Ничего!»

– Да-а, приобретение не очень-то ценное, – тихо процедил сквозь зубы Юстин, чтобы не обидеть юного царя.

– Но Лазику Кавад рассматривал как барьер против варваров на Кавказе, – пояснил Прокл, в чём преимущество приобретения Византией Лазики. – Высокие снежные горы, узкие и длинные горные проходы. Их невозможно пересечь ни зимой, ни летом… И Кавад будет пытаться вернуть её себе!..

Так Лазика превратилась в вассала Византии.

Шах Кавад был раздражён таким вмешательством василевса в дела Лазики.

«Поскольку в прежние времена Лазика зависела от Персии, то такое вмешательство в дела нашего вассала разрушает прежнее наше дружеское соглашение от 506 года», – писал он Юстину.

Дело оборачивалось новой войной. Обе империи начали искать союзников в предстоящей войне.

– Ваше высочество! – обратился Прокл к Юстину. – Нужно обратиться к гуннам, направить посла с богатыми подарками к их вождю Зилгиби… Подарки и отлично подвешенный язык посла сделают своё дело: склонят вождя гуннов стать союзником Византии и воевать за Лазику!

Юстин согласился с этим. Снарядили посольство на север Кавказских гор, где гунны занимали огромную территорию степей севернее Понта Эвксинского.

Посол, вручив подарки вождю гуннов и заключив договор с гуннами против Персии, вернулся в Константинополь. Приехав, он доложил Юстину на совещании ближних, что стараниями его шпионов он выяснил там, что вождь гуннов уже заключил точно такой же договор с персами против Византии…

Услышав это, Прокл, всегда сдержанный и расчётливый, чуть не подпрыгнул в кресле:

– Готов! Попался!.. Война отменяется!..

Все с удивлением и вопросительно уставились на него.

– Ваше высочество! Об этом вероломстве вождя гуннов Зилгиби нужно сообщить Каваду!..

– Ну и что? – спросил его Юстин. – Что это даст?

– Кавад, зная теперь, что вождь гуннов взял деньги, чтобы предать его, обязательно вызовет его к себе на суд!.. И спросит, получал ли он деньги от василевса!.. А результат нам сообщат сами персы!

Вскоре из Персии, от Кавада, пришло сообщение, что когда вождь гуннов признался в том, что взял от ромеев деньги, то он тут же был убит, а затем началась резня гуннов, которые пришли с вождём. Немногим удалось бежать на родину.

Этот дружественный жест Юстина понравился Каваду, и он через специального посыльного сообщил Юстину, что готов начать переговоры о мире.

Глава 8. Испытания Боэция

Боэция вызвал в Равенну король Теодорих. Не зная, где придётся остановиться в Равенне, Боэций приехал из Рима заранее. Но всё оказалось просто. По указанию короля уже было возведено здание большого Гостиного двора. Его называли в Равенне базиликой Геркулеса. Там он и остановился. На следующий день он был у королевского дворца в назначенное ему для приёма время.

Этот город вызывал у него, воспитанного в духе античности, странное состояние. Ему постоянно казалось, что город умирает, он ощущал даже запах его разложения. И возникало чувство страха, как при виде мертвеца, который уже умер, но ещё не знает об этом. Его какие-то органы доживают своё в мёртвом теле и смердят, в мёртвом теле античного совершенства, а из него начинают уже выпирать, как у гусеницы, которая превращается в бабочку, непривычные формы варварства… И он не мог от этого отделаться, от вида полного упадка античной культуры, в которой был воспитан, впитал её, жил ею. И от этого, её смерти, ему хотелось заплакать, оплакать прошлое… Он не в силах был принять вот это – варварство, смешанное с античностью, которое изуродовало античность, но и не видел он, не хотел видеть, что в этом процессе рождается будущее, с новыми художественными формами, хотя бы той же Святой Софии.

Подходя к дворцу, он окинул его мельком снаружи одним взглядом, невольно отмечая всё те же элементы варварства.

На переднем фасаде, в центральной части, находилось изображение Равенны. Этот передний фасад, с четырьмя мощными белыми колоннами, образовывал фронтон, а под ним был главный портал. Свод над этими четырьмя колоннами завершали три полукруглые арки. Два средних клинообразных элемента свода были украшены изображениями богини Виктории. Над этими же арками, опираясь на белые мраморные лежни, возвышался второй этаж… Передний фасад дворца был обращён к западу, а задний – на восток, к морю. Туда же, к морю, были обращены во дворце трапезная, широкие галереи, стены которых были облицованы мрамором и украшены великолепной мозаикой…

Что там, во дворце, находилось ещё, Боэций не представлял.

Здесь же, у главного портала, его встретил секретарь короля.

Вежливо поздоровавшись, он пригласил его следовать за ним.

Они вошли в переднюю комнату, прошли какие-то залы, галереи, поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж и вскоре были у дверей зала заседаний совета.

Секретарь, постучав в дверь, открыл её, громко объявил:

– Ваше превосходительство, к вам господин сенатор Аниций Боэций!

Затем он прошёл вперёд на середину зала, остановился.

Боэций, пройдя за ним, тоже остановился.

В зале, кроме короля, был ещё какой-то его канцелярист со стопкой папирусов в руках, стоя вблизи рабочего стола короля.

Теодорих сделал ему знак, мол, постой помолчи… Затем он справился у Боэция, как он добрался из Рима, как устроился здесь, в Равенне.

Боэций ответил, поблагодарил за участие. Мельком заметил на столе, рядом с бумагами, красивый, полированный и покрытый лаком охотничий рог… И он догадался, что король иногда балуется охотой на оленей или кабанов.

Рассеянно спрашивая его о всяких пустяках, о Риме и сенате, король продолжил занятие с канцеляристом, а тот стал дальше подносить ему на подпись документы и письма.

И Боэций, к своему удивлению, увидел, как Теодорих прикладывал к документам дощечку с прорезями «legi» («читал») и водил по прорезям кисточкой с краской…

Король Теодорих оказался безграмотным… Боэций слышал, что так же делает и василевс Юстин…

Этот вид короля с кисточкой несколько охладил его пыл.

– Я назначаю тебя, за заслуги перед королевством, на административный пост магистра всех служб! – всё так же рассеянно произнёс Теодорих. – Это пост первого министра!..

Он закончил дела с бумагами, встал с кресла, подошёл к стоявшему во всё время приёма Боэцию и крепко пожал ему руку.

– Желаю успехов на новом поприще!..

И Боэций впервые увидел на лице этого жёсткого человека подобие улыбки… Она казалась даже приветливой… Может быть, из-за усов, которые скрашивали его угловатые черты лица. Бороду же Теодорих никогда не носил…

– Ваше высочество, искренне благодарю за доверие! – дрогнувшим голосом произнёс Боэций. – Обещаю исполнять возложенные на меня обязанности, не жалея себя!..

Король ещё раз пожелал ему успехов на новом месте службы и отпустил его.

И Боэций, в сопровождении всё того же секретаря, покинул зал заседаний совета.

Проходя вслед за секретарём по дворцу, он невольно обратил внимание на необыкновенное разнообразие орнаментов, украшающих стенные бордюры и полы во всех помещениях дворца.

Выйдя из дворца, он немного осмотрелся. И только теперь заметил недалеко от дворца, почти рядом, базилику Святого Аполлинария. Она была значительно выше и крупнее дворца. Он уже слышал, что её построили при Теодорихе…

«Святой Аполлинарий – покровитель Равенны!» – мелькнуло у него в голове.

Знал он, что три года назад Теодорих отдал распоряжение о строительстве огромной гробницы неподалеку от Равенны.

И ему захотелось посмотреть на неё, хотя бы одним глазком.

Он спросил первого встречного прохожего, где идёт строительство мавзолея короля Теодориха.

Тот сказал ему, что его строят за городскими стенами Равенны… И указал направление.

– А там сообразите сами! – крикнул прохожий вдогонку ему.

Площадку для гробницы он нашёл без труда, так как там больше ничего другого не строили.

Здание мавзолея возводили быстро, оно росло, тянулось вверх, как будто сама земля старалась изрыгнуть из себя что-то чуждое ей.

За три года, как его заложили, срок короткий, но уже был полностью готов первый этаж и заканчивали второй.

И Боэций увидел что-то уже знакомое ему. Это двухэтажное сооружение было похоже на те, какие возводят на Востоке для шаха и его семейных.

Нижний этаж снаружи был сделан в форме десятиугольника, внутри же в виде креста с коробовым сводом. На каждой стороне десятиугольника были углублённые в стены полукруглые арки, опирающиеся на угловые столбы античного характера. В этом этаже строго воплотились элементы античности римского стиля, он покоился на фундаменте из гранитных плит в четыре слоя. Девять из десяти арок были глухие, а на десятой стороне находились двустворчатые двери, открываемые, вероятно, для вноса или выноса больших предметов… Жёлтый известняк, похожий на мрамор, из которого было сложено здание, привозили с далматского берега, о чём Боэций уже знал. Камни были приложены один к другому очень аккуратно, особенно камни клиньев в полукруглых арках.

Верхний этаж снаружи, в нижней части, также был сделан в виде десятиугольника, но внутри представлял собой круг. Наружные стены этого этажа были расчленены на каждой стороне десятиугольника на два поля, прямоугольных, углублённых в стене, образующих род ниш.

Второй этаж только-только возвели… И там, по словам строителей, будет стоять небольшой алтарь в западной части, в маленькой прямоугольной нише, и саркофаг с останками короля. Нижний же этаж предназначался для размещения саркофагов членов семьи Теодориха…

– Арки второго этажа выполнены в византийском стиле, – объяснил ему архитектор, когда Боэций представился, сказал, кто он такой. – Верх мавзолея закроем огромным каменным куполом из известняковых блоков… Их уже привезли с Данубия. Вон видите, лежат в стороне от стройки, прикрытые от дождя настилом из досок!..

Этого архитектора из Рима королю посоветовал привлечь для строительства Кассиодор, как известного и уже знаменитого такими постройками. В том же Константинополе церковь Святых Апостолов, место упокоения императоров, воздвигнутая ещё императором Константином, тоже строили римские архитекторы… Боэций это уже знал от того же Кассиодора…

Поговорив ещё немного с архитектором об этом мавзолее, Боэций простился с ним и ушёл со стройки.

Он вернулся в Рим. Встретившись там с Симмахом, тестем, он сообщил ему весь разговор с королём, но и пожаловался на это назначение.

– Магистр всех служб! Хм-хм! Это же дворецкий!.. Теперь я возглавляю штат мелких чиновников: агентов, курьеров, поставщиков продовольствия ко двору, дворцовых служащих!.. Помощник короля в соблюдении придворного этикета и дворцовых церемоний!.. Хм!..

Прозвучало это у него едко. Ниже его при дворе стоял только квестор.

– Да и то эти две должности могли быть совмещены в одном лице!

Симмах, выслушав его, как мог успокоил.

– Это только начало!

– Какое начало?! При короле все важные должности в совете занимают остготы! В провинциальном управлении значительную роль играют остготские графы и комиты! Но не только в провинциях, но и в Риме, Сиракузах, Неаполе… У графа Рима под командой отряд вооружённой стражи!.. А наш сенат, римский, только заседает и решает, какие учебники купить для школ да какие здания требуют ремонта!.. Ха-ха!.. Если к присмотру за выполнением королевского указа не приставлен сайон, значит, это не важное дело!.. Никакой сайон ведь не контролирует то, что решает сенат!.. Ха-ха!..

Наконец он успокоился, когда явилась с прогулки по саду Рустициана с детьми.

* * *

Королевский референдарий Киприан, как главный осведомитель двора, вошёл в кабинет короля Теодориха без стука. Это была его привилегия, как верного королю чиновника.

– Ваше высочество, есть тайные известия, которые мне донесли ваши доброжелатели! – вытянувшись перед королём, чётко и сухо доложил он.

Теодорих смерил насмешливым взглядом его необычно строгий вид.

– Говори! – велел он.

– Сенатор экс-консул Альбин состоит в тайной переписке с византийским императором Юстином! – положил Киприан на стол перед королём письма сенатора.

Он, референдарий, правовед королевства и римских законов тоже, знал, что в этом усматривалась государственная измена. К тому же король остготов, хотя и малосведущий в делах законодательства, тоже сообразит, что это ещё и оскорбление его величества, когда его подданный самовольно переписывается с императором, хотя тот формально является главой и его, короля Италии.

Заметив же, как лицо короля покрылось красными пятнами, он понял, что король догадался, что это оскорбление его персоны…

Теодорих взял письма, бегло просмотрел их, успокоился. Затем он дал задание референдарию подготовить судебное разбирательство дела сенатора Альбина на совете сенаторов.

– Собрать сенат в Вероне! – приказал он. – И не затягивайте с этим расследованием! – язвительно смерил он референдария неприязненным взглядом.

Но того не смутило это. Он знал короля Теодориха, знал, что тот никак не обойдётся без него.

Королевский дворец в Вероне стоял на вершине холма, издали заметный всем жителям города и далеко в окрестности. Он специально был построен для короля. И Теодорих с удовольствием отдыхал в нём после трудов в резиденции Равенны и мечтал о том времени, когда Равенна будет окружена не бесплодными болотами, а пышными садами.

– Это, ваше высочество, ваша Верона! – говорил епископ Эннодий, изредка появлявшийся в его дворце.

Эннодий был близким к королю человеком, образованный, язвительный и ловкий, он нередко исполнял дипломатические поручения короля.

Говорит ли он серьёзно или, как всегда, тонко язвит, определить было сложно. Он преподавал риторику в школе Милана, читал лекции. И над некоторыми своими учениками он любил подшучивать… Доставалось от него и Боэцию, когда он изредка заглядывал в его кружок философов. Он даже отпускал в его адрес весьма колкие шутки.

– Если ему дать в руки меч и копьё, они немедленно превратились бы в прялку и тирс[63]!..

И вот здесь-то, во дворце Вероны, в королевской палате, для обсуждения дела провинившегося сенатора собрались на совет сенаторы.

Теодорих занял своё место на троне.

Неподалёку от трона стоял столик, за ним сидел его секретарь Кассиодор, молодой человек, служивший при его дворе, весьма преуспевший в канцелярском деле.

Внизу же, в зале, на скамейках, сидели рядами сенаторы.

Когда он сделал знак референдарию, тот стал зачитывать его указ о судебном разбирательстве дела сенатора Альбина.

– В связи с изложенным выше сенатор Альбин обвиняется в том, что вёл тайную переписку с императором Юстином! – закончил референдарий свою речь обвинением.

У Теодориха же сами собой сжимались кулаки, когда он слышал имя Юстина, того молодчика, которого он запомнил ещё с юношеских лет. И вот теперь тот, когда-то простой пастух, как ходили о нём слухи в Константинополе, теперь сидит там, в столице, императором, владыкой и его, Теодориха, принца крови…

В зале, когда референдарий закончил свою обвинительную речь, установилась тишина.

Сенаторы сидели, не поднимая головы.

– Ваше величество! – поднялся с места Боэций. – Позвольте я выскажу своё мнение по этому делу!..

Он волновался.

– Я полагаю, что письма, которые приписывают в обвинение сенатору Альбину, подложные! И свидетельство Киприана ложно!.. Но если считать, что сенатор Альбин так сделал, то нужно считать, что и я, и весь сенат тоже единодушно так сделали! Но это же абсурд, ложь!.. И я желаю взять на поруки сенатора Альбина, как невиновного в том, в чём его обвиняют! – со страстью выпалил он.

Киприан побледнел, затем покраснел, но отступать от своего обвинения не собирался.

– Ваше величество, я обвиняю и Боэция в заговоре против остготов вместе с сенатором Альбином! И прошу арестовать их!..

Теодорих, поколебавшись немного, дал распоряжение страже арестовать обоих: сенатора Альбина и магистра Боэция.

– Отправьте их в тюрьму впредь до судебного разбирательства! – приказал он командиру стражи.

Когда их выводили из палаты, Боэций как во сне повторял тихо, чтобы слышал только сенатор Альбин: «Да, я хотел спасти сенат… Но предал он меня, как предаст всё, если предал он свободу… Но на какие остатки свободы можно ещё надеяться вот здесь?» – тихо прошептал он.

Не слыша товарища своего по несчастью, он обернулся в его сторону, увидел совсем поникшего человека.

Сенатор не выдержал, сломался уже здесь.

* * *

И вот за Боэцием с лязгом захлопнулась дверь одиночной камеры.

Всё ещё ошеломлённый от такого быстрого превращения из магистра всех служб в заключённого, он, обессиленный от переживаний последних дней, присел на лавочку, что стояла у двери.

Немного придя в себя, он осмотрелся: лежанка, лавочка, низкий маленький столик, весь исцарапанный каракулями узников, которые томились здесь… Высоко, почти под потолком, оконце. В него проникал божий свет. И можно было вблизи него читать и писать… На следующий день он попросил стражника дать ему прежде всего восковую табличку и стилет для письма… Ему принесли… От этого он почувствовал себя сразу же не одиноким: с ним были его мысли, память, и есть на чём их запечатлеть, на что опереться, чем утешиться…

Как-то само собой получилось, что первые его мысли, отложившиеся на письме, были о только что происшедшем с ним, обвинением его… «Какими же доносчиками я был сражён?»

При его последней деятельности на посту премьер-министра у него появилось много недоброжелателей среди чиновников, окружающих его.

Он задумался, с чем же, с какими делами королевского двора выявились его обвинители.

«Ага-а!.. Это Опилион и Гауденций! Им королевская цензура повелела за многочисленные преступления удалиться в изгнание!»…

– Так нет же! – воскликнул он в тишине камеры, вспомнив тот случай.

«Они, не желая подчиниться, устремились под защиту святого убежища! – снова забегал острый стилет по восковой табличке. – Об этом стало известно королю! И тот приказал: если они не покинут город Равенну в предписанный срок, то после клеймения будут изгнаны!.. Но ведь в тот же день был принят донос этих преступников на меня!»

– Насколько присуща слабость порочным людям, которые не могут достичь того, к чему влечёт их и почти толкает природная наклонность! – сказал он вслух о доносчиках.

И он тут же желчно засмеялся оттого, что те на свободе, а он в тюрьме.

– А разве я заслужил это своими поступками? Или вынесенный немного ранее приговор сделал этих обвинителей порядочными людьми?! – задумался он о такой перемене судьбы тех и его самого.

Утомившись писать, он впал в забытьё.

Но и в забытьи у него в голове продолжали складываться мысли, появлялись какие-то размышления, образы: Рустициана, счастливые годы с ней, их дети… Да нет, они всегда были с ним, как и Симмах…

– Наиболее благородный род приятностей доставляют брак и дети. Но так установлено природой!.. Я не помню, кто это сказал: «Многие обретают в детях своих мучителей!..» Печально положение таких людей…

«Блаженствовало бы государство, если бы им управляли учёные мудрецы, или его правители стремились бы научиться мудрости!» – вспомнил он знаменитое выражение Платона… «Мудрые приняли бы на себя управление, чтобы оно, оставленное каким-либо порочным людям и злодеям, не принесло бы несчастье и гибели добрым!..»

– Один из умных людей спросил сам себя, спрашивал и окружающих: «Если существует Бог, то откуда зло? И откуда добро, если Бога нет?»

Он задумался, на минуту опять впал в забытьё, которое всё чаще накатывало на него… Снова очнулся.

– Так спрашивается, за какую вину я осуждён? Меня обвинили в том, что я хотел спасти сенат!.. Каким же образом? Мне поставили в вину то, что я препятствовал клеветнику в представлении документов, которые свидетельствовали бы об оскорблении величества сенатом… Но я желал и никогда не откажусь желать здоровья сенату! Повинюсь ли?.. Но это будет означать отказ от борьбы с клеветником!.. Могу ли я назвать преступлением желание спасти сенат? А ведь он сделал всё, чтобы своими постановлениями, касающимися меня, представить это в качестве преступления, – прошептал он, искренне уверенный в правильности своей позиции.

«В юности я читал, что на пороге обиталища Юпитера стояли два сосуда, в одном из них были заперты беды, в другом – блага… Вот и подумай: не досталось ли мне благ больше, чем горестей?»

– Многие часто удостаивались имени великих хвалой заблуждающегося народа, – заговорил он вслух, имея в виду известных ему правителей. – А что более ужасное можно себе представить?!

Он был близок к тому, чтобы догадаться, что оказался жертвой большой политики, затеянной Юстином, под влиянием своего племянника, против Теодориха, Остготского королевства.

– Прошлое приоткрывает свои тайны понемногу! – прошептал он только что пришедшую ему мысль. – И почти каждый год распространяется вокруг них новый свет. И надо набраться терпения, чтобы увидеть их…

Он готовился к судебному разбирательству своего дела, но не знал, что его попросту не будет. Ему не дадут никому и ни перед кем ничего доказывать.

– Часто случается, что смерть, которой страшится природа, избирает воля, и она заставляет также отрекаться иногда от продолжения рода, дара, которым природа наградила всех смертных для поддержания непрерывности их существования и исполнения чего она неукоснительно требует… Итак, любовь к жизни проистекает не из осознанного желания живого существа, но из природного стремления. К тому же Провидение вложило в созданное им великую основу бытия – стремление жить до тех пор, пока это возможно…

Он много, очень много занимался в жизни философией, и теперь она не давала ему впасть в животное состояние страха, ужаса перед исчезновением…

Так прошло полгода, затем завершился год, как он оказался в застенке. Он же, всё так же беседуя сам с собой, записывал свои мысли на восковых табличках, складывал их стопками на столе.

Наконец там, на свободе, что-то произошло, поскольку в его камере появился референдарий короля и стал допрашивать его.

Несколько дней допросов ничего не дали нового для королевской канцелярии: Боэций отвечал всё то же, как и раньше.

А всё в тех же застенках палачи уже получили приказ короля выбить из него признание того, что он скрыл: письма, документы, переписку того же сенатора Альбина… Что было в них, где они?.. Уничтожил он их или спрятал… И были ли письма императора Юстина сенатору Альбину… А может быть, и другим сенаторам…

Такое спрашивал его референдарий ещё несколько дней. Затем он отдал его палачу.

Палач, обмотав голову узника верёвкой, стал затягивать её… Сильнее, ещё сильнее…

Острая боль пронзила Боэцию голову… Он вскрикнул, но тут же получил удар дубиной по спине… И он, захлебнувшись криком, затих, уже не чувствуя боли, исчезли и мысли из головы даже мало-мальские… Одна лишь пустота разлилась по ней…

– Кому, кому писал ещё император Юстин из сенаторов! И о чём?! Кому и о чём! – кричал референдарий, глядя в его расширившиеся, выпученные глаза, которые вот-вот, казалось, вылезут из орбит.

Но Боэций окончательно потерял сознание: безвольное тело откинулось назад, на лавку… Его так и оставили лежать на голой лавке…

Наутро он пришёл в себя. От чудовищной боли в голове, груди и ногах, по пяткам которых тоже били палкой, не осталось ни малейшего желания жить.

Он открыл глаза, пошевелил руками и даже пытался подняться с лавки.

Начинался день. Пришли всё те же люди, начались допросы.

В одно из таких посещений узника палачи и референдарий нашли бездыханное тело, отливающее тёмной синевой.

Референдарий, осмотрев узника, констатировал смерть.

Затем он собрал исписанные узником и стопкой сложенные аккуратно на столе восковые таблички и унёс из камеры.

Во дворце он передал их новому магистру всех служб Кассиодору.

– На, возьми писанину Боэция! – положил он стопку на стол Кассиодора. – Я с этим разбираться не буду! Может быть, ты найдёшь что-то интересное для себя!

Так и ушёл из жизни Боэций, не зная, что сенатора Альбина уже давно казнили. Казнили также и его тестя, Симмаха, после того как он пытался на суде в Вероне встать на защиту сената, Боэция и справедливости. Его тоже обвинили в измене королю и желании вернуть свободу сенату.

Глава 9. Бедствия

Как-то Юстин заглянул на женскую половину дворца, в палаты к Лупицине. У него появилось к ней дело, точнее несколько вопросов об отношении её к Феодоре, возлюбленной Юстиниана, племянника.

– Он хороший мальчик, – начала объяснять своё поведение Лупицина, когда он сказал, зачем пришёл к ней. – Но запутался только в последнее время… Точнее, его запутала эта потаскушка Феодора!..

У неё были житейские взгляды на женщин, семью. Правда, с семьей, с детьми, у них с Юстином дело не сложилось. Чья в этом была вина, невозможно определить. Может быть, вина в этом была и его. Он же пропадал в походах по полгода, а то, бывало, время походов измерялось годами. Хотя бы в войне с теми же исаврами или персами. В такие походы армии всегда сопровождали маркитантки и проститутки. Небольшие по срокам походы он уже и не принимал в расчёт.

– И ты думаешь переделать его? – шутливо спросил он. – А уж тем более её!.. Хм!.. Оставь им улаживать свои отношения!

– Пока я жива, её нога не переступит порог дворца! – негромко, но твёрдо произнесла Лупицина. – Он же мог выбрать любую девицу благородного происхождения: красивую, воспитанную, стыдливую!.. А не эту, развратную!..

Она беспокоилась и за него, за Юстина. Он стал императором, а всё такой же простой… Пастух пастухом!.. И мерит других так же, как и себя. Порой попадает в недоразумения с людьми, которые принимают это за шутки.

Они же привыкли друг к другу давно. Ещё в начале знакомства было что-то. У неё тогда, когда он купил её, устроил у себя дома, стал беспокоиться о ней, появилось к нему чувство, что-то похожее на уже давно забытое с юности… Затем пришло обожание, вслед за тем привычка видеть его, слушать, заглядывать ему в глаза, зная, что там всегда теплится доброта, которую она узнала, только живя с ним… И вот сейчас в их жизнь, а она считала и Юстиниана тоже своей семьёй, ворвалась неизвестная женщина… Красивая, умная и волевая… «Такие женщины не бывают добрыми!» – врезалось у неё в память когда-то ещё тоже в юности.

– Да нет же! – не соглашаясь с ним, покачала она головой.

Он смотрел на неё с минуту, не зная, что бы ещё сказать в оправдание увлечения своего племянника женщиной лёгкого поведения.

– Я что пришёл-то к тебе, – наморщил он лоб, стараясь вспомнить, что привело его к ней. – А-а!.. Завтра начинается поход армии Иоанна Скифа в Дарданию, в район Бедериан!.. И я хочу посетить места моей юности! Вернусь через месяц!.. А ты, пока меня не будет, займись чем-нибудь, что нравится тебе… Кстати, сходи в церковь Святой Ирины на молебен… Ты же говорила, что она нравится тебе своей простотой по сравнению со Святой Софией?

– Да, – ответила она.

Он обнял её на прощание и вышел из палаты.

На следующий день Лупицина так и сделала, пошла в храм Святой Ирины в обществе придворных дам.

Храм этот был расположен дальше, за храмом Святой Софии, и уступал ему в размерах и роскоши. И хотя сразу же бросалось в глаза, что расположение его частей не так пропорционально, как в Святой Софии, но всё это окупалось его простотой и тем, что он стоял в роще, окружённый прекрасными кипарисами. К тому же окна в Святой Софии были пробиты в самом куполе, в храме же Святой Ирины в барабане, на котором покоился купол, и свет заливал внутреннее пространство храма со всех сторон.

Из-за этого у Лупицины, когда она переступала его порог, появлялось необыкновенное ощущение свободы, чувство радости и, казалось, полёта куда-то в неизведанное.

И в этот день, войдя в храм Святой Ирины вместе с дамами, она испытала тот же трепет перед чем-то высоким и непонятным для неё…

Они прошли мимо мраморных колонн с арками, расположенных симметрично от центра храма и поддерживающих верхние галереи под большим куполом, подошли ближе к алтарю, устроенному в нише малого полукупола, встали там стайкой.

Храм был полупустой. Служба ещё не началась. Их ожидал архиепископ Иоанн, которого предупредили, что на службу сегодня придёт сама императрица.

Преклонив голову, Лупицина прослушала службу, уносясь, под размеренный и мягкий голос архиепископа, мыслями куда-то в неведомую даль, куда её звала какая-то сила, не властная ей, с думами о днях счастливых с мужем, Юстином, тёплое чувство к которому она испытывала все годы жизни с ним.

После службы, перекрестившись и кротко поцеловав распятие на стене рядом с алтарём, она покинула храм вместе со своими дамами.

И она стала посещать этот храм, когда у неё бывали тяжёлые дни, когда она раздражалась непонятно отчего и ей хотелось отвлечься от дворцовой суеты.

* * *

Юстин вернулся из похода только через два месяца.

Первого, кого он встретил, когда появился во дворце, был магистр оффиций Келер.

– Ваше высочество, разрешите сообщить важные новости! – обратился тот к Юстину.

– Говори!

– Императрица Евфимия неделю назад ходила, как обычно, в храм Святой Ирины, простыла и сейчас находится в очень плохом состоянии!.. Тогда дул холодный ветер с Босфора! Она же не обратила внимания на предупреждение доктора, что площади продуваются и не надо ходить в такую даль, лучше переждать непогоду в палатах дворца…

– Проводи меня к ней! – коротко приказал Юстин…

– А-а, это ты, – встретила Лупицина его появление.

Она лежала в постели, укрытая кучей одеял, и хотела было подняться, когда увидела его.

– Лежи, лежи! – быстро подойдя к постели, остановил он эту её попытку. – Что же ты так неосторожно-то!

Она выглядела плохо. Тёмные круги под запавшими глазами, изредка глухой и тяжёлый кашель сотрясал её грудь.

Её глаза при виде его заблестели тем блеском, из-за которого он и остановил на ней свой взгляд когда-то давным-давно…

– Давай прощаться, – с хрипотцой выдохнула она. – Моё время пришло…

– Что это тебе взбрело в голову-то! – испугался он. – Как же я без тебя-то!..

Он засуетился, приложил её руку к своему лицу, стал целовать её, затем прижал к своему сердцу, чтобы согреть её.

– На кого ты оставляешь меня-то!..

Говорил что-то простое и понятное только им одним… И чувствовал, чувствовал, что она, ещё живая, уходила от него…

– Я ждала, ждала, чтобы ты поскорее вернулся… И дождалась! – выдохнула она с облегчением, что выполнила эту простую задачу: увидеть его ещё раз, не уходить, собрав для этого все свои слабеющие силы.

Она закрыла глаза… Лицо её озарилось счастливой улыбкой.

– Я благодарна тебе за ту жизнь, которую ты подарил мне, простой рабыне… – одними губами прошептала она.

Её рука, выскользнув из его руки, упала на подушку.

* * *

Прокла внезапно вызвали во дворец срочным гонцом. Не часто гоняли гонцов по мелким делам. И Прокл, хотя уже страдал всеми недугами старости, поспешил во дворец, поняв, что там случилось что-то необычное. Гонец проводил его до самой палаты василевса, предупредительно открыл перед ним дверь и сразу же исчез.

Прокл вошёл в палату василевса.

Юстин был не один. Он сидел за письменным столом и сосредоточенно спорил о чём-то с племянником… Похоже, он был настроен заняться обсуждением важных государственных дел.

Здесь же был патриарх Эпифаний и ещё бывший префект Константинополя Ефраим.

Ефраим был деловым, не взяточником, успешным, способным, был одно время главой центрального казначейства империи. Во время правления Анастасия он тоже попал в опалу. Он был ещё относительно молод, но с седой шевелюрой, сухой и пунктуальный.

Юстин вернул его из опалы, приблизил, назначил префектом Константинополя, так как тот хорошо справлялся с гражданскими делами.

Прокл, встретившись взглядом с василевсом, поклонился ему.

– Садись! – показал Юстин ему на лавку у стола, тут же рядом с собой.

Это было знаком особого доверия ему: влиятельному министру, квестору священного дворца.

– Мы с тобой уже старики! – заметил Юстин, обернувшись к нему, желая этим оказать ему уважение не только как честному, с независимыми суждениями, но и умудрённому годами.

На этом совещании у Юстина, в узком кругу ближних ему людей, намечалось обсуждение важного послания Кавада, шаха Персии. Тот был тоже уже в преклонных годах. И чтобы обеспечить после себя преемственность власти, он послал василевсу Юстину послание.

И Юстин собрал своих ближних сотрудников для обсуждения этого послания шаха.

В палату вошёл ещё секретарь Юстина, прошёл к столу и положил на стол перед ним пергаментный свиток шаха.

– Читай! – велел Юстин секретарю, показав на свиток.

Секретарь взял документ, развернул свиток и стал читать.

Во вступлении документа шах объяснял, что хотел бы устроить после себя своих сыновей, зная, что врагов у них много. И осилят ли они, ещё молодые волки, стаю шакалов, что толпились вокруг трона. Особенно же он беспокоился о своём среднем сыне Хосрове, любимце… Жён у Кавада было много, много было и детей. И это создавало проблему у трона… Но только так, передав Хосрова своему бывшему врагу, василевсу Юстину, открытостью и дружелюбием которого он был восхищён несколько лет назад в истории с вождём гуннов Зилгиби, он надеялся, что Хосров вырастет и возмужает в Византийской империи, затем вернётся на родину, и вернётся с мощной византийской поддержкой.

Послание гласило: «То, что мы претерпели со стороны римлян несправедливости, ты и сам знаешь, но все обиды на вас я решил окончательно забыть, будучи убеждён, что истинными победителями являются те из людей, которые, имея правду на своей стороне, себе во вред добровольно уступают друзьям. Однако за всё это я прошу у тебя одной милости, которая соединит не только нас самих, но и всех наших подданных узами родства, и естественно вытекающим отсюда взаимным расположением, даст нам в изобилии все блага мира. Я предлагаю тебе сделать своим приёмным сыном моего Хосрова, который будет преемником моей власти»…

Секретарь закончил читать послание шаха.

– Ну что же! – невольно, поддаваясь чувствам, воскликнул эмоционально Юстин. – За чем тогда стало дело!.. Пускай присылает послов и будем оформлять договор об усыновлении!..

Его поддержал племянник:

– Теперь у меня будет царственный брат!..

Юстин не прочь был выступить в роли приёмного отца. И сейчас он открыто и даже с восторгом высказался об этом. Племянник тоже был за это.

Только патриарх Эпифаний молчал, с надеждой ждал, что скажет Прокл.

На минуту в палате установилась тишина.

Наконец Прокл заговорил:

– Если Хосров вырастет в Византии, то, став взрослым, не появится ли у него соблазн овладеть византийским троном?..

Вопрос был глубоким и многозначительным. Все находившиеся в палате задумались.

Сам Юстин, с восторгом сначала воспринявший было эту просьбу Кавада, смущённо замолчал, обдумывая сказанное Проклом.

Квестор священной палаты призывал своей речью его, да и всех других в палате, взвесить более основательно опасности предложения персидского шаха.

Юстин посмотрел на Прокла, на его угрюмую физиономию, перевёл взгляд на Эпифания. Даже тот, желчный от природы, широко улыбался, обрадованный высказыванием квестора.

– Ваше величество! – обратился официально Прокл к василевсу. – Напомню вам, да и вашему племяннику тоже, кое-какие факты и договора между Персией и Византией в прошлом…

Он снова выдержал паузу.

– Начиная с 283 года между римским императором Нумерианом и персидским шахом были официально установлены так называемые братские отношения… Но с тех пор и до наших дней между братьями произошло семнадцать войн больших и малых… Вот вам и братские отношения…

Он снова выдержал паузу.

– Я не привык прилагать свою руку к тому, что отдаёт новшеством. И вообще я боюсь этого больше всего, хорошо зная, что стремление к новшествам всегда сопряжено с опасностью. Мне кажется, что даже очень смелый человек в делах подобного рода задумался бы над этим предложением и ужаснулся возможному в будущем потрясению… Ибо, по моему мнению, мы сейчас рассуждаем не о чём ином, как о том, чтобы под благовидным предлогом передать персам государство римлян!..

Тут даже он, человек с холодным сердцем и здравым умом, невольно повысил голос.

– Они не скрывают своих мыслей и не пользуются какой-либо завесой, – продолжил дальше он. – Но открыто признаются в своём намерении и, совершенно не стесняясь, выставляют своё требование отобрать у нас всё государство, прикрывая явный обман личиной простодушия, речами о любви к миру, оправдывая свои бесстыдные домогательства. Потому вам обоим, – показал он на Юстина и его племянника, – следовало бы всеми силами отвергнуть эту попытку варваров!.. Тебе, государь, чтобы не быть тебе последним василевсом римлян, а тебе, стратег, – обернулся он к племяннику, – чтобы она не оказалась помехой в достижении престола! Ибо если другие хитрые их планы, скрытые обычно под пышностью слога, и нуждаются для многих в объяснениях, то это посольство с самого начала имеет целью сделать этого Хосрова, кто бы он ни был, наследником римского василевса.

Он чему-то усмехнулся, затем продолжил в язвительном тоне.

– Вот как, по-моему, вы должны смотреть на это дело: по естественному праву имущество отцов принадлежит их детям и, хотя законы у всех народов, расходясь между собой, во многом друг другу противоречат, в этом случае как у римлян, так и у варваров они сходны и, согласуясь друг с другом, признают детей полными наследниками отцовского имущества. Поэтому, если вы согласитесь на первое предложение, усыновить Хосрова, вам останется принять и всё остальное… Сделаете его своим наследником!..

В палате установилась ещё более напряжённая тишина.

У Юстина перехватило дыхание от панической мысли, что он так легко мог вляпаться в пагубное для империи дело.

Племянник Юстиниан был тоже смущён и молчал после такого урока дальновидности, который преподал им квестор Прокл.

Наконец Юстин и его племянник словно очнулись, поспешно согласились с квестором.

– Что же нам тогда ответить на послание шаха?! – воскликнул Ефраим.

– Надо думать!.. На сегодня достаточно! – сказал Юстин, прерывая заседание, вылившееся в непристойный конфуз для него.

Договорились встретиться через неделю, чтобы обсудить дальше это дело.

Но к тому времени Кавад прислал Юстину другое письмо. В нём он говорил о своём намерении послать к нему знатных лиц с тем, чтобы был заключён мир и письменно закреплено, каким образом ему угодно произвести усыновление его сына.

Срочно собрались снова тем же составом.

Все смотрели на квестора, ожидая дальнейших объяснений.

– У них одна цель: как бы присвоить себе самым спокойным образом всю державу римлян! – высказался категорически Прокл. – Советую как можно скорее заключить с ними мир и с этой целью послать первых лиц империи!..

– А если Кавад спросит: каким образом должно произойти усыновление Хосрова? – спросил его Юстин.

Прокл думал всего несколько секунд:

– Пускай отвечают прямо: так, как это происходит у варваров!..

При этом он объяснил, что варвары производят усыновление не с помощью грамот, а вручением оружия и доспехов… И только!..

Прокл больше ничего не сказал.

Тогда Юстин дал задание секретарю подготовить ответ послам Кавада в таком духе, как советовал Прокл.

Послам шаха вручили письмо Каваду с сообщением, что вскоре за ними прибудут знатные ромеи, которые решат все вопросы и с заключением мира, и относительно Хосрова устроят всё наилучшим образом.

* * *

На этот раз Юстин направил послом для переговоров с персами стратега востока патриция Ипатия, племянника покойного Анастасия, и Руфина, сына Сильвана. Руфин был другом самого шаха и пользовался благожелательным отношением со стороны жены Кавада. Это он советовал шаху оставить трон его сыну – Хосрову. К ним в помощники прибавили ещё двух знатоков римских законов. Для охраны посольства Юстин выделил пять сотен гвардейцев.

Послы съехались на самой границе Византии и Персии, в местечке, отстоящем от Амиды на сорок миль, где Тигр врезается в Тур-Абдин, «гору отцов», а слева впадает в него Батман, пограничная река.

Слуги поставили шатры для послов на своём, правом берегу Тигра. На другом, левом берегу уже белели шатры персидских послов, тоже явившихся с большой охраной.

Центурион переправился с двумя легионерами на другой берег, в стан персов. Встретившись там с персидскими послами, он договорился с ними, что палатку для переговоров послов поставят на византийском берегу, в стороне от их лагеря.

На следующий день послы съехались в палатке для переговоров, уселись за стол. Представившись, они приступили к делу, которое привело их сюда, о чём просил их шах Кавад.

Но персидские послы, вместо того чтобы начать обсуждать дело с усыновлением, сразу же обвинили послов Византии в прошлых грехах.

– Вы насильственно и безо всякого права завладели Лазикой!.. Она же издревле принадлежала Персии!..

Ипатий с помощниками стали приводить доводы, опровергающие это, с тем же королём Лазики, отцом Цафия.

– Отец Цафия, король Замнахес, был коронован персидским шахом Кавадом, как подданный его! – возразили персы.

– Хочу напомнить, что Лазика стала христианской сто лет назад! – выступил Ипатий в защиту Лазики. – Тогда в ней был король Губас. Он был в добрых отношениях с императором Львом I. Однажды он прибыл с визитом в Константинополь, был принят императором. Приехал он специально, чтобы посетить известного святого Даниила. Тот жил на столбе вблизи Константинополя в течение тридцати трёх лет… Губас был восхищён видом этого самого Даниила. Вернувшись в свою страну, он всячески восхвалял святого… Сейчас же вся Лазика является давно христианской! Шах же Кавад силой принудил короля Замнахеса на то коронование!..

Когда же он спросил персов, где сейчас царевич Хосров, послы ответили, что он неподалёку отсюда стоит своим лагерем, ждёт, когда установится мир с той и другой стороны, чтобы затем отправиться в Константинополь.

– Но усыновление Хосрова должно произойти так, как полагается у варварских народов! – разъяснил сразу же откровенно византийскую позицию Ипатий. – Вручением оружия и доспехов! Но не оформлением грамотой!..

Когда толмач перевёл это персидским послам, они сначала даже не поняли, в чём тут различие… Затем в палатке раздались возмущённые возгласы.

– Всё! Прерываем переговоры!.. Это мы донесём сейчас же до Хосрова!..

Они покинули палатку и уехали к себе, на свой берег Тигра.

Вскоре Ипатию донесли лазутчики, что Хосров, переговорив со своими послами, немедленно уехал с места переговоров. Уехал он озлобленным, обещая отомстить за оскорбление.

Война с Персией стала неизбежной.

* * *

В 523 году, год ареста Боэция, несчастья обрушились на королевство остготов, на самого короля Теодориха. Умер его зять, король вандалов Трасамунд, самый могущественный его союзник. Сигарих, сын его дочери Ариагни, его внук, был убит в том же году собственным отцом, бургундским королём Сигизмундом. Ариагни умерла до этого, и Сигизмунд женился на женщине низкого происхождения, привёл в дом мачеху. Та же довела его до убийства своего же сына. В августе 523 года умер папа Хормисдас I, поддерживающий короля Теодориха в его умеренной религиозной политике к арианам, остготам, к нему самому, Теодориху. Новый папа Иоанн, в отличие от предшественника, стал склоняться в сторону Византии, ортодоксального христианства. Эту же тенденцию заметил король Теодорих и в римском сенате. В содеянном с Боэцием и Симмахом он не раскаивался, но видел, что его двадцатилетний труд, здание федерации, шатается, вот-вот развалится, а там, глядишь, скоро будет лежать в руинах.

«Как получилось, что с Евтарихом, его консульством, закончилось и удачливое, можно сказать, золотое время Остготского королевства?» – задавал сам себе вопрос Теодорих и не находил ответ.

От этого он всё больше приходил к мнению, что действительно Бог правит всем в этом мире.

Ведь он-то, король Теодорих, всегда шёл к нему с открытой душой!..

И он тут же осекался… Да, с открытой душой, когда дело касалось его подданных, людей ниже его по рангу…

И вот тогда, в 523 году, когда он казнил Боэция и Симмаха, да и сенатора Альбина тоже, когда смерть унесла его надежду, его зятя Евтариха, забрала и других его родственников, он стал подозревать, что Бог выбивает его окружение, его родных и близких… Сам же он не вспоминал, что выбивал у других их родных… В 514 году он убил графа в Милане, боясь усиления его власти… А до того, за десять лет, в 504 году, убил графа Одоне в Риме, подозревая того и другого в кознях против себя с целью свергнуть с престола…

В этом же году ариане подверглись большому преследованию на востоке Римской империи. Их церкви были закрыты или повторно освящены обрядами Халкидона. Много ариан были вынуждены оставить свою веру и принять догмат Халкидона. Ариане были исключены из государственных учреждений и армии… И всё это совершилось буквально через неделю после восшествия на престол Юстина, которому патриарх Восточной церкви Иоанн II Каппадокиец собственными руками возложил на голову диадему императора…

И он почувствовал новую опасность. Она шла с востока, со стороны Восточной империи.

Зародившееся антиарианское движение в империи вызовет такое же движение и здесь, в Италии, в его Остготском королевстве.

Всю свою жизнь он стремился к идеалу, а этим идеалом было для него королевство, которое он основал, защищал, стремился поддерживать в нём мир и порядок… Затем передать своему преемнику… И на это он направил всю силу своего таланта, ловкости, политической проницательности… Стремился получить привязанность итальянцев, проводя умеренную и щедрую политику.

После событий с Боэцием и Симмахом он видел, что итальянцы отвернулись от него, отвернулись с неблагодарностью, изменой… Разочарование, подозрительность… И хороший лояльный король стал жестоким в их глазах…

И он снова сорвался, стал упрекать своего племянника Теодата, на которого, что ни месяц, приходят жалобы на беззакония.

– Твоя жадность, дорогой сыночек Амалафриды, позорит наш царский род!.. Зачем захватил имение Арголики и Амандиана, наследников знатного римлянина!

Он снова дал распоряжение сайону разобраться с жалобой.

– Если подтвердится жалоба, немедленно возвратить захваченные земли законным владельцам!..

С таким приказом уехал сайон из королевского дворца к племяннику Теодату в его имение в Тусции.

* * *

Серьёзные меры против ариан были уже приняты в Византии, и их сообщили в Италию осенью 525 года. Это было прямым ударом по Остготскому королевству.

Теодорих сразу же осознал опасность этого и начал действовать. Он послал в Константинополь дипломатов. Переговоры не дали никаких результатов. Дипломаты вернулись ни с чем.

Тогда он вызвал в Равенну папу Иоанна I.

Тот прибыл с двумя архиепископами.

Слуги, введя священников в палату короля, удалились.

Кроме короля в палате был референдарий Киприан, и тут же был квестор Кассиодор.

Теодорих встал с кресла, подошёл сначала к папе Иоанну, поздоровался с ним. Затем он поздоровался с архиепископом Равеннским Экклесием, который встречал папу у ворот города и ещё священника, помощника папы Иоанна в делах церкви.

– Проходите, садитесь! – показал он на широкий и длинный стол, прошёл сам, сел за стол.

Чтобы ввести их в курс происходящих событий, он кратко рассказал им о результатах поездки его дипломатов в Константинополь и переговорах там с императором Юстином.

– Я наказал своим дипломатам, чтобы они передали императору Юстину, что если он начнёт преследование остготов, то я окажу им самую решительную поддержку!..

Он показал на двух своих советников, сидевших за этим же столом.

– Но в Константинополе никак не отреагировали на мою позицию!..

Он посмотрел на папу Иоанна, зная, что Боэций и Симмах были его близкими друзьями. Рассчитывал он и на это!.. Как поведёт себя папа по отношению к нему, королю Теодориху, казнившему двух его близких друзей.

– Поэтому я предлагаю вам, падре Иоанн, отправиться с той же дипломатической миссией к императору Юстину!..

На лице папы Иоанна не дрогнул ни один мускул. Выглядел он бледным, что ещё сильнее подчёркивали тёмные круги у него под глазами… Похоже, он был болен или сильно взволнован, не показывая этого.

Прошло значительное время, прежде чем он заговорил.

– Ваше величество, я нездоров для такой длительной и утомительной поездки… Нельзя ли послать миссию из архиепископов или епископов?.. Тот же Эннодий, будучи епископом, дважды посещал Константинополь, был принят там с большим почётом…

– Где сейчас ваш Эннодий! – грубо оборвал король его. – Уже четыре года как на небесах! – желчно процедил он.

Он, казалось, даже не услышал ни о каких возражениях папы.

– Вам, падре Иоанн, надлежит добиться от императора выполнения трёх требований!..

Он сделал паузу, подчёркивая этим значимость этих требований.

– Первое требование!.. Прекратить преследование остготов по религиозным признакам!.. Второе требование: вернуть арианам церкви, отобранные у них ортодоксами!.. И третье требование: разрешить всем остготам, которые стали ортодоксами, вернуться в лоно арианства!..

– Ваше величество, я не возражаю передать императору первые два требования!.. Но ни в коем случае не буду передавать третье требование! – сразу же заявил папа.

Не слушая никаких доводов папы, разгневанный король продолжал жёстко настаивать на выполнении всех своих требований.

– В состав миссии, кроме вас, ваше преосвященство, – показал король на папу Иоанна, – я включил архиепископа Равеннского Экклесия!.. И ещё четырех наиболее известных сенаторов!.. Корабли для посольства готовы, стоят в порту, ждут вас!..

Он усмехнулся, видя, что папа совсем сник.

– На этом у меня всё! Не задерживаясь, вы должны немедленно отбыть в Константинополь!..

Не прощаясь, он дождался, когда папа со священниками покинут его палату в сопровождении его придворных, которым он велел проследить, чтобы они сели на корабль…

И эта миссия отправилась в путь. В Коринфе, сойдя с корабля, посольские нашли лошадей и поехал в Фивы, где сели на корабль, идущий до Константинополя.

* * *

Посольство добралось до Константинополя в первый день Пасхи 526 года, который в том году приходился на девятнадцатое апреля.

Впервые папа римский приехал в Константинополь. И это в Восточной империи считали как важное событие.

Посольство принимали в столице исключительно блестяще. Все жители города, со свечами и крестами, вышли за двенадцать миль от стен города, встречали посольство около того же самого Круглого замка, где было встречено предыдущее посольство папы римского Хормисдаса. На этот раз сам император вышел навстречу папе римскому. Он поклонился низко ему, наместнику святого Петра. Юстиниан, стоя неподалёку от императора, тоже низко поклонился папе. Затем процессия вошла в город через Золотые ворота.

Оказывая честь папе римскому, ему позволили провести пасхальное служение на латыни в храме Святой Софии в первый день Пасхи. Затем его усадили на троне выше, чем того же патриарха Эпифания.

На следующий день на Патриарший двор, к прибывшему посольству, явилась большая группа священников и монахов, государственных чиновников и пригласили посольских на приём в императорский дворец. И в сопровождении их, почётной процессии, они проводили послов до дворца императора, до Хрисотриклина, палаты для приёма послов и иностранных гостей.

Когда посольских ввели в палату Хрисотриклина, Юстин сидел на императорском троне, одетый в императорское одеяние пурпурного цвета, с короной на голове.

– Ваше превосходительство! – обратился папа римский к императору. – Я вручаю вам требования короля Теодориха и другие, менее важные письма, от меня лично…

Магистр оффиций, приняв от папы письмо с требованиями короля Теодориха и письмо папы, поднёс их императору.

Юстин, подержав в руках письма, передал их своему секретарю.

– И ещё, ваше превосходительство, патриарх Эпифаний и я, ваш покорный слуга, намерены провести в храме Святой Софии встречу с епископами, склонными принять декреты Халкидона!

Юстин, переглянувшись с племянником, ответил:

– Мы не возражаем против такой встречи!.. С письмами же ознакомимся и дадим ответ!

Папа поблагодарил императора за благосклонное отношение к этому мероприятию ортодоксальных священников.

Затем Юстин пригласил папу и членов посольства на банкет в соседней с Хрисотриклином палате.

* * *

На следующий день в храме Святой Софии, в менее официальной обстановке, прошла встреча папы римского и патриарха Эпифания с епископами.

Толпу прихожан на этот раз не пустили в храм.

Папа поднялся на кафедру проповедника, произнёс проникновенную речь в поддержку декретов Халкидона, отметил опасные еретические религиозные течения.

Его слушали молча. Когда он закончил речь, раздались слабые вскрики: «Да здравствует папа! Да здравствует Халкидон!.. Да здравствует император!»…

В этот же день на Патриарший двор вечером явился из дворца посыльный и передал папе, что завтра его хочет видеть император по весьма личному делу: в полдень, у себя во дворце всё в той же палате Хрисотриклин.

– Буду! – ответил папа.

Во дворец он явился со своими посольскими.

У входа в портик гвардейцы, что стояли тут, отдали им честь.

Здесь их встретили патриарх Эпифаний, архиепископы, чиновники дворцовой службы.

В палате Хрисотриклина их уже ожидал император Юстин со своим племянником, сенаторы, снова священники.

– Ваше преосвященство! – обратился Юстин к папе. – Я прошу вас об особой для меня чести!..

Его голос дрогнул.

– Быть коронованным вашей рукой… Эта акция подтвердит крепнущую связь двух христианских исповеданий! И одновременно это будет одобрением, в торжественной форме, императорской внешней политики Византии!..

Папа Иоанн был тронут такой просьбой самого императора. Он понимал важность этой акции в церковной унии и одновременно укреплял этим позицию римской церкви.

И он согласился, благодарный за это императору.

Вперёд вышли патриарх Эпифаний и племянник императора Юстиниан.

– Для акции всё готово, – сказал патриарх.

Коронация прошла обычным образом.

Юстин снял с головы корону, положил её на специальное серебряное блюдо и передал блюдо одному из экскувитов. Затем он вступил на щит, вокруг которого стояли экскувиты и схоларии. Блюдо же с короной поднесли папе… Папа бережно, как будто священнодействовал, взял с блюда корону двумя руками, подошёл к щиту… Экскувиты расступились, пропуская его… Он же подошёл вплотную к императору и со словами: «Провозглашаю вас законным императором Восточной Римской империи!» – возложил корону ему на голову.

В палате раздались крики гвардейцев: «Юстин – твоя победа! Слава Юстину, императору!»

После этой торжественной акции всех пригласили в банкетный зал.

В этот день папа Иоанн вернулся на Патриарший двор в состоянии лёгкого возбуждения, с мыслями об унии церквей, до момента которой оставался всего один шаг. И он не думал о престарелом короле Теодорихе.

Но впереди было ещё одно важное дело: обсуждение с императором требований короля Теодориха.

Юстин обещал папе выполнить все требования короля Теодориха с одним исключением: он отказался возвратить арианству тех, кто уже принял совет Халкидона, так же как вернуть церкви, которые были конфискованы и уже преобразованы к ортодоксальному Символу веры.

В последний день приёма посольства, перед отъездом, чтобы как-то сгладить впечатление от этого отказа, Юстин обратился к папе совершенно с другим делом.

– Ваше преосвященство, позвольте поднести от византийских церквей для римских церквей скромные подарки!..

Он сделал знак патриарху Эпифанию. А тот кивнул головой священникам, стоявшим в стороне с серебряными блюдами, на которых лежали подарки.

И священники поднесли папе подарки для украшения базилики Святых апостолов Петра и Павла, церкви Святой Марии и церкви Святого Лаврентия: золотой металлический кружок, украшенный драгоценными камнями, золотую чашу, также украшенную драгоценными камнями, пять серебряных чашек и пятнадцать цепочек, сплетённых с золотом…

Домой посольство возвращалось через Фессалоники[64]. Там в это время появилась какая-то эпидемия. И одному участнику посольства, патрицию Агапитусу, не повезло, он заболел и умер. Другие участники добрались до Равенны благополучно в середине мая.

Теодорих был раздражён результатами миссии, особенно отказом Юстина восстановить в старой вере тех ариан, которые уже приняли основы ортодоксального православия. Папу римского и его посольских он задержал в Равенне для дальнейшего разбирательства. Подорвав в этой поездке и так слабое здоровье, папа Иоанн вскоре умер после прибытия в Равенну, 18 мая 526 года. Его тело перевезли в Рим и предали покою в соборе Святого Петра.

* * *

Через десять дней после смерти папы Иоанна, 29 мая 526 года, в Сирии произошло сильное землетрясение, разрушившее полностью город Антиохию.

Когда Юстину сообщили об этом, он, шокированный этим, не сдержался и заплакал.

Племянник, Юстиниан, посетивший его, стал успокаивать:

– Ничего, ничего! Восстановим!..

Юстин же вспоминал, как жил в Антиохии несколько месяцев во время персидской войны в прошлом, двадцать лет назад.

– А какой там климат!.. А церкви!.. Рядом море, великолепная гавань! Я много видел прекрасных мест там! И другие, кого я спрашивал, тоже говорили, что это одно из чудес света!..

Он снова сморщился. Его тянуло выплакаться, уже по-стариковски! Но смущало присутствие племянника.

В это время к нему пустили монаха, который просился, кричал, что он из Антиохии.

Сначала от волнения монах не мог говорить, ничего не мог сказать путного. Ему дали вина. Он, выпив, пришёл в себя, успокоился, стал рассказывать, что видел собственными глазами.

– Когда на церкви Кратион зазвонили для богослужения, то в этот момент началось землетрясение!.. Затем полыхнул пожар! Монахи, уцелевшие там, мои собратья, говорят, что опустошение было полным!.. Ни домов, ни церквей, ни монастырей, ни другие святые места не пощадило разрушение!..

И люди бежали из домов и церквей. А те падали и убивали тех, которые ещё оставались живыми… Те же строения, что пощадило землетрясение, были уничтожены пожарами…

Он долго говорил, наконец закончил свой рассказ.

– А грабежи, воровство? – робко спросил Юстин, надеясь услышать: хотя бы этого не было и люди проявили своё милосердие…

Монах поднял руки к небу, затем уронил их в скорбном молчании.

И Юстин понял, что погибший город не избежал участи грабителей.

– Как стая стервятников откуда-то появились разбойники, из чужих краёв… А что уж говорить о своих, местных, избежавших участи быть похороненными под развалинами домов… Срывали золотые украшения с мёртвых женщин не церемонясь… Копались в развалинах, искали драгоценности, золото… Всё, что было ценным, тут же уносили, прятали… Если же видели, что уцелевшие люди выносили из города своё какое-то добро, то на них сразу же набрасывались грабители, отнимали всё, убивали тут же на месте…

В конце рассказа монаха Юстин велел своему секретарю:

– Отведите его к повару! Накормите этого беднягу! Он много видел, много страдал!.. И отпустите на все четыре стороны!..

В это время стали собираться чиновники для обсуждения мер помощи районам, пострадавшим от землетрясения.

– А как там патриарх Антиохии Ефрасиус? – крикнул Юстин вдогонку монаху, уже выходившему из палаты.

– Сгорел в пожаре!.. До него под горящими развалинами так и не смогли добраться!.. Слышали его крики, но не могли ничем помочь! – донеслось из коридора, куда уже вышел монах.

На совете ближних чиновников после дебатов решено было послать на восстановление сгоревшей области два кентинария золота.

Несколько дней Юстин, сняв корону и фиолетовую одежду, носил траур. В столице были отменены все зрелищные мероприятия.

Он же пошёл в Святую Софию с дворцовой свитой. И все дворцовые тоже были одеты в траурные одежды.

На очередном совете об оказании помощи Антиохии Юстин дал задание дворцовому чиновнику Каринусу ехать с большой суммой кентинариев и начать восстановление разрушенного города.

– Да возьми приличную охрану! – вскричал он.

За последние дни он часто срывался, не выдерживая переживаний и свалившегося горя.

– А то поедешь с такой суммой и с малой охраной! В район, наполненный сейчас разбойниками и грабителями!.. И деньгам вести там строгий учёт!.. Вернёшься – спросится всё, до последней драхмы!..

Затем он дал задание главному казначею:

– Соберите здесь же завтра толковых и богатых людей Константинополя! Хотя бы того же патриция Фокаса. Он достаточно богат, чтобы помочь империи в тяжёлую минуту!.. А также патриция Астериуса. Тот мудрый человек!.. Мы проинструктируем их, как спасти всех оставшихся в живых! Как быстро восстановить здания города, водоснабжение, мосты через реки, общественные бани…

На следующий день патриции, собравшиеся у василевса во дворце, получив задание из первых рук, от императора, и деньги тоже от главного казначея, дали клятву Юстину и патриарху Константинополя, что потратят все деньги, до последней драхмы, на помощь людям Антиохии и восстановление города.

Главный казначей выдал всё по описи патрициям, взял с них расписку. Отпуская их, он даже пошутил: «Ну, с Богом!.. Да смотрите не транжирьте!.. Спросится!»

Затем, чтобы сбавить деловой тон в такую трагическую пору, он улыбнулся, дружески подмигнул им. «Василевс отходчив сердцем!» – с чего-то сказал он.

Когда они вышли из дворца, их уже ожидала длинная вереница повозок с пожертвованиями жителей столицы антиохийцам, и тут же были экскувиты при полном вооружении, чтобы сопровождать караван с золотом до места назначения.

Юстин и его племянник, Юстиниан, вышли из дворца, чтобы проводить караван.

С этой колонной уезжал и Ефраим. Его избрали на консистории[65] епископов Антиохии за его высокие моральные качества и преданность ортодоксальной церкви, на место погибшего патриарха Ефрасиуса. И Юстин не стал возражать, хотя ему было жаль расставаться с таким отличным префектом Константинополя.

Тут же был патриарх Иона, дворцовые служители, толпился народ, прохожие… Патриарх перекрестил путников, благословил их.

Но даже в последний момент Юстин старался дать напутствие в дорогу.

У него всё болело от переживаний за эти дни. Вот только рядом с ним уже два года как не было Лупицины…

«А то бы она тоже плакала», – с нежностью и в то же время горечью мелькнуло у него.

Но Феодоры, любовницы Юстиниана, тоже не было видно. Она не решилась появиться здесь в такую скорбную минуту.

Караван из нагруженных ослов, верблюдов, верховых, конных и повозок тронулся, вышел за ворота дворца и вскоре скрылся на пути к пристани Феодосия, чтобы погрузиться там на корабли для переправы через пролив Босфор.

Землетрясение и разрушение Антиохии было только началом стихийных бедствий, обрушившихся на империю с начала правления Юстина. Несколько землетрясений произошло и на Балканском полуострове.

– Да что же это такое-то! – воскликнул Юстин, когда пришло известие с Балканского полуострова.

– И в Эпире тоже, родном городе покойного императора Анастасия! – подтвердил племянник. – Он же, Анастасий, украсил его здания, выстроил прекрасный ипподром! И вот это всё разрушено!.. Говорят, не полностью, частично. Но восстанавливать-то всё равно придется!

– Вы забыли, что и Коринф перенёс недавно тряску! – начал Прокл. – А Помпиорилис в Мизии так встряхнуло, что половина из его жителей поглотила земля… Говорят, из-под земли ещё долго кричали, просили помощи… Но некому было им помочь…

О слабых и средних по разрушениям землетрясениях и стихийных бедствиях в Малой Азии сейчас никто из них даже не вспомнил.

Они больше обсуждали землетрясение в самом Константинополе. Оно было не сильное. В некоторых местах только потрескались стены да обрушились ветхие строения, которые и так нужно было сносить.

Но всё равно жители столицы, напуганные страшным землетрясением десятилетней давности, в панике бежали из города.

* * *

После смерти папы Иоанна, понимая, что и его дни сочтены, Теодорих издал указ о сборе в столице, в королевском дворце, всех вождей остготов, чиновников королевства и наместников провинций.

В тот день, в начале июня 526 года, огромная палата дворца в Равенне заполнилась сановниками. Здесь были графы, префекты и сайоны, военные, магистры и квесторы.

В палате стоял лёгкий шум и говор множества людей.

Была середина июля. Стояла жара. И окна палаты на втором этаже королевского дворца были распахнуты настежь.

Все ждали появления короля, его семейства, догадывались, с чем это связано.

И вот двери палаты распахнулись, вошёл магистр оффиций с жезлом. Раздались три удара жезла об пол палаты.

– Господа, его величество король Теодорих! – торжественно объявил он.

Все встали.

Вслед за тем в палату сначала вошёл Теодорих с семилетним внуком Аталарихом, положив свою руку ему на плечо. За ними вошла королева Амалазунта, мать Аталариха, вдова Евтариха.

Амалазунте было всего двадцать восемь лет. Она была необыкновенно красивая, с пленительной женственностью и умом зрелого мужчины, энергичная и решительная. Ещё в юности она получила прекрасное образование, свободно владела греческим языком и латынью. В юности с ней много занималась воспитанием и образованием благородная мадонна Варвара, которую рекомендовал для этого Кассиодор.

Королевское семейство прошло вперёд, к трону.

Теодорих тяжело поднялся на три ступеньки к трону, грузно опустился в инкрустированное позолоченное кресло. Вслед за ним поднялась и заняла соседнее, правое кресло Амалазунта, затем поднялся Аталарих, встал рядом с дедом, который снова положил руку ему на плечо.

– Господа и боевые мои товарищи! – проникновенным голосом обратился Теодорих к собравшимся. – Вы догадываетесь, зачем я собрал вас здесь всех вместе… Я чувствую приближение конца своего времени и хотел бы сказать вам в напутствие несколько слов перед расставанием… Но прежде я даю слово референдарию, который зачитает клятву, которую вы дадите сейчас здесь.

Он сделал знак рукой референдарию. Тот встал со своего места, вышел к трону, развернул документ. Обведя взглядом собравшихся властных людей Остготского королевства, он стал громко зачитывать документ:

– «Я, король Теодорих, сын Теодемира из рода Амалов, обращаюсь к вам: графам, префектам, сайонам, магистрам и квесторам, командующим войсками!.. В связи с тем, что я не имею прямого наследника по мужской линии, я призываю вас принять королём моего преемника, моего внука Аталариха, и дать клятву быть верными ему как королю до тех пор, пока не заберёт его Господь Бог! Беспрекословно исполнять его приказы, подчиняться ему, а также его матери, королеве Амалазунте, которая будет регентшей до совершеннолетия короля Аталариха!..»

Он на минуту остановился, как будто хотел произнести ещё одно завещание…

– «Я искренне призываю вас, остготы, любить сенат и людей Рима, и устанавливать всегда мирные и дружественные отношения с Восточным императором!»

Референдарий закончил читать, положил документ на стол перед троном.

– Господа! – обратился он к собравшимся. – Прошу подходить по очереди к столу, расписываться под документом и подтверждать свою подпись словами: «Клянусь быть верным королю Аталариху!»

– Начнём с первого ряда! Прошу, господин Гурила! – обратился он к Гуриле.

Властные люди Остготского королевства выходили к столу, расписывались, говорили: «Клянусь!» – и возвращались на своё место.

Когда процедура клятвы была закончена, король спустился с трона, поблагодарил собравшихся за доверие и вышел из палаты всё так же впереди с внуком, а за ними вышла Амалазунта.

Референдарий взял подписанный документ, объявил акцию законченной и пригласил от имени короля всех собравшихся в банкетный зал.

* * *

Прошедшие же перед этим месяцы Теодориха были заполнены напряжёнными приготовлениями к войне. Он получил беспокойные известия из Северной Африки, из Карфагена, где его сестра Амалафрида, вдова короля-вандала Трасамунда, была обвинена в организации заговора против нового короля Хилдериса и брошена в тюрьму, где и умерла. Были убиты все её остготские придворные и личная охрана. Хилдерис принял католицизм. А дружественные отношения между ним и Юстином вылились в союзнический договор.

Теодорих хорошо понял ситуацию и особенно волновался по поводу слабости остготского флота, чтобы успешно противостоять могуществу двух объединённых флотов: сильного флота вандалов и Византии.

И за последние месяцы он развил кипучую деятельность.

– Префекту претория Абундацию и графу патримония Вилие! – издал король распоряжение. – Приказываю: сыскать мастеров корабельного дела и моряков для набора на флот!..

Он вызвал во дворец сайона Гудинанда.

– Господин Гудинанд, вы приставляетесь к должностным лицам, префекту претория Абундацию и графу патримония Вилие, для наблюдения за выполнением королевского распоряжения! Вам надлежит переправить набранных ими моряков в Равенну… Идите исполняйте!

Затем он вызвал к себе сайона Алиульфа.

– Вам, господин Алиульф, надлежит руководить строительством флота: ведать набором мастеров и покупкой корабельного леса! Вам же поручается надзор за судоходством на реках…

Сайону Гунтеру король приказал организовать военный сбор готов в Равенне.

В письме преторианскому префекту Абундацию он подробно объяснил ему свой указ:

– «Мы решили построить такой флот, который может гарантировать поставку зерна в Равенну и может, если потребуется, сражаться с кораблями врага. Нас часто поражало то, что у Италии, страны с достаточной древесиной, не было собственного морского флота. Поэтому я даю указание на сооружение тысячи судов, дромонов[66]… Везде, где найдёте близко к побережью кипарисы и сосны, купите их за подходящую цену…»

В своём втором письме Абундацию он решил откровенно назвать тех врагов, против которых строится флот.

– «Мы хвалим вас за ваше быстрое выполнение заказов, содержавшихся в предыдущем письме. Вы построили флот почти так же быстро, как обычные мужчины пересекли бы под парусом Средиземное море… Теперь, когда у нас есть свой флот, нет никакой причины у греков сваливать ссору на нас или африканцам оскорблять нас… С завистью видят они, что мы украли у них тайну их силы…»

С такими же письмами он обратился к другим лицам, от которых зависело строительство и формирование флота.

Итак, за несколько месяцев у него был готов флот в тысячу дромондов.

И он приказал кораблям двигаться к Равенне и собраться там на следующих идах[67], 13 июля 526 года, затем отплыть к берегам Вандальского королевства в Африке, чтобы отомстить Хильдериху за предательство и убийство Амалафриды.

Вот-вот, в июле 526 года, должна была вспыхнуть война.

* * *

Утром Теодорих встал с постели с чувством хорошо отдохнувшего человека, наполненного силами для дальнейшей жизни.

Ему уже было семьдесят лет, но он пока ещё не чувствовал свои эти годы.

Сначала, как обычно с утра, у него были водные процедуры в бассейне.

И хотя к концу подходил август, но всё ещё накатывала к середине дня жара, с утра же было по-летнему тепло и приятно.

Улыбнувшись, он вышел на лоджию дворца, с которой открывался вид на море, серебрящиеся мелкие волны, подходившие к городу, к пирсу, торговые суда… Крики с кораблей долетали даже сюда, до дворца, стоявшего довольно далеко от моря.

Сырой, даже влажный климат Равенны был из-за болот и озёр, окружающих её. Да и море один раз в сутки подступало приливом к самым стенам города…

Постояв немного на лоджии, он прошёл в столовую комнату, где уже был накрыт стол.

Кругом суетились слуги. Всё было как обычно во дворце.

За всем, распоряжаясь, следил магистр оффиций Кассиодор. Он занимал эту должность после того, как не стало Боэция, предыдущего магистра.

Эта мысль о Боэции почему-то пришла Теодориху с утра. Он поморщился от неё, неприятной.

Он с удовольствием поел и хотел было выйти из-за стола, как по всему его телу ударил озноб…

И хотя теперь постоянно при нём находился доктор, он не стал ничего говорить ему и молча удалился из столовой комнаты, ушёл к себе в спальную. Там он лёг в постель, попросил начальника королевской спальни Тривана накрыть тёплым одеялом, полагая, что согреется и озноб пройдёт.

Его укрыли одним одеялом… Лучше не стало. Тогда его укрыли ещё двумя одеялами.

– Ваше величество, у вас что-то случилось с желудком, – спокойным ровным голосом сказал доктор, стараясь не вызвать панику у короля, в последнее время особенно мнительного.

Через час у короля началась дизентерия. За три дня она свела его в могилу. Это случилось 13 августа этого же, 526 года.

* * *

Саркофаг с телом короля Теодориха был установлен в большой палате дворца для прощания с ним. И весь день шли чиновники, графы, сайоны, префекты, командующие «тысячниками»…

Амалазунта и её семилетний сын Аталарих принимали соболезнования от них… Пришёл сайон Гунтер, затем Алиульф. За ними пришёл Тулуин, ближайший советник короля в мирных и военных делах.

Вокруг королевы-регентши собрались её придворные дамы, жёны знатных остготов.

А вот пришла проститься с королём Теодорихом целая группа полководцев-военачальников, когда-то товарищей по походам ещё на Балканах и в той же Паннонии. Они выстроились перед саркофагом: Питца, Ибба, Аринер, Бедеульф… Вот, запыхавшись, торопится присоединиться к ним Тэвдис, оруженосец короля, а сейчас и его внука Аталариха.

Тэвдис, поклонившись усопшему королю, подошёл к Амалазунте, сказал ей несколько соболезнующих слов.

– Тэвдис, Тэвдис! – тихо прошелестели её губы о самом верном человеке короля и их семейства…

В конце этого тяжёлого дня, с переживаниями и приходом знатных остготов проститься с королём, в зал вошли гвардейцы личной гвардии Теодориха. Торжественно, тихо и медленно подняли они саркофаг на плечи, вынесли его из дворца и установили на королевской повозке, запряжённой конной упряжкой.

Вокруг дворца стояла огромная толпа, склонив головы в прощальной скорби…

Повозка с саркофагом тронулась. За ней пошла рота гвардейцев, затем родные короля и близкие ему придворные… Дальше же все, кто приходил проститься со своим королём…

Процессия прошла через весь город, вышла за городские ворота к мавзолею Теодориха.

Сняв саркофаг с повозки, гвардейцы снова подняли его на плечи, внесли по лестнице на второй этаж мавзолея, где уже были раскрыты двери, и установили на мраморном постаменте, посередине усыпальницы.

* * *

На следующий же день Амалазунта принимала приближённых ко двору остготов в зале заседаний, где их обычно собирал Теодорих. Сейчас же рядом с ней сидел на троне её сын Аталарих. И она говорила от его имени, как королева-регентша.

Она объявила собравшимся, что дела королевства будут вестись так, как велись при её отце, короле Теодорихе.

– И вам не стоит ни о чём беспокоиться! Изменений не будет! Надеюсь на вашу помощь и отзывчивость!.. И на исполнение своих государственных обязанностей, как и прежде!..

