Мария Арбатова

Стеклянный занавес

© Арбатова М., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Стекло – есть вещество неопределённого химического состава и не может быть выражено химической формулой.

Менделеев Д. И.

Посвящается Олегу Вите…

От автора

Часть третья

Стеклянный занавес

Вале казалось, что продажа квартиры её детства, пропитанной страхом и унижением, будет умело поставленной точкой на пережитом в родном городке. Но копеечная – по московским меркам – сделка вытащила на свет такие больные вещи, что сбила с ног.

Пришлось узнать, что барак Валиного детства на улице Каменоломке сожгли, кладбище с могилой бабушки распахали, а деревня Берёзовая роща вымерла. Да ещё и мать проговорилась по телефону, что пошла за отца, чтоб «прикрыть стыд». И Валя не плод короткой родительской страсти, а результат спланированного изнасилования.

До кучи несогласованный рекламный ролик. Чёрт Валю дёрнул рассказать Смитихе об эпизоде в фильме «Лесной богатырь», на съёмки которого попала с Лебедевым. Как сказала бы бабушка, «приехала в обозе».

Валя и сейчас не любила себя на экране, казалась тяжёлой, неповоротливой, не понимала, что в ней нашли Катя, Ада Рудольф и телезрители. А в начале рекламного ролика, выдранного из фильма «Лесной богатырь», она, перепуганная массажистка, и вовсе стояла столбом в похабном кокошнике, набирая воду из колодца.

В телевизионной логике Валя «поднялась» до «лица воды», а в собственных глазах была гнусно использованной и глубоко опозоренной. Как говорила бабушка, «не бойся суда, а бойся стыда».

И перечисленное, в котором подлое прошлое подмигивало подлому настоящему, опустошило и загнало Валю в такой депрессняк, что она не знала, к кому кинуться.

Но Вика приходила из ВГИКа за полночь, мать жила на другой ступеньке пирамиды Маслоу, Соня была далеко, Юлия Измайловна не различала таких сложных красок. Горяев снова исчез, а сотовый Льва Андроновича не отвечал.

Хотелось побыстрее начать приём больных в Центре «Валентина». Там Валя хотя бы понимала, кто она и зачем родилась на свет. Так что велела Маргарите обзвонить записавшихся.

Но в первый же день приёма на сотовый позвонила Ада Рудольф:

– Заскочи, Лебёдка, в Останкино. Надо нетелефонно побазарить.

– В шесть, – сухо ответила Валя и отключила сотовый, чего раньше себе с Адой не позволяла.

Не терпелось устроить разборку по поводу рекламы воды «Лесной источник», которую не показывали в Москве, и Ада не подозревала, что это позорище обрушилось на Валю в поездке.

Принимая последнего пациента, подкрашиваясь, сидя в такси в сторону телецентра, Валя прикидывала, как объявить об уходе с передачи, чтоб не навредить Вике. Ведь Ада могла так же легко дёрнуть за ниточку отчисления Вики из ВГИКа, как легко дёрнула за ниточку её блатного зачисления.

Думала-думала, ничего не придумала, решила пустить дело на самотёк.

В кабинете кроме Ады застала только Ларису Смит. Она всё ещё ходила в образе почвенно-ряженой с модно привязанной косой и перестала прикладывать по два пальца к каждому уху, обозначая западные кавычки, без чего прежде не могла построить ни одной фразы.

– Как Горяев? – заботливо спросила Ада вместо приветствия.

– Устаёт, – сдержанно ответила Валя его формулировкой.

– Слышала, что Лебедь и Жирик как бы готовы заключить союз в помощь Зюганову?

– Нет, – ещё сдержанней ответила Валя.

– А видела, Лебёдка, какими листовками накрыл город Явлинский? Там объявление о поиске кандидата на роль президента РФ с высшим экономическим образованием без «вредных привычек». И ни слова о вредной привычке удалять запойные мешки под каждые выборы!

– И что? – раздражаясь, спросила Валя.

– В этих листовках девять клеток кроссворда, куда вписывается его фамилия! Народ пишет в эти клеточки «Козлодоев»! – хохотнула Ада.

– Вызвала меня обсудить листовку Явлинского? – Валя изо всех сил сдерживалась.

– Вызвала обсудить доверенное лицо Ельцина, которое мы подогнали к новой передаче. Елену Голубеву! Это просто конфетка с шоколадкой! Лариска в ногах валялась, пока уговорила!

И Лариса Смит угодливо закивала. Валя нахмурила брови, пытаясь вспомнить, кто это.

– Из питерского заплыва во власть, – подсказала Ада. – Ректорша какого-то университета – теперь же каждое ПТУ стало академией.

– Сценарий готов? – спросила Валя, оттягивая вопрос о рекламе.

– Океюшки, завтра будет, – снова закивала Смитиха.

– Лариска пытается реабилитироваться после передачи про СПИД в Уганде. Надеется, что нас извлекут из-под обломков. – Ада захрустела фольгой. – Съёмка с Голубевой послезавтра. Шоколадку будешь?

– Нет.

– И правильно! Пять минут во рту, десять лет на талии. Забодали выборами! Думают, если меня приложить к дырочке, надую рейтинг Ельцина, как воздушный шар! Они весь срок сдували, а я за пару месяцев надую! – пожаловалась Ада, отгрызая шоколад от плитки. – Лично мне победа Зюганова до фонаря, это твой Горяев встретится с корешами на лесоповале. И их задача сейчас платить и платить, а не будить во мне романтическую любовь к демократии.

– Скажешь это ему сама, – холодно ответила Валя.

– А ещё, Лебёдка, Ельцин предложил Грише снять кандидатуру. А Гриша ему: «Гони за это двухпартийное правительство из кремлёвских и яблочных, а меня – в премьеры!» У страны «реша судьбается», а он про себя любимого!

– Значит, всё-таки у страны решается, а не только у Горяева. Значит, и у тебя, и у меня, и даже у Ларисы? – с нажимом спросила Валя.

– У меня всё решилось, только хочется жить с комфортом, – не к месту пожаловалась Лариса. – Не с парковкой, а с подземным гаражом. Не с цветочными горшками, а с зимним садом…

– С какой парковкой? С каким зимним садом? – не выдержала Валя. – В провинции людям жрать нечего!

– Я свой зимний сад ни у кого не украла! – вдруг прорвало Ларису. – До Америки аспиранткой торговала проездными билетами! Искала место, где трамвайные пассажиры смешиваются с метровскими! Дралась с торговками семечками за полметра земли! Заглядывала прохожим в глаза, как проститутка, чтоб купили!

– Прекратите этот театр кишок, – поморщилась Ада.

– И я это делала много лет тому назад! До Америки, до ублюдка Смита, которого терпела, чтоб поднять детей! А эти тётки из провинции ждут, что им всё принесут на блюдечке с голубой каёмочкой! – Лариса раскраснелась, и бумаги в её руках мелко дрожали.

– Негде им проездные билеты продавать, – напомнила Валя. – Там ходят пешком.

– Так пусть двигают поршнями. Пусть картошку сажают, валенки валяют. Почему у меня должно быть чувство вины за то, что они так и не проснулись? – Валя не ожидала от Ларисы такой экспрессии, видимо, попала в больное место.

– Чувство вины должно быть за то, что вы окопались на телевизионной раздаче и оболваниваете их! – повысила голос Валя.

– И ты как бы наш лучший инструмент для этого, – подлила Ада масла в огонь.

– Ошибаешься! – заорала Валя, отпустив тормоза. – Знаешь, как наркоманам очищают кровь? Прогоняют через угольный фильтр! И я – угольный фильтр, очищающий передачу от вашей заразы!

– Звёздная болезнь принимает тяжёлые формы, – покачала головой Ада. – Но ты ещё не звезда. Ты ещё искра, из которой в моих мохнатых лапах возгорится пламя.

– А я, простофиля, как увидела рекламу воды, решила, что звезда, – ответила Валя как можно спокойней.

Повисла оглушительная пауза.

– Где ж ты её увидела? – спросила Ада, слегка подобравшись, и стала то ли объяснять, то ли оправдываться: – Я и сама не поняла, чего они с региональных каналов начали? И как тебе?

– Ужасней только реклама тампакса в критические дни, – ответила Валя, стараясь выглядеть равнодушной.

– А так и задумано, Лебёдка, чтоб ты выглядела своей, ближе к народу. Типа на дорогую рекламу у нас денег нет, – закивала Ада. – Но пипл хавает!

– Пипл хавает, а я не схаваю, – объявила Валя, аккуратно подбирая слова. – Надеюсь, до съёмки с Голубевой реклама будет ликвидирована.

– Да разве ж это реклама? Это как бы пробник. Можно сказать, пилот ролика. Ещё сто раз переделаем, – начала Ада наводить тень на плетень, словно Валя вчера приехала из деревни и ей можно вешать лапшу на уши.

– Мой юрист готов с тобой встретиться, – рявкнула Валя.

– Какой такой юрист? – подняла Ада модно выщипанную бровь, а Лариса вжалась в спинку кресла.

– Который предложил подать в суд, сделать пресс-конференцию и валить на другой канал, – озвучила Валя придуманную Викой конструкцию.

Получилось убедительно. Повисла новая оглушительная пауза. Ада, забыв о калориях, озлобленно дожевала шоколадку, скатала фольгу в шарик и швырнула в мусорную корзину. Промахнулась, выматерилась. Лариса вспорхнула, подняла шарик и услужливо донесла до цели.

– Гони своего юриста в шею, – наконец ответила Ада, покопалась в столе, протянула бумагу на бланке адвокатской конторы и ткнула пальцем: – Тут и тут читай!

В выделенных местах было написано, что фильм «Лесной богатырь», откуда взяты кадры для рекламы, снят до принятия соответствующего закона и кадры не требуют никакой оплаты. А кадры из передачи «Берёзовая роща», где Валя пьёт воду в студии, принадлежат Аде, поскольку ей принадлежит вся передача.

– Ты, Лебёдка, решений про другой канал пока не принимай, – заторопилась Ада. – Конечно, я – сука, держала тебя на хлебе и воде, но со следующего месяца подниму зарплату. Сговоримся – дальше поедем. Нет – разойдёмся и при встрече будем харкать друг другу в рожу. Идёт?

– Идёт, – сказала Валя, чтобы хоть чем-то закончить встречу, встала и вышла.

Прочитанная бумага была ударом под дых, Валя не могла справиться с собой. Не поехала на лифте, а медленно побрела вниз по неметёной останкинской лестнице. В лифте пришлось бы здороваться, улыбаться.

Получалось, что по закону Валю можно использовать для чего угодно. Например, для рекламы Жириновского. Нарезать кусочками, вставить в его ролик, и ни один суд не возразит, раз хозяйка передачи Ада.

И Валя принадлежит ей, как кукла Карабасу Барабасычу. Она смутно догадывалась об этом, но рассчитывала научиться переигрывать Аду. А рекламный ролик воды показал, что пространства для переигрывания не существует юридически.

Опустив голову, Валя пробежала сквозь охочую до автографов толпу перед охраной и, почти хлюпая носом, набрала сотовый Горяева:

– Я в Останкино. Пришли Славу к центральному входу.

– Уже едет, – ответил Горяев, испугавшись её тона.

Слава привёз Валю к металлической двери помпезного дома.

– Типа закрытый фитнес-клуб, – объяснил Слава, когда вышли из машины.

– А что это? – удивилась Валя.

– «Качалка» для богатых. – Слава набрал код на металлической двери и распахнул перед Валей дверь.

По телевизору показывали «качалки»: это были обшарпанные подвалы с обилием гирь, штанг и самопальных спортивных снарядов. Показывали и их крепких посетителей, качающих мышцы для применения на стрелках, тёрках и разборках.

Но здесь коридор был со вкусом отделан цветным пластиком, а туфли тонули в уютном ковре. Дежурно улыбающаяся девушка провела Валю в маленький зал, где Горяев вышагивал в спортивном костюме по тренажёру с движущейся дорожкой, а рядом стояла девушка в чёрном обтягивающем купальнике.

– Не целуй, я потный, – сказал Горяев так, что девушка в спортивном купальнике смутилась.

– Виктор Миронович, пожалуйста, не как в прошлый раз. И зайдите померить давление, – попросила она и вышла из зала.

– Интересная у здешних медсестёр форма, – заметила Валя.

– Медсестра мне пока не требуется, а это инструкторша по фитнесу. Велели так тренировать сердце, – улыбнулся он.

– Для сердца нет ничего глупее тренажёра в зале с мёртвым воздухом. – Валя кивнула на загороженные окна.

– Тут, ласточка моя, дорогущие кондиционеры.

– Чем дороже кондиционер, тем в воздухе меньше отрицательно заряженных ионов, и в фильтрах быстрее накапливается токсическая плесень, – процитировала Валя Льва Андроновича, хотя могла сказать и своими словами. – А токсическая плесень в лёгких ведёт к аллергиям, хронической усталости и онкологии.

– К передаче про кондиционеры готовишься? – усмехнулся Горяев.

– Идея хорошая. Только, как говорит Ада, «за неё никто не заплатит». Шагать надо на даче.

– На дачу некогда даже с тобой!

Валя снова улыбнулась про себя; прослушки в подобных местах стоят даже в туалете. Хвастает, какой он ещё орёл.

– Ада хочет, чтоб я вела передачу с какой-то Голубевой, – начала она.

– Голубева – самая вменяемая из доверенных лиц. – Он шагал и шагал по движущейся дорожке, вытирая салфетками лоб.

На полу возле дорожки зазвонил сотовый, Горяев потянулся за ним:

– Здравствуйте! Зачем вам моё мнение, если всё решает союз напуганных олигархов?

Положил сотовый рядом с дорожкой.

– Берёза звонил. Хочет на кого-то повесить свои недоделки. Думает, наступлю на те же грабли. Грабли, конечно, разного цвета, но и я не дальтоник, – сказал он, глядя перед собой. – Что пришла? Неужели соскучилась?

– Ты с ним так коротко?

– Берёза человек без церемоний, только король неточности. Как ни договаривайся, вовремя на встречу не придёт. Говорит, это часть маскировки, его же два года назад взрывали на Тверской. Водителя в куски разорвало, и куски на него посыпались…

– Кто взрывал? – спросила Валя, чтоб потянуть время.

– Считается, что ореховский Сильвестр. Ответочку послали, Сильвестра в том же году в машине взорвали. Кстати, спрашивал, почему «Берёзовая роща» не на его телеканале? Было б складно.

– Легко с ним делать дела?

– Он хотя бы честно признаётся: работаю только на одного человека, меня интересует только его мнение.

Обсуждать рекламу воды стоило в машине, Виктор предупреждал, что машину проверяют на предмет жучков.

Валя присела на скамейку, почему-то вспомнила, как впервые увидела Горяева, когда вызвали сделать массаж министру. Как влюбилась с первого взгляда. Как потом потеряла его на девять лет и как случайно нашла в этом самом распроклятом Останкино, опозорившим нынче её на всю страну.

В воспоминания резко вонзилась мысль, что делит его в постели с женой. Зачем она спросила об этом? Зачем он ответил правду? Ведь до этого всё было хорошо…

– С выборами полная засада. – Горяев ускорил шаг на дорожке. – Политтехнологи боятся думать. «Голосуй или проиграешь» – перевёрнутый слоган компании Клинтона «выбирай или проиграешь». Теперь они его перекроили на «Голосуй, и ты победишь!». Хотят жить и работать по кальке, чтоб и ответственность была на кальке.

– Других политтехнологов нет?

– Откуда, если в стране семьдесят лет не было выборов? Когда выиграем, о нас напишут учебники, потому что при нынешних рейтингах это нереально. Но мы клали на мировой политехнический опыт с прибором. Мы вместо этого купили за две копейки Лебедя.

– Ада сказала, что он с Жириком создаёт союз за Зюганова.

– Уже переиграли. Один парень с исторической фамилией Вите придумал сценарий получше.

– Олег Вите? Он Вике в Питере мозги вправлял, и Ада ездит к нему спрашивать, что происходит в стране.

– Олег Вите работает в Волынском в группе Сатарова, а тому надо чем-то прикрыть свою лажу с двухпартийной подушкой из нас и Рыбкина на выборах в Думу, – стал разъяснять Горяев. – Когда Сатаров принёс сценарий Вите, что Лебедь сдаёт голоса Ельцину и получает должность, все плевались. Зачем нам Лебедь с его шутками поручика Ржевского? Потом поняли, что это гениально.

– Лебедь грубый, но жена у него симпатичная, – зачем-то добавила Валя.

– Он и шутит, что настоящая семья – это когда муж храпит, а жена – глухая. Дали Олегу Вите за эту идею премию аж три тыщи рублей, при том что на выборах деньги воруют вагонами.

– Дайте больше, – возмутилась Валя, – Аде тоже не стыдно меня обворовывать.