На этом она завершила свой первый день регентства.

Вскоре после похорон короля объявился в Равенне Теодат.

Амалазунта не видела его на похоронах и поняла, что он затаил на усопшего короля и на неё ненависть за то, что король не включил его в число преемников трона.

«И будет мстить!» – мелькнуло у неё, хорошо знавшей своего двоюродного братца.

Теодат же, развязно и громко говоря, стал ходить по дворцу, присматривая, можно ли чем-нибудь поживиться.

– Я хочу получить от тебя, регентша, наследство своей матери, Амалафриды!..

Амалазунта не стала возражать. Это было его законное право. Старшее поколение ушло из этого мира. И теперь можно было делить наследство.

Чтобы расположить его к себе или отвязаться поскорее, она сказала, что прибавит к землям его матери ещё королевское пожалование от Аталариха, своего сына.

Получив документы на земли, о которых шла речь, Теодат, довольный, укатил к себе в имение в Тусции.

Амалазунта облегчённо вздохнула. Хотя бы временно её двоюродный братец не появится снова.

* * *

Огромный флот в тысячу дромондов, готовый к действию, набраны матросы, всем полководцам были разосланы приказы готовиться к войне. Все последние месяцы своей жизни Теодориха были направлены только на это.

И вот теперь приходится всё это отменять, просить мира у Византии, у императора Юстина.

И Амалазунта понимала как регентша, что ни она, ни её сын не способны вести войну.

– Ваше величество! – обратилась она к сыну, вызвав к себе в кабинет, который раньше был кабинетом Теодориха. – Вы не будете возражать, если я буду писать императору Юстину письма от вашего имени?

С малых лет она называла сына «Ваше величество», чтобы приучить к такому обращению.

– Нет, не возражаю, ваше королевское величество!..

И от имени Аталариха она написала Юстину немедленно письмо, в нём каждое слово было пропитано горячим желанием сохранить мир любой ценой:

– «Я мог бы справедливо порицаться, если бы я искал в лестной манере Вашего мира, который мои родители, как известно, очень хотели. Фиолетовый разряд наших предков не делает нас настолько известными, ни делает и королевский трон! Поднимает нас так только Ваше могущество… Ненависть должна быть похоронена, а ярость погибнуть!.. Мой отец Евтарих был принят Вами! Вы знаете его, поэтому я ищу мир не как чужой, а как хороший родственник… Позвольте жить в мире нашему королевству, обязанному Вам во всём изяществе!.. В конце письма сообщаю, что направил послов к Вам, чтобы заключить договор дружбы, подобный старому договору, который Ваши предшественники заключили с нашим дедушкой!.. Ещё я прошу молитвы у епископа Виктория, чтобы король Небес простил нам грехи наши…»

Война висела в воздухе. «Ненависть» и «ярость» в письме отражали напряжённую атмосферу прошлых двух лет правления Теодориха.

Ей же, регентше Амалазунте, срочно был нужен мир. Специальная миссия состояла в том, чтобы отправиться в Константинополь, устранить разногласия и установить мир.

Глава 10. Юстиниан I

В Константинополе понимали, что неудача с усыновлением Хозрова обязательно подтолкнёт Кавада на овладение Лазикой. Но и знали, что он пока не мог это сделать из-за новых осложнений с другой кавказской страной, Иберией.

– Эти страны чрезвычайно важны для Персии, – заявил Прокл как-то на совете у василевса. – Несмотря на то, что они ничего не производят и не выращивают!..

– Но они также жизненно важны и для Византии! – заметил на это Юстиниан.

Полная сила двух борющихся империй, Персии и Византии, была сконцентрирована на Кавказе, в Лазике и Иберии.

Персидский шах рассматривал Лазику просто как защиту от варваров, живущих на Кавказе. Кроме того, Персидская империя была бы навсегда свободна от грабежа гуннами, которые жили вне Лазики. И Кавад мог легко послать их против римских областей, когда бы он ни пожелал.

– Кавад будет искать предлог для вторжения в Иберию, – начал Прокл развивать то, как поведёт теперь себя Кавад. – Он запустил свою команду в Иберию, чтобы навязать обряды своей религии, зороастризма, как до сих пор в Лазику: не хоронить мёртвых в земле, но бросать их на съедение птицам и собакам… Иберийцы – христиане! И их государство охраняло обряды этой веры более строго, чем любые другие известные народы…

Вскоре после этого Гурген, иберийский король, обратился за помощью к Юстину.

И император обещал поддержать его против Кавада. Чтобы помочь Гургену, Юстин послал Проба, племянника покойного императора Анастасия, с большой денежной суммой в город Боспор в Крыму, который тогда был под гуннами, подкупить армию гуннов и послать их против персов как союзников Иберии. Но Проб, добравшись до страны гуннов к северу от Кавказа, потерпел неудачу в своей миссии и уехал оттуда, не достигнув ничего. Гунны, занятые внутренней борьбой, не могли ответить на призыв императора.

Тогда Юстин, сформировав небольшое войско из гуннов, находившихся в Византии как федераты, направил их под командой Питера в Лазику, чтобы бороться за Гургена. Кавад же послал сильную армию против Иберии. Помощь от ромеев была недостаточна, а Гурген был слишком слаб, чтобы противостоять персидскому нападению своими силами, и он сбежал в Лазику, взяв жену, детей, из которых самым старшим был Пераний, своих братьев и всех иберийских знатных людей также. Когда они достигли границ Лазики, то остановились там и, защищённые узкими горными проходами, стали сопротивляться врагам. В Лазике были две крепости, почти на самой границе Иберии, Сканда и Сарапа, расположенные в гористой и труднодоступной области. В одной из них Гурген и его многочисленные соплеменники некоторое время отбивались от персов. Но в конечном счёте они отступили перед численным превосходством персов и ушли в Константинополь.

И Юстин был вынужден отозвать в столицу византийского командующего в Лазике, Питера, вместе с его армией.

Иберия же была занята персами и потеряла свою независимость. Персы с тех пор не разрешали Иберии выбирать для себя короля. Несколько лет спустя в Иберии посадили на трон своего короля, но он тоже вскоре ушёл в Византию, где получил гарантию безопасности от персов. Ни одна из этих попыток со стороны Иберии не привела ни к какому результату. Персидский шах упрямо отказывал им в праве возвести на престол их собственного короля.

Юстин во всей этой истории понёс значительный урон на Кавказе, в Лазике и Иберии. И он решил ударить Кавада по его собственной территории, по персидской Армении и Месопотамии. В 526 году начались военные действия в Персии. Римские войска совершили набег на персидскую Армению под командой Сита и Велисария, оруженосцев Юстиниана.

– Они ещё ни разу не брили свои бороды! – обычно подшучивал стратег Юстиниан, племянник Юстина, над своими молодыми телохранителями…

Вначале военная кампания этих молодых, ни разу не бритых, казалась успешной. Они разграбили большую часть страны и ушли с огромным количеством армянских пленников. Но когда они совершили второй набег на персидскую Армению, то неожиданно столкнулись с двумя персидскими военачальниками, их значительной силой, вовлекли их в сражение и проиграли его.

За провал этого набега Юстиниан отсчитал своего телохранителя Велисария за дурно подготовленную операцию.

Одновременно другая армия ромеев под командой Либелария вторглась в Месопотамию около города Нисибина. Но здесь случилось что-то странное: армия Либелария резко повернула назад и пустилась в бегство, хотя никто не вышел против неё.

Юстину донесли об этом, и он вызвал Либелария в Константинополь.

Когда тот вступил в палату Хрисотриклина, там, кроме василевса, его секретаря и племянника Юстиниана, находился Велисарий и ещё неизвестный молодой человек. Все они сидели за столом, о чём-то, видимо, совещались. Ему же не предложили даже сесть, и он так и простоял посередине палаты, пока решалась его судьба.

Юстин резко, грубо объявил ему:

– За плохую организацию похода и неуправляемость армии, панику на территории врага вы снимаетесь с должности командующего армией!..

Он помолчал после такого заявления военачальнику. Затем, что-то решив, он сменил тон:

– Мы подумаем о вашем дальнейшем месте службы!.. Идите! Вы свободны пока!

Либеларий повернулся и вышел из палаты.

На этом же заседании Юстин назначил Велисария командующим войсками в важной пограничной крепости Дара, которая была построена покойным императором Анастасием.

– А это ваш новый секретарь! – показал он на молодого человека.

Велисарий посмотрел на того, не проронившего ни слова за всё время приёма у василевса.

– Прокопий из Кесарии Палестинской! – представился тот ему.

Высокий ростом, с умным взглядом, отлично поставленным чувственным голосом, выдающим образованного человека из хорошей состоятельной семьи.

Таким воспринял Велисарий своего нового секретаря…

После завоевания Иберии новая персидская граница достигла на севере Кавказских горных перевалов, через которые северные варвары, особенно гунны, проникали на территорию Иберии и Лазики. Эти проходы, или «ворота перед землёй гуннов», должны были охранять войска, находящиеся в Иберии. Пока ромеи были повелителями Иберии, они охраняли эти опасные проходы. Но теперь, когда они оставили Иберию персидскому шаху, они больше не отвечали за защиту проходов и не стали держать гарнизоны там.

Но Кавад полагал, что они должны всё ещё помогать ему охранять проходы если не военной силой, то жертвуя на это определённую сумму денег.

Он потребовал от Юстина значительную сумму в пятьсот пятьдесят кентинариев золота, которые персы выплачивали войску, охранявшему «ворота» от гуннов.

– Какие ещё деньги! – возмутился Юстин, когда получил об этом письмо от Кавада.

– Ну что же… Тогда жди новые неприятности от персов, – прошамкал старый мудрый квестор Прокл, хорошо знающий персов.

* * *

Юстин болел уже несколько месяцев. Старые раны не давали ему спать по ночам, изматывали. Это было бы ничего, терпимо. Но после смерти Лупицины три года назад его больше изматывало одиночество. Лупицина умерла тихо, как и тихо, скромно прожила отпущенное ей природой… И он, увидев её в гробу, впал в странное оцепенение… Все последние тридцать лет она была рядом, незаметная, услужливая… И вот её нет!.. И он потерялся, не видя её, приходя в пустой и холодный, без неё, дворец, их жилые палаты… Похоронили её тоже скромно, без шума и пышного прощания: в женском монастыре императрицы Августы, построенном Юстином и Лупициной и расположенном за церковью Святых Апостолов. Саркофаг из зелёного мрамора, в который положили её, был рассчитан на двоих: рядом с ней было место, которое уже было отведено и ему…

Племяннику же он не доверял полностью. А тут ещё сенаторы предложили ему назначить его преемником.

Они же, сенаторы, боятся волнений, мятежа. Неизвестность со сменой власти пугает их, привыкших к спокойной бездумной и неответственной жизни…

Флавий Юстиниан, его племянник, навещал его почти каждый день. И каждый раз их встреча выливалась в разговор о положении в империи, что нужно было бы изменить для её блага.

Иногда же Юстин вспоминал прошлое.

– Девять лет я стоял у власти! – с придыханием начал он как-то в очередную их встречу. – И все девять лет одни стихийные бедствия, землетрясения… Одна Антиохия что стоит!.. А пожары, наводнения… И так по всей империи!.. Этим Бог говорит мне что-то! Видно, я прогневал Его сильно чем-то! Может быть, занял не своё место?.. Посмотришь – и ты в конце своего правления, принял ли тебя Он… А может быть, это месть мне за Амантия… Или Виталиана?..

Он вздохнул.

– Ты тоже не знаешь? – спросил он его, не надеясь на ответ.

И он перешёл на иную тему.

– Анастасий-то собрал казну многую за своё правление! Сидел на царстве долго: двадцать семь лет! Да и я кое-что прибавил к той казне! Ты же ещё на царстве не сидел, а уже проматываешь накопленное другими!.. Замахиваешься, в планах, восстановить Римскую империю в её величии и старых, прежних границах!..

Юстиниан же сидел слушал. На его лице, бледном, застыла маска, холодная, как мрамор… Он уже научился владеть собой, не показывая своего гнева, радости, характера или страха.

– Хочешь завоевать, присоединить обратно к империи западную часть бывшей империи… Италию, Африку, Испанию… А что короли – остготы, вандалы, вестготы – вот так запросто отдадут свои королевства! – продолжил Юстин. – Полтора века уже прошло, как вестготы завоевали Рим: нарезали себе королевства из империи… И в войнах с ними ты потратишь все накопления Анастасия и мои тоже… Эти провинции теперь будут только изнурять империю, – пробормотал он, зная по своему опыту, во что обходятся войны с персами за ту же Лазику, Армению, Антиохию, Сирию…

А теперь вот он, его племянник, замыслил, а в этом он не сомневался, добавить войны на западе, за западные провинции Римской империи… И Византия рухнет под тяжестью борьбы и содержания провинций…

– А-а, ладно!.. Иди! – махнул рукой он так, что было понятно: мол, проваливай, всё равно уже из тебя ничего не выйдет.

На следующий день Юстину стало ещё хуже: поднялся жар. Он метался в постели. Старая рана на ноге пошла большим волдырём, расползаясь выше по бедру. Она гноилась где-то внутри.

Лекари вскрыли гнойник. Ему стало легче. И он забылся на некоторое время спокойным сном.

Во дворце все облегчённо вздохнули.

У него же спал жар. Проснувшись, он улыбнулся, с удовольствием поел. Большие пряди кудрей, седых и густых, упали ему на загорелый лоб…

Середина июля, макушка лета. За стенами дворца – жара.

Прошла ещё неделя. И снова опухоль стала затягивать бедро выше колена…

Лекари не знали, что ещё предпринять, старались не показывать императору, что они в растерянности.

Наконец Юстин решился. Он вызвал к себе во дворец сенаторов.

Собравшись с силами, он поднялся с постели. Придворные одели его, и он в сопровождении лекарей и силенциария, также препозита священной спальни прошёл в Золотую палату, Хрисотриклин. Там уже собрались сенаторы, схоларии, патриарх, священники.

Он прошёл к трону, сел.

Сенаторы выстроились перед ним… Тут же был квестор Прокл, ведавший законодательной функцией императорской власти.

– Господа сенаторы! – обратился Юстин к собравшимся тихим, но твёрдым, как всегда, голосом человека, прошедшего большую, практически насыщенную жизнь. – Уступая вашему настойчивому неоднократному призыву, я объявляю преемником своего племянника, патриция Флавия Юстиниана, и призываю вас признать его как василевса…

К трону подошёл квестор Прокл с короной на золотом подносе.

Юстин тяжело поднялся с кресла, поддерживаемый лекарем и препозитом под руки.

Патриарх, взяв корону с подноса, возложил её на голову Юстиниан, подошедшего к нему и склонившегося перед ним.

– Слава Августу! – раздались выкрики сенаторов и придворных. – Флавий Юстиниан – твоя победа!..

Юстин же, совершив это дело, вышел из палаты, слыша за собой крики сенаторов.

Вскоре сенаторы и другие учетчики церемонии покинули дворец.

* * *

Прошло полгода. Император Юстин умирал. Его племянник Флавий Юстиниан почти каждый день наведывался к нему в палату, в которой он лежал и которая была наполнена запахами гниющей плоти. Лекари так и не смогли найти средства для лечения гнойника на ноге.

Как обычно в очередной раз посещения, войдя в палату к Юстину, Флавий присел на лавочку, что стояла рядом с постелью умирающего, поздоровался.

Кратко сообщив ему, как обстоят дела в империи, он замолчал, давая возможность дяде высказаться обо всём услышанном.

За годы жизни при дворе племянник заматерел, стал полнеть, появились ранние залысины, седина… Юстин подметил это только сейчас, хотя племянник живёт с ним бок о бок уже более двадцати лет… Как-то этого он раньше не замечал. И того, что тот отличается неплохим здоровьем и выносливостью, занимается государственными делами по ночам. Никогда не видел он его и пьяным. Ест не много, неприхотлив в быту… Набожность и постничество!.. «Ему бы в монахи податься, а не на государственную службу!» – с чего-то жёлчно молча усмехнулся он, вспомнив, какую жизнь вёл он сам-то…

Но заговорил он об ином.

– В прошлом как-то я упрекал тебя в том, что ты много тратишь денег, накопленных Анастасием и мной!.. И намерен восстановить Римскую империю в её былом величии и размерах! Признаюсь, я был не прав! Это великое дело, и тот, кто справится с ним, будет великим человеком! Останется в памяти империи навсегда… Тебе это по плечу. У тебя есть всё: власть, знания, законы, молодость, годы… Я же много воевал, только воевал. И ничего иного делать не умею!.. К тому же и время для такого дела подошло! Короли-то германские один за другим умирают! Молодые же короли, их сыновья, только ссорятся, дерутся за власть и губят свои королевства… Они сейчас слабы. И ты легко справишься с ними… Надо встать крепкой ногой и на Боспоре Киммерийском, в Таврии, на полуострове… Проб, когда ходил туда, рассказывал, что крепость там совсем обветшала. Гарнизон поставить надо бы там… Он ходил морем. Говорит, удобнее, нежели через Кавказ… Через Кавказ путь не только трудный, но и опасный. Хищников там много, враждебных горных племён…

От такой длинной речи он устал, в изнеможении откинулся на подушки, закрыл глаза, замолчал.

Флавий сидел, ждал, может быть, что-нибудь ещё скажет старый император, странный какой-то сегодня.

Юстин шевельнулся, открыл глаза.

– А теперь давай прощаться… Больше мы с тобой не увидимся… Просьба у меня только одна к тебе: положи меня рядом с Лупициной, в том же саркофаге…

– Хорошо, – сказал Флавий.

Юстин протянул племяннику высохшую худую руку: «Удачи!»

Флавий пожал ему руку, поднялся с лавочки и покинул палату.

Утром к нему пришёл силенциарий и сообщил, что этой ночью умер император Юстин, дядя его, Флавия Юстиниана. И сейчас идут приготовления к прощанию с покойным.

Гроб с телом императора Юстина, облачённого в императорские фиолетовые одежды, установили в Хрисотриклине.

И два дня к нему шли сенаторы, патриции, дворцовые служители, чиновники, его сослуживцы, бывший магистр оффиций Келер, Иоанн Скиф пришёл с вместе с Иоанном Горбатым, магистр Ареобинд… На следующий день к прощанию с императором открыли двери для экскувитов, схолариев, гвардейцев…

В конце этого второго дня гвардейцы подняли гроб с телом императора на плечи, вынесли из дворца, поставили на императорскую повозку, и в сопровождении знати столицы, войск, тысячей жителей скорбная траурная процессия двинулась к женскому монастырю императрицы Августы. Там гвардейцы сняли гроб с телом императора с повозки, внесли в монастырскую усыпальницу и положили тело императора в саркофаг из зелёного мрамора рядом с останками императрицы Лупицины.

Передача власти прошла спокойно. Он, Флавий Юстиниан, уже давно управлял империей вместо своего дяди.

* * *

Новый император Юстиниан, у которого Велисарий служил много лет как его телохранитель и оруженосец в походах и войнах, вызвал его к себе во дворец, где он теперь стал единственным властелином.

Велисарий явился точно к тому часу, назначенному ему для приёма. За ним же теперь следовал тенью его секретарь Прокопий из Кесарии.

Какой-то молодой экскувит встретил их в портике при входе на территорию императорского дворца, проводил до Хрисотриклина, открыл перед ними дверь палаты и исчез.

В палате, кроме Юстиниана, находился ещё его секретарь и магистр оффиций Гермоген. Старого магистра оффиций Келера Юстиниан уволил из-за его старости и немощи. Сменил он ещё нескольких высокого ранга чиновников, досиживавших свои последние годы при его дяде, Юстине. Тот настолько привык к ним, что болезненно переживал расставание, как с тем же квестором Проклом, который и умер-то на несколько дней раньше Юстина.

За столом для совещаний сидели ещё несколько новых чиновников, которых приблизил к себе новый император.

Юстиниан пригласил Велисария к столу, указав на стул рядом с Гермогеном.

Велисарий прошёл туда с Прокопием, сел, поздоровался за руку с Гермогеном. Оба они хорошо знали друг руга, перекинулись парой слов…

Юстиниан косо глянул на них. И они перестали шептаться.

– Я назначаю тебя стратегом Востока, – сказал Юстиниан Велисарию. – И приказываю построить крепость в местечке Миндус, у самой персидской границы, по левую сторону, если идти в Нисибин!.. Документы о твоем назначении и о строительстве крепости подписаны. Получишь их вот у него, – показал он на своего секретаря. – Всё понятно?

– Да, мой господин! – ответил Велисарий.

Затем, решив ещё несколько мелких, но неотложных государственных дел, Юстиниан распустил совет.

Из дворца Велисарий и Гермоген уходили вместе. За ними же поплёлся и Прокопий.

Когда-то Гермоген был советником у Виталиана, мятежного консула.

– Ну и каким он был? – поинтересовался Велисарий. – Много говорят о нём, но похоже на вымысел героя!

– Не скажи! Он действительно был талантливым полководцем!..

Эта ревность к успеху других задела Велисария, и он постарался скорее проститься с Гермогеном.

Пожелав Велисарию удачи со строительством крепости, Гермоген тоже заспешил к себе домой: свернул на какую-то улицу, где, по-видимому, жил, и скрылся там.

* * *

Велисарий собрал достаточное количество рабочих, переправил их на место стройки и стал спешно возводить крепость.

Вскоре крепость поднялась довольно высоко. Так что персы заметили её со своей стороны границы. Большой конный отряд их подъехал к границе, остановился вдали… Они стали кричать, протестуя.

– Не стройте больше!.. Мы разрушим её! – донеслось с их стороны…

Так продолжалось несколько дней, и с каждым днём на стороне персов отряды всё прибывали и прибывали.

Велисарий послал сообщение об этом императору.

И Юстиниан направил ему на помощь войско, так что с обеих сторон вскоре собрались большие силы. И столкновение стало неизбежным.

Персов было намного больше, и в развернувшемся сражении они буквально опустошили ряды ромеев, многих же взяли в плен. После этого они срыли до основания крепость.

Велисарий вернулся в Константинополь. Юстиниан ничего не сказал ему об избиении его легионеров, назначил его на следующий год стратегом Востока, приказал ему собрать большое войско и наказать персов.

С этим войском Велисарий пришёл в крепость Дара, куда вслед за ним прибыл от василевса и Гермоген.

И вечером он заявился в палатку к Велисарию.

– Здорово! – поздоровался он сначала с Велисарием.

– Привет! – сунул он также руку Прокопию, который теперь частенько, как секретарь, обитал в палатке у Велисария или был поблизости от него.

Гермоген же обращал на себя внимание своей необычной одарённостью, к тому же в нём смешалась кровь неизвестных племён.

– Да нет – он гунн! – говорил обычно Велисарий о нём шутливо. – Виталиан-то много лет жил на Данубии, знал там многих гуннов!.. По дружбе Гермоген и прилепился к нему!..

Гермоген же говорил, что его мать была из скифского племени, а отец был действительно гунном…

Придя сюда, их войска стали устраиваться лагерем на обломках крепости Дара.

Тем временем василевс послал патриция Руфина к персам, но велел оставаться в Иераполе у Евфрата, пока он не даст ему знать, что можно идти к персам на переговоры.

Утром, на восходе солнца, Прокопий зашёл в палатку Велисария. Тот уже встал и, наскоро перекусив, собирался бежать куда-то по делам в крепости.

– Слухи идут, что будет мир! – сказал Прокопий.

– Это распространяют персы! Так они поступают всегда, чтобы усыпить бдительность противника!.. Вот увидишь – будет война!.. И к сражению надо готовиться…

На совете архонтов он уже дал распоряжение укрепить подступы к крепости. Разработали и схему укреплений с ловушками, которую предложил Гермоген.

– Вырыть многоколенный ров перед крепостными воротами на небольшом расстоянии… Да, да! – буркнул Гермоген. – Вот такой должен быть ров! – быстро начертил он на песке палочкой.

– Хорошо! – согласился Велисарий. – А наши силы распределим таким образом!

Он начертил перед рвом ряды кавалерии гуннов во главе с Суникой, за рвом же, с левой стороны и правой, – фаланги кавалерий архонтов Иоанна и Вуза.

– А мы с тобой, – обратился он к Гермогену, – поставим свои фаланги пехоты дальше, почти у самых ворот крепости!..

Уточнив ещё кое-какие детали расстановки сил перед сражением, с этим планом согласились все остальные архонты.

– Персы же располагают свою армию в линию фалангами в несколько рядов вглубь. И не утруждают себя никакими ухищрениями! – закончил совещание Велисарий, уверенный, что персы так и поступят сейчас.

* * *

Вскоре пришли персы, не менее сорока тысяч всадников и пехоты.

Велисарий, сравнив свои силы в двадцать пять тысяч воинов, покачал головой. Больше взять войска было неоткуда. Придётся хитрить…

Персы расположились лагерем в местечке Аммодий, в двух милях от крепости Дара.

Прошло совсем немного времени, и к ромеям, к их траншеям и выстроившимся всадникам в переднем строю, прискакал гонец от персов и передал Велисарию, что их командующий Мирран велел ему, Велисарию, приготовить баню, поскольку завтра ему угодно будет в ней помыться.

Велисарий и Гермоген ухмыльнулись на такие штучки персов, затем приказали войскам готовиться к сражению.

– Завтра сражение! – полетело по войску…

На следующий день, на восходе солнца, когда персы двинулись на них фалангами, ромеи построились у многоколенного рва, как было намечено на совете архонтов.

Но, не доходя до ромеев близко, фаланги персов остановились.

– Почему они не начинают? – спросил Прокопий своего начальника.

– Рассматривают наше необычное построение и гадают – нет ли в этом какой-нибудь ловушки…

И так стояли они, персы и ромеи, долго… Уже день начал клониться к вечеру.

В это время Прокопий заметил, как от основной массы персов отделился небольшой отряд всадников и устремился на правый фланг ромеев… Ромеи несколько подались назад… Персы же не стали их преследовать, остановились.

– Боятся окружения, – процедил рядом с ним Велисарий.

Прокопий же увидел, что отступившие ромеи кинулись на эту кучку персов. Персы повернули и удалились рысью назад к своим фалангам.

Вернулись на своё место и ромеи.

Прокопий впервые участвовал в сражении, хотя и как секретарь Велисария. И в этот день он впервые увидел поединок, сшибку один на один двоих, на виду у обоих войск.

Какой-то молодой перс, задиристый и нахальный, подъехал совсем близко к ромейскому войску и стал вызывать желающего на поединок… Прошло достаточно времени, но никто не отваживался на это из ромеев… Со стороны же персидских фаланг послышались издевательские насмешки, презрительные выкрики…

Но вот из рядов ромеев выехал молодой человек, с виду не похожий на легионера.

– Это же Андрей! Учитель гимнастики! – удивился Велисарий. – Он руководит одной из палестр[68] в Византии!.. Кто ему разрешил-то?..

Тот же, учитель гимнастики, опередив перса, с чего-то замешкавшегося, поразил его копьем в плечо… И перс свалился с коня на землю… Андрей соскочил с коня, подбежал к нему и заколол его ножом.

– Вот это да! – воскликнул рядом с Прокопием Велисарий.

На стенах крепости и по всему ромейскому войску пронёсся вопль восторга.

На персидской же стороне установилась тишина… Пытаясь отыграться, они послали на стычку своего другого бойца. Теперь с их стороны выехал рослый боец, уже в годах, с сединой, видно было, что опытный и неимоверно сильный…

Пренебрежительно помахивая плетью, которой он погонял коня, он подъехал к ромейскому войску, стал вызывать на бой желающего сразиться.

Против него выехал всё тот же учитель гимнастики… И вот они, горячась, с копьями наперевес, устремились друг на друга. Их копья ударились о броню, отскочили назад, а кони, столкнувшись друг с другом, упали и сбросили всадников… Пока перс, громадный ростом и неповоротливый, поднимался с земли, учитель гимнастики уже был рядом с ним, пихнул ногой его, уже поднимающегося, опрокинул на землю и убил.

И даже Велисарий после такого не смог сдержать эмоций и завопил что-то… А как кричали и буквально вопили ромеи в войске и на стенах крепости…

Уже наступили сумерки, и фаланги персов ушли в Аммодий.

Прокопий же, отыскав того гимнаста в толпе воинов, обнял его, и так, вместе с ним что-то крича от восторга, они скрылись в крепости.

На следующий день к персам присоединилось ещё десять тысяч воинов, вызванных ими из Нисибина.

Велисарий и Гермоген не на шутку обеспокоились этим и отправили Миррану послание:

– «Наиважнейшим благом является мир, в этом согласны все люди, даже недалёкие умом. Поэтому тот, кто нарушает его, выступает главным виновником несчастья не только для соседей, но и для своих соотечественников. Ты же в то время, как между ромеями и персами царило полное согласие, решил двинуться на нас войной безо всякой причины, несмотря на то что оба государя стремятся к миру».

Мирран, ознакомившись с доставленным к нему посланием ромеев, ответил на него:

– «Возможно, я исполнил бы эту просьбу, убеждённый посланием, если бы оно исходило не от ромеев. Вы легко даёте обещания, а когда дело доходит до исполнения, для вас это оказывается трудным и безнадёжным, даже если вы подтвердили договор клятвами…»

И вновь Велисарий и его соратники написали Миррану:

– «Не следует, славнейший Мирран, поддаваться высокомерному хвастовству и укорять своих соседей в том, что к ним не относится. Мы сказали, что Руфин прибыл в качестве посла, он находится недалеко. Об этом ты сам скоро узнаешь. Если вы так стремитесь к войне, то мы выступим против вас с помощью Бога: мы уверены, что Он поможет нам в опасности».

Мирран опять ответил на это:

– «И мы вступаем в бой не без помощи наших богов, с ними мы пойдём на вас, и я надеюсь, что завтра они введут нас в Дару».

Когда Велисарий и его соратники прочитали это письмо, они стали готовиться к сражению.

Персы уже построились в фаланги, и перед ними стал разъезжать на коне Мирран и что-то говорил, говорил им… Затем, закончив говорить, он повёл их в сторону ромеев.

Велисарий и Гермоген тоже вывели своих воинов за стены крепости, построили их, сказали им ободряющие слова.

– Персы отнюдь не непобедимы! Они не бессмертны! В этом вы убедились вчера!..

Прокопий, заметив, что персидские фаланги идут не останавливаясь, быстро приближаются, тихо сообщил об этом Велисарию, который в запале выступления не обращал на это внимания.

Глянув туда, в сторону персов, Велисарий спешно приказал всем подразделениям выстроиться у многоколенного рва, как было накануне.

Все быстро заняли свои позиции.

К этому времени персы подошли уже близко, построились во фронт, своими обычными рядами в глубину фронта, чтобы задним сменять передних, когда те устанут.

– Бессмертных нет! – сообщил Прокопий Велисарию, не увидев в рядах фаланг наиболее боеспособные части персов.

– Они берегут их на решающий удар! – сказал Велисарий. – Молодец! – похвалил он Прокопия. – Смотри вокруг и докладывай сразу же, если заметишь что-нибудь странное!

К Велисарию подскакал в это время архонт Фара.

– Велисарий, оставаясь здесь со своими герулами[69], я не смогу причинить персам большого вреда! Разреши нам спрятаться вон за тем холмом! Когда персы вступят в сражение, мы ударим им во фланг оттуда!

Велисарий согласился с ним, и Фара ускакал с герулами к тому холму.

До середины дня ни те ни другие не начинали боевых действий. А вот после полудня сначала вступили в дело лучники… И тучи стрел, казалось, закрыли небо… Когда же эти тучи рассеялись, воины задействовали копья и всё чаще пошли схватки врукопашную, с одними только мечами.

В это время триста герулов во главе с Фарой, спустившись с холма, оказались в тылу у персов и ударили по ним. Персы не ожидали такого, побежали и тут же были уничтожены, так как Велисарий и Гермоген, соединив вместе все находившиеся здесь свои войска, учинили им страшное избиение…

Спаслись только те, что с трудом добежали до своей фаланги.

Велисарий и Гермоген дальше не преследовали их.

– Прокопий, оставь, не надо! – велел Велисарий, опасаясь как бы его молодой ещё секретарь, увлёкшись горячкой боя, не попал в беду.

Между тем Мирран незаметно перевёл на левый фланг большое число своих воинов, в том числе и бессмертных. И они стремительно бросились на стоявших против них ромеев. Те, не выдержав натиска, побежали. Нападая на персов, они разрезали их отряды надвое… Большинство персов оказалось у них с правой стороны, немногие остались с левой. В числе этих немногих случайно оказался и тот Варесман-одноглазый, который нёс знамя. Напав на него, Суника, вождь гуннов, выбил копьём у него из рук знамя. Те персы, которые первыми преследовали ромеев, заметив, в какую беду они попали, повернули назад и пошли на ромеев. Но тут они попали под перекрёстные удары ромеев… Убегавшие ромеи, сообразив, что происходит, повернулись против них… Увидев лежавшее на земле знамя, персы во главе с Варесманом-одноглазым бросились на находившихся там ромеев. Те встретили их удар. Первым Суника убил Варесмана и сбросил его с коня… Заметив, что Варесман убит, персы, больше не думая о защите, бросились бежать…

Этим сражением закончилась так называемая Первая персидская война. Было подписано заключительное соглашение о мире, известное как Вечный мир. Среди других пунктов соглашения был пункт и об иберийских беженцах в Константинополе. Они могли выбирать: или оставаться там, или возвращаться в их собственную страну. Многие возвратились, но не менее было тех, которые, не доверяя персам, остались в Византии. Король Гурген, его семья и дворовые предпочли остаться в Константинополе и никогда не возвращаться в свою страну.

* * *

Военные действия закончились, наступило мирное время для ромеев. Правда, дипломаты всё ещё работали над соглашением.

Подошла весна. В крепости Дара шумно суетились легионеры со своими хозяйственными делами. У всех было приподнятое настроение.

Велисарий получил приказ Юстиниана сдать командование армии Гермогену, а самому прибыть в Константинополь.

Он так и сделал: подписал указ о передаче командования.

– Командование сдал! – поставил он жирную подпись под документом, передал указ Гермогену.

Тот поставил свою подпись под указом:

– Армию принял!..

Они ударили по рукам, обнялись на прощание, пожелали друг другу удачи.

Велисарий, покинув палатку Гермогена, ушёл в свою палатку, чтобы собрать свои вещи. За ним притащился и Прокопий.

– Ты поедешь со мной! У императора назначен приём! – сообщил Велисарий ему. – Да не волнуйся ты! Теперь всё будет в порядке!.. Ха-ха! – рассмеялся он над своим молодым секретарём.

Он походил по палатке, к которой привык за два года этой военной кампании. Сейчас же она показалась ему чужой.

– Пока будешь жить у меня в Константинополе! – сказал он Прокопию.

Прокопий расплылся в радостной улыбке. За годы войны с персами он привязался к Велисарию и сейчас был рад, что едет с ним в столицу.

Велисарий уезжал в столицу с большой свитой своих телохранителей, забирал он с собой и несколько сотен копьеносцев, опытных воинов, закалённых уже в битвах с персами.

Когда они приехали в Константинополь, император Юстиниан не стал тянуть с приёмом их. Уже через день им была назначена аудиенция во дворце.

У входа на территорию дворца, у портика, их уже ожидала стража из схолариев, предупреждённые о вызове к императору знаменитого стратега Востока Велисария. И схоларии, пропуская Велисария, с восхищением глядели на него, уже ставшего знаменитостью.

Начальник схолариев проводил их до дверей рабочего кабинета императора.

Схоларии, стоявшие у дверей кабинета, отдали честь стратегу, распахнули двери кабинета перед ним и его спутником.

Начальник схолариев, войдя впереди них в кабинет, громко объявил о прибывших:

– Ваше величество, стратег Востока Велисарий и его секретарь к вашим услугам!..

Он отступил в сторону, пропуская Велисария и Прокопия вперёд, к императору, который уже поднимался из-за своего рабочего стола.

Сделав два шага навстречу явившимся, Юстиниан остановился, добродушно улыбаясь и протягивая для пожатия руку Велисарию.

Велисарий быстрым шагом подошёл к императору, пожал протянутую руку, слегка с достоинством кивнул головой в знак почтения.

За ним, когда он отступил в сторону, к руке императора подошёл и Прокопий.

Юстиниан пригласил их за письменный стол, сел напротив них, стал расспрашивать о персах, их вооружении, настрое на сражениях, что можно ожидать от них ещё, несмотря на то что был заключён Вечный мир.

Велисарий коротко и чётко отвечал. В конце же он заметил, что персы никогда не держат слово, способны на обман, поэтому с ними надо быть всегда настороже. Для этого нужно держать на востоке армию, хотя бы и небольшую.

– И обязательно восстановить все разрушенные крепости!.. Построить ещё несколько. Там же, на границе, вдоль Евфрата…

Юстиниан остался доволен этой встречей и тем, что услышал от стратега, бывшего когда-то у него оруженосцем.

Затем он щедро наградил их за мужество в войне, за удачно проведённую военную кампанию.

В конце приёма он пригласил их за стол в обеденном зале, угостил вином.

На этом приём был завершён. И Велисарий с Прокопием удалились из дворца.

* * *

Отдыхая после военных тягот, Велисарий и Прокопий наслаждались мирными занятиями, ходили на тот же ипподром.

И так продолжалось полгода, до середины января 532 года, когда в столице внезапно полыхнул мятеж городских низов, из соперничавших партий, прасинов и венетов, поддержанных городской беднотой.

Велисария срочно вызвали во дворец. Пробираясь туда со своими телохранителями, он видел, как горели храмы и дворцы… Было похоже, что город находится в руках неприятеля… Уже полыхал и рушился прямо на глазах храм Святой Софии, фермы Зевксиппа… Вдали, где-то на других улицах, горели дома знатных людей и храмы… Повсюду метались массы людей, безумствуя и крича «Ника!»[70], поджигая и разрушая всё на своём пути…

Когда Велисарий добрался до дворца, тот был похож на осаждённую крепость.

Во дворце он предстал перед Юстинианом и Феодорой. И они сообщили ему, из-за чего всё началось. Какого-то мятежника власти города приговорили к смерти, и когда его повели в тюрьму, то прасины и венеты, объединившись, напали на тюрьму, освободили того мятежника, выпустили из тюрьмы всех, кто там находился, убили охранников…

– И в городе начались погромы, – спокойным голосом рассказывал Юстиниан. – Толпа уже провозгласила императором Ипатия, племянника Анастасия, притащила его на ипподром и усадила на Кафизме в кресло императора…

Он сообщил ещё кое-какие мелкие подробности, попросил Велисария пойти на ипподром, узнать ситуацию с солдатами, с той стороны охранявшими дворец, и, вернувшись сюда, доложить обо всём увиденном.

Уходя из дворца, Велисарий понял по суете, которая там стояла, и по виду приближённых императора, что идёт подготовка к бегству на ту сторону Босфора на галерах, которые уже, возможно, стоят за дворцовыми стенами, в порту Вуколеон.

Выйдя из дворца, он пошёл к ипподрому со своими телохранителями и солдатами, которые прибыли с ним из крепости Дары.

– Прокопий, не отставай, если хочешь остаться живым! – бросил через плечо Велисарий своему советнику, едва поспевающему позади него среди воинов, чеканивших шаг тяжёлыми башмаками, подбитыми железными скобками.

У ипподрома он хотел было идти прямо к Ипатию, к трону василевса на Кафизме. Подойдя к ближайшему строению, он стал кричать солдатам, там находившимся, чтобы открыли ворота ипподрома, поскольку он идёт арестовать узурпатора…

Но солдаты не отвечали оттуда… Он понял, что они не откроют ворота, выжидают, кто возьмёт верх… Вернувшись к василевсу, он стал уверять его, что всё потеряно.

– Если даже солдаты думают о перевороте! – сокрушённо развёл он руками.

Юстиниан приказал ему идти к Халке.

– Там пропилеи[71], парадный вход на ипподром, он всегда открытый!

Велисарий ушёл от императора.

С трудом, не без больших опасностей и усилий пробираясь через развалины и полуобгоревшие строения, он добрался до пропилей Халки со своими солдатами, вышел на край ипподрома.

Он сначала подумал было напасть на Ипатия, сидевшего на Кафизме в окружении телохранителей…

Но затем он решил, что следует сначала разогнать толпу, которая стояла на поле ипподрома – бесчисленное скопление людей, столпившихся в беспорядке. Обнажив меч и приказав сделать то же самое своим солдатам, он с криком устремился на толпу.

Толпа подонков, поджигателей, грабителей и убийц побежала, завидев несколько сот воинов с Велисарием во главе, одетых в латы с обнажёнными мечами, опытных на бою, безо всякой пощады поражавших мечами… Раздались истошные вопли…

В это время к ипподрому подошёл с солдатами Мунд, магистр Иллирики. Догадавшись по крикам, что Велисарий уже действует, он тотчас устремился со своими солдатами на ипподром через вход Некра, «Мёртвый». Ипатиевы мятежники попали в клещи и были нещадно перебиты.

Ипатия стащили с трона и вместе с Помпеем отвели к Юстиниану. Тот же велел заключить их под стражу.

И весь следующий день вывозили на повозках с ипподрома убитых, вывезли более тридцати тысяч. Такое количество их ужаснуло даже бывавших в сражениях. В тот же день солдаты убили Ипатия и Помпея, а тела их бросили в море.

Так закончился для Велисария и Прокопия январь 532 года.

Глава 11. Амалазунта

Магистр оффиций Кассиодор, улучив минуту, когда Амалазунта просматривала документы, которые он принёс ей на подпись, обратился к ней:

– Ваше величество, в сложившейся в королевстве ситуации не следует ли провести ряд политических мер на укрепление доверия между коренным населением и остготами?..

Кассиодор был верным её помощником и постоянным советником. Он преклонялся перед её решительной находчивостью и торжественностью в речах.

Амалазунта подняла на него глаза, долго и внимательно смотрела, о чём-то размышляя.

– А вы правы. Подготовьте предложения. На следующем совете рассмотрим их.

Кассиодор тщательно подготовился к заседанию совета. И когда королева дала ему слово, он стал зачитывать свои предложения:

– «Установить правительству равенство в правах остготов и римлян! При этом требовать от них взаимных клятв верности!.. Единственным преимуществом остготов является сохранение за ними права носить оружие и выполнять военную службу… Расширить права и привилегии сенаторов и высшего духовенства. Им даётся право подавать просьбы и апелляции лично остготскому королю… Половина сенаторов должны происходить из среды самых знатных и образованных римлян… Остготы не допускаются в число сенаторских лиц…»

Закончив зачитывать документ, он положил его перед королевой, отошёл от стола и сел за свой столик магистра оффиций.

Обсуждение этих предложений было бурным и долгим. Наконец они были приняты большинством королевского совета, в основном теми, кто поддержал королеву в начинании изменить отношения между остготами и жителями Италии.

Группировка же высших военных остготов промолчала, угрюмо взирая на королеву. Так же молча они покинули в конце заседания королевский совет.

Но на этом Амалазунта не остановилась. Умная, решительная и тщеславная, она понимала и видела истоки враждебности жителей Италии к остготам в ошибках своего отца. И она стала исправлять их. Первым делом она вернула детям Симмаха и Боэция имущество, конфискованное у их отцов.

– Вы пока формируетесь характером нашего дедушки! – обратилась она затем ко всем жителям королевства от имени своего сына Аталариха. – Вы охотно повинуетесь и законам, и судьям… Наши враги окончательно побеждены нашими низкими налогами, поскольку у таких налогов, которые защищает абсолютная власть, не может быть успешных противников!..

Она заняла апартаменты своего отца, рабочий кабинет тоже и там просиживала долгими вечерами, разбираясь с ворохом дел, свалившихся на неё, как на правительницу государства. У неё были советники, секретари, помощники, если требовалось что-то выяснить, что она не знала, или появлялась необходимость узнать и разобраться в том.

Её кабинет был всегда открыт для деловых встреч и посетителей.

– Ваше сиятельство, у меня к вам просьба, – обратился к ней как-то референдарий Киприан. – Назначить моего брата Опилиона главой комита священных щедрот. Человек он верный вам, как и я в прошлом верно служил королю Теодориху!..

Амалазунта вспомнила, что он был главным обвинителем Боэция. И она согласилась.

– Хорошо. Вас же я возвожу в сан патриция!.. Вскоре освободится должность магистра оффиций, которую сейчас занимает Кассиодор. И такой человек, как вы, вполне подойдёт для неё. А Кассиодора ждёт другое назначение!..

В один из дней, когда должен был состояться очередной королевский совет, большая группа высших военных рано собралась в дворцовой палате.

Амалазунта, как обычно, появилась там с Аталарихом, прошла с ним к трону, села в своё кресло, он сел в своё.

Из-за стола поднялись три военачальника – Питца, Аринер и Бедеульф, прошли к трону и передали секретарю королевы письмо.

– Это наше требование, чтобы король Аталарих забросил науки по римскому образцу и предался военным упражнениям в кругу сверстников из числа знатных остготских юношей. Так, как принято у остготов для воспитания будущих воинов! – сказал Питца от имени всех военачальников.

Амалазунта побледнела… Сейчас у неё был выбор: отказать этому наглому нажиму либо подчиниться ему… Если она откажет, то не исключено, что её жизнь не будет стоить и драхмы… Она знала этих людей…

– Не тебе это решать! – в резкой форме крикнул ей со своего места военачальник Ибба.

– Женщина, ты должна сложить царскую власть! – прямо в лицо заявил ей также и сайон Алиульф.

Это было для неё, Амалазунты, оскорблением. Она боялась презрения остготов из-за слабости своего женского пола и сразу же терялась, когда ей напоминали об этом.

И она, сжав зубы, вынуждена была уступить.

В этот день совет прошёл вяло и закончился быстро.

Аталарих же вскоре попал под влияние остготской «национальной» партии. Его там быстро обработали, и он перестал подчиняться матери. Он стал пить, как и все молодые остготы, завёл себе наложницу…

– И это в четырнадцать лет! – ужаснулась она, видя, как он стал быстро худеть. – Грубый, ругается!.. С его-то здоровьем! Он от рождения был слабым…

Но этим дело не ограничилось. Против неё остготская знать вскоре составила заговор.

Об этом ей доложил Киприан, всё ещё референдарий, в обязанности которого входило выявлять такие заговоры.

Когда же она попросила его назвать фамилии зачинщиков, то Киприан сначала оглянулся вокруг, затем прошептал ей на ухо имена троих влиятельных вождей.

– Хорошо, спасибо, Киприан!.. Но держи язык за зубами!

Волевая, хитрая и находчивая, она ясно видела, что с оппозицией ей не справиться. Можно только удалить из столицы тех трёх главарей, которых назвал Киприан. И она приказала им отправиться к границам Италии для защиты Остготского королевства. Но не в одно место всем, а подальше друг от друга.

Но вскоре её люди донесли ей, что это мало помогло, те главари всё равно связываются друг с другом и с сообщниками в столице… И она известила тайно императора Юстиниана о своём намерении покинуть Италию и искать защиты в Византии. Юстиниан, узнав о решении Амалазунты, охотно гарантировал ей безопасность. Готовясь к бегству, она отправила на корабле в Диррахий[72] с верными ей людьми царские сокровища рода Амалов. Доведённая до отчаяния, она выбрала среди остготов несколько наиболее преданных ей и энергичных людей и поручила им убить вождей заговора. И вожди были убиты, движение обезглавлено, опасность устранена. Королевские сокровища по её приказу возвратили в Равенну.

И она решила ещё более упрочить свой союз с той частью римских аристократов, которые уже доказали свою преданность дому Теодориха, и назначила префектом претория Остготского королевства своего советника Кассиодора. Другие римские аристократы тоже получили назначение на высокие государственные должности.

Глава 12. Война с вандалами

Весной 533 года василевс Юстиниан вызвал во дворец Велисария и его советника Прокопия.

Секретарь василевса встретил их в портике при входе на территорию императорского дворца, проводил до Хрисотриклина, открыл перед ними дверь, вошел с ними туда и объявил их:

– Магистр Востока Велисарий и его советник Прокопий из Кесарии!

Затем он вышел из палаты и плотно закрыл за собой дверь. Это означало, что сейчас будет заседать тайный совет, и никто бы не мог подслушать, о чём там будут говорить.

Юстиниан указал Велисарию и его советнику на места за столом, которые они и заняли в ряду с архонтами, уже сидевшими там.

Выждав, пока установится тишина, он кратко изложил, какая операция предстоит в этом году:

– В королевстве вандалов свергнут король Ильдерих, наш союзник и вассал!.. Королём стал Гелимер, объявивший независимость королевства!.. И это даёт нам повод вмешаться в дела королевства вандалов!.. На тебя, – показал он рукой на Велисария, – возлагается проведение военной операции по свержению Гелимера, вернуть королевство под наше управление! При удачных обстоятельствах доставить сюда, к нам в столицу, этого непослушного Гелимера как пленного!..

Он посмотрел на Велисария, обвёл взглядом всех архонтов, которые будут участвовать в этой экспедиции.

– Вам всё понятно?..

– Да, мой господин! – ответил за всех Велисарий.

– По всем финансовым вопросам обращайтесь к Иоанну Каппадокийскому, финансисту дворца! – указал Юстиниан ему. – Он выделит деньги на экспедиционные расходы!..

Он продолжил наставлять Велисария дальше.

– К середине лета вы должны быть готовы к походу! Флот, матросы, легионеры, припасы на время морского перехода до Карфагена!.. Задержки с выходом кораблей не должно быть ни на один день!.. За это отвечаете, как обычно, вы, господин магистр! – сухим голосом, не терпящим возражений, приказал он. – Со всеми затруднениями при организации экспедиции обращайтесь немедленно ко мне!

Успешные военные действия Велисария с персами и Вечный мир, заключённый с ними год назад, позволили теперь Юстиниану сосредоточить все силы на войну с вандалами, с королём Гелимером. На это его подтолкнуло последнее письмо Гелимера. К нему он обратился с посланием: не нарушать божеский закон, сохранить жизнь королю Ильдериху… Но в ответ получил дерзкое письмо:

«Царь Гелимер царю Юстиниану! Не насилием захватил я власть, и ничего безбожного по отношению к моим родственникам мной не совершено. Ильдериха, замыслившего совершить переворот против дома Гейзериха, лишил власти вандальский народ. Меня же призвало к власти время, согласно закону о праве старшинства. Хорошо бы, чтобы каждый занимался управлением своей собственной страной и не брал на себя чужих забот. Так что и тебе, имеющему собственное царство, не пристало вмешиваться в чужие дела. Если ты хочешь нарушить договор и идти против нас, мы встретим вас всеми силами, какие только у нас есть, призывая в свидетели клятвы, данные Зеноном, от которого ты принял царство и владеешь теперь им!..»

И это письмо разозлило его…

И вот сейчас, на этом совете, решались вопросы формирования войска для похода на Карфаген: десять тысяч пеших, пять тысяч всадников из регулярных солдат и из федератов. Были назначены командующие федератами: Дорофей, стратиг войск в Армении, и доместик[73] Соломон, помощник в войске Велисарию.

Здесь же были ещё архонты: Киприан, Алфия, Иоанн, Маркелл и Кирилл.

– Конницей командуют Руфин и Эган, – стал уточнять Юстиниан. – А ещё Варват и Папп!.. Пехота поступает под начало Ктеана, Терентия, Заида, Маркиана и Сараписа… Валериан и Мартин присоединятся к вам в Мефоне[74] со своими людьми… Иоанн из Эпидамна[75] будет стоять во главе всех архонтов пеших войск!..

Прокопий знал всех архонтов. Из них только один Соломон был родом с Востока, из города Дара, памятного ему по сражениям с персами. Эган был родом гунн. Остальные архонты почти все были из Фракии, земляки Велисария. Еще были четыреста герулов[76] под командой Фары, с которым у Прокопия сложились дружеские отношения ещё в войне с персами. И ещё шестьсот конных стрелков из племени массагетов[77]. Ими командовали Синний и Вала, одарённые, храбрые и жёсткие.

– Для этого войска требуется пятьсот кораблей! – стал пояснять расходы Иоанн Каппадокиец. – На эти корабли нужно тридцать тысяч гребцов! Набираем из ионян и египтян, а также киликийцев. Да ещё нужно не менее девяноста дромонов[78]…

Сообразив, что перебил императора, он замолчал.

Прокопий метнул на него язвительный взгляд из-под бровей, стараясь сделать это незаметно.

Но это не укрылось от Велисария: он знал его ненависть к этому финансовому советнику василевса, толкнул его легонько в бок локтем, чтобы не задирался…

О нём у них с Прокопием уже был как-то разговор.

– Ну и что – худородный выскочка! – парировал он, когда Прокопий указал, что Каппадокиец малограмотный, а сумел подняться до самых высоких должностей и званий.

Продолжил он язвительно:

– Василевс держит его при себе за острый ум и способность найти выход из любого, самого сложного положения! – парировал в конце того неприятного разговора Велисарий. – А не за образованность и хорошие манеры!.. И давай закончим на этом!..

Юстиниан посмотрел доброжелательно на Каппадокийца, сообщил, что начальником над всеми этими кораблями назначает Калонима из Александрии, помощником же Каппадокийцу эпарха Архелая, заведовать расходами армии.

Затем он повернулся в сторону Велисария, своего когда-то телохранителя.

– Главнокомандующим же над всем экспедиционным корпусом я утверждаю Велисария! – торжественно объявил он. – И вручаю тебе грамоту! – благодушно улыбнулся он ему. – Она даёт тебе право поступать так, как ты сочтёшь нужным! И все твои решения получают такую же силу, как совершённые самим императором!

Он по-доброму пошутил:

– Эта грамота даёт тебе на время похода права царской власти!.. Действуй осмотрительно!

Он сделал знак: и его помощник подошёл к Велисарию и вручил ему грамоту с правами верховной власти на время экспедиции.

На этом он закончил совет:

– Всё, господа! Желаю уложиться в сроки с подготовкой экспедиции!

* * *

Юстиниан, готовя эту экспедицию, заранее послал письмо королеве Амалазунте с просьбой разрешить Велисарию закупать продовольствие в крепости Лилибей, на острове Сицилия. Амалазунта, получив его послание, распорядилась продавать Велисарию продовольствие и коней, Гелимера же не поддерживать.

– Ваше величество! – обратился к ней Кассиодор, когда явился к ней с документами, чтобы подписать их. – Позвольте я выскажу по этому поводу свою точку зрения!..

Она кивнула согласно головой.

– Как доходят тайные слухи, сейчас на вандалов выйдет с войском из Константинополя Велисарий. Разгромив Гелимера, он займёт всю Северную Африку!.. Затем он высадится в Сицилии. Заняв её, он переправится в Италию, пойдёт на Неаполь и Рим!.. И вы, так же как все остготы, окажетесь в большой опасности потерять государство короля Теодориха!.. Уже везде в Равенне и других городах оппозиция поднимает голову!..

Он замолчал, понимая, что к этому больше нечего добавить.

Амалазунта, широко открыв глаза, смотрела на него, чего-то ждала, бледная, была смущена. Она боялась оппозиции и тайно надеялась на помощь только империи, того же Юстиниана. И вот теперь услышала такое.

Кассиодор же видел, что королева-регентша оказалась с самого первого дня правления зажата между оппозицией и своими сторонниками.

Выслушав его, она поступила всё же по-своему: разрешила снабжать армию Велисария продовольствием в Сицилии.

* * *

В конце июня этого же 533 года из Византии вышел флот в шестьсот кораблей, на борту которых разместился экспедиционный корпус Велисария. Велисарий организовал всё точно в срок, как обещал василевсу. При нём снова был его советник Прокопий. Напросилась в эту экспедицию и жена Велисария, Антонина, женщина не только красивая, но и волевая, находчивая и смелая.

Ещё на выходе из Константинополя Антонина пристала к мужу с вопросами:

– Сколько времени мы пройдём на кораблях до Сицилии?

– Недели две! – ответил он.

– За две недели при такой жаре питьевая вода протухнет! И мы подохнем: либо от жажды, либо от тухлой воды! Так же будет и с продовольствием! Я предлагаю хранить воду в трюме корабля в стеклянных сосудах, зарытых в мокрый песок!..

– Умница ты у меня! Как придумала-то!..

А чтобы не сбиться с курса и не растерять по пути корабли, Велисарий разделил свой огромный флот на части, назначил над ними флагманов и приказал окрасить в красный цвет паруса флагманских кораблей. На корме же каждого из них укрепили на высоких шестах фонари, которые зажигали ночью. Так корабль Велисария и корабли флагманов были видны днем и ночью на значительном расстоянии. И вся эскадра следовала за ними, как послушный выводок утят за уткой.

Через две недели на горизонте показалась южная оконечность полуострова Калабрия, а за ним в дымке замаячила Сицилия.

Из предосторожности они выбрали глухое место на острове, высадились на берег.

Кругом всё было тихо, спокойно. Но эти тишина и спокойствие вызывали чувство тревоги.

– Возьми корабль и сплавай в Сиракузы, на разведку, – велел Велисарий Прокопию. – Разузнай там обстановку на острове, где сейчас войска вандалов! Знают ли они о нашем прибытии! Не готовят ли какую-нибудь пакость!.. В общем, не мне тебя учить, как в этом случае добывать сведения!.. Если кто пристанет к тебе, говори, что приехал закупать продовольствие. Об этом есть договор василевса с королевой Амалазунтой! Езжай, с Богом! – похлопал он его по плечу.

Приплыв в Сиракузы, Прокопий неожиданно встретился на местном базаре со своим земляком, с которым ещё с детства был дружен.

– О-о, Мефодий, какими судьбами оказался здесь? – воскликнул он, увидев знакомую физиономию.

– Дела, дружище, дела! – заулыбался тот. – Занимаюсь торговлей, уже давно поселился здесь!..

Прокопий стал расспрашивать его о том, что ему велел разузнать Велисарий.

– А ты спроси лучше моего слугу! – показал Мефодий ему на малого, стоявшего позади него. – Он только что вернулся из Карфагена. Плавал туда за товаром!

Слуга категорически опроверг слова Прокопия.

– Не-ет! В Карфагене нет никаких засад! Никто не слышал там, чтобы на них шёл какой-то римский флот!.. Все боеспособные вандалы отправились с Цазоном, младшим братом Гелимера, на остров Сардиния, в поход против узурпатора Годы!.. А Гелимер даже не помышляет о войне! Он оставил без защиты Карфаген и другие приморские укрепления! Сам живёт в городе Гермиона, он находится в Бизакии[79], в четырёх днях пути от моря. Так что можете плыть, не опасаясь никого, и приставать там, куда вас пригонит ветер!..

– Пойдём со мной в гавань, там у меня стоит корабль. По дороге расскажешь ещё подробности, – увлёк Прокопий за собой словоохотливого малого.

У Велисария этот слуга повторил свой рассказ. Велисарий обрадовался, похвалил Прокопия.

Запела войсковая труба, подавая сигнал к отплытию.

Быстро подняв паруса, они направились к островам Гавл и Мелита[80], к границе между Адриатическим морем и Тирренским. При подходе к островам поднялся сильный восточный ветер и снёс их корабли далеко на юг от Карфагена, к берегам Бизакии.

И там, в удобной лагуне, архонты собрались на совет к Велисарию на корабль, обсудили предложение о высадке на берег[81].

На берег первой высадилась пехота, затем спустили лошадей, перенесли оружие и всё остальное необходимое.

И сразу же на берегу закипела работа под присмотром архонтов: пехотинцы, матросы и даже конники-латники стали рыть ров, застучали топоры над частоколом, забивали и вязали между собой колья.

К ночи укрепление было закончено.

– Сегодня последний день августа, – напомнил зачем-то Прокопий начальнику.

– Вода!.. Вода! – услышали они в этот момент крики, разнёсшиеся по всему войску.

Все бросились туда, откуда кричали… Это было удивительно, так как кругом простиралась песчаная пустыня… Пресной воды в открытом источнике оказалось достаточно и для людей, и для лошадей и вьючных ишаков.

Велисарий распорядился оставить на каждом корабле для охраны по пять лучников, дромоны же расположить охранением вокруг флота, обезопасив так его от нападения.

От такого удачного начала воины взбодрились, закончили укреплять лагерь и, выставив стражу, провели спокойно ночь.

На следующий день Велисарий отобрал триста копьеносцев и, поручив команду над ними Иоанну из Армении, приказал ему идти впереди войска на расстоянии не менее двух миль[82]. Ему, Иоанну, он поручал особо важные операции, давно уже проверив его не только в военном деле, но и как своего придворного и честного.

– Если заметишь какое-либо движение со стороны неприятелей, сразу дай знать мне! Чтобы мы подготовились к сражению!..

Затем он обратился к командующим сотнями массагетов Синнию и Валу:

– Вы пойдёте слева от основного войска на таком же расстоянии, как Армянин с копьеносцами!.. Я же буду идти позади всего войска!..

Высказал он им и свои опасения, что Гелимеру уже донесли о высадке их экспедиционной армии здесь, в Ливии.

– Полагаю, что он идёт из Гермионы окольными дорогами за нами и вскоре нападёт! – сообщил он им такую возможность. – Поэтому будьте бдительны!..

К начальнику флота Калониму он послал гонца, дал указание идти вблизи берега, следуя за войском.

В таком порядке его войско вышло, проходило в день по десять миль, останавливаясь на ночлег лагерем, для безопасности укрепляя его.

* * *

Да, Гелимер уже знал всё это. И он сразу написал в Карфаген своему младшему брату Аммате, дал указание: убить Ильдериха и заключённых под стражей близких ему родственников. Затем привести в боевую готовность вандалов и всех жителей города.

– С тем, чтобы при подходе римлян к горам под Децимом[83] окружить их и уничтожить! – звенели металлом строки письма набиравшего силу владыки вандалов, уже вкусившего сладкий дурман власти.

Аммата выполнил его приказание относительно Ильдериха и его близких. Вооружил он и вандалов, стал ждать дальнейших указаний Гелимера.

Сам же Гелимер шёл следом за римлянами, не давая им пока обнаружить себя.

На очередную ночёвку, уже на подходе к Карфагену, Велисарий расположился, как всегда, в укреплённом лагере вблизи небольшого поселения. Для получения же сведений о вандалах он послал в разведку отряд всадников. В середине ночи этот отряд вернулся в лагерь, и начальник отряда доложил, что они столкнулись с вандалами, тоже рыскающими в разведке, завязали с ними скоротечную сшибку, затем оторвались от них.

– Гелимер проявил себя! Он уже тут, близко!..

Велисарий похвалил разведчиков за это известие. Теперь, зная, что Гелимер недалеко, идёт крадучись по их следам, чтобы не выдать себя, он понял, что тот боится их, римлян, и не знает их силы.

Утром он приказал Иоанну Армянину идти впереди войска, как и раньше, а массагетам двигаться на левом фланге. Послал он гонца с распоряжением и к Калониму: не приставать кораблям в Карфагене.

– Что делать дальше, я укажу! А пока держаться от города на расстоянии около двадцати миль!..

Снявшись с ночёвки, его войско двинулось дорогой всё туда же, к Карфагену.

В этот же день Гелимер приказал своему племяннику Гибамунду с двумя тысячами вандалов опередить остальное войско и двигаться по местности, расположенной слева, с расчётом, что Аммата придёт к Дециму из Карфагена, сам он, Гелимер, – с тыла, а Гибамунд – слева.

– Сойдясь вместе, мы без особого труда окружим римское войско!..

Аммата пришёл к Дециму с небольшим отрядом около полудня, когда римляне и войско Гелимера были ещё далеко от этого места. Основные же силы вандалов он оставил в Карфагене, приказав им быстрее двигаться к Дециму. И там, у Децима, он неожиданно столкнулся с отрядом Иоанна Армянина, схватился с ним, убил нескольких римлян, но был убит и сам.

Вандалы, увидев, что Аммата убит, побежали. В панике бегущие вандалы из отряда Амматы наткнулись на тех, что шли из Карфагена. И те повернули обратно, побежали вместе с ними.

Иоанн Армянин и его воины, преследуя бегущих вандалов, убивали всех, кто попадался им на пути почти до самых ворот Карфагена. Захватили они и несколько пленных, допросили их. И те сообщили обо всех распоряжениях Гелимера своему брату Аммате и Гибамунду.

Гибамунд же с двумя тысячами воинов явился на равнину Галон[84]… Место было пустынное, безлюдное… Там они столкнулись с массагетами и были все уничтожены.

В это время Велисарий тоже был на пути к Дециму. В четырех милях от Децима он устроил лагерь, укрепил его, собрал войско, выступил перед ним:

– Товарищи, впереди решительное сражение! И вся надежда на наше спасение в силе наших рук!.. Так покажите же своё превосходство над врагом!..

Он оставил свою жену Антонину и укрепление под охраной пехоты, с конницей же двинулся вперёд.

– Поехали! – сказал он Прокопию, садясь на коня. – Сначала испытаем в мелких стычках конницу вандалов! – стал он развивать задуманное Прокопию. – И только после того пойдём на дело всеми силами!.. Помнишь, как было с персами-то!..

Прокопий, покачиваясь в седле, пробурчал что-то вроде того, что там было одно, а здесь совсем иное…

Вперёд них ушли архонты федератов со своими воинами.

Сам же Велисарий с остальным войском и копьеносцами двинулся следом.

Когда федераты и их архонты оказались у Децима, они увидели убитых своих товарищей из отряда Иоанна Армянина, а рядом с ними тело Амматы и тела вандалов… Услышав же от местных жителей рассказ обо всём случившемся, они растерялись и не знали, куда им теперь податься.

И тут они увидели большую массу конных вандалов. Те, поднимая пыль, двигались дорогой по холмистой местности и не видели Велисария, идущего другой дорогой, но выскочили на них, на федератов, и оказались близко от них… И федераты стали отступать, достигли местечка недалеко от Децима, где находился Улиарис с восемью сотнями копьеносцев. Федераты обрадовались, полагая, что отряд Улиариса пойдёт с ними на вандалов. Однако, соединившись, те и другие побежали к Велисарию.

В это время Гелимер спускался с холма со своим отрядом вандалов. Оказавшись на равнине, он увидел труп брата, заплакал, с криками, стонами, стал царапать ножом себе щёки от горя и ненависти… Затем, немного успокоившись, он велел похоронить его с почестями и ещё долго сидел у могилы брата, склонив в печали голову, окружённый вандалами, не понимая, что упускает самое важное на войне – время…

Велисарий же, встретив своих бегущих, приказал им остановиться, привёл их в порядок, пристыдил, особенно же своего копьеносца Улиариса. Затем, узнав от них о смерти Амматы, о преследовании вандалов Иоанном Армянином и всё, что было нужно о местности и о неприятеле, он скорым маршем двинулся на Гелимера.

Вандалы, уже расстроившие свои ряды и неготовые к бою, не выдержали их нападения и бросились бежать, потеряв многих убитыми.

К ночи сражение закончилось. Вандалы бежали на равнину Буллы[85] по дороге, ведущей в Нумидию.

Отряд Иоанна Армянина и массагеты в сумерки вернулись к Велисарию в лагерь. Иоанн сообщил Велисарию, о чём рассказали ему пленные вандалы: об указаниях Гелимера своему брату Аммате и Гибамунду, сейчас уже покойниках.

Велисарий, узнав от него обо всём случившемся за этот насыщенный событиями день, сообщил архонтам о своих действиях. И все они вместе заночевали в пригороде Карфагена, в Дециме.

Прокопию же этим вечером хватило работы: он подробно записал всё, что рассказали архонты Велисарию и чем тот поделился с ними.

На следующий день пехота вместе с Антониной догнала Велисария, и все вместе отправились к Карфагену. Они подошли к нему поздно вечером и остановились на ночлег, хотя никто не мешал им сразу же войти в город.

«В Карфагене открыли ворота, повсюду зажгли светильники. И всю ночь город был ярко освещён, приглашая нас, – описал Прокопий очередной прошедший день войска Велисария в своём дневнике. – Оставшиеся же в городе вандалы укрылись в храмах, моля о помиловании»…

Но Велисарий не позволил никому входить в город из осторожности, как бы враги не устроили какую-нибудь пакость.

В тот же день корабли при попутном восточном ветре достигли мыса Меркурий[86].

На кораблях ещё не знали о том, что делает и где войско Велисария. Опасаясь идти дальше, Калоним приказал спустить паруса, послал гонцов на мыс Меркурий узнать последние новости. Местные жители сообщили им о сражении в Дециме. И корабли под бурные дружные вскрики гребцов поплыли к Карфагену, бросили якоря в гавани Стагнон[87], в пяти милях от Карфагена.

На следующий день Велисарий приказал всем, кто находился на кораблях, высадиться на берег, построил войско в боевой порядок, сел на коня и въехал верхом впереди войска в крепостные ворота Карфагена.

И там, в Главном городе с высокими роскошными домами из белого известняка, он сошёл с коня на площади перед королевским дворцом. Вслед за ним сошли с коней архонты. Он подождал их, когда они соберутся вокруг него, затем поднялся вместе с ними по ступенькам парадного крыльца, вошёл во дворец, прошёл в тронный зал и сел на трон Гелимера.

Архонты с шумом заполнили тронный зал дворца вслед за ним.

Время было уже около полудня. И Велисарий велел дворцовой прислуге накрыть столы в обеденном зале, где Гелимер обычно пировал со знатными вандалами.

Архонты его войска, смеясь и балагуря, расселись за столами. И прислуга стала подавать им изысканные блюда, приготовленные для короля вандалов, разливала вино, угождала во всём новым хозяевам Карфагена.

– Велисарий – твоя победа! – вскинули архонты кубки с вином в честь своего командующего.

И во дворце вандалов впервые за девяносто пять последних лет ещё долго слышались в тот день крики за столом во славу императора, магистра Велисария и римского оружия.

На следующий день Велисарий обошёл и осмотрел крепостные стены города. Разрушенные ещё при штурме Гейзерихом[88] и заброшенные, они выглядели жалко и, казалось, уже не стыдились показывать всем болячки своего израненного тела… И он нанял строительных рабочих, занялся восстановлением стен. И те вырыли вокруг укреплений города новый ров, вкопали в него заострённые колья, обнесли его частым палисадом.

Изложив в послании о том, что было сделано экспедиционным корпусом с момента высадки в Ливии, Велисарий отправил с этим посланием доместика Соломона к императору.

* * *

Цазон, другой младший брат Гелимера, прибывший с флотом на остров Сардиния, высадился в гавани Караналии. С первого же натиска он взял город, убил узурпатора Году, восставшего против вандалов и захватившего остров. И там ему сообщили, что в Ливию явился флот императора Юстиниана. Ещё не зная, что произошло в Ливии, он написал Гелимеру ободряющее письмо.

– Знай, что узурпатор Года, попав в наши руки, погиб, и остров снова, о повелитель вандалов и аланов, находится в твоей власти! По этому случаю устрой праздник победы!..

Храбрый Цазон, пылкий и сильный, стройный и белокурый, следующий по старшинству из братьев после Гелимера, подумав, добавил несколько заносчивых слов:

– Что касается римлян, осмелившихся явиться на нашу землю, их ожидает тот же конец, каким завершился их поход на наших предков!..

Он вручил письмо двум гонцам, велел доставить его Гелимеру. И те приплыли в гавань Карфагена. Легионеры схватили их и привели к Велисарию. Гонцы отдали ему письмо, сообщили о том, что он хотел от них узнать.

Сами же они были поражены увиденным, внезапными переменами.

Гелимер, бежав в панике со своими вандалами на равнину Буллы, стал собирать туда вандалов и тех маврусиев[89], которые относились дружески к нему.

Первым делом он послал одного из вандалов в Сардинию с письмом к своему брату Цазону. Посланник поспешил на берег моря, сел на торговое судно, приплыл к заливу Караналии и вручил письмо Цазону.

* * *

«Мой брат, остров Сардинию отнял у нас не Года, а некий рок, ниспосланный небом на вандалов! – изливал в письме панически свои мысли Гелимер. – Отняв у нас тебя и самых славных вандалов, он похитил сразу всё благополучие дома Гейзериха! Не для того, чтобы вернуть нам остров, ты уехал от нас, но для того, чтобы Юстиниан стал владыкой Ливии! Велисарий прибыл сюда с небольшим войском! И доблесть тотчас же покинула вандалов! Аммата и Гибамунд убиты, так как вандалы смалодушничали!.. Кони, верфи, вся Ливия и сам Карфаген уже в руках римлян! Вандалы бездействуют, променяв своих детей, жен, богатства на то, чтобы только не проявлять мужества…»

Цазон сообщил о письме своим воинам, и те были ошеломлены случившимся. Затем они по-быстрому сели на корабли, и на третий день их флот пристал к берегам Ливии на границе Нумидии. Оттуда они пешком добрались до равнины Буллы и там соединились с остальным войском.

Гелимер и Цазон бросились друг другу в объятия. Не говоря ни слова, они плакали, не стыдясь слёз, так же как воины, окружавшие их.

Успокоившись, Гелимер построил вандалов, их значительно поредевшие ряды, и повел их на Карфаген. Оказавшись поблизости от него, они разрушили водопровод, по которому шла вода в город. Простояв там некоторое время лагерем, они удалились, так как никто из города не выступил против них.

Городские укрепления не были ещё завершены. И Велисарий, считая преждевременно выступать против вандалов, сдерживал горячие головы.

– Стены завершим – вот тогда и выступим!..

Когда же стены были завершены, он построил всё войско на площади перед королевским дворцом.

– Римляне, не наставления хочу сказать я вам, сокрушившим недавно опасных врагов! – начал он свою речь. – Напомню лишь вам: если теперь вы будете действовать так же мужественно, как до сих пор, то для вандалов придёт конец их власти здесь, в Карфагене, провинции могущественного Рима, вашего Рима!.. У вас же не будет необходимости воевать дальше! – закончил он свою краткую речь обнадёживающим обещанием войску, уставшему от войны.