Но Горяев словно не расслышал, сошёл с дорожки и стал лупить красную боксёрскую грушу. Красивый, потный, отлично сложённый. Ещё и хвастал как мальчишка:

– Смотри, вот стойка для рукопашного боя. Бью правой от плеча – левая закрывает челюсть и сердце, потом бью левой в ту же точку – правая закрывает челюсть и печень. Лоб должен торчать вперед. Носом или глазами чужой кулак поймаешь – тебя вырубили.

– Драку с Зюгановым репетируешь? – улыбнулась Валя.

– С Зюгановым не дерёмся, он пустой, страну не потянет. Просто в России свободу традиционно насаждают насильно, как картошку при Екатерине и кофий при Петре. Подождёшь, пока я в душ?

Встречавшая Валю девушка повела её в холл и заварила травяной чай. Валя чувствовала спиной, как девушка перемигнулась с инструкторшей в чёрном купальнике, мол, известная телеведущая, а таскается за любовником, стыд потеряла. Но было наплевать.

Вспомнила, что раньше неделями ждала звонка Горяева, срывалась как сумасшедшая, не по разу пролистывала в памяти последнюю встречу, эпизод за эпизодом. А теперь сама звонит, когда надо. И он уступает, хотя ему не до встреч.

В машине Горяев предупредил, что спешит на совещание, но завезёт Валю домой.

– Ездила квартиру продать в родном городке, – начала она.

– Зря, недвижимость – лучшее место для вложения денег.

– Ты ещё, как Ада, посоветуй купить туалет в парке!

– Туалет в парке? Очень остроумно!

– А отмену смертной казни вы по-честному приняли?

– Горжусь, что продавили и перестали быть людоедами.

– Послушай, – перешла Валя к главному, – Ада взяла эпизод, где я снялась с Лебедевым в фильме-сказке, приклеила к нему кусок из студии, где пью воду, и гоняет это как рекламный ролик. Показала бумагу, что моего согласия не требуется, денег не полагается и запретить это я не могу!

– За рекламу не полагается денег? – усомнился он.

– Потому что я – крепостная, целиком ей принадлежу! И должна после этого вести передачу с твоей Голубевой!

– Голубева нужна срочно. Это выборы. «Всё для фронта, всё для победы!» – ответил Горяев. – Сколько стоит ролик? Сам заплачу сколько скажешь.

– Мне ни твоих, ни Адиных денег не надо! Я хочу чувствовать себя человеком, а не половой тряпкой! – обиделась Валя.

– Рудольф – рысь тренированная, разберусь с ней потом. Но программа с Голубевой должна выйти. Пойми, раньше таких выборов не было, не привлекались такие деньги и такие чёрные технологии.

– Твой Олег Вите Вике говорил, телик только инструмент, подумай, что именно хочешь делать этим инструментом. Я была в передаче голосом простых людей и, когда они мне поверили, стала инструментом втюхивания воды. Сам знаешь, всю эту воду льют из одного крана.

– Реклама – работа звёзд.

– Ты как глухой… – вздохнула Валя.

– Глухой до конца выборов. И мне это так же тяжело, как тебе, – ответил Горяев и зарылся лицом в её волосы.

Валя не преувеличивала собственной роли в батальном полотне выборов президента, но ведь ехала к Виктору если не за защитой, то хотя бы за утешением. Она обиделась и молчала до конца маршрута.

Дома встретил радостно гавкающий Шарик с новым бантом, Вика рано вернулась из ВГИКа и плескалась в ванной, а мать прилипла в большой комнате к телевизору.

– Борщ на плите, макароны по-флотски и компот, – не поворачиваясь, бросила мать. – Слышь, доча, наши взяли Бамут и Лысую гору!

Валя сняла со стула Викин рюкзак, чтобы присесть к телевизору, но молния на нём была расстегнута, и оттуда тревожно белело что-то незнакомое. Лазить по чужим рюкзакам нельзя, но белый материал сигнализировал об опасности.

Поборовшись с собой, Валя вышла с рюкзаком в кухню, чтоб не видела мать. Белым оказался медицинский халат с недовышитыми нитками мулине инициалами «М.С.». Было трогательно, что Вика кривовато вышивает инициалы на отцовском халате, не попросив мать, которая бы всяко сделала это лучше.

– Уроем Адку за рекламу? – спросила Вика перед сном.

– Она показала бумагу, что всё по закону. И на следующую съёмку я не могу не выйти – Виктор просил.

– Попадалово, – присвистнула Вика. – Но если тебя так штырит реклама, давай метнёмся на другой канал. Адка тут же по…рит рекламу «Лесного источника». На фиг ей пиарить звездень с чужого канала?

– Виктор решит, что я дезертировала с выборов. Виделись сегодня. Сам никакой, ведёт себя будто я его секретарша, – пожаловалась Валя.

– Да всё у вас путём, просто сейчас без рок-н-ролла. Сейчас время патроны подносить, – успокоила Вика. – Риелторша Дина звонила, завтра смотрим новую квартиру. В двух шагах от Кремля!

– В двух шагах? У нас на такую денег не хватит, – ответила Валя, но услышала, что Вика уже мирно сопит.

Утром разбудил звонок Кати:

– Опять ты, Валь, выделываешься?

– А ты в курсе рекламы воды? – спросила Валя.

– Видела, что лепили. Но пальцы не гни, это твоя первая реклама. Слава богу, не слабительное.

– И ничего, что её крутят по регионам, не согласовав со мной?

– Адка в своем репертуаре! – охнула Катя. – Велела тебя пугнуть, что передача с Голубевой проплачена, эфир прямой, дублёрша твоя не справится. Выход только взять Таньку Колышкину.

– Колышкину? – переспросила Валя. – Она ж не просыхает!

– Итак, она звалась Татьяна, но на работе вечно пьяна. Колышкина, Валь, профессионал – приходит бухая, кажется, ложкой не соберёшь, а потом встаёт и чешет по телесуфлеру без запинки.

– У неё лицо стёртое ластиком.

– Зато она живёт с кем надо.

– И ребёнок от него?

– Ребёнок в основном от другого. Короче, на съёмку не выходишь?

– Выхожу, Виктор просил. Но почему сценарий опять пишет Смитиха, а не ты?

– Я в зарплате не теряю, но тоже хочу понять, что такого в этой американской рептилии? Тем более её передача про СПИД в Уганде так провалилась.

Квартира неподалёку от Кремля, куда после работы привела Валю с Викой нехорошо похудевшая риелторша Дина, ужасала. Пристойный подъезд перетекал во что-то запущенное пятикомнатное.

Стены коридора были не просто грязными, а жирными и липкими от грязи. Казалось, этой жирной грязью пропитан сам воздух квартиры.

Две первые комнаты занимали мама с дочкой и ухоженным котом в ошейнике с блёстками. И было неясно, как все трое выходят из комнат в коридор, по которому надо летать, не касаясь стен и пола.

– Ой, Валентина! Так не бывает! Слава богу, я накрашена на всякий случай! Тащи фотоаппарат! – скомандовала мама дочке.

И после фотосессии с котом и дочкой стала показывать квартиру:

– Комнату старика открою. У сына живёт, ему метров не надо. Только деньги.

Над продавленным диваном в комнате старика висело красное знамя, покрытое коллекцией советских значков. На столе стоял синий стеклянный графин сталинских времён и такая же ваза для фруктов.

– Ещё в двух комнатах парень живёт. Привёл недавно девицу, – прокомментировала мать. – По ней видно, что сделала десять тысяч абортов! Да ещё и не вытирает за собой пол в ванной!

Валя, Вика и риелторша Дина переглянулись. В контексте санитарных норм, принятых в квартире, оборот «не вытирает пол» звучал неожиданно.

Парень с девицей ждали гостей и жарили на кухне «ножки Буша». Стоя у грязнейшей плиты, вертели их ножами на двух сковородках, а в промежутках целовались. И с потолка на эту идиллию свешивались грозди мохеровой от пыли паутины, готовой рухнуть в любую секунду.

– Покупайте, не пожалеете! – гаркнул парень. – Вид из окон – хоть на открытки!

– Если их вымыть хоть раз в жизни, – обронила Вика.

Обе его комнаты были забиты запчастями от мотоциклов и завешаны плакатами с рок-звёздами. И тоже, казалось, никак не связаны с грязнущими коридором и кухней.

– Заходи – не бойся, выходи – не плачь, – комментировал парень.

– Цена по сравнению с метражом мизерная. И потолки, – шептала риелторша Дина. – Уже не говорю про место.

– Нам, потомственным москвичам, элитное жильё теперь не по карману, – пожаловалась мать. – Сами понимаете, это новое время! Они у нас всё отняли!

– Что у вас отняли? – не выдержала Валя. – Ведро и тряпку у вас отняли?

– В наших комнатах чистенько, – растерялась мать. – А остальное – ничьё!

– Бригаду украинок позову, за сутки отдраят, – предложила Дина, когда вышли во двор и она, тяжело дыша, присела на скамейку.

– Грязь там сквозь стены проросла! Как так можно? – Валя машинально протирала руки носовым платком, хотя ни к чему в квартире не прикасалась. – Оно, говорит, ничьё!

– Ты ещё в клозет не заглядывала, – добавила Вика. – Там полный отстой.

– Это вы убитых хат не видали, – возразила Дина. – С крысами, мышами. Из убитой хаты выходишь, в метро зайти стыдоба. Кажется, от тебя воняет.

– Отняли у них всё? Что у них отняли? Чистоплотность? – не могла успокоиться Валя.

– Чё ты сопротивляешься всеми копытами? Не берём так не берём, – остановила её Вика.

– Да потому что то же самое с выборами! Все требуют справедливости, но за собой даже воду спустить не готовы!

– Совсем стала ку-ку на своих выборах, – покрутила Вика у виска пальцем, и Дина согласно кивнула.

Валин кабинет заработал в прежнем режиме. Разве что Маргарита так вошла в роль администраторши целительского центра, что стала переигрывать. Сшила костюм в восточном стиле и начала читать коридорной очереди лекции.

В приоткрытую дверь кабинета залетали не к месту употребляемые «карма», «аура», «энергия», «просветление». Валя краснела от этой галиматьи, но делать замечания стеснялась.

Эдик в последнее время дистанцировался от матери. Прилежно изучая в общежитии ВГИКа, куда его внедрила Вика, половой вопрос, резко похудел и превратился породистого красавца. И обтягивавшая прежде «военка» стала на нём мешковато болтаться.

– Артемий обещал найти курсы биоэнергетики, – объявила Маргарита каким-то новым грудным голосом.

– Вам??? – обалдела Валя.

– А вы видите меня исключительно обслуживающим персоналом?

– Нет, но… Это требует определённой внутренней… – хотелось сказать «чистоты», – дисциплины. А вы – виолончелистка, богема.

– Сидя под дверью вашего кабинета, я многому научилась.

«Только не это!» – с ужасом подумала Валя. Она вдоволь насмотрелась на таких Маргарит в духовном университете Льва Андроновича и наслушалась про то, как они открывали собственные кабинеты и лохотронили публику.

Первой пациенткой была сегодня ухоженная женщина за сорок, с ног до головы в «кутюре». Она с порога объявила:

– У меня только остеохондроз.

– Раздевайтесь, ложитесь на живот, – кивнула Валя на массажный стол. – Перегружаетесь в быту?

– У меня и быта-то нету. Дочь замуж вышла, муж свалил, – почти весело сказала женщина. – И так и так пробовала вернуть, и в бедную прилежную играла, и в богатую капризную. Ладно бы к бабе, а то – в никуда!

– В никуда? – Валя делала ей массаж шеи и спины.

– Якобы у него кризис «самого себя». Но, как говорится, пускай рыдают те, кому мы не достались, и сдохнут те, кто нас не захотел.

– Думали, почему он так сделал?

– Мне и самой всё обрыдло, но новые отношения уже не запустить, все траектории окаменели. Готовила, стирала, убирала, давала на все сто. У нас был пятизвёздочный секс! – Она пожала голыми плечами. – Сказал, с тобой не расту духовно. Живёт на даче, два часа пилит на работу, жрёт пакетные супы, читает книжки.

– А что он имел в виду под духовным ростом?

– Ерунду всякую. Про душу, про реинкарнацию. Тыкался во всё, как подросток.

– А вы не тыкались? Вам всё ясно про жизнь и смерть?

– Знаете, какие тыкаются? Немытые, больные, недотраханные… Даже не боялась, что он там бабу найдёт, – презрительно призналась она.

– Я, по-вашему, немытая, больная, недотраханная? – засмеялась Валя. – Тоже ходила, искала, думала.

– Но я – земной человек.

– И я. Просто в опредёленном возрасте человек начинает разбираться со смыслом жизни. И ему с тем, кто не ищет, не про что быть вместе.

– Смысл жизни – делать людям добро, – раздражённо возразила женщина.

– Но жизнь однажды кончится и начнётся новая. Или обнаружится, что раньше была какая-то другая. И поступки в них связаны. Понимаете?

– Нет.

Потому он и ушёл, подумала Валя, тем более что её диалог с Горяевым выглядел аналогично. Он огрызался: «Как говорит Людмила Пихоя, не лезь в мою подсознанку некипячёными инструментами!» Людмила Пихоя была спичрайтером Ельцина, её имя произносили с благоговением.

– Думаете, если пойду по этим шаманским притонам, он вернётся? – усмехнулась женщина.

– По крайней мере, поймёте, зачем он ушёл.

– Говорите его словами, – поморщилась женщина.

И было ясно, что больше она на приём не придёт.

После неё были дети и старики, а последним – издёрганный мужик. На его правой руке синела наколка «ИГОРЬ», на левой – наколка «ТЫНДА». Сперва пыжился, рассказывал, как заработал на квартиру в Москве на стройке в местах, где три месяца холодно, а девять месяцев «очень холодно».

Потом разнюнился по поводу пропитой печени. Лежал на кушетке, ныл и вдруг продолжил агрессивно начатый с кем-то спор:

– Думают, я робот… У меня семь охранников, а магазин здоровый. Бомжара приходит, весь аж гниёт, говорит: «Дай денег, а то ночью приснюсь!»

– Даёте?

– Даю. Когда денег, когда в харю. Директор велел обыскивать подозрительных. Метут же с полок как снегоуборочные машины, нас потом на бабки ставят за недостачу в зале. Мы обыскивать не имеем права, можем только ментов вызвать. Это в КГБ бдят за каждым, а у нас охранник у камер слежения сидит – порнуху листает и яйцами играет.

– Нарушаете закон, обыскивая людей?

– Девчонка вчера зашла, лет десять. Покрутилась, игрушку под куртку сунула. Гошка с Лёнькой её хвать и тащить в подсобку. А тут бабёнка: «Я юрист, по какому праву ребёнка тащат в подсобку?» Главное, игрушку у девчонки не обнаружили, маленькая сучка, но опытная. А юристка – вызываю милицию, открываю на вас дело!

– Десятилетнюю два охранника тащат в подсобку? – ужаснулась Валя.

– Какие они охранники? Алкаши, для острастки.

– У вас дочка есть? Представьте, что её два алкаша тащат!

– Моя дочка не ворует. А эта одета хорошо. Поймать бы – жопу надрать!

– Может, она и не крала, а вашим алкашам показалось?

– Говорят, игрушку под куртку засунула… – растерянно повторил он.

– И весь магазин спокойно смотрит, как два мужика тащат ребёнка?

– Достали воры! Хорошо, если в подсобке от…им, в основном так отпускаем.

– Всё-таки считаете, что можно тащить ребёнка в подсобку?

– Ничё я не считаю. Две семьи кормлю на свою зарплату, голуба. А эта юристка попёрлась к директору, говорит, ментов вызову, чтоб вы видео не стёрли, засужу магазин, телек позову. Директор ей, давай договоримся, а она, падла, денег не берёт! Согласилась заткнуться, если при ней охранников уволит, он приказ подписал, ей копию вручил. А я ж их инструктировал в подсобку тащить, подставил из-за какой-то сопли!

– Подставили их, а не девочку? – пробовала пробраться к его мозгам Валя.

– Забить мне на девочку! Меня нанимали сторожевой собакой. Гошка с Лёнькой говорят, мы на тебя пахали! А теперь нас в говно, а ты – весь в белом!

– У вас крест на шее. На Страшном суде тоже скажете, что вы сторожевая собака?

– Знаете, голуба, вы хоть и всемирная телезвезда, но я вам деньги плачу, чтоб печень лечить, а не душу. – Он чуть не заскрипел зубами.

– Напрасно думаете, что они не связаны. Одевайтесь, – разозлилась Валя, приоткрыла дверь и крикнула: – Маргарита, верните ему деньги! Это не мой больной, ему к священнику на исповедь.

Когда выходила на улицу после приёма, думала, зачем так подробно расспрашивает? Можно лечить молча. Как говорит Ада, меньше будешь знать, позже будешь вставлять золотые нити.

Но Лев Андронович учил их в духовном университете, что, подкрутив крохотную гайку, можно восстановить всю внутреннюю механику. А вылечив мизинец, поменять человеку биографию.

Дома мать возилась на кухне, оттуда волшебно пахло пирогами. Вика и Шарик выбежали встречать в коридор, и Валя ошеломлённо застыла. Вместо зализанных назад волос Викино личико обрамляла стильнейшая стрижка.

– Ничё хаерок? Типа пикси. Как у Деми Мур! У нас так все герлы подстриглись. Но ты не врубишься, ты не видела фильм «Призрак».

– Не видела, но тебе идёт, – похвалила Валя.

– А ещё вот. – Вика задрала халатик. – Зацени чулочки! В Луже купила!

На её ногах были тёмные чулки на широкой кружевной резинке.

– Красивые, – залюбовалась Валя.

– Тебя померю, такие же куплю. Герлы с актёрского сказали, в них трахаться удобно, а то пока колготы стянешь…

Валя с отвращением вспомнила хлопчатобумажные чулки в «рубчик», какие носила в старших классах и медучилище. Они пристёгивались грубыми резинками к специальному поясу, который мать шила из ворованной ткани, украсив перламутровыми пуговками.

Полоска тела между чулками и трусами зимой обмерзала, и на девочек напяливали байковые трико с начёсом. А увидев в журналах импортные колготки, бабы из городка прозвали их «чулки с трусами».

И кулёмали самостоятельно, пришивая хлопчатобумажные чулки к панталонам. Зрелище получалось не для слабонервных, но эстетическая сторона мало кого занимала.

Хлопчатобумажные чулки называли «толстыми», а тех, кто достал через спекулянтов гэдээровские «капронки» и «дедеронки», считали проститутками. Эти чулки примерзали к ногам при минусовой температуре, и снять их было можно, только поливая тёплой водой. Первые капронки Валя купила на свадьбу, а о колготках тогда и не мечтала…

Как Вика сказала про чулки? «В них трахаться удобно, а колготы пока стянешь…» И эта стрижка? Пикси? У неё роман? Почему молчит? Как к этому тактично подступиться?

– Прикинь, Ельцин поздравил пипл с контрактной армией! – объявила Вика. – Кто играет с динамитом – тот придёт домой убитым. Гонит про контрактную армию?

– Когда-нибудь будет… – Передача, которую Валя вела с генералом Воробьевым, не свидетельствовала о быстроте перехода армии на контракт. – Давай не про выборы, и так завтра съёмка с доверенным лицом.

На съёмку с Голубевой Валя приехала пораньше. Ада, Лариса и Катя сидели в кабинете за накрытым к чаю столом.

– Держи, Лебёдка, Ларискин сценарий. Сперва эту Голубеву как бы мни, размягчай вопросами, – протянула Ада папку. – Потом поглаживай: «как вы уже сказали», «как я поняла благодаря вам». Вопросы, подчёркнутые красным, задашь, когда она двумя лапами схватится за сыр. Голубеву надо отработать на высшем уровне!

Из всего этого следовало, что за передачу Аде хорошо заплатили, а сценарий нулевой.

– Катя, Лариса, чтоб ни одного провокатора в студии не было! Эфир прямой! За каждого провокатора вычту из зарплаты! Ты, Лебёдка, не смотри на меня зверем! Всё на мне! Реклама на мне, рейтинги на мне, выборы на мне! – внезапно заголосила Ада. – Горяевские люди велели снять в скоропомощном режиме интервью с губернаторами! А поди поймай их трезвыми!

Валя, не откликаясь, листала сценарий.

– Поймала одного трезвым, сидит в расстёгнутой рубахе, на груди золотая бляха с полкило брюликов, – продолжила. – Прошу, снимите на время интервью, отвечает – она мне душу греет! И место ему в «Чёрном дельфине», а не в губернаторском кресле!

Валя знала от Тёмы, что «Чёрный дельфин» – колония особого режима, считающаяся самой страшной из зон. И снова промолчала.

– Ты мне передачей с Голубевой одолжение делаешь?

– Не тебе, а Виктору! – отрезала Валя и пошла на грим.

– Ну, просто сказка о золотой рыбке… – прошипела вслед Ада.

В гримёрке ждали своей очереди две попсовые певицы, Валя знала их в лицо, но не могла запомнить по фамилиям и тем более по репертуару. Их трескотня не давала сосредоточиться на тексте сценария:

– Как ни включишь телик, сплошняком твои рожа и жопа!

– Ну, ты сама себе Гэллап!

– Слышь, а я со своим рассталась. Прикинь, он при живой мне с другой бабой!

– Так ты по нему не сохла, ты сохла по его кредитке.

– И по кредитке тоже. Видишь, как мне губы передули?

– Можешь за эти вареники снять с клиники бабки.

– Сказали, это моя реакция на вторжение в организм! Организм железный, в него только дулом танка не вторгались.

– А волосы наращивала?

– У меня все запчасти не родные…

Диалог настолько выбешивал, что Валя потребовала загримировать себя без очереди, сославшись на прямой эфир. А потом спряталась в артистическую, где мурчала трёхцветная кошка, а костюмерша Антонина Львовна аккуратно лепила на подошвы четырёх ультрамодных сапог бумажную клейкую ленту.

– Девчонкам, что в гримеркё, на музыкальной передаче два часа по сцене топать. А там и грязь, и пыль, и шляпки от гвоздей. Потом же обратно в магазин сдавать как новые, – пояснила она. – Лентой клеить придумала, как окошки на зиму. Чтой-то вы как в воду опущенная?

– У меня доверенное лицо Ельцина – какая-то ректорша, – призналась Валя. – Засыплет агитками. Сценарий мёртвый, а эфир прямой. Антонина Львовна, Ельцин победит?

– Чего ж не победить? Мужик сильный. Пьяному море по колено, а лужа – по уши.

– Голосовать пойдёте?

– Мне зачем? Я жизнь прожила. Костюм ваш на вешалке. Подгладила чуток. В фирмах ваших не понимаю, но материал с пошивом дорогущий.

Костюм был песочного цвета с наглухо застегивающимся френчем и юбкой ниже колен. Он идеально сидел на Вале, хотя казался слишком тёплым.

Однако при входе в студию прилип Федя Кардасов:

– В этом пойдёте или всё же переоденетесь?

Валя не удостоила его взглядом. Лариса Смит сидела в углу, теребя бахрому очередной псевдорусской шали в крупных розах, и при виде Вали отвела глаза, чего нельзя было сказать о Кате и Корабельском.

Те уставились так, словно видели её впервые. Рудольф стояла у мониторов и всеми зубами улыбалась даме в модных очках, на которой Валя увидела тот же самый песочный костюм с френчем и юбкой до колен.

– Будущее выборов означает будущее России! Чтоб приготовить уху в аквариуме, достаточно поставить его на огонь, а чтоб сделать наоборот, надо быть Господом Богом! На вас колоссальная ответственность! – пафосно вещала Ада Голубевой. – Одна проблема – сдохли кондиционеры, в студии будет Африка…

«Кто эта Голубева, что Ада так пляшет перед ней, и как глупо мы будем выглядеть в одинаковых костюмах», – успела подумать Валя.

Кивнула Голубевой, и та доброжелательно улыбнулась в ответ.

Ада перевела взгляд на Валю и вскрикнула, словно её ударило током:

– Твою мать, сговорились?! До прямого эфира четыре минуты! Зюгановцы напишут, что ельцинский штаб выписал вам обмундирование! Лебёдка, бегом расстегни пиджак!

– Там комбинашка.

– Цвет?

– Чёрная.

– Запомни на всю оставшуюся жизнь, бельё на тебе может быть только бежевое! Это закон телевидения! Елена Георгиевна, а у вас что под пиджаком? – Аде было не до хороших манер.

– Бронежилет, – пошутила Голубева.

– Это полный обвал картинки! Над нами уржутся свои и чужие! Эй! Со скоростью света организовать что-нибудь! Блузку, футболку, майку! С себя снимите! Иначе все уволены! – заорала Ада так, что Голубева отшатнулась.

Сотрудники засуетились, оглядывая друг друга. Катя вцепилась в Ларису, стаскивая с неё шаль в огромных розах.

– Океюшки, океюшки… Это… авторская работа… – залепетала Лариса.

– Х…вторская! – в рифму заорала Ада, держась за виски. – Твой, Лариска, сценарий! Ты жопу не подняла глянуть на костюмы! Не спи, Лебёдка, заматывайся в эту похабщину! Хоть пиджак прикроем!

Подскочила к Вале, расстегнула верхние пуговицы френча, подвернула борта, организовав вырез, выкрикнула:

– Брошку, булавку, бегом!

Молоденькая администраторша сняла с себя и подала дрожащей от страха рукой брошку с голубым оленем. Ада закрепила шаль оленем, который был тут ни к селу ни к городу, помогла Вале закатать рукава, и пиджак был замаскирован.

Валю затошнило от пропитавших шаль Ларисиных духов, как тошнило от самой Ларисы. И при всём отвращении к Аде она оценила её скоропомощную реакцию, хоть и выглядела теперь как огородное пугало. Но пусть журналисты лучше оттопчутся на этом, чем на одинаковых костюмах в кадре.

Ректоршу Голубеву Валя представляла пожилой занудой, а она оказалась полноватой милашкой из тех, кому категорически не стоит худеть. И хоть была лет на десять старше Вали, оцепенела от мизансцены.

– Елена Георгиевна, душечка! Работаем в условиях, приближённых к боевым! – бросилась успокаивать её Ада. – Соберитесь, моя хорошая! Лебёдка, чеши под камеры! Сядешь в кресло, юбку подтяни, чтоб коленки сверкали! Х… они тогда поймут, что на вас одинаковые костюмы. Елена Георгиевна, миленькая, глоточек коньяка для разрядки?

– Вот уж увольте, – попятилась от неё Голубева.

– Здравствуйте! С вами передача «Берёзовая роща» и я – Валентина Лебедева. Наша сегодняшняя гостья – ректор Педагогического университета Елена Георгиевна Голубева, – произнесла Валя.

Подтянув юбку с коленок, чувствовала себя неловко, сроду не носила короткие юбки. Из-за сломанных кондиционеров в студии была жарища, и зрители обмахивались пригласительными билетами.

– Елена Георгиевна, исход президентских выборов важен для каждого жителя страны. Не по сценарию спрошу, почему вы стали доверенным лицом Ельцина? Вы – ректор университета, у которого на счету каждая минута, – спросила Валя, демонстративно отложив Ларисин сценарий.

Голубева улыбнулась, заиграв чудесными ямочками на щеках, и глазами дала понять, что сцена с одинаковыми костюмами сделала их сообщницами:

– Тогда и я отвечу «не по сценарию». Три года руковожу университетом, всеми силами делаю его атмосферу свободной и праздничной и опасаюсь, что победа коммунистов вернёт нас в прежнюю тусклую и бесправную жизнь.

– Как объяснить это людям, выбитым из привычной колеи? Они, с одной стороны, злятся на разбогатевших, с другой – не хотят обратно в социализм, – выговорила Валя, представив лицо Горяева, шокированного шалью с розами и выставленными напоказ коленками.

– Люди понимают политику как волшебную палочку и хотят отдать её в надёжные руки. За нагромождениями лозунгов от них ускользает реальный человеческий образ, так что расскажу о Борисе Николаевиче без агитации, – ответила Голубева с домашней интонацией.

– Так уж и без агитации?

– Попробую. Моё образование, мои успехи, моя энергия – заслуга родителей. И я преклоняюсь перед людьми, которые сделали себя сами. Борис Николаевич родился в семье кулаков, разорённых советской властью. Деда выслали, отца отправили в ГУЛАГ строить канал Москва – Волга, – начала Голубева.

И Валя буквально застыла, она этого не знала.

– Он учился в Березняках и в седьмом классе был исключён из школы за то, что вступил в конфликт с учительницей, которая била детей и заставляла работать у неё дома. Он пожаловался в горком партии и доучился в другой школе.

– Семиклассник пожаловался в горком партии? – изумилась Валя.

Но тут старушка в старомодном бархатном платье выкрикнула из первого ряда:

– Банду Ельцина под суд! Банду Ельцина под суд!

Она была дебютанткой, нанятой за три копейки, а не профессиональной провокаторшей. Кто-то привёл её сюда, попросив надеть лучшее, и Валя представила, как старушка репетировала этот выкрик дома, усевшись перед трюмо. И как забивала духами запах нафталина, идущий от платья.

Ей было жалко старушку, но прямой эфир есть прямой эфир.

– Зюганов начинает выступления с этой примитивной кричалки, придуманной политтехнологами. Разве у вас нет своих слов? – обратилась Валя к старушке.

– Аплодисменты! – зашипела Ада из-за мониторов, и зал захлопал.

– Я продолжу, – в строгой преподавательской манере сказала Голубева. – Молодой Ельцин стал мастером спорта СССР по волейболу, играл в команде Высшей лиги страны и тренировал вторую сборную УПИ…

– Американцев позвали выбирать вашего Ельцина! Потому что своим противно! – перебил её пожилой мужчина в костюме и широком галстуке, каких уже никто не носит.

И Валя увидела, что он пьян. Пьяных в студию не пускали, значит, хлебнул для храбрости в зале и не рассчитал силы.

– Ошибаетесь, в очереди стоят, чтоб поработать в его штабе! – повернулась к нему Голубева. – А когда Ельцин победит, все станут врать, что работали на него! Позволите мне продолжить?

– Союз развалили, народ обокрали! – откликнулся мужчина; мало того, что он был пьян, так ещё всё время теребил свой доисторический галстук.

Пьяный в прямом эфире – это засада, вывести его можно только в рекламную паузу. Да ещё и лица у Вали и Голубевой тут же заблестели из-за сломанных кондиционеров и тёплых костюмов, а гримёрша тоже могла войти только в рекламную паузу.

– Он успел поработать каменщиком, бетонщиком, плотником, столяром, стекольщиком, штукатуром, маляром, машинистом крана, мастером, – продолжила Голубева. – Поступил на стройфак Уральского института, дорос до директора лучшего в Свердловске домостроительного комбината… Но, не поверите, никто никогда не слышал от него слова мата!

– Вот бы и строил дальше! – встал из второго ряда худющий молодой человек с интеллигентной бородкой. – Кого он назначил губернаторами? Это же бывшие секретари обкомов!

«Яблочник, – подумала Валя, – привет от Юлии Измайловны». И вспомнила слова Ады про то, что место губернатору с золотой бляхой в «Чёрном дельфине».

– А кого б вы назначили, если ни у кого из демократов нет управленческого опыта в регионах? – мягко спросила его Голубева.

– Да просто компартию надо было запретить, как нацизм запретили в Германии! – пылко добавил молодой человек.

– Согласна! Компартия не только не ответила за содеянное, но и оказалась в оппозиции, – кивнула Голубева. – Я и сама там состояла, но не по любви. Просто без партбилета в моей профессии не допускали не только до защиты докторской, но и до защиты кандидатской! Но управлять регионами всё равно кто-то должен.

– Аплодисменты! – зашипела Ада из-за задника.

– Всё разворовали и валите на коммунистов! – снова активизировалась старушка в бархате.

И тут Голубева превратилась из милашки в валькирию и привстала с кресла, чтобы почти прокричать старушке:

– А вам известно, что коммунисты исчерпали валютные резервы и золотой запас? Что продовольствия к августу девяносто первого года оставалось на тридцать два дня? Что даже зерна своего не было и муку делали по мере поступающего импортного? Мэр Попов готовил спецотряды для борьбы с голодными беспорядками! И депутаты предоставили Ельцину и Гайдару чрезвычайные полномочия, потому что были напуганы до смерти!

Голубева налила в стакан ненавистной воды «Лесной источник», вволю напилась, и Валя представила, как навязчиво держат сейчас камеру на бутылке.

– Извините, очень жарко, – оправдалась Голубева и продолжила с прежним запалом: – Был выход – превратиться в Северную Корею, выдавать по корочке хлеба и бить прикладами тех, кому её не хватило! Никто не предлагал другого выхода! Ни белые, ни красные, ни зелёные!..

– Куда дели деньги? – гаркнул пьяный мужчина в широком галстуке, который его беспокойные пальцы зачем-то скатывали снизу вверх в трубочку.

И Валя ужаснулась, что всё это сейчас на крупном плане.

– Деньги при СССР истратило правительство Павлова, а Россия после девяносто первого года признала долги перед Западом, сделанные коммунистами, и стала их в одиночку выплачивать! – ответила Голубева, словно он мог это понять на своей дозе. – Без признания долгов нельзя было получить кредиты, выйти на финансовые рынки, вступить в МВФ, во Всемирный банк и так далее.

– И бог с ними со всеми! На что они нам тут? – выкрикнула старушка в бархатном платье.