Затем он поручил копьеносцев Иоанну Армянину.

– Возьмёшь всех всадников и пойдёшь вперёд! – дал он ему указание. – Со мной останутся пять сотен всадников и пехота… Если представится случай, вступай смело в перестрелку с неприятелем!..

Сам же он на следующий день последовал за ним с оставшимся войском.

Римское войско застало вандалов стоявшими лагерем у Трикамара[90], на расстоянии семнадцати миль от Карфагена. Так, находясь друг от друга на значительном расстоянии, войска провели ночь.

На следующий день Гелимер приказал вандалам оставить детей, женщин и все драгоценности в центре лагеря, за укреплённым валом, созвал всех их.

– Не за славу теперь идёт у нас борьба и не за потерю власти! – сказал он им с дрожью в голосе. – Мы дошли до такого состояния, что если не победим римлян, погибнем сами, то оставим им наших детей и жён, всю эту страну и все богатства!.. А если кто из нас останется в живых, тому суждено будет испытать все ужасы рабства!..

После него Цазон обратился к тем, с которыми прибыл из Сардинии:

– Товарищи по оружию! Вы только что слышали речь короля, в которой он говорил, за что предстоит борьба!..

Затем Гелимер и Цазон стали выводить вандалов на сражение, выстроились вдоль берега какой-то мелкой речушки.

Римляне тоже приготовились к сражению, вышли на другой берег этой речушки, развернулись в боевой порядок.

И то и другое крыло войска вандалов занимали тысячники, командуя каждый своим отрядом. В центре же находился Цазон, в тылу выстроилось войско маврусиев.

Сам Гелимер объезжал все ряды, отдавал приказания, подбадривал воинов смело нападать на римлян. Ещё раньше он отдал приказ всем вандалам: не пользоваться в этом бою ни копьями, ни другим метательным оружием, а полагаться только на мечи.

Прошло немало времени, и, поскольку никто не начинал сражения, Иоанн Армянин, с согласия Велисария, отобрав немногих из своих воинов, перешёл речушку и напал на центр неприятеля.

Цазон встретил их здесь встречным ударом, затем начал преследовать.

Римляне, отступая, вернулись к своему войску. Вандалы же, дойдя до речушки, не решились переходить её.

Взяв больше копьеносцев, Иоанн Армянин напал снова на отряд Цазона. И вновь отражённый оттуда, он ушёл к римскому войску. И в третий раз, взяв с собой почти всех копьеносцев и щитоносцев, захватив и войсковое знамя, Иоанн Армянин ударил с громким криком по рядам вандалов.

Но те мужественно сопротивлялись, пускали в ход только мечи, ввязывались в жестокие схватки, и многие из них были убиты, в том числе сам Цазон.

Узнав, что Цазон убит, всё римское войско пришло в движение и, перейдя речушку, напало на вандалов. Начиная с центра, оно обратило их в бегство. Видя это, массагеты начали преследовать вандалов вместе с римлянами.

Вандалы под их натиском спешно вернулись в свой лагерь, но держались спокойно. Римляне же, не считая, что они достаточно сильны, чтобы вести с ними бой на валу, ограбив трупы врагов, на которых они находили золото, удалились в свой лагерь.

Когда прибыла пехота, Велисарий поздно вечером спешно двинулся к лагерю вандалов со всем своим войском.

Гелимер, узнав, что Велисарий с пехотой и всем войском направился против него и вот-вот будет здесь, не сказав никому ничего и не сделав никаких распоряжений, вскочил на коня и пустился в бегство по дороге в Нумидию. За ним последовали его родственники и немного слуг, перепуганные и держащие в секрете, что происходит.

Некоторое время вандалы в лагере не знали, что Гелимер бежал.

Но вот до них дошло, они узнали, что их король исчез… А враги оказались близко, уже на виду…

Вот тогда-то подняли плач женщины, закричали дети, зашумели мужчины…

Никому не было дела до находившихся здесь сокровищ, никто не заботился о плачущих любимых… Всякий старался бежать, беспорядочно, кто как мог…

Подойдя, римляне взяли обезлюдевший лагерь со всеми его богатствами.

Велисарий приказал архонтам с их легионерами преследовать противника. И те целую ночь гнали вандалов, избивали мужчин, детей и женщин обращали в рабство.

Обходя лагерь, Велисарий с Прокопием увидели такое количество добра, сколько никогда не случалось им видеть в одном месте.

– Вандалы издавна грабили Римскую державу и свезли в Ливию огромное количество богатства! – стал объяснять Велисарий своему советнику, откуда взялось такое несметное количество золота, серебра, посуды, украшений и всяких искусно сделанных вещей. – Земля здесь плодородная, изобильная всем необходимым для жизни. К этому следует ещё прибавить и доходы оттого, что они, получая всё, что было в этой земле, не тратили денег на покупку продовольствия в других странах… А владели они этими землями девяносто пять лет!..

Уже наступила середина декабря…

Иоанну Армянину Велисарий приказал с двумя сотнями воинов преследовать Гелимера, не прекращая погони ни днём ни ночью, пока не захватит его живым или мёртвым.

И Армянин пять дней и ночей преследовал Гелимера. И вот, когда казалось, что он настиг Гелимера, жизнь его, Иоанна Армянина, оборвала случайность… Среди преследовавших Гелимера вместе с Армянином находился копьеносец Улиарис, смелый, одарённый, большой силы души и тела, но не выдержанный… Он выстрелил из лука в какую-то птицу на дереве и, под пьяную руку, попал стрелой в шею Армянину. Воины не стали продолжать погони за Гелимером, ухаживали за раненым. Когда же он скончался, они совершили все полагающиеся обряды погребения, дали знать обо всём Велисарию, оставались на месте.

Велисарий вскоре прибыл на могилу своего придворного и опытного военного, оказал его могиле ритуальные почести, назначил и денежную сумму для ухода за могилой.

И теперь уже сам Велисарий продолжил дальше преследовать Гелимера. Когда он прибыл в хорошо укреплённый нумидийский город Гиппон, расположенный на берегу моря и отстоящий от Карфагена на расстоянии десяти дней пути, он узнал, что Гелимер поднялся в горную местность Папуа и уже недосягаем для римлян.

Расположенные у самой границы Нумидии, эти горы были крутые, скалистые. Жили на них маврусии, с ними у Гелимера был заключён взаимный союз.

Велисарий встретился с архонтом Фарой.

– Поручаю тебе осаждать горы с твоими герулами! – дал он ему приказание. – Понимаю, что взять приступом горы невозможно, особенно зимой!.. Но осаждать можно!.. Это приказ императора!..

Он дал ему ещё подробные наставления:

– Встанешь лагерем у подножия гор! И тщательно следить, чтобы Гелимер не покинул эти горы!.. И никакое продовольствие не должно попасть к нему!..

Фара ушёл со своими герулами выполнять его поручение.

* * *

Вскоре после прибытия Велисария сюда, в город Гиппон, Прокопий пошёл как-то осмотреть этот город, лежащий на берегу удобной гавани.

На узкой улочке, у входа в арианскую церковь, его остановил священник, высокий, худой.

– Вы секретарь Велисария?! – обратился он к нему так, как будто был уже знаком с ним. – Передайте своему начальнику, что с ним хочет переговорить один ливиец…

Он замялся на минуту, опасаясь, открываться или нет вот перед ним, хотя и секретарём Велисария.

– Это Бонифаций, близкий человек Гелимера, – решился он. – И Бонифаций послал своих людей сюда… Они сейчас в этой церкви, – показал он на церковь, возле которой остановил Прокопия. – Пройдёмте со мной: они всё объяснят вам, – пригласил он жестом Прокопия к двери церкви, предусмотрительно открытой.

И Прокопий последовал за ним, хотя у него и мелькнуло на секунду опасение довериться незнакомому человеку. Но перед ним был действительно священник, по виду, аскетическому лицу и одежде не похожий на лихого малого.

В церкви, бедно обставленной и полутёмной, он сначала ничего не увидел. Присмотревшись, он заметил около алтаря двух человек, похожих на ливийцев.

Один из них шагнул навстречу Прокопию, протянул руку, они поздоровались.

– Мы по поручению Бонифация. Передайте Велисарию, что у Бонифация сейчас находятся сокровища Гелимера! И он отдаст их, если получит от Велисария твёрдое обещание, что ему дадут возможность уйти, не причинив зла и сохранив то, что принадлежит ему лично!..

Всё был сказано ясно, понятно, не требовало никаких уточнений. И Прокопий, распрощавшись с людьми Бонифация, покинул церковь, поспешил к Велисарию.

Велисарий обрадовался такому сообщению и не отказался дать требуемую клятву.

– Пойдёшь на встречу с этим Бонифацием! Дашь ему клятву от моего имени! – наказал он своему секретарю и советнику. – Заберёшь у него сокровища Гелимера и доставишь их вот сюда! – топнул он ногой об пол дворца этого городка Гиппон, в котором он устроился.

Послав с Прокопием несколько своих телохранителей, он получил сокровища Гелимера.

Бонифаций же сразу исчез со своими деньгами.

– Ходят слухи, что Бонифаций украл очень много из богатств Гелимера! – сообщил Прокопий своему начальнику в конце этой истории.

– А-а, пускай! Хм-хм! – усмехнулся Велисарий и махнул рукой. – Пусть он их теперь отсюда вывезет и останется живой!..

Вернувшись в Карфаген, Велисарий стал готовить пленных вандалов к отправке в Византию с наступлением весны. Было ещё одно дело, которое нужно было решить: вернуть под власть императора то, над чем властвовали вандалы.

– Отправляйся со своим войском на Сардинию! – дал он задание архонту Кириллу. – Эти островитяне не хотят подчиняться василевсу, да и боятся вандалов! Поэтому возьмёшь с собой голову Цазона: покажешь им, успокоишь!..

Он кивнул телохранителю, стоявшему у входа в комнату. Тот вышел, вскоре вернулся с мешком, в котором была завернута голова Цазона, и вручил этот мешок телохранителю Кирилла.

В заключение Велисарий поручил Кириллу ещё одно дело:

– После этого часть войска направишь на Корсику! Подчинишь и её василевсу!..

Кирилл так и сделал, оба эти острова вернул в состав Византийской империи, обложил их налогом.

* * *

Фара же, осаждая находящихся на горе Папуа вандалов с Гелимером, попытался в начале горячки осады штурмовать подъём на гору. Была уже зима, маврусии оказали сопротивление. Фара потерял часть своих воинов, и это охладило его пыл. Больше он не помышлял о штурме, усилил только охрану горы… До Фары доходили глухие слухи о бедственном положении вандалов и самого Гелимера. Он написал Гелимеру сочувственное письмо, тот ответил на него… Завязалась переписка.

– Говорят, что у василевса Юстиниана есть намерение включить тебя в число сенаторов, наградить высшим саном патриция, – сообщил в одном из писем Фара бедному королю. – Он одарит тебя большими землями и богатствами. И василевс желает, чтобы Велисарий, дав твёрдые обещания, что всё это будет исполнено, поручился бы тебе в этом…

Прочитав это письмо, Гелимер прослезился, ответил на него:

«За совет, который ты мне дал, я благодарю тебя, но быть рабом несправедливого врага я считаю для себя невыносимым. Если бы Бог проявил ко мне милость, я молился бы о том, чтобы отомстить тому, кто, не испытав от меня никогда ничего неприятного ни на словах, ни на деле, выдвинул предлог для войны, не имеющей никакой законной причины, и поверг меня в такую несчастную судьбу, наслав на меня, не знаю откуда, Велисария!.. Дальше писать уже не могу: отняла у меня разум постигшая меня судьба… Прошу тебя: исполни мою просьбу, пришли мне кифару, каравай хлеба и губку…»

– Зачем он просит каравай хлеба – понятно! – сказал Фара. – А зачем ему губка и кифара? – спросил он посланца, маврусия, доставившего письмо.

Посланец объяснил, что у Гелимера воспалился один глаз от грязи и сильно распух, и он хочет промыть его губкой.

– Кифара же нужна, чтобы оплакать в её жалобных звуках несчастья, обрушившиеся на него!..

Фара почувствовал жалость к Гелимеру и послал то, о чём просил тот. Но осады он не ослабил, а даже усилил охрану проходов.

Уже прошло три месяца осады. Зима закончилась.

Гелимера же постоянно донимали, изводили мысли, что римляне вот-вот начнут новый штурм… Однажды он оказался свидетелем зрелища, как один из голодных мальчиков, маврусий, вырвал кусок лепешки буквально из горла у другого мальчика, вандала, племянника Гелимера… Этого Гелимер уже не вынес, написал письмо Фаре:

«Я не собираюсь больше противиться судьбе и последую туда, куда ей будет угодно меня повести. Пусть только дадут мне твёрдое обещание, что Велисарий ручается, что василевс сделает всё, что недавно ты предлагал мне. Как только вы дадите мне в этом твёрдое заверение, я отдам вам в руки себя, своих родственников и всех вандалов, находящихся тут с нами…»

Фара сообщил Велисарию об этом письме и о тех письмах, которыми он и Гелимер раньше обменялись друг с другом. Просил он Велисария как можно скорее дать ответ.

Велисарий обрадовался и приказал архонту федератов Киприану, взяв с собой несколько своих людей, отправиться к горе Папуа и дать клятву Гелимеру о его личной безопасности и тех, кто находился вместе с ним.

– И обещайте, что у василевса он будет пользоваться почётом, ни в чём не будет нуждаться!..

Прибыв к Фаре, Киприан и его люди вместе с Фарой пришли в условленное место у подножия Папуа, куда явился и Гелимер.

Получив от них твёрдую клятву об исполнении обещания, Гелимер вместе с ними отправился в Карфаген.

Велисарий жил с женой Антониной в посёлке Акла, предместье Карфагена, в большом богатом доме какого-то знатного вандала, возможно, уже убитого. В этом же доме жил и Прокопий, всегда рядом как секретарь и советник.

Туда и привезли к ним Гелимера, ввели в комнату. Переступив порог комнаты, Гелимер с чего-то засмеялся. Затем, видимо, не в силах сдержать себя, он залился громким диким хохотом и смеялся всё время, пока находился у Велисария.

Наслышанный за восемь месяцев здесь, в Ливии, многое об этом короле вандалов, Прокопий какое-то время с интересом рассматривал его… Тот оказался молод, красив собой, белокурый, стройный и высокий, ладно сложённый и сильный, судя по его лёгкой походке.

На лице же его, гладком, с короткой бородкой, уже с проседью, ярко отпечаталась инфантильность, врождённая наивность человека от первого дня и до последнего.

«Жил бездумно, без труда и забот!.. Он не знает и никогда не узнает, что такое страдание!» – мелькнуло у Прокопия, как быстро правнуки Гейзериха изнежились душой и телом вот здесь, в богатой природными дарами Северной Африке… Роскошные дворцы, бассейны, театр и музыка – всё-всё дали им земля и море, к тому же все удовольствия Венеры…

Видя, что король не в себе, Велисарий велел увести его, не спрашивая ни о чём.

– И держать его и всех пленных вандалов под крепкой стражей! – распорядился он.

Послав гонца с письмом к василевсу, что военнопленный Гелимер находится у него в Карфагене, Велисарий стал ждать ответ из Византии.

* * *

Затем он отправил своих людей в Сицилию, чтобы они заняли укрепление Лилибей, подвластное вандалам. Но оттуда он получил резкий отказ от остготов. Те заявили, что эта крепость не принадлежит вандалам.

В ответ на это Велисарий написал письмо остготским правителям Сицилии.

Остготы доставили его письмо королеве Амалазунте, матери Аталариха.

– Ваше величество, я же говорил вам, как всё произойдёт там! Велисарий талантливый полководец, и конец Вандальского королевства был предрешён, – завёл разговор об этом Кассиодор на одном из приёмов у Амалазунты, когда пришёл подписывать к ней документы. – А вот теперь пришло письмо из Сицилии от остготских правителей, ваших подданных. Они пересылают вашему величеству письмо Велисария. Тот требует передать крепость Лилибей Византии.

– Это та крепость, которую мой отец, король Теодорих, подарил, как приданое, своей сестре Амалафриде, когда она вышла замуж за короля вандалов Трасамунда?

– Да, ваше величество!

– Зачитайте письмо Велисария, – велела она.

Кассиодор стал зачитывать письмо:

– «Тем, что вы отнимаете у нас Лилибей, укрепление вандалов, ныне рабов василевса, вы поступаете несправедливо и во вред самим себе!.. Вы хотите вашего правителя, Аталариха, втянуть в войну с василевсом, расположением которого он пользуется… Ещё недавно вы соглашались, чтобы Гелимер владел этим укреплением, а теперь вы решили отнять у василевса, владыки Гелимера, достояние его раба? Берегитесь, милейшие!..»

– Он ещё и угрожает! – не сдержалась Амалазунта. – Напишите моим подданным в Сицилию, чтобы дали этому нахалу достойный ответ!..

– Слушаюсь, ваше величество! – поклонился ей Кассиодор.

Забрав подписанные документы и письмо Велисария, он вышел из её кабинета.

Он написал письмо остготам в Сицилию, как было поручено королевой.

И те ответили Велисарию:

«Славнейший Велисарий, в письме, которое ты нам написал, заключается справедливое указание, но оно подходит для других людей, но не для остготов. Мы ничего не взяли и ничем не владели из принадлежащего василевсу Юстиниану… Да будет далеко от нас такое безумное намерение!.. Но Сицилию мы считаем принадлежащей себе полностью, так как укрепление в Лилибее является одним лишь её мысом. Если Теодорих позволил своей сестре, бывшей замужем за царём вандалов Трасамундом, пользоваться каким-то торговым местом Сицилии, это не имеет существенного значения… И ты, стратиг, поступил бы по отношению к нам справедливо, если бы пожелал устранить возникшие между нами разногласия не как враг, а как друг. Разница в том, что друзья обычно разрешают свои разногласия третейским судом, а враги – сражением. Поэтому мы собираемся этот вопрос предоставить на усмотрение василевсу Юстиниану на основании закона и справедливости…»

Велисарий, отправив всю эту переписку василевсу, держался спокойно, ожидая, пока василевс поручит ему то, что ему будет угодно.

Из Константинополя на его послания прибыл доместик Соломон с указанием императора.

– Василевс разрешает тебе, Велисарий, поступить, как ты посчитаешь нужным: прибыть с Гелимером и вандалами в Византию или самому остаться в Карфагене, отослав их в Константинополь! – передал он ему письмо от Юстиниана.

Он сообщил ещё, что император назначил его, Соломона, командующим войсками в Ливии.

* * *

Велисарий со своими преторианцами отбыл в Византию на флотилии из пяти десятков кораблей. На корабли погрузили трофеи, пленного Гелимера, его семейство, приближённых к нему вандалов. Самому Гелимеру с его семейством Велисарий выделил отдельный корабль под усиленной охраной. Забрал с собой он и родственников покойного короля Ильдериха, оказывая им всяческие почести.

Уезжала с Велисарием и его жена, Антонина.

Прокопий как-то странно заюлил было, когда Велисарий предложил ему ехать в Византию, но затем согласился.

Из опасения оставить приближённых к Гелимеру вандалов в Карфагене, где они могли развязать новую войну, Велисарий погрузил их на корабли вместе с их семьями, отрезая так возможность мятежа в теперь уже исчезнувшем королевстве. Он знал коварный нрав полудиких народов, получивших даром плоды цивилизации, не знающих им цену, не научившихся пользоваться, исполнять их правила.

Флот Велисария в Пропонтиде, на подходе к Константинополю, встретила быстроходная галера. С неё просигналили, что это гонец от императора.

Галера Велисария остановилась, на неё поднялся гонец, вручил Велисарию письмо императора.

Юстиниан сообщал своему полководцу, что столица приготовилась с триумфом встретить его:

«И тебе следует не испытывать наше терпение: видеть тебя, пленного короля Гелимера, его придворных и родственников, трофеи вандалов… Чтобы воздать тебе почести и вручить награды за твои деяния, достойные триумфа!..»

Внизу стояла размашистая подпись василевса.

Выполняя указание императора, Велисарий высадился в гавани Гептаскал. От этой гавани было недалеко до его личных владений на площади Феодосия, куда он проследовал со своими гвардейцами, пленными вандалами и трофеями.

Императору он сообщил о своём прибытии в Константинополь.

«Ваше величество, жду ваших дальнейших повелений!» – послал он краткое сообщение.

Ответ пришёл в этот же день: император указал ему на следующий день торжественно проследовать в полдень по улице Меса со своими гвардейцами, пленными и трофеями до ипподрома, представить там короля Гелимера и трофеи императору, сенату и всем гражданам Константинополя.

И вот он, тот день… Тысяцкие, выстроив гвардейцев, доложили Велисарию готовность следовать на ипподром. Впереди гвардейцев встали в ряд те архонты, которых захватил с собой Велисарий на это торжество, посчитав, что их временно можно оторвать от дел в той же Ливии… Среди них затерялся Прокопий… Там же была и Антонина, супруга Велисария… За ними стояли повозки, гружённые трофеями, далее построили пленных…

Отдельно подвели и поставили позади Велисария пленного короля Гелимера, накинули на него пурпурную хламиду. Бросив взгляд на эту торжественную процессию, Велисарий невольно задержал на мгновение глаза на короле вандалов… Тот же, бледный, осунувшийся, стоял неподвижно, как статуя, когда его подтолкнул сзади один из легионеров.

И вся эта процессия, длинная, широкая, во всю улицу Меса, сдвинулась с места по знаку Велисария, указавшего рукой вперёд, пошла, пошла вслед за ним… Он же, больше не оглядываясь, зашагал впереди процессии к ипподрому.

А вот ударили барабаны, выбивая раскатистую дробь, извещая всем триумф полководцу за выдающиеся победы.

Под этот барабанный бой процессия приблизилась к северо-западным воротам ипподрома, стала вливаться колоннами на ипподром: сначала Велисарий, за ним Гелимер вышагивал отдельно, в полном одиночестве, затем архонты, гвардейцы, далее родные короля, придворные, знатные вандалы… Вкатились повозки с трофеями: украшения из драгоценных камней, золота, кубки, короны царские и троны. Лошадки с трудом тянули повозки с тысячами талантов[91] серебра и огромными царскими сокровищами, награбленными ещё Гейзерихом в Палатине, когда он захватил и разграбил Рим…

На ипподроме Велисарий вышел вперёд всей процессии к императорской ложе – Кафизме, повернулся лицом к Юстиниану и Феодоре, восседавшим в царских креслах высоко на террасе Кафизмы в окружении кубикулариев[92], придворных, патрициев и сенаторов.

За Велисарием два легионера подвели Гелимера и поставили рядом с ним, сняли с него пурпурную хламиду.

Взяв Гелимера за руку, Велисарий подвёл его ближе к террасе. Вскинув вверх голову, он объявил, что привёл к императору восставшего против его воли короля вандалов.

– И в твоей власти, великий император, владеть теперь королём Гелимером и королевством вандалов!..

Он поклонился императору.

За ним, не поднимая глаз, низко поклонился императору Гелимер, что-то тихо бормоча…

И снова забила барабанная дробь, поднимая всё выше и выше, дробные звуки как гимн улетали ввысь с ипподрома под облака, прославляя триумф империи, победы полководца.

Когда дробь барабанов стихла, на Кафизме, поклонившись императору и императрице, вперёд выступил магистр оффиций Трибониан, молодой, приятной внешности, родом из Памфилии.

«Умник, речистый!» – проскользнуло едко об этом законоведе у Прокопия, наблюдавшего ревниво издали за тем, что происходит на Кафизме.

Он, Прокопий, будучи сам законоведом, в своё время штудировал римское право, не случайно порицал и не любил вот его, Трибониана… Тот испортил, изувечил самое лучшее творение Рима – гражданское право, чтобы приспособить эти обломки к нуждам греческой империи, Византии, и построить из них здание, состоящее из лохмотьев… И несмотря на это, вот он, Трибониан, тоже рядом с императором, как и Каппадокиец…

– От Цезаря Флавия Юстиниана Вандальского и Африканского! – хорошо поставленным голосом оратора полился изящный слог Трибониана с трибуны Кафизмы на всех собравшихся в этот день торжества империи, достигая самых отдалённых уголков ипподрома.

И вздрогнули невольно толпы народа, собравшегося на трибунах ипподрома.

– Мы приветствуем магистра Велисария с выдающейся победой над королём вандалов Гелимером!.. Бог, по своему милосердию, не только передал нам Африку и все её провинции, но и возвратил нам императорские украшения, которые, после взятия Рима Гейзерихом, были разграблены вандалами!..

Трибониан от имени императора и императрицы ещё раз поздравил Велисария с победой над вандалами.

И снова загрохотала дробь барабанов и флейты воем огласили стены ипподрома… Затем дробь угасла, и флейты, всхлипнув, тоже замолчали.

Велисарий снова поклонился императору и императрице.

Гелимер же упал на землю лицом вниз перед высокой террасой Кафизмы и остался лежать в пыли перед восседавшими на ней Юстинианом и Феодорой.

Трибониан указал королю Гелимеру, всё ещё лежавшему в пыли, волю императора, что тот дарит ему земли в провинции Галатия, разрешает жить там вместе с ним всем его родственникам.

В этот день Юстиниан и Феодора одарили богатыми подарками всех детей покойного короля Ильдериха и его родственников.

Гелимер же, когда дело дошло до смены веры, отказался перейти из арианства в православие. Из-за этого он не получил обещанный ему сан патриция.

Глава 13. Теодат

К этому времени Аталарих, сын Амалазунты, ведя развратную жизнь кутилы, уже был смертельно болен. И вскоре его не стало. Поразительным же для неё самой было то, что она восприняла его смерть равнодушно, как чужого человека, не проронила ни слезинки: настолько его и её отдалили друг от друга старики военные, стремясь сделать из него настоящего остготского короля, каким хотели они видеть его.

И теперь у неё было только одно желание: остаться при власти. Иначе, подумала она, её затопчут.

И она вызвала к себе во дворец префекта претория Кассиодора и римского сенатора Либерия.

– В готских государствах не принято править женщине, – стала она объяснять им ситуацию, из-за которой возникла напряжённость у трона. – Знатные сильные воины, командующие армиями, никогда не смирятся с этим, считая женщин слабым полом, не способным на большие дела…

– И это стало их второй натурой! Они не могут признать женщину равной себе по мужеству, силе, стойкости… И, что лукавить-то, по жестокости!

Она замолчала.

– Что же вы посоветуете теперь мне? – спросила она их. – До сих пор я опиралась на Аталариха, сына, мужчину! Теперь же не на кого!..

Советники задумались.

– А если пойти на компромисс с воинственно настроенной остготской знатью? – предложил Либерий. – Сделать своим соправителем Теодата! Легитимного, последнего представителя мужской линии королевского дома Амалов. Вашего двоюродного брата, сына Амалафриды, сестры короля Теодориха.

Кассиодор нехотя, но согласился с этим:

– Но у Теодата такой характер, что вряд ли вы уживётесь вместе!..

Амалазунта тоже опасалась этого же. Как поведёт себя братец, получив власть…

И всё же она согласилась на такой вариант. Сейчас ей просто некуда было деваться.

Она поблагодарила Кассиодора и сенатора Либерия за советы, отпустила их.

Выбрав время, она вызвала Теодата на откровенный разговор вдвоём там, где их никто не мог подслушать. Им нужно было договориться, взять обязательства друг перед другом… Так понимала она, полагая, что играть надо честно…

– Мой дорогой братец! – обратилась она к нему. – Нам нужно серьёзно поговорить!

Она решилась дать ему королевскую власть как своему супругу, чтобы так остаться у власти. Заодно обезопасить себя от его коварства.

– И решить в надлежащей форме наши отношения… В Остготском королевстве, как в старину у остготов, женщина не может управлять королевством!.. Знатные остготы никогда не потерпят этого!.. Управление – это исключительное право короля!

Она тяжело вздохнула, где-то глубоко внутри предчувствуя тяжёлые для себя времена с неизвестной концовкой… Но остановиться, отойти в сторону, опустить голову и подчиниться новому королю, человеку, мужлану, она тоже не могла, уже вкусившая римской образованности, её культуры.

– И здесь, где нас никто не слышит, мы должны договориться раз и навсегда о наших ролях в управлении королевством! Кто будет править, а кто будет изображать из себя короля…

Она была с характером, дочерью короля Теодориха. Как и тот, она не могла смириться со второй ролью… Всё или ничего!..

– Вот обязательства! – показала она ему лист бумаги с текстом клятвы. – Ты зачитаешь её и громко скажешь: «Клянусь!»… Становясь моим супругом, ты принимаешь обязательства никогда не вмешиваться в управление королевством, во всём подчиняться мне!.. Нарушение твоей клятвы будет караться для тебя смертью!..

Затем она подала ему этот документ, чтобы он зачитал его и дал клятву.

Он зачитал громко документ, в конце сказал: «Клянусь!»

– Подпиши! – сказала она.

Он подписал документ.

– Всё, теперь ты свободен… Супружество отметим как положено: через десять дней!..

Он ушёл.

После его ухода, оставшись одна, она опустилась в глубокое кресло, в котором любил отдыхать король Теодорих, и задумалась.

На душе у неё было смутно. Она никак не могла отделаться от мысли, что сама же себе вырыла яму… И это угнетало её, не отпускало, не давало забыться, почувствовать лёгкость жизни.

Устав от всех переживаний последнего времени, она задремала в этом же кресле.

После официального объявления королём теперь место рядом с Амалазунтой на троне занял Теодат.

Они приняли поздравления от знатных остготов, чиновников и дворцовых служащих, комитов, сайонов, магистров и военачальников.

Все поздравляли их, желали согласия и долгих лет правления на троне. Затем всех пригласили на банкет… И только глубокой ночью гости покинули королевский дворец в Равенне.

Пожелав спокойной ночи Теодату, удалилась в свою королевскую спальню и Амалазунта.

Утром, когда она вышла к столу, тут же, в спальне, к ней напросился на приём Киприан.

Позавтракав, она приняла его в комнате рядом со спальной.

Киприан вошёл к ней торопливой походкой, с озабоченным выражением лица.

– Разрешите, ваше высочество, я сообщу весьма неприятные новости! – горячась с чего-то, заговорил он взволнованным голосом.

Она кивнула головой: «Продолжайте!»

– Сегодня ночью были арестованы все ваши сторонники из остготов!.. Ваш супруг, король Теодат, совершил дворцовый переворот!.. Неизвестно, где он сейчас! Но по всему городу и во дворце полно родственников казнённых вами главарей остготов-заговорщиков! Они вместе с гвардейцами, те тоже подкуплены, ходят по дворцу и всех неугодных им арестовывают и уводят в подвалы дворца!.. Кое-кто из ваших сторонников уже бежали из города! Наверное, в Рим!..

Амалазунта побледнела. Такое коварство она подозревала от своего двоюродного братца, но не так скоро.

И она, крикнув прислугу, велела принести дорожную одежду для выхода из дворца, собираясь тоже бежать, пока ещё, подумалось, это возможно.

– Лицемер! – тихо шепча о своём братце, стала она быстро переодеваться, надеясь на известный ей тайный выход из спальни в подвалы дворца, а там был подземный ход за стены города… Это было бы спасение… Вот есть ли только там, за стенами города, лошади…

– Сообщи своему брату Опиону, чтобы ждал надёжный человек с парой лошадей за стенами крепости у мавзолея Теодориха!..

Через пару минут она скрылась, вместе со своей служанкой, за тайной дверью, ведущей в подвалы дворца. Они благополучно прошли подземным ходом до мавзолея короля Теодориха… И там она облегчённо вздохнула, увидев наготове слугу с парой лошадей: Киприан не обманул…

– Спасибо, теперь иди тем же путём обратно во дворец, – приказала она служанке. – А с тобой мы отправляемся дорогой на Рим! – сказала он слуге, молодому человеку.

Но ей не дали возможности далеко уйти. За три десятка миль от Равенны их настиг большой конный отряд сторонников короля Теодата.

Амалазунту привезли обратно в королевский дворец. Там её заковали в цепи, посадили на повозку и под охраной увезли на остров Вольсиненского озера в Тусции, в имение Теодата. Там её посадили в башню, приставив к ней крепкую стражу из людей Теодата. И даже там, в заключении, она продолжала требовать встречи с сенатором Тиуином и другими знатными остготами, сенаторами и патрициями Рима.

Обеспокоенный этим и слухами об Амалазунте, что поползли по королевству, Теодат трусливо решил ускорить дело.

В один из дней Амалазунта, как обычно, пришла со служанкой в баню, чтобы помыться. Она разделась в предбаннике, прошла вместе со служанкой в соседнюю комнатку, где стояла огромная лохань. Служанка стала готовить ей горячую воду в лохани, в которой она любила понежиться даже здесь, в заключении, и хотя бы на минуту забыться.

Но в этот момент двери бани внезапно распахнулись, и в неё ворвались трое мужчин, двоих из них она узнала в лицо: это были родственники казнённых ею заговорщиков…

Амалазунта вскрикнула от страха и, стыдливо прикрываясь руками, попятилась в угол комнатки, чтобы спрятаться за лоханью… Те же, со зверски искажёнными лицами, вышвырнули служанку из комнатки и накинулись на неё, на королеву, заломили ей назад руки… Она же заплакала от ужаса, стыда, страха, поглотившего в ней всё человеческое, и даже не почувствовала, как под сердце ей вошёл кинжал…

Совершив кровавую месть, молодчики покинули баню, на полу которой осталась лежать убитая молодая красивая королева.

* * *

В это время от императора Юстиниана прибыл в Италию посол, иллириец Пётр, родом из Фессалоник, красноречивый и умный, умеющий убедительно склонять собеседников к своему мнению.

Узнав об убийстве Амалазунты, он заявил Теодату и другим остготам вежливо, дипломатично, ровным голосом:

– Вы убили законную королеву! Это же государственное преступление! И теперь не надейтесь на снисходительность императора!..

Теодат испугался, пытался уверить посла, а через него и императора, что он не хотел этого.

– Клянусь Богом, всё это без моего ведома! – стал оправдываться он, как нашкодивший школяр. – Передайте, передайте это императору!..

У посла же мелькнуло, что император обязательно ухватится за это убийство Амалазунты, законной правительницы Италии… «Выступит в роли благородного мстителя»…

Он усмехнулся на эти детские оправдания Теодата.

На следующем приёме у Теодата, через месяц, он сообщил ему последние новости:

– Велисарий полностью овладел Сицилией!.. Какие ещё могут быть теперь оправдания, ваше величество!..

Язвительно произнёс он последнее: «ваше величество».

Теодат побледнел, молчал, как будто лишился дара речи… Он ужасно боялся войны, и перед его мысленным взором пронеслась картина пленения его самого тем же Велисарием, как пленил тот короля Гелимера… А может быть, он будет убит…

– Господин посол, – подобострастно обратился он к нему. – Я не прочь заключить договор с императором Юстинианом… Но всё это должно остаться в тайне…

– Да, конечно! – согласился посол.

Они стали составлять договор.

– Сицилия всё равно уже не принадлежит королевству! – рассуждал вслух и записывал Теодат условия договора. – Я уступаю её императору! Не против посылать ему каждый год определённое количество золота…

Он согласился ещё на ряд условий…

Подписав этот договор, он вручил его послу, и тот отбыл из Италии.

Приехав в Византию, посол передал императору договор и письмо Теодата.

Юстиниан велел секретарю тут же, в присутствии посла, зачитать письмо: «Читай!»

Секретарь стал читать письмо короля:

«Я не чужой в жизни дворца, – начал изливать свою душу Теодат. – Я родился во дворце моего дяди и воспитан достойно своего происхождения. С детства я увлекался философскими беседами и всегда занимался этой наукой. До сих пор мне удавалось оставаться очень далеко от военных бурь… И если бы у меня были имения с ежегодным доходом не меньше чем в двадцать кентинариев золота, не так бы уж высоко поставил я своё царское достоинство и тотчас же передал бы тебе власть над остготами и италийцами… Поэтому пошли своего человека, которому бы я мог передать Италию и все государственные дела…»

Заслушав письмо короля, Юстиниан помолчал, раздумывая, что предложить Теодату взамен Италии и как теперь с ним быть далее… Письмо Теодата понравилось ему. Особенно последнее место… Но одно дело – предложение короля, и другое дело – как посмотрит на это остготская знать, военачальники, рядовые воины… Несмотря на эти сомнения, он всё же решился.

– Оформить документы на нового посла к королю Теодату! – стал он диктовать задание секретарю. – Новым послом назначить Афанасия!.. Пошлите за ним, – распорядился он. – Ты же, – обратился он к Петру, – будешь при нём помощником!.. Оформить письменный договор с королём Теодатом на предоставление ему удельного дворцового имения! Этот договор он должен подписать и подтвердить клятвой!.. Затем вы, послы, – обратился он к Афанасию, который явился, и Петру, – вызовите из Сицилии Велисария! Он должен принять на свою ответственность дворец и всю Италию! И держать их под усиленной охраной!.. На этом всё, господа! Секретарь оформит вам все документы! Желаю удачи!..

Он отпустил послов, и те уехали в Италию.

* * *

Послы, прибыв к Теодату, были дурно встречены уже на пороге его дворца.

– А-а, это вы! – произнёс с сарказмом король, когда послов ввёл к нему в приёмную палату его секретарь. – Так зачем же вы заявились?..

Он язвительно усмехнулся, заходил по палате, заложив за спину руки с деловым видом, что-то бормоча себе под нос…

– Вы зря приехали… Нам не о чем говорить!.. Хм-хм!.. Я отменяю тот договор, заключённый с вами! – Подойдя к Петру, уставился он ему в лицо.

Его большие навыкате глаза глядели нахально на посла, в них ничего не было, кроме равнодушия к ним, послам, к делу, с которым они приехали.

– Но, ваше величество! – воскликнул Пётр, собираясь отстаивать правоту документа, скреплённого подписями и печатями императора и вот его, короля. – Так не поступают с послами цивилизованные государи!..

– Я так поступаю! – оборвал Теодат его. – Проводите их куда следует! – приказал он секретарю.

Он повернулся к послам спиной, показывая этим, что приём закончен.

И послы, в сопровождении всё так же секретаря, вышли из палаты короля.

Но тут у дверей палаты, к их удивлению, их уже поджидал начальник охраны дворца с несколькими своими подчинёнными.

– Его величество приказал заключить вот этих послов в тюрьму! – сказал секретарь начальнику дворцовой охраны.

Такого послы, ошарашенные всем происходящим, никак не ожидали. Они пытались ещё что-то сказать секретарю и охранникам, негодовали, но их уже никто не слушал. Охранники буквально силой поволокли их куда-то по лестницам дворца вниз, в подвал. И там за ними захлопнулись двери камеры.

На следующий день к ним в камеру пришёл всё тот же секретарь и объяснил, что такое поведение короля вызвано тем, что в это время в Далмации произошли трагические события: в сражении с остготами погиб Мунд, византийский главнокомандующий в Иллирии, и его сын тоже.

– От этого известия король воспрянул и передумал заключать договор с императором, – сочувственно глядя на узников, высказал он главную причину их несчастий.

* * *

Когда императору Юстиниану донесли, как поступил Теодат с его послами, он возмутился и тут же отправил сообщение Велисарию:

«Главнокомандующему на западе Велисарию! Приказываю: немедленно отправиться в Италию и начать военные действия против остготов!..»

Велисарий, получив приказ императора, оставил гарнизоны в Сиракузах и Палермо, с остальным войском переправился из Мессины в Реджиум. Из Реджиума войско двинулось сухим путём на север, в провинцию Кампанию, флот же следовал за ним вблизи от берега.

А вот и первый на их пути укреплённый город Неаполь, приморский город с прекрасной гаванью, с большим гарнизоном остготов, как донесли лазутчики.

Корабли встали на якоря в гавани вдали от берега, чтобы не достали выстрелы из крепостных пушек.

Велисарий же устроил лагерь рядом с городом. Затем он пригласил знатнейших жителей города в свой лагерь.

– Что вы хотите? – спросил он их, когда они явились к нему.

– Несправедливо делаешь ты, идя войной на нас, не совершивших никакого преступления, – начал один из неаполитанцев. – Наш город маленький. В нём стоит гарнизон остготов. И у нас нет желания противодействовать им в чём-либо… Возьмите сначала Рим! Тогда и Неаполь подчинится вам!.. А вдруг вас отобьют от Рима!..

Велисарий, выслушав это, ответил неаполитанцам:

– Хорошо или плохо обдумали мы, что явились сюда, об этом судить не вам! Что же касается вас, то вам следовало бы поступить так, чтобы в будущем это могло принести вам пользу… И не выбирайте для себя из всего самое ужасное!..

Под конец разговора Велисарий попросил переговорщиков всенародно объявить его требования в городе.

Переговорщики удалились в город, и там под влиянием некоторых граждан, особенно настроенных враждебно к византийцам, жители города предъявили Велисарию такие требования, что он не мог выполнить их.

Велисарий не знал, что предпринять: взять город штурмом он не смог, хотя пытался, на длительную же осаду его войско не было готово.

Но тут его выручил один исавр из его войска. Решив проверить разрушенный водопровод города, он обнаружил, что через него можно проникнуть в город. Когда он сообщил об этом Велисарию, тот воспрянул духом, выделил ему людей для расширения щели в водопроводе, чтобы мог пройти человек в броне и со щитом… Когда так всё было подготовлено, несколько сот воинов прошли по водопроводу почти до центра города, затем поднялись на поверхность, напали на защитников одной из башен. Захватив её, они протрубили сигнал Велисарию к штурму города… Тотчас же на стены упали штурмовые лестницы, открылись ворота башни, и в город хлынули пехотинцы, убивая всех мужчин с оружием на своём пути… Город был взят, было много убитых, как бывает при таких штурмах, когда штурмующие звереют от сопротивления защитников.

В Риме же пошли разговоры среди массы простых воинов, что Теодат предал дело остготов… Он связался с императором Юстинианом… Хочет отдать ему всю Италию…

Слухи о заключении Теодатом договора с императором просочились в широкие круги остготов.

Гнев массы воинов нарастал, готовый выплеснуться мятежом. И этим воспользовался Витигис, один из остготских вождей, бывший оруженосец того же Теодата, волевой, решительный, отличившийся храбростью в сражениях ещё при короле Теодорихе, широко известный в солдатской среде.

Собрав своих сторонников, Витигис организовал войсковую сходку.

Забравшись на походную повозку, он стал выступать перед солдатами, обвиняя во всех бедах короля Теодата.

– Он заботится только о себе!.. Как бы собрать больше богатства! – бросал Витигис в толпу солдат…

Он говорил простым языком, понятным всем солдатам. Те же криками поддерживали его, соглашаясь с ним.

– И это тогда, когда у нас нет продовольствия, живём в палатках, терпим холод и голод, постоянную угрозу нападения неприятеля!..

Он бросал и бросал всё это в толпу, которая гневным рёвом отвечала на каждое его слово…

Но вот в толпе солдат послышались голоса, которые он ждал:

– Выбрать нового короля!..

– Витигиса в короли!..

В конце этого насыщенного событиями дня солдаты провозгласили его королём. От сходки снарядили гонцов в другие лагеря, с известием о смещении Теодата и выборе нового короля.

* * *

Когда Теодат узнал о мятеже в войске, он бежал из Рима, по слухам, в Равенну.

Витигис приказал своему поручику найти Оптариса, военачальника над тысячей конников:

– Пусть немедленно идёт ко мне!..

Поручик нашёл Оптариса, и тот явился в палатку к Витигису.

– Мне донесли, что Теодат бежал в Равенну! Доставить его ко мне – живым или мёртвым! – приказал Витигис Оптарису. – Он поступил с тобой подло: отобрал богатую и красивую невесту! Вот и рассчитаешься за это с ним!.. Действуй!..

– Слушаюсь! – козырнул Оптарис.

Выскочив из палатки Витигиса, он взлетел на коня и, поднимая декабрьскую снежную порошу, пустился с сотней конников в погоню за Теодатом. Днём и ночью преследуя Теодата, они нагнали его ещё в пути, уже недалеко от Равенны, в десятке миль.

– Остановись, беглец! – вскричал Оптарис, грозя ему мечом.

Телохранители Теодата разбежались, завидев большой отряд остготов во главе с Оптарисом, настроенных решительно.

Теодат остановил коня и без сил сполз с него… От страха ноги не держали его… И он встал покачиваясь около своего коня, держась одной рукой за седло. Другая же его рука шарила на боку меч и не могла найти…

Он, наглый и жестокий, когда имел дело со слабыми и беззащитными, сейчас был скован страхом, животной жаждой жить… Он был уже стариком, со слабыми мышцами, негоден для драки даже за свою жизнь, которую хотел отнять вот этот человек, Оптарис, соскочивший с коня и уверенно направлявшийся к нему, на ходу вынимая из ножен короткий готский меч.

Подойдя к Теодату, королю, и увидев перед собой седого старика, равнодушными помутневшими глазами взиравшего на него, Оптарис коротким взмахом воткнул ему в грудь меч по самую рукоятку.

Выдернув из трупа меч, он приказал своим подчинённым:

– Погрузите его на коня! Отвезём эту дохлятину Витигису!..

Было начало декабря, было холодно, но всадники, разгорячённые погоней и расправой с королём, не чувствовали этого.

Глава 14. Велисарий

Витигис выступил из Регеты с остготами, которые признали его королём и подчинялись теперь только ему как королю. Скорым маршем он двинулся со своей армией к Риму, беспрепятственно вступил в город, занял его.

Вскоре в Риме появился и Оптарис, привёз ему и показал труп Теодата. Витигис поблагодарил его за услугу, велел без шума похоронить Теодата в катакомбах, известных ему близ Аппиевой дороги.

– А что делать с его сыном Теодегисклом? – спросил Оптарис.

– Его – в тюрьму! – лаконично приказал Витигис. – Потом разберёмся с ним, когда будет время! Сейчас не до него!..

Он был практичный военачальник, ясно осознавал, что с теми силами, которые были сейчас у него, он не может ничего противопоставить тому же Велисарию. И он решил сначала уйти в Равенну, чтобы набрать там, в близлежащих областях, армию из остготов, организовать её и вооружить. Затем уже двинуться против Велисария.

На военном совете этот план одобрили его сторонники.

Ещё он держал речь перед сенатом и народом Рима, заверил их, что вскоре вернётся с сильной армией для защиты их от византийцев. Оставив в Риме небольшой гарнизон, забрав с собой в качестве заложников некоторых сенаторов, с которыми у него были всегда натянутые отношения, он выступил из Рима и направился сначала в Тоскану. Там он разорил имение Теодата в Тусции и, уже нигде не задерживаясь, перешёл Апеннины и двинулся к Равенне.

А вот и Равенна!.. Сколько лет мечтал он поселиться когда-нибудь в ней и зажить тихо, спокойно, как обыватель, не тревожимый ничем. И вот сейчас у него есть достаточно денег, богатства, власти, чтобы осуществить эту свою мечту юности. Он стоял близко, совсем рядом с той мечтой… Но что-то стала она тусклой, не привлекала, как раньше…

На старом дворе, где он жил до этой войны, его радостно встретила его жена, уже старая, неряшливо одетая.

Она кинулась к нему, обняла, припала к нему, что-то шепча из прошлого, тоже прошлого, их общего… Но его уже не тянуло к ней… Она же заговорила быстро и страстно. Но в этой страсти был холод, жар выдохся, остался лишь пепел всё от того же прошлого…

И он легонько отстранил её от себя.

– Женщина, тебе бы надо помолчать! – оборвал он её.

Она побледнела, сразу ещё сильнее постарела.

Он же обошёл её, направился в дом, свой старый дом. Там он нашёл пару вещей, дорогих ему и памятных: это был кинжал, обрамлённый драгоценными камнями, который достался ему в одном из сражений как трофей и готский меч, с которым он не расставался и хранил ещё с юности. Больше ему не надо было ничего в этом старом доме, лачуге, как мысленно называл он его, когда в пору молодых лет ещё обрабатывал свою землю сам, своими руками.

Выйдя из дома, он прошёл мимо своей жены, всё ещё столбняком стоявшей на месте, бросил ей на ходу:

– С тобой мы разводимся!..

Он пошёл в сопровождении своих телохранителей к дворцу короля Теодориха. Теперь к своему дворцу.

Там же, во дворце, все уже знали о перемене в остготских верхах и молча беспрекословно встретили его поклонами.

Он вошёл во дворец, поднялся по широкой лестнице на второй этаж, подошёл к дверям, за которыми начинались женские апартаменты… Всего лишь на мгновение задержался он у этих дверей… Затем раскрыл их и уверенно, по-хозяйски, вступил в комнату Матасунты, дочери королевы Амалазунты, внучки короля Теодориха.

– Как смеешь ты, солдат, в покои женские входить! – услышал он громкий шёпот принцессы, похожий на шипение. – Об этом следовало бы разрешение спросить!..

Она стояла и молча исподлобья взирала на него, ворвавшегося нахально к ней, и на его телохранителей, смущённых перед принцессой и впервые попавших в этот дворец, ещё недавно принадлежавший королю Теодориху, грозный дух которого, казалось, витал здесь до сих пор.

– Это теперь мой дворец, – спокойно ответил Витигис. – Так же как вскоре вы станете моей супругой!..

– Никогда не бывать тому! – зазвенел голос молодой и сильной принцессы, дрожащей от негодования и страха.

– Ваше величество, рано или поздно я заставлю вас стать моей супругой! – повторил он и покинул её комнату вместе с телохранителями.

После его ухода комнатные дамы Матасунты, находившиеся при ней, облегчённо вздохнули, зашумели:

– Ваше величество, зачем вы позволяете так обращаться с вами!..

Матасунта же нервно заходила по комнате, до боли сжимая слабые кулачки.

Витигис развёлся со своей старой женой и переселился во дворец. И Матасунта поневоле была вынуждена видеть его почти каждый день.

Первым делом он наказал ей, что обедать и ужинать они будут вместе в большой палате, предназначенной для этого ещё королём Теодорихом. Эта палата была украшена фресками и лепными фигурами на стенах и потолке. И раньше они радовали глаза своим разнообразием, яркими красками, теперь же нагоняли тоску.

Дворовая прислуга молча подавала блюда на стол, молча убирала после обеда.

Витигис приручил Матасунту быстро. В первую же ночь он грубо завладел ею. И она, не знавшая до сих пор мужчины, была охвачена после этого двумя чувствами: по ночам она мучилась страстью, днём же ненавидела его…

Да, этот солдафон сломал её. В конце концов она подчинилась его силе.

Витигис же с первого дня своего пребывания в Равенне развернул бурную деятельность. Сначала он собрал отовсюду всех остготов, переписал и распределил их по сотням, раздав каждому из них, согласно списку, оружие и коней.

– Надо бы попытаться заключить мир с императором Юстинианом, – несмело предложил старый сайон Гунтер. – Причина к войне вроде бы отпала: Амалазунта отомщена!.. Её дочь, ваша супруга, теперь королева, законная наследница своих предков!..

Он посмотрел на нового короля уже подслеповатыми глазами, полагая, что дал хороший совет. И его теперь нужно только развить дальше.

– Надо послать императору письмо, изложить ему эту точку зрения!.. Просить его о мире…

Витигису понравилось это предложение.

– Оформите соответствующее письмо императору! – дал он задание секретарю.

Он на секунду задумался.

– Подготовку же к войне с Велисарием ускорить!.. Это относится в первую очередь к тем, кто занимается отзывом наших войск с франкской границы!.. Это касается и вас, Марций! – обратился он к военачальнику, с которым у него были особенно дружеские отношения. – Заключите с франками договор о военной помощи в обмен на нашу провинцию в Галлии!.. На этом сегодня всё!

Он распустил военный совет.

* * *

Собираясь в поход на Рим, Велисарий сформировал небольшой гарнизон в Неаполе, поставил во главе его архонта Геродиана.

– Ты остаёшься здесь за главного! – наставляя его, похлопал он его по плечу. – Смотри за порядками в крепости… Эти неаполитанцы народ вздорный! Могут и взбунтоваться!.. Постарайся поладить с ними, чтобы они чувствовали дружбу с нашей стороны…

В конце ноября в дождливую со снегом ночную пору в крепостные ворота Неаполя громко постучали какие-то путники, требуя впустить их, всполошили всю охрану города.

С башни над воротами в бойницу высунулась голова стражника.

– Чего надо?! – закричал он раздражённым голосом. – Чего не спится по ночам-то!..

– Мы из Рима! Передай Велисарию, что нас послал к нему архиерей Сильверий с важными вестями!..

– Из Рима, из Рима… Ждите! Передам! – зло бормоча, исчезла голова в бойнице.

Путникам, а их было трое, пришлось ещё немало продрогнуть под дождём, прежде чем городские ворота со скрипом открылись и на подъёмный мост вышел Велисарий с архонтом Геродианом в сопровождении телохранителей.

Подойдя к незнакомцам и цепким взглядом окинув их, по виду простых мирных горожан, Велисарий поздоровался с ними.

– Пошли! – коротко приказал он им, кивнув головой к воротам, около которых уже толпилась большая группа охранников, зорко следя за незнакомцами.

Он привёл незнакомцев в городскую мэрию.

– Фиделий, был квестором у короля Аталариха во время регентства королевы Амалазунты! – представился старший из них, вручил ему письмо от граждан Рима и архиерея Сильверия.

Велисарий передал письмо своему секретарю Прокопию. Тот же, вскрыв письмо, зачитал его.

Горожане Рима приглашали Велисария в Рим, соглашаясь впустить его войско за стены города…

Велисарий понял, что римляне решили не искушать судьбу, зная участь неаполитанцев, молча усмехнулся: «Уроком пошло для тугодумов!.. Хм!»

Он выступил из Неаполя с основным войском в начале декабря. К концу подходил 536 год.

Войско двинулось на Рим по Латинской дороге. Впереди пошла кавалерия, затем пехота, замыкал колонну обоз с продовольствием и снаряжением.

Троих посланцев из Рима везли в повозке, зорко следя за ними на всякий случай, чтобы не сбежали.

Когда они подошли к Риму, Азинариевы[93] ворота были уже открыты для них.

«Почему Ослиные?» – мелькнуло у Велисария, и тут же эта мысль растворилась в тревоге: они входили в город, за его стены, настороженно сжимая оружие…

В это же время остготы, немногочисленный гарнизон, оставленный Витигисом, покидал город и в спешке уходил от Рима по Фламиниевой дороге, идущей по берегу Тибра на северо-восток.

В первый же день пребывания в Риме Велисарий объехал с группой своих архонтов и представителей мэрии вокруг городских стен. Их вид произвёл на него удручающее впечатление. После этого он собрал своих архонтов в мэрии города, куда вызвал патрициев, сенаторов, знатных римских граждан. И он обратился к ним с предложением заняться исправлением крепостных стен и других оборонительных сооружений, обветшавших и негодных для защиты города.

Над ним посмеялись. Римляне уже давно свыклись за шестьдесят лет с положением полного подчинения завоевателям, остготам и германцам, которые взяли на себя их защиту.

Потерпев поражение в привлечении римлян на исправление крепостных стен и башен, Велисарий принялся за эту работу силами своих солдат, которые пришли с ним.

Солдаты с неохотой стали очищать и углублять завалившиеся рвы вокруг стен. Дошло дело и до возведения брустверов и земляных валов. Одновременно Велисарий заготовлял для осады продовольствие, в первую очередь хлеб. Его он доставил на кораблях из Сицилии и положил в городские хранилища.

Когда же он обратился к римлянам, чтобы те свезли в город свои запасы с полей, те удивились.

– Ты зачем пришёл-то?! Чтобы сесть в Риме в осаду! Город не выдержит долгой осады! – послышались со всех сторон насмешки над ним, порой и злые крики.

* * *

В феврале 537 года в Равенну прибыли остготские войска из Южной Галлии. И Витигис, собрав все свои войска, двинулся на Рим.

Дозорные разъезды сразу донесли Велисарию о приближении большой армии остготов. Он же тотчас разослал курьеров: вызвал на помощь Константина из Перузии и Бесу из Нарнии.

– Оставьте в этих крепостях лишь небольшие гарнизоны! – приказал он им.

Армия остготов подошла к стенам Рима и стала располагаться укреплёнными лагерями вокруг города. Остготы построили от Фламиниевых до Пренестинских ворот шесть лагерей, окружили их рвами, обнесли высокими валами. Ещё один лагерь они поставили на правом берегу Тибра, на Нероновом поле.

Затем Витигис отправил для переговоров с римлянами военачальника Вакиса. Тот, подойдя к Саларийским воротам, стал упрекать римлян за неверность остготам.

– Вы совершили измену перед родиной и самими собой! Променяли могущество остготов на каких-то греков! Те не в состоянии защитить даже себя! И раньше ведь вы не видели, чтобы кто-нибудь из греков появлялся в Италии! Кроме нищих актёров да ещё морских разбойников!..

Но на крепостных стенах его речь встретили насмешками. Досталось в этой перепалке насмешников и Велисарию. Ему вспомнили, что он пришёл с малым войском против такого сильного неприятеля, как остготы, что недавно на глазах у всех римлян бежал от неприятеля, а после этого призывал граждан Рима смело отражать врагов…

Перебежчики донесли Витигису об этих выступлениях римских горожан. И он отправил в Рим посольство. И снова теперь уже послы обвиняли римлян в измене, как делал это военачальник Вакис. На приёме у Велисария они предложили ему заключить мир.

– Мы гарантируем сохранение имущества вашего войска и безопасность, если вы покинете город! – заявили послы.

– Не для того же мы пришли сюда, чтобы уйти с позором! – отверг Велисарий все их предложения…

Послы вернулись к Витигису, доложили ему результаты переговоров. Провал переговоров подтолкнул Витигиса на штурм города.

С рассветом остготы устремились к стенам города: везли тараны, высокие деревянные башни на колёсах, несли штурмовые лестницы…

Велисарий, наблюдая со стены за движением противника и увидев эти осадные машины, засмеялся, велел своим воинам выждать, пока остготы придвинут машины ближе к стенам города, первым пустил стрелу из лука в быков, которые тащили эти машины. Его примеру последовали рядом воины, перебили быков, и машины остановились. Со стен пошли в ход пращи и баллисты… У Саларийских ворот византийцы подожгли все осадные устройства остготов. В это же время у стены Вивария[94] остготы попали в ловушку и понесли значительные потери. Провалилась попытка остготов овладеть и Аврамиевскими воротами, где воины Марция не имели к тому же никаких осадных приспособлений.

Штурм был успешно отбит с большими потерями для остготов.

Но остготы не смирились с этим. Они перекрыли связи Рима с Южной Италией, построив новый укреплённый лагерь между Аппиевой и Латинской дорогами. Захватили они и порт, расположенный у северного рукава устья Тибра.

Вскоре в Рим пришло подкрепление: Мартин и Валериан привели войско наёмников из гуннов и антов.

– Кого привели-то?! – встретил Велисарий их упрёками. – Это же крохи!.. Хм!

– С этими и то едва прошли! Разгрузились вдали от порта! – стал объяснять ситуацию Мартин. – Так, думали, будет незаметно для остготов!..

– Не вышло – заметили! Хорошо ещё, там было немного из их оцепления! – добавил обиженно Валериан.

Они полагали, что им будут рады, даже такому небольшому отряду в полторы тысячи солдат. А тут сам Велисарий сразу напустился на них.

– Ладно, располагайте по казармам тех, кого привели! Эпарх Клавдий укажет вам, где можете разместить на постой своих солдат!

В это время от Витигиса пришли переговорщики. Их впустили в город.

Велисарий принял их.

– Витигис предлагает мир, – начал старший из них. – В обмен на мир он согласен отдать вам Сицилию и Кампанию! Согласен также платить дань императору!..

У Велисария же мелькнуло, что если сообщить эти условия императору, тот охотно примет их… Но за эти несколько месяцев, что он противостоит Витигису, он понял, что тот плохой стратег. Появилось у него и предчувствие, что вскоре остготы потеряют всю Италию…

И он отказался от заключения мира.

– А вот перемирие сроком на три месяца заключить можно!..

Обе армии были истощены, среди солдат пошли болезни, и перемирие было необходимо.

Переговорщики согласились на это. Они составили договор, подписали его обе стороны, и переговорщики вернулись к себе.

Велисарий же собрал своих архонтов на совет.

– Выполнять условия перемирия не будем! – жёстко заявил он. – У остготов ситуация в войске ещё хуже, чем у нас!.. Поэтому отправим в соседние крепости отряды! Чтобы они постоянно тревожили неприятеля с тыла!..

Он стал распределять отряды архонтов: куда и в каком количестве идти.

– Очень скоро остготы из осаждающих превратятся в осаждённых! – заключил он.

На следующий день Прокопий доложил Велисарию, что приехал посыльный от императора.

– Он привёз деньги для жалованья солдатам! Но опасается идти в Рим! Дожидается охраны на Аппиевой дороге, у катакомб…

Велисарий заволновался.

– Направь ему для сопровождения моих телохранителей! – приказал он Прокопию.

Вместе с телохранителями Прокопий сам отправился встречать посыльного.

И посыльного благополучно провели в Рим.

Под строгим учетом Велисария деньги раздали солдатам, у них появился хлеб. Так была снята угроза мятежа.

* * *

– Прокопий, найди Иоанна и Мартина! – попросил Велисарий своего секретаря. – Задание есть для них!..

Заметив же, что тот копается среди своих бумаг, он раздражённо указал ему:

– Не тяни, не тяни! Дело не терпит!.. Беги!..

Прокопий сложил свои записки в кожаную сумку, с которой никогда не расставался, так как в ней было его сокровище: записки о войне, вот этой, с остготами, с тем же Витигисом.

– Тебе придётся вернуться в Неаполь. Видишь, что творится в городе! Голод, болезни, бездомные и бродяги мрут как мухи! От них же идёт и зараза! Вот-вот вспыхнет эпидемия!.. Надо собрать там, в Кампании, воинов! Затем загрузить хлебом как можно больше кораблей и привезти сюда!.. На обратном пути особенно будь осторожен!..

– Сделаю! – коротко ответил Прокопий.

Он был во всём предан своему магистру, своему командующему Велисарию. И не выполнить его приказание он не мог, просто не мог бы тогда смотреть ему в глаза.

Прокопий дождался непогоды, когда тучи заволокли небо и светлая летняя ночь, под шум дождя к тому же, превратилась в осеннее ненастье. Собрав десяток телохранителей Велисария, он покинул с ними тёмной ночью крепостные стены Рима, обвязав копыта лошадей тряпками, чтобы они не стучали подковами на булыжной мостовой. Из города они вышли через ворота в башне Апостола Павла на Аппиеву дорогу, незаметно для остготов. Когда отошли достаточно далеко от города и стало уже светать, тогда они дали полную волю своим лошадям, пошли рысью на юг, дорогой на Неаполь.

Вскоре послал Велисарий туда же, в Неаполь, и свою супругу Антонину помочь Прокопию со сбором хлеба и организацией флота.

Прокопий собрал в Кампании свыше пятисот солдат, загрузил хлебом корабли.

Теперь предстояло всё это доставить в Рим.

Ему повезло. В это время из Византии прибыли в порт Неаполя свежие подразделения на помощь Велисарию в количестве пяти тысяч солдат.

Восторгу Прокопия не было предела. Теперь-то он знал точно, что выполнит поручение Велисария, доставит корабли с хлебом в Рим.

Сообщив всё это Велисарию, он договорился с ним о совместных действиях. Велисарий же сообщил ему о перемирии с остготами на три месяца… И что, мол, сейчас остготы едва ли будут препятствовать проходу судов по Тибру. Нужно только укрыть, на всякий случай, за щитами гребцов, и смело подниматься вверх по Тибру… Прокопий, так и сделав, провёл караван судов с хлебом по Тибру до стен Рима. Новые же свежие подразделения прошли по Латинской дороге до Рима и там вошли за стены через Латинские ворота.

* * *

Теперь у Велисария накопилось в Риме достаточно силы.

– Переходим к новой тактике войны с остготами! – объявил он на одном из советов с военачальниками армии.

И он изложил перед ними план рейдов больших кавалерийских отрядов по глубоким тылам противника.

И первым в поход ушёл отряд под командованием Иоанна, опустошая всё на своём пути, вошёл в Римини, приглашённый местным населением, когда остготский гарнизон в страхе бежал в Равенну.

Против Иоанна выступил с войском Улифей, дядя короля Витигиса, и потерпел поражение. Сам же он был убит в сражении, все остготы были уничтожены.

Когда эти сведения дошли до Витигиса, он в гневе, раздражённый неудачами под стенами Рима, отдал распоряжение убить римских сенаторов, которые были у него в заложниках.

– Всё, снимаем осаду Рима! – приказал он на совете своим военачальникам.

Его армия сожгла свои лагеря вокруг Рима и двинулась Фламиниевой дорогой через Апеннины, чтобы выйти к побережью Адриатики.

Велисарий, узнав о том, что остготы двигаются к Римини, послал отряд в тысячу всадников под командой Ильдигера и Мартина по другим дорогам в Римини с тем, чтобы они, опередив медленно двигающуюся армию остготов, помогли этому городу.

В это же время византийский полководец Иоанн завязал из Римини тайные переговоры с женой короля Витигиса, Матасунтой.

Матасунта, ненавидевшая своего мужа, обрадовалась, узнав о захвате римлянами Римини, и тайно отправила из Равенны к Иоанну послов для переговоров о свержении Витигиса с престола.

Послы прибыли к Иоанну в крепость Римини, представились ему, затем изложили цель своего визита.

– Матасунта и преданные ей остготские высшие чины послали нас переговорить с вами!.. Они не против, если солдатский король Витигис будет отстранён от трона с вашей помощью!.. Кроме того, Матасунта просила передать вам лично, что согласна заключить новый брак с вашей милостью при условии сохранения за ней королевской власти!..

Иоанн не задумываясь дал согласие на условия, с которыми приехали послы, отпустил их.

Велисарию донесли об этом посольстве и деталях переговоров. И он послал в Римини Прокопия с приказом, что он отзывает Иоанна из Римини.

Прокопий явился с этим приказом к Иоанну.

– Я отказываюсь выполнять этот приказ! – в категорической форме заявил Иоанн. – И остаюсь в крепости!..

– Но это приказ главнокомандующего! – напомнил Прокопий ему.

Иоанн только красноречиво хмыкнул: «Хм!»

Прокопий понял, что Иоанн ухватился за предложенный ему брак с королевой и будет всячески противиться приказам Велисария, о чём он доложил тому, вернувшись в Рим.

Вскоре к стенам Римини подошла армия Витигиса, расположилась лагерем на берегу реки Рубикон, осадила город.

Зная, что гарнизон Римини даже вместе с отрядом Ильдигера и Мартина не сможет долго защищать этот важный пункт, Велисарий решил сам двинуться ему на помощь, оставив в Риме небольшой гарнизон.

По пути он овладел крепостями Клузий и Тудера. Сдавшиеся в этих крепостях остготские солдаты хотя и были включены в византийскую армию, но сразу же отправлены в Сицилию и в Неаполь. И так закончился 538 год летних походов и военных столкновений.

* * *

На зимовку Велисарий вернулся в Рим. Перезимовав, он весной двинулся в провинцию Пиценум и стал осаждать там, в городе Ауксиме, сильный гарнизон остготских войск.

– Без ликвидации этого гарнизона опасно идти на Равенну! – повторял он на каждом совете в своей армии.

И с этой осадой они провозились до конца года, когда уже пошли морозы и выпал глубокий снег.

– Да, остготская армия всё ещё остаётся боеспособной! – сказал он как-то Прокопию.

И Прокопий понял, что сказано это было в оправдание затянувшейся осады такого незначительного городка. И чтобы поддержать своего начальника, он сообщил ему то, что слышал от самих остготов.

– Остготы уже с неохотой подчиняются Витигису!.. Идут разговоры, что ему ни в чём не везёт!..

Велисарий согласился с ним: «Да, военачальнику важно, чтобы ему иногда и везло!»

В начале следующего года, когда установилась погода, он двинулся с армией к Равенне, оставив небольшой гарнизон около Ауксиме. Подойдя к Равенне, его армия расположилась в укреплённых лагерях, замкнула кольцо осады столицы остготов.

В самой столице, как вскоре ему донесли, в среде остготской знати царила тревога, поднялась самая настоящая паника после того, как однажды ночью сгорели амбары с зерном, и пошёл слух, что в городе действуют предатели…

И в один из весенних дней в лагере Велисария появились послы из Равенны, от королевы Матасунты и остготской знати, её сторонников.

Велисарий принял их у себя в походной палатке, где все вещи были специально разложены так, чтобы бросалось в глаза, что он готовится к штурму Равенны.

– Что привело вас, господа, ко мне? – дружелюбно встретил их Велисарий, подошёл к каждому послу, поздоровался за руку.

– Мы пришли с тайным поручением от королевы и её сторонников, – начал один из остготов, пожилой, с сединой, белёсыми бровями, уже сухой старческой сухостью. – И то, о чём будем говорить, чтобы не было огласки…

Он посмотрел на Прокопия, который был тоже в палатке.

– Это мой личный секретарь и советник! – сказал Велисарий. – Я ему доверяю во всём!..

Старик тяжело вздохнул, помолчал.

– Они, кто послали нас, предлагают вам, ваша милость, стать императором Западной Римской империи и королём остготов…

Он замолчал, видя, что у Велисария, когда он услышал это, на лице не дрогнул ни один мускул.

Глаза же Велисария всё так же внимательно и дружелюбно глядели на собеседника. В них сквозил только интерес к сказанному уже изведавшего многие человеческие слабости, насытившегося дешёвой славой, который теперь смотрит на мир, на окружающих, как на театр, как на зверинец…

– Я служу императору и своей родине, Византии, – заговорил Велисарий. – И не мыслю изменять им за какую-либо должность или…

Он не договорил, замолчал, давая собеседнику додумать его мысль самому.

– У меня есть к вам предложение, более отвечающее сегодняшнему положению дел, – продолжил он. – Меня больше беспокоит то, что при штурме обычно погибает много людей, с той и с другой стороны прольется много крови. К тому же в городе сейчас нет хлеба, голод, начнутся болезни… Передайте это королеве, её сторонникам и Витигису… Сдайте мирно город…

Послы не задержались у него, отказались и от вина, когда он предложил им.

В начале мая, шёл 540 год, армия Велисария без боя заняла столицу Остготского королевства, а римский флот с продовольствием вошёл в гавань Равенны.

* * *

Сразу же после вступления в Равенну Велисарий направился в сопровождении своих архонтов и телохранителей к королевскому дворцу, где у ступеней дворца его уже ожидали сторонники Матасунты.

Дворцовая стража остготов была в курсе происшедшего и молча пропустила их во дворец.

Велисарий, архонты, сторонники королевы прошли до кабинета Теодориха. Стража открыла перед ними двери кабинета. Они вошли в кабинет, на минуту задержались у дверей…

За длинным столом, покрытым бархатной скатертью малинового цвета, за которым когда-то восседал Теодорих, сейчас сидел и дожидался их Витигис со своими ближними соратниками. И при их появлении он встал с кресла, за ним поднялись его соратники.

Велисарий сделал жест рукой вроде того, что, мол, здравствуйте, прошёл к столу и сел напротив Витигиса и его группы. Вслед за ним последовали и его архонты, люди королевы.

Телохранители Велисария остались стоять у дверей палаты, зорко наблюдая за всем происходящим.

Рядом с Велисарием сел в кресло Прокопий, как делал всегда на таких совещаниях. Витигис и его соратники тоже сели на свои места.

– Вы принимаете условия императора? – спросил Велисарий короля Витигиса. – Император согласился, чтобы все земли за рекой По, то есть провинции Либурия и Венетия, остались за остготами!..

– Да! – согласился с этим Витигис.

– Второе условие императора! – продолжил задавать вопросы Велисарий. – Чтобы сокровища остготских королей были разделены между королём Витигисом и византийским императором!.. Это условие тоже принимаете?

– Да! – ответил Витигис так же утвердительно.

– Тогда оформляем на это договор и подписываем его с вами, королём Витигисом! – сделал заключение Велисарий.

Он подал знак Прокопию. И Прокопий достал из сумки два экземпляра заранее подготовленного договора с условиями, на какие соглашался король остготов, положил на стол перед Велисарием.

Велисарий подписал договор. Прокопий передал договор секретарю Витигиса. Тот же поднёс договор на подпись Витигису.

Витигис тоже подписал оба экземпляра договора.

Закончив на этом встречу с Витигисом, Велисарий встал из-за стола и, кивком головы простившись с королём, покинул кабинет с теми людьми, с которыми явился во дворец.

Он уже дал заранее распоряжение заменить во дворце и других государственных зданиях остготскую охрану на своих людей. И сейчас, выйдя из кабинета и направляясь к выходу из дворца, он видел везде на охране своих солдат. Королевский дворец был полностью оцеплен византийцами.

Велисарий и теперь, после капитуляции короля, опасался выступления именно рядовых воинов бывшего гарнизона.

Поэтому на следующий же день он дал распоряжение Прокопию:

– Подготовить указ о разрешении остготам, которые жили по эту сторону реки По, свободно уходить из Равенны!.. А также распоряжение: разместить желающих солдат из римского войска в этой же местности…

И Прокопий понял, что так, смешав проживание на одной и той же земле остготов и римлян, Велисарий дополнительно снимал опасность выступления рядовых остготов против новой власти.

Вскоре после этих событий Велисарий получил от императора распоряжение явиться в Константинополь.

– Уезжаем домой! – сообщил он Прокопию.

Для отъезда Велисарий дал команду подготовить десяток кораблей, загрузить их провиантом и водой.