– Если у них не занять, из чего было платить вам пенсию? Где взять на зарплату госслужащим, врачам, силовикам, учителям и остальным? – спросила её Голубева.

Она говорила без тягомотины и многозначительности. И то, что напротив друг друга сидели блондинки в похожих юбках с птичьими фамилиями Лебедева и Голубева, снижало пафос и делало тему домашней и касающейся каждого.

Когда передача закончилась, подкладка костюма была насквозь пропитана потом, а Валя – выжата как лимон.

– Не ожидала, что буду кричать, – повинилась Голубева в Адином кабинете за накрытым столом. – Но эти люди ведут себя хуже студентов.

– Они подсадные, у вас же нет подсадных студентов, – объяснила Валя.

– Выпить, подкрепиться, дорогая Елена Георгиевна! Вы сделали в этом формате невозможное и пробили зрителя током по кончикам пальцев! – Ада тряхнула пачкой газет. – Только почитайте заголовки наших противников: «Беловежский преступник», «Главарь оккупационного режима», «Алкан в Кремле», «Ельцин и его жидовская свора», «Борух Элькин»!

– Да, штаб у них убогий, – кивнула Голубева и повернулась к Вале: – С вами очень комфортно в студии. Только жарко, как в бане.

Катя протянула ей салфетки, промокнуть лицо.

– Спасибо, но это моя последняя передача, – громко сказала Валя, скорее Аде, чем Голубевой.

Все на секунду застыли. Удивлённая Голубева хотела было задать вопрос, но Ада напала на неё с трескотнёй:

– Ваше появление – приз нашему каналу! Когда на переломе эпохи носители нравственности оглашают свою позицию, это становится для общества камертоном!

Было ясно, что эта патока неисчерпаема; Голубева посмотрела на часы, протянула Вале визитку и перебила Аду:

– Извините, у меня учёный совет!

Когда за дверью стих стук её каблуков, Рудольф выдохнула:

– Доверенное лицо с возу, кобыле легче! Катя, Лариса, почему в студии столько провокаторов? Если эти грёбаные кондиционеры не заработают, будете стоять всю следующую съёмку с опахалами! У меня от перегрева пульс сто! Лебёдка, ты открыла тему, как Колумб Америку, и сделала эту лису живой и честной.

– Она и без меня живая и честная, – откликнулась Валя.

– Голубева – лучшая из доверенных лиц. Олигархи на программу не пойдут, артистам никто не верит, остальные как заезженные пластинки. Не скажу тебе, с кем эта Голубева спит, но выбор правильный. С такой мёртвой хваткой дорастёт до министра или сенатора, – резюмировала Ада.

– Мне неинтересно, с кем спит она и с кем спишь ты. Но сценарий нулевой. А креатив туалета в парке даётся Ларисе лучше, чем креатив президента, – не удержалась Валя.

И Катя ей подмигнула.

– Я, Лебёдка, так замоталась, что туалет в парке из-под носа увели, – с досадой призналась Ада.

А Лариса стала обиженно запихивать в сумку шаль, словно не решалась надеть её после Вали.

– Не хочешь мне ничего сказать? – вкрадчиво спросила Ада.

– Всё уже сказала, – равнодушно напомнила Валя. – До свидания.

И пошла в артистическую снимать пропотевший песочный костюм.

Зазвонил сотовый, на нём вспыхнула надпись «Виктор». Понятно, что смотрел прямой эфир, хочет обсудить по горячим следам, но сил разговаривать ни капли. Не дожидаясь унизительного коллективного развоза на одной машине, Валя вышла из Останкино, остановила бомбилу и поехала домой.

Квартира благоухала сиренью, наломанной Викой в парке, и на душе у Вали потеплело. Бабушкин сад в мае утопал в сирени. Она настаивала цветки сирени от всех видов кашля, а промытые листья советовала класть на синяк и ранку, как подорожник.

– Что, доча, с этой пышкой кричали ровно агитаторы? – спросила мать. – Так надо?

– Так надо, – кивнула Валя.

– А пьяница там елозил, как вошь на гребешке, тоже так надо?

– Так получилось…

– Уж платком твоим налюбовалась. А что ж юбчонку тёмненькую под него не подобрали? Специально разножопицу сделали?

– Специально, ма.

– Реклама «Выбирай сердцем» – душевная. А всё ж Мавродий победил бы Ельцина, кабы на выборы пустили! Мавродий – голова! Да уж, бог своё, а чёрт своё, – с сожалением добавила мать. – Ключи на стол не бросай! Ключи на столе к ссоре!

И ушла в кухню.

– Ну-ка позырь на меня! – скомандовала Вика, она видела всё, чего не видела мать. – У тебя глаза цвета кремлёвских звёзд! Опять температура?

– Перегрелась, перепсиховала, – отмахнулась Валя и отправилась в ванную, полежать в прохладной воде.

Снова позвонил Горяев, взволнованно спросил:

– Что случилось? Ада сказала, ты час как уехала!

– О, ты меня не забыл? – решила покривляться Валя.

– Забудешь тут! Еду по городу, а ты отовсюду улыбаешься со своим «Лесным источником».

– Где? – По Валиному телу побежали мурашки.

– На Кутузе, например…

– Стыдобища какая!

– Стыдобища, как тебя вырядили на передачу с доверенным лицом. Просто купчиха у самовара. Хотя коленки затмили всё.

– Правда, Ельцина консультируют американцы?

– Что там журчит? Ты в «Нью-Васюках»?

– Где?

– Есть такой сумасшедший ресторан в Староконюшенном переулке. С водопадом. Свожу как-нибудь.

– С водопадом? Ничего себе! В ванне остываю после Голубевой… Вода льётся. Так что там с американцами?

– Приехали молотить три перца, которые восемнадцать лет назад пихали Клинтона в губернаторы Арканзаса. Срубили бабла, а толку как от козла молока. Мы не понимаем, что в стране творится, у наших политологов ум заходит за разум, а для американцев это вообще китайская грамота. Конкретно с Гарантом работают только Катя Егорова и Игорь Минтусов из «Никколо М»… Про остальных враньё.

– Виктор, я послала Аду и ушла с передачи, – начала было Валя.

Горяев несколько секунд помолчал и жёстко ответил:

– Обсудим после выборов. Целую.

Хотела ответить, но он повесил трубку. И это было обидно до слёз.

Когда легли спать и погасили свет, Вика сказала из своего угла комнаты:

– Препод подтвердил, что на этом законе поимели многих артистов. Там с какого года надо за кадры из фильма платить, а со старых – греби лопатой. Но Горяич твоя крыша, и если он не наехал на Аду, значит, крыша – фуфло.

– Виктора волнуют только выборы. А я Аде сказала, что больше у неё не снимаюсь. Боюсь, устроит тебе проблемы с ВГИКом.

– Да найсовей меня на курсе никого! Зуб даю, завтра она позвонит, будет трясти баблом, – оживилась Вика. – Прикинь, трубку беру я и гружу её доверху.

– И что ей скажешь?

– Коготь учил, когда сбываешь наркоту, пролетает тот, кто назвал цену первым. Прикид у тебя на передаче был атасный, но бабка обкайфовалась.

– Знаешь, Вик, Ада дала бумагу, что она хозяйка рекламы, с таким лицом, будто она, а не я на деньги попала, – наконец сформулировала Валя.

– Потому что ей по фигу: туда лимон, сюда лимон. Ей кайф в человечков играть. У нас барыги были, которым главное не деньги, а зависимость. Жрали зависимость, как вампиры. У нарка уже ломка пошла, а он «захочу – продам, захочу – не продам». Адка бесится, что ты клала с прибором на её власть и деньги. Она к ним по трупакам карабкалась, а ты пришла такая вся «не по понятиям».

– Вик, ты умеешь включать телефон на громкую связь, чтоб я разговор слышала?

Соня им прислала телефонный аппарат, которого Валя побаивалась.

– Фигли там уметь? Кнопка подписана инглишем.

Ада действительно позвонила в девять утра, чтобы застать Валю тёпленькой, но Вика подготовилась: с ночи отключила Валин сотовый и притащила телефонный аппарат на длинном шнуре поближе к себе. Включила громкую связь, и комнату заполнил напористый голос Ады:

– Лебёдка, всё ещё дрыхнешь?

– Ой, Ада Густавовна, это Вика, – ответила Вика избыточно сонным голосом. – Валя с утра свалила.

– А ты что там делаешь? У тебя что, родителей нет? – поинтересовалась Ада.

– Ох, Ада Густавовна, меня так плющат перенсы! Прикиньте, папка не разговаривает с мамкой, Валя не разговаривает с папкой, а я разбодяживаю этот Бермудский треугольник, – затараторила Вика, подмигнув Вале. – Зашли мы вчера с папкой отдать бабке таблетки от давления. Бабка нас сразу кормить, тут, бац, Валя с передачи в глухой невменяйке…

– Бабка – это кто? – с неподдельным интересом спросила Ада.

– Галина Федоровна, Валина мазер. Она ж спит и видит, чтоб Валя с папкой в обратку сошлись. Короче, Валя за эти таблетки давай на папку орать…

– Почему?

– Папка – суперневропатолог, Валя в таблетки не верит, про это у них тёрки. Они ж расплевались ещё до Горяича, когда папка её обозвал деревенской знахаркой. Короче, папка со мной на лестницу вышел, говорит, у Вали нервный срыв. Ночуй здесь, смотри за ней.

– Что значит, до Горяича? Она ж с ним как бы с министерства! – Ада не пропускала такие вещи мимо ушей.

– В министерстве они только втюрилась друг в друга, но она ж тогда ещё Муму была.

– Ты мне порожняк не гони! Говори, куда уехала? – окоротила её Ада.

– Ой, Ада Густавовна, она мне трепать запретила, но я ж вам ВГИКом обязана! – Вика изобразила крайний испуг, хотя Валя уже давилась от смеха.

– К Горяеву уехала?

– Вы меня не сливайте, я ж по-любому ваш человек, раз вы у деда учились! На какой-то канал уехала. На какой, не сказала. Вы ж её знаете – Зоя Космодемьянская! Там продюсер то ли Мамушкин, то ли Мамочкин… Предложил за нормульный ценник передачу про лечение травами.

– Не врёшь?

– Да я сама в ауте! Говорит, из-за какой-то рекламы от вас свалила, – убедительно прикалывалась Вика. – На Горяича по телефону орала: «Какая из тебя крыша, если Ада рекламные деньги обкарманила? На хрен вы мне оба?» Замену ему ищет, с ней теперь шагу не ступи – олигархи с ходу ширинку расстегивают!

Валя, лёжа в постели, почти кусала подушку, чтоб не расхохотаться, и Вика пригрозила ей кулаком. Матери дома не было, а Шарик, услышав, что они проснулись, стал подвывать и скрестись в дверь.

– Что за звуки? – насторожилась Ада, чувствуя, что её дурят.

– Пудель дверь царапает. Человек собаке друг, у собаки нету рук… Впущу?

Вика долетела босиком до двери, и Шарик, погавкивая, пробежал по комнате и устроился у неё на постели.

– Думаешь, уйдёт с передачи? – не то Вику, не то саму себя спросила Ада.

– Вы ж Валю знаете – если чё, бьёт с ноги. Передаче без неё шиндец, а столько сил и бабла вложено! – проговорила Вика с неподдельной грустью, и Валя снова пожалела, что Ада не запихнула её на актерский факультет.

– Хочу как бы в командировку отправить, – забросила удочку Ада. – В прохладное место. Чтоб подостыла.

– Не поедет. Горяич её по выборам загонял по Зажопинскам.

– В Швецию хочу послать. – Ада сделала грамотную паузу. – Вместе с тобой.

– В Швецию? – Вика чуть не выронила трубку, начисто забыв свою роль. – Фигасе!

– А потом в Данию…

Валя с Викой растерянно переглянулись.

– Тут я бэзандестенд… В Финляндию она точно поедет, там подружка. Вы меня с той подружкой в баню возили, где оркестр играл перед бассейном. Про Швецию и Данию не врубаюсь.

– Финляндии в меню нет, а Швеция и Дания на блюдечке. Из Стокгольма в Хельсинки доберётесь на пароме за две копейки. Короче, обработай её на поездку.

– Конечно, Ада Густавовна, изо всех сил навалюсь. Только я вам ничего не говорила и вы со мной не разговаривали! – стала умолять Вика.

– Целую крепко, твоя репка! – Ада положила трубку.

– Какая ещё Швеция и Дания? – удивилась Валя.

– Типа взятка турпутёвкой. Прикинь, мы с тобой в Стокгольме на паром и к Соньке с Юккой в Хельсинки! – Вика натянула одеяло на голову и пробубнила сквозь него: – Сплю дальше, раз учёбу прогуляла. А ты настраивайся. Даю установку на Швецию и Данию, как Кашпировский.

– Кто такой Мамушкин-Мамочкин?

– Даун с нашего курса. Нарезает вокруг меня круги, как хохлатый пингвин вокруг самки.

Было понятно, что подачка от Ады обяжет Валю, захлопнет капкан – придётся снова ломать себя и вести передачу, набивая чужие карманы деньгами с рекламы воды. Но с другой стороны, она увидит Соню! А пожаловаться можно только ей. От Вики утаивает одно, от Горяева другое, от Юлии Измайловны и матери почти всё.

Да и Лев Андронович, рассказывая о регрессионной терапии, говорил, что нельзя игнорировать страну, которая тебя сама позвала. Что купленные путёвки – это потребительский туризм, и только приглашения, внезапно надиктованные небесным диспетчером, поднимут тебя на новую ступень.

Вечерние новости раскалила информация о взорвавшемся в поезде метро сиденье на перегоне между «Тульской» и «Нагатинской». Показывали вылетевшие стёкла вагона, кричащих людей, испуганных милиционеров. Говорили о четырёх погибших, двенадцати госпитализированных, используя новые выражения «транспортная война» и «слепой терроризм».

Мать собралась в церковь, молиться за пострадавших. Валя так разнервничалась, что отменила завтрашний приём больных. И еле удержалась, чтоб не набрать телефон Горяева.

А в двенадцать на сотовый позвонила Катя:

– Водила к тебе поехал за загранпаспортами. Если фоток для анкеты нет, с паспорта переснимут.

– За какими паспортами? – не поняла Валя спросонья.

– Твоим и Викиным. У Адки всё схвачено, завтра шлёпнут визу. Билеты и паспорта с визами водила передаст, когда повезёт в аэропорт.

– В какой аэропорт?

– Вот что ты прикидываешься? Ты же Адку раком поставила, что хочешь в Швецию! – заорала Катя.

– В Швецию? – Валя окончательно проснулась.

– Представительские в конверте. С самолёта переводчик встретит.

– Кать, а гостиницы там дорогие?

– В командировку летишь, а Вика прицепом. У тебя встреча с каким-то начальством. Гостиница оплачена. Только не думай, что Адка что-то делает задаром.

– Кать, в метро взрыв… – напомнила Валя. – А я в Швецию…

– Ну, взрыв! Что теперь, всем застрелиться из рогатки? Хорошие парни побеждают плохих везде, кроме новостных программ. Когда ещё взрывать, как не под выборы? Адка-то радовалась: «Швецию ей надо? Пусть вместо меня прётся в Швецию!» У неё там какая-то байда, и вдруг ты требуешь именно Швецию…

– Я требую? – Казалось, всё это розыгрыш.

– Перед этим сходишь завтра вечером в Балчуг, там окученный Адкой приют для девочек. Водила передаст набор кассет с детскими фильмами. «Берёзовая роща» дарит приюту сюси-пуси. Выйдешь и вручишь наклейкой в камеру.

– Ладно, везите кассеты. Кать, если уеду, дублёрша ведь передачу про взрывы завалит…

Она не собиралась больше сотрудничать с Адой, но взрывы.

– Опять тупишь! Нам надо выбрать Ельцина! Так что залепим взрывы кремовыми розочками! Случайно взорвалось сиденье, начальник поезда лишён премии за то, что не обнюхал его, как спаниель. В девяносто втором, когда ЕБН брякнул, если цены поплывут, он ляжет на рельсы, мы все рельсы из кадров вычистили. Чуть не из Анны Карениной их вычистили!

И положила трубку. Валя стала тихо одеваться, чтоб спуститься к водителю, но, передав ему загранпаспорта, пожалела. Какая у неё там может быть важная встреча? И кто она такая, чтоб её ждали в Швеции? Ада явно что-то задумала.

– Ма, кажется, мы с Викой летим в Швецию, – объявила Валя за завтраком.

– Самолётом? – перекрестилась мать.

– Воздушным шаром! – хихикнула Вика.

– На что тебе, доча, та Швеция? Можно сказать, без порток, а в шляпе, – запричитала мать.

– Бабуль, чё струнные запустила? Оплачивает передача, – успокоила её Вика.

– Командировка.

– Тогда грех не съездить, – тут же согласилась мать. – В церковь пойду – свечи поставлю. За вчерашних невинно убиенных да за вас, гулён! К Соньке?

– Ма, она в Финляндии.

– Тогда Свене звони. Он же швед, глядишь, подсобит?

Но меньше всего Вале хотелось говорить о поездке Свену.

– На улице раздавали. – Мать протянула пёструю газетку. – Про Зюганова пишут, мол, настоящий Гитлер! Прям заголовок «Зюг Хайль». А про Ельцина хорошо, прям не ожидала. Смотри, какой-то Пьер Ришар, не знаю, кто это. А вот сама Вероника Кастро, которая «Богатые тоже плачут»! А ещё Виктория Руффо, которая «Просто Мария»! Зыкина, Пьеха, Боярский, Жванецкий! Ну, этим заплатили, а тамошним артисткам верю.

– Почему?

– Потому что они семь раз не русские и денег-то у них там куры не клюют.

– Если еду в Швецию, значит, должница Ады, – сказала Валя.

– Чё ты всё время укусы расчёсываешь? Рудольфиха тебе столько недоплатила, что это мелочовка, – возмутилась Вика. – Барыги, когда видят, кент вот-вот сорвётся – на другой состав перейдёт, к другому барыге отвалит или совсем завяжет, – находят его. И сразу, мы ж с тобой друзья, бери разок бесплатно, потом бабки отдашь…

И после этого на всех парусах понеслась во ВГИК хвастать поездкой в Швецию, а мать замоталась в платок и ушла ставить свечи в Никулинскую церковь. Оставшись дома, Валя набрала телефон кабинета.

– Оздоровительный центр «Валентина», – с каким-то жутким прононсом ответила Маргарита по телефону.

– Здравствуйте, Маргарита! У нас снова пауза. Меня посылают в командировку, – сообщила Валя с сожалением.

– Понимаю, что лично без вас Ельцина никак не выберут, – ядовито начала Маргарита. – Но если кабинет будет так долго простаивать, я начну принимать в нём сама!

– Отличная идея, – засмеялась Валя. – Позвоню, когда вернусь.

От простоя Маргарита не теряла в деньгах, но не могла перенести, что у Вали яркая интересная жизнь, какой могла бы жить и сама Маргарита. И считала Валю покупательницей счастливых лотерейных билетов, призы за которые по справедливости должны были достаться самой Маргарите.

Вечером Валя с Викой чуточку опоздали в Балчуг с картонной коробкой видеокассет, обёрнутой подарочной бумагой. Они уже были в Балчуге на юбилее телеведущего Курильщикова, так что легко нашли зал, из-за закрытых дверей которого доносилось ангельское пение.

На цыпочках зашли между номерами, и на них набросились две совершенно одинаковые дамы в деловых пиджаках:

– Валентина, Валентина! Вам в первый ряд к вручантам – место держим!

Толстая монашка дирижировала на сцене анемичными девочками в одежде, стилизованной под монашескую. Одинаковые платьица мышиного цвета дополняли белые платочки, завязанные по-старушечьи. А над девочками висел огромный экран, по которому бежал склеенный в кольцо предвыборный ролик с биографией Ельцина.

Он заканчивался после каждого песнопения и заходил на новый круг. Текст ролика заглушало пение, так что выглядело это практически мелодекламацией про жизнь очередного святого.

Дамы в деловых пиджаках сели с двух сторон от Вали и Вики и, перебивая друг друга, зашептали:

– Мы пиарщицы этого проекта! Хор девочек, такая прелесть, такая своеобычность! Их всех подкинули в монастырь! Они там просветлились, перестали воровать и мастурбировать! Пробьём им ремонт и купим новые кровати. Общественность поддержит, к выборам святое дело. Потом сделаем гастроли по Европе, билеты на них продаются от-лично.

– Это бизнес? – нахмурилась Валя.

– Какой ещё бизнес? Матушка-настоятельница – святая. В прошлый раз её джип застрял в болоте, три часа молилась, и джип вылез из болота, – зашептали пиарщицы.

– Откуда у матушки-настоятельницы деньги на джип? – не сдержалась Валя.

– Пожертвования. К тому же девочки в приюте вышивают золотом, плетут кружева. Всё это хорошо продаётся.

– Детский труд с благословления патриарха? – закипела Валя.

– Патриарх только духовно окормляет монастыри, а экономическая деятельность у них самостоятельная. Что вам не нравится в нашем проекте? – насупились пиарщицы.

– Девочки не должны ходить в этих жутких платьях и должны жить той же жизнью, что их сверстницы, – зло зашептала Валя. – Церковь отделена от государства!

– Конечно, – кивнула одна из пиарщиц. – Зато в приюте их никто пачками не продаёт за границу!

На это возразить было нечего.

Девочки пели: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом…» Фотоаппараты щёлкали. Монашки приглушённо ворковали между собой. А зал был набит новыми русскими парочками в смокингах и декольтированных платьях, готовыми отстегнуть приюту бабла в размере своего чувства вины.

В середине исполнения «Паруса одинокого» на девочек упало море белых воздушных шариков. Они перепугались, а зрители стали весело перебрасываться долетевшими до них шариками.

В финале песни стало ясно, что напугало девочек. На последней ноте они заученно воздели руки к небу, но оттуда не высыпалось ни одного шара. Девочки замерли с воздетыми вверх руками, но пустые небеса не откликнулись.

– Обязательно скажите про выборы, про Ельцина! – шепнула пиарщица.

– Девочки! Вы такие красивые, такие талантливые! – начала Валя в микрофон, выйдя на сцену с коробкой. – Спасибо за это замечательное пение! Передача «Берёзовая роща» дарит вам коллекцию детских видеофильмов, чтобы сделать вашу жизнь веселее и интереснее!

Девочки испуганно глазели на Валю. Никто из них не решался взять коробку.

– Как тебя зовут? – обратилась Валя к худющей крохотной девчушке, стоящей с краю.

– Аля, – прошептала та, вопросительно глядя на монашку-дирижёршу.

– Громче! – гаркнула на неё та, как прапор на первогодку.

– Аля! – сказала девочка что было сил и закашлялась.

– Аля, какие детские фильмы у тебя любимые?

Аля снова перевела огромные глазищи на монашку-дирижёршу, на Валю, на монашку-дирижёршу, на Валю и выдавила из себя:

– Богоугодные…

Валя поставила на пол коробку с фильмами, поцеловала девочку и пошла со сцены под дежурные аплодисменты.

– Всем спасибо! Девочек погрузят в автобус, а у нас фуршет! – закричала одна из пиарщиц, и девочки строем пошли со сцены к двери.

– Зря фильмы дарила, им всё равно смотреть не дадут, – фыркнула Вика.

– А вас ждут журналисты. Надо дать три съедобных интервью про приют к выборам, – вцепилась в Валю пиар-щица.

Ролик про Ельцина так и не выключили, и он уже восемнадцатый раз начинался с села Будка.

– Я не буду давать интервью про приют, – помотала головой Валя.

– Но у нас договоренность с Рудольф!

– С ней договоренность, у неё и берите интервью.

– У нас с Рудольф бартер.

– Она вам – интервью со мной, а вы ей – под выборный бюджет поющих сирот? – понесло Валю.

– Мы ей не только сирот обещали, ещё ветеранов и спортсменов, – запальчиво возразила одна из пиарщиц. – В конце концов, вы – только подчинённая Рудольф.

– Ваше поведение неуместно в присутствии звезды! – на весь зал объявила Вика.

На них стали оглядываться, и пиарщица оскорблённо прошипела:

– Да наш пиар в сто раз приличней вашего! Надеюсь, вы подарили сироткам фильм «Лесной богатырь»?

И, кривляясь, передразнила:

– «Лесной источник – вода на всю жизнь!»

И снова возразить было нечего.

Валя с Викой проигнорировали фуршет и поехали смотреть очередную квартиру по наводке Дины. Она была на Пречистенке.

Дверь квартиры на первом этаже открыла ясноглазая девушка, за ней стоял статный молодой человек. Было видно, что это брат и сестра. Они позвали мать, приятную простоватую хозяйку квартиры.

– Риелторша как сказала, что вы придёте, я и подумала, судьба! – радостно призналась она.

Валя с Викой прошлись по четырём комнатам и переглянулись. Бывают в старом центре такие большие тихие квартиры, в которых время кажется остановившимся. И всё в них как замедленное кино: толстые стены, блики света на тюле, тени на диванах, неторопливая поступь, неспешные жесты.

Половина окон выходили в сквер, половина – в садик. Это было ровно то, что Валя искала. Конечно, первый этаж, но можно что-нибудь придумать. Главное, вторая линия, а не сама Пречистенка с машинами. И есть где посадить деревья.

– Уж так люблю эту квартиру, да вот дети выросли. Надо им по своему углу, чтоб не как мы в их годы мыкались, – сказала хозяйка.

– Вы тут родились? – спросила Валя.

– Из Казани пятнадцать лет как приехали, но вросла. А теперь к мужу пойду. У него тоже квартира.

– И как вам такая хата обломилась? – не преминула влезть Вика.

– Муж в ЖЭКе работает, – пояснила хозяйка. – А я вся больная. Дома сижу.

– Вот просто всё мне тут нравится! Но мы ненадолго уезжаем, вернёмся, сразу внесём залог. – Валя поняла, что это стопроцентно её квартира.

– Впендюрим джакузи, биде. Пальму обязательно, – перечислила Вика и с отвращением добавила: – Муж у неё в ЖЭКе! Ух, монголо-татарское иго! Всю Москву схавали!

– Я тоже лимита, – напомнила Валя.

– Ты – горбом заработала!

Они вышли на изумительную Пречистенку. Стемнело, и Валя не стала маскироваться тёмными очками и панамой.

– Вон в том доме раньше была «Берёзка», дед мне там шузы покупал. В загранку на конференции шастал, получал чеки, – показала Вика. – А прикольно снять в «Берёзовой роще» передачу про «Берёзки». Там же чисто конкретно висела табличка: «Население не обслуживается». А мы с дедом типа не население, а крутяк!

Валя промолчала. Единственным случаем, когда она сталкивалась с товарами из «Берёзки», был завтрак у гэбиста Николая, пытавшегося завербовать её в стукачки. Он расставлял на столе незнакомые баночки и упаковочки, к которым Валя не прикоснулась.

Они шли с Викой к метро «Кропоткинская». У дома, где смотрели квартиру, была тьма-тьмущая, но сама Пречистенка шикарно освещала изящные дома и знаковые особняки. Большинство зданий нуждалось в ремонте и реставрации, часть была затянута зелёной сеткой и строительными лесами, но чувствовалось, что скоро всё здесь засияет.

Дома и заборы пестрели объявлениями: продаю, ищу, концерт, кошки, музыка-фильмы, живые акулы, алтайский мёд и так далее. Гомонящие мальчишки-мойщики облепляли со своими тряпками и вёдрами любую остановившуюся машину, получая то заказы, то оплеухи.

Грохотали мотоциклы с закатанными в кожу наездниками и их полуголыми подругами. Проорав в уши прохожим кричалку, прошли в красно-белых шарфах болельщики «Спартака» лет по шестнадцать. Навстречу им вышли подростки с громко включённым магнитофоном, орущим рок на английском, и компании чуть не сцепились.

Сияли вывески ларьков, банков обмена валюты, ресторанов и интим-магазина «Казанова». Старухи торговали цветами и сигаретами. Кавказец у открытого багажника «жигулей» «громко рекламировал лежащие там арбузы, а над арбузами висела картонка с написанным от руки: «Продам хорошые японские часы куплю золото».

Валя расслабилась в этой какофонии и шла, пританцовывая, словно репетировала новую жизнь в квартире, о какой и не мечтала, хотя внутренний голос противно одёргивал: «не спеши».

Надо было срочно собирать вещи, покупать сувениры важному лицу, с которым запланирована встреча, давать матери ценные указания. Но Вале ничего не хотелось делать. Хотелось лежать в постели, выбросив из головы Аду, и мысленно расставлять мебель в вожделенной квартире на второй линии Пречистенки.

Утром позвонила Горяеву:

– Улетаю в Швецию.

– Со шведом? – снисходительно спросил он.

– С Викой. В командировку.

– Самое время!

– По выборам своё отработала. Остальное кулёмайте с Адой сами. Для тебя я такая же кукла, как для неё.

– И давно ты занимаешься с Адой сексом?

– А я и с тобой давно не занимаюсь, только рядом хожу, презентуюсь.

– Ладно, вечером Слава заедет, – совсем уж по-барски уронил Горяев.

– Расщедрился! Не заедет никакой Слава! Вечером иду на свадьбу: пациентка выходит замуж за бандита, – зло ответила Валя. – Пойду завидовать, что любовь у них, а не общий бизнес!

Она отключила телефон, в носу защипало, и хлынули слёзы.

А вечером отправилась с Викой на свадьбу. Всегда держала с пациентами дистанцию, но тут не устояла. Рыжая Наташа пришла в кабинет с горючими слезами от того, что не беременела от любимого Толяна, сделавшего это условием женитьбы.

Через несколько сеансов рейки-терапии Наташа забеременела, стала готовиться к свадьбе и переживала, что с её стороны не будет крутых гостей. Валя согласилась отработать «подругой невесты» и любовно выбрала в комке возле университета в подарок молодым сервиз.

Свадьбу справляли за городом, и машину прислали к подъезду. Как выразился по сотовому Толян, «подъедет “мерс”, типа “уазик”».

Пока ехали, Валя позвонила Юлии Измайловне, но та с места в карьер начала:

– Ужасная передача с Голубевой! Она бесстыдно агитировала за Ельцина! И ваша накидка с намалёванными розами…

– За костюм отвечаю не я, – напомнила Валя. – И было б странно, если б доверенное лицо Ельцина агитировало за кого-то другого.

– Вы подали её на лучшем блюде. После таких передач кажется, что вы – джинн, которого я выпустила из кувшина.

Хотелось ответить: «так засуньте обратно, может, там мне будет легче», но Валя сказала:

– Летим с Викой в Швецию. В командировку.

– О, поздравляю! Страна Августа Стриндберга и Астрид Линдгрен! Непременно всё сфотографируйте, потом расскажете мне о каждом фото! Как я люблю повторять, что железный занавес становится стеклянным!

На «“мерсе”, типа “уазик”» долго тряслись по пригородным дорогам, пока не въехали за высокий забор. Сперва показалось, что на огороженном забором пространстве уличный ресторан, но это был монументальный одноразовый павильон с истошной иллюминацией.

Круглые столы хрустели крахмальными скатертями и сияли золотом подсвечников, а возле кабинок уличного туалета бил фонтан, окружённый хороводом гипсовых русалок. День оказался прохладным для шоу на открытом воздухе, официанты поёживались в смокингах, а поверх вечерних нарядов гостей темнели куртки, шали и пледы.

Ансамбль глушил всё живое, а десяток известных артистов разминались у стойки с аперитивом. Увидев столько знакомых лиц, Валя поняла, что их оптом нанял один продюсерский центр. Она не ожидала, что у Наташиного жениха столько денег.

Молодые красовались в центре застолья на диванчике, закиданном шкурами, а за столами сидели семьи новых русских. Жены сверкали килограммами стразов и всё время одёргивали сынишек в бабочках и дочурок в лаковых туфельках.

Валю и Вику посадили за отдельный стол, им улыбались, но не смели подсесть. Рыжая Наташа с токсикозными кругами вокруг глаз была уже никакая и только вяло помахала Вале рукой. Сил показать, что Валя пришла с её стороны бесплатно, а не со стороны Толяна за деньги, у неё уже не было.

– Вот, сами молодые! Это сборы невесты и жениха в ЗАГС! Это в ЗАГСе, это на смотровой площадке! Это жених на коленях у Вечного огня! Это парк машин жениха! Это дом жениха! – бросился к Вале бойкий мужичок в белом костюме. – Каждому вип-гостю на память заламинированный альбом! Я – Спицын. Обращайтесь!

– Сколько же он бабла стряс с Толяна, если каждому альбом в натуральной коже? – вздохнула Вика. – Крутой фотик у меня есть – срочно меняю профессию!

Сперва было мрачно. Тамада только на уши не вставал, чтоб жених улыбнулся. Потом Толян снял фрак, обнажив малиновый подфрачный пояс. И все снова замолчали, поскольку на обширном брюхе жениха это выглядело приговором консультанту по свадебному имиджу. Но вскоре братаны начали ржать и спрашивать, почём брал.

А к Вале снова подскочил Спицын:

– Как вам организейшен? Вы ведь тоже скоро замуж выходите, обращайтесь!

– Я?