И вот настал тот день. Один из кораблей выделили пленному Витигису, королеве Матасунте и некоторым другим потомкам и родственникам короля Теодориха. Ещё один корабль достался знатным остготам, которых Велисарий посчитал не оставлять здесь из-за опасности, что они могут снова возбудить простой народ против римлян и византийцев. На отдельный корабль погрузили все сокровища остготских королей.

В день ухода кораблей на пристани собралась толпа горожан, простых остготов.

Поднимаясь на корабль, Витигис заметил на пристани свою старую жену. Та стояла и смотрела на него… Затем она погрозила ему кулачком и что-то крикнула… Но лёгкий прибрежный бриз унёс её крик куда-то в море… Витигис отвернулся, поднялся на корабль.

За свою покорность Витигис получил от императора сан патриция и значительные земельные владения в Малой Азии. В этих поместьях он и окончил свои дни через два года. Матасунта же, как ревностная сторонница империи, удостоилась в Византии высших почестей и после смерти Витигиса вторично вышла замуж за патриция Германа, племянника императора Юстиниана. Среди знатных пленников находился и Амалафрид, внук Амалафриды, сестры короля Теодориха, и сын Герменефрида, короля турингов.

Глава 15. Монастырь Марона

На азиатском конце Византийской империи разворачивались свои, особенные поиски божественного в человеке.

Весной 533 года, в марте месяце, в Амиду, в подгородный монастырь Иоанна Амидского, называемый также Ортайский, пришло к настоятелю монастыря, архимандриту Аба, письмо из Константинополя. Когда он прочитал его, то забеспокоился. В письме императрицы Феодоры было распоряжение прислать в столицу диакона Стефана. О нём императрица была наслышана самых добрых отзывов как о нотарии с выдающимися риторскими способностями.

Настоятель забеспокоился не оттого, что сама императрица проявила интерес к ритору Стефану, так как широко известно было, что Феодора обласкала монофизитов, сама исповедуется у них, появилась большая община их в столице, граждане толпами ходят слушать их проповеди… Забеспокоился же он оттого, что сейчас, после вызова Стефана в столицу, начнётся бегство других монахов из монастыря, в том числе и приятелей Стефана: Фомы-армянина, Завта и того же Иоанна из местечка Калеш.

Однако он не стал умалчивать о письме императрицы и сообщил о нём монастырской братии перед дневной трапезой.

Этим же вечером, после молитвы, Фома, Иоанн из Калеша и Завт собрались в келье у Стефана.

– Ну, брат, повезло же тебе! – обнял Фома диакона Стефана. – Сообщи там императрице, какие гонения здесь, в Сирии, на монофизитов! Чтобы знала она, заступница наша, что наступают и на её веру-то!..

– Ну, ты уж совсем думаешь, что его вызывает она для этого, что ли! – рассмеялся Завта, весельчак из них.

Иоанн же взирал скорбными глазами на своих друзей, предчувствуя, что остаётся здесь один. Он привязался к ним, к Стефану и особенно к Фоме. С нотарием Завтом ему было сложнее. Тот балагур, поэтому характерами они резко отличались. Он же, Иоанн, воспринимал жизнь глубже и трагичнее.

Пришёл на эту прощальную беседу и новый друг Иоанна здесь, в Ортайском монастыре, Кашиш, такого же возраста, как и Иоанн. Их свела вместе тяга к книгам, как только они поступили в этот монастырь. Они сразу же начали чтение Писаний, сочинений старцев…

Кашиш, войдя в келью, в которой шла веселая перепалка, скромно присел на лавочку рядом с Иоанном и стал слушать собратьев.

В этот вечер, как и предвидел настоятель, Фома и Завт решили тоже пуститься в дальнее путешествие.

– В Египет! – резко высказался Фома, когда Иоанн спросил его, куда он намерен перебраться отсюда. – На место прежних наших аскетических подвигов. Завта едет тоже со мной!..

– Я провожу вас! – испугался Иоанн, что в этом ему будет отказано. – Хотя бы до Антиохии!..

Но его друзья с радостью приняли это.

– Оттуда уже ты, Стефан, можешь добраться на корабле до Константинополя! – торопливо заговорил Иоанн, с любовью глядя на приятелей. – А вы до Александрии! – кивнул он головой Фоме и Завту…

Настоятель монастыря не стал возражать, когда Иоанн спросил у него разрешения на эту поездку, чтобы проводить друзей.

Его же приятели, Стефан, Фома и Завт, были из другого монастыря, из монастыря Мамы, поэтому, как вольные люди, имели полное право ехать куда захотят. Это не запрещалось монастырскими уставами.

До Антиохии их компания добиралась обычным способом, на осликах. И в пути много было у них бесед у костра по вечерам или в попавшемся по дороге монастыре, где они останавливались на ночь в местах, когда опасались разбойников и волков.

В Антиохии друзья присмотрели на пристани торговые суда: Стефан – в Константинополь, а Фома и Завт отправлялись на юг, до Египта.

Они обнялись и разошлись в разные стороны.

Вернувшись в свой Ортайский монастырь, Иоанн вскоре заскучал без друзей. Так сильна была привязанность его к своим собратьям, с которыми расстался недавно, что он почувствовал пустоту без их общества. Его тянуло снова послушать Фому, как страстно тот рассказывает о собирании книг старцев и с этой целью уже ездил в Александрию. Или побеседовать с тем же Завтом о придуманной им необычной форме аскетизма…

Помучившись какое-то время, он пристал к настоятелю, к братии, чтобы отпустили его к Фоме.

– Аба, прошу, умоляю! Отпусти меня к Фоме! В Египет!..

Но Аба, как и братия, был непреклонен. И прошло достаточно много времени, прежде чем они сжалились над ним.

И он отправился в путь всё так же на своём ослике. Через месяц он въехал, наконец-то, на ослике за стены Александрии.

В первом же монофизитском монастыре, куда он сразу же зашёл, пустившись на поиски своих друзей, ему подсказали монастырь, где приютились епископы, изгнанные из Сирии. И он пошёл по указанному адресу, затем зашёл по другому адресу. Вскоре он уже знал несколько монофизитских монастырей, а через это ему сообщили и о патриции Кесарии, о её переписке с патриархом Севиром.

Ему даже подсказали, как найти Кесарию.

– Ты найдёшь её в районе Еврейского квартала! У неё там домик! Может быть, она живёт там и сейчас!..

А когда он сказал, что он из Ортайского монастыря, до того же скрывался во время гонений с «тысячей» амидских в горах, монахи наперебой стали сообщать ему всё о Кесарии:

– Там у неё есть библиотека, и ты отдохнёшь душой, читая сочинения наших старцев!.. Тех, которые не приняли халкидонские извращения природы Христа!..

Кесарию он нашёл дома, где ему подсказали, в глухом местечке за стенами города, вблизи был монофизитский монастырь.

– Мой любезный Иоанн, брат во Христе! – обратилась она к нему, когда он представился. – Весьма признательна за визит ко мне!..

Он сообщил ей, что ему дали её адрес: может быть, она знает, где сейчас здесь, в Египте, изгнанные из Сирии монофизитские епископы.

– Больше же меня беспокоит, где осели мои братья во Христе, Фома-армянин и нотарий Завта из Ортайского монастыря!.. Их я не видел уже два года!.. И братия отпустила меня к ним!..

Кесария посоветовала ему искать их в Ливийской пустыни.

– Там, в области Мендис, близ монастыря Святого Мины, поселились выходцы из сирийских монастырей, – сообщила она. – Они бежали от гонений!..

Он поблагодарил её за любезный приём и это сообщение о сирийских монахах.

Затем он обратился к ней ещё с одной просьбой:

– Сестра во Христе, дорогая Кесария! Я слышал от многих монахов здесь, в Александрии, о твоей библиотеке, что она огромная!.. Я же страстно желаю посмотреть её и при возможности ознакомиться с содержанием некоторых книг!.. Этим я увлекаюсь с детства…

Она охотно разрешила ему пользоваться библиотекой, пояснила, что это за собрание книг.

– Это писания сирийских и египетских старцев… Есть и персидских, но тех немного…

Иоанн поблагодарил её за эти пояснения.

Когда же он просмотрел библиотеку, то у него с Кесарией невольно вылилась беседа о том, что затронули авторы, полемизируя в древних сочинениях… И они в течение нескольких ночей вели беседу о христианских мыслителях, о страстях душевных и о помыслах…

– Любезная Кесария, из всех сочинений меня особенно поразила жизнь, скитания и гонения Евсевия из Кесарии!.. Твоего земляка!.. Гонения на христиан того времени императором Диоклетианом! Памфил же, брат во Христе Евсевия, был казнён!.. И вот труд Евсевия «Апология»! – взял он из стопки книг известное сочинение Евсевия в защиту Оригена, показал собеседнице.

Это был тонкий фолиант, написанный от руки, в старом кожаном переплёте, уже изрядно затрёпанном за два века, после того как над ним трудился его автор.

Посмотрев внимательно на Кесарию, он продолжил:

– Печальна была судьба первых христиан!.. Евсевий же, после того как его выпустили из заключения, вскоре стал епископом Кесарии Палестинской!.. Уже в правление императора Константина!..

Она выслушала его, помолчала.

– У меня нет его «Истории христианства»… Но у него это история, а не борьба за чистоту веры!.. Дорогой мой брат во Христе! Ты посмотри-ка лучше, что пишет епископ Феодорит Кипрский про еретиков, про борьбу с ними!.. Он относит к еретикам в первую очередь монофизитов, нас всех, и тебя тоже!.. Ты для него еретик, враг православия!.. На втором Эфесском соборе[95] он активно выступал за ортодоксальное Никейское учение! Был низложен на том же соборе!.. Восстановлен только после победы Халкидонского собора… Вот так же поступает сейчас император Юстиниан!.. Феодора-то!..

Тут она замолчала, опасаясь, видимо, что-то говорить об императрице.

Иоанн так и понял её. Чтобы рассеять все её подозрения, он кратко сообщил, что шесть лет назад его посвятил в сан диакона епископ Телльский Иоанн.

– Он путешествовал по Востоку. И тайно совершал хиротонию[96], поскольку император Юстиниан запретил монофизитам делать это… Тогда Амидские монастыри послали к нему для посвящения в дьяконы многих моих собратьев по вере, в том числе и меня…

Беседа пошла слишком пристрастная, можно было навлечь на себя обвинение еретиком, если кто-нибудь услышит то, о чём они говорили…

Иоанн простился с ней и отправился на поиски своих друзей, куда советовала Кесария.

Его путешествие вглубь Ливийской пустыни отняло у него много времени и сил. Но наконец-то он натолкнулся в области Мендис на неказистое строение из глины и камня и увидел подле него Фому и Завта.

– Братцы! – воскликнул он, с трудом узнав в загорелых до черноты своих друзей по монастырским скитаниям в прошлом.

Они обнялись.

– Что вас занесло-то сюда? – сыпал и сыпал вопросами он на Фому и Завта…

Те едва успевали отвечать ему…

– А что это? – спросил он Фому, показав на это строение из глины и камня.

– Монастырь Святого Мины!.. А наши-то, сирийские, поселились неподалёку от него!.. Вон глянь туда! – задорно стал показывать Фома достопримечательности голой пустыни, погружённой в глубокий сон.

Там, куда он показывал, возвышалось ещё такое же убогое строение.

Иоанн, мельком глянув туда, стал с интересом и в то же время с недоумением разглядывать своих друзей.

Те были одеты в какие-то балахоны.

– Вы похожи сейчас на ихидайэ[97]!.. Ха-ха!.. Что случилось, что вы так низко пали!..

Фома и Завт не дали ему злословить дальше, подхватили его под руки, кто-то из окружающих монахов схватил уздечку его ослика, и так все гурьбой потащились к монастырю.

Погостив две недели у друзей, он простился с ними и уехал в Александрию, а уже оттуда через два месяца в Сирию, в свой монастырь.

Но в Ортайском монастыре он не задержался, поехал в Константинополь. И там он нашёл своего старого знакомого Зоара из монастыря Файтар, расположенного на правом берегу реки Каллат, на границе с Персией. Туда его занесла всё та же тяга к скитаниям ещё в пору гонений императором Юстином на монофизитов, на их монастырь Марона.

– Зоар, ты ли это, мой брат во Христе! – воскликнул он, увидев знакомую физиономию своего друга, окружённого, как обычно, учениками.

Зоара тоже обрадовался ему, отпустил своих учеников, потащил его к себе в общину, где устроился с монахами из монастыря Файтар.

– Мы живём в большом имении императрицы в Сиках, на другом берегу Золотого Рога! – объяснял он ему по дороге на пристань в заливе.

Затем он с восторгом стал рассказывать ему о наплыве монофизитов из Сирии, из других азиатских провинций империи, казалось, заполонивших все уголки столицы.

– Особенно много наших во дворце Вуколеонт[98]!.. Там их содержит на свой счёт императрица Феодора!..

За разговором они не заметили, как вышли за крепостные стены столицы, спустились на берег залива как раз в том месте, где находился порт, а у причала стояли суда для переправы через залив в пригород Сики.

Они переправились через залив и вскоре уже были в общежитии монахов, которых привёл сюда Зоар специально, чтобы они рассказали Юстиниану и Феодоре о гонениях на монофизитов.

Переночевав у Зоара в общине, Иоанн на следующий день переправился через залив обратно в город и пошёл во дворец Вуколеонт. То, что он увидел там, удивило его и в то же время шокировало… Несколько сотен монахов оккупировали дворец и превратили его в пустыню отшельников: здесь всюду властвовала борьба аскетов с плотью, ненавидевших природу человека… Вон там кучками держатся привычные к монашескому общежитию, всю срамоту свою явно выставляют напоказ… А вон какие-то скрываются за занавесками и ширмами… То, видимо, аксенайэ[99]…

Но диакона Стефана во дворце Вуколеонт не оказалось. Потолкавшись среди этой странной толпы, он узнал, что Стефан живёт на иждивении Феодоры в отдельном доме, недалеко от дворца императора.

Вскоре он уже был у Стефана в его домике. Стефан не ожидал увидеть его и сначала даже немного растерялся. Его домик тоже оказался набит монофизитами из разных уголков империи, как сразу же понял Иоанн, когда увидел их, с горящими глазами, ищущих в жизни что-то сокровенное.

Они обнялись…

Иоанн не был намерен устраиваться во дворце Вуколеонт, уже зная, что за общество там собралось. И он попросил Стефана найти жильё, которое подходило бы ему.

Стефан тут же предложил ему жить у него в домике.

Иоанн согласился.

На следующий день он снова встретился со Стефаном. Тот коротко рассказал ему, какая ситуация сейчас здесь, в столице, с их движением монофизитов. В его рассказе тоже мелькнули, как и у Зоара, нотки торжества их, монофизитов.

Затем Стефан внимательно выслушал Иоанна о его путешествии в Египет, об их приятелях Фоме и Завте, как они там живут, о Кесарии, о сирийских епископах, бежавших туда.

При этом Иоанн невольно сравнил, как живёт Стефан и что он увидел там, в Египте, у Фомы и Завта.

– Я представлю немедля тебя императрице! – заторопился Стефан, выслушав его рассказ. – Тебе есть что сказать ей в связи с этой поездкой в Египет!..

Встреча же с императрицей, как обещал Стефан, сорвалась, пришлось ждать очередного приглашения во дворец, когда понадобится для чего-нибудь Стефан.

Но случилось непредвиденное: императрица сама явилась во дворец Вуколеонт принять благословение от ветхих днями старцев…

После этого, когда выдалась свободная минутка, Стефан представил его императрице, сказал несколько слов о его любознательности в вопросах веры.

– Он ездил в Египет… Встречался в Александрии с Кесарией-патрицией и сирийскими епископами, монофизитами, вынужденными спасаться там от гонений со стороны патриарха Мины!..

Многозначительно сделал он паузу, чтобы Иоанн сам разговорился с императрицей.

У Феодоры же, когда Стефан упомянул Александрию, на лице мелькнула тень замешательства и тревоги… Затем, справившись с волнением, она с интересом взглянула на Иоанна, нового для неё монаха, не похожего на отшельника, с ярким блеском в глазах, ещё жадного до новизны.

Сказав несколько незначащих слов ему, она торопливо простилась с монахами, монофизитами, плотной толпой обступившими её, и покинула дворец Вуколеонт, всё так же в сопровождении приближённых к ней дам и служанок.

Вечером Стефан, когда они остались с Иоанном на минутку одни в его домике, сообщил ему о том, что с Александрией, Египтом, у Феодоры связаны неприятные воспоминания о прошлом… При этом он, понизив голос и оглянувшись, нет ли поблизости какого-нибудь монаха, шепнул Иоанну, какое это было прошлое: «Там, в Александрии, она вела распутную жизнь… У неё остался там сын… О нём она не хочет ничего знать. И даже Бог не спасёт того, кто хоть словом обмолвится о том…»

После этого визита Феодоры приходил и сам император Юстиниан несколько раз в Вуколеонт, также за благословением старцев. При этом он часто беседовал не только со Стефаном, но и с иными «восточными», среди которых были те же экзотические ихидайэ, тот же Зоар-столпник, отшельники. Он удивлялся их сонмищу и даже увлекался многими из них, оказывал им доверие и расположение.

Из столицы, попрощавшись со Стефаном, Иоанн уехал через год в свой Ортайский монастырь. И там его захватил новый поток гонений на монофизитов, который развязал патриарх Антиохийский Ефрем. От патриарха прибыли в монастырь на переговоры его доверенные, стали убеждать монахов принять положения Халкидонского собора. Выслушав посланцев патриарха, монахи дали им отрицательный ответ, затем, когда те уехали обратно к патриарху, монахи решили спасаться бегством: разбились на отряды по десять человек. Во главе одного такого отряда принял на себя руководство Иоанн. И он увёл свой отряд в горы Кархэ на Евфрате в монастырь «Орехов» близ селения Абдегир… Была зима, в горах было холодно и голодно, они питались подаянием, с трудом построили себе хижины… И так провели зиму…

Затем они перешли в монастырь «Тополей», там жили какое-то время. Но и там их не оставили в покое. Тогда они переселились в провинцию Клавдию, в монастырь «Келий»… После нескольких лет скитания по монастырям и жизни в горах Иоанн покинул Амидскую долину и уехал в Константинополь.

Он снова заглянул во дворец Вуколеонт, надеясь встретить там Стефана.

Самое же неожиданное ждало его там: он увидел своего духовного отца Абу, настоятеля из Ортайского монастыря. Он подошёл к нему, почтительно склонил голову, поздоровался… Тот, уловив вопрошающий взгляд его, ответил, что бежал сюда от гонений, сказал несколько слов о собравшихся здесь монахах, показав широким жестом на тех, не выделяя никого из них.

Иоанн спросил его о диаконе Стефане, но Аба только развел руками: «Я давно не видел его!»

Тогда Иоанн прямо пошёл к Стефану в домик, что стоял близ императорского дворца.

Стефан обрадовался его появлению, они обнялись.

– Теперь будешь жить в поместье патриция Проба! – сразу же огорошил Стефан его. – Ты знаешь такого?

– Только слышал о нём!..

– Проб – племянник императора Анастасия! Монофизит ещё старой закваски! В последние годы Анастасия руководил церковной политикой! При нём же выдвинулись Севир и Фелоксен! С его помощью!..

Он помолчал, отдавая знак уважения покойному императору, затем продолжил дальше говорить о патриции:

– Так вот, Проб уступит тебе домик в поместье. Но домик не пустует, там временно живёт сейчас епископ Бет-Аршамский Симеон!.. Занятный человек! – с восхищением воскликнул Стефан. – В Персии, откуда он родом, он получил прозвище Персидский Спорщик!.. Прославился своими диспутами с несторианами!.. Не советую тягаться с ним в этом!.. Проиграешь!.. Лучше слушай его, мотай на ус, что он говорит!.. Полезно будет!..

– А что он делает здесь? – спросил Иоанн.

– Он приехал к Феодоре, просить письмо к персидской царице с ходатайством: помочь там монофизитам!.. Их там, в Персии, сживают с белого света несториане!..

Пожелав ему хорошо устроиться у Проба, Стефан попрощался с ним и пошёл по своим делам. Отойдя от него с десяток шагов, он остановился и обернулся.

– Да, ещё, чуть не забыл! – крикнул он ему. – Он, как племянник Анастасия, под большим подозрением у Юстиниана, как бывший претендент на престол!.. Его братьев-то, Ипатия и Помпея, убили за это во время мятежа «Ника»! К этому руку приложил и Велисарий!.. Непонятно, почему Проб-то до сих пор жив!.. Так что ты будь там осторожнее!..

Он махнул ему на прощание рукой и своей быстрой деловой походкой заспешил куда-то.

Иоанн нашёл поместье Проба в центре столицы, представился хозяину.

Тот оказался уже в годах, седой, с такой же седой бородкой, загорелый, мускулистый, подтянутый и серьёзный.

В этот же день вечером Иоанн увидел и епископа Симеона, тот вернулся из дворца Вуколеонт. Епископ оказался уже в преклонных годах, доброжелательный, тактичный, забавный, с юмором. Но, похоже, был чем-то болен, так как под глазами темнели большие мешки и его мучила одышка.

В этот вечер Иоанн разговорился с ним, не в силах пройти мимо человека, не побеседовать с ним, если тот понравился ему. Их беседа затянулась за полночь, также как с Кесарией.

Иоанн был в восторге от такого собеседника, глубоко разбирающегося в тонких богословских спорах.

На следующий день Стефан заскочил к Иоанну в гости в имение Проба.

– Я совсем забыл! – начал он восторженно в своей манере. – Здесь, вблизи столицы, уже два года как живёт твой земляк! Мара из соседнего села Бет-Марка!.. Он бежал из Египта от гонений на монофизитов! И туда докатились они!..

– Где же он?! – обрадовался Иоанн.

Стефан рассказал, что Мара приехал специально сюда, чтобы сурово обличать императора из-за гонений на монофизитов. Юстиниан и Феодора приняли его, были в восторге от его громадного роста и силы, грубых, но ярких и проникновенно справедливых речей… Одетый неприглядно, в тряпки, шкуры с шерстью, босой, он выглядел странно во дворце… Так что удивился даже Юстиниан, обещал, что он сделает для него всё, что он пожелает…

– Но Мара отказался от какой-либо помощи, предложения остаться во дворце для спасительных бесед с той же Феодорой… И куда-то исчез!..

– Да где же он? – вскричал Иоанн.

– Он отправился в предместье Сики, там жил сначала на горе среди гробниц! Затем поселился близ церкви Святого Маманта на вилле. Там он устроил пристанище для восточных монахов, «монастырь сирийцев»… Церковь стоит на самом берегу Босфора, а монастырь – выше её на горе…

Иоанн на следующий же день отправился на встречу с Марой, на другой берег Золотого Рога.

Мару он нашёл без труда в его монастыре.

Он не видел своего земляка, когда-то такого же «сына Завета», со дня смерти старца Марона, уже шесть лет.

И вот сейчас, увидев его, своего друга детства, Мара сграбастал его, прижал к груди, оторвав от земли, и чуть не задавил его, щуплого и маленького ростом, в своих медвежьих лапах.

– Ох, как же я соскучился-то по тебе! – загудел он трубой у самого уха Иоанна.

От такого объятия у Иоанна перехватило дыхание.

– Пусти, задавишь ведь! – вскричал он.

Мара опустил осторожно его на землю, всё ещё не веря, что это он, друг детства, тоже «сын завета».

Когда прошли первые минуты встречи, они рассказали друг другу, что произошло с ними за эти шесть лет, полных скитаний и опасностей.

Мара, как и Иоанн, покинул монастырь после смерти старца. Но его, в отличие от Иоанна, забрали из монастыря домой родители, собирались женить. Но он ушёл из дома, ушёл в горы Тавра, в верховья Тигра, в монастырь Сурту. Поблизости от того монастыря он нашёл отшельника Павла, тот жил в сталактитовой пещере, та завывала голосами демонов, наводя ужас на окрестных жителей. Но Мару это не испугало, он просил разрешения у старца поселиться рядом с ним, чтобы обучаться у него. Тот дал ему ряд наставлений монашества. И Мара остался с ним, подражая его методам, весь ушёл в труды: голодовки, молитвы, длительные богослужения, поклоны, коленопреклонения, воздержание, строгость во всём, только один час отдыха ночью… И даже святой старец, видя его труды, порицал его, убеждал остановиться в его трудах над своим телом…

И как-то однажды Иоанн и с ним ещё несколько монахов пришли к святому старцу за благословением, а также посетить Мару. И там он понял серьезность того, что делал Мара. Понял он также, что старец прав, порицая Мару за то, тот уже превысил границы умеренности в контакте со своим телом… Была зима, суровая, в горах лежал снег высотой с человека. Мара же выходил в горы без верхней одежды, не имел ничего на ногах, разгребал ногами снег, кровь текла по его ногам, но он даже не обращал на это внимания. Он набирал огромную связку дров, приносил в хижину, в которой жил вместе со старцем рядом со сталактитовой пещерой.

И когда Иоанн указал ему на это, как и старец Павел, Мара чуть не с плачем стал изливать ему свою душу:

– Прости меня!.. Тело не получило то, чего заслуживает неповиновение его высокомерного поведения против души! И я ещё не сделал к этому что-нибудь равное моим грехам и недостаткам в моей душе, которые провоцирует тело!.. Но я ищу новые средства привести моё тело в подчинение…

Иоанн и с ним монахи из его десятка ушли от старца и Мары.

Мара же через пять лет закончил обучение у отшельника Павла. Но к нему всё ещё приставали его родители, его семейные. Из-за этого он решил полностью удалиться от них, от всех знакомых, попросил молитву и отпуск у блаженного Павла и уехал в Египет… И там он занялся прежними трудами: ходил по пустыне, по святым, находил прибежище у отшельников, просил у них молитвы, наблюдал их методы, подражал их трудам настолько, что после отдался жизни отшельника в одной из пустынь, удовлетворяя свои нужды работой только своих рук, как и при жизни у старца… Новые гонения на монофизитов прервали его жизнь отшельника: он пошёл, как всегда пешком, в столицу, в Константинополь, чтобы высказать наболевшее императорской чете…

– Феодора стала упрашивать меня остаться во дворце, – продолжил свой рассказ Мара.

Но когда она поняла, что он не будет выполнять её пожелания, она приказала казначею принести полтора кентинария[100] золота, думая, что этим она смягчит его и заставит уступить её просьбам.

Золото принесли, она предложила его ему:

– Можете разделить между бедными!..

Мара пристально взглянул на неё, затем схватил сумку с золотом и отшвырнул её одной рукой так далеко от себя, как будто сумка была с яблоками.

Придворные ахнули, поняв, как он силён.

– Ваши деньги – это погибель! Вы хотите ими соблазнить меня!..

Он повернулся и ушёл из дворца.

Феодора осталась в растерянности и страхе… Придворные же шушукались, тоже напуганные оттого, что увидели. Эта история быстро распространилась по всему городу.

Мара же вышел за стены города в районе Влахернской стены, обогнул Золотой Рог по суше, прошёл до пригорода Сика. В трёх милях за ним, на берегу Босфора, где стоял монастырь Святого Маманта, он поднялся на гору, там было кладбище, и он устроил там себе временное жилье, хижину.

Феодора стала искать его. Когда же ей доложили, что он живёт в горах, на другой стороне Золотого Рога, она послала придворных, чтобы передали ему, что она просит прощения за историю с золотом, но если у него есть потребность в чём-то, то он получит всё, чего бы ни пожелал.

Придворные с трудом нашли его, потому что Мара постоянно передвигался с места на место… Они передали ему запрос императрицы.

Он же послал ей сообщение через них: «Не думайте, что вы обладаете чем-нибудь, в чём крепостные Бога нуждаются, кроме религии».

Придворные вернулись, передали императрице слова отшельника, но она послала их снова. И Мара был вынужден удалиться в другое место. Но они снова обнаружили его, поскольку много людей приставали к нему, чтобы получить молитву, а через них становилось известно, где он находится.

На зиму он устроил себе хижину на одной из горных вершин, чтобы провести мирно зиму.

Однажды ночью десяток грабителей окружили его хижину, напали на него, схватили, чтобы связать. Но он, будучи сильнее их, отбросил их, как будто больных и замученных.

– Нет, мои сыновья, не теряйте вашу душу! – стал он говорить им. – Что вы ищете у бедного человека?..

– Если ты не дашь нам золото, которое императрица посылает тебе, то мы убьём тебя сразу! – услышал он от них.

– Подумайте, мои сыновья, ко мне никакое золото не посылала ни императрица, ни кто другой! Если бы я хотел золото, то я не жил бы здесь!..

В ответ один из разбойников подскочил к нему и нанёс удар деревянной дубиной… Остальные окружили его, стали вытягивать мечи из ножен…

Мара понял, что они хотят на самом деле убить его. И он не стал дальше уговаривать их, выдернул деревянную дубину из рук того, который ударил его, захватил его волосы одной рукой и бросил лицом вниз… Подбежал другой, с мечом, но он остановил его ударом… Затем он схватил его и бросил на его компаньона, затем третьего, четвёртого… Остальные стали разбегаться… Он побежал за ними, настиг ещё троих, и каждого, которого он поражал ударом, он связывал. Справившись с семью из них, он возвратился с ними к хижине, поставил их в ряд, собрал их мечи и деревянные дубины, положил в стороне.

– Я же просил вас, моих сыновей, говорил: оставьте меня в покое! – стал он иронизировать над ними. – Почему вы ищете у бедного человека? И я был обеспокоен, что вы не выполняли мое требование… А теперь, мои сыновья, отдыхайте и ведите себя тихо до утра!..

Налётчики, связанные и опозоренные, начали умолять его, чтобы освободил их и был милосердным.

Но Мара стал наставлять их: «Учитесь никогда не доверять вашей храбрости, не презирать и смотреть свысока на бедного человека»…

И так, наставляя их, он продержал их до утра. Утром к нему приехали придворные от Феодоры. Увидев, что здесь произошло, они решили доставить налётчиков префекту столицы.

Но Мара не согласился с этим. Он освободил бы их и, после поучений и наставлений, велел бы удалиться… Под этот шумок трое из разбойников сбежали…

Мару после этого случая никто больше не беспокоил. Он ходил по этим горам, собирал дикие травы, удовлетворяя свои потребности. Однажды он увидел виллу, которая подходила для жизни отшельника. Он поговорил с одним из придворных Феодоры, и тот купил эту виллу у другого придворного за 670 драхм и подарил Маре. И теперь Мара стал сеять и пожинать на этой вилле хлеб и другие растения для своих нужд. Вскоре его вилла превратилась в пристанище для восточных монахов, «монастырь сирийцев».

Иоанн же рассказал другу о своих странствиях в другие монастыри в Амидской долине, затем в тот же Египет.

* * *

Азиатские провинции Византийской империи охватила горячка христологических споров, они вылились в ожесточённые схватки.

Весной 541 года Иоанн из Калеша снова покинул Константинополь и пустился в путешествие всё туда же, в Александрию, чтобы увидеть ещё раз Фому и Завта.

И в первую очередь он встретился там с Кесарией.

– Они оба уже умерли, Фома и Завт! – сразу же сообщила ему Кесария.

Она, в общем-то, не изменилась за пять лет с последней их встречи.

Сообщила она ему ещё, что Севир умер четыре года назад.

– Фелоксен Маббогский был рукоположен в епископы вперёд Севира, – стала рассказывать она более подробно ему о знаменитом вожаке монофизитов. – Затем Фелоксен присутствовал на соборе, где его сторонник Севир был рукоположен в патриархи Антиохийские… Когда стал императором Юстин, сменивший Анастасия, то он высказался за изгнание епископов, которые отказались признать положения Халкидонского собора. Среди тех епископов были Севир, Фелоксен, Пётр Анамейский… Севир бежал сюда, в Александрию! Пока здесь на монофизитов не было гонений, они были в безопасности. Но теперь всё изменилось и здесь!..

Она замолчала на минуту, к чему-то прислушиваясь. Затем продолжила рассказывать:

– Фелоксена же сослали в Филиппополь во Фракии!.. Это родина Юстина!.. Затем в Гангру в Пафлагонии!.. Через три года там его удушили!.. С его-то характером, он всегда имел врагов!.. Он был пылкий, энергичный, не терпел, когда ему указывали или притесняли!.. Вот они-то, халкидонские православные, и расправились с ним!..

Она снова замолчала, переживая за своих друзей, единоверцев.

Иоанн воспользовался этой паузой, чтобы отвлечь Кесарию от мрачных мыслей, попросил разрешения снова посмотреть её книги. Она разрешила.

Просматривая книги, он наткнулся на книги Фелоксена.

– Я нашёл среди твоих книг его «Анаформу» и «Чин крещения»! – воскликнул он.

Он достал из стопки отобранных им толстых броских фолиантов в роскошных обложках две тоненькие книжки, скромные, незаметные по внешнему виду, без обложек.

Кесария согласно покивала головой.

Он же стал рассказывать ей подробности Константинопольского собора, состоявшегося пять лет назад.

– Собор вёл патриарх Мина. И там он чётко сформулировал позицию православных относительно монофизитов! И нас с тобой тоже!.. Для него мы, монофизиты, опасные еретики! Проповедующие две ипостаси Христа!.. Там же он произнёс анафему на главных вождей монофизитов! И в первую очередь на Севира!.. Через месяц же, в августе, император Юстиниан издал указ против Севира и его последователей!..

Он отложил в сторону, из общей стопки книг Кесарии, среднего размера фолиант в яркой кожаной обложке.

– Дорогая Кесария, ты хорошо знала патриарха Севира! А вот и его Октоих![101] Здесь повечерия, утреня… Но меня больше привлекла его переписка с Сергием Грамматиком о двух естествах Христа!.. Самого главного, на чём мы, монофизиты, стоим и стоять будем, в отличие от халкидонских!..

Затем он стал с жаром рассказывать ей о своём монастыре в Амидской долине, о монастыре Святого Марона, как оказался там в детстве…

Сам город Амида расположен на правом берегу Тигра, его стены сложены из чёрного базальта.

На северо-запад от Амиды, через три римских мили, можно увидеть монастырь с высокой каменной стеной из бутового камня, крепко схваченного раствором из глины и щебёнки, залитой известью. Глухие дубовые ворота обычно закрыты. Хотя здесь, в монастырском обиходе, всегда были рады принять монахов, путешествующих по дорогам неведомо откуда и неведомо зачем.

Внутри монастыря сразу же бросается в глаза особенное расположение его построек. В центре находится столп, каменная естественная скала небольших размеров, на вершине которой сооружение, похожее на хижину бедного горца с одним маленьким оконцем и дверью из двух толстых досок, узкая и низенькая, так что входящему в неё поневоле приходится склонять голову. Это сооружение напоминает бочку Диогена, хотя называется кельей.

Вечером, когда подходит пора наставлений и бесед с юными послушниками, они собирались у этого столпа, и, расположившись вольно вокруг него, полулёжа или стоя, отдыхали после дневных трудов, ожидая наставника.

Наставник, святой Марон, старец-отшельник, одиннадцать лет провёл в дупле дерева. Затем, когда он поселился на этом столпе, к нему стали приходить люди со своими нуждами, селились вокруг столпа. И вот за тридцать лет место это обросло послушниками, превратилось в монастырь Святого Марона.

Он уже старец, седой, вылезал из своей кельи, садился на чурбак на его столпе и сначала спрашивал послушников, что было сделано ими доброго и полезного в этот день. Выслушав их, он уже затем начинал беседу с ними о богословских тонкостях, зачитывал на память из Писания, затем разъяснял смысл того, что заключено в Божественном откровении…

Когда же совсем стемнеет, он заканчивал беседу и удалялся в свою хижину.

Начиналась общая служба, послушники вставали рядами, а то и поодиночке, молились… Слышалось святое божественное пение…

В селениях же вокруг монастыря жизнь протекала совсем иная. В одном из селений, называемом Калеш, в домике из чёрного базальта, поселилась вот уже несколько лет тревога у молодой супружеской четы.

– Жена моя, Финона, перед Богом! – обратился к своей супруге Хаим, её муж. – У нас уже два сына умерли от какой-то неведомой болезни, не дожив и до трёх лет! И вот то же происходит с нашим третьим сыном!.. Смотри, он уже совсем посинел, тяжело дышит, вот-вот с ним случится то же, что и с теми!.. Должно быть, мы погрешили что-то перед Богом!.. В монастыре «Воздержанного» живёт святой старец, столпник Марон, наш земляк!.. Надо отнести к нему нашего малыша! Может, он поможет молитвами!..

Финона согласилась с ним. Посадив утром на ослика своего двухлетнего малыша, они отправились в монастырь «Воздержанного». Помогая, сменяя друг друга, они довезли малыша до монастыря, постучались в ворота.

Их впустили в монастырь. Они стали рассказывать викарию, что привело их сюда.

– Ребёнок у нас умирает от неведомой болезни! Уже двое умерли до него!.. Просим святого Марона помочь нашему мальчику! – с плачем вырвалось у Финоны.

– Да, да! – повторял за ней её муж.

Викарий, родственник Марона, подойдя к столпу, рассказал старцу, с чем пришли просители.

Марон, выслушав его, велел ему накормить ребёнка чечевицей на монастырской кухне.

Посетителей отвели на кухню, поставили на стол чашку с чечевичной кашей.

– Покорми своего малыша! – сказал викарий Финоне.

Матушка Финона стала насильно заталкивать в рот уже полумёртвому малышу чечевичную кашу. Тот не мог уже ничего делать сам… С трудом скормили ему чашку чечевицы… Малыш обессилел от тяжёлого для него занятия жевать и глотать кашу, закрыл в изнеможении глаза. Его голова упала ему на грудь, и он так и уснул на руках матери.

Его осторожно перенесли и положили на лавочку тут же, на кухне.

Родители присели с ним рядом, стали ожидать, когда он проснется.

Малыш спал долго. Уже наступили сумерки, когда он проснулся, глянул оживлёнными глазами вокруг. Заметив мать, он попросил поесть…

Матушка Финона, обрадованная, накормила его снова чечевицей.

– Ну вот он и ожил, – добродушно проворчал викарий.

Финона со слезами на глазах стала благодарить его.

– Святой отец, до гроба мы теперь обязаны тебе! – воскликнула она так, чтобы слышно было отшельнику на столпе.

– Возьми его и иди! – откликнулся Марон на этот зов матери малыша. – Воспитывай его два года, а потом приведи ко мне, ибо теперь он мой сын, и не суждено ему умереть, прежде чем похоронен будет отец его!..

Родители посадили малыша на ослика и ушли из монастыря.

Прошло два года, и родители привезли своего малыша, именем Иоанн, в монастырь «Воздержанного».

Передавая его на попечение в новые руки, матушка Финона всплакнула, поцеловала сына в лобик.

– Ну, иди! С Богом! – передала она его викарию.

Иоанн был слабым болезненным ребенком. На всё вокруг он глядел большими впечатлительными глазами, серьёзно, не по возрасту.

– И быть ему «сыном Завета»! – сказал Марон со своего столпа.

Произнося над новеньким имя «сын завета», он указал этим пострижение новенького.

Один из монахов подготовил ножницы. Затем, когда Марон кивнул ему головой, он выстриг на макушке Иоанна маленький кружок. В этот же день постригли, как «сынов завета», ещё новеньких мальчиков, недавно поступивших в монастырь.

– Был там и мальчик из соседнего села Бет-Марга, звали его Мара, – сказал Иоанн Кесарии. – С ним мы сразу же подружились!..

– Да, Иоанн, тебя в младенчестве принял Иисус Христос в свои божественные руки! – сказала Кесария, когда он закончил свой рассказ. – Ты прочитай у Филоксена «Анаформу» и «Чин крещения»… А также тринадцать поучений о христианской жизни и христианском характере!.. И обрати внимание: какой у него изящный слог!.. Это не какой-то там Флавиан, патриарх Антиохийский, которого они, монахи, во главе с Филоксеном, низложили на Сидонском соборе…

Кесария помолчала, затем перешла с чего-то на другую тему.

– Здесь моя душа находится в суматохе, и у меня просьба к тебе… Спасти мою душу, пойти тайно во внутреннюю пустыню, найти для нас место, в котором есть источник воды, взять с собой одну женщину-служанку и одного слугу… Там мы можем успокоиться вдали от суматохи и злых вещей этого мира, от людей, от которых я стремлюсь убежать…

Иоанн растерялся от такого предложения, стал успокаивать её.

– Вы старая и слабая женщина… Ваша природа недостаточно сильна, чтобы выдержать эти ваши мысли и вынести борьбу, на которую толкает вас душа… Советую бросить эти планы, удовлетвориться тем, что уехали из своей страны и своего дома, чтобы жить в монастыре, который вы построили…

Он с трудом успокоил её.

Уже стала подниматься заря нового дня. И они, уставшие от занимательной беседы, закончили её.

– Пора, Иоанн, мой брат во Христе! – сказала Кесария, сделав вид, что между ними не было размолвки от её предложения. – Ещё по чашечке шербета, чтобы не упасть от усталости, и разойдёмся!

Она ушла на кухню, вскоре вернулась, принесла две чашки, поставила на столик, за которым они сидели.

Приятный запах шербета волнами прошёлся по каморке, в которой они провели напролёт ночь, занятые беседами о религии, церковных распрях, раздирающих христианство на фракции, стремящиеся подняться над другими всеми возможными способами, не слишком-то щепетильными, вплоть до уничтожения соперников.

Иоанн простился с Кесарией и пустился в обратный путь до Константинополя. На этот раз он поехал морем, на лёгком грузовом судне. Своего ослика он продал, деньги заплатил хозяину судна, да ещё несколько кусков сушёной рыбы сунул в котомку, чтобы было чем заморить голод в дальней дороге.

Выйдя из Большой гавани Александрии, защищённой от моря косой Лохиада, хозяин направил судёнышко курсом на север, на остров Родос. И вскоре коса Лохиада исчезала из глаз на горизонте.

Хозяин судёнышка, лихой капитан, отважно повёл его курсом на север в открытое море.

Судёнышко шло под парусом, а то приходилось садиться за вёсла гребцам-рабам при встречном ветре.

В Родосе Иоанн поблагодарил капитана, сошёл в порту на берег и пошёл к монастырю монофизитов, как указал ему капитан.

Он нашёл монастырь. Настоятель принял его радушно, когда Иоанн сообщил, откуда он. Настоятель же подсказал ему, что в монастыре сейчас находится епископ Ифестский с несколькими монахами.

– Они из собора патриарха Феодосия…

Иоанну больше ничего не надо было, поскольку он уже наслышан был об этом епископе. Вскоре он познакомился с епископом, рассказал о себе, о гонениях на монофизитов «амидской тысячи»…

Епископ Ифестский выслушал его, поведал ему о том, что императрица Феодора отправила с миссией его сюда, в Малую Азию и провинции Востока: проводить здесь тайно хиротонию монофизитов. И он предложил ему примкнуть к его миссии.

– Дело это осторожное, тайная хиротония священников…

Иоанн с радостью согласился.

Они вместе прошли Асию до Эфеса, останавливаясь в городах и совершая посвящения почти на глазах властей. В Траллах они провели хиротонию монофизитов прямо в верхнем этаже храма, в то время как внизу шло православное богослужение: монофизитов ограждали бывшие в их среде знатные граждане. В Эфесе же священники были рукоположены ночью в западном приделе главного храма Апостола Иоанна. Во время этих богослужений Иоанн, будучи в сане диакона, держал Святые Дары, а епископ Ифестский благословлял и раздавал причащение.

В Эфесе они сели на корабль и направились в Палестину с той же миссией. Но там их захватила эпидемия чумы, которая, по слухам, появилась в Александрии, и быстро распространялась вдоль побережья на север Средиземноморья. И они ушли в Сирию, по пути останавливаясь в монастырях… От Сирии изо дня в день эпидемия, казалось, шла по их следам. И они, спасаясь от неё, прошли Киликию, Каппадокию, Галатию и Вифинию, охваченные той же ужасной и свирепой смертностью.

В Константинополе Иоанн первым делом бросился к своим друзьям: узнать, живы ли они… Столица предстала перед ним во всём ужасе дошедшей эпидемии. Улицы были завалены трупами, их не успевали убирать…

В одной из похоронных команд он, увидев громадного ростом лохматого, заросшего монаха, узнал «сына завета».

– Мара! – вскричал он, бросаясь к нему.

Тот же остановил его предупреждающим жестом:

– Не подходи!.. Это опасно!.. Как видишь, мы собираем трупы и увозим к захоронению!.. Освобожусь, тогда и встретимся!.. Дорогу в «монастырь сирийцев» ещё не забыл?.. Приходи туда вечером!

Он махнул ему на прощание рукой и двинулся с командой монахов по улице Меса с повозкой, в которую была запряжена лошадь. Монахи крючьями подхватывали трупы, валявшиеся на улице, затаскивали на повозку, и та, наполняясь, двигалась и двигалась вдоль улицы…

И вид этой процессии поразил Иоанна своей простотой, обыденностью происходящего, как будто на этой повозке везли какие-то чурбаки или бревна…

Вечером они встретились в «монастыре сирийцев», расположенном в трёх верстах от предместья Сики, в Босфоре, на выходе из залива Золотой Рог.

Мара снял с себя грубую верхнюю одежду, в которой занимался уборкой трупов в столице, развёл во дворе монастыря костёр, развесил рабочую одежду над огнём, чтобы она прокалилась.

– Ну, теперь пойдём в келью, – сказал он, оставшись в лёгком нижнем белье.

Келья у него оказалась просторной, с одним оконцем, глядевшим подслеповато на Босфор, видневшийся под горой, на которой стоял монастырь.

– Рассказывай, – велел Мара ему.

Иоанн рассказал всё, что произошло с ним в Александрии, как встречался там с Кесарией, она сообщила, что Фомы-армянина и Завта уже нет в живых. Как на обратном пути оттуда встретил епископа Ифестского, как отправился с ним по восточным монастырям, как проводили тайно хиротонию монофизитов по наказу Феодоры, как застигла их эпидемия чумы в Палестине, как уходили от неё…

– И вот пришли сюда, а здесь то же самое! – воскликнул он не удержавшись.

Слишком много за этот год выпало испытать всего.

У Мары за прошедший год новости оказались более скромными. Но он сообщил и печальную новость: «Стефан умер… Вот перед самым твоим приездом!.. Чума!..»

Они помянули нотария Стефана.

В конце этого вечера Мара предложил Иоанну, «сыну завета», остаться в этом монастыре:

– Можешь постоянно или временно!..

Иоанн согласился, хотя и знал свою слабость к бродяжничеству, как тонко подметила эту его черту Кесария в одной из бесед с ним.

– Так ты растрачиваешь себя! – прямо заявила она.

Жизнь в «монастыре сирийцев» протекала размеренная и даже скучная, несмотря на эпидемию в столице. Монастырь стоял в стороне от предместья Сики. И здесь всегда было уютно и тихо в зелени лесов, садов и огородов.

При поддержке императрицы Феодоры Мара построил здесь две большие гробницы, а между ними церковь. Всё это для погребения странников, которые окончили свои земные дни в Константинополе.

Но вскоре всё та же ненасытная чума прекратила всякую деятельность самого аскета и праведника Мары, когда-то такого же «сына Завета», как Иоанн. И Мара упокоился в одной из гробниц.

Глава 16. Крещение язычников

В один из солнечных тёплых апрельских дней Юстиниан предупредил с утра служанок Феодоры, что намерен сегодня переговорить с ней по одному долго откладываемому делу. И во второй половине дня он прошёл к ней в приёмную палату, что была рядом с её спальней.

Феодора уже сидела за столом и ожидала его. Он сел за стол напротив неё, справился, как обычно, о её самочувствии. Она в последнее время недомогала, жаловалась на бессонницу, а днём на головную боль.

Она ответила, что пока всё в порядке, ночью она хорошо выспалась, отдохнула.

Он помолчал…

– Дорогая, ты помнишь монаха, которого представил нам как-то диакон Стефан? – спросил он её.

– Да, помню…

– Как ты считаешь, можно ли доверять тому монаху?.. Ты пристроила его к своему делу, к своим монофизитам! И знаешь его лучше меня…

У него же было другое задание для этого монаха, монофизита Иоанна.

– А что тебе надо, дорогой? Что ты хочешь поручить ему?..

– Да то же, что и ты!.. Ты беспокоишься о монофизитах, хочешь привлечь больше верующих на их сторону!.. Я же думаю о том, что в империи, особенно в восточных провинциях, полно язычников, языческих храмов, их идолов, капищ!.. Для силы же государства, единого государства, должен быть один император, один закон, одна вера, один Бог!..

– Вызови его к себе, поговори с ним, предложи отправиться с монахами по языческим провинциям с проповедью монофизитов, – посоветовала Феодора. – Лучше монофизиты или диофизиты[102], чем язычники!..

– Да, в этом что-то есть! – согласился Юстиниан с ней, хотя и понимал, что этим только укрепится община монофизитов, её сторонников.

Он так и поступил: вызвал Иоанна во дворец, завёл с ним беседу о язычниках, сообщил ему всё, что знал о них.

– Их надо привести к христианству… И с этим делом может справиться тот, кто хорошо знает Священное Писание!..

– Подбери помощников, таких, которые не подведут в крайнем случае… Все дорожные расходы тебе будут оплачены. Получишь приличную награду по завершении миссии…

Император отпустил его, пожелав на прощание удачи в деле миссии.

Из столицы Иоанн выехал в первых числах сентября этого же 541 года. В эту поездку с ним выразил желание поехать и Кашиш, его друг по Амидскому монастырю. Поехали и монахи из «монастыря сирийцев» Мары в Сиках, а также из его родного монастыря Марона.

– Едем обращать в христиан язычников! – подтвердил их род обязанностей и Кашиш.

Это постоянно звучало у них, придавая уверенность и желание нести слово Божие заблуждающимся…

Они переправились через Босфор и поехали на осликах на юг, сначала во Фригию. Там, в гористой местности от Дарданелл до озера Туз, жили каппадокийцы, часть обитали на плато Конья и в бассейне реки Галиса, смешавшись с греками и сирийцами, заселившими частично и северные области Лидии.

В этих двух провинциях они сразу же столкнулись с сопротивлением жителей, не пожелавших расставаться со своими старыми богами.

Иоанн пригрозил им, зачитал указ императора.

– У нас прямое указание императора! Провести обряд крещения, приобщить вас к Божественной благодати христианства!.. Кто после крещения продолжит оставаться в прежнем языческом заблуждении, тот подвергнется смерти!.. Кто ещё не принял крещения, тем следует объявить о себе, прийти к святой церкви вместе с женами и детьми, научиться истинной вере христианской и, научившись, удостоиться спасительного крещения!.. Кто будет этим пренебрегать, тот лишится всего своего имущества, останется в бедности и будет подвергнут наказаниям!..

С этим царским указом Иоанн обошёл за год вместе со своими монахами Фригию, Лидию, Карию и Асию, заглянул во все глухие уголки в горах, проводя крещение язычников.

Через год он вернулся в столицу, сообщил императору результаты своей деятельности. Тот поблагодарил его за выполненную миссию.

– Теперь предстоит разрушить их старые капища и строить на их месте церкви и монастыри!.. На это выделяется достаточно средств!.. И тебе надо продолжить там начатое благое дело!.. Поезжай! Справишься!.. Успеха!..

Он пожал ему руку и отпустил его.

Уезжая из столицы, Иоанн не знал, что это дело с разрушением капищ и строительством церквей и монастырей затянется на много лет.

За год, что он с монахами исколесил азиатские провинции, они присмотрели, откуда начнут деятельность по разрушению капищ и строительству церквей и монастырей. А построить нужно было много. Это он обсуждал с императором, тот согласился с его доводами…

Со своей командой монахов Иоанн прямиком направился к городку Траллы. Там, в горной цепи Месогиды, что расположена между реками Меандр и Кайстр, был главный центр малоазийского язычества. И там, на южном склоне Месогиды, вблизи городка Траллы, было селение Дарира, где стояло большое языческое капище, служившее прежде центром громадной языческой организации четырех областей: Лидии, Асии, Фригии и Карии.

Иоанн со своей командой разрушил это языческое капище. Затем на его месте начали строить большой монастырь. Рядом с Дарирой построили ещё три монастыря: один выше её в горах и два ближе к долине. Кроме того, были построены монастыри и церкви всюду, где ещё гнездилось язычество в горах высоких и ущельях. Больше половины построек было произведено на счёт казны, остальные – на счёт новообращённых. К этому времени были присланы императором одежды для священников и книги, серебряные и медные сосуды для церквей.

– Ну, Иоанн, я помог тебе в этом задании императора, – начал как-то раз Кашиш, когда они закончили строительство большого монастыря в Дарире. – Теперь нам пора и расстаться!

– Что с тобой? Уж не болен ли? – удивился Иоанн. – У нас здесь ещё столько дел, невпроворот!..

Он как-то раньше не обращал внимания на него, своего приятеля по изучению Писаний старцев, который беспрекословно следовал за ним.

– Тянет меня, тянет странствовать!.. В даль тянет!.. Устал я сидеть на одном месте! Устал!..

Руки у него упали, как будто от непосильной работы.

– В Египет пойду, затем в Рим!

Иоанн собрал монахов и старцев.

– Вы, первые старцы, первые строители здесь монастырей! – обратился он к собранию, любовно называя их так, опасаясь, чтобы они, по примеру Кашиша, не разбежались. – Наш брат Кашиш просит отпустить его в Египет! Как смотрите вы на это?..

Монахи и старцы не стали удерживать Кашиша.

Иоанн простился с Кашишем на следующий день. Он обнял его, сказал, что для него всегда будет место в «монастыре сирийцев» в Сиках, в предместье Константинополя.

Кашиш в ответ пробурчал что-то, закинул за спину тощую котомку, сел на своего ослика и, наддав ему по бокам пятками, запылил к горной речушке, которая шумела неподалёку от селения Дарира. По тропинке вдоль этой речушки можно было спуститься до реки Меандр, а там по дороге, что идёт вдоль той реки, обычно добираются до селения Милет, до моря, где можно сесть на галеру, плыть в неизвестность.

Он же, Иоанн, продолжил заниматься с монахами и старцами строительством монастырей и церквей здесь, в Асии и Карии. Дел было ещё на много лет вперёд. Почти каждый год он ездил в столицу с отчётами о проделанном, как велено было императором.

Монахи, приехавшие с Иоанном, остались с ним в его миссионерской деятельности. Время шло, первые старцы начали умирать от старости, но на смену им приходило новое поколение.

Глава 17. Рустициана

Вскоре после отъезда Велисария из Равенны в Северной Италии, за рекой По, началось брожение в среде остготских воинов, живущих там и не смирившихся с поражением в войне с византийцами, с потерей королевства Теодориха. Затем там был убит старый король Ильдибад.

В Риме знали об этом и настороженно воспринимали слухи, доходившие с севера Италии.

Цетег, патриций и глава сената, старый друг Боэция, навестил Рустициану в её городском доме.

Рустициана была особенно благодарна ему за ту поддержку, которую он оказал ей после казни её мужа Боэция, не испугавшись ни короля Теодориха, ни мнений патрициев здесь, в Риме.

– Есть новости, и весьма недобрые! – начал он с мелькнувшей тревогой в голосе. – Не прошло и года, как Велисарий уехал в Константинополь, а в провинции за рекой По остготы выбрали себе нового короля! Это Тотила, племянник покойного короля Ильдибада!.. Молодой, весьма умный и воинственный!..

Он ясно дал ей понять, что ждать чего-то хорошего бессмысленно от умного и воинственного короля.

– Он обязательно придёт сюда, в Рим! – закончил он своё сообщение, затем заторопился: – Мне пора! Ждут в сенате!.. Я буду сообщать тебе новости, если будут важные!.. Договорились?!

И он убежал по своим делам.

Прошёл год, наполненный слухами об остготах короля Тотилы, который двинулся на юг Италии с явным намерением выйти к Риму. Но Рим он обошёл стороной, когда узнал, что туда пришли из Равенны дополнительные силы ромеев под началом магистра Бесса. Он пошёл на Неаполь.

И снова её посетил Цетег, принёс свежие сплетни.

– Бесс торгует хлебом! – с порога заявил он.

Когда же она посмотрела на него удивлённо и спросила, откуда он это знает, то он пустился в объяснения:

– Ты-то раздаёшь своё несчастным людям, чтобы накормить их, поддержать!.. А этот подлец Бесс, командир византийского гарнизона здесь, в Риме, обманывает их, продаёт втридорога хлеб этим обездоленным, несчастным!.. Наживается на них!..

– Юстиниан в этом не виноват, что некоторые его начальники ведут себя подло! – парировала Рустициана это обвинение. – Я верю императору!.. Он поможет Риму!..

Цетег безнадёжно махнул рукой.

– А-а, все такие!..

Он ещё какое-то время покрутился у неё, затем ушёл обиженный, что она не так поняла его.

* * *

Император вызвал Велисария во дворец. Велисарий явился туда с Прокопием, своим секретарём, догадываясь, что ситуация снова идёт к походу в Италию. И он не ошибся.

Вернувшись из дворца, от императора, он завёл беседу с женой Антониной.

– Император посылает в Италию! – сообщил он ей. – Там снова что-то остготы никак не успокоятся!.. Выбрали себе нового короля и опять пошли на Рим!..

Антонина была женщиной предприимчивой и осмотрительной.

И он зачастую советовался с ней, посвящал в свои планы.

– И что он даёт тебе для войны с остготами?

На этот вопрос своей супруги он лишь развёл руками.

– И тех, что были со мной на войне с мидийцами, вот только что, он не разрешил взять!..

– Хм! – хмыкнула Антонина. – Так хотя бы денег-то дал, чтобы набрать войско?!

– Сущие крохи! – с чувством воскликнул Велисарий, озабоченно стал зачем-то приглаживать свои усы и бороду.

Руки у него тряслись, выдавая его, что он необычно взволнован.

Такого, насколько Антонина помнит, с ним никогда раньше не бывало.

– Ладно, надо собираться в поход! – сказал он, успокаиваясь. – Ты женщина деловая, привычная к походам. И я не беспокоюсь за тебя! Пойдёшь со мной!

– А Прокопия тоже берёшь с собой? – спросила Антонина.

– Да! Без него как без рук! – пошутил Велисарий…

О походе он сообщил и своим телохранителям, приказал быть готовыми выступить через неделю. Он выставлял из своих владений семь тысяч всадников, содержал их, они же всегда сопровождали его на войне.

Когда он подошёл с войском к крепости Скупи[103], там он встретил Виталия, начальника иллирийских войск. С ним оказалось три сотни всадников, остальные же находились в Италии.

Велисарий, сойдя с коня, подошёл к Виталию, поздоровался, обнял его.

– Здорово, дружище! С чем пришёл-то? Это всё, что у тебя есть?! – с иронией произнёс он, показав на его три сотни всадников.

– Там, в Италии, в Калабрии, все остальные! Сидят в крепости Гидрунт[104], дожидаются тебя! – пошутил Виталий.

Велисарий добродушно усмехнулся…

В этот день, посовещавшись, они договорились идти вместе дальше, до Далмации, набирать на службу волонтёров.

Вечером в их палатке Антонина приготовила сюрприз со служанками, которых она тоже потащила в поход. Они приготовили для архонтов в войске Велисария и Виталия роскошный ужин с прекрасным вином.

В Далмацию, в приморский город Салона[105], они пришли с войском из четырёх тысяч новых волонтёров, набранных по пути сюда.

И там, в Салоне, на войсковом совете архонтов было решено двинуться в Равенну. А уже оттуда по возможности вести войну с остготами, с войском Тотилы.

Гарнизон в Гидрунте к этому времени уже совсем упал духом от осады, голодая, испытывая жесточайшую нехватку продовольствия.

И Велисарий, когда это известие дошло до него, нагрузил корабли продовольствием, велел Валентину, начальнику конницы, плыть на кораблях в Гидрунт и заменить тот гарнизон новым, оставив ему продовольствия на целый год.

Остготы, которые вели осаду Гидрунта, завидев только приближающийся флот ромеев, сняли осаду и убежали.

И Валентин выполнил это поручение, вернулся в Салону.

После этого Велисарий отплыл из Салоны со всем своим флотом и прибыл в крепость Пулу на полуострове Истрия. Там он на время задержался, чтобы наметить с архонтами дальнейшие военные операции. Затем его войско перешло в Равенну.

* * *

У Рустицианы снова появился Цетег. На этот раз он принёс хорошие новости.

– Император послал Велисария с войском сюда, в Италию! И он уже находится в Равенне!..

От этой новости даже он сам выглядел бодрым и полным надежды на помощь императора.

– И я отправляюсь срочно в Византию по просьбе сената, чтобы там ускорить это дело!.. Так что теперь мы надолго не увидимся с тобой!..

Он простился с ней и скоренько ушёл от неё.

И так прошёл ещё один год. К тому времени Тотила взял осадой Неаполь. Гарнизон Неаполя сдал город, голодая и потеряв надежду на помощь Велисария. Тотила взял ещё ряд крепостей в провинции Кампания, выдвинулся к провинции Апулия.

Велисарий оставил в Равенне небольшой гарнизон, а сам ушёл в Далмацию и оттуда, из Салоны, отписал императору настоящее положение дел в Италии, просил прислать денег и ещё войско. И он стал ждать помощи от императора. Вскоре к нему прибыло войско под началом Иоанна, племянника Виталиана, и соединилось с ним. И Велисарий отправил первым делом Иоанна с флотом в Калабрию, чтобы очистить эту провинцию от остготов Тотилы, осевших небольшими гарнизонами по крепостям.

Сам же Велисарий обогнул с флотом Калабрию и Брутию и пристал к гавани Порта в устье Тибра. Там он стал ожидать прибытия войска с Иоанном. Иоанн выполнил его поручение, затем соединился с ним.

Но Тотила уже перекрыл все дороги к Риму. На Тибре он соорудил преграды, тщательно сторожил, чтобы никто не мог подвезти продовольствие в город, захватил несколько судов с хлебом из Сицилии, идущих к голодающим в Риме.

* * *

В ночь на 17 декабря 546 года исавры открыли Тотиле Азинариевы ворота. И остготские войска, внезапно проникнув в Рим, овладели городом. Бесс и весь византийский гарнизон бежали из города.

Цетег пришёл к Рустициане в её городской дом необычно возбуждённым. Это было не похоже на него.

– Исавры открыли ворота королю Тотиле! – сообщил он последние новости. – Предали всех!.. Везде и все предают!.. Боже, когда же люди одумаются! – чуть не заплакал он от этого…

Пометавшись по её дому, он стал прощаться, предупредил её, чтобы была осторожнее:

– Ходят слухи, что остготы озлоблены именно на тебя! За то, что разрушала статуи Теодориха!.. И требуют от Тотилы казнить тебя за это!..

Он ушёл от неё. А затем она узнала, что он тоже бежал из города.

С этими же слухами появилась у неё и Филинна, дальняя родственница. Передав ей сплетни и немного поболтав, она успокоила её:

– Ты не отчаивайся! Тотила не посмеет тронуть тебя!..

И она, попрощавшись, быстро убежала, так же как откуда-то внезапно прибежала.

До того как остготы Тотилы осадили Рим, Рустициана обычно возвращалась на виллу своего отца Симмаха после тяжёлого дневного труда по разрушению статуй ненавистного ей короля. И там она шла к дорогим для неё могилам отца и мужа, Боэция… Она преклоняла колени у склепа с их останками и шептала:

«Аниций, мой милый Аниций, ты будешь жить во мне, пока я жива! Но ты будешь жить и всегда, да, ты будешь жить затем в Боге!»

Так шептала она, стоя на коленях каждый вечер, чтобы не забыть самое главное: то, чего лишили в самом начале её жизни.

Сейчас же она с трудом выбралась из захваченного готами Рима на виллу, пошла с внучкой к склепу, преклонила колени, прошептала как молитву одно и то же памятное о муже. Затем её мысли перескочили на события в Риме, она задумалась.

К ней подошла её внучка, дочь её сына Боэция, тоже Рустициана.

– Бабушка, пойдём домой, – обратилась она к ней. – Тебе же надо поесть… Ты же совсем высохла…

Она, ещё юное создание, чуть не с плачем вымолвила это, глядя на бабушку.

Рустициана перевела взгляд со склепа на внучку.

– А где твой отец? – спросила она её.

– Он должен приехать сегодня… Он хотел поговорить с тобой…

Рустициана поднялась с колен, притянула к себе внучку, поцеловала её, и они вместе пошли к вилле.

К вечеру на виллу приехал не только её сын Боэций и другой сын, Симмах. Приехали они вместе с жёнами и детьми, внучками Рустицианы.

Вскоре разговор зашёл о главном.

– Тотила лишил сенатора Маворция всех владений! – сообщил Боэций. – И теперь тому ничего не остаётся как только побираться… Это же, мама, ждёт и тебя, – обратился он к матери. – И тебе надо уехать отсюда, из Рима… Хотя бы временно!..

– Я никуда не поеду! – твёрдо сказала Рустициана. – Я не смогу покинуть их! – кивнула она головой в ту сторону, где находился склеп.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– А вот детей вы должны отправить в Византию. Под защиту императора!.. Здесь оставаться им опасно…

– Бабушка, я никуда не поеду без тебя! – со слезами вырвалось у юной Рустицианы.

Бабушка подошла к ней, обняла её.

– Надо, милая, надо, – стала она уговаривать её. – Твой отец отвезёт тебя в Неаполь и посадит там на торговое судно, идущее в Византию… Я же напишу императору, попрошу приютить тебя и твоих двоюродных сестёр!.. Император выступает гарантом охраны богатств римских аристократов. И он будет настаивать, чтобы король Тотила восстановил права аристократов на их владения здесь, в Италии!..

Её сыновья, Боэций и Симмах, согласились выполнить её поручение.

В этот вечер на вилле было грустно перед расставанием и неизвестностью, что ждёт семейства Боэция и Симмаха.

Несмотря на грустное настроение, Рустициана вечером, на закате солнца, сходила с детьми и внучками на их любимую скалу у моря, чтобы проститься с этим местом, где они были счастливы когда-то и куда всё же надеялись вернуться ещё когда-нибудь в будущем.

Вскоре Тотила всё же конфисковал у Рустицианы дом в Риме. И она поневоле вышла побираться на улицы Рима, выпрашивала хлеб, чтобы затем, как всегда, преклонить колени у дорогого для неё склепа.

* * *

Остготы выгнали их, последних жителей Рима, из домов. Затем они согнали в отдельную кучку сенаторов и их родственников, в другую же кучку – простых горожан. Да и горожан-то осталось всего сотни три-четыре. Их выгнали из домов с тощими котомками, со скудным запасом еды.

Разделив так сенаторов и горожан, остготы погнали их, как скот, к воротам города. И эта жидкая колонна покорно двинулась в неизвестность…

Рустициана и Филинна тоже покидали Рим в общей толпе. Они пошли рядом со своей повозкой, гружённой только самым необходимым на первое время, которую потащили их дворовые слуги.

«И это Рим!.. Когда-то, в пору императоров, миллионный город!» – с тоской мелькнуло у Рустицианы, когда она окинула взглядом эту жалкую кучку сенаторов и горожан…

Вот миновали они крепостные стены города, сейчас разрушенные во многих местах по приказу Тотилы.

И их колонна потащилась куда-то, куда их погнали остготы…

Филинна шла и тихо всхлипывала, оборачивалась туда, где горел её родной город, совершенно пустой.

Рустициана же крепилась как могла. Рядом с ней не было её сыновей, Боэция и Симмаха, они уехали со своими детьми в Византию, под защиту императора. И теперь она была спокойна за них.

«Иначе их сейчас бы тоже гнали из Рима, как вон тех!» – бросила она взгляд на кучку сенаторов, которые шли с семьями, тащили повозки со своим скарбом.

Последние события в Риме натолкнули её на мысль, что Тотила, остготы не собираются оставаться в Риме, поэтому, выгнав всех его жителей, теперь будут разрушать его дальше. По городу же шли слухи, что Тотила грозился сровнять его с землей, чтобы на этом месте паслись только овцы…

«Как сейчас бродят вон те стаи голодных кошек и собак!» – содрогнулась она от этого варварского замысла современного дикаря…

Вот впереди показалась группа всадников. Среди них один выделялся из толпы окружавших его остготов. Блестело и переливалось на солнце его оружие, украшенное золотом, развевалась на ветру пурпурная перевязь на шлеме и пурпурный плащ с какими-то знаками по всему его полю.

Приглядевшись, Рустициана узнала короля Тотилу. Его она уже видела на улицах города, почти сразу же после захвата Рима остготами…

Король с группой всадников пристроился впереди своих воинов, охранявших колонну, и она двинулась дальше.

Отойдя от Рима на две мили, остготы разделили колонну: сенаторов король забрал с собой, повёл в лагерь своего войска в местечке Алгедон. Всех же остальных с жёнами и детьми он велел вести дальше, в провинцию Кампанию, и поселить там. Так Рустициана с Филинной попали в Кампанию и там вынуждены были начать жизнь на чужом дворе, куда их поместили.

* * *

Вскоре, однако, дошли слухи до Рустицианы с Филинной, как и для других сосланных по разным местам Тотилой, что Велисарий выступил с войском из Порта в устье Тибра, двинулся на Рим и овладел им.

Остготы бежали из Рима к Тотиле.

А Велисарий немедленно принялся восстанавливать разрушенные Тотилой укрепления, и за три недели его войско заделало все бреши в городской стене.

Из римлян же, которые жили по окрестным местам, многие стали возвращаться в город.

И Рустициана с Филинной, сбежав на свой страх и риск с места своего поселения, пустились в обратный путь к родному дому, опасаясь, чтобы их не схватили где-нибудь по дороге остготы. В этом им повезло, они добрались до Рима, вошли в Аппиевы ворота, а вскоре уже были в своих родных стенах. Свой дом Рустициана нашла полностью разграбленным. Немного прибрав его, она облегчённо вздохнула: всё же она была дома…

На следующий день к ней пришла Филинна и сообщила ещё одну хорошую новость, что Велисарий доставил в город по Тибру много судов с продовольствием и его теперь раздают всем горожанам.

Но прошло совсем немного времени, как Рустициану и Филинну снова охватил ужас от известия, что Тотила подошёл к Риму со всем своим войском, встал лагерем на берегу Тибра.

Прибежавшая к ней Филинна с жаром стала рассказывать ей, что ворота-то…

– Велисарий заделал разрушенные стены города!.. А ворота-то так и не успели сделать и закрепить!..

И они, подхватившись, побежали посмотреть: правда ли, что городские стены всё ещё не имеют ворот.

Ближайшие к ним ворота, Азинариевы, действительно были провалом в стене!.. Тогда они побежали к другим воротам, к Аппиевым… Там была та же картина: вместо ворот зияла пустота…

Но, славу Богу, эту пустоту уже заполнили легионеры, перекрыли, выстроившись рядами, готовые встретить варваров.

У следующих ворот, куда они прибежали, они застали самого Велисария. Тот как раз расставлял там, в воротах, всадников из своего легиона, который содержал на свои средства, и тот всегда сопровождал его во всех его военных кампаниях.

Рустициана и Филинна подошли к нему.

– Чем мы можем помочь? – смело обратилась Рустициана к нему. – Ухаживать за ранеными?..

– Лечить-то вы всё равно не умеете! Для этого у нас есть лекари!.. А вот помогать им можете!..

На следующий день, с восходом солнца, варвары с криками и шумом, под барабанный бой двинулись к стенам города.

Крики, брань, звон металла, взревели трубы низкими пугающими рыками… Затем и вопли раненых омрачили вновь сознание многоликой массы.

И они, варвары, наткнулись на эти дротики, которые обрушились на них, посланные искусными руками… А с крепостных стен по ним, по варварам, полетели тучи стрел… Но многие варвары всё же прорвались сквозь эти потоки, несущие смерть, столкнулись с римлянами на мечах… Бой, упорный бой продолжался. Варвары напирали, гнев толкал их на безумие вперёд, чтобы столкнуть эту преграду у ворот… Но римляне стояли…

– Ни шагу назад! – так приказал им Велисарий.

И много, очень много варваров здесь, у ворот, оставили свои надежды навсегда.

На несколько дней затем установилась тишина у стен древней столицы.

Но вскоре повторилось всё то же. И снова римляне, одержав верх, устояли перед натиском варварских племён.

Тотила, потеряв почти весь цвет своего войска, больше не пытался брать штурмом город.

По городу же поползли слухи, что влиятельные остготы поносили короля за то, что, взяв город, он оставил его незащищённым.

– Почему не разрушил его до основания?! – горячилась Филинна, пересказывая Рустициане и коверкая эти слухи. – И он, Тотила, сейчас отошёл к городу Тибру!.. Этот подлец разрушил все мосты на Тибре!.. Велисарий же стал срочно устанавливать крепостные ворота! Поставил железные запоры! Ключи от Рима послал императору! Вот так-то! – с гордостью за своих сказала она так, будто она сама всё это проделала.

Рустициана засмеялась над ней. У неё было хорошее настроение. Она получила письмо от своих детей из Константинополя. Они устроились там, и у них всё было в порядке. К тому же настроение поднималось весной. Закончилась зима, холода остались позади, а вместе с ними, думалось, остались позади невзгоды, обрушившиеся на её родной город, на Рим.

* * *

В середине апреля 546 года Юстиниан стал проводить совещание за совещанием с патрициями и архонтами у себя во дворце, в своём рабочем кабинете. Для такого напряжённого режима его вынудило положение крепостей на границе по Истру[106], многие из которых были разрушены.

И на одном таком совещании было высказано здравое предложение.

– Почему бы не предоставить тем же антам для поселения город Туррис! – промолвил Павел Киликиец вслух то, что уже витало в воздухе идеей связать тех же славян государственными обязательствами, как до того были так же привязаны к империи службой германцы, те же остготы. – Он пустует, находится на левом берегу Истра, построен ещё императором Траяном[107], давно уже разрушен набегами варваров…

Эта мысль понравилась Юстиниану, и он стал развивать её.