– У меня нюх на клиентов, как у гробовщика! Имейте в виду, меня никто не перещеголяет! – зачастил Спицын. – Делал свадьбу одному папе. Папа сказал, чтоб ни у кого так не было, а то… Помните, зодчим Храма Василия Блаженного глаза выкололи, чтоб не повторили чуда? Так я сделал этому папе в гольф-клубе русскую историческую свадьбу. В кольчугах и шлемах. У входа всех переодевали: баб в сарафаны, мужиков в камзолы. Они как дети радовались. А дальше битва Пересвета с Челубеем, блин. Это даже они знают из школьной программы.

– Там же лошади, – напомнила Вика.

– Вместо лошадей «мерсы»-кабриолеты с водилами-каскадёрами. И копья в руки! Показал смету, думал, папа меня за яйца повесит. А он: «У меня одна дочь, что ж ты, сука, копейничаешь?»

Спицын убежал руководить бесконечными викторинами и концертными номерами, а за столик плюхнулся подвыпивший шкаф криминального вида:

– Подсел чисто побазарить, вижу, вам мужского внимания не хватает. В ресторан мой приходите. Скидку дам любую, только ходите, красотой сражайте.

Он протянул визитку, всю в золоте.

– Это ресторан возле церкви? – вспомнила Валя, изучив визитку.

– Приятно, что нас знают! Церковь сперва лезла. Типа, закон, нельзя ближе, чем в ста метрах, кабак, – поморщился шкаф. – С законом по мелочовке не спорю, и стал ко мне батюшка за зеленью ходить раз в месяц. И мне удобно, и коллектив уважает, типа мы с ним обедаем. Директор по пиару в ресторане наш портрет вместе вывесила, тут батюшка стал наезжать.

– Наезжать? – удивилась Валентина.

– Божий человек, а ему всё мало и мало! Говорит, тачки твоих клиентов на дороге паркуются, машина мимо едет, поцарапает, ставь ко мне во двор, и с каждой тачки деньги на пожертвования. Одно дело стрелки, разборки – их отмолить можно. А тачки в церковном дворике на могилках – беспредел. – Он доверчиво посмотрел на Валю.

– Тачки на могилах отмолить без мазы! – влезла Вика.

– С Богом не шути! Говорят, один баклан сделал у ювелира Христу на кресте глазки из брюликов, чтоб Христос видел, как баклан поднялся, – подмигнул шкаф. – Так его через неделю отпели! А почём будет портрет меня с вами в ресторане повесить?

– Рядом с портретом попа-рэкетира? – строго спросила Валя.

– Нет базара! Подставлять Горяева за копейки не будем, дело житейское, – закивал он. – А малипусенькую встречку с ним никак нельзя?

– Звоните в приёмную, – посоветовала Валя.

– Телефончик напишете? – осклабился он.

– В Госдуме есть справочная служба.

– Не прогнул, – покачал он головой. – Думал, договоримся, не в накладе останетесь.

После чего встал и, не прощаясь, двинулся к своему столику.

– А с виду простой, как три рубля, – заметила Вика и вдруг завопила: – Ой, смотри-смотри! Как они их сидеть заставили?!

Четыре официанта под восхищённые крики гостей ввозили свадебный торт величиной со стол, по углам которого сидели четыре замерших лебедя.

– Успокоительным накололи!!! – вопила Вика. – Где защитники прав животных?

Гости неистовствовали на тему лебедей, жених сиял, невеста провожала их усталым токсикозным взором. Но по мере приближения торта возбуждение ослабевало. Лебеди оказались ювелирно сделанными из безе в натуральную величину.

– Как придумано, как придумано? – зашипел над Валиным ухом счастливый Спицын. – Про безе забудут, в памяти останутся живые лебеди на торте! НЛП!

– Что? – переспросила Валя.

– Нейролингвистическое программирование! – расшифровал он.

– Это новая ветвь разводилова, – шепнула Вика. – Как двадцать пятый кадр! Зачем ему НЛП, и так без мыла везде влезет.

Пока ехали домой, говорили о новой квартире.

– Про биде я серьезно, – настаивала Вика. – Без биде теперь только нищеброды.

– Мать в нём будет Шарику лапы мыть после прогулки.

– А в большой комнате под пальму рояль! Вечера замутим, селебрити нагоним… Жизнь даётся человеку один раз, и надо прожить её с биде и роялем!

И снова всё это выглядело словно метро взорвали в далёком чужом городе.

До Сони Валя не дозвонилась. Не отвечал ни один телефон. Ночью в суматохе укладывали вещи. Мать втюхивала «торбочку почаёвничать» – пакет с чаем, пряниками, баночкой мёда.

– Бабуль, нас переводчик сразу в кабак потащит! Это ж Швеция! – уняла её Вика.

– Можешь хоть в Швецию съездить без дурацких очков? – попросила Валя.

Выходя из дома, Вика по-прежнему напяливала для важности очки с простыми стёклами.

– Не базар, там понтоваться не перед кем. Нафоткаю всё горяичевским фотиком, смонтирую для курса слайдфильм, – обрадовалась Вика новому амплуа.

– Без очков да со стрижечкой – загляденьице! – залюбовалась ею мать. – Все шведские женихи твои!

– Мне не останется? – пошутила Валя.

– У тебя уж волос седой скоро полезет, а Викуська – цветочек нецелованный, – расставила акценты мать.

Водитель с визами и паспортами опоздал, неслись в аэропорт как угорелые. Пригодилась народная любовь – везде пустили без очереди, иначе бы не улетели. Валя была в аэропорту впервые, Вика хорохорилась, но тоже плохо ориентировалась.

Сердобольные работницы «Шемереметьево-2» запихнули их в самолёт, он задрожал и двинулся по лётному полю, и Валя даже не успела испугаться. А когда набирал высоту и кирпичные особняки новых русских стали уменьшаться, вспомнились слова Горяева:

– Едешь по Подмосковью, из трёх домов два достроены. Кого застрелили, кто сел, кто в бегах, кто разорился.

Летели компанией «SAS», восходящее солнце било в глаза. Самолёт шумел, как ткацкий цех, облака лились из-под кромки оконного стекла, как ажурная ткань из материного ткацкого станка, на которую маленькая Валя зачарованно глазела часами.

– В третьем классе в Крым с дедом летала. Прикинь, самолёт типа ушастого «запорожца». Болтало, как в центрифуге, из меня весь хавчик обратно вывалился, – поделилась Вика. – Ты хоть догнала, что мы по халяве прём в Швецию?

– Нет, – призналась Валя, поражённая ощущением устойчивости самолёта в воздухе. – Сперва казалось, всё это розыгрыш, а теперь – что сон.

Принесли завтрак в коробках: в пластмассовых мисочках лежало полусырое мясо, булочки, салат, пирожное. Валя от волнения не могла ни есть, ни пить. Вика боялась, что стошнит, как в детском перелёте в Крым.

В аэропорту Арланда встречал не говорящий по-русски заспанный мужчина с табличкой «Валантин Лебед». Он молча довёз их зелёными лесами и роскошными старинными улицами до отеля, оформил на ресепшен и по-английски пообещал, что переводчик им позвонит.

Не менее заспанная администраторша лаконично показала пальцем, в какую сторону лифт в номер, в какую ресторан с завтраком, до которого было несколько часов.

Номер сиял бело-голубым дизайном стен и вазами с искусственными бело-голубыми цветами. На столике высилась горка шоколадок и коробочек. Валя потянулась к ним, но Вика одёрнула:

– Не лапай, сказали, здесь в таузенд раз дороже магазинных. Пожрём на завтраке, а сейчас послипаем.

И они упали на полчасика в уютные бело-голубые кровати, под пышные бело-голубые одеяла, взбитые, как облака за окном самолёта.

Разбудил звонок переводчицы, говорившей почти без акцента:

– Здравствуйте, я – Эльза Сегель, буду работать с вами. Сегодня вы имеете свободный день. Завтра встретимся в холле отеля, когда вы позавтракаете. В программе интервью на телевидении и ужин с представителями телеканала. Запишите мой телефон, если будут проблемы, звоните по карточке.

– Сегодня мы никому не нужны. И что значит «звоните по карточке»? – спросила Валя, положив трубку.

– Фиг его знает. Звони с сотовика, зарплаты Горяича хватит. Халявный завтрак продолбали, халявный обед накрылся… Дура я, не стырила самолётный хавчик.

– Вик, у нас куча долларов. С голоду не помрём.

Они умылись, развесили вещи на плечики.

– Куда прячешь баксы? – спросила Вика.

– В рюкзак.

– Дели на четыре кучки, пакуем в бабкины платки, прячем в четыре сиськи. – Вика достала из чемодана четыре вышитых матерью носовых платочка из тонкой бязи.

– Это Швеция, здесь не воруют, – возразила Валя, но послушалась.

– С нами кент кумарил. Как ты болезнь своей экстрасенсорикой видишь, так видел, где у пипла лопатники. В тюряге этому учился. Говорил, по походке вижу, есть ли бабло и в каком месте сумки. И сумку надо резать сзади нежно, будто бабочка присела…

Спустились к администраторше, Вика получила у неё код, по которому из Стокгольма звонят в Хельсинки. А возле старого почтамта поменяли доллары на кроны.

По карте из номера добрались до главной торговой улицы Дроттнинггатан, переводящейся как улица Королевы. Она оказалась тесной, с нависающими над головой домами и толпой народу.

– По сравнению с Невским проспектом ваще фуфло, – резюмировала Вика.

Но Валя не была в Санкт-Петербурге и восхищалась смелости оформления здешних витрин и наслаждалась воздухом, пахнущим морем. Казалось, всё это, даже воздух, имеет к ней какое-то особенное отношение.

Шведы и шведки выглядели более свободными, породистыми и жизнерадостными, чем финны, но казались более однообразно вылепленными. Словно были родственниками, по чистой случайности незнакомыми между собой. И одевались иначе, чем финны. Элегантно и продуманно.

Валю удивили и заоблачные ценники в витринах, и уличные артисты. На одном углу улицы Королевы на гитаре играл седой цыган, а девочка лет десяти в пёстрой юбке дёргала прохожих за одежду, чтоб дали монетку. На другом углу худющий молодой африканец, закрыв глаза, лупил по барабану.

– Колотит на дозу, – заметила Вика.

Неподалёку женщина в сарафане и кокошнике, раздвигая руками баян, пела: «Под сосною, под зелёною, спать положите вы меня…» А у её ног пестрела хохломская миска с мелкими монетами.

Позвонила мать:

– Летите или к земле пристали?

– Пристали.

– А я, доча, солянки с колбасой нажарила, пюре набила воздушное, да есть одной тоска. В одеялку заверну, старикам снесу. С ними и поем.

Она не бросала опеку над беспомощными супругами из соседнего дома. Вале с Викой материна солянка и пюре были бы сейчас кстати, но по дороге не попалось ни одного магазина с едой.

– Не фига понтоваться, валим в «Макдоналдс», – предложила Вика. – В кабаке меню на шведском, а мы как два пенька. Завтра с переводчицей нагоним.

«Макдоналдс» на набережной оказался грязным, с высокими ценами и напоминал советскую пельменную худшего образца. Сотрудники без формы разухабисто обслуживали клиентов, и Валя вспомнила Сонины слова, что у них «Макдоналдс» посещают только бомжи и школьники.

Валя впервые посетила «Макдоналдс», из всего меню понравился только молочный коктейль в картонном стакане. В гастрономе возле медучилища за десять копеек наливали полный гранёный стакан этого пенного чуда, по стеклу гранёного стакана было приятно стучать зубами, и он отзывался словно набитый ватой.

– Отстой, – поморщилась Вика. – Наш «Макдоналдс» – Большой театр по сравненью с этим.

Потом брели вдоль набережной, оккупированной яхтами со спущенными парусами. И голых мачт было столько, что море и небо за ними казались ровно заштрихованными чёрным карандашом.

Вика щелкала затвором фотоаппарата, а Валя раз двадцать набирала Сонины телефоны, но та не брала трубку. В супермаркете растерялись. Поди пойми, что внутри упаковок. И цены конские. Решились на шмат нарезанного хлеба, кусок нарезанного сыра и пакет сока.

Но всё это казалось мелочами на фоне Валиной свободы от назойливых приветствий и любопытных взглядов. А Вика без очков с простыми стёклами и со стрижкой пикси, как у Деми Мур, впала в подростковое буйство.

Уходились так, что упали спать замертво. А утром разбудил солнечный зайчик, который запускала надраенная металлическая деталь на здании Старого почтамта.

– Вставай, а то всё сожрут! – затормошила Валю Вика. – Готовь пакет, тырить бутерброды.

В ресторане был накрыт щедрый шведский стол.

– Как думаешь, всё можно брать? Или что-то одно? – шёпотом спросила Валя.

– Хлеб чётко порезан, – сосредоточенно ответила Вика. – Берём хлеб, ветчину, колбасу, масло в упаковке и пироженки. Гомогенное жрём здесь.

– Гомогенное – это что?

– Что не пихается в пакет. Фигасе, смотри, сколько у них разных селёдок!

Валя думала, умрёт со стыда, когда Вика будет запасаться бутербродами, но это никого не волновало. Публика в основном ела хлопья с молоком и йогуртами, и только громко болтавшие американцы за соседним столиком наворачивали фрикадельки.

Переводчица Эльза Сегел оказалась примерно Валиного возраста и блестяще говорила по-русски – учила его в институте. На ней были жёлтые кеды, платье-балахон болотного цвета и рюкзак того же болотного цвета.

Ни грамма косметики, волосы мочалкой. И было неясно, то ли это тщательно продумано, то ли случайно выглядит стильно, как всё у шведов.

Эльза посадила их в старенький автомобиль и повезла на экскурсию по многоуровневому Стокгольму. Сложносочинённые дорожные развязки подчёркивали его ярусы, а у огромного королевского дворца ловили рыбу и раков.

– Экологическая полиция разрешает их есть, – кивнула Эльза.

– На ужин наловим, в электрочайнике сварим, – прикинула Вика. – Где тут достать сачок?

– Ловить раков закон разрешает только гражданам Швеции, – охладила её пыл Эльза. – Можно попасть втюрьму.

– Фигасе, ваш швед нашу рыбу запросто ловит, а меня за раков в тюрьму? – рассердилась Вика.

Но тут, что называется в тему, появились две суровые полицейские красавицы на лошадях. Одна – соломенная блондинка, вторая – жгучая азиатка.

– Эти Мальвины у вас типа преступников ловят? – фыркнула Вика.

– В Швеции профессии не делят на мужские и женские. Девушки имеют высокий уровень подготовки в борьбе и владении оружием, – разъяснила Эльза, и Вика стала вертеть шеей, чтоб получше рассмотреть девиц.

– После экскурсии обед в культурном центре, потом встреча с тремя журналистами на телевидении, – добавила Эльза.

– В чем цель моей поездки? – осторожно спросила Валя.

– Переводчикам это не сообщают, только дают программу, – развела руками Эльза.

Машина выехала на очередную набережную, и перед глазами выросли многоэтажные круизные лайнеры.

– Вот они! Вот они! Нам надо на паром в Хельсинки! Скажи Эльзе, как я крушение парома «Эстония» с бубном наюзала? – завопила Вика.

– Не кричи, – попросила Валя. – Соня не берёт трубку, без неё в Хельсинки заблудимся.

– Стокгольм – Хельсинки – яркий круиз, в мире нет ничего красивей наших шхер! – вмешалась Эльза. – В программе визита можно сократить экскурсии, выехать завтра, чтобы вернуться к самой важной встрече. Я помогу купить билеты на «Викинг» и посажу вас на паром.

– В Хельсинки наша френдесса, – объяснила Вика. – Обидка будет, если не заскочим.

– Паром стоит в Хельсинки недолго, но вы успеете пообедать и погулять с ней, – сказала Эльза.

Обедали в здании Культурного центра, выходящего стеклянными стенами на площадь Сергельстронг. Посреди площади на солнце сияла колонна из нагромождённых стеклянных кубов, а вокруг били струи фонтана.

– Чё за хрень? – скорчила рожу Вика.

– Скульптура Эдвина Эстрема «Кристалл». Недавно наверх залезли два пьяных студента и не могли слезть вниз, – улыбнулась Эльза. – Весь город волновался, пока их не сняли, всё время шла информация в новостях.

– И чё тут скульптурного? – Вика неохотно сфотографировала «Кристалл».

А Валя с грустью подумала, что весь город Москва почти не заметил взорванного вагона метро. Потому что к взрывам привыкли.

– Это образ света и свободы. Шведы любят простые прямые линии, – растолковала Эльза.

Этаж Культурного центра, где проходил обед, напоминал образцовую столовку с большим выбором понятных блюд. Но помимо этого имел сцену. И Эльза предупредила, что здесь намечена Валина встреча со стокгольмцами.

Охрана унылого здания телевидения, тоже состоящего из «простых прямых линий», придирчиво изучила их паспорта. В большом кабинете, где стояли столы с компьютерами, ожидали журналист с фотографом.

Совершенно одинаковые среднеарифметические шведы. Поменяйся они местами, Валя бы их перепутала. Журналист сказал, что его интересует эксклюзив, и задавал через Эльзу банальные вопросы – про телевидение, российские женские судьбы, Ельцина.

А под конец оживился и стал с нажимом расспрашивать про русскую проституцию, подчёркивая, что это большая проблема для Швеции. Валя в ответ отшутилась.

Фотограф попросил выйти на улицу попозировать. Эльза сказала, это очень модный фотограф. И Валя покорно пошла за ним через охрану. На улице шёл дождь, фотографа это не смутило.

Он объяснил знаками, каким образом надо позировать, прижимаясь к стене здания. Валя мгновенно вымокла до нитки, боялась, что потекут накрашенные ресницы, а фотограф всё щёлкал и щёлкал затвором, словно и сам был непромокаемым.

Когда вернулись, с Валиных волос буквально текло, и Эльза принесла из туалета пачку бумажных полотенец. Тут появились следующий журналист с фотографом. Более пожилые и более интеллигентные.

К изумлению Вали, журналист тоже заявил про эксклюзив, но задал те же вопросы, что и предшественник, и ровно в том же месте переключился на тему проституции. Эльза переводила как автомат. Но когда фотограф предложил выйти под дождь для съёмки, Валя категорически помотала мокрой головой.

Эльза перевела отказ, и журналист с фотографом поражённо переглянулись, не понимая, почему русская телеведущая капризничает с сотрудниками такого влиятельного журнала.

Тут, конечно, позвонила мать, она умела выбирать время:

– Слышь, доча, с грузовика у подъезда картоху продают. Такая вся крупная, гладкая. На рынке в два раза дороже. Мы с Галькой-соседкой наверх мешок допрём.

– Не таскай тяжёлое! – попросила Валя.

– Всего один мешок и возьму…

Третья команда слегка отличалась от двух первых. Некрасивая молодая халда, одетая так, чтобы изо всех сил подчеркнуть собственную непривлекательность, совсем не подготовилась к интервью.

– Расскажите о любви русских. Как изменилась жизнь женщин в России? Чему вы научились в Швеции за это время? Вам нравится Горбачёв? Разве он уже не президент? Как вы относитесь к русской проституции?

Сопровождающая журналистку хорошенькая девица с ярко-синими волосами и фотоаппаратом подошла к стене, присела на корточки и обратилась к Эльзе.

– Она будет снимать вас в такой позе, – перевела Эльза.

– Я телеведущая, а не фотомодель! – не выдержала Валя.

– Мы не можем воспользоваться здесь компьютером, чтоб узнать расписание паромов в Хельсинки, – призналась Эльза, хотя пространство кабинета было набито компьютерами.

– Тогда экскурсию по телецентру, – потребовала Вика.

– Этого нет в программе, пропуск только сюда.

Валя удивилась, в Останкино иностранных телевизионщиков принимали хоть и с сопровождением, но радушно. Водили по телецентру, показывали студии, сажали за накрытый стол.

– Фигасе, уважение к русской телезвезде! Может, им на память окошко разбить? – пригрозила Вика.

– Тогда попадёте в тюрьму, – испугалась Эльза, минутку помедлила и добавила: – Но я приглашаю вас к себе.

– У вас тут за любой чих в тюрьму? – удивилась Вика.

Эльза жила в красивом многоквартирном доме. Внутренний двор, превращённый в сад, запирался от чужих.

– Когда тепло, пьём кофе на улице. – Эльза кивнула на деревянные столы со скамейками. – Мы, шведы, любим комфорт.

В просторной трёхкомнатной квартире было уютно. А светлая минималистская мебель не отвлекала от ярких авангардистских картин, вроде тех, что малевал когда-то Вася.

– Снимаю квартиру и сдаю одну из комнат замечательному парню, – рассказала Эльза. – Он гей, никогда не мусорит и не напивается. Сейчас узнаем расписание «Викинга» по интернету.

Валя видела интернет у Эдика, но не понимала, как он устроен. А Вика уселась с Эльзой к компьютеру, и они быстро нашли билеты на двоих в Хельсинки и обратно в каюте улучшенной планировки без окна, но с феном.

Рачительная Эльза подчеркнула, что в переводе со шведских крон они всего по сто долларов и нет смысла доплачивать за окно – смотреть на море лучше с палубы.

– Без окна? Как в обезьяннике? – запротестовала Вика.

– В старом центре есть дома с нарисованными окнами. Когда-то у нас за каждое окно брали налог, ведь чем больше окон, тем меньше покупают свечей и меньше дохода в казну. И те, кто хотел показать богатство, рисовали на стене ложные окна.

– Налог на окна? Крезаторий какой-то, – засомневалась Вика.

– Бабушка рассказывала, у нас был налог на печные и банные трубы, – поддержала тему Валя. – Из-за него строили бани без труб, их звали бани по-чёрному. У бабушки была такая баня.

– Бани без трубы? – не поняла Эльза. – Можно умереть от дыма!

– Сперва на пол стелют солому и хвойные ветки для запаха. Потом четыре часа топят, выносят угли, золу, полтора часа проветривают. После этого парятся и вешают одежду, чтоб вытравить заразу, грибки, паразитов. Это же природный антисептик. – Валя с удовольствием вспоминала бабушкину баню. – Раньше и рожали в чёрной бане, там чище, чем в операционной! Считается, бани по-чёрному спасли Россию от чумы!

– Швецию чума опустошила. Вы интересуетесь медициной? – догадалась Эльза.

– Я – целительница, у меня свой кабинет. А телевидение – так, – смутилась Валя. – Волной вынесло.

– Большая волна, если вы представляете целый телевизионный канал, – улыбнулась Эльза. – Как вы лечите?

– Она глазами видит, где у чела болит, и лечит руками, – встряла Вика.

– О, вы – häxa? – вытаращила глаза Эльза. – Это по-шведски ведьма…

– Бабушка передала дар. Но у меня диплом массажистки, ещё я училась в специальном университете другим техникам, – уточнила Валя.

– Мой русский муж рассказывал о русском колдовстве. Шведы очень рациональны, но меня интересуют такие вещи, – обрадовалась Эльза. – Я покажу вам мистические места Стокгольма.

– Места, где жгли ведьм? – оживилась Вика.

– В Швеции сожгли много женщин. – Эльза перешла на экскурсоводческую интонацию. – Первой сожгли тринадцатилетнюю Гертруду Свенсен, она призналась под пытками, что летала с соседкой на гору Блокулу, где собираются ведьмы. Призналась, что ходит по воде и ворует детей. Из-за её показаний живыми сожгли семнадцать человек: двух взрослых и пятнадцать детей…

– Упыри! – выдохнула Вика.

– Теперь надо в банк, взять деньги, – поменяла тему Эльза. – Билет продают за шведские кроны, финские кроны или доллары.

– Зачем в банк? – хором переспросили Валя с Викой.

– Вы снимете деньги с карточки и передадите мне.

– Деньги со мной, – призналась Валя.

– У русских так бывает, – кивнула Эльза. – Но если носить деньги, их могут украсть.

– Могут, – согласилась Валя. – Я зайду в туалет?

– Конечно, вон туда.

Было стыдно признаться, что доллары спрятаны в бюстгальтере. Валя зашла в просторный туалет, где тоже висели картины в Васином стиле, а возле раковины стояли горшки с цветами. Торопливо достала двести долларов, переложила в карман джинсов, спустила воду и стала мыть руки, вдруг Эльзе слышно.

В отель ехали на метро, Эльза объяснила, провожая их:

– Вечером у вас другой переводчик. Из Болгарии. Я поставила машину в гараж, еду в гости и там ещё неделю назад запланировала выпить вино.

Валя с Викой прыснули от такой конструкции фразы и такой конструкции жизни.

– Шведы планируют всё до мелочей. Мой русский муж тоже смеялся, – добродушно ответила Эльза. – Он резал весь пирог на куски, не понимая, что куски станут твёрдыми, если сразу не есть. Шведы всегда сами отрезают кусок, какой хотят съесть.

– Крохоборы, – отозвалась Вика.

– Шведам важна справедливость, есть правило последнего куска. Кто-то может опоздать на вечеринку, и последний кусок мяса или торта не ест никто.

– Вот тут уважуха, – согласилась Вика.

– Это наша новая линия метро, она красиво оформлена. Газеты писали, в том лифте, над вестибюлем в час пик изнасиловали женщину. Она кричала, но никто не вызвал полицию. Шведы отстраняются от чужих проблем. Это большая проблема.

– Последний кусок важней человека? – ехидно спросила Валя.

– Шведы привыкли защищать свои границы, из-за этого не всегда понятно, куда можно вмешаться, куда нельзя. Например, если взрослый обижает ребёнка, надо вызвать полицию, а не делать замечание, – объяснила Эльза.

Некоторые станции метро показались странными, а в одной своды из необработанного камня нависали над людьми и поездами, словно угрожая рухнуть. От такого архитектурного решения Вале, с её «карельским» сюжетом об отце, засыпанном в прошлой жизни камнями, стало не по себе.

В отеле Валя прилегла от усталости на кровать.

– Журналюги выжрали всю твою энергию, – посочувствовала Вика, поставив чайник и накрывая на стол для перекуса. – Лажово было б сейчас без бутеров к чаю. Эльза найсовая, но могла хоть водички налить.

– У них не принято. Откуда чай?

– Чай, сахар, джем, кетчуп и майонез скоммуниздила на завтраке вместе с бутерами. Полежи до кабака, я тебе всё притащу в постель.

Ресторан, отмеченный Эльзой на карте звёздочкой, куда Валя с Викой отправились, отдохнув, находился неподалёку на набережной и выходил окнами на море. Их провели за столик, где ожидали две женщины и два мужчины.

Один из мужчин представился переводчиком родом из Болгарии, звали его Светлан. Остальные, видимо, были телевизионщиками и тоже показались Вале совершенно одинаковыми.

Валя с Викой вырядились для ужина, как сказала бы мать «расфуфырились», а приглашающая сторона была одета нарочито просто. Все четверо подали Вале визитки на шведском, и пришлось извиниться, что у неё нет визитки.

Валю посадили к окну, мимо которого плыли яхты с разноцветными парусами, рушащими штамп «Белеет парус одинокий…», пропетый накануне приютскими сиротками.

– Что будете пить? – спросил Светлан.

– Чай. – Валя волновалась, что придётся сдавать этим телевизионщикам экзамен, непонятно, по какому предмету.

– А сами шведы чё дринькают? – поинтересовалась Вика.

– О, это длинная история, – улыбнулся переводчик. – Но сначала сделаем заказ. Мясо или рыба?

Валя попросила то же, что всем, и принесли блюдо с пугающим названием «щелькнёль». Слава богу, оно оказалось не морепродуктами, которых Валя так боялась, а лосятиной, маринованной в можжевельнике. Вика нашла меню на английском и выпендрёжно потребовала селёдку, запечённую в яичных желтках.

– До девятнадцатого века местная вода была опасна для здоровья, и все, даже дети, пили пиво или лёгкий напиток «Svagdricka», – поставленным голосом начал Светлан.

– А считают, что главные киряльщики русские! – заметила Вика.

– Шведское пьянство достигло такого масштаба, что во время Первой мировой войны запретили свободную продажу алкоголя и выдавали книгу с карточками, где ставили штамп, что вы купили алкоголь.

– У нас недавно водка тоже была по талонам, – усмехнулась Валя.

– У вас не контролировали, сколько вы купили помимо талонов. Даже сейчас крепкий алкоголь продают здесь специализированные магазины «Системболагет», и только если вам двадцать лет. В барах можно пить с восемнадцати, но алкоголь в барах и ресторанах ещё дороже.

– Где демократия? – возмутилась Вика.

– Демократия в том, что население за это проголосовало, – подчеркнул Светлан.

Валя всё время вздрагивала от звона битого стекла, и переводчик объяснил, что бармен бросает в железный бак пустые бутылки, которые не принимают на переработку, чтоб они не занимали места.

Никого, кроме Вали, это почему-то не волновало. Валя отметила, что у шведов железные нервы. «Щелькнёль» оказался таким вкусным, что Вика таскала куски из Валиной тарелки, не притронувшись к своей диковинной селёдке. Разве что сфотографировала её жёлтые бока.

Пригласившая сторона общалась странновато:

– Нам очень приятно, что вы приехали… Сотрудничество представляется нам теперь очень важным… В России всё изменилось… В этом году Швеция опередила Францию, Италию, Австрию, Финляндию по количеству инвестиций в вашу экономику… Мы восхищаемся Ельциным! Он был эффектен, стоя на танке! Вы едете завтра паромом в Хельсинки? «Викингом»? А вы успеете на обед с руководителем канала послезавтра в двенадцать? В Хельсинки нечего смотреть, а вы ещё столько не увидели в Стокгольме! Не ходите вечером в центр… Там панки, это очень опасно… Было приятно провести с вами вечер…

– Зачем они нас пригласили? – спросила Валя переводчика.

– Это демонстрация дружественного отношения к России. В Швеции всё забюрократизировано, – объяснил Светлан. – Ещё они просят освободить номер на время поездки в Хельсинки.

– Как это? – испугалась Валя.

– Вернувшись, получите другой номер.

– А чемоданы? Мы же не потащим их в Хельсинки.

– Сдадите до завтрака в камеру хранения отеля. Вернётесь в десять утра, два часа погуляете по Старому городу и сразу на обед с главой телеканала. Здесь так принято. Шведы не хотят оплачивать пустой номер.

Вика было открыла рот, но Валя наступила ей под столом на ногу.

– Напрасно вы купили билеты на «Викинг», это же «пьяный рейс», – добавил Светлан.

– Ну ты терпила! Побомжуйте пару часиков, уважаемая звезда, на лавочке! – зашипела Вика, когда вышли из ресторана. – И мне не дала наехать!

– Ты бы пообещала разбить на память окошко, а я не хочу, чтобы русских считали хулиганами, – стала оправдываться Валя, хотя и чувствовала себя уязвленной.

– «Не ходите вечером в центр… Там панки, это очень опасно…» – передразнила Вика. – Прикинь, зашли три торчка с ирокезами, сели у тебя за спиной. Взяли по пиву, потрещали, как ботаны, и тихонько свалили. Говно, а не панки! И шведы их боятся!

Было унизительно снимать с вешалок и укладывать вещи.

«За свои деньги едем на пароме, а нас за это выставляют на улицу, – злилась про себя Валя. – Попробовали бы они выставить Аду!»

Утром, сдав вещи в камеру хранения, Валя уже ничуть не смущалась, когда Вика запихивала в пакет бутерброды.

В круиз надели джинсы, футболки и кроссовки, кинув в рюкзаки по свитеру. Небо было ясным, столики вынесли на улицу, где постояльцы отеля расслабленно попивали кофе.

Первой заорала пожилая француженка, и все за её столиком повскакивали – у стены соседнего здания грелась на солнышке большая старая крыса. Молодые немцы за соседним столиком загоготали и стали кидать в неё кусочками хлеба.

– Фигасе, Европа! – завопила Вика, достала фотоаппарат и сфотографировала крысу.

Крыса, раздражённая вниманием, встала и старческой походкой побрела прочь.

– Прикинь, какие тучи с той стороны, возьмём из отеля зонтик, – заметила Вика.

– Зонты с эмблемой, – засомневалась Валя. – Подумают, что мы украли.

– Тебе не пофиг, что подумают те, кто выпер тебя из номера?

Соня так и не взяла трубку, решили позвонить ей из Хельсинки, вот мы, как снег на голову. Уселись в Эльзин старенький автомобиль и поехали по городу.

– Нам велели сдать номер, пока плаваем! – пожаловалась Вика.

– Шведская экономика переживает кризис, все считают эре, – равнодушно ответила Эльза и пояснила: – Крона состоит из эре.

– Так вы же самые счастливые люди на планете, создавшие «шведскую модель»? – Валя часто слышала это из телевизора.

– Наше «счастье» – это налоги в шестьдесят процентов. Русские будут платить шестьдесят процентов?

– У нас все уходят от налогов, – согласилась Валя, постыдившись добавить, что и она тоже.

– Богатые шведы тоже не хотят столько платить и берут паспорта других стран. Спортсмены, группа ABBA. Астрид Линдгрен однажды насчитали налог в сто два процента! – воскликнула выдержанная Эльза. – Мой русский муж смеялся, что я плачу один процент от дохода за свой старый телевизор!

– За телевизор???

– Мои родители имеют дом в Вестергетланд, но там скучно. А здесь я много работаю, но не могу взять кредит на квартиру, чтобы сделать себе ребёнка. Сдаю одну из комнат, но не могу купить новую машину!

Валя с Викой в недоумении переглянулись.

– У нас тоже тяжело купить квартиру в столице, – посочувствовала Валя. – Я много лет зарабатывала на квартиру в Москве.