– Надо направить посольство к славянам, в их землю, за Истр!.. Переговорить об этом! В обмен на это они будут служить нам по договору, получать дары от империи!.. Вот ты и пойдёшь туда послом! – огорошил он таким заявлением Киликийца.

Тот чуть было не поперхнулся оттого, что услышал, понимая, какими опасностями грозит такое путешествие. Но он смолчал, зная, как круто поступает император с теми, кто отказывается от его поручений. Встав со своего места, он поклонился императору, приложив к груди руку в знак согласия.

– Людей подберёшь сам: с кем уже ходил в такие посольства! – в заключение дал наставление ему Юстиниан.

И он отплыл со своим посольством на дромонде, большой парусной галере, из Константинополя по Босфору на север, к Понту Эвксинскому. Выйдя в море, они пошли вдоль его берега на запад, придерживаясь, чтобы не упустить из виду землю.

За две недели их корабль дошёл до Томиса, города на берегу моря. Там они встретились с комитом крепости. Тот оказался человеком гостеприимным, общительным, радушно встретил их. Три дня они провели у него на дворе, отдыхая после морской качки, наслаждались фруктами и вином.

Запаслись там водой и продовольствием и поплыли дальше, курсом на север, к Херсонесу.

Херсонес, его горожане, власти, встретили их холодно. Они хотя и вошли в состав Византийской империи, обезопасили себя от кочевников, но у жителей сразу же упала торговля и доходы, в чём они обвиняли империю.

В городской управе Павел встретился с префектом города. Тот оказался любезным человеком, в отличие от горожан. Он сразу же пригласил его к себе в гости, клялся, что угостит на славу вином, фруктами и рыбой.

– Такой ты ещё не видел и не едал! – почему-то с жаром стал он расхваливать этот край.

И Павел пошёл к нему в гости, надеясь узнать у него что-нибудь о том, где искать тех самых антов.

Префект жил тут же, в крепости, в небольшом домике из бутового камня. Комнатки, их было две, маленькие. Ещё меньше была кухня, с очагом, дым от которого выходил в обмазанную глиной трубу, искусно сделанную из того же бутового камня.

В одной из комнаток была деревянная кровать, в другой же стоял стол, сколоченный из грубых досок, и две лавки.

Хозяин быстро собрал всё, что нужно на стол. И они, усевшись на лавки, поскрипывающие при малейшем движении, выпили сначала по кружке красного вина.

– Чтобы разыгрался аппетит! – сказал префект.

Вино оказалось действительно великолепное.

– Мне нужно встретиться с главным князем антов! – перешёл к делу Павел, заметив, что хозяин не расположен к серьёзному разговору. – С тем, кто всем у них заправляет!..

– Нет у них таких! – сразу же разочаровал его префект. – Они живут разбросанно, как споры… И кто из них кому подчиняется, кто кого главней, порой не разберёшь!.. Так что оставь свою затею. Или лучше договаривайся с ними на общей сходке!.. Там, на сходке, они всё и решат!.. А добраться до их поселений можно так: плывёте на запад, к устью Истра. Там купите лошадей в прибрежных поселениях антов, узнаете, как найти их князя… Может быть, придётся плыть к реке Тира[108]. За ней начинается земля антов… И тянется она на север, в неведомые края!..

Уже глубокой ночью Павел простился с услужливым префектом и ушёл к своим посольским, которые устроились на постоялом дворе.

Так что это посещение префекта дало ему кое-какую информацию. Как советовал префект, так Павел и повёл дальше своих людей, наняв дополнительно, на всякий случай, проводника.

На следующий день они покинули Херсонес, взяли курс на устье Истра, как подсказал проводник капитану корабля.

– Идём прямым курсом! – сообщил он капитану. – Всего три дня и три ночи – и мы в устье Истра!..

– А если идти вдоль берега?

– Вдоль берега?.. Тут огромный залив, и время займёт в два раза больше!..

И вот они достигли устья Истра. И здесь, близ устья, они увидели большой остров.

– Певка! – показал проводник на остров. – Все остальные острова в устье помельче… У Истра семь устьев… Самое большое вот это, называется Священное!..

И здесь, в дельте Истра, с бесчисленными рукавами, протоками, озёрами и болотами, они долго блуждали, отыскивая поселение, жители которого не разбегались бы и не прятались в лесах и болотах, завидев только их корабль.

Наконец они пристали к одному из поселений, его жители оказались более смелыми и не стали прятаться. Их корабль, зашуршав днищем по песчаной отмели, уткнулся носом в берег.

На берег тут же вышли десятка два жителей, впереди которых вышагивал высокий ростом, богатырского сложения белокурый человек средних лет.

Павел спрыгнул с галеры на песок, его посольские и охрана тоже спрыгнули вслед за ним. Приняв осанистый вид, они подошли к тем, кто встречал их.

Тот же, высокий ростом, посмотрел на Павла изучающим взглядом, затем протянул руку, что-то сказал.

– Пирагаст! – перевёл толмач Павлу.

Павел крепко пожал руку незнакомцу, тоже назвал себя:

– Павел Киликиец, посол императора Юстиниана!

– С чем пожаловали? – спросил его Пирагаст через толмача.

Павел кратко рассказал, зачем послал император их сюда, к антам.

Пирагаст выслушал его, затем пригласил к себе, в поселение.

– Там обсудим! – перевёл его слова толмач.

Он пошёл вперёд, за ним Павел, затем все остальные. Они поднялись на невысокую террасу, не заливаемую в половодье, где раскинулось поселение.

Поселение состояло из двух десятков полуземлянок, разбросанных как бы в беспорядке и, на первый взгляд казалось, не связанных между собой. Приглядевшись, Павел понял, что полуземлянки соединены между собой подземными переходами.

Пирагаст привёл их к себе на двор, где стояла его полуземлянка, ничем не выделяясь от других. Усадив их за стол, он угостил их медовухой, затем стал расспрашивать о деле, с которым они приехали.

– Где тот город Туррис? Далеко ли от этих мест? И что мы должны будем взамен этого императору?..

Павел ответил на эти вопросы князя довольно полно. После чего Пирагаст решил собрать на сходку всех сородичей, пригласив из соседних поселений князей и простых жителей.

Сход собрался за неделю. Даже приехали воины из боевых дружин.

Павел снова повторил всё те же условия, какие изложил Пирагасту.

– Император согласен отдать и область, окружающую этот город!.. Будет платить за службу, при условии сохранения мира с вами, и охрану границы от гуннов, тех же кутургуров!..

Сход, после бурных высказываний и криков, решил отправить посольство к императору для заключения договора и согласования условий службы антов.

Они поднялись вверх по Истру до крепости Доростол[109], лежащей на правом берегу Истра. Там они купили лошадей и дальше на юг двинулись дорогой, по которой обычно проходят ромейские войска на границу. На пятый день, при переходе через перевал хребта Стара-Планина, они увидели большой отряд ромейских легионеров, который тоже поднимался на перевал по боковой дороге, уходящей с хребта в восточном направлении.

Павел и с ним его посольские насторожились от неожиданности такой встречи. Анты тоже насторожились, заметив, что в подходящем к перевалу отряде воинов есть не только ромеи, но и герулы, знакомые им по одежде.

Те тоже остановились… Затем от их группы отделились несколько всадников, направились к отряду Павла.

В одном из всадников Павел узнал Нарзеса, придворного императора, облегчённо вздохнул, поехал к нему навстречу.

Они съехались, поздоровались. Павел рассказал Нарзесу, куда он ходил с посольством, о чём договорился с князьями антов.

– И они направили к императору своих послов, вон тех! – показал он на кучку антов.

Нарзес велел Павлу отвезти посольство антов к императору.

– Я же должен доставить вот этих герулов к Велисарию! – показал он на большую массу всадников, следовавших за его отрядом.

* * *

Наконец-то, с большой задержкой, было получено сообщение от императора.

Велисарий подвигал плечами, разминаясь после сна, когда Прокопий разбудил его, чтобы сообщить о долгожданном послании императора.

– Читай! – велел он своему секретарю Прокопию.

Прокопий открыл кожаную сумку, с которой пригнал гонец из Константинополя, вынул листок папируса, посмотрел на Велисария.

– Читай, читай! – нетерпеливо повторил тот, не понимая, зачем секретарь тянет с посланием от императора.

Прокопий зачитал письмо. В нём император сообщал, что посылает Велисарию на кораблях две тысячи пехоты под началом Валериана, вызвав того из Армении, хотя под угрозой была опасность начала войны с Персией.

– И тебе, нашему стратегу, следует соединиться с ним в Калабрии, куда он прибудет, и вместе идти на короля Тотилу! – закончил читать Прокопий.

От известий в этом письме Велисарий взбодрился, стал снова собранным.

– Подготовь немедля приказ всем архонтам: отобрать девятьсот человек, самых храбрых, из них семьсот всадников и двести пехотинцев! – стал он диктовать Прокопию распоряжение по войску. – С ними мы отплываем в Сицилию, оттуда плывем в Калабрию на соединение с Валерианом!.. Все остальные останутся здесь, в Риме, под началом архонта Конона!

Он похлопал дружески по плечу секретаря:

– Предупреди об этом Антонину и всех моих легионеров!..

Флот Велисария, гружённый войсками, вышел из Порта, римской гавани в устье Тибра, и взял курс на Сицилию. Время было опасным для плавания в море: конец декабря, зимняя пора, море штормило, волны играли с галерами, раскидывая их далеко по морю. И всё это пришлось испытать им, пока они добирались до Сицилии.

В гавани Мессины они запаслись провизией и водой, вышли в Ионическое море и направились к крепости Тарент, рассчитывая там соединиться с Валерианом. Но сильное волнение на море заставило их пристать к берегу в гавани Кротона. Там Велисарий, выгрузив всадников на берег, велел им идти вперёд, стать лагерем в узком проходе Луканских гор, перекрыть его для остготов Тотилы. Продовольствие же те должны были добывать себе по окрестным поселениям и городкам. Начальниками над всадниками он поставил иберийца Фазу и своего телохранителя-копьеносца Барбатиона. Но те сплоховали, остготы побили часть их людей, остальные прибежали с Барбатионом в гавань Кротона. Велисарий, расстроенный этим, снова погрузил своё войско на галеры и вернулся в Мессину. Когда закончилась зима, установилась погода на море, он перебрался со своим флотом в крепость Гидрунт. Там он и соединился с войском Валериана, прибывшим туда тоже на кораблях.

На общевойсковом совете с архонтами, обсудив сложившуюся ситуацию в войне с Тотилой и всё ещё недостаточным войском, чтобы сломить его, было принято решение просить императора прислать ещё легионеров и денег для их содержания.

– Считаю, что лучше всего послать Антонину, мою супругу, к императрице! Она с ней в дружеских отношениях! – предложил Велисарий. – И Феодора уломает Юстиниана обратить серьёзное внимание на положение в Италии!..

Он знал, что Юстиниан всё так же откладывает в сторону дела с Италией, занятый Ливией и богословскими рассуждениями со своими священниками…

Вечером он сообщил об этом решении Антонине. Та выслушала его и согласилась на эту поездку.

* * *

Антонина прибыла в Константинополь, когда там, во дворце, царила горестная атмосфера. Двадцать восьмого июня 548 года умерла от рака императрица Феодора. Саркофаг с её телом был торжественно помещён со всеми церемониями в церкви Святых Апостолов.

Юстиниан был в шоке, не в состоянии заниматься государственными делами. Только через месяц он принял Антонину.

Когда её допустили к нему в кабинет, она склонила перед ним голову, показывая этим своё горе об утрате его супруги.

– Ваше величество, я скорблю вместе с вами о рано ушедшей императрице Феодоре! – поклонилась она ему.

Она прослезилась, хотя это стоило ей больших усилий. Вся её жизнь состояла до сих пор из одних только беспрерывных скитаний.

Юстиниан натянуто улыбнулся, промолвил тихим голосом:

– Феодора особенно была расположена к вам…

Антонина снова поклонилась ему, как ответ на эту его похвалу: если Феодора к кому-то благоволила, то, значит, тот достоин был этого.

Затем он поинтересовался о ходе военных операций Велисария в Италии.

Антонина кратко сообщила о них ему. Не преминула сказать мельком, что если бы были средства, деньги, то Велисарий мог бы набрать большую армию и успехи были бы значительнее…

– Да, мы это понимаем, – проговорил Юстиниан всё так же тихо. – Однако персидский шах не дает возможности снять войска с востока… Там нависла немалая угроза!.. Но мы всё равно предпримем шаги в этом нужном деле!.. Так и передайте стратегу Велисарию!..

– Слушаюсь, ваше величество! – снова поклонилась ему Антонина.

Поняв, что сейчас самый подходящий момент просить императора ещё об одном деле, тайном, которое поручил ей Велисарий, стараясь не афишировать его, с которым она и приехала в основном к императору.

– Ваше величество, я прошу ещё о том, что в ваших силах!.. Отозвать моего мужа из Италии! – быстро сказала она.

Юстиниан какое-то время молчал, глядя на неё…

– Да, я согласен, – сказал он. – Передайте это своему супругу… Мы же пошлём ему официальный вызов сюда!..

Антонина облегчённо вздохнула. Это оказалось на удивление легко сделать. И она поняла, что смерть Феодоры и война с персами тяжёлым грузом давили на императора. Об истинной же причине, о заговоре, она не догадывалась.

Антонина вернулась в Италию, к Велисарию, передала ему разговор с императором.

Прокопий, который присутствовал всегда при таких важных известиях, заметил, что его начальник, Велисарий, принял это сообщение спокойно. Только чуть-чуть подёргивались у него пальцы на одной руке, выдавая его волнение.

Затем он слегка ворохнулся, поднялся с лавки, на которой сидел.

– Однако пора и собираться, – промолвил он.

Прокопий же заметил, что он сразу стал вялым, каким-то сонным, не похожим на себя. И он понял, что вот только что Велисарий простился со своей предыдущей напряжённой военной жизнью и бесславно покидал Италию, и так же бесславно будет встречен в Византии…

* * *

Рустициана опечалилась, когда Филинна передала ей слухи о том, что Велисарий ушёл из Рима на юг Италии.

– Для встречи с войском Валериана, как сообщил горожанам Диоген, один из телохранителей Велисария, которого тот оставил здесь начальником гарнизона! – с придыханием передавала она то, что уже разнеслось быстро среди крохотной кучки горожан, ещё оставшихся в Риме.

Она, Рустициана, уже ничему и никому не верила, поэтому у неё не было сомнения в том, что Велисарий не вернётся сюда.

«Снова придёт Тотила!» – забилась у неё тревожно эта мысль…

Вскоре разнёсся слух, что Велисарий уехал в Константинополь.

И этот слух подтвердил её опасения. Тотила подвёл своё войско к Риму и осадил его.

В городе начался голод. Почувствовала это на себе и Рустициана. Тотила овладел Портом на Тибре, и подвоз продовольствия прекратился полностью. Тогда, чтобы хотя бы как-то бороться с голодом, Диоген посеял хлеб внутри крепостных стен…

И вот в одну из тревожных ночей произошло опять всё то же: исавры снова предались Тотиле, открыли ему ворота… Гарнизон византийцев, оставленных Велисарием, бежал из города.

В эту ночь Рустициана не сомкнула глаз, с тревогой прислушиваясь к малейшему шороху, ожидая стука в двери своего дома.

Утром же в городе стало удивительно тихо: не слышно было злобных криков, воплей о пощаде, ругани и плаче…

Днём к ней прибежала Филинна и стала взахлёб рассказывать ей последние новости и слухи.

– Тотила привёз с собой римских сенаторов! Поселил их здесь, в их же владениях! Послал и за другими, в Кампанию, где держал и нас с тобой! – метнула она на неё разгорячённый взгляд, пылавший жаром от передаваемых сплетен. – Запретил всем своим остготам трогать их!.. Завёз он и продовольствие сюда!..

Рустициана же внимала всему этому со спокойствием обречённого на молчаливое страдание человека, которому открылась тайна рода человеческого: безнадёжность исправить его…

В одно из своих посещений Филинна сообщила ей странную новость.

– Остготы по приказу Тотилы стали ремонтировать то, что сами же разрушили и сожгли в прошлом!.. Хм! – даже хмыкнула она, поставленная в тупик таким поступком короля.

Рустициана же поняла, что так Тотила хочет примирить римлян с остготами…

«Как в прошлом пытался это сделать король Теодорих!» – мелькнуло у неё.

В таких странностях прошёл ещё год. Летом 552 года появились слухи, что император послал сюда, в Италию, нового командующего. Вскоре стало известно, что это был Нарзес, хранитель императорских сокровищ при дворе.

* * *

И так Рустициана прожила под остготами ещё год, дождалась, как она думала, второго прихода нового войска от императора.

– Нарзес уже в Равенне со своими войсками! – сообщила ей, как всегда, восторженно Филинна. – С ним соединились Валериан и Юстин!.. Ну, тот Юстин, сын Германа! Ты слышала о нём!.. Скоро они будут здесь!..

Затем прошёл слух, что где-то в Этрурии, в отрогах Апеннин, произошло сражение… В сражении остготы потерпели поражение, был убит и Тотила…

– Сюда, в Рим, идёт Нарзес от императора! – с радостной новостью прибежала к ней Филинна. – Крепись, осталось недолго ждать!.. Остготы паникуют! Заперлись в своих укреплениях вокруг гробницы Адриана!..

В это же время в город под шумок вернулся Цетег с группой сенаторов. К тому же остготы уже были не в силах охранять все ворота города.

Вскоре он посетил Рустициану.

– Так вот, это я добился у императора, чтобы он послал сюда того же Нарзеса! – стал рассказывать он, приписывая себе появление здесь большого войска из Византии…

Он прервал свой рассказ о Нарзесе, перескочил на другое:

– Да, кстати, там я встретил сенатора Кассиодора!.. Ну, ты же слышала о нём от своего мужа Боэция!..

Затем он тоже скатился, как и Филинна, на сплетни:

– Когда Тотила, после поражения его войска, убегал с немногими верными ему людьми, то один легионер поразил его копьём в спину!.. Но о том, что Тотила скончался, в войске Нарзеса не знали!.. Одна женщина из племени остготов показала его могилу легионерам… И те, чтобы проверить это, раскопали могилу, вытащили труп Тотилы! Опознав его, они похоронили его и об этом сообщили Нарзесу!..

Цетег, заметив, что она не слушает его, стал прощаться, сообразив, что оказался в тягость ей со своими новостями.

Он ушёл. Рустициана же ещё долго не могла успокоиться в этот день. Всё думала: какой поразительный народ – остготы. Сейчас они уже почти полностью уничтожены здесь, в Италии, а всё равно упорно сражаются… Но эти мысли недолго занимали её, так как каждый день приносил новые сюрпризы… Остготы в укреплении, что они соорудили вокруг гробницы Адриана, сдались на следующий день, выпросив у Нарзеса личную неприкосновенность. После этого только Нарзес послал императору ключи от Рима.

Когда войска Нарзеса вступили в город, то Рустициана и Филинна вышли встречать их, как и немногие ещё оставшиеся жители.

Впереди войска ехал на белом коне странный человек: он был сухощав, низенький ростом, но симпатичный и строгий лицом… Это был Нарзес, командующий в Италии всеми войсками Византии вместо Велисария.

И это разительное отличие его от Велисария так удивило Рустициану, что она поневоле задержала на нём взгляд.

– Ты что уставилась на него? – толкнула её в бок Филинна. – Он же евнух… Хи-хи! – хихикнула она.

Филинна знала все сплетни…

Но вскоре Рустициана опять стала волноваться, так как тот же Цетег сообщил ей, что на место Тотилы заступил новый король Тейя, его племянник.

– И Нарзесу придётся снова сразиться, теперь с ним! Да когда же это кончится-то! – вскричал он и схватился за голову. – Как у Гидры: одну голову срубят – тут же отрастает новая!.. Ха-ха-ха! – истерично засмеялся он.

Рустициана и Филинна тоже переживали вместе с ним.

Но появились и хорошие известия: в Риме стал собираться сенат, пошли торговые суда по Тибру, везли хлеб и самые насущные потребности горожан. Затем стало известно, что Тейя тоже был убит в сражении. Оставшиеся в живых остготы прекратили сопротивление. И Нарзес разрешил им покинуть Италию с тем, чтобы они больше не появлялись в её пределах.

Глава 18. Кассиодор

Юстин, племянник императора Юстиниана, сын его сестры Вигилянции, вошёл к нему в кабинет без стука. Теперь он, как куропалат, пользовался этой привилегией и был обязан изредка проверять, как чувствует себя император, вот так входя для проверки к нему без стука.

Взглянув на императора и убедившись, что с ним всё в порядке, он доложил ему, что здесь, в столице, появился римский сенатор Кассиодор.

– Это тот, что был магистром оффиций у короля Теодориха? – спросил император.

– Да, ваша милость!

– И что он здесь делает?

– Говорят, что он бежал сюда от короля Тотилы!..

Юстиниан задумался. Кассиодор был известным римским сенатором, и через него можно было влиять на тот же сенат в Риме…

– Сообщи ему, Кассиодору, что я приму его, – дал он задание племяннику. – Через неделю! – уточнил он.

– Слушаю, ваша милость! – поклонился куропалат и вышел из его кабинета.

Кассиодор оказался приятной внешности, высокий ростом, средних лет, с проницательным взглядом человека, уже немало изведавшего властные верхи этого мира.

Юстиниан сразу подметил это в нём, и это дало ему настрой не играть перед ним, а говорить о том, что волновало его.

Поговорив немного о незначительных мелочах, они перешли затем к тому, что интересовало обоих.

Юстиниан пропустил мимо ушей замечание Кассиодора о военных делах в той же Италии, но сразу же ухватился за богословские рассуждения о добродетельной жизни, о бессмертии.

Но когда он обмолвился о монахах, житиях святых, то Кассиодор кратко заметил на это:

– Это всего лишь борьба со своим телом!..

И больше он не стал говорить на эту тему.

– Обучение, познание – такой же путь к Богу, как и добродетельная жизнь! Не знающий букв не может обрести подлинной мудрости! – высказался он для большей определённости, заметив, что Юстиниан вопросительно вскинул вверх брови. – И обучение христианина должно состоять не только в изучении Писания, но и в обязательном образовательном курсе – семи свободных искусств!..

Юстиниан понял, что тот явно намекает на то, что он, император, своим указом закрыл четверть века назад Афинскую академию и все греческие школы как языческие… И это задело его, разозлило…

Это раздражение императора не укрылось от Кассиодора, и он больше не трогал чувствительных тем, поняв, с кем имеет дело, опасаясь восстановить его против себя. Он только сообщил императору, что здесь он беседовал недавно с Марцеллином из Иллирика.

– Он, ваша милость, был первым вашим канцеляристом! Ещё в бытность вашу патрицием! – поклонился он императору.

Дальше он только делал вид, что слушает его, кивал согласно головой и поддакивал.

Заметив его равнодушие к религиозным рассуждениям, Юстиниан поднялся с кресла, давая знать, что приём закончился.

Кассиодор тоже поднялся, сухо попрощался с ним и вышел из его кабинета, когда в кабинет вошёл магистр оффиций, чтобы проводить его.

Эта первая же встреча закончилась у них натянуто. И дальше они уклонялись от встреч.

Чтобы сгладить раздражение от этого визита Кассиодора, Юстиниан пригласил на следующий день к себе в кабинет придворного поэта Павла Силенциария, занимающего у него важную должность примикирия, начальника над штатом силенциариев. И он попросил его найти Марцеллина и пригласить того сюда, во дворец.

– Накажи ему захватить с собой что-нибудь из его нового исторического сочинения, – указал он ему. – А тебе задание: подготовить и прочитать поэмы «О святой Софии» и «На Пафийские горячие источники»!..

Он на минуту задумался, затем неожиданно предложил:

– И ещё эротические эпиграммы!.. Например, эпиграмма «Приношение Афродите» подойдёт, так же как и «В золото Зевс обратился, когда захотел он с Данаи девичий пояс совлечь, в медный проникнув чертог»! – продекламировал он…

Он прекрасно понимал, что эта эротическая поэзия его придворного поэта никак не вяжется с христианскими догмами. Это язычество, с которым он вёл вроде бы борьбу в глазах епископов: закрыл языческую академию, но сквозь пальцы смотрел на язычество в поэзии.

Павел не удивился такому заданию императора. Он уже не раз получал от него необычные поручения, вызванные моментом его истеричных капризов или тем, чтобы доказать что-то кому-то.

Глава 19. Шелкопряд в империи

Минул год, и всё тот же племянник императора, куропалат, доложил как-то ему очередную интересную для него новость.

– Государь, в городе появились два монаха, вернувшиеся недавно из далекой Индии, – начал он, зная, что дядя интересуется разными странами и любит послушать путешественников и купцов, приехавших издалека, повидавших диковинки в дальних странах. – И они рассказывают на базарах занятные явления, что видели в чужих странах.

– И что же они рассказывают?

– Много занимательного и чудесного!.. Но самое важное, что вас интересует! Они узнали, из чего изготавливают шёлк в той же Индии, Согдиане[110]… Да и в Китае тоже!.. Шёлк же мы покупаем у персов как у перекупщиков! И обходится он государственной казне в немалые деньги! К тому же персы с недавнего времени не пропускают к нам купцов!..

– Найди их немедля и приведи ко мне! – загорелись глаза у старого императора. – Сколько можно терпеть этого Хозроя, паршивых персов!.. Иди, иди! Что стоишь! Найди их! – прикрикнул он на племянника.

Юстин, склонив в поклоне голову, выскочил из кабинета императора. В зале экскувитов он объяснил Тиберию, комиту экскувитов, задачу, которую дал император, отобрал десяток смышлёных преторианцев[111]. Им тоже объяснил он, кого они должны найти в городе.

– Ищите везде: на базарах, в монастырях, в ночлежках… Среди праздношатающихся на том же ипподроме!.. Ясно задание?

Преторианцы дружно ответили: «Ясно!..»

– Тогда разбежались! К делу! Найти, обязательно найти сегодня же! До вечера!..

Уже ближе к ночи преторианцы нашли двоих монахов, заметных по их виду, после двух лет путешествия в восточные жаркие страны. И те подтвердили, что они недавно пришли оттуда в Сирию.

– А до того?

– Из Индии и других восточных стран!..

И вот они предстали перед императором. Они не смутились, увидев его и ещё десяток знатных вельмож империи, и тут же были преторианцы, экскувиты… Куропалат…

Юстиниан пригласил монахов за стол, попросил подать соки, фрукты, изысканные блюда, предложил им.

– Угощайтесь! – щедро взмахнул он рукой, показывая на стол, роскошно уставленный различными лакомствами.

Монахи скромно попробовали фрукты, пригубили напиток из шербета… Отставили затем его в сторону, обратили взоры на императора.

– Государь, не для трапезы, не для насыщения бренных наших тел пригласил ты нас, – начал один из них. – Зачем нужны тебе мы, скромные скитальцы на грешной земле?

Длинные глубокие морщины разбежались от его уголков глаз, когда он спрашивал императора, озабоченно без смущения взирая на него, одного из великих мира сего.

– Интересует меня, как добывают шёлк и как делают из него те ткани, что доходят до нас из государства Персидского?

– Шёлк, государь, производят гусеницы, которые выводятся из яиц ночных бабочек-шелкопрядов, как называют их, – стал рассказывать всё тот же монах. – Привезти живых гусениц или бабочек из таких далёких стран, как Индия и Китай, невозможно!.. Но каждая бабочка откладывает множество яиц. И эти яйца могут выдержать длительное путешествие… Мы провели много времени в земле, называемой Серинда[112]. Там изучили, как изготавливают шёлк…

У Юстиниана заблестели глаза от возбуждения, возможности сбросить с себя бремя расходов платить персам за посредничество в торговле шёлком.

– Я обещаю вам богатые дары, если вы привезёте яйца шелкопряда, разведёте его здесь и научите наших мастеров делать шёлк!

Монахи поблагодарили императора за оказанную честь, обещали вновь пуститься в опасное путешествие на Восток, чтобы выполнить поручение.

Юстиниан, встав с кресла, пожал крепко каждому из них руку, велел куропалату проводить их из дворца.

– Да обеспечь их деньгами и на первое время продовольствием на дальнюю дорогу! – приказал он племяннику. – До Сирии пристрой их на какой-нибудь торговый корабль!..

К концу подходил 552 год.

* * *

Прошло два года, и вернулись те двое монахов.

Узнав об этом, Юстиниан сразу же пригласил их во дворец.

За два года монахи почти не изменились: всё те же подтянутые аскетические лица, мягкая походка, почти не слышно, как ступают они, когда вошли к нему в палату. Только лёгкий стук посохов непривычно прозвучал в палате.

Они остановились напротив императора, поклонились ему.

– Здесь, государь, то, что мы обещали принести, – показал один из них на свой посох.

Он отвернул набалдашник на верхнем конце посоха, снял его… Посох внутри оказался полым, и там, в его полости, лежали какие-то тряпочки… Он достал эти тряпочки, пропитанные чем-то слабо пахучим, развернул одну из них. В ней оказались яйца шелкопряда.

– Их надо поместить в навоз, отогреть, из них вылупятся гусеницы, которых нужно выпустить кормиться на тутовые листья. Затем гусеницы окуклятся, сплетут кокон из тонких нитей, их они выделяют из себя. Часть коконов нужно оставить для выведения бабочек, которые отложат множество яиц… Остальные же коконы опытные мастера аккуратно размотают на тонкие нити, ссучат их в нити для пряжи шёлка…

Он замолчал, понимая, что далее следует обычный процесс, известный в прядильных мастерских.

Юстиниан поблагодарил монахов, пригласил за стол. После застолья он щедро одарил их подарками и отпустил.

Глава 20. Посольство аваров в Византии

Весна, конец мая 558 года. Константинополь. Дворец императора.

Дворец, да и сам Константинополь тоже, уже далеко не тот, каким увидели его когда-то, восемьдесят пять лет назад, Юстин с братьями, придя в столицу искать свою удачу, свою судьбу.

Ему, Юстиниану, уже семьдесят шесть лет. Он уже седой, слегка располнел, лицо круглое, отвис подбородок, придавая ему вид провинциального добряка-старичка невысокого роста с залысинами.

Вот уже десять лет как нет Феодоры, она умерла от рака. И сейчас она лежит в месте упокоения византийских императоров, в храме Святых Апостолов, ждёт его…

Иногда он вспоминает её, единственную женщину, которую он любил и доверял, как самому себе. Но вспоминает он её уже холодно, рассудочно, чувства давно ушли, осталась только пустота от ранней утраты.

Но чаще вспоминал он то, что было создано, построено им за годы его правления. И эти воспоминания давали ему всплеск чувств для того, чтобы жить дальше, несмотря на потерю Феодоры… Войны – они были только для того, чтобы восстановить Римскую империю в былом её когда-то величии и пределах… Выполнил ли он эту, ещё былую юношескую задумку?.. Да, почти что!.. Так отвечал он сам себе… Он уничтожил государство вандалов в Африке, вся Италия очищена и от остготов. Уже нет их королевства. Всё это выполнил по его поручению Велисарий… Но на это ушло двадцать военных лет, огромные затраты и людские ресурсы… А что было построено им?.. Или восстановлено из руин!.. Городские подонки во время мятежа «Ника» сожгли и разрушили многие здания в столице… Храм Святой Софии лежал в руинах! Рядом с ним сгорела и церковь Святой Ирины. Та же участь постигла и храм Святых Петра и Павла у дворца Гормизда…

И хотя память у него была хорошая, он не мог сейчас вспомнить всего, что было восстановлено после мятежа. Он выстроил заново разрушенные временем храмы вокруг залива Керас, «Рог», от имени Кероессы, матери Византа, основателя города… А храм Пантелеймона-мученика! При выходе из пролива Босфор в Понт Эвксинский на берегу пролива высится громадная скала, на ней же стояла маленькая убогая часовенка Пантелеймона, уже развалившаяся. На её месте он построил храм Пантелеймона-мученика… А сколько крепостей на той же границе с персами было построено или заново укреплено! Хотя бы та же крепость Дара, основанная императором Анастасием и сейчас ещё обеспеченная достаточными запасами воды… Восстановлены им стены Амиды и полностью Антиохия. Громадная работа проведена над укреплениями по берегам Истра, в Дардании, Фессалии и Дакии.

* * *

К Харисейским воротам Константинополя подъехали человек десять ордынцев[113] в сопровождении легионеров.

У ворот всю их компанию остановила стража.

Один из легионеров, по знакам отличия старший, подъехал к стражникам, спрыгнул с коня, подошёл к ним.

Переговорив с начальником стражи, он предъявил ему документ магистра армии в Лазике, Юстина, сына Германа, разрешающий сопровождать от самой границы в Лазике иноземных послов, невиданных ещё здесь аваров, к самому императору. Перед этим же, как только послы появились на границе, Юстин донёс о них императору Юстиниану, а тот велел магистру отправить послов под охраной в Константинополь.

Пока старший из легионеров говорил с начальником стражников, остальные стражники с любопытством разглядывали необычного вида варваров.

Все они были одеты в стёганые кафтаны, поверх них доспехи, на голове же были меховые шапки. У всех за плечами были луки и колчаны, на поясе сабли, а в руках длинные тонкие копья, которыми ордынцы владеют мастерски в губительных для неприятеля сшибках. У каждого была запасная лошадь, а в тороках[114], за седлом, висел бурдюк с кумысом и мешок со съестными припасами.

Но не это заинтересовало стражников, а нечто иное: длинные, цвета чёрного ворона волосы, заплетённые в косы, в которые были вплетены цветные ленты. У некоторых они были увязаны в накосники… Для византийцев это было в диковинку…

Их пропустили за стены. И ордынцы поехали шагом, бросая жадные взгляды на всё, что встречалось на пути. Поехали они по широкой и прямой как стрела улице Меса, мимо портиков, защищающих от палящего солнца… По сторонам улицы стояли великолепные дома из белого камня, с балконами и лоджиями, фонтанами… Ордынцы взирали на всё вокруг и не могли ни на чём задержать внимание: так много было здесь невиданных ими соблазнов богатого цивилизованного мира… Далее же, чем ближе подъезжали они к центру города, стояли уже не дома, а роскошные дворцы… А вот ещё очередное для них чудо света: ипподром, громадное сооружение, удивительное, непонятно для чего воздвигнутое, какой цели служит…

Их проводили до Посольского двора и оставили там, всё так же под присмотром легионеров.

Вскоре из дворца пришли слуги и принесли блюда с императорской кухни.

– От императора! – кивнул головой один из служителей дворца.

Изысканные блюда сразу притянули голодных ордынцев, и они набросились на еду, затем ещё и на вино и другие напитки, которые принесли слуги.

Насытившись, ордынцы вскоре уже спали, мертвецки пьяные.

Утром, едва проснувшись, они с такой же жадностью набросились на остатки не доеденного вечером.

К середине дня на Посольский двор пришёл комит Андрей с десятком экскувитов.

– Собирайтесь! – приказал он послам. – Император примет вас сегодня!.. Там и объявите ему, с чем пожаловали!

Послы собрались и, выйдя с Посольского двора, всё так же в сопровождении экскувитов направились к императорскому дворцу.

У входа во дворец, в портике, их остановили схоларии, придворная охрана, и попросили сдать оружие. Затем к ним вышел магистр оффиций, начальник придворных служб, с ним был силенциарий, а также референдарий.

– Дальше вас поведут и представят императору вот они! – показал магистр оффиций на референдария и силенциария.

Послы, с референдарием и силенциарием, прошли портик и вошли на территорию дворца… И везде, пока они шли к Хрисотриклину, на переходах между зданиями и в палатах стояли вооружённые схоларии, зорко следя за проходившими мимо послами.

Но вот они подошли к огромным и роскошно расписанным дверям, около которых тоже стояли схоларии по обеим сторонам дверей.

Здесь референдарий остановил послов, расставил их по ранжиру.

Раздался слабый удар колокола, двери распахнулись, открывая внутреннее пространство Хрисотриклина, заиграла музыка, плавно переходя от одной ноты к другой.

И под эту музыку референдарий вступил с жезлом в руках в палату. За ним двинулся силенциарий, далее послы.

Референдарий, а за ним остальные из процессии прошли между длинными рядами чиновников и государственных людей, подошли к трону, остановились, не доходя до него десяток шагов.

Юстиниан сидел в императорском кресле, обитом пурпурного цвета бархатом и стоящем на три ступени выше пола. К трону вела ковровая дорожка.

В зале на минуту стало тихо.

И в этой тишине референдарий трижды стукнул жезлом о мраморный пол.

– Ваше величество! – обратился он к Юстиниану. – Позвольте представить послов аварского кагана, явившихся просить вашей милости и разрешения поселиться на имперских землях по границе на реке Истр!..

Завершив традиционное обращение к императору, он отступил в сторону, давая место аварскому послу.

Вперёд к трону выступил высокий ростом, старый, но ещё сильный ордынец, глава посольства Кандих, с достоинством поклонился императору, заговорил громко, уверенным голосом:

– К тебе, государь, пришёл самый великий и сильный из народов, неодолимое аварское племя! Оно способно легко отразить и истребить любых противников! И потому полезно будет тебе принять аваров в союзники и приобрести себе в них верных защитников! Но они только тогда будут в дружбе с Римской державой, когда будут получать ежегодно от тебя драгоценные подарки и деньги и будут поселены тобой на плодоносной земле!..

Он замолчал, давая возможность толмачу перевести его речь…

Высказав своё до конца, Кандих отступил обратно от трона.

Снова вперёд выступил референдарий, встал ближе к трону вполоборота и в то же время к послам.

– Государь и император рассмотрит ваше предложение и даст на него ответ! – сказал он. – А сейчас он приглашает вас к себе на обед, к столу!

И он широким жестом показал послам и всем присутствующим следовать за собой.

Юстиниан сошёл с трона и первым направился в соседнюю палату. За ним пошёл референдарий, затем патриции, послы, чиновники и священники.

На этом была закончена официальная встреча послов на приезд.

Юстиниан же не откладывая собрал государственный совет, доложил на нём об этом посольстве аваров.

– Они гуннского племени! – заключил он в конце своего доклада. – И это может быть грозная сила!.. Поэтому следует заранее решить, как нам быть с ними!..

Говорил он с расстановкой, взвешивая каждое слово, зная ему цену и как оно может обернуться в действие.

– И сразить эту силу нужно не войной… А столкнуть их с другими варварскими ордами… На первое же время их нужно привязать к себе подарками, золотом, шёлковыми одеждами, иными вещами… За службу, разумеется, против врагов империи. Для этого отправить с ними нашего посланника с дружеским визитом. Для этой цели подойдёт мой императорский мечник Валентин. Разумный, смелый, не растеряется в новой обстановке…

Аварских послов, одарив подарками, отпустили в их края, в их родную орду, вместе с посланником Валентином.

* * *

Валентин и с ним полсотни человек его посольства, повара, кузнецы, конюхи, работные люди и охранники, отправились с варварами в степь, что принесла их сюда, в Византию.

Их орда стояла севернее Кавказа, в нескольких днях пути от племени аланов. Приведя орду сюда, аварский каган Баян обратился к князю аланов Саросию, просил его связать с византийским императором. Саросий выполнил эту просьбу, послал сообщение в Лазику магистру армии Юстину, сыну Германа, а тот сообщил императору о просьбе принять посольство кагана. И аварские послы во главе с Кандихом, ближним человеком кагана, прошли Дарьяльским ущельем, называемым «Аланскими воротами», в Лазику, оттуда в Византию.

И обратный путь предстоял им там же.

Путь в орду оказался не ближним. И Валентин со своими людьми наблюдали с интересом за аварами, как они ведут себя. Все они были похожи один на другого: и ростом, и лицом. Тело толстое и обрюзгшее, брюхо вздутое, приплюснутый нос, большая круглая голова, казалось, вросла в квадратное тело… Походка неуклюжая, в седле же они словно прирастали к своим безобразным лошадкам небольшого роста, грубого, но мускулистого сложения, с короткой и широкой мордой… И всё делают на ходу. Даже справляют нужду не сходя с лошадки, сидя в седле… Едят и пьют тоже в седле на ходу своих лошадок, затем, пригнувшись к шее своей скотины, засыпают глубоким сном. А то, случается, съезжаются, о чём-то советуются тоже на ходу…

На ночь они, византийцы, располагались в палатках, которые ставили в удобных местах для приготовления пищи и отдыха. Для безопасности лагерь одёргивали рогатками, к тому же ночью по очереди дежурили охранники… Авары же со своим послом ничего этого не делали. Они разводили костёр и, сварив мясо и поев, ложились тут же на землю у костра, укрывшись бараньими шкурами. Лошадей же, спутав им ноги, они отпускали неподалёку от стана на ночное пастбище.

До Трапезунда они шли всё время берегом Понта Эвксинского, широкими конными тропами.

Иногда же тропа шла вдоль самой кромки моря.

И в таких местах они останавливались на ночлег.

– Горцы нападают! – говорил поздним вечером Кандих, когда заглядывал к Валентину, усаживался рядом с ним у костра. – А там, в степи близ Мёртвого моря[115], грабят утургуры и сарагуры!..

– А эти кто такие? – спросил Валентин посла. – Сарагуры?..

Кандих помолчал, пыхнул трубкой, тонкой струйкой взвился дымок над его головой.

– Утургуры и сарагуры – это уйгуры!.. И ещё эти, их соплеменники, кутургуры и оногуры – тоже уйгуры!.. Но те кочуют далеко отсюда! – показал он рукой куда-то в сторону Понта Эвксинского, на запад.

Он пошарил в своей сумке, вытащил оттуда деревянную чарку, замусоленную, гладко отполированную множеством рук. Затем он достал из-за спины бурдюк с кумысовой водкой, аракой[116], вытащил у бурдюка деревянную пробку, налил араки в чарку, поднёс её Валентину.

– Гостю, однако, первая! – перевёл толмач его слова.

Валентин, понимая, что отказаться нельзя, обидишь, взял осторожно двумя пальцами грязную-прегрязную чарку, поднёс её ко рту, слегка жмурясь, чтобы не вырвало от отвращения, выпил араку. Она оказалась крепкой, обманчиво сладкой на вкус, как он сразу же понял, когда у него сильно закружилась голова.

Он покачал ею, чувствуя лёгкость в голове и в то же время не в силах подняться на ноги.

Кандих засмеялся, глядя на него добрыми глазами. Он был уже старый, с седой жиденькой бородой, и выглядел сейчас добродушным дедушкой. А совсем недавно, у императора, говорил зло, и зло сверкали его глаза, всё ещё блестевшие по-молодому, как у орла.

Он налил арачки себе, выпил, передал чарку дальше по кругу, по старшинству.

Чарка обошла по кругу кочевников, вернулась снова к Кандиху. К этому времени Валентин совсем уже захмелел, но всё равно выпил ещё, когда Кандих снова поднёс чарку ему…

После третьей чарки Валентин встал, пробурчал что-то вроде того, что благодарю за угощение, и, пошатываясь, побрёл к своей палатке.

Вслед ему раздался весёлый смех кочевников, какой-то говор…

В своей палатке он плашмя грохнулся на уже расстеленный ему тюфяк и сразу же провалился в глубокий сон.

Утром их оба отряда снялись с ночёвки и двинулись той же утоптанной и широкой лошадиной тропой всё дальше на восток, на восход солнца.

Авары всю дорогу настороженно поглядывали на окружающие горы, поросшие лесом, готовые при первой же опасности схватиться за луки и колчаны.

До земли Лазики они дошли более или менее спокойно, если не считать двух нападений горцев на переправе через реку Фасис[117] и дальше, перед самой Лазикой. Они отбились. И до владений аланского князя Саросия дошли все. У каждого была на поводу заводная лошадь. Их отряд, и так не маленький, из-за этого казался большим. И мелкие горские разбойники боялись нападать на них.

* * *

Саросий, князь аланов, встретил гостей в воротах своего городка, укреплённого высокими толстыми стенами из дикого камня.

Ворота заскрипели, раскрываясь навстречу гостям, аварам и византийскому посланнику.

Саросий, в длинном кафтане, затянутом на поясе, с кинжалом на боку, высокий ростом, уже в годах, с сединой в бороде и густой шевелюрой. Он обнял сначала Кандиха, затем Валентина, которого ему представил толмач, пригласил гостей в свой громадный дом, в два яруса. По второму ярусу шла вокруг дома галерея для отдыха и прогулок в летнюю жару.

И сразу же закрутились его дворовые слуги, готовя стол с угощением для гостей.

Когда гостей рассадили за стол, хозяин поднялся со своего места во главе стола, держа в руках рог с вином.

Воздав хвалу Богу за удачный визит аварского посла к императору, он провозгласил тост за гостей:

– За дорогих гостей моего дома! Посла Кандиха, представителя славного аварского кагана Баяна!.. Пусть будет удачной ваша дружба с императором на благо наших народов!..

Все выпили за этот тост. Слуги наполнили снова чарки и рог хозяина.

И Саросий провозгласил тост за императора.

Здесь, у князя аланов, они загостились всего на два дня. Затем отправились дальше на север, на Дон, к Азовскому морю, где стояла орда аваров на богатых пастбищах приазовских степей.

И вот наконец-то пошли степные районы, которые временно занимала аварская орда при своём движении на запад. В один из таких дней впереди, вдали на горизонте, показалась большая группа всадников, над которой вилось облачко лёгкой пыли. Они шли наискось от пути посольского отряда, пересекая ему дорогу, и пока не замечали его… Но вот они остановились, повернули навстречу им, прибавили ход.

Кандих остановил своих.

– Кто такие? – пошли разговоры между аварами…

– Может, оногуры или сабиры!..

– Нет, не похожи!.. Те меньше ростом!..

– Это наши! – облегчённо вздохнул Кандих. – Пошли к ним!..

Они повернули коней в сторону приближающихся всадников. За ними коня повернул Валентин и его посольские.

Это был один из аварских разъездов, рыскающих вокруг по степи, выслеживая чужих людей.

Они узнали Кандиха, поклонились ему, как старшему, что-то спросили у него… Он ответил…

И дальше они пошли все вместе, под охраной уже сотни всадников.

Прошли один улус… Затем другой… Шли всё время на запад…

В третьем улусе Валентин заночевал со своими уже в юрте, хозяева которой выделили им самую лучшую, как гостям, с ворохом шкур, на них они сами спали вповалку… И ночью Валентина, как только он, согревшись под шкурами, уснул было, стали донимать блохи. Он проснулся от нестерпимого зуда… Рядом с ним кто-то из его посольских, тоже проснувшись, тихо ругался, не в силах уснуть…

Утром, не выспавшись, они двинулись дальше. В этот день они добрались, наконец-то, до улуса кагана.

Этот улус, в отличие от тех, что они видели, был окружён широким рвом, земляным валом и острогом с подъёмным мостом и воротами. Круглый по форме он представлял хорошее укрепление, хринг…

Когда они подъехали к подъёмному мосту, на башне ворот прогудел рожок, подавая сигнал о приехавших гостях.

Посольских, Кандиха с его аварами и византийцев, впустили за крепостные стены улуса.

И здесь их разделили. Валентина с его людьми проводили к гостевой юрте, а Кандих исчез куда-то со своими. Как позже узнал Валентин, тот сразу же был вызван к кагану для доклада о своей поездке.

На следующий день к Валентину пришёл один из ближних людей кагана и проводил его до дома кагана. Дом, деревянный, стоял в центре хринга. Там Валентина ненадолго задержали у входа, затем, откинув полог из шкуры и пропустив его вперёд, ввели в дом.

Валентин шагнул внутрь дома, остановился… Он увидел обстановку обычной юрты, хотя дом был рублен в обло из здешних брёвен и углублён в землю на локоть глубины. Но самое интересное, что даже чуть было не рассмешило его, хотя было не до смеха, так это то, что в центре дома в утрамбованном земляном полу находился очаг, обложенный несколькими крупными камнями, а над очагом в потолке было отверстие для выхода дыма, как в обычной юрте… Дом был просторный, в нём не было обычных предметов жилого дома, но зато по его стенам висели копья, луки, щиты, какие-то знамёна, ярлыки с отличиями кагана… А на полках по стенам дома, к своему удивлению, Валентин увидел множество маленьких глиняных статуэток Будды, рядом с ними висел «Золотой лук», полностью покрытый золотыми обкладками… «Символ власти!» – мелькнуло у него… У очага, посреди дома, как раз под дымовым отверстием в её потолке, сидели полукругом несколько человек. Прямо за очагом, лицом ко входу в дом, сидел высокий ростом человек средних лет, своей позой и надменным выражением лица он отличался от всех других, сидевших с ним рядом. Одет он был в роскошный шёлковый кафтан, перетянутый кожаным поясом с золотой накладкой.

И Валентин догадался, что это и есть каган Баян. Удивился же он тому, что каган был похож на типичного европейца, в чём-то даже на грека…

И он на мгновение растерялся, но тут же взял себя в руки, когда толмач, переводя слова кагана, показал ему на место у очага, напротив самого кагана.

И он прошёл к очагу, занял указанное ему место.

На минуту в доме наступила тишина. Все взирали на Валентина, видимо, впервые увидев перед собой византийца, присматривались, чего-то ожидали от него и в то же время, похоже, изучали как противника…

Первым прервал молчание каган, заговорил, а толмач стал переводить.

– Каган спрашивает, как здоровье императора.

Валентин ответил: «Бог дал, император Юстиниан жив и здоров и посылает тебе в знак дружбы дары!»

Он встал, поднёс кагану дары от императора и снова сел на своё место.

Затем каган спросил, как прошла дорога, не было ли обиды от аваров посланнику и его людям.

– Твои люди, каган, – поклонился Валентин кагану, – во всём помогали в дороге и довели нас живыми и здоровыми!..

Теперь он поднёс кагану подарки лично от себя.

Затем он изложил цель своего посольства: что император желает установить союзнические отношения с каганом Баяном, за что будет платить кагану золотом и серебром и другими изделиями.

Толмач перевёл его слова кагану. Тот о чём-то переговорил со своими людьми, сидевшими ближе всего к нему, сказал что-то толмачу. Тот же перевёл Валентину.

– Каган согласен на эти условия! И он хочет показать императору, на что способно войско аваров. И просит назвать те племена, которыми недоволен император!..

– Утургуры и анты! – не задумываясь ответил Валентин.

Каган кивнул согласно головой.

– Да, каган согласен! – перевёл толмач. – И за это он просит императора выделить ему земли, где бы авары могли поселиться…

Теперь согласие на это дал Валентин. Он достал сумку, с которой не расставался в дороге ни на минуту, вынул из неё два экземпляра договора, оформленных в дворцовой канцелярии и подписанных императором, протянул их кагану.

Но договоры взял толмач и поднёс их кагану вместе с плошкой, в которую была налита какая-то чёрная жидкость.

Каган обмакнул большой палец в плошку и приложил его к тому и другому договору. Толмач же передал один экземпляр договора Валентину.

Затем каган хлопнул в ладоши, и в дом вошли три женщины в ярких восточных одеждах, скрывающих их до самых пяток. Одна из них внесла блюдо с варёной кониной, другая – бурдюк с кумысовой водкой, аракой, а третья – с блюдом, на котором было несколько фарфоровых чашек, раскрашенных в яркие цвета, похожие на китайские мотивы…

Валентина угостили, затем его проводил до гостевой юрты всё тот же человек, который приглашал его к кагану.

Вечером же к нему в гостевую юрту пришёл Кандих. Он принёс с собой бурдюк с аракой.

Они выпили по одной чарке.

И Кандих стал с чего-то вспоминать об их племени, скитаниях их по огромным неприютным и опасным степным просторам.

– Сотню зим тому, когда жил мой дед, был у нас, у жужань[118], хан Датань. Он имел аймак, охранял на западе границу империи Вэй[119]… Один раз Датань пошёл с войском на юг, хотел пограбить укреплённую линию империи. Император выступил на него… Датань испугался, ушёл к себе. Затем старый император умер, пришёл молодой Тхай-ву. Во второй год правления Тхай-ву пошёл против жужань. Когда войска подошли с юга к Песчаной степи[120], то император взял лёгкую конницу, обоз, чем кормиться, пошёл через степь. Аймаки Датаня пришли в ужас, бежали на север… Во второе лето, в четвёртый месяц, Тхай-ву вышел в поход против Датаня, пришли к реке Су-шуй… Войско Датаня бежало. Его брат Пило, много старейшин были убиты… Датань узнал о том, сжёг юрты, бежал на заход солнца… Далеко бежал, дальше Оксианского озера[121], там потерялся!..

Он помолчал.

Они выпили ещё по чарке араки.

И старый Кандих стал рассказывать дальше:

– Сорок зим назад у жужань стал хан Анахуань… Один его родня, Силиф Шифа, напал на него с десятком тысяч. Анахуань, разбитый, ускакал с братом на юг, ко Двору Вэй. Затем Шифа убил его мать и двух младших братьев… В Доме Вэй Анахуаня приняли с почётом. Император признал его по закону ханом жужань, дал ему дары, войско, чтобы он отвоевал своё ханство… После бегства Анахуаня старший его дядя по отцу Поломынь пошёл с войском на Силиф Шифу, разбил его. Шифа бежал к Дидэуханю, но тот убил его, а ханом над жужань поставил Поломыня… Но Анахуань опасался возвращаться в ханство жужань… Случилось, что и Поломынь, прогнанный с пастбищ гаогюйцами[122], с десятью аймаками пришёл в Лян-чжеу с предложением своего подданства, затем замыслил отложиться и уйти к хану Ида[123]. Три жены у хана Ида были родные сёстры Поломыня. Однако Поломыня остановили, взяли в плен войска Дома Вэй. И в пятое лето он умер в плену… Анахуань же отправил посланника с данью ко Двору Вэй, просил Шень-ву о браке. Император указал выдать младшую сестру князя Чжо за Анахуаня в качестве Лэ-ань царевны… Затем Анахуань отправил посланника с тысячей лошадей для сговорных даров, просил отпустить царевну. Император указал проводить царевну из Цзинь-ян на север с множеством приданных вещей. Анахуань отправил сановников встретить царевну по южную сторону новой стены… Вскоре Анахуань уже властвовал один на севере, усилился. В это время уйгуры пошли войной на жужань. Хан тукю[124] Тумынь со своим войском напал на них и, разбив их, покорил весь аймак, пятьдесят тысяч кибиток. После этого он просил брака у хана жужань. Анахуань разгневался на него, послал нарочного с ругательным ответом: «Ты мой плавильщик! Как же осмелился сделать такое предложение?»… Тумынь также рассердился и убил посланного! Он прервал связь с Анахуанем и просил брака у западного Дома Вэй. Вынь-ди согласился и семь зим тому назад, в шестой луне, выдал за него Чан-лэ царевну… Анахуань же начал высокомерно вести себя, неуважительно относился к императору. Отправляя посланников с данью ко Двору, он не подписывался вассалом. Китаец Шунь-юй Тхань, управлявший письменными делами у него, подталкивал его на это: принимая государственные грамоты, настаивал на равенстве… В третье лето правления Тьхян-бао, а было это шесть зим назад, Анахуань был разбит тукю и сам предал себя смерти… Тукю опасались, чтобы остатки жужань опять не соединились, просили казнить всех до единого. Вынь-ди из Дома Чжеу согласился. Более трёх тысяч жужань связали и передали посланнику тукю. Тот же отрубил им головы за воротами Цин-мынь…

Кандих замолчал, глядя на Валентина. Затем он закончил свой рассказ.

– Но всё же много жужань бежали на закат солнца! К реке Итиль[125]!.. Бежал и я… И там нашли людей Датаня, бежавших туда раньше… И назвались мы из племени аваров! На этой же реке Итиль, собравшись, все беглецы выбрали себе каганом Баяна!.. И то было три зимы назад!..

Они выпили ещё по чарке араки на прощание.

Старый Кандих кряхтя поднялся с бараньей шкуры, на которой просидел весь вечер подле очага, и, не прощаясь с послами, вышел из юрты.

На следующий день Валентин с посольскими покинул улус кагана. Проводить их до земли аланов, до князя Саросия, каган выделил две сотни своих воинов.

Доброго старика Кандиха же Валентин больше не видел.

Глава 21. Хиротония

В 560 году глава восточных монофизитов Иаков отправился в поездку по Сирии с большой свитой епископов. В их числе был и Иоанн из Калеша, так как он знал, что в епархии Эфеса будет хиротония в епископы и его, Иоанна, в провинции Асии, в которой он ставил монастыри на месте языческих капищ.

Поставив Иоанна епископом Эфесским и ещё епископов в трёх епархиях, Иаков со свитой переехал на близлежащий остров Хиос.

И там Иоанн увидел Кашиша, своего старого друга по Амидскому монастырю. Тот уже пять лет как жил на острове Хиос в ксенодохии[126] императрицы.

Кашиш был рад встрече с ним.

Иоанн обнял приятеля, тот рассказал ему о своих странствиях по Египту, затем по Италии, Риму.

– Там, в Риме, всем заправляет твёрдой рукой Нарзес! – сообщил он.

Затем он, оглянувшись, нет ли поблизости кого-нибудь из епископов, наклонился к нему, прошептал: «Тот, в отличие от нынешнего императора Юстиниана, на многое способен!..»

Глядя пристально в глаза другу, чтобы он понял глубину предстоящих событий, Кашиш добавил: «Теперь монофизитам будет свободнее!..»

Иоанн тоже заметил, что Юстиниан после смерти Феодоры стал апатичен, государственные дела пошли самотёком, особенно же церковные.

Кашиш, неразговорчивый, обычно молчаливый, примечал многое и верно делал прогноз.

Иоанн поделился с ним новостями из Константинополя, сообщил о том, что «монастырь сирийцев» теперь под его управлением.

– Перешёл сразу после смерти Мары! – сказал он. – Так что ты можешь в любое время останавливаться там…

Они помолчали, отдавая дань памяти блаженному отшельнику.

Поставив Кашиша епископом Хиосским, Иаков и сопровождающие его епископы переехали с острова в Асию. Иоанн остался там, в своей епархии, а Иаков с епископами отправился в Египет.

* * *

Прошло четыре года, и в Константинополе снова появилось посольство аваров. Это были совсем другие люди.

Юстиниан тут же вызвал к себе своего мечника Валентина.

– Посмотри внимательно на новых послов! Может быть, кого-нибудь узнаешь из старых, знакомых тебе? – дал он ему наказ, что делать на приёме послов у крепостных ворот города. – Лучше всего встречай их у Харисейских ворот!.. Как они будут вести себя, как одеты! Не покажется ли тебе что-нибудь странным, необычным для них, что ты уже видел и подметил в их поведении раньше!.. Действуй, Валентин!..

Он отпустил его. И Валентин, выйдя из палат дворца, сел на коня и поехал в сопровождении экскувитов к Харисейским воротам.

У ворот он спешился и, оставив коня под присмотром своего слуги, вышел через арку малых ворот за стены города.

И тут, где стояли стражники, охраняющие ворота, он увидел группу кочевников, человек десять, и легионеров, сопровождающих их с самой границы Истра от магистра Юстина, сына Германа и племянника императора.

Он подошёл к ним, назвал себя, поздоровался. Толмач, из легионеров, знающий язык этих кочевников, перевёл послам его слова.

Он же всё время, пока говорил толмач, присматривался к новым послам аваров. Они были похожи на тех, с Кандихом, и всё же были не такие…

– Пропустите их! – велел он стражникам. – Это послы к императору!..

Послы прошли через ворота в город, ведя в поводу своих коней.

И здесь, в черте города, Валентин попросил толмача сказать послам, чтобы они садились на коней.

– И пускай следуют за мной! – сказал он и вскочил на коня, которого подвёл ему его слуга.

Он проводил послов до Посольского двора и оставил там под присмотром экскувитов.

В поведении послов он не заметил ничего странного. Они вели себя так же, как Кандих со своими: глазели на всё, широко открыв от удивления рот, пока ехали по улице Меса мимо дворцов, портиков, садов и роскошных магазинов, таких как Ламповый дом…

Об этом он, явившись затем во дворец, сообщил императору, приметив, что этим успокоил его… Он же видел, что к старости Юстиниан стал нервничать, если замечал что-то новое, необычное и непонятное для него.

Юстиниану же недавно прислал письмо с границы Истра магистр Юстин, его племянник, сын Германа. В письме сообщалось, что послы аваров намерены требовать у него, императора, чтобы им было позволено осмотреть землю, куда их орда могла бы поселиться.

И Юстиниан уже подготовился к этой встрече послов. Он собрал на совет приближённых двора и, обсудив с ними этот вопрос, пришёл к выводу, что аваров надо поселить на землю герулов, то есть там, где перед тем жили герулы. Эти земли назывались Паннонией.

* * *

Юстиниан принял посольство аваров. Вся процедура приёма, торжественность процесса, прошла как обычно.

Валентин, участвуя в них как человек, уже знакомый с обычаями аваров, ввёл послов во дворец. Они прошли череду лестниц и палат из мрамора, украшенных статуями, вазами и сосудами из фарфора и стекла.

В палате Хрисотриклина уже всё было готово для приёма послов.

И вот открылись обе створки двери, в зал вступил первым магистр оффиций, за ним Валентин с послом, затем уже небольшой кучкой остальные посольские. Одетые в поношенные кафтаны, поверх которых тускло отсвечивали кольчужные доспехи, а на голове были всё те же меховые шапки, привычные для кочевников в дальних поездках.

Магистр оффиций объявил посольство. Затем те поднесли к подножию трона императора свои недорогие, скудные дары.

После этого им дали высказать цель своего посольства.

Юстиниан выслушал то, что перевёл толмач.

Снова выступил вперёд магистр оффиций. Подойдя к трону, он остановился от него в трёх шагах, обратился к посланникам:

– Император Юстиниан выразил свою милость и разрешил поселиться аварам в провинции герулов, Паннонии!

Глава посольства, авар Чедир, с поясом из серебряной накладки, заговорил что-то на своём языке, быстро, волнуясь с чего-то, так что толмач едва успевал переводить.

– Авары, государь, охотно поселились бы в той земле, которую ты отвёл нам!.. Но, государь, авары так привыкли к своей земле, Скифии, к степям, что не мыслят своей жизни в горах!..

– Хорошо, мы учтём ваше пожелание, – сказал магистр оффиций, когда император кивнул головой в знак согласия.

На этом было завершено представление посольства на приезд. И гостей отпустили на Посольский двор.

Юстиниан же перед этим снова получил от магистра Юстина письмо с границы Истра. Тот предупреждал его, чтобы император задержал посланников в Константинополе. Он сообщал, что один из аваров, с которым он познакомился близко, рассказал ему, чтобы не верили аварам: те, мол, одно говорят, но затевают совсем другое и собираются переправиться на византийский берег Истра, чтобы пойти войной, как только вернутся посланники…

– Поэтому советую как можно дольше задержать их в столице!.. Их каган не начнёт военных действий, пока они не вернутся… И ещё!.. Я усилил охрану переправы на Истре! И дал поручение Вону, начальнику дворцовой стражи, оберегать реку!..

И Юстиниан снова пригласил аварских посланников к себе во дворец. На приёме референдарий говорил о дружбе с аварским каганом Баяном после обмена с ним посольствами.

– Ещё три года назад, когда от нас ездил к нему наш мечник Валентин!..

Референдарий стал подробно рассказывать, что увидел Валентин в орде, как был принят каганом, какие подарки получил от него.

– И теперь мы хотим отдарить кагану наши многие дары!.. А также и вам, его высоким послам!

Он хлопнул в ладоши… И в палату вошли девять дворцовых служителей, неся на вытянутых вперёд руках дары для кагана и его посланников.

Здесь были шёлковые ткани ярких цветов, они переливались, как лёгкая дымка поутру у моря, что холодит и освежает и в то же время нежно ласкает, как будто всё происходит наяву. Стальные латы для всадников и лошадей, копья под красным лаком с белыми шерстяными кистями… И многое другое…

У посланников разбежались глаза, когда служители двора положили всё это у их ног.

В этот день они охотно согласились задержаться здесь ещё, когда референдарий сообщил им, что приготовили ещё подарки для кагана и для них, посланников.

– И на днях их доставят во дворец из Антиохии!

Он не стал уточнять, где находится эта Антиохия и что от неё нужно добираться неделю до Константинополя.

Посланников отпустили, сообщив, что их позовут, когда прибудут дары.

Через неделю их снова вызвали во дворец. Им вручили обещанные дары. И тут же сообщили, что это ещё не всё из того, что они хотят послать кагану и одарить их, его посланников.

– Надо подождать ещё неделю, – объяснил им всё тот же референдарий, ясными и честными глазами взирая на них, широко и дружески улыбаясь.

Их отпустили на Посольский двор.

Но вскоре кочевники сообразили, что их просто водят за нос, надули. К тому же пришло к ним письмо от кагана Баяна с оказией, с гонцом, который тайно провёз его через границу на Истре, затем доставил сюда, в Константинополь, здесь же, разузнав, где живут посланники кагана, заявился ночью к ним.

– Вот! – вручил он Чедиру письмо. – Это послание кагана!

Толмач, распечатав письмо, перетянутое сыромятной бечевой, зачитал его вслух.

Каган в резкой форме приказывал посланникам срочно вернуться к нему в хринг…

– И да падёт на вас моя немилость, если не исполните этого немедленно! – гневно звенел голос кагана.

Посланники спешно собрались, погрузив на лошадки всё закупленное в Константинополе оружие и запас еды в тороках на дальнюю дорогу.

Юстиниан, когда они сообщили ему о приказе кагана возвратиться к нему, отпустил их. Но сразу же, как только посланники отбыли, он велел референдарию срочно послать гонца и сообщить магистру Юстину, своему племяннику, чтобы он отнял на Истре у посланников оружие, закупленное ими на базарах в Константинополе.

Юстин выполнил его приказ.

Когда посланники предстали перед каганом и рассказали ему обо всём, что произошло с ними, то он пришёл в ярость.

– Император дорого заплатит мне за это унижение моих людей! – брызгая слюной, долго кричал Баян на совете старейшин, собрав их, чтобы рассказать, как обошлись в империи с их людьми.

И залегла надолго вражда между империей и аварами.

Глава 22. Юстин II

Наступил 565 год. Прошло семнадцать лет, как умерла Феодора. Сейчас Юстиниану уже восемьдесят пять лет. И он стал временами забываться. Исчезла былая собранность, стала подводить память. И мир, казалось, такой стройный, упорядоченный, в котором было ясно, кто враг, кто друг или попутчик. Всё вроде бы было гармонично и понятно. Его он выстроил за свою жизнь, направлял в нужную сторону… И вот этот мир стал рассыпаться внутри него самого. И он понял, что его время уже на исходе…

Он стал забывать имена сенаторов, которые собирались в Хрисотриклине для обсуждения государственных дел. Глядя на них, он терялся, кому же из них поручить то или иное дело… Вот так же получилось и с преемником. Он колебался: кого же из двоих близких для него людей оставить своим преемником… Своего племянника Юстина, сына сестры Вигилянции, он назначил на должность куропалата, начальника дворцовой охраны… Давно это было, когда была ещё жива Феодора. Под её давлением он и назначил племянника на эту должность. И всё после того, как Феодора женила его на своей племяннице, Элии Софии.

Должность куропалата давала большую силу при дворе, очень большую, тому, кто занимал её.

Был у него ещё кандидат в преемники: тоже Юстин, но сын Германа, тоже племянника, уже давно покойного полководца Германа… И в последнее время он склонялся к тому, чтобы назначить его преемником… Тот Юстин, сын Германа, сейчас служит главнокомандующим в приграничных районах империи. Служил в Лазике, сейчас на Истре, показал себя с самой лучшей стороны. Способный в военном деле, как и его отец, хладнокровный, никогда не ввяжется в авантюрные военные операции, прежде всё обдумает, взвесит…

Эти мысли о преемнике не оставляли его в покое. Чем бы он ни занимался, они всегда были с ним, преследовали его даже во сне. И что-то часто стала во сне являться к нему Феодора, уговаривала не оставлять трон Юстину, сыну Германа…

«Ты забыл, что он, Юстин, и его отец, Герман, твой племянник, устроили заговор против тебя, когда я только что умерла… Было лето, стояла жара, обычная в такое время… Как только меня не стало, у тебя сразу же начала уходить власть из рук… Ты же сидишь по вечерам, до поздней ночи, со своими священниками, изощряетесь в мыслях о религии, вере… Они же, священники, люди романтического склада, фантазёры, мистики… Строят какие-то отвлечённые словесные ухищрения… А как доходит до дела, сразу же теряются, ни на что не годятся… Любой солдат, преторианец, знает, что надо делать, а они – нет!.. Пустозвоны, болтуны…»

* * *

Летом этого года магистра Юстина, сына Германа, вызвал с Истра в столицу его дядя, император Юстиниан.

Обеспокоенный этим непонятным и ни с чем не связанным вызовом, Юстин поспешил в столицу, волнуясь и предвидя самое худшее в тревожных мыслях.

В столице он сразу же явился во дворец.

В портике, при входе на территорию дворца, его встретил Юстин, его двоюродный брат, тоже племянник императора, сейчас куропалат.

Они поздоровались, обнялись, как добрые старые приятели.

– Ну как он?! – спросил Юстин своего двоюродного брата.

В его голосе явно прозвучало беспокойство из-за вот этого срочного вызова в столицу.

– Да ничего… Держится старик. Ещё нас с тобой переживёт! – усмехнулся куропалат со скрытой желчью.

Юстин несколько успокоился, подумал, что этот вызов связан с очередным посольством аваров от кагана Баяна. Тот запрашивал его, военного магистра на Истре, о возможности отправить к императору посольство.

Его двоюродный брат, вот этот куропалат, отличался двумя пороками – наглостью и малодушием.

Его же самого, Юстина, ещё его отец Герман таскал за собой в опасные места, чтобы он, юнец с первым пушком бороды, хватил там тягот походной жизни, возмужал, не боялся свиста стрел, злобных криков неприятелей, идущих в атаку, закалился характером. И из него не вырос бы придворный прожигатель жизни, льстец и подхалим. Да и жизнь в столице для несозревших юнцов опасна была с иной стороны: ипподром – вот зараза для неокрепшего сердца… И у Юстина, несмотря на молодость, был уже богатый военный опыт в том же войске Нарзеса в войне против Тотилы в Италии…

– Он примет меня сегодня? – спросил он куропалата.

– Не знаю… О тебе он не говорил ничего… Я спрошу у него, – нерешительно ответил куропалат.

Император Юстиниан принял его, сына Германа, уже на следующий день.

Когда Юстин вошёл со своим двоюродным братом, куропалатом, в Хрисотриклин, там уже был комит экскувитов Тиберий и ещё несколько патрициев, особо приближённых к императору.

Император выглядел неважно. Это сразу же бросилось в глаза Юстину, не видевшему его уже несколько лет, с того года, когда тот перевёл его из Лазики на службу на границе по Истру, с первым же появлением там аваров, неизвестного племени, прикочевавшего откуда-то из азиатских степных просторов, опасных своими огромными людскими потоками.

Император, его дядя, стал говорить о чём-то, но сумбурно, несвязно, как будто разучился говорить… Он, видимо, хотел что-то сообщить присутствующим, но это у него не получалось.

«Что-то он недоговаривает!» – мелькнуло у Юстина.

Он почувствовал это сразу же, как только тот заговорил… И это что-то было важное для всех присутствующих…

– Пускай присылают… новое посольство… – пробурчал старик в конце и замолчал, стал трясущимися руками перебирать какие-то бумаги на столе, искоса глянул на стоявшего рядом с ним племянника, куропалата.

Лёгкая дрожь тревожила его губы…

И Юстин понял, что одряхлевший император, его дядя, полностью находится во власти вот его, куропалата, его двоюродного брата, циничного придворного, забравшего всю власть во дворце в свои руки.

Тут же в зале находился и комит экскувитов Тиберий, высокий ростом, красивый, стройный, с волнистыми густыми волосами, падающими ему на тунику из тёмно-бордового бархата. Он зоркими глазами наблюдал за всеми присутствующими.

Юстину уже нашептали при дворе, что вот эти двое, куропалат и комит экскувитов, повязаны крепкой дружбой.

И он понял ещё, что вот эти двое вершат все дела империи при старом императоре… И ждут, ждут его смерти… Он же, император, уже боится открыть рот при посторонних… И не скажет чего-то, из-за чего вызвал его с Истра, найдя предлог, крохотный, но всё же… И сейчас не скажет… И он, Юстин, догадался, о чём хотел сказать ему его дядя…

Приём у императора закончился. Они, два Юстина, два брата, покинули кабинет императора, неторопливо, не спеша направились к выходу из дворца.

– Знаешь что, Юстин, – начал разговор куропалат. – Дядя недолго протянет… Да, да! Надо смотреть правде в глаза! – повысил он голос, заметив его отстраняющий жест. – Давай договоримся так!.. Поскольку он уже не в состоянии назначить себе преемника, мы договоримся на этот счёт сами!.. Идёт? – резко остановившись, посмотрел он холодными глазами на Юстина.

Юстин с минуту молчал, не зная, стоит ли идти на сговор вот с ним, куропалатом, как мысленно называл он двоюродного брата, уже давно сообразив, с каким типом имеет дело.

– И что ты предлагаешь? – спросил он его.

– Тот, кто окажется на троне, предоставит другому первое после себя место в государстве! – не задумываясь изложил куропалат своё решение между ними проблемы преемственности, уже, видимо, давно обдуманное.

Юстин глубоко вздохнул, не желая связывать себя таким договором с двоюродным братом. Его отец Герман, будучи неглупым человеком, таская с собой во все походы и сражения, привил ему с детства глубокое недоверие к людям с грязной душонкой, учил не связываться с такими типами никакими обязательствами…

– Ладно, я согласен! – протянул он руку куропалату.

Они скрепили крепким рукопожатием договор, только что прозвучавший из уст первого дворцового интригана.

Попрощавшись, они разошлись в разные стороны.

Юстин направился, выйдя из императорского дворца, к дворцу своего отца, Германа. Тот дворец сейчас занимала его тетка Прейекта с мужем Иоанном и младший его брат Юстиниан, пока ещё холостой. Да ещё в этом же дворце доживала свой век вдова его отца остготская королева Матасунта, на которой женился его отец, как только она стала вдовой короля Витигиса, через два года после того, как Велисарий привёз их всех из Равенны в Константинополь.

На следующий день он уехал обратно на Истр в свою армию, которая стояла там, на границе, расквартированная по крепостям.

Сразу же по прибытии в свою ставку, в крепость Сирмий, он направил посыльного к кагану Баяну с сообщением, что император ждёт аварских послов у себя месяца через два.

Но с посольством Баян явно не спешил. Оно прибыло на Истр, к месту переправы, только в середине октября.

Когда на левый берег Истра стало выходить посольство, Юстин подумал было сначала, что это набег орды, идущей на грабежи…

– Ох ты, бог ты мой! – воскликнул стоявший рядом с ним архонт Павел. – Это же нашествие, а не посольство!..

Юстин успокоился. Надо было организовать переправу, затем накормить эту орду варваров, голодных и ленивых… Умеют только грабить!..

Переправа заняла целый день. Весь следующий день авары отдыхали, только ели сами да выпустили на выпас своих коней… Их же у них было в два раза больше, чем всадников. Каждый имел по запасной лошади: низкорослые, но выносливые, с большими мордами и отвислыми брюхами, как и у их хозяев, они были приучены несколько дней пастись, затем бежали мелкой рысцой целыми днями напролёт…

И вот вся эта орда наконец-то покинула приграничную полосу, ушла в направлении на юг, дорогой по берегу Марги, притока Истра, после того как он, Юстин, снабдил их ещё съестными припасами на дорогу.

Но это посольство аваров прибыло в Константинополь не ко времени.

* * *

Ещё не рассвело, когда к нему, куропалату Юстину, прибежал в его дворец, в квартале близ гавани Юлианы, посыльный от его брата Марцелла, комита экскувитов.

Юстин, поднявшись с постели, быстро оделся, вышел в приёмную палату к посыльному.

– Ваш брат Марцелл просил передать вам: только что, в эту ночь, скончался император Юстиниан! – сообщил посыльный.

Юстин, поблагодарив за сообщение, отпустил его.

Затем он прошёл к спальне Элии, велел её служанке разбудить госпожу.

Дожидаясь Элию, он подошёл к окну, выходившему к проливу Босфор. Там, за окном, за проливом, с востока вставало солнце нового дня, 14 ноября 565 года, первого дня его правления…

Вскоре из спальни вышла Элия, с заспанным лицом, встревоженными глазами.

– Что, что случилось, дорогой? – воскликнула она.

Он же попросил служанку выйти из комнаты.

Когда та вышла, он сообщил ей о кончине императора.

– Умер император Юстианиан Великий! – невольно громко вырвалось у него. – И нам надо срочно предпринять действия по передаче мне, как его преемнику, власти в империи!..

Он задохнулся, не то от восторга, не то от страха перед предстоящим захватом власти.

Трусоватый, не отличаясь храбростью, он многое по жизни делал втихую, скрытно. Не собирался он выносить решение о преемнике ни на Евдоме, ни на ипподроме. У него не было полной уверенности, что войско, солдаты, а также партии ипподрома поддержат его, а не какого-нибудь выскочку из неизвестности.

«Хорошо ещё, что здесь нет Юстина, моего двоюродного братца!» – мелькнуло у него с облегчением.

Были ещё претенденты: известные военачальники, полководцы… Но нет уже в живых самого опасного среди них, Велисария. Тот умер полгода назад… И эта смерть тогда обрадовала его…

– Ты иди к себе, приведи себя в порядок, – попросил он Элию. – Скоро сюда могут прийти из синклита с патрицием Каллиником!.. А с ним, должно быть, и сенаторы!.. Их сейчас собирают в императорском дворце Марцелл и Тиберий…

«Возможно, там уже и Бадуарий!» – мелькнуло у него ещё об одном надёжном человеке, о своём зяте, женатом на его дочери Аравии.

Элия кивнула головой и поспешно скрылась у себя в спальной комнате. Туда ушли и её служанки.

Он же вернулся к себе, на свою половину дворца, чтобы переодеться в траур, привести себя тоже в порядок перед встречей знатных лиц, которые будут просить его занять трон императора.

Времени уже было достаточно много, судя по солнцу, но всё было пока тихо. И эта тишина насторожила его. Он нервно заходил по палате, чутко прислушиваясь к малейшим звукам во дворце.

«Ну что же они там медлят-то!» – не отпускала его эта тревожная мысль…

И он вздрогнул, когда услышал слабый стук в дверь палаты, остановился. Его взгляд впился в дверь, за которой кто-то стукнул пару раз – похоже, костяшками пальцев, но нерешительно… И снова стало тихо… Но нет, вот снова раздался слабый стук в дверь…

– Кто там?! – громко, с дрожью в голосе вскричал он, весь покрываясь потом от страха.

Ему показалось, что стучали чем-то твёрдым, похожим на стук рукояткой меча.

– Это я, господин, – послышался робкий голос его ночного слуги. – Разрешите войти…

– Входи! – пронзительным каркающим голосом отозвался Юстин.

Дверь скрипнула, приоткрылась… И в образовавшуюся щель сунул голову его слуга.

– Тут пришли к вашей милости… Каллиник, а с ним много других, – промямлил боязливо слуга.

Юстин понял, что тот ещё не знает о смерти императора, и этот визит патриция и сенаторов напугал его.

– Ты ещё будешь спрашивать! – вскричал он, раздражённый на самого себя за мелькнувшее было вот только что у него малодушие от этого стука в дверь. – Скажи служанкам Элии, чтобы она явилась сюда немедленно!..

Слуга, видя его в гневе, исчез за дверью…

Вскоре появилась Элия в сопровождении служанок, придворных дам.

И почти сразу же за ними широко распахнулась дверь, и в палату вступили большой группой первые вельможи государства во главе с патрицием Каллиником.

И от этой толпы в большой палате стало тесно.

И каждый из них, людей государевых, толкается, спешит пробиться в первый ряд, ближе к нему, Юстину, засвидетельствовать этим своё почтение новому императору, владыке…

Но вот топот ног, шум, пыхтение и возгласы затихли… И в этой тишине раздался звучный, громкий, с переливчатыми тембрами, наполненный эмоциями голос Каллиника.

– Юстин Флавий, мы просим тебя принять на себя тяготы верховной власти в осиротевшем государстве!..

Юстин наморщился, как будто то, о чём просят его вельможи, ему не нравится, сделал отстраняющий жест рукой… Мол, что вы, разве я подхожу на это великое место!..

Но вот уже все явившиеся преклоняют перед ним колени, склоняют головы в знак печали, если он откажется…

– Юстин Флавий, умоляем! – раздался вопль напуганных вельмож…

И тишина…

Он же потянул с ответом минуту, чтобы не смазать сцену быстрым согласием… Затем тяжело вздохнул, как будто уже легла на него эта безмерная тяжесть, поднял глаза на вельмож и дал согласие:

– Уступая многим просьбам, я принимаю на себя эту нелёгкую ношу погибающего без водителя государства…

Вельможи поднимаются с колен. В зале снова всплеснулся шум, говор и даже смех. Замелькали улыбки.

– Прошу всех присутствующих пройти для прощания и почтить память скончавшегося императора Юстиниана Великого! – объявил Каллиник. – Для этого скорбного часа прошу всех пройти в императорский дворец, в палату Хрисотриклин!..

Юстин и Элия София, накинув траурные плащи, вышли из своего дворца и направились в сопровождении вельмож к императорскому дворцу. Там они, всё так же с вельможами, прошли в Хрисотриклин, где уже стоял на возвышении гроб с телом Юстиниана. У гроба они склонили головы, прощаясь с императором…

Элия подошла со служанками к гробу, остановилась.

Её служанки возложили на тело императора бархатный фиолетовый покров.

Элия же приложила платочек к сухим глазам, стараясь выжать из себя хотя бы слезинку… Затем она поправила покров… На фиолетовом покрове яркими зелёными буквами светилось в полумраке зала имя императора и его славные по жизни дела.

Стоявший рядом с Юстином его брат Марцелл тихонько зашептал ему:

– В городе уже начались волнения… Стала известна кончина императора. Люди собираются на ипподроме.

– Ещё рано показываться народу, – так же тихо прошептал ему Юстин…

После этой церемонии они, Юстин и Элия, разделились. Он направился в сопровождении вельмож в храм Архангела Михаила, Элия же с их дочерью Аравией и придворными дамами пошли в церковь Пресвятой Девы Марии, чтобы помолиться там.

Вскоре они вернулись в императорский дворец, в камеру перед храмом Святого Феодора, где хранилось императорское одеяние.

Там Юстина облачили придворные в фиолетового цвета императорские одежды. После этого солдат возложил на него свою золотую шейную цепь. Юстин же возвёл его в чин трибуна. Затем он встал на щит, и четыре воина подняли его на этом щите…

Этот день с самого утра был насыщен событиями и делами у новой императорской четы.

Первая половина дня ушла на церемонию венчания Юстина на царство, благословение патриарха Евтихия, возложившего на него царский венец… Поздравления, крики в честь него…

Он же, взойдя на трон, держал речь, обещая править по разуму и правде.

Теперь он был уже уверен, что никакая сила и никакие соперники не угрожают ему, поэтому решился выйти на ипподром.

Впереди всех вступил на ипподром отряд экскувитов Тиберия со знаменем и занял террасу под Кафизмой. Кафизму, царскую ложу, отделяла от арены и зрителей эта терраса, которую обычно, при выходе императоров на ипподром, занимал отряд гвардейцев на случай нападения со стороны арены… Затем на Кафизму вошли кубикуларии[127], вооружённые мечами, в руках они держали опахала…

Вот только после них взошли на Кафизму Юстин и Элия в сопровождении Марцелла и Бадуария… Юстин, в короне и длинной пурпурно-фиолетовой хламиде[128], выглядел эффектно… Он знал это, и это придавало ему уверенность… Один из евнухов, подобрав полу императорской мантии, подал её в правую руку ему… И Юстин троекратным крестным знамением осенил свой народ, собравшийся на ипподроме.

И ипподром вздрогнул от мощного вскрика многотысячной толпы, собравшейся посмотреть на коронацию нового императора и выразить криками ему свою признательность и восхищение… И ещё долго волнами катился из конца в конец по ипподрому гул толпы и крики: «Юстин – твоя победа!..»

На этом закончилось его выступление перед народом, и он во главе своих ближних прошёл в императорский дворец.

В этот же день, после полудня, состоялось погребение императора Юстиниана.

На храме Святых Апостолов зазвонил торжественно и в то же время печально большой колокол. Шестеро экскувитов сняли гроб с телом императора с постамента, подняли его на плечи и, мерно вышагивая под удары колокола, вынесли его из дворца на площадь перед Лавзиаком. Там они поставили гроб на повозку с запряжённой в неё лошадью чёрной масти и, всё так же мерно вышагивая, пошли по обеим сторонам повозки, покатившей к храму Святых Апостолов. Позади повозки пошли Юстин и Элия, их дочь Аравия с мужем Бадуарием, вельможи, а далее простые горожане… У храма Святых Апостолов экскувиты сняли гроб с повозки, внесли в храм и положили тело императора в саркофаг, стоявший рядом с саркофагом Феодоры. Затем они накрыли саркофаг тяжёлой каменной крышкой с барельефом императора, его именем и победами, высеченными на ней.

И так закончился очередной день.

«Что новый день готовит мне?» – мелькнуло у нового императора.

* * *

Прошла всего неделя со дня похорон Юстиниана, возведения на трон Юстина и Элии. А Юстин уже заметил, что супруга начала не то уставать от суеты, дел императрицы, которые она обязана была исполнять теперь, скорее же стала скучать от них. Первые дни борьбы за трон возбуждали. Теперь же возбуждение ушло, и стала наползать серость будничной жизни во дворце.

Он заглянул к ней, на её половину дворцовых палат, чтобы договориться о делах текущих, когда они должны были появляться вместе.

– Элия, ты ещё не устала от этих торжественных приёмов?.. Предстоит приём послов, варварских к тому же!.. Они ждут нашей аудиенции! Ты не забыла, что мой двоюродный братец пропустил через границу на Истре аварских послов перед кончиной нашего дядюшки?..

– Я помню об этом! – ответила Элия. – И когда же мы примем их?

– Ну, давай не тянуть, не откладывать надолго!..

– Если ты, дорогой, не против, то назначай на завтра!..

Он согласился с этим.

– Хорошо, я прикажу логофету[129] и силенциарию подготовить всё для приёма посланников кагана Баяна!..

После полудня на следующий день он прошёл с логофетом и придворными в камеру перед храмом Феодора, где хранилось императорское одеяние. Там слуги облачили его в плащ, обшитый золотой каймой, возложили на него, для большей торжественности, корону. Элию же облачили служанки тоже в императорские одежды в её палате. И она вышла к нему навстречу, чтобы идти с ним и придворными в палату Хрисотриклин.

Пройдя туда, они воссели в кресла на троне. Чины, патриции и сенаторы, пройдя вслед за ними в палату, встали рядом с троном.

Юстин подал знак логофету, и тот, стоявший наготове у двери, махнул рукой преторианцам, те же распахнули дверь настежь.

В палату вошли аварские послы вслед за сопровождавшими их преторианцами.

Логофет, пройдя к трону, встал впереди послов и объявил их:

– К тебе, великому императору, пожаловали послы от кагана Баяна!

Он сделал знак послам, и те опустились на колени перед троном императора.

– Встаньте! – велел им Юстин. – И скажите, с чем явились к нам!

Толмач перевёл его слова послам.

Всё те же длинные волосы, заплетённые в косы и затянутые накосниками в пучки. Обветренные скуластые лица желтоватого цвета, чёрные глаза блестели в узких щёлочках, тая в себе что-то подозрительно знакомое…

Старший из послов, шагнув вперёд, ближе к трону, остановился. Плотный и округлый, он ударил себя в грудь кулаком.

– Таргитий! – представился он так своеобразно. – Дозволь говорить, великий император!..

– Говори! – эхом откликнулся Юстин.

– Государь! Мы пришли за подарками. Их выдавал нам твой покойный отец! И ожидаем от тебя, что ты не переменил того, что постановил и давал он! За это мы обещаем не нападать на ромейские владения!.. Хотя и имели на то возможность! – прозвучало из уст посла с явной угрозой. – Но мы сделали ещё и более того: мы истребили те соседние племена, постоянно разоряющие Фракию! И теперь они страшатся силы аваров, друзей римлян! За это ты будешь давать нам больше, чем твой отец!.. И невозможно нашему кагану Баяну быть в дружбе с тобой, пока не будут выданы ему те подарки!..

Речь посла удивила и в то же время разозлила Юстина. Такой наглости он не ожидал от варваров. Они одновременно клянчили, затем угрожали разрывом дружбы при неисполнении их просьбы.

Сжав зубы, сдерживая себя, чтобы не сорваться, он заговорил, намереваясь поставить этих степных попрошаек и грабителей на место.

– Вы предъявляете высокомерные требования и вместе с тем просите!.. Я дам вам более, чем отец мой: заставлю вас прийти в себя!.. Удалитесь отсюда немедленно! – вскинув руку, показал он послам на дверь. – И будьте благодарны за то, что остались в живых!.. Я никогда не буду нуждаться в вашем союзе! Вы ничего не получите от нас, кроме того, что мы дадим вам в награду за службу!..

Послы в страхе покинули дворец. И вскоре они уехали из Византии.

* * *

– Послушай, дорогой, что мы будем делать с твоим двоюродным братом Юстином, сыном Германа? – завела как-то об этом речь Элия, когда он пришёл к ней в её палаты, чтобы справиться о здоровье.

Она заметила, что её муж, весь поглощённый торжествами восшествия на престол, делами с персами, с тем же Хосровом, послами кагана Баяна и ещё многими мелкими обязанностями как император, совсем забыл о том, что двоюродный брат навис над всем этим, как подвешенный меч, который рано или поздно сорвётся, упадёт им на голову.

– А что Юстин?.. Что Юстин? – повторил он, глядя на супругу. – Он далеко отсюда, нам не мешает и ничем не грозит!..

– Вот и давай пошлём его куда-нибудь в дальние края! В тот же Египет на пост префекта августала!..

Юстин некоторое время смотрел молча на Элию, раздумывая, почему бы это она завела разговор о его двоюродном брате.

– Хорошо! – согласился он с ней. – Я отдам распоряжение о вызове его сюда, в столицу!..

И Юстин, сын Германа, прибыл в столицу по вызову нового императора.

Тот встретил его во дворце с распростёртыми объятиями. Он обнял его, зашагал вместе с ним в обнимку по громадной палате Хрисотриклина, стал расспрашивать о положении на Истре, об аварах, других варварских племенах, о славянах. Их набегах на приграничные районы Фракии, которые охранял Юстин, хвалил за сообразительность и мужество, образцовую организацию защиты границы, за командование легионами и фемами[130].

– Элия тоже хочет видеть тебя!.. Сегодня же будешь у нас на обеде! Приглашены все патриции! Они тоже будут рады приветствовать тебя, их сотоварища!.. Обязательно приходи!..

Договорившись с ним о встрече, он отпустил его домой.

Юстин, вернувшись к себе домой, встретил там большую группу подчинённых ему офицеров, приехавших с ним вместе с Истра. Это были молодые офицеры, преданные ему, вместе с ним побывавшие во многих сражениях и опасных местах на неспокойной границе, тревожной, частых набегах варваров.

Они собрались у него, в одной из его палат Большого дворца ещё его отца Германа. Сейчас же наполненного разными жильцами.

Его товарищи принесли вино. И они загуляли так, что он забыл про обещание явиться на ужин к императору. Вспомнил об этом только тогда, когда было уже поздно куда-либо спешить.

Когда он появился на следующий день снова во дворце, император слегка пожурил его за то, что не явился на обед во дворец, куда были приглашены многие знатные персоны Византийской империи.

Они, император и Юстин, сын Германа, снова поговорили о делах, политиках и военных империи и окружающих её государств, народов и варварских кочевниках.

В конце концов они о чём-то сильно заспорили и разошлись недовольные друг на друга.

На следующий день состоялось примирение. И Юстин даже обедал у императора, своего двоюродного брата, который пригласил на обед и Элию.

Казалось, что между ними установились снова дружеские отношения.

Но через несколько дней с императором что-то случилось. В присутствии Юстина он обругал за что-то свою супругу Элию. И та, в слезах, ушла к себе на женскую половину дворца.

Вскоре состоялось примирение между супругами. И снова они пригласили Юстина на очередной обед. Он прошёл в изысканной благородной обстановке. Провожая после обеда Юстина, император обнял его, извинился за прошлые обиды.

– Они же никчёмные! – с пафосом вырвалось у него. – Не принимай близко к сердцу!..

Он проводил его до выхода из дворца, похлопал дружески по плечу, отвернулся и пошёл к себе во дворец.

* * *

Прошёл месяц, два, три… Юстин, сын Германа, успокоился насчёт того, что его предупреждали его боевые товарищи: быть осторожным при общении с новым императором.

Спокойнее стал вести себя и император.

Как-то раз он пригласил Юстина во дворец, но не на обед, а к себе в рабочий кабинет.

– Тебе придётся ехать в Александрию, в Египет! – начал император. – Там освободился пост префекта августала!.. Умер патриций Феоктист! Заменить его некому, кроме тебя! Ты уже знаешь Египет! Твой отец управлял в Африке. Тогда с ним был и ты… Я уверен, что ты справишься!.. Это место намного спокойнее, чем на Истре!.. С Богом! Удачи!..

Юстин хотел было возразить ему против такого назначения, но император не стал даже слушать его.

Они простились. Вскоре Юстин отбыл в Египет. С собой он взял только одного особо преданного ему офицера Леона, с которым был в дружеских отношениях.

В Александрии он занял апартаменты прежнего префекта августала в центре города, но в довольно тихом и зелёном его уголке. Сразу же он включился в новую для себя деятельность, чтобы быстрее освоиться со своими обязанностями.

Леон помогал ему как мог. Они ещё сильнее сдружились, несмотря на разницу в возрасте и положении при дворе императора.

Чтобы не утратить навыки фехтования мечами в ближнем бою и не одряхлеть на дворцовой службе, они частенько тренировались на мечах. И он стал доверять ему, поставил его во главе своих телохранителей. Леон спал всегда в соседней комнате, положив рядом с собой меч, тот всегда был у него под рукой. Юстин же свой меч вешал на стенку так, чтобы можно было дотянуться до него рукой… И так, защитив себя на всякий случай, он спокойно засыпал до утра.

В одну из таких обычных ночей он проснулся от сильного грохота и громких криков… Не понимая, что происходит, он вскочил с постели, сдернул со стены меч, выскочил за дверь комнаты.

Там же шла жестокая драка… Леон отбивался от двоих громадных бойцов, ловко владевших мечами… Вот один из них достал мечом Леона… Рука у Леона бессильно опустилась, он выронил меч… И тут же другой грабитель вонзил ему меч в грудь… Леон упал… Те же налётчики кинулись к Юстину.

Тот встретил их с мечом в дверях… Удар, ещё удар… Меч вылетел из его руки, выбитый неимоверной силой одного из громил… Другой же громила довершил своё кровавое дело…

Налётчики отрубили его голову, сунули в мешок, выбежали из дворца префекта августала и скрылись в темноте жаркой южной ночи.

Через две недели странного вида человек, старый и седой, в длинной и грязной хламиде и колпаке, подошёл к входному портику дворца императора в Константинополе, к схолариям, стоявшим на охране. Он положил на ступеньки портика завязанный небольшой мешок, с чем-то круглым в нём.

– Передайте это лично императору Юстину, – сказал странник, поклонился и ушёл.

Мешок принесли императору. А тот велел одному из придворных служителей развязать его.

Когда тот развязал мешок, из него выкатилась отрубленная голова Юстина, сына Германа… Уже почерневшая… Закрытые глаза, крепко сжатые губы, спокойное выражение всех черт лица подчёркивали, что он встретил свой конец жизни, не осознавая его…

Император попросил всех удалиться из кабинета.

Все вышли. Тогда он пригласил Элию. Та явилась сразу же, не понимая, зачем такая спешка. Когда она вошла в его кабинет, то увидела на его столе голову Юстина, сына Германа.

Какое-то время она равнодушно взирала на отрубленную голову, затем её лицо озарила слабая улыбка, улыбка радости, удовлетворения и мстительности… Теперь ей и ему ничего не угрожало наслаждаться жизнью и страхом людей, с трепетом взиравших на них, на императора и императрицу.

* * *

С кончиной императора Юстиниана произошли важные события и в церковной среде, помимо государственных и военных.

Когда немного схлынули дела после воцарения, Юстин официально принял во дворце патриарха Александрийского Феодосия.

Новый император побеседовал с патриархом, высказался о церковном мире. Он приказал обеим сторонам, православным и монофизитам, собраться на Патриаршем дворе.

– Исследовать истину, из-за которой спор между ними длится уже полвека! – обозначил он тему собора.

Феодосий, уже в преклонном возрасте, опустил голову, не стал противоречить императору. Казалось, поникла даже седая редкая старческая борода, резко обозначились на лице крупные морщины от аскетического воздержания.

Заметив это, Юстин сменил тон, заговорил мягко, чтобы не доводить патриарха до обморока.

Феодосий выслушал его, помолчал, затем согласился с ним, обещал собрать православных и монофизитских епископов для обсуждения вопроса соединения в унию, будет просить их, чтобы они пошли на это.

Юстин отпустил его, пожелав успеха в этом деле.

Феодосий ушёл из дворца, мало надеясь устранить противоречия православных и монофизитов, зная православных епископов, их неимоверную стойкость на позициях Халкидонского собора и такую же стойкость против положений этого собора монофизитов.

Он собрал православных и монофизитских епископов, переговоры начались под его началом. Диспуты продолжались восемь месяцев, но не имели никаких результатов.

Патриарх Феодосий умер, переговоры остановились.

После смерти Феодосия епископ Иаков вызвал к себе на Патриарший двор, где он устроился, Иоанна Эфесского.

Без лишних слов он поручил ему управление и православными, и монофизитами в столице.

– Это близкое для тебя дело, хорошо знакомое… Ты управляешь им как заместитель покойного патриарха Анфима… Да ещё и при жизни у Феодосия… Так что продолжай на благо церкви.

Так Иоанн стал управлять всеми делами всех общин верующих в столице и в малоазийских провинциях. В основном это были хозяйственные дела.

Старец Иаков жил постоянно на Востоке и всё больше и больше терял интерес к западному монофизитству. Перед отъездом на Восток он имел тайную аудиенцию у Элии Софии по вопросу об унии. И ей же он рекомендовал Иоанна, для передачи ему этого дела.

Императрица тотчас же вызвала Иоанна во дворец и в присутствии старца приказала ему позаботиться о мире в церкви.

– Отче Иоанн, на вас возлагается ответственность, как на доверенного императора, за приведение к миру синодитов[131] с монофизитами, с заключением между ними соглашения об унии…

Его, Иоанна, сейчас не спрашивали, как он относится к этому поручению. Это было его обязанностью как церковного служителя. Ему поручили и отпустили.

Из дворца он вернулся в «сирийский монастырь», настоятелем которого он стал после смерти своего друга, «сына Завета», отшельника Мары. В монастыре теперь жил и Кашиш. После того как его поставил Иаков епископом на кафедре острова Хиос, он, пробыв там с год, переселился к Иоанну в Асию, в город Эфес. Он был серьёзно болен, не мог исполнять службу в полной мере. Его съедала чахотка, подхватил в Риме. В Эфесе с Иоанном он жил с год. Затем они уехали в Константинополь. И Кашиш жил теперь в «монастыре сирийцев».

Иоанн прошёл к нему в келью, рассказал о поручении императрицы и что простился со старцем Иаковом, тот отправился к себе в Египет.

Кашиш молча выслушал его. Затем он заговорил слабым голосом, хрипловатым, как засыпающий, делая остановки между высказываниями. Было заметно, что это ему тяжело.

– Сейчас монофизиты стоят ближе к престолу, чем диофизиты… И всё потому, что, как ходят слухи, новый император – тайный монофизит… При жизни императора Юстиниана все знали, что Элия избегала общения с синодитами, принимала причащение у монофизитского священника Андрея, тот оставлял часть Святых Даров в её доме. Ходили слухи, что это для её мужа, куропалата… И только из желания угодить дяде и получить от него звание цезаря Юстин и Элия стали общаться с синодитами…

Он остановился передохнуть.

– На самом же деле Юстин равнодушен к религии, – заключил он. – Не надо обольщаться: ему всё равно, что монофизиты, что диофизиты… Он узкий практик, в отличие от своего дяди…

Иоанн согласно покивал головой. Об этом он тоже догадывался, хорошо зная покойного императора, так как часто получал от него поручения. Юстина же, когда тот был куропалатом, он тоже знал хорошо, бывая во дворце, поневоле имел с ним общение.

Пожелав Кашишу крепиться, он попрощался с ним и ушёл к себе в келью.

Кашиша он посещал каждый день, тот угасал прямо на глазах.

И однажды ночью его разбудил инок, прибежавший от Кашиша, и передал, что тот умирает и хочет его видеть. Иоанн прибежал к нему в келью.

– Давай прощаться… Слов не надо: все там будем, – прошептал Кашиш.

Он закрыл глаза.

Иоанн взял его руку, тот слабо отозвался на это пожатие…

* * *

Юстин проснулся поздно, с головной болью, раздражённый и весь, казалось, разбитый. И всё это после вчерашней попойки с зятем Бадуарием и ещё двумя орхонтами из его же войска… Затем, когда те ушли от него, он велел своему слуге позвать наложницу Кэтрин. Когда та пришла, он уже спал, сморённый огромным количеством выпитого вина. Кэтрин легла рядом с ним, полагая, что она будет нужна ему, когда он проспится: так обычно бывало всегда…

Утром он встал, приласкал Кэтрин, умылся из кувшина, который всегда подавал ему слуга в спальне. Затем он потащился в зал, к столу, уже накрытому. Позавтракав и почувствовав снова ожившее своё уже и так изношенное тело, он прошёл на женскую половину к Элии, собираясь переговорить с ней о делах, которые накопились и требовали решения.

Элия вышла к нему из своей спальни в палату, в которой они обычно встречались для беседы. В лёгком прозрачном шёлковом платье для домашних прогулок, она была свежа и прекрасно выглядела после отдыха ночью… В такие минуты она нравилась ему…

– Кунимунд, царь гепидов, просит о помощи против короля лангобардов Альбоина, – начал он объяснять ей дело, которое привело его к ней. – Альбоин похитил его дочь Розамунду… Оскорблённый Кунимунд пошёл на него войной и был разбит Альбоином!.. И тот и другой наши союзники!.. Кунимунд, если мы подадим ему помощь, обещает уступить нам город Сирмий!.. И я уже дал указание нашему зятю Бадуарию собрать войска в Скифии и Мизии, затем идти на помощь гепидам!.. Как ты считаешь: правильно ли я поступил, встав на сторону одного из наших союзников против другого! – посмотрел он на неё.

Элия на некоторое время задумалась.

– Альбоин мог официально просить соседа, того же Кунимунда, о браке с его дочерью! А так он увёл её воровством!.. Воровство же должно наказываться! Независимо от того, кто его совершил: король или простой гражданин!..

Она ещё сказала что-то, что его уже не интересовало. Она сказала главное, она поддержала его решение.

И он ушёл от неё на свою половину дворца, чтобы подготовиться к совету с государственными чинами.

Бадуарий же, получив его указание, отбыл в Мизию. Вскоре он сообщил о готовности выступить против Альбоина.

Альбоин запаниковал, узнав о намерении имперских войск поддержать Кунимунда, стал уговаривать Кунимунда не начинать войны, обещал жениться на Розамунде… Но всё было напрасно. Война началась, счастье теперь оказалось на стороне гепидов. Но Кунимунд, выиграв войну, забыл своё обещание передать императору город Сирмий…

Раздосадованный Юстин в гневе вскричал:

– Я не поверю больше ни одному слову этого проходимца!

Элия остановила его:

– Не надо явно показывать этого!.. Когда он снова обратится за помощью, а он обязательно будет просить её, то не отказывай ему… Но найди предлог откладывать и откладывать эту помощь!..

Юстин согласился с таким хитрым ходом. И лишний раз убедился в изворотливости своей супруги.

Альбоин же срочно послал своих людей к кагану Баяну с предложением союза против гепидов.

Баян согласился на союз с лангобардами.

– При условии! – лукаво улыбнулся каган посланникам короля Альбоина. – Если одолеете гепидов, то уступите нам половину добычи и всю землю гепидов!..

Он сделал вид, что задумался над тем, что бы ещё содрать с лангобардов, оказавшихся сейчас в тяжёлом положении.

– Ваш король немедля должен выдать мне десятую долю всех находящихся у вас четвероногих!.. Коров, коней, быков, баранов!..

Послы согласились на всё.

Король гепидов Кунимунд запаниковал, когда ему донесли, что в Нижнюю Паннонию, в землю гепидов, в его землю, с двух сторон вступили враги: лангобарды и авары…

И он тотчас же направил своих послов в Константинополь, к императору Юстину.

– Государь, помоги гепидам! Так просит наш король Кунимунд! – взмолились послы, упав на колени перед Юстином, когда были допущены к нему. – Он обещает уступить сейчас же Сирмий и всю землю, что находится по эту сторону реки Дравы!..

– Встаньте! – попросил их ласковым голосом Юстин.

Он доброжелательно улыбнулся им:

– Мы окажем помощь вам, вашему королю!.. Но сейчас наши военные силы рассредоточены в разных местах: в Сирии, в Киликии и Фригии!.. Но я немедленно отдам распоряжение собрать их и послать на помощь Кунимунду!..

Послы гепидов уехали к своему королю, уверенные, что помощь империи вот-вот подойдёт.

Вскоре к императору прибыло и посольство лангобардов, посланное королём Альбоином.

И они тоже предстали перед Юстином.

– Король Кунимунд уже обещал вашей милости отдать Сирмий! И не сдержал своего обещания! – стали они обвинять гепидов в неблагодарности к ромеям. – Поэтому лучше заключить союз с нашим королём Альбоином, который держит своё слово!..

Но события в Паннонии разворачивались стремительно. Авары разоряли земли гепидов, убивали, угоняли в плен женщин и детей, грабили селения, поджигали их.

Одновременно армия Альбоина, столкнувшись на поле боя с гепидами, сокрушила их. Кровопролитная упорная битва завершилась разгромом гепидов. Сам Кунимунд, сражаясь в первых рядах среди своих воинов, был убит.

* * *

Летом 568 года, на третьем году своего правления, Юстин II вызвал в столицу Зимарха, родом киликийца[132], полководца восточных городов.

И Зимарх, как исполнительный военный, вскоре предстал перед ним, явившись в императорский дворец.

– Государь, по твоему вызову явился тотчас, как только получил твой указ! – отрапортовал он. – Жду дальнейших распоряжений!

Подтянутый и серьёзный, неглупый и привлекательный, с густыми черными бровями, которые сразу выдавали в нём восточного сына, выдержанного, но и ветреного в то же время.

– Я вызвал-то тебя из-за чего! – с расстановкой начал Юстин. – Тут прибыло к нам посольство тукю с мирным предложением и военным союзом! Мы обсудили это на совете и приняли решение заключить мирный договор с их каганом Истеми!.. И тебе предстоит отправиться к нему, чтобы утвердить этот договор клятвой и вручить подарки!..

Он помолчал, что-то вспоминая…

– Ах, чуть не забыл, тебя же надо познакомить с послами и с их главой Маниахом!.. Добираться до их кагана полгода, не меньше! Поэтому советую подружиться с тем же Маниахом: дорогу сократишь, друга приобретёшь!.. Завтра я представлю тебя их посольству!..

На этом он закончил приём Зимарха. И тот ушёл на свой двор, тут же, в столице.

На следующий день Зимарх снова явился во дворец. Там, в палате Хрисотриклин, уже были послы от кагана Истеми.

Глава посольства Маниах рассказал Юстину, с чем было вызвано это посольство сюда, в империю.

– Государь, я родом из Согдианы. Сначала мы были под властью эфталитов. Когда же Согдиану завоевали тукю, то мы стали их подданными… И я обратился к кагану Истеми, чтобы он дал разрешение для торговли шёлком с Персией. Каган был не против и отправил меня с посольством в Персию, к шаху Хозрою, просить о разрешении торговать нашим купцам шёлком у них… Но шах Хозрой не хотел пускать в свою страну купцов из Согда, и он отложил своё решение. И всякий раз, как мы являлись к нему с нашей просьбой, он всё откладывал и откладывал своё последнее слово… Затем он собрал своих советников, и один из предавшихся персам эфталитов посоветовал ему купить у нас привезённый шёлк и сжечь его… Он так и сделал, а нам сказал: «Я не хочу обижать вас, но и употреблять ваш шёлк тоже!»… И мы уехали от него к себе, в Согдиану, донесли обо всём кагану Истеми… Тот вскоре отправил второе посольство к персам с дружеским предложением заключить мирный союз. Но персидские сановники убедили шаха Хосроя, что с тукю не стоит дружить, поскольку скифское племя коварно и изменчиво. И посоветовали ему отравить посольство ядом… И все посольские лишились жизни, кроме троих… Персы же распространили слух, что тукю, мол, не выдержали жары, так как живут в стране, где холодно… Каган Истеми не поверил этому. Я же предложил ему установить дружеские отношения с Византийской империей и шёлк отправлять туда. Там он ценится, широко используется… Вот так мы и попали сюда, к вашему величеству!..

Маниах поклонился императору.

Юстин стал расспрашивать его об эфталитах: как они живут, в городах или селениях, об аварах…

Маниах сообщил, что авары, двадцать тысяч кибиток, бежали от тукю на заход солнца и объявились вот здесь, вблизи Византийской империи.

– И каган Истеми предлагает тебе, государь, заключить мир и союз с тукю! – сказал Маниах самое важное. – И он просил передать тебе, что твои враги – его враги! И он готов воевать с неприятелями Византийской империи!..

Он вскинул вверх руки, за ним то же сделали его посольские.

– И я клянусь и призываю в свидетели высшие силы, что мои слова правда! И пусть покарает Бог меня, весь мой народ и кагана Истеми, если окажемся мы не верными клятве и слова наши будут лживыми!..

Затем он поднёс письма и подарки от кагана императору, которые принял один из помощников магистра оффиций.

– А теперь комит дворцового имущества покажет вам, как выводят у нас шелковичных гусениц и получают шёлк! – сказал Юстин в конце приёма послам.

Маниах удивился, недоверчиво посмотрел на императора.

Юстин усмехнулся, довольный, что сюрприз произвёл впечатление на послов тукю.

– Да, да! Мы тоже производим шёлк у себя! Но это не скажется на вашей торговле шёлком в нашей империи, поскольку шёлк у нас ходовой товар и его всегда можно продать!.. Мы же будем рады приезду ваших купцов!..

Комит, ведавший дворцовым имуществом, пригласил послов следовать за собой, повёл их в мастерские по выведению шелковичных гусениц и изготовлению шёлковых тканей.

В этот же день, после приёма послов кагана, Юстин встретился с Зимархом и велел ему готовиться идти с посольством к кагану Истеми.

* * *

В начале августа 568 года Зимарх отправился из Византии вместе с Маниахом и его многочисленным посольством. В посольстве же его, Зимарха, было больше сотни разных работников: повара, конюхи, два кузнеца, носильщики, служители, ведающие провиантом, и слуги, которые ставили на ночь палатки, утром же снимали их, да ещё три десятка преторианцев для охраны от разбойничьих шаек, шаливших на дальних дорогах, грабивших купцов и посольских.

Посольство Маниаха было не меньше, все на лошадях, ещё столько же было навьюченных лошадей, да и про запас имелись.

До Трапезунда они добрались хорошей конной дорогой по берегу Понта Эвксинского. Затем в Трапезунде они погрузились на суда, дошли до города Фасис[133], что стоит на реке Фасис. Обойдя стороной землю Лазику, в которой располагался гарнизон персов, они перешли Кавказ по Дарьяльскому ущелью, называемому ещё «Аланские ворота». В степях севернее Кавказа они благополучно, незаметно для аланов, миновали их землю. И только через три месяца вышли они в кочевья аваров, к реке Итиль, на места, где можно было переправиться через неё с табуном коней. От реки Итиль до реки Даих[134] ехали степями пять дней. Уже наступил октябрь, трава посохла, степь обширная, глаза нигде и ни на чём не могут зацепиться…

Иногда появлялся на горизонте какой-нибудь разъезд аварских всадников. Завидев же издали знакомых для них по одежде тукю, они разворачивались и быстро уносились куда-то по степному простору, опасаясь встречи с ещё недавними своими властителями.

Минула ещё неделя, прежде чем они достигли реки Иха[135]. Переправившись на левый её берег, они дали лошадям отдохнуть, перековали их. И на следующий день снова пустились в путь, придерживаясь на юго-восток… Вышли к огромному озеру[136].

– Оксианское озеро! – сообщил Маниах Зимарху. – В него впадают две крупные реки – Оксус и Яксарт!..[137]

Они обогнули это озеро за неделю, всё по пескам и по пескам, держась всё время на юг и на юг, вышли к болотистым местам, где река Оксус, впадая в то огромное озеро, разбивается на сотни рукавов по низменности, сплошь заболоченной. Миновав эти места, они вышли к городу Ургенч. Там они отдохнули, затем поехали на северо-восток и через неделю хода по пустыне Кызылкум вышли к реке Яксарт, переправились через неё и двинулись на восток по сухим степным просторам уже зимней поры, с ветром, студёным и резким. Ночевали в юртах, когда попадался на пути аул. Хозяева не отказывали гостям с ночёвкой…

И вот наконец-то Маниах возблагодарил богов за благополучную дорогу, ступил ногой на свою землю.

– Дома! – широко улыбнулся он Зимарху. – Тут недалеко и Мараканда![138] – показал он рукой в сторону юга, где была столица его родины.

Они, тукю и ромеи, вошли в какое-то маленькое селение из десятка глинобитных избушек и юрт.

Тукю ушли куда-то к своим, в юрты, а послы остановились в одной из избушек, заняв в ней крохотную комнатку. Остальные из посольства устроились в палатках, натянув их тут же рядом.

Зимарх зверски устал, люди его тоже. И он, буркнув: «Завтра поговорим… Что дальше делать!» – сразу же провалился в глубокий сон, как только голова его коснулась подушки с набитой в ней шерстью, с едким запахом какой-то скотины… Но он уже давно, в посольстве этом, смирился со всем.

Утром, выйдя из избушки, он увидел, что всё кругом покрыто снегом. Пришла по-настоящему зима.

К Зимарху подошёл Маниах.

– Теперь можно идти к кагану Истеми! – сказал он. – Собирайтесь! Путь ещё не ближний!..

Погрузив на вьючных коней поклажу, посольские сели на коней и поехали вслед за Маниахом и его людьми по какой-то долине между горных хребтов… К горе Эктаг[139], «Золотая гора», неподалёку от которой находилась столица кагана, они добрались только через две недели.

Зимарх и его посольские были немедленно вызваны к кагану.

Сопровождавшие их телохранители кагана, его преданные фули, по-монгольски «волки», провели Зимарха и его спутников к шатру кагана.

Зимарх, вступив в большой роскошный шатёр, увидел сразу же кагана на золотом кресле, чем-то напоминающем трон. Приглядевшись, он заметил, что трон был на колесах…

Он поднял руку, приложил её к груди, поклонился кагану. Затем он кивнул своим спутникам, и те положили перед троном дары кагану. Их тут же приняли служители кагана, отнесли от трона в сторонку.

В юрте, несмотря на её большие размеры, было тепло.

Зимарх заметил три очага из железных прутьев, искусно сделанных так, что дым от них выходил по трубам через крышу юрты.

– Наш великий император желает тебе, государю стольких народов, всяческих благ и рассчитывает на дружбу с тобой! – начал он свою речь. – Он признателен тебе за руку дружбы, которую ты протянул ему! И пусть эта дружба будет крепкой на зависть всем твоим врагам и его!..

Толмач перевёл его слова кагану.

Речь кагана также была наполнена пожеланиями всяких благ императору.

Затем посольские обедали у кагана. И весь тот день они провели в том шатре из шёлковых тканей, искусно испещрённых разными красками.

Каган угощал посольских и вином.

– Это не то вино, какое у вас выжимают из винограда, – стал объяснять он Зимарху. – Виноград не растёт на здешних землях! Вино же делают из кумыса… Да ещё из ягод, чем обильна наша земля…

После этого дня, проведённого в шатре кагана, Зимарх и его спутники, покинув шатёр кагана уже поздно вечером, когда стало темнеть, ушли в юрты, которые им выделил каган.

Утром каган снова пригласил их к себе в гости. Но теперь это был другой шатёр, обитый также шёлковыми покровами. В этом шатре, просторном, светлом и высоком, на полках стояли идолы, языческие божки, из дерева и глины, красочно расписанные, как живые, маленькие и большие. И тут же, по стенам юрты, стояли знамёна с золотой волчьей головой, явно напоминая о происхождении племени тукю. На одной из полок стояло чучело головы волка с оскаленной пастью. Застывшие в предсмертной агонии глаза хищника отражали насыщенные злобой последние его мгновения.

Каган, сидевший на ложе, которое также было из золота, уловил взгляд Зимарха, брошенный на хищника.

– Он очень умный! – сказал он уважительно о волке. – Всё носом знает!..

Он перевёл взгляд на своих телохранителей – фули, волков.

– Они как волки, лютые, безжалостные… Отбираем с детства таких…

В этот день они опять провели за столом, обсуждая за вином дела, интересующие обе стороны.

На следующий день каган принимал их в комнате, потолок которой поддерживали деревянные столбы, покрытые золотом. Посольских усадили на вызолоченное ложе с четырьмя золотыми павлинами по бокам. Перед комнатой же, на большом пространстве, рядами были расставлены телеги, на них было множество серебряных блюд и корзин, странные невиданные фигурки зверей из серебра в позах яростной борьбы, другие же с подогнутыми в летучем галопе ногами…

«Вот в этом и состоит роскошь кагана тукю!» – мелькнуло иронически у Зимарха.

– Вам, послам, у меня есть предложение, – обратился каган в этот день приёма не по теме посольства. – Я собираюсь в поход на персов! И желаю, чтобы ты, Зимарх, вместе с несколькими твоими спутниками последовал со мной в поход!.. Другие же твои служители вернулись бы в землю холиатов[140] и там ждали твоего возвращения.

В конце этого приёма каган одарил подарками посольских и отпустил их.

Зимарху же он подарил пленницу.

– Она из народа херхисов![141] – лукаво усмехнулся он.

* * *

Армия тукю, Зимарх определил её в двадцать тысяч всадников, вышла из ставки кагана и двинулась по горным долинам в западном направлении. Всадники все в доспехах, кольчугах и шлемах, повседневном одеянии, колчаны наполнены стрелами… «Да, грозная сила», – мелькнуло у него, подметившего в этом походе, что конница тукю, не имея устойчивого боевого порядка, быстро рассыпается по знаку тысяцких и отступает при опасности и так же быстро собирается в один кулак, когда нужно нанести неожиданный удар противнику… А на ночь она останавливается там, где есть вода и трава для овец и лошадей, их живого – движущегося вместе с ними военного провианта…

Он ехал на коне рядом с каганом, который не отпускал его от себя. Его же спутники, которых разрешил взять каган, ехали позади советников кагана и его телохранителей.

– По пути к нам присоединятся ещё три тумена[142], – развлекая посла от скуки, объяснял каган Зимарху…

Одна горная долина сменялась другой долиной. А широкая конная дорога всё вилась и вилась, и не было ей конца.

Вечером, когда армия становилась на ночлег, одёрнув для безопасности лагерь рогатками[143], а в темноту наступающей ночи уходили по дорогам конные разъезды, каган приглашал Зимарха к себе в шатёр, угощал его разными изысканными деликатесами и вином. Они говорили о делах, о кочевниках и племенах… Каган вспоминал всегда жужаней.

– Их разбойничьи набеги! – начинал ругаться он. – Они же, их Анахуань хан, презирал тукю! Моего отца считал за своего кузнеца, раба подневольного[144]! – слышал обычное Зимарх.

После очередной попойки у кагана Зимарх обычно уходил в свою палатку, которую ставили его помощники, падал на постель и засыпал до утра.

Утром же Зимарх со своими спутниками так же быстро собирались, чтобы не отстать от воинов кагана. Затем, пристроившись к их колонне, они отправлялись в дорогу. Начинался день, а с ним заботы и тревоги.

В один из походных дней, миновав горный перевал, армия вышла в верховья горной речки, берущей здесь начало.

– Талас! – показал каган на речку Зимарху. – После дождей она мутнеет…

Но сейчас вода в горной реке была кристально чистой, бирюзового цвета.

С левой же стороны реки открывался вид на хребет Таласский Алатау. А справа каньон становился всё глубже и глубже, узкий, с обрывистыми, почти отвесными стенками.

К вечеру армия вышла наконец-то из узкого ущелья. Река успокоилась, выйдя в широкую долину.

– Здесь, – показал Истеми на место, густо поросшее приречными тугайными зарослями.

И здесь была очередная стоянка армии Истеми. Он дал своим конным отрядам два дня на отдых.

На следующий день к этому месту подошёл караван верблюдов и конных, поднимаясь снизу вверх по Таласу. Их сопровождал конный разъезд тукю, перехвативший караван далеко отсюда, ещё на берегах озера, в которое впадала река Талас.

От лагеря тукю навстречу каравану поскакала большая группа воинов с сотником, остановила караван.

Старший разъезда доложил сотнику, что это послы персов, они идут к кагану Истеми, показал на группу добротно одетых всадников.

Сотник отделил послов от остальных из каравана, велел каравану оставаться на месте под присмотром разъезда, с послами же поскакал к лагерю. Там он передал их тархану, главе телохранителей кагана.

В этот же день Истеми пригласил к своему столу Зимарха и его спутников, а также персидских послов. В роскошном шатре кагана, обставленном золотыми изделиями, Зимарха и его спутников служители хана посадили на более почётное место, чем персидских послов.

Каган, восседая всё в том же золочёном своём кресле, провозгласил сначала тост за императора Юстина так, как будто не было здесь персидских послов.

– Я всегда обращался к персидскому шаху как к другу, доброму соседу, – стал он изливать свои обиды на шаха Хосроя, не обращая внимание на персов. – А он убил моих послов, перекрыл торговлю шёлком с Китаем… И многие другие обиды чинил он моим подданным… Так сколько же можно терпеть такое!..

Он замолчал, мельком прошёлся взглядом по персидским послам.

– И сейчас я вынужденно пошёл войной на него, за все обиды те! – зазвенел гневом его голос.

Он ещё долго бросал упрёки и обвинения в адрес шаха, обращаясь в основном к Зимарху и его спутникам…

Лицо же персидского посла покраснело, он сжал зубы, еле сдерживаясь, когда сидевший рядом с ним толмач переводил ему речи кагана. Наконец он не выдержал, заговорил с ответной речью к кагану, стал опровергать упрёки кагана, дерзко перебивал его, говорил много, сорвался на оскорбления…

Зимарх искоса переводил взгляды то на одного, то на другого, опасаясь, что сейчас может разыграться неприглядная сцена между послом и каганом… Это, что посол заговорил за столом, было оскорблением для кагана. Он знал, что персидский посол забыл закон молчания, соблюдаемый у них за столом…

И он облегчённо вздохнул, когда каган, резко вскинув руку, указал персам на выход и попросил удалиться из шатра.

В этот же день персидский караван ушёл обратно вниз по Таласу, провожаемый большим разъездом конников кагана.

На следующий день Истеми вызвал к себе Зимарха. В присутствии своих высших сановников, тарханов, он подписал договор о дружбе с императором.

– Я иду на персов! – сообщил он ему, отпуская его посольство. – С тобой же вместе пойдёт к императору мой посланник.

– Маниах? – спросил Зимарх.

– Нет, нет! Маниах умер!.. Пойдёт тархан Тагма, а с ним помощником сын Маниаха!..

На этом каган отпустил Зимарха.

И Зимарх направился с новым посольством тукю и со своими спутниками, их разрешил раньше взять с собой каган, к месту встречи с остальными посольскими, с которыми договорился встретиться на обратном пути. Там он и застал их, в земле холиатов.

Оставив главный город холиатов, они поехали от крепости до крепости, переправились через Оксус, прошли немалый путь и достигли уже известного им великого озера.

Отсюда Зимарх отправил гонца с письмом к императору с сообщением, что возвращается из земли тукю.

В один из дней, когда они достигли земли Алании, их заметил большой разъезд аланов, остановил.

Хмурые лица горцев, настороженные обшаривающие взгляды, гортанные грубые голоса…

Зимарх растолковал им, что они ромеи, возвращаются от кагана Истеми к себе домой в Византию, их сопровождают тукю, которых послал каган к императору в посольство.

Горцы, окружив их, повели к своему князю Сародию, в его городок, сообщив тому гонцом, кого ведут к нему.

Сародий встретил их у ворот своего городка, окружённый ближними своими дворовыми, телохранителями, большой группой воинов.

Зимарх и его посольские спешились перед воротами городка. Зимарх подошёл к Сародию, представился.

Сародий дружески приветствовал его. Когда же Зимарх указал на тукю и сказал, кто они, то Сародий, нахмурившись, отказался впускать тех в городок.

– Только если сложат они оружие! – категорически заявил он.

Его телохранители и дворовые, тоже нахмурившись, встали между тукю и Сародием.

Тукю же отказались сложить оружие.

– Тукю с младенческих лет всегда с оружием! – ответил старший из них, смерив недобрым взглядом князя.

– Ну и оставайтесь с оружием! – сказал им Сародий.

Он пригласил Зимарха и его посольских в городок и скрылся вместе с ними за стенами городка.

Тукю отошли от ворот, раскинули свои палатки, устраиваясь на ночь.

И только на третий день Зимарх уговорил тукю быть более уступчивыми. Тукю сложили оружие и были допущены в городок, приняты князем у него дома, где он угощал их, как и ромеев.

В этот день князь, довольный, что отстоял своё право гостеприимства, разговорился за столом.

– Я не советую тебе, Зимарх, и вам тоже, – обратился он к тукю, – ехать по дороге мисимиан![145] Там, вблизи Свании, персы устроили засаду! Так доносят наши лазутчики! Ждут ваше посольство!.. И лучше вам ехать по Даринской дороге[146].

Зимарх поблагодарил князя за это сообщение и совет.

Полагая обмануть персов, поджидающих их на этой дороге, он отрядил десять человек носильщиков с шёлком и послал их по дороге мисимиан. Пусть подумают, что на другой день и он сам пойдёт этой дорогой.

Носильщики пустились в путь, а Зимарх с посольскими и тукю двинулся по Даринской дороге и благополучно добрался в Апсилию[147]. И там, на берегу Понта Эвксинского, они сторговались с купцами, и те доставили их на судах до реки Фасис, оттуда уже и в Трапезунт. Из Трапезунта же дорога была хорошо известна Зимарху. Он нанял там извозчиков, и те довезли его посольских и тукю до Византии.

– Ваше величество, сообщаю, что я исполнил посольство к кагану Истеми! – доложил он императору Юстину, явившись к нему во дворец. – Каган Истеми утвердил договор о дружбе и направил со мной своих посольских! А также смею доложить, что я привёз партию шёлка: его послал каган Истеми в дар вашей милости!

* * *

После неудачной попытки взять Сирмий штурмом каган Баян пошёл на хитрости, с чего-то стал дипломатом. И он велел выпустить из заключения комита и переводчика Виталиана.

Их привели к нему в хринг, завели в его шатёр, сняли с них цепи.

– Я отправляю вас обратно к императору Юстину! – начал он объяснять им свою волю. – Я требовал от тебя, Виталиан, золото! Но тут принёс ко мне восемь сот монет Иовулид от ипарха Иллирии! Поэтому я не буду грабить во время перемирия ту же Иллирию и другие земли империи по Истру!

Сказано было это откровенно и цинично грубо.

– С вами же пойдёт к императору мой посланник Таргитий!.. И он выскажет все мои требования императору!.. Езжайте, с Богом, как говорят у вас!.. – язвительно произнёс он в напутствие пленникам, которых отпускал со своим посланником.

– Если же я не получу того, что скажет Таргитий, тогда вы сами выберете войну!..

На границе, по Истру, магистр Вон задержал это посольство настолько, чтобы оформить им документы на проезд до столицы, сообщив императору об этом срочным гонцом.

И Таргитий с посольскими, и Виталиан беспрепятственно прибыли в Константинополь.

Юстин сразу же принял их, когда ему доложили об этом. Он сидел на троне в большой палате Хрисотриклина, в которой обычно принимал послов.

Когда двери палаты раскрылись, то первым вошёл логофет с жезлом, украшенным флагом империи, за ним вошёл Таргитий и два его помощника.

Логофет прошёл вперёд, остановился в трёх шагах от трона. Стукнув три раза жезлом о кафельный пол, он громко объявил посольство аваров.

– Ваше величество, к вашей милости от кагана Баяна посланник Таргитий! – прозвучало громко в палате, заполненной придворными и чиновниками государства.

Он отступил в сторону, давая возможность представиться посланнику и высказать цель своего визита.

Таргитий шагнул к трону и, как опытный дипломат, сначала представился, затем заговорил о требованиях кагана.

– Государь, я послан к тебе каганом Баяном! – полилась льстивая речь из его уст. – При хорошем расположении между тобой, государь, и каганом ты дашь ему должную награду!.. Я разумею город Сирмий и деньги, которые ежегодно давал Юстиниан кутригурам и утигурам, так как в настоящее время этими народами владеет Баян!..

Он закончил говорить, отступил шаг назад от трона.

Лёгкая снисходительная усмешка скривила губы Юстина.

– Таргитий, ты явился сюда не как посланник, а с тем, чтобы показать, какие вы есть, авары, на самом деле!.. Предадим ли мы Сирмий варварам?.. Мы не перестанем поражать и покорять варваров, пока они нагло ведут себя! Для ромеев война будет полезнее мира! Быть друзьями аваров, пришельцев и кочевников, тягостнее, чем враждовать с ними, притом их дружба коварная!..

Когда толмач перевёл его речь Таргитию, тот стушевался, не ожидая такую резкую и угрожающую отповедь своим претензиям.

– Я отпускаю тебя до твоего господина, кагана Баяна! Передай ему то, что я сказал!..

Логофет поднял вверх жезл, затем указал на дверь посланникам, направился впереди них к дверям.

Юстин же, когда Таргитий и его помощники вышли из палаты, велел магистру оффиций послать строгий выговор полководцу Вону за то, что он отправил это посольство в Константинополь с такими наглыми требованиями.

– Да ещё пошлите ему мой указ, чтобы он принялся за дело, а не болтал! Приказываю подготовить всё военное оружие, зная, что немедленно начнётся война с аварами!..

Посольство аваров покинуло дворец императора и вскоре отбыло обратно к себе, в Паннонию.

* * *

Весной же, в мае месяце 570 года, от аваров опять прибыло в Константинополь посольство. Требования оказались всё те же.

Юстин равнодушно выслушал посланника кагана, не стал ничего даже возражать на его речи, а просто отправил его обратно к Баяну.

Вскоре снова прибыло посольство от кагана. Теперь его возглавил военачальник кагана Апсих.

– Видимо, Баян надеется, что Апсих добьётся своего! – сообщил Юстин своим чиновникам, принимая этого военачальника, уже известного ему по донесениям Тиберия с границы на Истре, который отзывался о нём как об умном и опасном противнике.

Апсиху действительно удалось уладить все недоразумения между каганом и императором.

И после двух лет переговоров с послами в Константинополе был заключён мир, подписано соглашение. Посланники кагана Баяна окрылёнными возвращались к себе на родину, за Истр… Бесконечная песня полилась из уст даже самого Апсиха… Еду степью, что вижу, то пою!..

На Истр авары вернулись навеселе, с подарками от императора, закупили ещё кое-что на базарах и в магазинах Константинополя, в том же Ламповом доме.

Магистр Вон, охранявший переправы на Истре, уже ожидал их, чтобы перебросить на левый берег реки, в их родные края, в Паннонию.

– Ну, будь здоров, Апсих! – пожал он на прощание руку удачливому переговорщику. – Живите мирно! Не допускай своих на наш берег: грабить, разорять селения!.. Тогда и жить будем в дружбе!..

Он дал команду переправить посланников на судах через Истр.

Авары погрузились на суда с лошадьми, скотом и дарами. Отчалили, переплыли реку, выгрузились благополучно на другом берегу и вскоре скрылись в лесу.

Магистр облегчённо вздохнул, сел на коня и поехал в крепость, думая, что теперь, хотя бы на какое-то время, на год-два, а может быть и больше, на Истре станет спокойно.

В крепости, уже дома, он разоблачился от доспехов, сходил в баню, смыл грязь и пот последних напряжённых дней на границе. Вечером у него собрались архонты, командиры отрядов фемов, расквартированных здесь, вблизи крепости Сирмия.

На столе появилось вино, закуска, мясо, сыр, фрукты… Заснул он в тот день поздно, когда все его подчинённые разошлись по своим домам, пьяными, весёлыми и беспечными.

Наутро с переправы на Истре прискакал на взмыленном коне со сторожевого поста легионер.

– Открывай, открывай! – заорал он у ворот на охранников.

Ему открыли ворота. Он подлетел на коне к дому магистра, скатился с коня, заскочил в дом.

– Аварских посланников ограбили скамары[148]! – выпалил он. – Подстерегли в засаде, напали, отняли коней, весь обоз и серебро!..

– Ах, сволочи! Чтоб им в … пусто было! – вылетело злобно у магистра.

Он понял, что рано расслабился. Теперь надо было срочно организовать погоню за разбойниками, догнать их и наказать. Отобрать ворованное, вернуть посланникам… Иначе?.. Иначе снова могут возникнуть напряжённые отношения с аварами. Тот же Баян воспользуется моментом, обвинит во всём ромеев, придёт с войском… Может дело дойти и до войны… И хотя Юстин пишет кагану, что ромеи уже не те, не преданы лени, что они любят войну и способны переносить её тяготы… Но одно дело писать, другое дело – как обстоит с этим делом реальность…

Он собрал архонтов, организовал несколько отрядов из имевшихся у него сил, послал их на поиски разными дорогами, по которым могли уйти грабители.

В этот же день вернулись из-за реки аварские посланники, потребовали, чтобы их отправили опять к Юстину, жаловаться на грабителей, чтобы им вернули их вещи.

– Отправлю, если не поймаю скамаров! – заверил их магистр.

Принятые им быстро меры, по следам происшествия, дали свои результаты. Вскоре грабителей привели в крепость, с ними были и похищенные вещи. Вещи вернули посланникам, а грабителей тут же повесили.

Магистр вздохнул свободнее, снарядил сотню легионеров для сопровождения аварских посланников до их кагана.

Глава 23. Борьба православных с монофизитами

Константинопольский патриарх Иоанн Схоластик просил у императора Юстина II приёма по церковным делам. Но затем, когда Юстин назначил день приёма, патриарх стал тянуть с этим, ссылаясь то на плохое здоровье, то на занятость другими спешными делами.

И вот наконец-то он нашёл время, явился на приём в сопровождении епископа патриаршей кафедры.

Юстин и Элия приняли его в большой палате Хрисотриклин, осведомились о его здоровье.

Патриарх ответил, что всё в порядке. Затем он перешёл к делу, ради которого явился.

Дело это касалось императорского эдикта, в котором никак не могли прийти к согласию монофизиты и православные. Монофизиты внесли в императорский эдикт кое-какие мелкие поправки, совершенно не упоминают о Халкидонском соборе, эдикт, в их правке, снимал и отлучение с Севира, как произнесённое несправедливо и неосновательно…

– Они настаивают на внесении в диптихи Севира и всех умерших в изгнании епископов! – страстно приводил патриарх всё новые и новые поправки, внесённые монофизитами…

Изложив это императору, он высказал в заключение своё мнение:

– Если ты примешь монофизитские главы в свой эдикт! И они будут объявлены в церкви, она будет разом ниспровергнута и разорена! Ты хочешь привлечь и удержать немногих, а уйдут из церкви массы!

Юстин понял, что это шантаж, и патриарх выбрал момент перед самым Вербным воскресеньем, когда невозможно отказать или что-либо предпринять… Он разозлился… Но перед ним был патриарх, за которым стояли православные епископы, массы прихожан… И это удерживало его от того, чтобы оборвать его… Он пересилил себя, согласился выдать доверенность патриарху на действия против монофизитов, за ней тот и явился.

Получив доверенность, патриарх ушёл от императора.

На следующий день, 22 марта 571 года, в Вербное воскресенье, утром Иоанн Схоластик собрал на патриаршей кафедре, которой руководил, православных столичных епископов.

– Вот доверенность императора Юстина II! – показал он им документ. – Он дал, своей властью, разрешение на евхаристию[149] монофизитов по-православному!..

Он обвёл взглядом епископов, стараясь определить, понимают ли они истинный смысл этой акции, что дело не в евхаристии, а в борьбе с опасной схизмой, монофизитами, обладающими большой властью при дворе покойных Юстиниана и Феодоры и сохранивших её до сих пор, поскольку даже племянник покойного императора Юстин II с опаской относится к ним. Самое же главное в том, что они, схизматики, скопили огромные богатства по монастырям от дарений той же Феодоры. И сломать их можно, если лишить их имущества…

По глазам епископов он понял, что они не расходятся с ним в этом вопросе.

– И властью, данной мне императором! – показал он снова доверенность, подняв её в сжатом кулаке над головой. – Я даю вам распоряжение: закрыть в столице все монофизитские собрания!.. Все священники и епископы подлежат аресту и заключению в тюрьму!.. Послать клириков, с евхаристией, в сопровождении солдат в монастыри, находившиеся в столице, на её окраинах и окрестностях! Силой заставляйте монахов принимать евхаристию по-православному!.. Тех же, которые будут упорствовать, арестовать и тоже посадить по тюрьмам!.. Экскувиты уже ждут ваших клириков у дворца императора во главе с их начальником Тиберием!.. За дело, с Богом!.. Аминь!..

Акция была проведена стремительно. После того как по монастырям монофизитов прошли клирики с солдатами, патриарх обошёл сам эти монастыри и поставил там своих настоятелей.

На другой день ближайший к дворцу монастырь монофизитов посетил Юстин с Элией. С ними пришли придворные, экскувиты с Тиберием, они оцепили Юстина и Элию кольцом так, что к ним невозможно было подступиться монахам.

Юстин обратился к монахам, объяснил, с чем была связана эта чрезвычайная мера.

– Вы, монофизиты, стоите на своём, не идёте на соглашение с православными, цепляетесь к каждому слову эдикта!.. И это тогда, когда раздор в церкви наносит ущерб единству страны перед нашествием варваров, персов и других наших недругов!..

Он говорил долго и эмоционально, раздражённый этой ненужной акцией, устроенной патриархом, догадываясь о его истинных целях.

Монахи же молчали, угрюмо взирая на него и Элию.

Затем по его знаку придворные слуги стали предлагать монахам подарки… Вышло несколько монахов из их рядов, приняли подарки в знак согласия на евхаристию по-православному…

Юстин и Элия покинули этот монастырь монофизитов, зная, что тех, кто согласился на евхаристию по-православному, оставят в этом монастыре, остальных же отправят в ссылку и заточение.

Не в силах терпеть в это время краха дела всей своей жизни, сидеть на месте, Иоанн Эфесский взобрался на своего ослика и поехал в «монастырь сирийцев», монастырь отшельника Мары, покойного «сына Завета». Путь туда был не ближний, за заливом Золотой Рог, и за время в пути он много передумал, но так и не нашёл объяснения всего происходящего… В голове только стучала одна едкая мысль, что во всех бедах монофизитов был виноват патриарх Схоластик…

Когда он добрался до монастыря Мары, как называл он до сих пор «монастырь сирийцев», там его встретили в воротах монахи-синодиты, преградили ему путь, не пустили даже во двор монастыря.

От такой жестокости он прослезился, утёр слёзы рукавом рясы, повернулся и поплёлся прочь, вспоминая, что двери этого монастыря монофизитов, как и все другие, были открыты для всякого в пути нуждающегося странника, убогого… Почувствовал его состояние и ослик, без лишних команд он дробно застучал копытцами по каменистой тропе вслед за ним.

Он вернулся в столицу, в ксенодохий Еввула, где он ютился в крохотной каморке. Его почему-то не трогали, оставили пока на свободе. Вокруг же него рушился его мир, мир монофизитов. Он создавал его, управлял, ухаживал, как за цветком нежным и ранимым.

Со всех сторон приходили известия, что тот или другой из его единоверцев под давлением уступал синодитам. Те же, что томились по монастырям и тюрьмам, тоже постепенно подчинялись патриарху.

Прошёл праздник Пасхи, напряжение среди монофизитов стало спадать. Но тут опять напомнил о себе патриарх Схоластик.

– Все монофизитские епископы подлежат снова рукоположению! – заявил он на собрании православных священников.

– Ваше преосвященство, перерукоположение диофизиты считают недопустимым, – подал голос один из епископов. – И это может взорвать всю ситуацию, и так напряжённую!..

Монофизиты же сразу догадались, что этим обрядом Схоластик хочет закрепить зависимость вступавших в Константинопольскую иерархию лиц от патриаршей кафедры. Поняли они также, что их считают еретиками самой опасной категории и отнимают всякие оправдания у тех, кто пошёл на уступки синодитам.

Монофизитские епископы решительно отказались подвергнуться повторной хиротонии. Они отложились опять, борьба возобновилась с новой силой.

На этот раз монофизиты нашли поддержку у императора, который, изменив церковную политику, не изменил, однако, взгляда на монофизитство по существу.

Император особым указом строго запретил повторную хиротонию.

На это без особых возражений согласился и патриарх Схоластик, но предложил своим епископам вызвать монофизитов на богословские дискуссии для устранения возникшего осложнения:

– Пригласить на дискуссию прежде всего Иоанна Эфесского и патриарха Антиохийского Павла!.. Павел сейчас сидит под арестом в монастыре акимитов!..

Он задумался на минуту, затем продолжил:

– А также пригласить епископов Стефана и Елисея!.. Эти же заключены здесь, на патриаршем дворе, в камерах, внизу епископиона!.. И эти двое не долго будут сопротивляться, сдадутся… Начнём, с Богом! Аминь!..

На следующий день указанных лиц привели под стражей на судилище патриарха. И спор разгорелся сразу же, как только патриарх заикнулся об изменениях и добавлениях, которые монофизиты внесли в эдикт императора. Несколько часов шумных препирательств, затем и обвинений в упорстве синодитов в том, что они цепляются за Халкидонский собор, не привели ни к чему. Монофизитов снова увели и посадили по камерам.

И так прошли несколько дней в спорах и ни к чему не привели: и те и другие остались при своём мнении. Монофизиты говорили: «Уберите Халкидонский собор из эдикта», православные же – «не будем упоминать о нём в эдикте»… Монофизиты понимали, что этим, замалчивая о соборе в эдикте, православные просто хотят их обмануть.

Иоанна Эфесского перевели тем временем из кельи в подвал, в темницу, в той же Еввуловой ксенодохии. Этот ксенодохий построила Феодора специально для восточных монофизитов, где они могли получить не только питание и ночлег, но уход и лечение, если заболеют. Расположен он был недалеко от церкви Святой Ирины. И там Иоанна держали в заключении целый год. Это было самое тяжёлое время его жизни. Покинутый друзьями, осуждённый на полное одиночество, к нему приходил только два раза в день монах, приносил какую-то похлебку.

Несколько раз появлялись в темнице у него люди от императора.

– Последуй примеру патриарха Антиохийского Павла! – говорили они ему. – Тот недолго стоял на своём! Так же как и епископ Елисей!.. Сейчас они на своих кафедрах, свободные!..

Пришёл к нему и Стефан, епископ Кипрский, когда-то был верным помощником.

– Иоанн, дружище! – воскликнул он, едва переступив порог темницы. – Как ты можешь переносить вот это?! – ткнул он пальцем в угол, где кучами копошились какие-то паразиты. – Брр-р! – брезгливо передёрнул он плечами. – Давай, хватит потешать людей! Я скажу Схоластику, что ты признаёшь пункты эдикта императора, касающиеся Халкидонского собора!.. И тебя выпустят тотчас же!..

Иоанн уже знал, как обработали вот его, Стефана, люди патриарха Схоластика за то, что он, порицая того, стремился разрушить его православные рукоположения. За это его выслали на отдаленный остров. Затем патриарх послал туда духовенство и с ними экскувитов с наказом избить его дубинками, пока не будет харкать кровью или согласится на их вероисповедание… Экскувиты избили Стефана, он упал замертво на землю… Экскувиты испугались, увидев его неподвижно лежавшим, побежали, принесли воды, стали обливать его… Прошло немало времени, прежде чем его душа возвратилась к нему снова…

– Ты пострадал от них и ещё приходишь с …! – выругался Иоанн на языке простолюдинов. – Я видеть не хочу тебя!..

Стефан, всё так же с виноватым видом что-то дружески наговаривая, исчез из его темницы.

Иоанну же стало ещё хуже после его исчезновения. Вот только что был тут его сотоварищ по убеждениям, пришёл он с подленькой мыслью уговорить его, Иоанна, предать убеждения его юности, его дело всей жизни… Но от этого как будто в его темницу проник луч света, озарил все углы гадкого помещения… Хотя пришёл с… Тут он постарался не наговаривать лишнее на него, на слабую душу… Он забылся в беспамятстве, с этой разорванной мыслью… Тяжёлый ревматизм не давал пошевелить ни рукой ни ногой ему, уже шестидесяти пяти лет старцу…

Из ксенодохия Иоанн был переведён патриархом на один из островов архипелага.

Глава 24. Тиберий

В начале декабря 574 года безнадёжно больной Юстин II устранился от управления империей.

Новый цезарь Тиберий распорядился, чтобы Иоанна Эфесского перевели в столицу с острова архипелага, где тот провёл два с половиной года в полной изоляции от людей.

С воцарением нового цезаря патриарх Схоластик стал докучать теперь почти каждый день Тиберию всё с теми же нападками на монофизитов. Он посчитал, что молодого и неопытного Тиберия легче будет склонить на репрессии против церковных соперников, полностью властвующих совсем недавно при дворе императрицы Феодоры.

И Тиберий не выдержал, однажды спросил его прямо:

– Под присягой Богу, скажите мне: они – еретики или нет?..

И патриарх, хотя и лицемерил, всё же не стал рисковать, под присягой сказать ложь, ответил:

– По правде говоря, они не еретики!..

– Тогда они христиане? – снова спросил Тиберий.

– Да, полностью христиане… – слегка замявшись, ответил патриарх.

Он помолчал, затем стал сумбурно выкрикивать:

– Но они не будут иметь никакого отношения к нам и церкви!.. Не будут общаться с нами!..

Тиберий улыбнулся на яркую речь ещё эмоционального старца. Подождав, когда тот закончит кричать, он стал излагать позицию дворцовой власти в деле церкви:

– Если, как вы свидетельствуете, они – верующие и христиане, почему вы убеждаете меня походить на Диоклетиана, преследователя христиан?.. Идите и сидите спокойно: нам достаточно войны с варварами! Так не добавляйте ещё войны с нашим собственным народом!..

Схоластик ушёл от него пристыженный и сердитый. Эта встряска сильно подействовала на старца: он слёг, заболел, стал быстро худеть и чахнуть.

Тиберий, узнав о том, что старец тяжко заболел, навестил его, справился о здоровье.

– Да какое уж тут здоровье-то, – ответил слабым голосом старец.

Тиберий же понимал, что виной этому был его отказ от содействия церковникам наводить порядки в церкви, как это делали Юстиниан с Феодорой. Пожелав старцу поскорее выздороветь, он ушёл от него.

Схоластик целый год не поднимался с ложа, теперь ставшего для него смертным. Почувствовав приближение скорого конца, он призвал к себе синодитов, епископов столицы и провинций.

Два диакона, присматривающих за ним, облачили его в одеяния патриарха, возложили на него омофор, посадили его в кресло с огромными подушками. Так он и принял епископов.

Епископы встали перед патриархом.

– Мой конец близок, – тихим голосом начал Схоластик. – Вы выберете нового главу Божьей церкви… Я же вскоре предстану перед Творцом!..

Он остановился, перевёл дыхание… Ему трудно было говорить…

– И мне держать перед Ним ответ за все мои деяния здесь, на земле… И за хорошие, и за плохие… Больше всего меня преследует вина в том, что я поступал жестоко по отношению к монофизитам, преследуя их… Они христиане, не еретики! – окреп его голос. – И я запрещаю вам преследовать их!..

– Но того, что сделано, не вернёшь, – прошептал кто-то из стоявших кучкой епископов, но так, что это было слышно всем, и тому же патриарху…

Тот согласно покивал головой. Ему нечего было ответить на это.

Поблагодарив собравшихся за помощь в укреплении православной церкви, он отпустил их. Через несколько дней, в последний день августа 577 года, он умер.

И прошёл целый месяц дискуссий, совещаний православных епископов, прежде чем был избран новый Константинопольский патриарх. Им стал Евтихий, некогда низложенный Юстинианом и сейчас вторично призванный на патриаршую кафедру.

Вскоре Тиберий дал распоряжение освободить из-под стражи Иоанна Эфесского.

Приведённые к общению насильно с синодитами монофизитские монастыри опять отложились от церкви, закрытые храмы открылись вновь.

Иоанн вернулся в свой монастырь сирийцев. Но теперь монастырь стал для него чужим, в нём как будто побывали люди с чем-то нечистым, и этот их дух, нечистот, чувствовался, разносился по всей столице.

По старой памяти он явился как-то во дворец, думая поблагодарить Тиберия за ходатайство по освобождению… Пришёл, но там его встретили холодно уже на входном портике те же экскувиты, когда-то подчинённые Тиберию.

«А ведь я часто стоял рядом с Тиберием на приёмах у Юстина!» – мелькнуло сейчас у него с горечью…

И он понял, что пуповина, связывающая их, монофизитов, с императорской властью, разорвалась вместе с Феодорой и Юстинианом…

В приёмной Тиберия ему пришлось долго ждать, пока его примет новый цезарь.

Но Тиберий принял его тепло, поздоровался за руку, осведомился о самочувствии, усадил за стол. Слуги подали вино.

Тиберий кратко, в нескольких фразах, обрисовал ему военное положение империи, сказал, что заниматься церковными делами ему сейчас просто нет времени и средств.

– Персы, авары, славяне, – стал перечислять он полчища неприятелей империи, сжимающих её со всех сторон.

Иоанн же чувствовал невольно натянутость этого разговора и всего происходящего…

Уходя из дворца, он понял, что зря приходил сюда. И теперь им, монофизитам, придётся самим отстаивать свои интересы, защищаться от церковных грабителей.

* * *

В середине мая 576 года, во второй год своего правления, Тиберий-василевс вызвал к себе во дворец своего меченосца Валентина.

И тот явился сразу же, как только получил приказ, с которым прибежал к нему домой посыльный от императора.

– Сейчас буду! – получив приказ, ответил Валентин на вопрос посыльного.

Посыльный ушёл.

Валентин же прошёл на женскую половину двора, к супруге.

– Меня вызывает Тиберий! – сообщил он ей. – Ухожу! Не знаю, сколько задержусь там! Поэтому обедай с нашими малышами одна, не дожидаясь меня!.. Пока!..

Схоларии пропустили его во дворец, зная уже отлично в лицо и кто он такой.

Пока он шёл к рабочему кабинету кесаря, он как-то поневоле вспомнил ситуацию, сложившуюся два года назад, что привела вот его, Тиберия, на место кесаря, при живом ещё императоре Юстине II.

Тогда в первый раз проявилась какая-то странная болезнь у Юстина II. Тот стал бродить по ночам в дворцовом парке, освещаемом бледным светом луны… Всё выглядело зловеще… Кажется, было светло, но не так, как днём… Резкие тени деревьев, огромная луна плыла над городом, его окрестностями… За крепостными стенами темнела провалом пустота Босфора, как будто ушла куда-то в пустоту вода… Далее же, на азиатском берегу, всё такая же призрачная картина, неясная и чужая, как мир иной… А то Юстин выходил из дворца, бродил по городу, лаял на собак и дико хохотал, пугая поздних прохожих… Затем у него отнялись ноги… И он, по совету жены Элии, назначил соправителем с титулом кесаря комита экскувитов Тиберия…

Два раза навестил душевнобольного императора патриарх Иоанн Схоластик. После этого он встретился с Тиберием.

– Безумен, совершенно больной, – заключил он, печально глядя на Тиберия. – Не по нему оказалось то, что досталось от Юстиниана-то! – продолжил он, стараясь уловить в глазах собеседника, понимает ли он его. – Раздавили его громадные государственные дела Юстиниана!.. Раздавили его сознание!..

Поправив съехавший набок омофор[150], шёлковую ленту на плече с изображением креста как символа смирения и чистоты помыслов, он опустил скорбно голову, повернулся и ушёл…

И вот Валентин сейчас предстал перед ним, Тиберием.

Тот, поднявшись из-за стола, за которым сидел с сенаторами и чиновниками, подошёл к нему, поздоровался за руку. Рука у него была сильная, цепкая, взгляд прямой, открытый, не отводит глаз от собеседника. Он был высокий ростом, широкоплечий и статный… Из-за мягкого характера придворные, да и за пределами дворца называли его «тишайший»…

Он провёл его к столу, усадил рядом, стал объяснять, какое поручение ему предстоит выполнить.

– Пойдёшь посланником к тукю! – начал он. – Объявишь им о смене кесаря!.. Объяснишь, чем это вызвано!.. Не скрывай, что Юстин безнадёжно болен! И не может больше исполнять обязанности императора!.. Нужно заключить с тукю мир! Чтобы дружба между римлянами и тукю оставалась бы по-прежнему! Также остаётся в силе договор, заключённый между Юстином и каганом Истеми. С тем договором ездил туда Зимарх!.. Задача ясна? – спросил он Валентина.

– Да, мой господин!..

– Свита у тебя будет не менее полусотни человек!.. Да, чуть не забыл! Здесь, в столице, полно тукю! Они уже давно живут здесь! Посланы сюда в разное время!.. Так и прижились! Хм!.. Заберёшь их всех с собой!

Изложив всё, что предстояло выполнить Валентину, Тиберий отпустил его, пожелав удачи, и на прощание дружески похлопал по плечу:

– Справишься! Ты же не первый раз едешь к тукю! Там все тебе знакомы старые тарханы и владетели кагана Турксанфа!.. Он один из сыновей умершего кагана Истеми!..

В этот же день, вернувшись домой, Валентин сообщил Евдокии, что уезжает в дальнее посольство.

– К тукю! – лаконично сообщил он жене. – Надолго. Дорога дальняя!..

Евдокия приняла спокойно это сообщение. Её муж уже столько раз исчезал из дома в посольских поездках, что она сбилась со счёта, привыкла ждать его по году, а то и больше.

На следующий день Валентин пошёл на Посольский двор, где жили посланники тукю.

Когда он сообщил им решение кесаря Тиберия, а затем пересчитал их, то ему стало тоскливо. Он насчитал сто шесть человек.

– Откуда вас столько набралось-то?! – воскликнул он.

Толмач перевёл его слова тукю. Те залопотали что-то по-своему.

– Вот эти говорят, что пришли с Анангистом!.. Тот же, Анангист, ходил к тукю как посланник, а каган Истеми направил их с ним сюда! – перевёл толмач объяснение одних, что столпились вокруг Валентина и толмача.

Оказалось, что здесь были и те, которые пришли в своё время из каганата тукю с ним, с Валентином. Он узнал их. И они с той поры так и задержались здесь, прижились, наиболее шустрые даже успели жениться… Тут же были и те, что приехали с Эвтихием, тоже бывшим посланником к тукю. Некоторые из них сопровождали Иордана и Павла Киликийца, тоже византийских посланников к тукю.

* * *

Сообщив Тиберию, что он уходит в посольство, Валентин погрузился со своими спутниками и тукю на две быстроходные галеры, что стояли на причале императорского дворца. Их предложил взять Тиберий, чтобы Валентин с посольскими меньше времени потратили на дорогу.

– Скорее управитесь! – сказал Тиберий.

Галеры, выйдя из пролива Босфор, взяли курс на восток, вдоль побережья Понта Эвксинского.

До Синопа, на полуострове Инджебурун, они дошли за три недели при попутном ветре, балующем их в утренние часы. Обогнув полуостров, они оказались в широком Синопском заливе, на самой западной оконечности которого раскинулся город Синоп, с базарами, торговыми складами и огромным количеством судов в его бухте… И здесь оказался полнейший штиль, гребцы взялись за весла… Причалили…

Валентин со своими спутниками закупили здесь провиант на дорогу, чтобы хватило дойти до Херсонеса[151]. Запаслись, самое важное, и водой.

В городе, на базарах, их оглушил шум и разноязычный говор толпы купцов из многих стран, расхваливающих свои товары. Здесь были армяне, крепкого сложения, атлетические руки, плечи и мышцы, ловкие в скупках и перепродажах. И персы, тучные и медлительные, обычно сидят на пуховиках с поджатыми ногами даже на базарах, от этого с развитой сутуловатостью и кривоножьем. Честные в торговых делах, они свято соблюдают заключённые договоры. И здесь же были евреи, терпеливо дожидаясь своего покупателя, обменивались любезностями со своими соплеменниками, готовые разделить с ними по-братски свою торговую «грошовую» прибыль…

«А вон и греки!» – заметил Валентин своих земляков, горячих и тщеславных. Они выделялись даже в толпе торговцев. Изящно одетые, любители пустить пыль в глаза наружным блеском.

Но вот, наконец-то, они снова готовы были выйти в море. Капитан встал на свой мостик, команда разошлась по местам, гребцы тоже сидели за вёслами. С заходом солнца прозвучал удар гонга. И корабли медленно отошли от причала, подняли паруса. Береговой бриз, усиливаясь, развернул паруса, потянул корабли в море. Вскоре позади у них осталась видна лишь полоска земли и слабые очертания города.

Теперь их курс лежал в открытое море, на север.

У Валентина даже захватило дух от мысли, что он впервые в жизни вот так отчаянно устремился не по своей воле со всеми на борту в неизведанную морскую даль.

Заметив же, как уверенно ориентировался капитан на полярную звезду, он успокоился, успокоились и все его посольские, и даже бродяги-степняки тукю.

Херсонес тоже удивил их: своей великолепной корабельной гаванью, виноградниками и вином, шумом базаров и торговых рядов. Но здесь же они столкнулись со строгими порядками, коллегией архонтов.

– Ты зачем их везёшь-то?! – пристали сразу же архонты к Валентину, когда он явился на совет города и сказал, что едет с тукю к их новому кагану Турксанфу.

– Затем и еду с ними, чтобы легче было разговаривать с их каганом! – парировал Валентин. – Это мои заступники перед каганом!.. Император-то заключил договор с утигурами! А их-то тукю считают своими рабами! Так же как вархонитов[152] и аваров!.. Придётся объясняться! Хм! – пошутил он.

* * *

Здесь они снова запаслись продовольствием и водой, купили лошадей, так как дальше предстоял путь верхом.

Они перевалили через горы Таврики, вышли в песчаные степи…

Запас воды иссяк быстро, и им пришлось искать колодцы, редко встречающиеся в засушливой безлюдной степи.

Проводника у них не было, в Херсонесе они не могли найти его тоже. Но там архонты предупредили их, чтобы они не зашли случайно в болотистые места, когда, пройдя песчаную степь, станут выходить с полуострова.

– Там есть опасные, гиблые топи! – предупредил их один из архонтов.

Это они поняли, но всё равно где-то сбились с пути, и пришлось идти местами, покрытыми вонючей гнилой водой.

С трудом выбравшись из болотистых мест, они покинули полуостров, поехали степью, придерживаясь на восход солнца. Вскоре, через два дня езды по безлюдной степи, они пришли в землю племени утигуров, к их вождю Анагею. Тот принял их, ромеев, радушно. Угощая их в своей юрте, он предостерегал их не угодить в землю, где правит сейчас над скифами женщина.

– Она верховодит племенем и страной Аккаги! И злая, очень злая!

Поблагодарив вождя утигуров за гостеприимство, посольские и тукю направились дальше на восток, на восход солнца, по степям, то засушливым, а то затопленным водой в низинных местах… И на пути их очень часто встречались степные озера с солёной водой…

И так прошёл месяц в пути… Но вот, наконец-то, они добрались до границы владений тукю.

– Вон и знаки Турксанфа! – показал один из тукю Валентину на встретившийся им на пути аул из нескольких юрт.

Над юртами развевались вымпелы Турксанфа…

– Теперь осталось недалеко! – перевёл толмач слова тукю.

– Слава богу! – проворчали посольские спутники Валентина.

Ещё через день пути они выехали к большому улусу из двух десятков юрт, окружённых со всех сторон высоким земляным валом и рвом.

В городок кагана можно было попасть только по подъёмному мосту, перекинутому через глубокий ров.

В руках у одного из сопровождающих Валентина тукю запел рожок, подавая сигнал своим.

Вслед за тем заскрипел подъёмный мост. Опускаясь, он перекрыл ров, и из городка выехали на конях с десяток всадников в доспехах.

Подъехав к прибывшим, они перекинулись парой слов с тукю Валентина, затем все вместе вошли в городок, а за ними тотчас же снова загремели цепи подъёмного моста.

Валентина с его спутниками устроили на ночь в обычной гостевой юрте, полной блох и других паразитов.

На другой день Валентина вызвал каган к себе в юрту.

Представляясь кагану, Валентин сразу же обратил внимание, что новый каган, сын Истеми-кагана, не похож на того. Да и юрта его беднее.

– Я прибыл сюда, чтобы сообщить тебе, кагану Турксанфу, что магистр Тиберий возведён в степень кесаря! И чтобы дружба между римлянами и тукю оставалась на прочном основании!.. Также оставался бы в силе и договор, заключённый между императором Юстином и каганом Истеми, когда для утверждения этого договора приезжал Зимарх к твоему отцу, кагану Истеми! И твой отец объявил в то время клятву, что кто друг римлянам, тот и его друг, неприятель их – и его неприятель! А поскольку сейчас римляне ведут войну с персами, то, в исполнение этой клятвы Истеми, надлежит твоему предводителю «стрелы»[153] Арсиле идти войной на персов!..

Он замолчал, давая возможность толмачу перевести эту речь кагану.

Толмач перевёл и замолчал.

Молчал и Турксанф, глядя на римского посла, не ожидавший услышать такое от него. Он неопределённо качнул головой: то ли порицал такую резкую речь, то ли обдумывал её.

Наконец он заговорил:

– Вы, римляне, обманываете меня, обманываете и моих рабов вархонитов!.. Тукю не умеют лгать. Ваш же император ведёт со мной речи дружеские, а с вархонитами, бежавшими моими рабами, заключил договор! Но вархониты придут ко мне, как только увидят посланную к ним лошадиную плеть мою!.. Если же осмелятся взглянуть на нас, то не мечами будут убиты, а раздавлены копытами наших коней, как муравьи!.. Известна мне и сила ваша! Посмотрите на аланов и на утигуров! Они полагались на свои силы и осмелились встать против народа тукю! И обманулись в этом! За то и в подданстве теперь у нас: стали нашими рабами!..

Валентин, выслушав эту заносчивую речь Турксанфа, молча усмехнулся.

– Властитель тукю! – обратился он к нему. – Истеми, твой отец, по своей воле обратился к нашему императору и захотел быть другом римлян, но не персов. Наш император остаётся верным этой дружбе и доныне!.. Я уверен, что и с твоей стороны она останется неизменной, ибо честное расположение к друзьям не должно быть нарушено по какой-нибудь неизвестной перемене!..

Турксанф, заметив, что не испугал посланника, перевёл разговор на другую тему:

– Так как вы нашли меня в глубокой скорби, ибо недавно умер мой отец Истеми, то вы должны царапать себе лицо ножом: по нашему обычаю – оплакивать усопшего не слезами, а кровью…

Валентин подал знак своим спутникам, все достали ножи и стали царапать ими себе щеки.

Это понравилось Турксанфу, он смягчился и стал часто приглашать к себе в шатёр Валентина. В один из таких дней траура к нему были приведены четверо пленных гуннов.

– Я повелеваю вам! – обратился Турксанф к несчастным гуннам. – Перейдя сейчас в иной мир, сказать хану Истеми, моему отцу, что я скорблю о его смерти!..

И Валентин с ужасом стал наблюдать за тем, что разворачивалось перед ним.

По знаку кагана двое из его телохранителей, его фули, быстро отрубили мечами пленным головы, положили их на специальный столик и поставили его рядом с каганом. Тела же казнённых так же скоренько вытащили из юрты и бросили на съедение собакам и хищным птицам…

– Езжай теперь к другим каганам тукю, – отпуская Валентина, сказал Турксанф. – И первым делом езжай к моему старшему брату, Тарду!.. Он живёт у горы Эктаг! Передай ему, что я собираюсь на войну за Боспор!.. Хан утургуров Анагей уже стоит близ Боспора с великой силой тукю!..

Валентин со своим посольством, в сопровождении проводников, которых дал ему Турксанф, отправился в путь к горе Эктаг. И путь этот оказался не близким.

Им пришлось пройти многими долинами среди высоких горных хребтов, каких Валентин никогда не видел, пересечь много горных бурных рек, с кристально чистой, но и холодной водой. А то огибать высокогорные озёра, голубизна которых соперничала с голубизной высокого чистого неба.

Через месяц они вышли на каменистую равнину, которая, казалось, была бесконечной, лишь изредка прорезанная реками с высокими отвесными каменистыми берегами.

И здесь, на этой равнине, через неделю пути они увидели огромный город квадратной формы, окружённый защитными валами и широкими рвами. Город стоял недалеко от реки, глубоко врезавшейся в каменистую равнину. Быстрое течение реки катило мутные грязные воды, яростно лижущие каменистые берега.

– Река Тарим! – показал на эту реку проводник тукю, ехавший рядом с Валентином.

Затем он показал на гору, видневшуюся вдали:

– А то – гора Эктаг!.. Золотая гора!..

До той горы было не меньше дня езды на коне.

Валентин глубокомысленно покачал головой, словно соглашался с ним. Они подъезжали к городу, столице каганата тукю, самого могущественного, и ему сейчас было не до реки.

Из города навстречу им выехал большой отряд всадников в броне, с пиками и мечами. Они подскакали к посольству, переговорили о чём-то с проводниками тукю. Затем проводили их до города. При подходе к воротам города, на стенах и башнях его взревели оглушительно длинные трубы, перекликаясь между собой какими-то непонятными знаками…

Посольских отвели на постоялый двор и оставили там под присмотром отряда тукю, которые встречали их, и как будто забыли.

И только через две недели их принял каган у себя во дворце.

Представившись и объявив, от кого и с чем он явился, Валентин, подойдя к трону кагана на три шага, положил у его ног дары от кесаря Тиберия.

Затем он объяснил, что уже был у хана Турксанфа, младшего брата Тарду, сказал, что это посольство связано со сменой власти в Византии. Поскольку же между императором Юстином II и каганом Истеми был заключён союз, то стороны обязаны извещать друг друга с изменением власти…

Позже, беседуя с каганом Тарду, Валентин не раз слышал от него, что долина этой реки и города в ней славятся своими богатствами.

– Ханьцам не нравится, что у нас есть такие богатые земли! – стал объяснять каган посланнику ромеев. – И они ходили сюда грабить нашу землю!.. И мы, тукю, воевали с ними!.. Не то что жуань-жуань! Те-то бежали от нас на закат солнца. Бросили здесь всё! Скот, богатые травами и водой долины между гор Тянь-Шань!.. Далеко бежали! Не знаем даже, куда они бежали! От страха перед ханьцами, императорским домом Вэй!.. Несколько лет назад, когда между тукю и Северным китайским домом Ци установились мирные отношения, просили правителя дома Ци прислать сюда мастеров, умеющих строить каменные дворцы. Правитель дома Ци охотно отозвался на эту просьбу…

Слуги подали на низенький столик пряности и фрукты с юга, мясную закуску, наполнили фарфоровые китайские чашечки вином.

Три дня Тарду щедро угощал и расспрашивал Валентина о Византии и соседних государствах. Затем, снарядив с ним дары императору Тиберию и ответное посольство, он отпустил его, выделив ему для сопровождения сотню воинов.

Обратный путь показался Валентину таким же долгим, как и начальный. Только последний участок пути он проделал не через Херсонес, а через Кавказ, пройдя теми дорогами, какими шёл десять лет назад Зимарх, составивший обстоятельный отчёт о своём посольстве.

Он прибыл со своим посольством и послами тукю в Константинополь в ноябре 578 года. И первое известие, которое он узнал дома, ещё даже не появляясь в императорском дворце, что месяц назад скончался император Юстин II и саркофаг с его телом был установлен со всеми почестями в храме Святых Апостолов.

Его сразу же вызвал во дворец Тиберий, коронованный царским венцом самим Юстином II, уже лежавшим при смерти.

Валентин доложил ему результаты посольства.

Тиберий остался доволен проделанным поручением и отпустил его.

Вернувшись же домой, он увидел там своих сослуживцев. В гости пришёл квезитор Клеонид и протиктор Соземен[154].

Валентин, угостив друзей вином, рассказал кратко о поездке в страну тукю.

Было заметно, что его друзей мало заинтересовали какие-то варвары, страны и народы где-то на краю земли. А вот то, что творилось в их родной столице, не давало им покоя.

Элия София надумала выйти замуж за Тиберия, чтобы остаться императрицей. Тиберий отказал ей, сообщив, что женат на вдове одного из сенаторов и у него уже две дочери. Элия была в гневе, пыталась привлечь патриарха, чтобы он развёл Тиберия с его женой. Предлагала ему даже в жёны свою овдовевшую дочь. Но ничего у неё не вышло. Он же, Тиберий, тактично просил её, чтобы она разрешила ему привезти во дворец свою жену…

Когда же Тиберий появился на ипподроме на ристаниях и занял кресло императора на Кафизме, из толпы раздались возгласы: «Да увижу я августу римлян!»

Тиберий ответил на это, что имя его жены то самое, что и церкви в банях Дагисфея… Народ стал кричать: «Анастасия августа, твоя победа! Спаси Господь тех, кому повелел царствовать!»…

Протиктор засмеялся:

– Тут уже Элия была бессильна идти против народа!.. Немедленно отправили за Анастасией сенаторов с префектом города в Дафнудий, на той стороне Босфора. Туда её выжила из дворца Элия, когда Тиберий привёз Анастасию ещё при жизни Юстина!.. Но Анастасия, смущённая такой церемонией, тайком от ожидавшей её свиты проехала морем в столицу. Во дворец явился приветствовать её патриарх, с ним высшие чины, весь синклит. Её облачили в царские одежды и провозгласили августой. Затем состоялся её выход в храм Святой Софии: её несли на царских носилках… После этого шествие направилось обратно во дворец…

Рассказчики замолчали.

Валентин налил всем вина. Выпили. Они засиделись, вспоминая старину и добрые нравы, пытались угадать судьбу новой императорской четы.

* * *

В 578 году, в четвёртый год правления Тиберия в звании василевса, славяне огромной массой вторглись во Фракию.

И Тиберий срочно организовал посольство к кагану Баяну.

– Езжай переговори с Иоанном, магистром армии Иллирики, – велел он Дамиану, начальнику отряда экскувитов. – Он поможет тебе связаться с Баяном!.. И ты предложи кагану сделать нападение на землю славян и этим заставить их вернуться назад, на защиту своих поселений!.. Чтоб этим славянам… было!..

Он выругался, зло, что было редко для него. Не потому что он сдерживал себя. Просто он был по натуре вежливым человеком.

Это новое неожиданное нашествие во Фракию и Иллирику славян свалилось на Византию неожиданно. Они, славяне, жили где-то севернее Понта Эвксинского. Но что-то подтолкнуло их сняться с насиженных мест и двинуться на запад и на юг, и теперь они осели в низовьях Истра, на его левом берегу.

– Государь, как доносят с Истра, с границы, они переправились через Истр в количестве ста тысяч человек… Это большая сила… И народ воинственный, опустошают Фракию…

Тиберий, выслушав Дамиана, пожелал ему в напутствие благополучно добраться до кагана и отпустил.

Дамиан прибыл на границу по Истру. Оттуда уже архонт Стефан, по поручению магистра Иоанна, переправил его с полусотней экскувитов на левый берег Истра, пожелал удачи. И Дамиан ускакал со своим небольшим отрядом в Пеонию[155], к хрингу, главному поселению кагана Баяна.

По дороге их задержал большой конный разъезд аваров, рыскающих по всем дорогам вблизи границы Византийской империи, высматривая, нет ли каких-нибудь неизвестных военных отрядов или тех же скамаров, грабивших купцов и даже небольшие группы аварских конников.

Вскоре Дамиан со своими спутниками оказались в поселении кагана.

Каган принял Дамиана у себя в шатре сразу же, как только ему доложил старший конного разъезда, кто и зачем пришёл к нему.

Представившись кагану, Дамиан изложил ему предложение Тиберия.

– Поскольку сейчас между аварами и ромеями установился мир, то василевс предлагает тебе, каган Баян, выступить против славян, что разоряют сейчас Фракию и Иллирик! – начал он излагать послание василевса. – И та добыча, что возьмёшь на славянах, вся будет твоей!.. Василевс обещает также выплатить тебе награду в пятьдесят тысяч золотых…

Баян задумался. Недавно он отправлял посольство к славянам, живущим в низовьях Истра, в Скифской земле, к князю Даврите и к другим князьям славянских племён. Но его посольство славяне встретили враждебно и в стычке перебили.

И вот теперь у него, Баяна, с предложением василевса появилась возможность наказать славян, посчитаться с ними… И он согласился.

Для проведения этой операции в Паннонию прибыл магистр Иоанн. Тиберий вверил ему в управление острова на Истре и иллирийские города. И он перевёз через Истр на правый берег войско Баяна на длинных судах, дромонах.

Он сам лично наблюдал за погрузкой на суда аварских конников, покрытых латами… Когда операция с перевозкой через Истр закончилась, то Дамиан доложил ему, что на судах было перевезено около шестидесяти тысяч всадников.

Магистр Иоанн приказал своим легионерам сопровождать конницу Баяна через Мезию и Дакию, следить за тем, чтобы авары не грабили население Фракии. Эта дополнительная мера была нелишней, хотя Баян отдал распоряжение по своему войску, что будет карать беспощадно на месте тех, кого заметят в грабеже.

В Скифской области, в низовьях Истра, у крепости Доростол, магистр Иоанн опять переправил на судах аварскую конницу на левый берег Истра, в район поселения славян.

Переправа конницы завершилась, и авары сразу же устремились на поселения славян.

Магистр же ещё долго наблюдал с правого берега Истра, с его высокой береговой кручи, как заполыхали поселения славян, потянулись там и тут к небу клубы дыма, послышались вопли и стоны в их стороне, опустошались поля и деревни… Славяне, не сопротивляясь, бежали в глухие леса…

В земле славян, в брошенных деревнях и поселениях, авары нашли огромное количество золотых монет, награбленных славянами за долгие годы набегов на византийские провинции.

* * *

Прошло два года. В середине мая 580 года Тиберий получил от начальника крепости Сингидун сообщение. Когда его зачитал секретарь Лангин, Тиберий забеспокоился: положение на границе по Истру было тревожное. Дослушав до конца сообщение, он велел секретарю собрать советников.

– Уведомить патрициев, казначея, силенциария и магистра оффиций! Я жду их у себя на экстренный совет! – велел он. – И немедленно!..

– Слушаюсь, ваше величество! – поклонился секретарь.

Положив письмо на стол перед Тиберием, он повернулся и быстрым шагом вышел из его кабинета.

Вскоре все государственные чиновники, приближённые императорского двора, собрались у Тиберия. Помимо названных лиц, явились квестор Иоанн и патриций Пётр, родственник императора Анастасия.

Тиберий велел секретарю зачитать письмо начальника крепости Сингидун.

Сиф, начальник крепости Сингидун, сообщал, что каган пришёл к реке Сава и расположился там с войском вблизи крепости Сирмий. Затем подошли военные суда кагана по Истру и встали неподалёку от Сингидуна.

«Что прикажите делать мне?» – спрашивал он императора в конце письма.

В кабинете на минуту установилась тишина. Все смотрели на императора, ждали, что скажет он.

Тиберий же переадресовал вопрос Сифа собравшимся, чтобы и они активно предлагали свои решения.

– Чем поможем мы ему? – спросил он их, не особенно надеясь, что они подскажут что-то стоящее.

То, что он ожидал, так и получилось. Выступил с предложением только квестор Иоанн.

– Каган намеревается захватить крепость Сирмий!.. Пусть Сиф укажет ему на то, что с ним заключён мир!.. И жёстко укажет!..

Другие предложения Тиберий сразу же отмёл, выслушав их авторов. На этом он распустил советников.

Он собирал их ещё несколько раз, всё с тем же результатом. Пока он делал это, пришло ещё письмо из Сингидуна. Сиф сообщал, что посылал он к кагану своих людей, не дожидаясь ответа от императора, действовал самостоятельно. Посланники Сифа, прибыв к кагану, предъявили ему то, что велел им Сиф. Каган стал изворачиваться, божился, что ему нужен мост на Саве, чтобы идти на славян, как было в прошлом, когда его переправили ромеи через Истр в том месте, где живут славяне. И тогда, мол, он освободил у славян много ромеев. Славяне оскорбили и его: убили его посланников…

«Мои люди вернулись в Сирмий, передали мне всё, что сказал каган!.. Но этот пёс обманывает!.. Хитрит по-варварски!» – ругался Сиф в письме.

– Ну вот, теперь каган будет строить мост на Саве и блокирует Сирмий!.. Хм! – усмехнулся квестор Иоанн, удовлетворённый своей догадкой.

Тиберий же понимал, насколько сложно положение у того же Сифа.

Затем пришло новое известие от Сифа. И его тоже зачитали на совете.

Сиф писал, что от кагана в крепость пришёл посланник и передал ультиматум кагана, что если ромеи помешают строить мост, то он будет считать это объявлением войны… Это прозвучало угрозой. И Сиф, не зная, как поступить в этой обстановке, снова направил гонца к императору, просил совета. Но прежде он послал своего человека к кагану, чтобы тот клялся, что мост на Саве возводится не против ромеев. Когда посланник Сифа явился к кагану, тот вышел с ним на высокий берег Савы, его приближённые привели туда белую лошадь, подали ему красный меч и чашу с вином, развели костёр. Каган окунул конец меча в чашу, затем пригубил вино, передал чашу по кругу своим приближённым. Когда чаша, обойдя круг, вернулась к нему, он вылил остатки вина в костёр, сунул в огонь конец меча. Когда тот раскалился, он выдернул его из костра и заколол им лошадь… Затем он призвал священный красный меч истребить так же и аваров, если ложно то, что он говорит… И всё это с пафосом и варварски эмоционально…

В конце письма Сиф сообщал, что он выжал из кагана всё что мог, поэтому вынужден был отправить его посланников в Константинополь. Но этот мошенник, добавлял он, как только его посланники отбыли в Константинополь, сразу стал ускоренно достраивать мост.

* * *

Посланники кагана, приехав в Константинополь, сразу же были приняты Тиберием в Хрисотриклине, в зале для приёма послов, с обычной церемонией представлены императору.

– Государь, два года назад ромеи переправляли аваров через Истр на землю славян! – обратился старший из посланников к императору. – И каган просит снова галеры для такой же переправы!.. Он уже наводит мост на Саве, чтобы идти на наших общих врагов – славян!..

Теперь у Тиберия уже не осталось сомнения, что каган решил захватить Сирмий.

Заметил он, что это же намерение кагана поняли и приближённые двора.

Он корил себя, что просчитался, надеясь на договор о мире с каганом.

– Хорошее дело задумал каган! – заговорил он, глядя в глаза посланнику, надеясь обмануть его. – Но отложить его надо бы, поскольку тукю уже стоят табором у Херсонеса! И если авары перейдут Истр, то об этом сразу узнают тукю!.. Когда мне донесут замыслы тукю, то я передам о том кагану…

Но посланник догадался, что император хитрит.

Когда каган узнал об этом, он отправил другого посланника в Константинополь.

Того представил императору магистр оффиций: «Ваше величество, посланник Багадур от кагана Баяна до вашей милости!»

– Ромеи уже не в силах защитить Сирмий, поскольку на Саве наведён мост! – прямо и откровенно заявил Багадур, когда его спросили, с чем пожаловал. – Теперь им будет владеть каган! Он принадлежал гепидам! Но авары покорили гепидов, и их земля перешла кагану!..

Раздражение и скорбь отразились на лице Тиберия.

– Каган клялся соблюдать мир и обманул, клялся Богом и тоже обманул!..

Он сдержал свой гнев, взял себя в руки, выпроводил из дворца варваров.

– А теперь идите и передайте это своему кагану!..

Авары ушли.

– Самое скверное то, что мы потакаем варварам! – высказался Тиберий своим людям, патрициям, присутствующим на встрече с аварами. – И они от этого только наглеют!

Он справился с волнением и, продолжая совещание, обратился к эпарху[156] претория Калистерию, приглашённому специально на совещание:

– Тебе придётся ехать туда, на границу, на Истр!.. Назначаю тебя уполномоченным решать там все срочные дела!.. Не откладывай, выезжай немедленно!

– Слушаюсь, ваше величество! – кивнул головой Калистерий, откланялся и покинул кабинет.

* * *

Прибыв на Истр, Калистерий принял сделанное ему каганом предложение о встрече для заключения мира. На месте встречи, на острове на Саве, он встал со своими людьми в отдалении от места, где устроился Баян в золотом кресле, в окружении своих воинов.

Первым говорил Баян, говорил он спокойно, хорошо зная обстановку вокруг Сирмия, доказывал, что ромеи должны уступить Сирмий без сопротивления:

– Этому городу не устоять!.. Я намерен осаждать его, пока не возьму!..

На его речь Калистерий ответил, что он будет действовать силой, если авары не отступятся от Сирмия.

– И ты не надейся на сдачу крепости!..

Он отказался от заключения договора о мире и сказал кагану, чтобы он готовился к войне.

– Завтра же будет дано сражение!..

Сражение продолжалось три дня. Жители в городе терпели ужасный голод, были в отчаянии, упрекали во всех бедах ромейских военачальников.

Обо всём этом Калистерий отписал Тиберию. И Тиберий приказал ему заключить мир с каганом на условиях, что тот выпустит горожан из крепости живыми, но без имущества.

Ромеи согласились уступить город аварам… Когда авары вступили в город, они увидели измождённых голодом людей, которые съели всех собак и кошек. Измученным голодом людям авары дали хлеб, воду, вино… Те жадно набросились на еду и сразу же умирали… Повезло только немногим, которые осторожно принимали пищу. И это спасло их, они оправились и покинули город.

Каган же потребовал золото за прошедшие три года, которое он не получил.

«То золото вы платили мне, чтобы я не воевал против вас! – нахально напомнил он в письме к Тиберию. – За каждый год вы должны мне восемьдесят тысяч!..»

Тиберию пришлось признать сложившуюся ситуацию.

К этим бедам и осложнениям внутри империи добавил своё и патриарх Евтихий. Освоившись на патриаршем месте, он начал гонение на монофизитов, захватывая монастыри, имущество, алтари, одежду, ковры, книги и подушки… Бросая монофизитских священников в тюрьму, держали их там, пока они не откупались вещами или звонкой монетой…

Как и Схоластик, Евтихий являлся во дворец к Тиберию и подстрекал его против монофизитов.

И снова, как и прежде, Тиберий не выдержал, стал объяснять ему.

– Иди и устраивай церковные дела на свой страх, как хочешь! – сказал он ему. – Ты знаешь это, и я остаюсь свободен от греха!..

Он красноречиво потёр руками, как будто смывал с них грязь.

Он помолчал, затем сердито добавил:

– Не трогайте только Иоанна Эфесского! Оставьте семидесятипятилетнего старца в покое! Он больной и неимущий, с него нечего взять!.. Монастырь сирийцев ваши нищелюбивые епископы уже давно отобрали у него! Ты же послал, чтобы отобрали у него даже мягкое кресло, на котором он обычно сидел из-за подагры в ногах! – иронически посмотрел он на патриарха. – Он живёт в ксенодохии, в келье, больной!.. Вы довели его до этого!..

Он не стал прощаться с ним, велел секретарю проводить его, что было признаком недовольства посетителем.

Патриарх ушёл от него.

Все эти события и переживания за последние два года подорвали здоровье Тиберия.

* * *

С самого раннего утра 13 августа 582 года в императорском загородном дворце в Евдоме царило необычное беспокойство. Слуги торопливо заканчивали последние приготовления к церемонии, которую собирался провести Тиберий во внутреннем дворике императорского дворца.

Они едва успели положить ковры на дорожку, ведущую из дворца в дворик, Триклин, как дворик стал заполняться: патриции, синклит, патриарх, священники…

Тиберий в последнее время тяжело дышал, в помещении ему не хватало воздуха. Поэтому он чаще проводил время под открытым небом в этом дворике. Он хотел в последние дни своей жизни насладиться свежим воздухом. Он заболел чахоткой. Застудился же он ещё ранней весной, когда однажды попал в ветреную непогоду, да ещё и под дождик. А затем поел рыжих шелковичных ягод, которыми любил лакомиться ещё с детства.

И вот эти ягодки-то усугубили его болезнь. Так объяснил ему дворцовый лекарь Панфил, египтянин, которому он доверял ещё с тех пор, когда лечился у того в молодости, будучи ещё магистром, командовал армией на Истре ещё при Юстине II…

И сейчас, чувствуя, что ему на этот раз не выкарабкаться, он позаботился в первую очередь о своих дочерях. Их у него было две: Константина и Харита.

Он вызвал в столицу Маврикия, магистра войск Востока, самой опасной границы империи, с беспокойной и постоянно угрожающей Персидской державой. Вызвал он в столицу и Германа, сына Юстина, того Юстина, сына полководца Германа, убитого в Александрии. Того и другого, Маврикия и Германа, он возвёл в звание кесарей.

И неделю назад, всё тут же, на Евдоме, он вручил Маврикию старшую дочь Константину, а патриарх Иоанн благословил молодых на долгую и в согласии жизнь. Вторая его дочь Харита была только помолвлена с Германом.

И в этот день с Маврикием на эту церемонию явилась Константина, уже как его супруга.

Говорить Тиберий уже не мог. Вместо него речь произнёс квестор Иоанн, которому он доверял обычно важные выступления.

– Ромейские граждане! – обратился квестор к собравшимся. – Последние заботы держат меня ещё здесь, на земле!.. И больше всего заботит меня вопрос о государстве! И не о том, на чьи плечи возложить поскорей эту тяжесть! Но кто лучше всего может справиться с этой обязанностью… Ведь необходимо, чтобы последующие владыки были лучше своих предшественников! Могли бы внести исправление в то, что совершено неправильного теми, кто руководил государством раньше их!.. И мудрая создательница всего, прозорливость, облегчила мои мучения и указала в качестве будущего императора, который после меня станет управлять империей, вот на этого Маврикия! – показал он рукой, слабым жестом…

Квестор на мгновение остановился, посмотрел на Тиберия… Тот же кивнул ему головой, мол, всё правильно говоришь… «Говори, говори!..»

– Ты же, Маврикий, – обратился квестор к нему, – своё правление сделай прекраснейшей для меня эпитафией… Будучи любителем мудрости, считай, что порфира – дешёвая тряпка, которой ты обёрнут, а драгоценные камни твоего венца ничем не отличаются от камешков, лежащих на берегу моря… Ведь императорский скипетр говорит не о праве на полную свободу действий, но о праве жить в блестящем рабстве…

Квестор замолчал, опустил руки, давая этим знать, что речь императора закончилась.

И люди в дворике замерли, взволнованные услышанным, боясь нарушить необыкновенную тишину.

И в этой тишине раздались равномерные шаги магистра оффиций, как метроном, отсчитывающий последние мгновения жизни великой личности.

Магистр подошёл к императору с серебряным подносом, на котором лежал золотой венец.

Тиберий с трудом приподнялся, сел на своём ложе, взял венец и возложил его на голову Маврикия, склонившегося перед ним. Проделав это с усилием, он в изнеможении опустился обратно на своё ложе.

Вслед за этим в дворик вошли два экскувита, торжественно внесли длинную мантию из бархата пурпурного цвета.

Они подошли к Маврикию, и патриарх облачил нового императора в эту мантию.

Раздались крики приветствий: «Да здравствует император Маврикий!..»

Тиберий уже не обращал на это внимания: по его знаку его вынесли из дворика… В ушах у него всё ещё стояли восторженные крики, предназначенные его преемнику…

Этой же ночью он скончался. Саркофаг с его телом перенесли из дворца на Евдоме в императорский дворец и установили в Золотой палате, в Хрисотриклине, для прощания с ним народа. И толпы простых горожан устремились к императорскому дворцу.

На следующий день саркофаг с телом императора торжественно проводили в последний путь, в храм Святых Апостолов.

Вскоре после этих событий пришло сообщение из Сингидуна, от Сифа, начальника крепости. Тот сообщал, что город Сирмий внезапно охватило пламя, он весь сгорел до основания. И авары, поселившиеся там, бежали, спасаясь от огня. И больше они там не появлялись.

Глава 25. Маврикий

Май 583 года с самого начала выдался знойным и душным. Поэтому Маврикий работал обычно с утра пораньше, по холодку, пока было свежо. Работал он с письмами, указами и распоряжениями в своём кабинете, доставшемся ему от его тестя, Тиберия. Правда, он переделал его немного, чтобы он не напоминал ему о предыдущем его хозяине. Рабочий стол он не только увеличил в размерах, но и переставил на новое место: ближе к окну, из которого открывался вид на пролив Босфор и азиатский берег…

От этих мыслей его отвлёк секретарь Лангин, деликатно постучав в дверь. Он уже знал этот стук и громко крикнул:

– Входи, входи, Лангин!..

Лангин вошёл, поздоровался. Это был молодой, приятной наружности секретарь, способный в своём деле составления важных документов.

Слегка наклонив голову в знак уважения императора, он открыл было рот, собираясь что-то доложить, но в этот момент сильный толчок потряс всё здание дворца… Секретарь не удержался на ногах, поскользнулся на гладком мраморном полу и неловко упал.

Маврикий мгновенно понял, что это землетрясение, вскочил с кресла и бросился на помощь ему… Но тоже упал от следующего сильного толчка, за которым последовала серия слабых толчков… Он вскочил, помог встать секретарю, и они выбежали из кабинета под звон падающих на пол каких-то предметов… В коридоре и дальше по всем лестницам и переходам дворца в панике бежали охранники, придворные, женщины и дети, с одним желанием скорее выбраться из здания дворца… Маврикий, увидев в этой толпе своих семейных, бросился к ним, подхватил под руку супругу, увлёк её за собой, заметив, что секретарь тоже помогает женщинам и детям… И вся эта толпа, выбежав из дворца, направилась к храму Святой Софии, стены которой были достаточно прочными и выдерживали сильные землетрясения.

Там, переведя дух, они успокоились.

За разговорами они не заметили, что толчки затихли.

Маврикий с семейством и придворные вернулись во дворец.

И там уже секретарь доложил ему то, на чём был прерван его доклад:

– Прибыло посольство от кагана Баяна!..

– Сколько человек?

– Всего с полсотни!

– Значит, будут что-то снова клянчить! – язвительно усмехнулся Маврикий.

– Да, похоже, ваше величество! – подтвердил секретарь его догадку.

– Тогда назначь им приём… Денька через три!.. И на приём пригласи референдария, казначея и адвоката!..

Секретарь поклонился ему и вышел из кабинета.

Маврикий задумался о том, с какими ещё новыми пакостливыми требованиями приехали варвары.

– Сначала каган просил у нас слона! – обратился он на следующий день к чиновникам. – Он не видел их и был заинтригован рассказами о них! И мы послали ему слона. Так он только раз глянул на него и сразу же отослал назад… Хм!.. Затем он пристал с тем, чтобы мы изготовили ему и прислали золотое ложе. С ложем он поступил так же, как и со слоном!.. Что ждать от него на этот раз? – задал Маврикий вопрос советникам.

– Он потребует увеличить ежегодную выплату золотых! – подал голос квестор.

Квестор Евфалий, скряга, чуть ли не заболевал, когда у него выпрашивали лишний золотой или два на государевы расходы. А сейчас он притащился на совет к императору еле живой, чувствуя своим хлипким организмом непомерно большие затраты, на которые его будут уговаривать.

– В казне денег нет! – сразу заныл он. – Там мышь с голоду умрёт! Этого наглеца, кагана, десятком тысяч не удовлетворить! Он потребует увеличить выплату до ста тысяч! У нас же в казне не набрать и пяти! – чуть не заплакал он, обращаясь к императору. – И мне придётся идти по миру с протянутой рукой!..

После долгих споров решено было отказать кагану, если речь зайдёт о деньгах.

– Но это же война! – вскричал комит федератов.

– Ты можешь предложить иное?! – впился в него глазами казначей, сразу оживившийся, сообразив, что отстоял государеву казну.

В этот день все разошлись недовольные собой и сложившейся в империи ситуацией.

Во главе посольства аваров приехал на этот раз новый посол, неизвестный ещё в Константинополе.

После того как посол, по обычаю, был представлен императору, ему дали возможность высказать, с чем пришёл он как посол кагана.

– Государь, ты выполняешь условия договора! – начал посол с пафосом речь, очень похожую на речь Таргития, который обычно кичливо излагал наглые требования кагана, нахально перевирая то, что записано было в договоре. – Так прибавь сверх того, что в них указано, чтобы не в обиде был каган Баян! И каган рассчитывает, что ты, ублажив его зрелищем подаренного тобой слона и утешив золотым ложем, не будешь мелочиться из-за каких-то ещё двадцати тысяч золотых, которые он просит на прокорм своего многочисленного войска!..

Посол перевёл дыхание, затем продолжил с пафосом свою речь, не хуже Таргития:

– Чтобы не пришлось ему выпускать, как ни хочет он этого, свои войска на земли империи, Мезию и Фракию, чтобы они кормились там!..

Маврикий побледнел. Так же когда-то бледнел и Тиберий, слушая вызывающие речи послов кагана.

– Да, мы послали дары кагану, чтобы почтить этим его как мудрого кагана, умеющего ценить нашу дружбу! – стал он отвечать послу. – Но он отверг тот и другой наш дар, как недостойный его высокого положения! Цивилизованные государи в Европе, да и в Азии, ценят дары не по тому, что они из золота! А ценят внимание, оказанное таким образом государю соседнему! Передай же это кагану, что и мы тоже придерживаемся такого же порядка между государями!.. И не хотим оскорбить его какими-то двадцатью тысячами золотых!..

Он замолчал, высказав всё, кивнул головой магистру оффиций.

Тот же подошёл к послу, обратился к нему:

– Его величество император ответил на требования твоего господина!

И он вежливо указал ему на дверь, а четверо схолариев, стоявших подле послов, повернулись к ним лицом и жестом пригласили их следовать вместе с ними до дверей тронного зала.

Послы, в сопровождении схолариев, покинули императорский дворец.

Маврикий и Константина поднялись с трона и тоже вышли из тронного зала.

* * *

Не прошло и месяца с отъезда аварского посла, как Маврикию донесли архонты с Истра, что каган напал на Сингидун.

– Лето же, чёрт возьми! – ругался Маврикий. – Мир же с этим, сволочью каганом!..

– Да, город к тому же не был укреплён! – подтвердил секретарь Лангин.

У Маврикия в этот день, когда пришло сообщение о нападении кагана на Сингидун, собрались на совет его ближние советники, патриции и сенаторы. Здесь же был и квестор Евфалий, комиты федератов.

– Вот к чему приводит твоя скупость! – бросил упрёк Маврикий квестору. – Двадцать тысяч не нашлось, говоришь!.. А сколько жизней заплатили граждане Сингидуна за это!..

Квестор опустил глаза. Но по всему было заметно, что он не считает себя виноватым.

Комит федератов сообщил, что авары захватили жителей Сингидуна в то время, когда они, выйдя из города, работали в поле, радовались хорошему урожаю, настроенные радушно и весело… Был мир с аварами, и они ничего не опасались.

– И вот на тебе! – погрозил он пальцем квестору. – Я же говорил тебе, что будет война!.. Пожалел волк кобылу – оставил хвост да гриву!..

Тут же были и сенаторы. Среди них выделялся претор[157] Эльпидий, молчун, редко скажет за совещание два-три слова.

Маврикий в конце заседания предложил направить послов к кагану.

– Пойдёшь ты, Эльпидий! – указал он на претора. – И тебе нужен помощник, знающий, толковый! С хорошо подвешенным языком, который не полезет в карман за словом! В общем – оратор! Способный уговаривать и сочинять! Коментиол подойдёт для этого в самый раз! Не зря прозвали «скрибоном»![158] Напомните кагану о мирном договоре! Просите о перемирии! Ваш путь сейчас в город Анхиал, на берегу Понта Эвксинского! Там каган устроил сейчас свою столицу! А в построенных там ещё императором Траяном банях, на горячих источниках, моются сейчас жены кагана!.. Хм-хм!..

Пожелав им удачи в переговорах, Маврикий закончил на этом совет приближённых.

* * *

Была уже осень, когда послы прибыли к кагану в Анхиал. Анхиал, крепость на северной дуге Бургасского залива, у подножия горного хребта Гемимонта, продуваемая всеми ветрами в ненастье.

Унылый вид!.. Лист жёлтый уже слетел и унесён был ветром в море…

Их большую команду, из двух десятков всадников, заметили с крепостных стен городка. И там заиграл, тревожно и воинственно, сигнальный рожок. На стенах зашевелились, забегали кочевники. Открылись ворота, подъёмный мост лёг на своё место. И из городка выехала большая группа всадников, в кольчугах, с мечами, за спинами колчаны, полные стрел, поющих о степи и о свободе.

Они съехались. Эльпидий и Коментиол представились:

– К кагану Баяну от императора Маврикия послы!..

Толмач перевёл их слова кочевникам.

Посольских впустили за стены городка. Они заехали в городок. Сотник, старший из наряда, проводил их со своими людьми до места, где указал им разместить свои палатки.

Оставив при них небольшую охрану, он куда-то удалился.

Вскоре он явился снова с толмачом.

– Завтра каган примет вас! – сообщил он посольским.

Юрта кагана, большая, просторная и добротная, стояла неподалёку от места, где встали со своими палатками посольские.

И на следующий день Эльпидий и Коментиол, в сопровождении аварских воинов, прошли до неё пешком.

У входа в юрту их уже ожидал вчерашний сотник. Когда они подошли к юрте, сотник откинул входной полог, вошёл в юрту первым, за ним Эльпидий и Коментиол, затем ещё четверо воинов личной охраны кагана, его фули.

В первый момент, шагнув с улицы в полутёмную юрту, ни Эльпидий, ни Коментиол не увидели ничего… Присмотревшись, они увидели человек десять, сидевших около очага, как обычно делают кочевники. Среди них же сидел человек, высокий ростом по сравнению с остальными, с не восточным типом лица: прямой нос, широкие светлые глаза европейца, загорелый, скорее обветренный в походах.

Сотник провёл послов к очагу, усадил на кошму напротив аварских властных людей и отступил назад, к входу в юрту, встал там, рядом с другими фули.

Каган рассматривал послов некоторое время. Затем он махнул рукой: дескать, говорите…

Эльпидий сообщил цель посольства, как ему было велено императором:

– Император Маврикий напоминает тебе, славнейший каган, об условиях оплаты по договору!..

Но когда толмач перевёл эти слова кагану, тот внезапно взорвался, обрушил на послов целый поток брани и угроз:

– Я решаю, сколько и с кого брать дань!.. Вы, ромеи, нарушили мирные условия! За это я прикажу срыть Длинные стены!..

Он ещё что-то кричал по-своему, горячо и страстно.

Но когда каган замолчал, то заговорил Коментиол, у которого накипело, и он стал изливать свою речь так же страстно, как и каган.

– Ромеи полагали, каган, что ты чтишь своих богов, клятвы дружбы! Что не отказываешься ты от заключённых договоров! Что ты помнишь о многих дарах императора!.. Ромейская земля приняла тебя, чужеземца и пришельца, поселила в своих пределах, когда часть твоих соплеменников, оторвавшись от своего народа, как осколок, была заброшена сюда. Есть в твоей власти земля, обширная и богатая пастбищами! Обитатели её не живут в тесноте, а для вас, вновь прибывших, нет никакого недостатка во всех удовольствиях! Возвращайся же в свои земли и не выводи свои силы из её пределов!..

Коментиол говорил долго, наконец закончил свою речь, перевёл взгляд на кагана.

Лицо того раздулось, стало красным. В глазах заметалось безумное пламя.

И Коментиол понял, что пощады за эту речь ему не будет.

Каган что-то крикнул сотнику, стоявшему с фули у входа в юрту. И те в одно мгновение оказались рядом с послами, вздёрнули их на ноги, заломили за спину руки и вытащили из юрты.

– Заковать их, забить в колодки! – кричал всё ещё каган, когда послов уже вытащили из юрты. – Разрушить и сжечь их палатку!.. А их самих казнить!..

На этой высокой и угрожающей ноте закончился приём послов у кагана. Все его ближние советники разошлись по своим юртам.

На следующий день его советники уговорили кагана не делать задуманное.

– Повелитель, их надо посадить в тюрьму, пускай посидят, затем отпустить. Сейчас нам не нужна война с императором.

Каган согласился на это, остыв после вчерашней вспышки гнева.

* * *

На следующий год Маврикий назначил Эльпидия снова послом к аварам с той же самой целью, с какой ходил он год назад с Коментиолом.

Каган не стал тянуть встречу с послом: принял его сразу же, как только он появился в его городке.

– С чем пожаловал, сенатор? – грубо и прямо спросил каган его, когда посла ввели к нему в юрту его телохранители, фули, и усадили напротив очага, подле которого сидели рядом с каганом его ближние, тудуны и тарханы.

– Всемилостивейший каган, ты просил императора увеличить выдаваемую тебе сумму на двадцать тысяч золотых! Не так ли?.. Вот с этой целью и направил меня Маврикий к тебе. И если у тебя ещё не пропала нужда в этой сделке, то император предлагает оформить договор о мире и записать, какую сумму будет выплачивать он ежегодно тебе!

Каган что-то проворчал.

– Вот так сразу и надо было делать, – услужливо перевёл его слова толмач, с которым приехал сенатор.

– Хорошо! – сказал сенатор. – Тогда для переговоров о мире и заключения договора о платежах отправь со мной посла к императору!..

Угощая сенатора и своих ближних советников, каган после выпитой араки разболтался, стал говорить, что он союзник императору, хороший друг. И пускай император не обижается на него за то, что он заковал в цепи его посла Коментиола.

– Слишком длинный язык у того, слишком!.. Но и умно, складно говорит!.. И передай императору: пусть подарит его мне… У кагана мало таких, очень мало!

В Константинополе, у императора, оформление документов прошло без проволочек.

Только в конце, когда подписывали соглашение о дополнительной выплате ежегодно двадцати тысяч золотых, Таргитий сказал:

– Если же по какой-нибудь небрежности не будут выплачиваться эти двадцать тысяч, то снова будет война!.. Это условие кагана Баяна!..

Маврикий смолчал, проглотил это наглое заявление пришлого ордынского кагана.

Но он успокоился быстро. Его мысли сейчас были о другом, о более приятном. Сегодня вечером у него должны были собраться несколько историков, начинающих поэтов и писателей, которых он слушал с интересом, покровительствовал им, поддерживал наградами. Среди них был и один из его протикторов[159], из числа его придворных гвардейцев-телохранителей. Его приметил он случайно, когда увидел однажды читающим какую-то книгу. Тот стоял на посту охранником у Золотой палаты, Хрисотриклина. И это, чтение на посту, было грубым нарушением устава придворных телохранителей.

Но он закрыл на это глаза, остановился, спросил, что он читает. И тот протянул ему книгу Агафия[160] «О царствовании Юстиниана».

– Нравится? – спросил он этого молодого офицера.

– Да, ваше величество!..

Несколько секунд Маврикий не сводил с него взгляда… Высокий ростом, открытое лицо, большие умные серые глаза, по виду упрямый, но и безвольный в то же время… И это понравилось ему. Он уже знал, что такие способны на многое, если подтолкнуть их на правильный путь.

И он пригласил его заглянуть к нему в рабочий кабинет.

– Подойди хотя бы сегодня вечером. Там соберутся историки, которые занимаются тем, что полезно будет знать и тебе.

– Хорошо, ваше величество! – поклонился офицер ему.

Он пришёл к назначенному времени.

– Менандр! – представил Маврикий его своим гостям. – Придворный гвардеец! Вы его уже видели не раз на посту во входном портике, но не обращали на него внимания.

Здесь оказались молодые люди, примерно такого же возраста, что и Менандр. Но они все были незнакомы для него. И он немного даже растерялся, не зная, как вести себя с ними, но чувствуя, что они не глупы и в чём-то похожи на него самого. А вот что удивило его, так это то, как общался с ними император.

– Синет, египтянин! – представляясь, протянул ему руку молодой человек его же возраста. – Откуда ты, приятель?

– Отсюда, из Византии! – ответил Менандр, пожав ему руку.

– Стало быть, Менандр Византиец! – пошутил Синет.

Менандр не стал возражать против такого прозвища.

Его же новый приятель был здесь уже своим человеком, знал всех, так как вскоре через него Менандр познакомился с остальными собравшимися у императора.

В этот вечер они слушали стихи одного из своих товарищей: стройного, среднего ростом, большеглазого и стеснительного.

Он читал им что-то из Гомера, как догадался Менандр, что затем подтвердил и Маврикий, когда поэт закончил читать.

– Это всё известно, – начал Маврикий, тактично стараясь не смущать чтеца, но и прояснить, что это сказано было давно другим поэтом. – Ты так бы и сообщил, что будешь читать из «Илиады» Гомера… А что у тебя есть своё? Мы собирались месяц назад, я дал задание подготовить что-нибудь для чтения из своих стихов.

И тот, стеснительный, по имени Норик, как он представился, стушевался, что-то пробормотал, краснея, и сознался, что ничего нового у него нет.

– Тогда бы прочитал старые свои стихи, которые мы уже слушали, но давно, – всё так же тактично посоветовал ему Маврикий.

И Менандр понял, что так император подталкивал всех собравшихся сейчас у него на то, чтобы занимались постоянно, ежедневно, даже если что-то и не получается сразу, сверх ожидаемого результата, быстрого, но не интересного и не поучительного… И это он взял на заметку для себя на будущее, как девиз к творчеству, к деятельности…

После поэта они слушали историка: он зачитал несколько страниц из истории Фукидида.

– Пелопоннесская война – яркое явление в истории Греции, – согласился с ним Маврикий, когда историк замолчал. – Фукидид родом фракиец! Можно сказать, наш соотечественник! – с пафосом продолжил он. – Но это же сказано и у другого историка, у Ксенофонта!.. Я уже не говорю о римском историке Таците! Среди его друзей был Плиний Младший! А друзья, как известно, хорошо оттеняют самого автора!.. Скажи, кто твои друзья, и я скажу, кто ты!.. Старая истина, в ней вековая мудрость!..

Он замолчал, заметив, что его молодые собеседники, над которыми он невольно взял попечительство, молча взирают ему в рот, ловят каждое его слово… А это, он считал, убивает у них самостоятельное мышление…

В этот раз выступал со своими стихами ещё один из поэтов.

Менандр, даже он, ещё школяр, каким считал он себя, не стал особо прислушиваться к тому, что декламировал тот.

– Ну а что прочитает наш новый собеседник? – обратился Маврикий к нему, когда поэт закончил читать своё.

Менандр немного растерялся, не ожидая того, что его сразу же будут испытывать, с первого дня посещения этого кружка любителей истории и поэзии. И он не был готов для чтения чего-нибудь стоящего.

– Хотя бы из эпиграмм Агафия! – подсказал Маврикий. – Их у него много, все они превосходные!

И Менандр быстро сориентировался: ему особенно запомнилась одна эпиграмма Агафия, созвучная его сегодняшнему душевному состоянию после потерянных лет в праздности на том же ипподроме, играх и пустых забавах.

– Это эпиграмма Агафия на дом, расположенный на вершине Византия, ещё древнего города, на месте современной столицы!

«Боги поставили труд добродетели выше намного, – так нам сказал Гесиод[161], видя как будто тот дом. И, поднимаясь наверх, по лестнице длинной, пот я со лба вытирал влажной горячей рукой[162]. Море лежало внизу, огромен был вид с этой вышки, крепость надёжная доблести здесь, верный покой»…

Зачитав на память, он посмотрел на своих новых приятелей… Они затихли, похоже, задумались…

Был уже поздний вечер, когда Маврикий отпустил их по домам, условившись, что через месяц они соберутся снова. Для той же встречи он дал им новое задание.

– Прочитать «Размышления» Марка Аврелия…

Но через месяц, когда они собрались, разговор у них, начавшийся было с задания, как-то сам собой соскользнул на современные события в империи.

– У них много князьков, поэтому такие несогласия! – начал Маврикий свою лекцию о славянах. – Что положат одни, на то не решатся другие! И полезно привлекать их на свою сторону!.. Вот как у Гудуина в армию набраны были анты!.. У славян болота и леса заменяют города. Они живут у болот и озёр, в лесах, в местах неприступных… Устраивают засады, всевозможные хитрости, искусно прячутся в горах…

А тот стеснительный поэт, Норик, во все глаза уставился на Маврикия, слушал, слушал… Затем, что-то смекнув, спросил его, краснея, почему они живут в лесах-то.

Маврикий посмотрел на него недоуменно, решил, что он не понимает этого, стал подробно объяснять:

– Живут они большими семьями, далеко друг от друга, поэтому всех опасаются… Обрабатывают землю, сеют просо и пшеницу, разводят скот… Но в переговорах нельзя полагаться на них, поскольку они разобщены: одни решают так, другие же могут всё разрушить!..

И Менандр удивился, что император много знает о славянах.

* * *

Приска, комита экскувитов, вызвал к себе в кабинет император Маврикий. Вызов этот для Приска оказался неожиданным, он же ещё не привык к таким вызовам, поскольку только что Маврикий назначил его комитом экскувитов.

И вот он, Приск, стоит в кабинете Маврикия, наполненном патрициями и сенаторами.

– Тебе, комит экскувитов, поручается командование армией Востока! – начал Маврикий. – Филиппик не справился с задачей, возложенной на него! За четыре года одни только мелкие пограничные конфликты. Да ещё набеги, взаимные грабежи персов и наших легионеров!.. Я назначаю тебя стратегом армии Востока!.. Получишь указ у референдария и немедленно отправляйся в Антиохию!

Приск поклонился императору: «Благодарю за доверие!»

Он чётко повернулся и вышел из кабинета.

В этот же день он отбыл с сотней телохранителей из Константинополя, переправился через Босфор. В Халкидоне, на азиатском берегу, они запаслись всем необходимым на дальнюю поездку, и для лошадей тоже, и двинулись на рысях на восток знакомыми дорогами.

Через десять дней скорого хода они достигли Антиохии.

Первым делом в Антиохии он зашёл к начальнику городского гарнизона, узнал, где сейчас стоят лагерем войска его подчинения.

– Они разбросаны по лагерям, – сообщил тот.

Приск тут же написал приказ собраться войскам в город Монокарт.

– Разослать по лагерям! – вручил он приказ начальнику гарнизона.

Затем он направился со своими телохранителями в город Эдессу, центр провинции Осроена. И там он встретился с Германом, дуксом[163] Дамаска, который прибыл туда раньше Приска с деловой поездкой.

Приск, благодушно расположенный прекрасным началом своих обязанностей здесь, пригласил с собой Германа в военный лагерь легионеров.

Но Герман вызвался первым сообщить воинам о прибытии полководца. И, получив его согласие, ускакал со своими телохранителями вперёд. А следом за ним направился со своей командой Приск туда же, к войсковому лагерю, что раскинулся возле города Монокарта, недалеко от горы Аисума, с которой берут начало многие притоки Тигра, а также река Абора. Эта гора возвышается к северу от города Константины[164].

Через два дня пути небольшой отряд Приска встречало всё войско. Под началом тагматархов[165] оно вышло навстречу полководцу за три мили от лагеря. Там же уже оказался и Герман.

Приск знал старый обычай: при встрече с войском принимающий командование над ним слезает с коня и проходит перед строем, приветствует легионеров.

Но он посчитал это мелочью, не сделал этого, хотя и понимал, что обидит легионеров.

И первый день знакомства с войском для него закончился, ничем не примечательный. Он устроился в палатке, которую поставили его слуги.

Вечером к нему в палатку заглянул Герман. Его слуги принесли вино, и они загуляли.

Герман расчувствовался, с чего-то вспомнил своего отца, полководца Германа. Его он вообще-то не знал, поскольку родился, когда отец умер в походе на славян, вторгшихся огромной массой через Истр в провинцию Мезия.

– Моя мать, королева Матасунта, внучка короля Теодориха, рассказывала немного об отце… Дома он был простым в обращении, вёл себя как радушный хозяин, когда принимал гостей… Откровенный и приветливый собеседник…

Приск слушал его рассеянно, не вникая в сказанное о поведении дома знаменитого полководца. Это его не интересовало. Он хотел узнать что-нибудь новое о нём как о полководце. Но Матасунта, так и все его домашние, о том ничего не знала… А вот что у него мелькнуло о собеседнике: «Он же, вот этот Герман, приходится наследником королю Теодориху… И в то же время родственник, с другой стороны, через своего отца, императору Юстиниану!.. А такая родословная толкает на многое!..»

Герман ушёл от него, когда уже стала понемногу наползать серость нового дня.

* * *

И так, в тишине и спокойствии, началась размеренная жизнь его в войсковом лагере.

Затем, в один из дней, к его палатке с чего-то стали собираться толпами воины.

Шум за стенками палатки насторожил его, послышались крики:

– Приск, войско отказывает тебе как стратегу!.. Убирайся отсюда!..

По стенкам палатки застучали камни… Послышался лязг железа мечей и копий…

Приск похолодел. Не зная, чем вызван гнев воинов, он послал слугу с иконой выйти из палатки и спросить, что случилось… Тот же, выставив вперёд образ Спасителя, вышел из палатки… Шум, крики усилились… Слуга заскочил обратно в палатку, но уже без иконы.

– Они говорят, что вышел закон императора о снижении воинского довольствия на треть! Обзывают Маврикия торгашом!..

Приск, поняв, кто заварил всю эту историю, не стал дожидаться, чтобы войско разнесло его палатку и расправилось с ним. Быстро натянув броню, а на голову шлем одного из своих телохранителей, он выскочил вместе с ними из палатки, взлетел на коня, врезал ему по бокам каблуками сапог и пустил его во весь опор, с неистовым желанием вырваться из лагеря…

Ему удалось это. За ним увязались только несколько его телохранителей.

Легионеры не ожидали такой прыти от полководца, растерялись и упустили его.

Не задерживаясь в городке Монокарте, он с телохранителями вскоре был у ворот Константины. Там они придержали коней и уже спокойно въехали в город.

Он сразу же направил своего коня к зданию, где размещалось управление города, и там же было место начальника гарнизона.

Вскоре вся городская власть собралась в управлении.

Приск рассказал, что произошло, тут же письменно дал знать им, чтобы ничего не уменьшали из обычных выдач войску.

– И не бойтесь слухов, которые сейчас пойдут об этих событиях!.. Всё уладится, успокоится, останется по-прежнему с выдачей денежного и других довольствий воинам… И немалая вина в том, что войско возмутилось, лежит на Филиппике! Он в пику мне за то, что меня назначили на его место, посоветовал Маврикию уменьшить жалованье воинам и тем натравить их на меня!..

Войсковая верхушка, зачинщики мятежа, уже сами выбрали себе стратега. Они обратились к Герману, дуксу Дамаска, и, введя его на войсковое собрание, потребовали, чтобы он принял командование войском здесь, в восточных провинциях империи. Тот стал отказываться от этого, но ему пригрозили, что повесят, если не согласится. И Герман уступил нажиму, но потребовал прекратить мятеж и дать клятву, что не будут грабить граждан империи.

Тогда он отписал обо всём императору. И Маврикий приказал Филиппику вновь взять на себя командование.

Через две недели в Эдессу прискакал на взмыленной лошадке посыльный с известием о скором прибытии Филиппика. Приск понял, что проиграл, покинул Эдессу и отправился в Константинополь.

Это же известие, что вновь стратегом едет Филиппик, дошло и до мятежного войска, и там решили, что не примут командующим и его.

* * *

Этой ситуацией, раздором в ромейском войске, воспользовались персы. Они захватили под шумок пограничную крепость Мартирополь, из-за которой и разгорелся военный конфликт последних лет.

Когда об этом узнал Маврикий, он сразу же издал указ об отстранения от командования своего зятя Филиппика. На смену ему он послал уже проверенного на командных постах Коментиола.

Вступив в должность, Коментиол провёл успешную операцию против персов близ укрепления Сисавра, неподалёку от Нисибина, на территории Персии. Победа была блестящая, пал Афраат, и ромеи, захватив несколько знамён, сняли с убитых много золотых, усыпанных жемчугом поясов, мечей, тиар, а на следующий день взяли персидский лагерь и овладели богатой добычей.

– Вот видите, как удачно сложились наши дела на персидской границе! – воскликнул обрадованно Маврикий.

В рабочем кабинете императора поднялся глухой шум. Все обрадовались этому сообщению.

– Теперь можно снять часть военных сил с персидской границы! – предложил с места Приск.

После провала его утвердиться стратегом в Восточной армии, его разборками с Филиппиком и дуксом Дамаска Германом у него пропало желание появляться там.

– Да, переведём легионеров с востока на Истр! – согласился император с Приском.

И квестор со своими помощниками засели на целые дни: подсчитывали всё необходимое. Когда подсчитали, квестор, как всегда, прослезился от громадных затрат.

И на очередном заседании он назвал сумму расходов.

Император спросил его:

– Что можно сократить?

– Только не оклады легионерам! – подал голос Приск.

– Ишь, как напугали они тебя! – засмеялся Маврикий.

На этом заседании Маврикий объявил, что он сам предпримет этот поход, взяв на себя руководство армией.

Это дошло до императрицы Константины, та испугалась, стала упрашивать его отказаться от этой рискованной и опасной затеи.

– Когда это императоры ходили военными походами-то?! – чуть не с плачем вырвалось у неё.

– Да хотя бы император Феодосий! – напомнил он ей.

Константина же всё время напирала в разговоре на то, что будет с их семейством, детьми, если с ним что-нибудь случится в походе. Последнее время она была чем-то встревожена.

– У меня нехорошее предчувствие: в походе должно что-то случиться с тобой. И ты же видишь, что армия, солдаты неуправляемы, если не держать их в строгом подчинении, законе! Да и закон у них один, уже не раз слышал ты и сам, что право армии избрать того императора, который будет вести дела лучше, чем…

Тут она не договорила, запнулась, посмотрела на него со слезами на глазах.

– Чем ты! – закончила она.

Это задело его. Но он не стал спорить с ней, а начал успокаивать, старался говорить ласково, доходчиво.

– Военная кампания продлится не более полугода, – стал он объяснять супруге то, что было намечено сделать в походе и почему он выходит сам во главе армии. – Сейчас как раз удачная ситуация на Истре!.. И будет большой ошибкой не воспользоваться ею, пока каган аваров ещё не в курсе всех событий на Востоке, с персами…

Он обернулся к супруге, заметил, что она слушает его рассеянно, похоже, не вникая в то, что говорил он. И он не стал излагать ей дальше свои мысли и планы.

С этим же, чтобы он отказался от задуманного, обратился как-то к нему и патриарх Иоанн Постник.

– Ваше величество, императоры отвечают за государство и жизнь всех её жителей, – начал он. – Комиты же и стратеги – только за военные операции, за победы и поражения вверенных им войсковых соединений, легионов… И не дело участвовать в походах императору, оставляя кормило власти без присмотра… Да, когда-то императоры были только военачальниками… Но с тех пор многое изменилось. И сейчас основная тяжесть забот императора – это безопасность всего государства!..

Маврикий понял, что на это, чтобы патриарх стал поучать его, настроила супруга, Константина.

– Отче, я подумаю над твоими словами, – в мягкой форме прервал он патриарха. – Потом, я же не вмешиваюсь в твои, церковные дела! – уже в резкой форме высказался он. – Монофизиты уже верх взяли, поселились здесь, в столице, вольготно, собирают толпы людей, проповедуют им своё, еретическое!..

Старик насупился, обиделся, его сухое подтянутое лицо побледнело, плоская фигура заколыхалась от волнения… Он часто задышал…

– Патриарх Мина до самого упокоения считал монофизитов опасными еретиками, – стал он зачем-то объяснять Маврикию о том, кто такие монофизиты. – Иоанн Схоластик считал их диофизитами[166], но не еретиками… Я же полагаю, что они христиане, верующие даже больше, чем православные…

Маврикий не стал объясняться с ним, зная свою слабость в религиозных спорах христианских сект.

* * *

И вот подошёл срок похода. Маврикий прибыл в Евдом с дворцовыми службами и экскувитами, которыми командовал теперь его зять Филиппик. Там, на поле, за пределами стены Феодосия, лагерем раскинулась его армия. Оттуда уже на рассвете следующего дня он выступил во главе армии дорогой на Гераклею[167].

В пути движения войска, ещё в Константинополе, произошли события, которые ничего хорошего не сулили для этого похода и для него, императора. Ещё когда он был с войском в Евдоме, произошло затмение солнца… И вновь дурная примета, уже на марше войска к Гераклее: огромный кабан бросился под ноги его коня. Тот поднялся на дыбы, но Маврикий усидел в седле и, справившись с конём, продолжил путь… И он, чтобы прервать эту череду дурных примет, решил ехать дальше морем… Поехал, но разразилась буря, и корабли с трудом пристали в гавани Дасния. И у него пропало желание ехать морем на галере дальше, с Гераклеи… Миновали по пути город Энат на побережье Пропонтиды. Армия стала на ночёвку, и тут снова всё то же: пал от внезапной болезни лучший его конь… Тогда он, встревоженный всем этим, свернул от моря на север, и армия пошла по тракту на Адрианополь, а с Адрианополя двинулась к Понту Эвксинскому, к крепости Анхиал на берегу моря.

В Анхиале, когда армия расположилась там в крепости, появились люди от кагана Баяна.

Маврикий принял их.

– Каган Баян требует увеличить размер дани! – после представления своего посольства заявил посол требование кагана.

Маврикий отрицательно замотал головой.

– Каган уже неоднократно отправлял вас, послов, с такими требованиями! Я не намерен увеличивать дань без веского основания!..

Кривая ухмылка исказила лицо посла, щёлочки глаз ещё более сузились, выдавая его породу, с затаёнными там недобрыми умыслами.

– Тогда каган будет сооружать суда для устройства переправы вблизи Сингидуна! Подвластные кагану славяне занялись уже заготовкой корабельного леса!.. И этому никто не в силах помешать!..

– А как жители Сингидуна?! – воскликнул Приск. – Они на вылазках из крепости сжигают заготовленный лес!..

Посол гневно сверкнул глазами на него, на стратега.

– Славяне теперь не строят суда, осадили город! – стал пояснять он. – Каган же распорядился прекратить осаду, взял с города выкуп: две тысячи золотых монет, окованный золотом стол и одежду из шёлка!..

Маврикий не стал больше разбираться в этом, отпустил послов кагана.

Тем временем каган отошёл к городу Мурсе на Драве и приказал славянам устроить переправу на Саве, недалеко от Сингидуна.

Когда мост из судов был готов, каган перевёл по нему свои войска и на пятый день захватил крепость Банония[168].

Маврикий вызвал к себе Приска.

– Я назначаю тебя стратегом армии здесь, на Истре! – передал он ему полномочия командования в присутствии ипостратегов и таксиархов. – Я же уезжаю в Константинополь. Оттуда пришли сообщения, что прибыли послы от франков и персов… Желаю удачи! – пожал он руку Приску.

* * *

У Приска же осталась небольшая армия. Он построил её, прошёлся вдоль рядов всадников, деловито всматриваясь в их лица, осматривая упряжь и оружие.

– Да, маловато! – произнёс он сквозь зубы, недовольный, что Маврикий оставил его с этими крохами против аваров и славян.

Он вообще-то догадывался, чем это вызвано.

«Надо признаться честно!.. Не доверяет он мне!.. Придётся воевать с теми, кого оставил Бог! – иронически мелькнуло у него. – Против Бога не попрёшь!..»

Он распустил строй рядовых, тагматархам же велел собраться у себя в палатке.

– Сделаем так, – начал он излагать им свой план последовательности военных действий на ближайшее время. – Разделим наши силы на две части!.. Одну часть, тысячу всадников, возьмёшь ты, – показал он пальцем на своего помощника, ипостратега Сальвиана. – И пойдёшь с ней к перевалу Проклианы![169] Займёшь этот перевал, закроешь дорогу и аварам, и славянам!..

– Этот перевал самый восточный на Балканах! – уточнил Сальвиан. – Через него идёт дорога на Маркианополь. Так что авары, тот же каган Баян, будут пытаться захватить его!

– Вот и будешь держать его, пока хватит сил! – продолжил Приск. – Когда уже совсем будет невмоготу, отойдёшь ко мне на соединение… Итак, Илия и Никита идут с Сальвианом! Остальные остаются со мной… Мы займём крепость Дидимотих![170] Если не сможем удержаться там, отойдём в Цирул[171]!..

Он осмотрел своих тагматархов и таксиархов.

– Всё ясно?! Ну раз ясно, вопросов нет, на этом конец совещанию, расходимся по своим отрядам!

Сальвиан ушёл с тысячей всадников к перевалу Проклианы. Вскоре оттуда от него прискакал на взмыленном коне гонец и доложил Приску, что они захватили перевал, закрыли аварам и славянам переход на территорию империи. Сообщив это, гонец ускакал обратно в отряд Сальвиана.

Как там дальше разворачивались события, рассказал уже сам Сальвиан через две недели Приску, вернувшись оттуда со своим отрядом:

– Авары появились сначала небольшой силой… Ну, их-то мы не пропустили, сразились! Видимо, они не ожидали, что перевал будет закрыт!.. Когда же это дошло до Баяна, тот двинул на нас конный отряд в восемь тысяч… Но мы выдержали и это давление! Не сдали позиции!.. Тогда каган подошёл со всем своим войском!.. Тут уж мы были не в силах противостоять им! Ночью мы снялись с позиций – и вот у тебя!..

Дозоры же донесли Приску, что каган узнал только на четвёртый день о том, что перевал свободен. На пятый день каган вступил в горы. Вскоре он подступил к Анхиалу. Он сжёг там церковь Святого Александра и двинулся на юг… Не зная, где находится армия Приска, он дошёл до крепости Дризипера[172], осадил её. Осада не задалась, и он, оставив крепость, двинулся на юг.

Приск, отслеживая переходы противника и не ввязываясь в сражения с превосходящими силами кагана, укрылся в крепости Дидимотих, затем перешёл в Цирул.

Каган подступил к Цирулу и осадил эту крепость.

Долго продержаться в крепости Приск не смог бы: мало было продовольствия, не хватало и воды. И он сообщил об этом императору.

* * *

Весной следующего года Приск назначил сборным пунктом для войска город Гераклею. Этот город лежал на холмах у берега Пропонтиды. Сохранились ещё старые эллинистические стены города, сейчас разрушенные от землетрясений и набегами варваров.

И вблизи этих городских старых стен раскинулся палатками временный военный лагерь Приска.

Приск же вечером, разминаясь, выходил на плац из своей палатки, когда все когорты выстраивались: конные – в своём строю, пешие – в своём. Ждали его появления с тагматархами и центурионами. При этом он часто отмечал при построении разболтанность, на грани вызывающего поведения, легионеров центуриона Фоки… Он уже делал несколько замечаний Фоке на совещании войсковой верхушки, которое он проводил в своей палатке как командующий.

Фока обещал каждый раз выправить дисциплину у себя в центурии.

– На твою же центурию равняются другие! – дружески пожурил Приск его. – Разгильдяи и заведомые негодяи!.. А на деле, в сражениях, их что-то не видать в рядах первых-то!..

Фока бросил на него злой взгляд из-под щетинистых бровей, сросшихся вместе, но смолчал. Только его безволосый подбородок задрожал, выдавая его злость, а широкий уродливый рубец на щеке покраснел, как у девицы.

– Ладно, оставим это в стороне! – отвёл Приск взгляд от этого неприятного, рыжего и маленького ростом центуриона с безобразной фигурой. – Конница поступает под моё начало! Начальником же пехоты я назначаю Генцола! Вы знаете его, против никто, разумеется, возражать не станет!.. Завтра, с зарёй, выступаем! Мы стоим здесь уже две недели! Пора, пора! Наш путь лежит сейчас на крепость Доростол, в Нижней Мезии!.. Должны уложиться в двадцать дневных переходов!..

Он ещё раз обвёл взглядом тагматархов и таксиархов, остался доволен их видом и тем, что его речь приняли с пониманием и серьёзно.

И он распустил их.

Как он и намечал, так его войско и выдержало сроки перехода на Истр, к крепости Доростол.

Эта крепость была возведена ещё при императоре Анастасии. Её стены выглядели внушительно. Стояла она на крутом холме, вблизи Истра. И когда подъезжаешь к ней, то сначала видишь только высокие стены, крепостные зубцы.

Войско Приска расположилось частью в крепости, остальные – в палаточном лагере под крепостными стенами.

Авары уже знали о прибытии в крепость большой армии. Они отслеживали тайно её переходы ещё по территории империи. Через день у крепости появился посол от кагана Баяна, напросился на встречу с Приском.

Тот принял его. Посол, по имени Кох, заявил Приску протест, что он нарушает мирный договор.

– Этот договор существует между империей и аварами, и мы не собираемся его нарушать! Славян же он не касается! – отклонил Приск претензии кагана. – Передай это своему господину! – отпуская посла, сказал он.

Посол уехал к кагану. Приск же срочно стал снаряжать переправу через Истр. За две недели она была готова. И он переправился с войском на левый берег Истра.

И сразу же дозорные донесли, что неподалёку стоят лагерем славяне, которых сюда привёл их вождь Ардагаст.

– И они собираются в набег на империю, за добычей, на правый берег Истра!..

Так рассказал один из пленных, которого они захватили.

Приск велел толмачу расспросить пленного. Из допроса стало ясно, что Ардагаст сейчас справляет поминки по своему отцу.

– Поэтому они все пьяные! – закончил рассказ пленного толмач.

Приск распорядился строго охранять пленного, чтобы не сбежал и не донёс своим о них, о ромеях.

– Остальным по коням – и за мной! – приказал он. – Но идти тихо, чтобы не вспугнуть раньше времени пташек!.. Хм-хм!..

Уже стемнело, идти конными было небезопасно: можно было натолкнуться на дерево или угодить вместе с конём в какую-нибудь яму… Поэтому войско двигалось медленно и шумно.

От приближающегося глухого шума множества всадников Ардагаст, хотя и был пьян, проснулся, вскочил на неосёдланного коня и ударился в бегство. За ним увязались несколько его соплеменников… Заметив же, что ромеи не отстают, он развернул коня и напал на них… Затем он соскочил с коня, стал отбиваться от ромеев мечом… Не выдержав натиска большой группы насевших на него ромеев, он бросился бежать через чащу леса… В темноте, к тому же пьяный, он налетел на ствол какого-то дерева и упал… С трудом поднявшись на ноги, он заковылял всё туда же, куда-то вперёд… И вдруг сорвался с кручи, полетел вниз и бухнулся в реку… Вынырнул, и река понесла его прочь от погони, от берега…

Приск, когда ему донесли, что Ардагасту повезло, он уплыл по реке, раздражённо закричал на легионеров:

– А почему вы-то не поплыли за ним?.. Бездари!..

В этой схватке ромеи захватили большое число пленных славян, часть же, сопротивляющиеся, были перебиты.

Приск собрал на совет тагматархов и таксиархов.

– Отправляем пленных в дар императору! – сообщил он им своё решение.

Тагматархи удивлённо уставились на него.

– В армии начнётся волнение! – предупредили они его. – Это военная добыча, солдаты считают её своей!.. Ты заденешь их интересы!.. Подумай, прежде чем объявлять это!..

– Ладно, собираем войсковой круг! Посмотрим, что он решит! – сказал Приск.

Ещё до того, как была построена армия, слух об этом решении командующего уже распространился по всем отрядам. И когда Приск появился перед строем, то строй глухо загудел, раздались раздражённые выкрики: «Стратег, ты не то надумал!.. Пленные принадлежат всем, а не одному императору!.. Отменяй приказ!..»

– А на какие шиши вы воюете? Кто снабжает вас всем необходимым на поход?.. Вы об этом подумали?! И кто из вас будет продавать пленных тому же Ардагасту?.. И как, по одному или по десятку?.. Так на каждого из вас придётся меньше чем по одному пленному!.. А так, передав их императору, тот предложит их тому же кагану за круглую сумму! Или в виде платы за дань!.. Думайте, думайте!

Солдаты ещё покричали, затем спокойно разошлись, когда Приск объявил, что кто согласен с этим, может быть свободен.

Отобрав триста легионеров для охраны, Приск поставил над ними начальником таксиарха Татимера и отправил пленных в Константинополь.

* * *

Когда Приск уже заканчивал эту летнюю военную экспедицию, из столицы вернулся в лагерь Татимер.

– А-а, это ты! – язвительно протянул Приск. – Ну, какую привёз ещё пакость?..

Он подозрительно относился к нему, славянину, за его скрупулёзную исполнительность.

Татимер молча протянул ему конверт, запечатанный печатью императора.

Секретарь Приска взял у него конверт, снял печать, вынул из конверта письмо, посмотрел на Приска, взглядом спрашивая, читать или нет.

– Читай, читай! – с яростью вылетело у Приска, уже догадавшегося, что за приказ в этом письме.

Секретарь зачитал полученный документ. В нём император приказывал Приску, чтобы он оставался с войском на зимовку за Истром.

– На чужой стороне! – вырвалось непроизвольно у Приска.

Он нервно заходил по палатке, не зная, что делать: доводить до сведения войска приказ императора или решить, что делать дальше, общим войсковым советом… Об этом приказе пока знают четверо: секретарь, Татимер, он сам, Приск, да ещё случайно оказавшийся в палатке таксиарх… Но завтра же будет известно всему войску… «Шила в мешке не утаишь!»…

На следующий день утром секретарь огласил приказ императора перед построенным для этого войском, по распоряжению Приска.

Когда секретарь закончил читать приказ, на плацу некоторое время стояла тишина… Затем по рядам легионеров прошёл глухой ропот, он стал нарастать, раздались возмущённые крики.

Приск выждал, когда накал возмущения достиг опасного предела, поднял руку, выступил из рядов тагматархов и таксиархов и громко гаркнул:

– Тихо!.. Оставаться на зимовку здесь подобно смерти!.. И я не стану задерживать вас здесь!.. Прошу выслушать меня! Сворачиваем, как обычно, лагерь, без спешки и суеты! Затем выступаем и идём на переправу через Истр! На правом берегу все войска будут распределены по крепостям и снабжены продовольствием! Если же не хватит продовольствия на зиму, будете добывать его сами!.. Я же отправляюсь в Константинополь к императору!..

Он распустил строй. Легионеры, несколько успокоенные, разошлись по своим палаткам.

В этот же день у Приска было ещё одно неприятное дело. К нему в лагерь пожаловал посланец от кагана и передал, что каган грозится отрезать его армию от переправы, если он не поделится добычей, которую захватил у славян, в том числе пленных.

Приск срочно собрал тагматархов и таксиархов и с трудом, но уговорил их пойти на такой делёж. Затем он срочно отправил с гонцом кагана своего секретаря для переговоров о дележе добычи. Каган согласился на предложенную ему долю. И Приск отправил ему всех пленных славян.

Согласовав все эти требования и недоразумения с каганом, Приск спокойно переправился через Истр со всей своей армией.

Вскоре в лагерь к нему явился гонец от императора и вручил ему послание императора.

Император отстранял Приска от командования, вменив ему в вину этот делёж добычи с каганом.

«Командующим армией назначаю своего брата Петра! – гласило в конце письмо императора. – Тебя же прошу явиться в Константинополь!» – приказывал он Приску.

«Он, Маврикий, купил мир у варваров, у тех же аваров, увеличив на двадцать тысяч плату за мир! – мелькнуло у Приска с явным осуждением действий императора. – А теперь, когда я отдал кагану пленных славян тоже в уплату за мир, он наказывает меня!»

* * *

Маврикий вызвал к себе во дворец своего брата Петра, нового главнокомандующего на границе по реке Истр.

И Пётр предстал перед старшим братом.

Маврикий поздоровался с ним за руку, пригласил его за свой рабочий стол.

– Вот, я накидал по-скорому ряд приказов и послание войску! – вручил он ему пачку документов. – Как памятка для тебя, что ты должен сделать в первую очередь там, в войске, на Истре!.. Приск много там самовольничал! Не слушался моих указаний! Надеюсь, ты не будешь себя так вести! Окажешься благоразумнее!

Он встал из-за стола. Пётр тоже встал. И Маврикий проводил его до двери палаты.

– Познакомишься со всеми этими документами там, на месте!.. Успехов!..

Он крепко обнял его:

– Ну, иди!

Магистр оффиций снова проводил Петра до выхода из дворца…

Когда Пётр прибыл в крепость Одесо на берегу Понта Эвксинского, войско, расквартированное там, выстроившись, встретило его криками: «Слава!.. Слава!..»

Поддавшись этому дружескому отношению к себе легионеров и ознакомившись за несколько дней с делами здесь, Пётр решил сообщить войску приказ императора… Но произошёл взрыв негодования воинов. Они уже знали об этих указах императора, возмутились, ушли от стратега, расположились отдельно лагерем, стали поносить Маврикия…

Пётр понял, что войско настроено враждебно к тем указам, в которых речь шла об окладах, и он схитрил: представил на войсковое собрание только те положения, которые удовлетворяли требованиям солдат. И этот трюк прошёл: солдаты вернулись в лагерь, доброжелательно настроенные.

Об этом происшествии в войске Пётр отписал Маврикию. После этого, распорядившись выступать, он повёл войско к Маркианополю. Придя туда, он приказал идти дальше во главе войска усиленному отряду легионеров. На другой день этот отряд заметил славян с огромным обозом добычи и пленных, захваченных в византийских провинциях. Они двигались к Истру, чтобы переправиться с добычей на левый берег. Увидев же ромеев, славяне начали убивать пленных, устроили из повозок укрепление, стали метать в ромеев копья, не подпуская к своему укреплению. Тогда таксиарх ромеев приказал своим воинам сойти с коней и атаковать в пешем строю укрепление из повозок. Ромеи взяли штурмом это укрепление, перебили всех славян, но пленных спасти не удалось ни одного.

Вскоре после этого Пётр получил разносное письмо от императора. Тот в письмах упрекал его в бездействии. Он же отлёживался после неудачной охоты на кабана, когда неловко разворачивал коня и здорово поранил ногу о дерево, уклоняясь от кабана.

Скрипя зубами от боли, он поднялся с походного лежака, велел одному слуге принести доспехи, другой же стал одевать его. Перекусив куском жареного мяса и облачившись в доспехи, он собрал в палатке таксиархов и тагматархов, объявил им, что выступаем походом в те места, где находились поселения славян.

Прихрамывая, он вышел вместе с ними из палатки, сел на коня и во главе их поехал по лагерю, наблюдая, как снимаются воины, сворачивают палатки, грузят их в повозки.

И здесь гонец от Маврикия доставил Петру письмо с приказанием оставаться во Фракии.

– Есть верные данные, что славяне собираются в набег на провинции во Фракии! – сообщал император.

Пётр продиктовал секретарю ответ на это письмо Маврикия.

– Остаться во Фракии я могу! Но через границу, Истр, в последнее время, как я нахожусь здесь, не проходили никакие славяне!.. Мои посты на реке отследили бы их появление! Значит, это не дакийские славяне, а те, которые осели в провинциях империи… Уже давно ходят слухи, их знаешь и ты, что славяне далеко распространились на юг империи, даже на Пелопоннес!..

Но делать было нечего: надо было выполнять приказание императора. Поэтому он направился к крепости Новы[173]. После этого он прошёл до города Феодорополя[174], построенного Юстинианом, и расположился там лагерем. Утром же рано, ещё на рассвете, он двинулся всё по той же римской дороге, проложенной ещё императором Траяном… Эта дорога здесь удалялась от Истра на шесть миль, чтобы затем повернуть к Истру, выйти на восточный берег реки Осым[175], где стояла на самом берегу Истра крепость Секуриска[176]. Там он и расположился лагерем, на самой западной оконечности провинции Нижняя Мезия.

Пётр сообщил об этом в письме Маврикию.

– Я во Фракии, в Нижней Мезии…

Затем он с чего-то пустился в размышления о славянах, антах и аварах, стал диктовать секретарю:

– «Этим всем непрошеным гостям мы вынуждены платить за то, чтобы служили против наших врагов!.. А как на самом деле происходит? При малейшей задержке в уплате эти союзнички берутся за оружие и опустошают целые области империи до самой столицы!..»

Он замолчал на минуту, собираясь с мыслями, вспоминая что-то важное из того, что хотел сообщить Маврикию.

«Нужно ли так подробно излагать всё брату?.. Императору – нет! Брату же можно говорить открыто многое, но не всё…»

– Давай пиши дальше.

И он стал диктовать более подробно то, что рассказали ему легионеры, защищавшие крепость Солунь. Славяне так и не взяли город, хорошо укреплённый.

– Это те люди, которые ещё недавно жили и прятались в лесах! – пришлось ему признаться самому себе, хотя чувство превосходства как ромея не давало ему честно признать это у варваров.

* * *

В Константинополе же, у императора, были свои тревоги и заботы.

В это время, 2 сентября 595 года, с Патриаршего двора рано утром пришёл во дворец посыльный дьякон с извещением.

Его допустили к императору.

– Ваша милость, мне велено синклитом епископов сообщить вам, что патриарх Иоанн Постник скончался сегодня поутру, на рассвете нового божественного дня! – сообщил он Маврикию и вручил секретарю Лангину папирус с этим извещением.

Лангин принял извещение, передал императору.

– Читай! – велел Маврикий секретарю, вернув ему письмо, надеясь узнать из него подробности смерти и завещание патриарха.

Секретарь прочитал письмо.

Маврикий был разочарован. В письме не было ни слова о том, что он хотел узнать.

Он отпустил дьякона, сообщив, что вскоре придёт проститься с патриархом, которого уважал и любил как родного отца, прислушивался к его советам.

Этот день прошёл у него в заботах и суете, связанных с этим горестным событием, затем шествием в рядах погребальной процессии к месту упокоения Константинопольских патриархов, в церкви Святой Девы Марии.

После этого на синклите епископов решался вопрос об избрании нового патриарха… И в этом решающим было слово за ним, и выбрали патриархом епископа Кириака.

Итак, суета вроде бы закончилась. Он вспомнил, что год назад Постник занял у него несколько талантов[177] серебра, дал расписку.

И он попросил секретаря найти ту расписку. Лангин нашёл расписку, принёс ему.

– В расписке указано действительно о займе серебра, – сказал секретарь, развернув её и прочитав, что в ней было записано.

– Но где-то же оно у него находится! – воскликнул Маврикий. – Надо немедленно осмотреть его жильё, Патриарший двор!..

Он забеспокоился, опасаясь, как бы это серебро не попало в чужие руки. Быстренько накинув на себя плащ, он вышел из кабинета.

Вслед за ним вышел секретарь. Тут же, у дверей его кабинета, стояли на страже схоларии и далее, по галереям и палатам, – тоже. Забрав с собой десяток схолариев, он пошёл обычным путём по галерее Триконха к выходу из дворца через вестибюль Халки, на площадь Августеона, к Патриаршему двору. Там он велел слугам патриарха показать ему жильё патриарха. И те проводили его до комнаты патриарха, открыли перед ним её дверь…

– Ох ты! – невольно вырвалось у Маврикия.

Он не ожидал увидеть то, как жил патриарх. Это оказалась келья, внутри которой стоял топчан из досок, на нём лежала подушка из грубой холстины, набитая какой-то шерстью, и рядом сложенное вдвое толстое шерстяное одеяло. В келье больше ничего не было… Патриарх, аскет, ничего не тратил на себя, кроме скудной похлёбки, а жёсткое ложе пустынника служило ему местом отдыха в долгие холодные зимние ночи.

И это так поразило Маврикия, он понял, что искать тут серебро бесполезно. Нищелюбивый Постник потратил то серебро на бездомных, которые тысячами расплодились в Константинополе.

– А ну-ка, подай мне ту расписку! – обратился он к секретарю.

И когда тот подал ему долговую расписку патриарха, он тут же порвал её, приказал схолариям перенести это ложе к себе во дворец, в комнату отдыха.

Вечером он лёг на топчан патриарха, укрылся его одеялом и вскоре уже спал крепким сном.

На следующий день его супруга, Константина, за обедом спросила его о том, что было вчера.

– Об этом говорят все во дворце, слухи пошли и в городе, – посмотрела она на него с тревогой.

В её глазах читался укор ему, что он что-то делает не так, как положено императору.

– Пусть говорят! – отмахнулся он от этого, чувствуя с утра необычный прилив сил, приписывая это влиянию Постника.

* * *

Простояв две недели у крепости Секуриска, Пётр двинулся с войском дальше на запад всё по той же римской дороге и вышел к реке Искыр, впадающей справа в Истр. Здесь оказалось заболоченное место, и дорога уходила несколько от Истра. На самом же берегу Истра, к востоку от устья Искыра, даже издали виднелась крепость Паластол, а напротив неё, за Истром, на его левом берегу, – крепость Челей.

И Пётр приказал переправляться через Искыр, предполагая, что здесь-то, вблизи от крепости, не может быть неприятеля. И он ошибся.

Первый же отряд, переправившись через реку, угодил в засаду славян и был уничтожен. Тогда стратег приказал выстроиться ромеям в ряд и поражать неприятеля со своих галер стрелами и дротиками. Славяне не выдержали такого и обратились в бегство. На следующий день проводники, ведущие войско ромеев, заблудились, войско попало в пустынную безводную местность. Только на третий день они вывели войско к реке. Солдаты попадали у воды, стали жадно пить. Но тут на них снова напали большой массой славяне. И ромеи, обессиленные после изнурительного похода, вступили в сражение беспорядочной толпой, не в силах были дать отпор, сломались и побежали.

Войско Петра было разбито и деморализовано…

Когда это стало известно императору, он отстранил своего брата от командования и велел ему вернуться в Константинополь.

Стратегом же он снова назначил Приска. На носу был декабрь 595 года; по приметам, зима грозила быть холодной и снежной. И Приск увёл остатки потрёпанного войска Петра к Константинополю, расположил его под защитой Длинных стен на зимовку.

Весна нового года пришла ранняя, с теплыми ночами уже по-летнему, зажурчали ручьи, вышли из берегов реки.

Вот в эту-то пору Приск, не расположенный по характеру на промедление в военных делах, тронулся в путь из Константинополя, оставив позади «Длинные стены».

У Адрианополя он свернул в светлые леса Астики[178], полные дичи и удобные для сбора и отдыха всего войска. Пришёл туда со своими всадниками и таксиарх Гудуин, которого назначил к нему в помощники император.

– И тебя загнали сюда, приятель! – обнял его Приск. – Ты, как всегда, со своими молодцами! – широким жестом показал он на его всадников.

Среди них особенно выделялись темно-русые анты, рослые, крепкого сложения, с метательными копьями и небольшими щитами, без панцирей, в кожаных штанах, крепких, но обтрёпанных понизу, у щиколоток. Одежда почти не прикрывала их тела, хотя погода стояла ещё по-весеннему прохладной.

– Принимай помощь, командующий! – так же шутливо ответил ему Гудуин, широко улыбаясь, скаля белые зубы.

Высокий ростом, под стать ему, Приску, он был весельчаком, в то же время строгим и умелым командиром. Поэтому император назначал его в помощники и к своему брату Петру тоже.

Это была солидная помощь войску. И Приск был весьма рад этому.

И он решил произвести смотр своим силам, оценить их.

При смотре он сдержался, ничего не говорил, а только молча глядел на выстроившееся войско.

Вечером же, на совете у себя в палатке с тагматархами и таксиархами, накопившееся за день раздражение вылилось в гневную тираду по отношению к Петру, брату императора, оставившему ему такую армию.

– Подсчитать убыль солдат во всех сотнях! – приказал он архонтам и таксиархам. – По какой причине, когда, в каком бою погибли!.. По чьей вине!.. Все эти ошибки Петра и потери в войске представим императору!..

Таксиархи и архонты хмурили лица, не глядели на него. Им не хотелось поднимать скандал. Тем более что вина многих из них тоже была в этом, в то время когда Пётр принимал непродуманные решения. Они же отмалчивались, хотя видели, уже наученные военным опытом, к чему это приведёт. Но не остановили Петра, брата императора.

Когда же Приск замолчал, то стали выступать архонты и таксиархи. И все они в один голос призывали его не поднимать из-за этого шум.

– Всем от этого будет плохо!.. И нам в первую очередь!..

– Объявить эти потери? – спросил Гудуин Приска. – Император же всё равно встанет на сторону Петра, если дело дойдёт до разбирательства!..

Приск выслушал советников.

– Ладно, отложим это до утра! – согласился он с ними.

На следующий день утром он приказал готовиться выступить войску в поход на границу к Истру, коннице и пешим подразделениям.

Таксиархи поняли его молчание о вчерашнем, что он передумал сообщать об этом императору.

Через две недели его войско подошло к Истру по дорогам, петляющим по берегу его притока Янтра. Здесь войско уже поджидали галеры, пригнанные из крепости Новы, мощной, построенной ещё императором Анастасием. Они переправили его войско на другой, левый берег Истра, к самой крепости Челей.

Вскоре в крепость явился посол от кагана Баяна.

– С чем пришёл, господин стратег? – спросил посол Приска, когда ему дали слово. – Каган беспокоится появлением такой большой силы на границе!..

– Эти места хороши для охоты, богаты травой и водой для конницы! – ответил стратег, пытаясь свести разговор в шутку.

– Тогда каган предлагает тебе пойти в другие, не бедные земли!.. Каган говорит, что ты нарушаешь договор и намеренно разрываешь мир!..

– Это ромейская земля! – возразил Приск.

– Но каган на это указывает, что оружие и законы войны отняли у ромеев право на неё!

– И это говорит ваш каган – беглец с Востока!.. Ха-ха! – рассмеялся стратег.

Посол ничего на это не сказал и сразу же уехал, оскорблённый последним заявлением стратега.

Через несколько дней у Приска снова появились послы от кагана.

– Каган захватил Сингидун, а его горожан увёл в свою землю, землю аваров! – сообщили они сразу же ему.

Приск выпроводил их бесцеремонно из своего лагеря и, не теряя времени, отправился на быстроходных судах по Истру к острову Синги[179]. На острове Приск поставил лагерь, затем с отрядом легионеров отплыл к селению недалеко от Сингидуна.

И здесь, у этого селения, он увидел на берегу кагана. Тот сидел на коне в окружении своих ближних и охраны. Приск же не стал, из опасений, подплывать близко к берегу.

– Что вам тут нужно, ромеи?! – закричал с берега толмач по знаку кагана. – Почему выходите за пределы договора? Чужой стала для вас эта земля! Мы добыли её себе оружием!.. Прекрати, Приск, бессмысленные поступки! Не нарушай спокойствия, которого с трудом добились вы ценой больших даров! Почтительно отнесись к договорам и клятвам! Ты, стратег, начинаешь войну, как вор!..

Он замолчал, излив возмущение кагана.

– Ты, каган, совершаешь несправедливость против города Сингидуна! – обратился Приск к кагану также через своего толмача. – Зачем, разрушив его стены, ты требуешь, чтобы несчастные его жители переселились к тебе? Сам беззаконно захватывая, ты жалуешься, что тебя обижают! Насильничая, ты говоришь, что тебе угрожают ромеи! Пожалей много раз ограбленный тобой город!..

Каган в гневе резко прервал его, с угрозой заявил, что он разрушит ещё много городов, и покинул берег вместе со своими людьми.

Приск тоже вернулся к себе в лагерь, встретился с Гудуином.

– Пойдёшь со своим отрядом на помощь Сингидуну на судах по Истру! – приказал он ему. – Подходи к городу осмотрительно! Варвары наверняка приготовили ловушки!..

Гудуин уплыл на дело. Подплывая к Сингидуну, он увидел около города баррикаду из повозок, за которыми укрылись варвары… Его суда уткнулись в песчаный берег, легионеры попрыгали с них на песок и в стремительной атаке осыпали дротиками повозки варваров. И варвары всё бросили и побежали.

Ромеи же стали восстанавливать стены города.

Когда об этом сообщили кагану, он разозлился и отправил послов к Приску с заявлением о разрыве договора. Затем, собрав свои войска, он двинулся походом к Ионийскому заливу. Там он разрушил стенобитными орудиями город Бонни, захватил богатую добычу.

Приск направил туда сразу же Гудуина с его отрядом наблюдать за варварами.

И Гудуин повёл свой конный отряд окольными дорогами и тропами скрытно для варваров. Подобравшись незаметно поближе к ним, они спешились, оставили коней в укрытии, стали наблюдать за варварами. Выследив большую их группу, они устроили засаду, дождались ночи, напали на них, часть перебили, остальных же повязали. Гудуин допросил пленных, и те указали место, где хранится награбленная каганом добыча. И Гудуин воспользовался этим случаем, укрылся неподалёку от того места. Выбрав удобный момент, он с отрядом уничтожил охрану, а захваченную добычу отослал Приску.

Каган, когда ему донесли об этом, пришёл в ярость. Затем он построил укреплённый городок, засел в нём с войском и стал что-то ждать. В таком состоянии он провёл около года здесь, у берегов Истра, но бездействуя. Приск тоже не тревожил его.

* * *

Наконец каган с чего-то оживился, покинул укреплённый городок и направился в Нижнюю Мезию. И там он осадил город Томис на самом берегу Понта Эвксинского.

Приск встревожился при известии об этом и двинулся тоже к Томису. Ромеи подошли к городу, расположились лагерем… Уже наступила осень. Варвары же ничего не предпринимали, что-то выжидали. Так подошла зима, ударили морозы. Все сидели по лагерям.

Осада Томиса затянулась до весны 600 года, в войске Приска стало голодно.

В это время, в начале апреля, к ромеям приехали послы кагана.

– Каган предлагает вам продовольствие! – заявили они стратегу. – Мы знаем, что вы голодаете!..

Приск воззрился подозрительно на них. Он не доверял кагану…

– Что же мы должны будем за это?

– Заключить на неделю перемирие и не нарушать его!..

Приск согласился на это условие. Каган отправил его войску несколько повозок продовольствия. Затем к Приску снова пришли послы кагана.

– Каган просит у тебя восточных пряностей! – сообщили они ему.

– Хорошо! – согласился Приск. – Я пошлю кагану с вами перец, мускатный орех и коренья!..

Послы получили эти дары и уехали в свой лагерь. В этот же день к Приску явился гонец от кагана и сообщил, что каган даже повеселел от этих даров.

На этом закончилось перемирие. Снова у Приска появились послы кагана и сообщили, что каган уходит отсюда, из-под Томиса.

Утром следующего дня каган свернул свой лагерь и ушёл на левый берег Истра.

* * *

Наступила по-настоящему весна.

Дело, ради которого Приск созвал общее собрание войска, он изложил кратко в своей речи:

– Император приказал выступить против варваров!.. И мы идём на остров Виминакий, в устье Марги!..

С этого острова было удобно переправляться на левый берег Истра, в землю аваров.

Когда они подошли к острову, Приск остался на острове, на левый же берег Истра послал Гудуина с его отрядом антов. Гудуин разбил аваров, которых выставил против него каган, начал сразу же возводить укреплённый лагерь, но тут же авары окружили их лагерь.

Гудуин отправил гонца на остров к Приску.

– Гудуин со всех сторон окружён варварами, ситуация угрожающая! – сообщил гонец Приску.

– Передай ему, что я немедленно иду к нему на помощь!..

Гонец уплыл обратно на левый берег Истра.

Приск же погрузил свои войска на дромоны и перебрался с острова в лагерь к Гудуину. Начались жёсткие стычки с аварами, произошло несколько сражений. Ромеи взяли в них верх над аварами. Но те не унимались, снова и снова ввязывались в сражения.

Затем наступило на несколько дней затишье. Вскоре стратегу донесли дозорные, что варварское войско вновь пошло в наступление.

Приск тут же вышел против него, построил свою пехоту тремя фалангами, подскакал на коне к Гудуину.

– Гудуин, твоим антам тоже есть дело! Поставь их за тем холмом! – показал он на холм, на котором уже построил свою пехоту. – И когда варвары пойдут на моих гоплитов, ты ударишь по ним с тыла!.. Ясно?

– Ясно!.. Не подведём! – заверил его Гудуин.

И он ускакал со своим отрядом за тот холм.

Каган же напустил своих конников на пехоту Приска. И те с криками, визгом, злобно скалясь, ринулись в атаку.

Приск выждал момент, когда варвары стали подниматься на холм, затем, обнажив меч, повёл свою пехоту вниз, навстречу неприятелю. Копья сомкнутого строя тяжёлой пехоты остановили передние ряды конных варваров и опрокинули… Они повернули коней и пустили их галопом… Но тут в дело вступил отряд Гудуина, загнал варваров в озеро и довершил их разгром.

Но каган в этой битве ускользнул, бежал на реку Тиса. Прошло ещё недели три, и снова он собрал войско, приготовился к сражению.

Когда дозорные донесли Приску об этом, он двинулся к реке Тиса, в её устье расположился лагерем, стал дожидаться подхода кагана… Каган явился с войском и тоже устроил лагерь неподалёку. На следующий день оба войска построились друг против друга… Первыми в атаку по сигналу пошли конные варвары… Гоплиты выдержали их натиск, и сразу же в дело вступила конница Гудуина на левом крыле, заходя в тыл варварам. Одновременно конница Приска зашла в тыл варварам справа, сомкнулась с антами Гудуина… Избиение аваров, попавших в ловушку, было полным. После этого Гудуин переправился со своим отрядом через Тису, наткнулся на гепидов, напал на них: частью истребил, остальных же захватил в плен, перебрался обратно через реку и соединился с Приском.

– Передаю тебе их как добычу! – показал он на пленных, засмеялся, довольный этим удачно завершившимся сражением.

Приск обнял его, похлопал по спине.

– Молодец, дружище!.. Сообщи своему отряду: идём обратно к устью Марги!..

Но они не успели дойти до Марги, как лазутчики донесли, что каган снова собрал свои силы у Тисы, грозился разорить провинции империи на правом берегу Истра.

– Поворачиваем назад! – раздражённый этим известием, приказал Приск на совете архонтов и таксиархов у себя в походной палатке. – Надо добить кагана основательно!.. Чтобы не повадно было поступать так дерзко!..

Теперь у Тисы произошло большое сражение. Варвары, разбитые наголову, в этот день утонули в волнах реки. Вместе с ними погиб и большой отряд славян. Много варваров было взято в плен. На пленных надели оковы, и Приск отослал их как добычу в город Томис.

В это время в столицу к императору прибыли от кагана послы. Маврикий принял их, выслушал. Они передали просьбу кагана вернуть взятых Приском в плен аваров. Маврикий обещал сделать это. Послы отбыли из Константинополя. Маврикий же послал Приску сообщение, чтобы он вернул кагану пленных аваров. И те были выданы из Томиса кагану.

На границе Истра наступило затишье на целый год.

Приск, пользуясь этим, отвёл часть своих войск от границы, распределил по крепостям на постой. Легионеры, гоплиты, анты Гудуина отдыхали, наслаждаясь тишиной и мирной жизнью.

Летом следующего года из Константинополя пригнал гонец, вручил Приску письмо императора.

Когда в палатку собрались архонты и таксиархи войска, секретарь Приска зачитал письмо. В нём император сообщал, что стратегом войск в Европе он снова назначает своего брата Петра.

Все затихли в палатке, взирая с сочувствием на своего начальника, только что отставленного от должности.

– Ты не отчаивайся, дружище! – подошёл Гудуин к Приску.

Ободряюще улыбнувшись, он крепко пожал ему руку.

У Приска же мелькнуло, что ему-то, Гудуину, легко говорить: «Не отчаивайся… Его-то Пётр первым делом выпросил у императора оставить в должности ипостратега в его войске…»

Тем временем стало известно, что Пётр с войском двинулся к Истру.

Приск собрал свои вещи и в сопровождении своих телохранителей уехал в Константинополь. И там он, несправедливо униженный, закрылся на своём дворе и какое-то время не встречался ни с кем.

* * *

Приск сидел на своём дворе и следил пристально за тем, как разворачиваются события на Истре, несмотря на то что был оторван от войска, военных действий там. Для этого он расспрашивал гонцов оттуда, которые гнали с письмами к императору. А то появлялся оттуда кто-нибудь из архонтов или таксиархов в Константинополе. И он знал, что Пётр провёл там всё лето в крепости Паластол, ничего не предпринимая…

Сам же он не дал бы легионерам ни минуты свободного времени. Гонял бы их, тренировал, бегали бы, вскакивали на лошадей, пели бы песни и плясали танцы пиррихи[180], издавая воинственные кличи…

Через год ему повезло: зачем-то приехал в Константинополь Гудуин. Тот изменился: похудел, от этого постарел, лицо подтянуло от частых недоеданий.

Встретились они у Лампового дома. Тот пришёл туда за какими-то покупками, а Приск проходил в это время мимо и увидел его там, о чём-то беседующего с таксиархом, своим старым приятелем.

Они поздоровались, перекинулись парой слов о каких-то мелких событиях здесь, в столице.

– Ты, наверное, хочешь знать, что произошло там, на Истре, в войске Петра, после твоего отъезда? – с чего-то спросил его Гудуин.

– Прошёл год! Что-то же изменилось! – вздёрнул Приск плечами так, что было ясно: его не интересует положение в войске стратега Петра, брата императора.

Гудуин всё же кратко рассказал, как он переправился через Истр на левый берег, захватил там большое количество пленных аваров.

– И каган напустил на моих антов своего шакала Апсиха! Велел ему истребить их, моих подчинённых… Но тот не справился с этим, поскольку анты в его войске отказались выполнять его приказ: убивать своих… И когда он пригрозил им, то многие из них перешли на мою сторону… Каган испугался этого, стал упрашивать их, чтобы вернулись!.. В общем, целая история: смех и грех! – рассмеялся он.

Он спросил Приска, как он живёт здесь, что делается во дворце у императора: назначил ли его император на какую-нибудь военную должность…

Приск отделался шутливым ответом, что, мол, всё в порядке.

– Служу при дворе! – криво ухмыльнулся он.

И Гудуин не стал приставать к нему с расспросами дальше. Они разошлись, пожелав друг другу удачи.

Вскоре Гудуин уехал обратно на границу, на Истр, к своим легионерам и антам.

Когда он туда добрался, уже наступило лето 602 года.

Сразу же по приезде он объявился у стратега Петра. Того он застал в подавленном состоянии. Пётр сообщил ему, что получил очередное письмо императора с требованием, чтобы он провёл с войском зиму на левом берегу Истра.

– Во владениях славян! – вырвалось у него с плохо скрываемой паникой. – Ты представляешь, что сейчас начнется в войске-то!..

Гудуин знал от своих доверенных, что многие легионеры до ужаса боятся бесчисленного множества варваров на той стороне Истра…

Приска же, когда он расстался с Гудуином, неожиданно вызвал к себе во дворец Маврикий. Даже прибежал посыльный из дворца и вручил ему записку императора: в ней тот просил его немедленно явиться к нему. Не зная, с чем была связана такая поспешность, он по дороге к дворцу гадал и не мог понять, для чего понадобился снова Маврикию.

Во входном портике дворца его уже ожидал силенциарий. Поздоровавшись, он проводил его до кабинета императора, открыл перед ним дверь и удалился.

Приск вошёл в кабинет, остановился у двери. В кабинете у Маврикия за столом сидели несколько его советников и патрициев. Маврикий, увидев его, пригласил за стол, показав место рядом с собой. Приск прошёл к столу, сел рядом с императором.

– Я назначаю тебя магистром Востока, – начал излагать суть дела Маврикий, из-за которого вызвал его к себе. – Езжай немедленно в Армению, набери там тридцать тысяч пехоты, затем переведи её во Фракию и расквартируй там… Документы и деньги для этого дела получишь вот у него! – показал он на логофета, чиновника по финансовой части, сидевшего тоже за столом. – Задание ясно?..

– Да, ваша милость!

– Тогда за дело!

Приск встал. Маврикий встал тоже, пожал ему руку, пожелал успеха, отпустил его.

* * *

Подошла осень. В это время легионеры под началом Гудуина, разбив в очередной стычке небольшой отряд варваров, переправились через Истр на свою сторону, на правый берег. Они были неимоверно злые, уже знали требование императора остаться на зиму на левом берегу Истра.

На другой день войска снялись с лагеря и, минуя Ансамум[181], остановились в крепости Секуриска. Здесь Гудуин приказал им строить лодки, чтобы добраться до мест, где стояли таборами варвары.

Гудуин же видел, что легионеры смирились с требованием императора.

«Вот и хорошо!» – отметил он.

Но через несколько дней начались дожди.

– Вот только этого не хватало! – пробурчал он, выглянул из своей палатки, когда по ней забарабанил дождь.

Небо было затянуто тучами…

«Вот-вот начнутся холода, легионеры поднимут вой!» – мелькнуло у него.

И действительно в этот день в лагерь к стратегу Петру заявились послы от войска.

Делегация была внушительной, во главе с центурионом Фокой.

Пётр принял их у себя в палатке, пригласив на эту встречу ещё таксиархов и тагматархов для выяснения требований войска.

Легионеры были настроены враждебно, отказывались переправляться через реку, требовали отвести войска домой и там провести зимнее время. Сразу же с начала встречи с их стороны начались крики, ругань, замелькали кулаки. Особенно выделялся грубым поведением Фока… О нём ходили в войске слухи как о пьянице и распутнике…

Пётр, приняв послов и выслушав их, заявил, что наутро сам явится к войску и разберётся во всех неприятностях. Туда, к войску, он приехал вместе с Гудуином, собрал таксиархов всего войска и предъявил им письмо императора.

Таксиархи и тагматархи на это привели свои доводы.

– Легионеры не готовы для такой зимовки: нет одежды, оружия и продовольствия!..

– Да и палаток нет для зимовки!.. Не хватает лошадей!..

Это были веские причины.

– Всё это легионеры добудут там, у варваров! – продолжал твердить Пётр то, что велел ему император…

Раздражённые его настойчивостью легионеры, ругаясь, ушли из лагеря, устроили свою сходку.

Таксиархи и тагматархи тоже оставили лагерь, явились к стратегу. Гудуин был вместе с ними. И там разгорелся жёсткий и нелицеприятный для Петра разговор. Они, начальники легионеров, покинув свои отряды, знали, что там сейчас развернётся и кто выйдет из той войсковой горячки победителем, кого войско поднимет на щит, опьянев от свободы, кого будет поносить и, страшась последствий своего разгула, кому будут рубить головы…

Вскоре из войскового лагеря пришла шокирующая новость: воины подняли на щит центуриона Фоку и провозгласили его императором.

Этой ночью из своего лагеря бежал в Константинополь стратег Пётр.

* * *

В Константинополе же стало известно из слухов при дворе, что император вызвал к себе сразу же во дворец Петра, наедине принял его, долго расспрашивал обо всём, что произошло на Истре, в войске.

Затем он срочно направил послание Приску в Армению, чтобы тот немедленно вернулся в столицу.

И Приск со всей поспешностью прискакал со своими телохранителями из Армении, загнав в дороге не одну лошадь. Столицу он застал в волнении. На её улицах бандами ходили венеды и прасины, повсюду чувствовалось напряжение и страх.

Маврикий принял его, что-то пробурчал, когда Приск доложил ему, что он успел сделать в Армении, и отпустил.

Приска же удивило то, как повёл себя Маврикий.

«Вместо того чтобы объявить о том, что произошло там, на границе, он зачем-то скрыл это от народа… Хм!.. Да к тому же стал устраивать конные гонки на ипподроме!..»

Это было непонятно для него, военного. Ещё больше удивило его, и он разочаровался в Маврикии, когда тот отправил послов к мятежному войску.

«Что?! Уговаривать мятежников сложить оружие?!»

Он вспомнил, что такая же история произошла с ним самим, когда Маврикий назначил его четырнадцать лет назад стратегом в Восточное войско, что стояло лагерем около города Монокарта. И как его спасла от расправы мятежников только его собственная расторопность: когда он прытко бежал на коне от них.

– Ха-ха! – рассмеялся он сейчас, подумав, что как повторяется ситуация с мятежными войсками, когда у легионеров прижимают их права на оклады или изымают добычу на войне.

Но он всё же пошёл на ипподром и, затерявшись в многотысячной толпе на трибунах, стал издали наблюдать за императором.

Маврикий с патрициями и придворными поднялся на Кафизму и сел в своё кресло. Под Кафизмой же выстроились схоларии, перекрывая все подходы к императорскому трону.

Но даже издали Приску показалось, что Маврикий выглядел бледнее обычного.

«Да он же не был седым!» – мелькнуло у него, как изменился Маврикий.

Маврикий встал с трона, подошёл к краю Кафизмы, поднял над головой белый платок, затем бросил его вниз, на трибуны, заполненные под Кафизмой венедами, «синими», которым он покровительствовал… Там платок подхватили десятки рук под восторженный рёв толпы…

Выкатились на старт колесницы… И гонки начались…

Приск же не стал смотреть сами гонки и ушёл с ипподрома.

Вечером, уже дома, его всё не оставляли мысли о происходящем на Истре, о войске, которое, казалось, ещё вчера было послушно ему и которое Пётр, да и сам император довели до мятежа.

«Это же надо! Так обращаться с вооружёнными людьми!» – не находил он сейчас ответ на то, что же будет дальше-то.

А дальше события разворачивались стремительно.

И он, живя в столице, стал свидетелем разгула народной стихии и здесь, как будто та мятежная стихия докатилась с границы и сюда.

В столице, как пошли слухи, появились послы от войска с Истра… И они, как говорили в народе, предложили от имени войска корону императора Феодосию, сыну Маврикия.

Эту новость Приску сообщил Гудуин, снова появившийся в столице.

– Или чтобы Герман, его тесть, был опоясан императорским поясом!..

Приск спросил его, как он оказался-то здесь.

– Бежал оттуда! – честно признался Гудуин. – Когда Пётр бежал, то я тоже бежал сразу же!.. Бежали оттуда все таксиархи и тагматархи!..

Он не смущался оттого, что прямо и откровенно признался в этом.

– Войско больше не хотело выносить, чтобы императором был Маврикий!.. Но, знаешь, Приск, Маврикий-то поручил Коментиолу стать во главе тех, кто охраняет стены города!.. Хм-хм!.. Это ему-то, Коментиолу, трусу!.. Он же предаст его!..

И Приск понял, что Маврикий заметался, стал искать, на кого бы опереться.

«Все предадут, спасая собственную шкуру!.. Уж больно многих он оттолкнул от себя своей скаредностью, щепетильностью…»

– Он обвинил Германа, что тот хочет стать императором! – сообщил он Гудуину. – И тот сразу же бежал и укрылся в храме Богородицы!.. Говорят, что там он держится за выступы жертвенного престола!.. Ха-ха!.. Да разве это остановит мятежников!.. Наивный! У них нет ничего святого!..

Обсудив эти последние новости, они распрощались, пожелав друг другу остаться живыми в это смутное время.

А до Приска доходили слухи, что войско во главе с Фокой продвигалось всё ближе и ближе, продолжало шествие к Константинополю.

Вскоре стало известно, что Маврикий бежал из столицы. Ночью, переодевшись в платье простого человека, он погрузил на галеру деньги, посадил с собой жену и детей и отплыл из порта Вуколента, рассчитывая добраться до Халкидона. Однако ночью разразилась сильная буря, корабль снесло в Пропонтиду, они пристали к берегу на азиатском берегу, недалеко от Никомедии и там укрылись в церкви Мученика Автонома.

Тем временем мятежное войско подошло к столице. Димы открыли ворота узурпатору. И мятежники расположились на Марсовом поле Евдома. Отсюда Фока послал своего доверенного в храм Святой Софии с приказом, чтобы димы вместе с патриархом и сенатом явились к нему во дворец в Евдоме.

Приск тоже пришёл туда, не осознавая ещё ясно, что происходит и как ему быть в этой ситуации. Он, зная Фоку, не верил, что тот долго усидит на императорском троне. Слишком тот был груб, невежествен и труслив…

Все указанные лица явились на поклон к узурпатору. Среди них затерялся и Приск, наблюдавший со стороны за происходящим.

На следующий день Фока въехал в столицу на царской колеснице, запряжённой в четверку белых коней. Его слуги и телохранители щедро разбрасывали в толпу деньги, накопленные Маврикием в императорских сокровищницах. Когда кортеж повозок скрылся во дворце, люди бросились на ипподром, чтобы насладиться вином, которым Фока угощал толпу, и конскими гонками.

Приск же пошёл домой к себе, уныло повесив голову в разномыслии. Только что он расстался с доверенным Фоки, который передал ему, что Фока хочет видеть его в ближайшие дни во дворце. И сейчас он гадал: то ли это подошёл его роковой час, его конец и Фока хочет посчитаться с ним за прошлое, то ли тот хочет привлечь его к себе на службу и будет что-то предлагать…

«Фока не оставит Маврикия живым там, в Халкидоне!» – ещё мелькнуло у него, знавшего подлую натуру центуриона.

И он явился во дворец к новому императору в назначенный им день.

– Подожди, – сказал ему Фока. – Сейчас придёт Лилий с подарком!..

Он злорадно ухмыльнулся.

Приск знал этого малого, Лилия, дружка Фоки, тоже отъявленного негодяя, который был его подчинённым, слепо следовал во всех его проделках и преступлениях. В отличие от Фоки, тот был «красавчиком», но глуп, как барабан.

– А вот и он сам! Не опоздал! – воскликнул Фока, его глаза блеснули, как у пьяного.

За дверью послышался шум, тяжёлые шаги самоуверенного человека, размеренно вышагивающего с осознанием своей силы.

Двери распахнулись, вошли сначала два центуриона, личная охрана Фоки. За ними вошли трое. Один, Лилий, впереди, за ним два легионера внесли большой ящик, закрытый сверху крышкой, окрашенной в чёрный цвет.

Они прошли вперёд, к большому длинному столу, за которым обычно проводил совещания с патрициями и стратегами Маврикий, обсуждая военные дела империи.

Поставив ящик на стол, они взглянули на Фоку. Тот же молча кивнул головой, давая знать, чтобы открыли ящик. И легионеры сняли с ящика крышку и стали выкладывать на стол какие-то круглые предметы…

«Зачем, что это!» – мелькнуло у Приска.

Но тут же он догадался, что это были головы казнённого семейства Маврикия…

На столе, выложенные в ряд, лежали голова Маврикия и головы его сыновей… Среди них последней, самой маленькой, лежала голова самого младшего, ещё грудного сына императора… Даже его!..

«Но нет же головы Феодосия, самого старшего из сыновей!.. Почему?!» – молнией мелькнуло у Приска, и он чуть было не крикнул это, но сразу прикусил язык.

Фока же, окинув равнодушным взглядом бывшее семейство императора, распорядился отвезти эти головы на Евдом и там выставить на Марсовом поле для обозрения всему мятежному войску.

И Приск догадался, что так, разыграв эту сцену, Фока давал понять и ему, Приску, что будет с ним, что ждёт его, если он посмеет ввязаться в борьбу против него за царскую власть, власть его, центуриона Фоки…

Выходя из дворца через портик у Халки, Приск встретил Гудуина, который как раз подходил к портику, видимо, пришёл зачем-то во дворец.

Они поздоровались, задержались у портика.

– Ты сплавал бы к Халкидону, посмотрел на то, что сотворили с императорским семейством! – сказал Гудуин Приску.

– А зачем? – спросил его Приск.

Он только что получил от нового императора назначение: ближайший к его особе военный пост комита экскувитов. И был этим вполне доволен.

«И не посчитал ниже своего достоинства занять этот пост при Фоке! – мелькнуло у Гудуина, уже знавшего про это назначение. – Тот же ходил под ним в звании центуриона!.. Хм! Как люди меняются!»…

– Ну, ты же был его другом, любимчиком!

– Что-о?! – от удивления широко раскрыл глаза Приск…

И всё же он, Приск, переправился на другой берег Босфора, к городу Халкидону.

Найти место, где до сих пор плавали на поверхности моря останки семейства Маврикия, было несложно. Там, на береговых скалах, ежедневно толпился народ.

Приска же интересовало не то, что плавает под скалами в море – обезображенные, без голов, раздетые, голые, вздувшиеся, все одинаково омерзительные, – а то, как глядят на это люди. Переживают ли, каются ли в содеянном… Он ходил среди них, заглядывал в лица, старался заглянуть в глаза, но не мог их уловить. Они словно прятались, не специально, но их глаз он так и не увидел… И он понял, что это помрачение народа, солдат, жителей столицы, как малых, так и старых, было заключительным аккордом какой-то ужасной трагедии.

Примечания

1

Дардания – на севере современной Македонии.

2

Аксий – современная река Вардар в Македонии.

3

Скупи – современный г. Скопье, столица Северной Македонии.

4

Дрина – правый приток р. Сава (бассейн Дуная).

5

Истр – старинное название Дуная ниже Железных ворот.

6

Данубий – старинное название Дуная выше Железных ворот.

7

Пропонтида – древнегреческое название Мраморного моря.

8

Капитель (лат. capitellum – головка) – венчающая часть колонны, столба или пилястры.

9

Портик – галерея на колоннах или столбах, обычно перед входом в здание, завершённая фронтоном или аттиком.

10

Комит – военачальник.

11

Кентарх – низший ранг офицера.

12

Римская миля – 1480 м, применялась и в Византии.

13

Марсово поле – военный лагерь, там же был Трибунал и Евдом (загородное поселение и дворец императора) на берегу Пропонтиды за Золотыми воротами.

14

Динарий – мелкая монета, бывшая в употреблении у римлян, примерно равная драхме, греческой серебряной монете.

15

Триера – у древних греков и римлян судно с тремя ярусами вёсел.

16

Хрисополь (совр. Скутари) – город напротив Константинополя.

17

Схоларии – придворная охрана.

18

Силенциарий (от лат. silentio – молчание) – один из служителей при дворе, обязанностью которых являлось поддержание покоя и порядка во дворце.

19

Экскувиты – воины особого отряда императорской гвардии.

20

Патриции – древнейшая римская знать.

21

Все цирковые партии назывались димы. Прасины и венеты – основные соперничавшие партии, различающиеся по цветам: зелёные и синие; были ещё красные и белые.

22

Остготы, готы – германские племена.

23

Сирмий – город на р. Сава, совр. Сремска-Митровица. Сава – правый приток Дуная.

24

Монофизиты – сторонники христианского учения, возникшего в Византии в V в. как реакция на несторианство; трактовали соединение двух природ во Христе как поглощение человеческого начала Божественным.

25

Лавзиак – проходная приёмная зала.

26

Номисма – золотая монета весом 4,54 г.

27

Скир – одно из германских племён.

28

Магистр – начальник, главнокомандующий, должностное лицо.

29

Архонт – букв. «начальник»; общее название высоких должностных лиц, как гражданских, так и военных.

30

Маркианополь – город, основанный Траяном и названный по имени его сестры Марции. Его локализуют возле нынешнего Правади.

31

Консулы (лат. сonsules) – верховные магистраты Древнего Рима.

32

Руги, вандалы, герулы – германские племена.

33

Кифара – струнный щипковый музыкальный инструмент древних греков.

34

Квестор – чиновник, ведавший законодательной функцией императорской власти.

35

Кафизма – императорская ложа на ипподроме.

36

Августеон – императорская площадь.

37

Сикофанты – профессиональные доносчики, клеветники, шантажисты.

38

Ипостратег – по-современному, звание генерала.

39

Стратег – военачальник.

40

Халка (назван по бронзовой вызолоченной крыше) – один из главных входов императорского дворца, был окружён со всех сторон дворцовыми постройками и колоннадными портиками.

41

Августея – тронный зал.

42

Дворец Дафны – центральная часть ю.-з. комплекса зданий т. н. Большого дворца.

43

Апсида – выступ здания, полукруглый, граненый или прямоугольный в плане, перекрытый полукуполом или сомкнутым полусводом.

44

Фиал (от греч. phiale – кубок) – в Византии: круглое помещение с фонтаном в центре.

45

Триконха – палата в виде раковины.

46

Тагма – гвардейское подразделение.

47

Эпарх – главный интендант армии.

48

Понт Эвксинский – древнегреческое название Чёрного моря.

49

Другарий – офицер тагм.

50

Эфталиты – объединение племён, вторгавшихся в V и VI вв. в Иран и Северо-Западную Индию. В V в. образовали государство, в которое вошли территории Средней Азии, Афганистана и Восточного Ирана.

51

Кентинарий – вес одного кентинария золота составлял 32,7 кг.

52

Дукс – верховный представитель военной власти на территории из 13 пограничных округов империи.

53

Одесо – современный город Варна.

54

Сайоны – особо доверенные короля, выполняющие его личные поручения.

55

Препозит священной спальни – евнух, ведавший личными покоями императора. В его управлении находились ведомства, обслуживавшие личные нужды императора.

56

Префект – начальник преторианской гвардии.

57

Анты – название объединения славянских племён у византийских и готских писателей VI – нач. VII в. Жили преимущественно между Днестром и Днепром.

58

Драхма – мелкая серебряная монета.

59

Амият – друг, приятель.

60

Острог – частокол, палисад из заострённых сверху бревён, плотно пригнанных друг к другу и вбитых в землю.

61

Лазика – государство в Западной Грузии II–VI вв. Основное население – лазы. Расцвет в III–IV вв. (завоевание Северной Колхиды). Борьба Византии и Персии за Лазику в VI в. завершилась в 562 г. захватом Лазики Византией. В VIII в. в составе Абхазского царства.

62

Куропалат – начальник дворцовой стражи.

63

Тирс – палка, увитая плющом, листьями винограда и увенчанная сосновой шишкой; атрибут спутников Бахуса.

64

Фессалоники – г. Салоники.

65

Консистория – место собрания, совет.

66

Дромон – большая парусная галера.

67

Иды (лат. Idus) – название 15-го (в марте, мае, июле, октябре) или 13-го дня (в остальные месяцы) древнеримского календаря.

68

Палестра – частная гимнастическая школа в Древней Греции для обучения мальчиков 12–16 лет.

69

Герулы – германские племена. До II в. н. э. размещались на острове Зеландия и Ютландском полуострове. Затем начали продвижение на юго-запад, достигли в III в. границ балканских провинций Римской империи. В IV–V вв. служили в войсках Византийской империи в качестве федератов. После поражения от гепидов и лангобардов в 512 г. уходят из Среднего Подунавья назад в Ютландию.

70

«Побеждай!»

71

Пропилеи – в древнегреческой архитектуре обрамление парадного прохода или проезда симметричными портиками и колоннадами.

72

Диррахий – современный г. Дуррес, порт на Адриатическом море в Албании, родина императора Анастасия.

73

Доместик – 1) воин отряда придворной гвардии, сохранившей в VI в. лишь церемониальные функции; 2) слуга, доверенное лицо.

74

Мефон – город на юго-западной оконечности Пелопоннеса.

75

Эпидамн – в то время назывался Диррахий (современный г. Дуррес, порт на Адриатическом море в Албании, родина императора Анастасия).

76

Герулы (эрулы) – германское племя.

77

Гунны (массагеты) – обозначение кочевых племён разного происхождения, остатков разгромленного к VI в. гуннского союза племён.

78

Дромоны – длинные корабли, приспособленные для морского боя – могут плыть очень быстро. Они имеют по одному ряду вёсел и сверху крышу, чтобы находившиеся на них гребцы не поражались стрелами противника. На этих судах помещается по две тысячи человек. Это одновременно и гребцы, и воины.

79

Бизакий (Бизацена) – область к югу от Карфагена, граничившая с Триполисом на востоке и Нумидией на западе.

80

Название современных островов Гоцо и Мальта в древности.

81

Флот Велисария пристал к бизакийскому побережью 31 августа 533 г.

82

Римская миля – 1480 м, применялась и в Византии.

83

Децим – пригород Карфагена.

84

Галон – равнина в Северной Африке.

85

Булла – равнина близ границ Нумидии, отстоит от Карфагена на четыре дня пути для пешехода, восточная часть современного Алжира.

86

Современный мыс Эт-Тиб отстоит от Карфагена не менее чем на тридцать три мили. Там издревле находился храм Гермеса, и место называли Меркурий, как римляне называли Гермеса.

87

Гавань Стагнон – идентична с Тунисским заливом (Эль-Бахира). Это была естественная гавань для больших судов.

88

Гейзерих – король вандалов в 428–477 гг.

89

Маврусии (мавры) – местное население Северной Африки.

90

Трикамар – местность к юго-западу от Карфагена.

91

Талант = 6000 драхм. Драхма в Др. Греции ≈ 6–7 г серебра. Талант ≈ 36–42 кг серебра.

92

Кубикуларии – царские спальники, евнухи в белых одеждах, обычно вооружённые мечами.

93

Азинариевы ворота – Ослиные.

94

Виварий – помещение для содержания животных.

95

449 г. от Рождества Христова.

96

Хиротония – посвящение.

97

Ихидайэ – по имени подвижника Симеона Ихидая, жившего близ Амиды.

98

Дворец Вуколеонт – укреплённый замок, входит в состав Большого дворца, расположен на берегу Пропонтиды в миле от ипподрома.

99

Аксенайэ – первые тайные монахи, подолгу жили рядом с братией, скрывали иногда не только своё имя, но и монашеский чин под мирской одеждой.

100

Кентинарий – 32,4 кг.

101

Октоих (греч. Octoechos – Осмогласник) – одна из главных богослужебных книг Православной Церкви.

102

Диофизитство – признание в Христе двух сущностей: человеческой и Божественной. Глубоко отрицательное отношение к человеческой природе в то время было причиной того, что признание во Христе человеческого и после единения естеств представлялось монахам страшным оскорблением Христа, повторением хулы иудеев, которые говорили, что Он «есть человек и в творении равен Богу».

103

Скупи (Скопье) – столица современной Македонии.

104

Гидрунт – крепость в южной оконечности полуострова Калабрия, современный г. Таранто.

105

Салона – современный г. Сплит в Хорватии.

106

Истр – древнегреческое название Дуная.

107

Траян (53–117) – римский император с 98 г., из династии Антонинов.

108

Тира – древнее название р. Днестр.

109

Доростол – современный г. Силистра в Болгарии.

110

Согдиана – историческая область в Средней Азии, в бассейне рек Зеравшан и Кашкадарья, один из древних центров цивилизации. В сер. 1-го тыс. до н. э. территория одноимённого государства. Главный город – Мараканда.

111

Преторианцы – личная охрана полководца, императорская гвардия.

112

Серинда – Согдиана.

113

Орда – у тюрков и монгольских народов первоначально военно-административная организация.

114

Торока – ремни у задней луки седла для привязывания чего-либо.

115

Мёртвое море – Азовское море.

116

Арака – водка на закваске из кумыса.

117

Фасис – древнегреческое название р. Риони.

118

Жужане – союз кочевых племён, обитавших в степях Западной Маньчжурии, Монголии и Туркестана в раннем Средневековье. В сер. XI в. союз распался.

119

Вэй – государство и династия в 386–535 гг. на территории Северного Китая.

120

Песчаная степь – пустыни Алашань и Гоби.

121

Оксианское озеро – Аральское море.

122

Гаогюй – уйгуры. «Гао-гюй» – китайское слово, в переводе означает «высокая телега», поскольку хойху (народное название племени) обыкновенно употребляли арбы, или одноколки на высоких колесах.

123

Ида – эфталиты, объединение племён, вторгавшихся в V и VI вв. в Иран и Северо-Западную Индию. В V в. образовали государство, в которое вошли территории Средней Азии, Афганистана и Восточного Ирана.

124

Тукю – варианты: тюкю, тугю, тюрки.

125

Итиль – река Волга.

126

Ксенодохий – гостевая комната на территории монастыря.

127

Кубикуларии – царские спальники, евнухи в белых одеждах.

128

Хламида – у древних греков и римлян одежда в виде плаща.

129

Логофет – начальник финансового управления.

130

Фемы – военно-административные округа в Византии VII–XII вв., во главе которых стояли стратеги (имели судебную, фискальную, военную власть). Фемы выставляли государству ополчение стратиотов.

131

Синодитами называли последователей генерального совета Халкидона (451 г.), на котором была авторитетно принята доктрина двух природ в Христе. Их ещё называли диофизитами.

132

Киликия – азиатская провинция Византии.

133

Фасис – г. Поти.

134

Даих – река Яик (Урал).

135

Иха – река Эмба.

136

В то время Аральское море называлось Оксианским озером, по реке Оксус (Амударья).

137

Оксус – Амударья. Яксарт – Сырдарья.

138

Мараканда – Самарканд.

139

Эктаг – «Золотая гора», резиденция кагана тюрок, близ г. Куча, к северу от р. Тарим, Китай.

140

Холиаты – племя, покорённое тюрками, размещалось в низовьях р. Оксус.

141

Херхисы – киргизы.

142

Тумен – высшая организационно-тактическая единица монголо-татарского войска численностью 10 тыс. воинов; подразделялся на тысячи, а они – на сотни и десятки; возглавлялся темником.

143

Рогатки – несколько крестообразно сколоченных кольев, преграждающих путь, проход.

144

Несколько поколений тукю до рассматриваемых событий были кузнецами (владели кузнечным делом) у племён жужаней. Они жили и работали на южных склонах джунгарского Алтая.

145

Мисимиане – племя горцев, живущее к юго-западу от Свании.

146

Даринская дорога – современная Военно-Сухумская дорога Ставрополь – Сухуми.

147

Апсилы, обсилы – одно из древних племён, проживающих на территории современной Абхазии и сыгравших решающую роль в образовании абхазской народности.

148

Скамары – участники движения рабов, колонов и разорившихся ремесленников, развернувшегося в конце V и сер. VII в. на территории ряда провинций Западной и Восточной Римской империи. Движение зародилось в Норике и Паннонии. «Скамары», от лангобардского – «разбойники».

149

Евхаристия – причащение (приобщение).

150

Омофор – часть архиерейского облачения.

151

Херсонес – древний город в Крыму.

152

Вархониты – племенное название, возникшее из имён Уар и Хуни, наиболее древних уйгурских князей.

153

«Стрела» – военно-административная форма племенного союза тукю, выставлявшего 10 тыс. воинов.

154

Квезитор – чиновник, обязанный следить за прибывающими в Константинополь людьми. Протиктор – воин придворной гвардии, привилегированного подразделения, состоявшего из людей офицерского статуса.

155

Пеония – Паннония.

156

Эпарх – в Византии градоначальник Константинополя. Осуществлял судебно-полицейские функции.

157

Преторы – высшие (после консулов) римские магистраты, ведавшие судопроизводством.

158

Скрибон – человек, хорошо сочиняющий, оратор.

159

Протиктор – воин придворной гвардии, привилегированного подразделения, состоявшего из людей офицерского статуса.

160

Агафий Миринейский – византийский историк и поэт, 536–582 гг.

161

Гесиод – древнейший греческий поэт (VIII–VII вв. до н. э.), автор дидактических поэм «Труды и дни», где воспевается труд и даются практические советы по сельскому хозяйству, и «Теогония» – где под видом родословной богов осмысливается происхождение мира.

162

По словам Гесиода, путь к обиталищу доблести – крутой и длинный; с ним и сравнивает Агафий дорогу к упоминаемому дому.

163

Дукс – князь, правитель города или области.

164

Константина – современный город Караджа-Даг.

165

Тагматархи – командиры гвардейских подразделений.

166

Диофизиты признавали у Христа человеческое и после единения его с Божественным.

167

Гераклея – современный г. Эрегли на берегу Мраморного моря (Перинф).

168

Банония – современный г. Видин в Болгарии.

169

Проклианы – перевал через Балканы в Нижней Мезии, на правом берегу р. Янтра.

170

Дидимотих – город во Фракии.

171

Цирул – современный город Чорлу.

172

Дризипера – современный Буюк-Краштыриан между Люлебургасом и Чорлу.

173

Новы – крепость на лев. берегу Янтры, около Свиштова.

174

Феодорополь – современный г. Свиштов, западнее кр. Новы.

175

Осым – правый приток Истра.

176

Секуриска – крепость на Истре на запад от г. Новы.

177

Талант = 6000 драхм. Драхма в Др. Греции ≈ 6–7 г серебра. Талант ≈ 36–42 кг серебра.

178

Астика – местность недалеко от Адрианополя.

179

Синги – остров поблизости села Винче под современным Белградом.

180

Пиррихи – военная мимическая пляска под звуки флейты, в которой движениями тела выражали способы и приёмы, употребляемые в сражении при нападении и обороне.

181

Ансамум – укрепление на правом берегу р. Осым, впадающей справа в Дунай.

Content

Валерий Туринов
Василевс

Об авторе

Глава 1. Пастух

Глава 2. Служба при дворе

Глава 3. Поход Теодориха в Италию

Глава 4. Юность Боэция

Глава 5. Анастасий

Глава 6. Родственные связи Теодориха

Глава 7. Юстин I

Глава 8. Испытания Боэция

Глава 9. Бедствия

Глава 10. Юстиниан I

Глава 11. Амалазунта

Глава 12. Война с вандалами

Глава 13. Теодат

Глава 14. Велисарий

Глава 15. Монастырь Марона

Глава 16. Крещение язычников

Глава 17. Рустициана

Глава 18. Кассиодор

Глава 19. Шелкопряд в империи

Глава 20. Посольство аваров в Византии

Глава 21. Хиротония

Глава 22. Юстин II

Глава 23. Борьба православных с монофизитами

Глава 24. Тиберий

Глава 25. Маврикий

Примечания