– Вы – колдунья и сделали это колдовством, – пошутила Эльза.

– На квартиру я заработала массажем. До сих пор снится, стою и бесконечно делаю массаж, и во сне ломит руки и плечи…

– Поставим машину, дальше её не пустят. – Эльза повела их мощёными средневековыми улицами на площадь, любой снимок которой выглядел бы открыткой. – Это Сторторгет, сердце города для собраний, базаров, праздников. В тысяча пятьсот двадцатом году завоевавший нас датский король Кристиан Второй собрал на коронацию высший свет и вместо коронации сделал казни. Убили около сотни епископов, членов риксрода, стокгольмских бургомистров, знатных горожан. Это вошло в историю как «Стокгольмская кровавая баня».

Эльза показала рукой на ярко-красное здание:

– Вот дом Йохана Эберхарда Шанца, секретаря короля Карла Десятого. На нём девяносто два белых камня – это души убитых Кристианом Вторым. Если камень вытащить, призрак убитого будет бродить и искать врагов. По легенде, в годовщину казней из стен красного дома течет кровь.

– Фу, – поморщилась Вика.

– А вот Шведская академия, она присуждает Нобелевскую премию по литературе. Ещё тут Музей Нобеля и Нобелевская библиотека. Видите дом на пересечении двух улиц и в нём рунный камень? – показала направление Эльза.

Над пёстрыми булыжниками фундамента заплаткой торчал здоровенный серый камень, изрезанный красными линиями.

– Викинги ставили валуны с надписями на месте важных событий, через несколько столетий их откопали, чтоб укреплять фундаменты. Этот камень – могильный, на нём надпись: «Здесь почивает сын Торстена и Фрегунн…» – торжественно произнесла Эльза.

– Блин, у вас тут кругом кладбище! – воскликнула Вика.

– Мой русский муж говорил, что в России на главной площади лежит мумия и в стенах – урны с прахом, – парировала Эльза, обиженная непочтительностью к руническому камню. – А эти камни ставились викингами в девятом – одиннадцатом веках!

– Ну, тогда круто, – вяло смирилась Вика.

После Эльзиных историй Стокгольм, сколоченный из островов, казался Вале окровавленным каменным узором, но действовал на неё гипнотически. Словно перемешивал в подвалах памяти что-то важное, но не переводимое в слова.

– Теперь на «Улицу палача». Палачом в Средневековье работал преступник, искупая этим вину. Он казнил, пока суд не назначал нового палача, и новый палач казнил старого, – повела их дальше Эльза.

– Всё просчитано, как с нашей гостиницей, – скривилась Вика.

– В полночь «час обхода теней». Призраки обходят Старый город. Кто не верит, включают музыку или гоняют на авто, но в музыке начинаются помехи, а моторы ломаются. Я специально выбираю объекты, которые интересны колдунье, – напомнила Эльза.

– Пурга для туристов, – вставила Вика.

– Так замечательно рассказываете, что появляется ощущение причастности ко всему этому, – сгладила её комментарии Валя.

– Теперь нам в переулок Мортена Тротцига. – Эльза повела их к крошечному проходу между домами. – Это самая узкая улица города.

– Сколько здесь сантиметров? – спросила Валя.

– Девяносто. Мужья прятались в питейном заведении переулка от жён, а жёны не могли пройти сюда из-за кринолинов.

– Зачем строить дома так близко? В комнаты не попадает солнце, жизнь как в колодце, – удивилась Валя.

– Наши острова маленькие, а все, кто любит солнце, уезжают из города и строят дома далеко от соседей. Теперь для улучшения настроения идем к «Мальчику, смотрящему на луну».

Эльза привела их каменными зигзагами к Финской церкви, во дворе которой стояла крошечная скульптура схематично отлитого человечка, сидящего, обняв коленки.

Она не впечатляла, хотя постамент был усыпан монетами и конфетами, на голове фигурки красовалась кукольная соломенная шляпка, а вокруг толкались туристы с фотоаппаратами.

– Мальчик исполняет желания. Надо погладить его по голове, оставить монетку, конфетку, цветок. Кому очень важно желание, надевают на него шапочки, курточки, шарфики. Снимите шляпку, погладьте его по голове, – предложила Эльза.

– Какая-то могилка абортированного! – продолжила Вика в своем репертуаре. – Чистый эмбрион, даже фейсик не сформировался.

– Тише, – сконфузилась Эльза. – Здесь могут быть русские туристы!

Эльза повела их в знаковое кафе, столики были у входа на улице, но она предпочла подвал с мрачными кирпичными сводами. И предупредила, что это бывшая тюрьма, где сидел убийца короля Густава Третьего и откуда шли подземные ходы в Королевский дворец.

– Тюряга, как мне и обещали, – хихикнула Вика.

– Мы должны заказать национальные блюда, – велела Эльза. – Суп на основе пива? Гороховый суп и к нему блины с брусничным джемом? Устричный суп-крем?

– Нет, – взмолилась Валя. – Что-нибудь попроще.

– Гороховый суп с джемом, угарно! – оценила Вика.

– Шведы едят брусничный соус и джем к мясу, каше, блинам. У вас в программе знакомство с национальной кухней, я обязана выполнить этот пункт, – покачала головой Эльза, не понимая, слушаться Валю или программу её визита.

– За тем столом в тарелках рыба с картошкой, – взмолилась Валя. – Нам так же!

– На пароме есть шведский стол, там много нашей кухни, – порекомендовала Эльза.

А когда перешли к кофе с местными вафлями, рассказала:

– В нашем фольклоре много чудовищ, но главное – злой дух Мара, она насылает страшные сны и душит спящих. Мары скачут ночью на коровах, и у коров пропадает молоко. Чтоб уберечь коров, у двери кладут две перекрещённые косы. Некоторые люди превращаются в Мар, а некоторые насылают Мар на других. Но если Мара наступит на лезвие, порез будет не на ней, а на том, кто её наслал…

– Фигли шведы прибили финских шаманов, если верят в духов? – спросила Вика.

– Шведы хотели, чтоб финны и лопари стали христианами, но они так и остались язычниками. В некоторых деревнях шаманы и сейчас нарекают новорождённых до крещения, – подтвердила Эльза. – Карелы тоже практикуют двоеверие.

– Карелы? – эхом переспросила Валя.

– Мой русский муж говорил, что деревенские карелки умели останавливать кровь и огонь, просто поводив руками… – улыбнулась Эльза.

– Откуда он знает? – уцепилась Валя за ниточку.

Она же видела на сессии регрессионой терапии, как её мать Соня-Окку движением руки погасила их подожжённый дом.

– Он из Сортавалы. Десять лет назад я переводила пожилым супругам, мы ездили смотреть места, где жили их предки. Сортавала принадлежала то Швеции, то Финляндии, то России, – рассказала Эльза. – Супруги и я получили «визу ностальгетиков». В СССР не пускали без важной причины, это считали важной причиной. Мой русский муж работал экскурсоводом, он показал нам Сортавалу и Рускеалу.

– Вы были в Рускеале??? – поразилась Валя.

– Мраморный каньон Рускеалы – одно из самых красивых мест, какие я повидала. Мой русский муж вёл машину и открыл всё про свою жизнь. – Было видно, насколько сдержанной Эльзе приятно поговорить про него. – Когда возвращались, он попросил сделать ему паспорт Швеции.

– Фигасе! – покачала головой Вика.

– Он красивый, и тогда у меня не было мужчины, – кивнула Эльза без всяких эмоций.

– Вы расстались? – спросила Валя.

– Мы интересно жили, но, когда ему дали паспорт, я сказала, сними квартиру. Для этого надо показать, что можешь платить – что есть работа или доход. Он не хотел плохую работу, он хотел работать королём Швеции и не думать, что каждый месяц приходят счета.

– Кажется, вы любите его до сих пор, – заметила Валя.

– Он дал мне такой русский язык, он дал мне русскую литературу. Но он делал любое дело не до конца. Сначала говорил, виноват СССР, но не доводил до конца здесь, а теперь в Америке.

– Чем он там занимается?

– Возит пиццу. Когда возьму кредит на квартиру, он прилетит и сделает мне ребёнка. Если нет отца, у нас большое пособие и льготы, – буднично добавила Эльза.

– Он карел? – клонила Валя в свою сторону.

– Русский. Там мало карелов. Был геноцид карелов, они переходили к шведам, к финнам, но хотели жить с Россией. А после революции русские сделали им репрессии и переселение, – заученно сказала Эльза. – Русский муж возил меня в деревню, где были рунопевцы. Теперь, наверное, их не осталось ни у карелов, ни у финнов…

– Вы назвали рунами камни с надписями.

– Руны – также магические песни, песни-заговоры. Они прошли через меня как стрелы, – задумчиво сказала Эльза, и глаза её заискрились. – Я понимала все слова этих рун, хотя у нас разные языковые группы. Впала в экстаз, как покурила травы.

– Культурный приход, – хмыкнула Вика.

– Может, просто были там в прошлой жизни? – мягко спросила Валя.

– Как это? – не поняла Эльза.

– Есть такая психотехника – регрессионная терапия, человек выздоравливает, просмотрев свои прошлые воплощения.

– Русское колдовство? – улыбнулась Эльза.

– Мой преподаватель учился этому в Европе.

– Это очень интересно, но пора на паром.

Когда вышли из мрачного тюремного подвала, на улице вовсю хлестал дождь. От кафе до машины было близко, и, пока ехали, улицы преображались в стеклянном занавесе дождя. Неяркие здания заиграли новыми красками, словно дождь смывал с них Эльзины некрофильские сюжеты.

От машины до теплохода было серьёзное расстояние. Зонта с эмблемой отеля на троих не хватало, Валя с Эльзой поставили Вику в середину, а сами бежали с боков.

– Эту прошлую жизнь видят из-за наркотиков? Один психолог говорил про «лиану смерти». Он ездил к шаманам в Северную Америку! – крикнула сквозь дождь Эльза, когда они мчались к причалу.

– Что такое «лиана смерти»? – крикнула Валя.

– Индейцы варят растение и видят всё в другом мире! Но можно умереть! Этот психолог там почти умер! Потом лечился! – закричала в ответ Эльза.

– В регрессионной терапии нет наркотиков, а сессии проводит обученный человек, – крикнула в ответ Валя, ужасаясь, что её правый бок можно выжимать, а запасной одежды в круиз не взяли. – Я прошла такую сессию, видела себя в прошлой жизни колдуньей-карелкой. Но меня и до сессии тянуло «в вашу сторону», как и вас тянуло к русскому языку и русскому мужу…

Но Эльза не расслышала и помотала на бегу головой:

– Я поняла, это колдовство!

Паром был многоэтажным, ослепительно-белым сверху, ярко-красным снизу и опоясанным узкой синей полоской.

– Размалёван под рашен флаг, – подметила Вика.

А Вале снова показалось, что она снимается в кино, где героиня, живущая шикарной жизнью, отправляется в круиз на роскошном плавучем сооружении. Хотя и вдребезги промокшей.

– «Викинг» старый и красив внутри, – объяснила Эльза; они стояли втроём под зонтом возле проверяющего билеты. – Я забыла, что у вас нет финской визы. На пароме её не проверяют, но когда будете выходить на берег, не разговаривайте по-русски. И важно не попасть в полицию или тюрьму.

– Опять в тюрьму? – всплеснула руками Вика.

– Этот паром – чтоб мужчины могли дёшево пить алкоголь. И делать секс. Его называют «пьяный рейс». Вечером будьте осторожны! – добавила Эльза.

Внутри паром был отделан со старомодной роскошью, человек в форме показал, откуда спускаться на лифте в каюту нижнего этажа. Отсутствие окна в каюте стыдливо маскировала занавеска.

Про финскую визу Валя тоже не подумала, а теперь и думать было поздно. Главное, чтоб Вика не нарвалась на скандал.

– Думала, Эльза робот, типа Свена, – сказала Вика. – А она – вполне чел. Помнишь, как заорала про свои шведские налоги?

– Любит этого русского мужа, только говорит о нём как о пуделе, которого взяла на передержку.

– Он и есть пудель.

– Как Эльза сказала? «Лиана смерти»?

– Кенты про такое говорили. От неё копыта откинуть – как два пальца об асфальт.

– Вернёмся, расспрошу у Льва Андроновича.

Они вышли на палубу полюбоваться отплывающим от них Стокгольмом. Дождь не прекращался, одежда быстро промокла до белья, а полные воды кроссовки леденили ноги.

Вернулись в каюту, стали сушить одежду феном. Кроссовки быстро не сохли, но было обидно сидеть без окна, плывя по такой красоте. Исследуя тёплые внутренности парома, набрели на магазин дьюти-фри, где продавались алкоголь, косметика и немного одежды.

– Быстро бери вон те четыре пары носков со скидкой! – скомандовала Вика, показав на огромные серые мужские носки. – Потом въедешь.

В каюте она вытащила из мусорниц комнаты и ванной два целлофановых пакета.

– Сухой носок, сверху пакет, сверху снова сухой носок! Тепло, как в валенках. Все нарки в холода так делают, – объяснила Вика. – У тебя ж нога гуливерская, на мой сайсик сойдут пакеты для прокладок из ванной. Прикинь, на мешке для стирки пишут, что носки постирать – три бакса! Да я за три бакса всему кораблю носки постираю!

Ноги мгновенно согрелись в «компрессах», Валя с Викой утеплили подсушенные футболки свитерами и снова отправились на нос корабля.

Мимо них плыли набитые зеленью шхеры – отмытые дождём крохотные острова с уютными домиками, пафосными усадьбами, изящными садиками и игрушечными пристанями.

«Викинг» осторожно лавировал между ними в завораживающей тишине, где отчётливо похрустывали крылья зависших над головой чаек.

А возле островов скользили по глади отбеленные накрахмаленные лебеди, такие же, как на свадебном торте пациентки Наташи и бандита Толяна. Вале казалось, что попала в сказку, а Вика не уставая фотографировала.

– Типа ржу: потонет паром, как тот, что я с бубном наюзала. Схлебнётся без швов, мы всплывём, и газеты напишут: «Русская телезвезда с целлофановыми пакетами на ногах и баксами в лифчике»! – нафантазировала Вика, и обе расхохотались.

Вернулись внутрь теплохода, где бойкие старушки истязали игральные автоматы, а остальной народ штурмовал буфеты и бары. Возле самой внушительной очереди нашли табличку, из которой Вика поняла, что это рекомендованный Эльзой шведский стол.

Очередь стояла в кассу предварительной оплаты, Вика хотела задать кассирше вопросы, но остановилась, издав радостный вопль:

– Вау! Мы их сделали!

Возле кассы висело небольшое объявление по-русски. Оно описывало порядок регистрации на шведский стол и объясняло, что начинать ужин стоит с холодных закусок, потом переходить к горячим, и только после этого…

– Ясный перец, русские же сперва жрут компот, а потом селёдку! – хмыкнула Вика.

Оплатив шведский стол, присели в музыкальном салоне, где за соседним столиком оказались два пьяненьких стареньких шведа.

Один – сморщенный, со шкиперской бородкой, в костюме с оранжевым галстуком. На фоне местной цветовой гаммы это выглядело полным отрывом. Второго – полного и мордатого с огромными мешками под глазами – обтягивало подобие спортивного костюма.

– Рюсска? – повернулся мордатый к Вале и добавил: – Карашо! Горбащёв!

И его старческие красные глазки стали маслеными.

«Диабетик и почечник, – подумала Валя, – куда ему ещё пить?»

И отвернулась. Тем временем сморщенный с бородкой подмигнул Вике и показал на стойку бара:

– Дринк?

– Эта жёваная обезьяна меня клеит, – прыснула она.

– Слышала же вопросы журналистов, они тут всей страной сдвинуты на русских проститутках, – напомнила Валя.

Сморщенный с бородкой о чём-то спросил Вику по-английски. Она вежливо поддержала беседу. Валя понимала отдельные слова, речь была об ужине на шведском столе. Потом Вика резко вскинула фотоаппарат, сфотографировала старичков, не успевших отвернуться, и предупредила Валю:

– Ща эти тухляки поставят мировой рекорд по лёгкой атлетике!

После чего отчеканила фразу, из которой Валя поняла только слово «школа». Старички вспорхнули как мотыльки со своих кресел и с неожиданной для их возраста скоростью скрылись из салона под Викин хохот.

– Что ты им сказала? – покачала головой Валя.

– Что несу фотку капитану, пусть пакует их в тюрягу, раз мне, школьнице, предложили секс за деньги!

– У нас нет финских виз. Будь аккуратней, – попросила Валя.

– Это ж голимый педофил! Сперва спросил, учусь ли я в школе!

В открытые двери музыкального салона было видно, что возле ресторана со шведским столом выстроилась толпа. Большая часть народу переоделась в костюмы и вечерние платья, несколько мужчин были даже при бабочках.

– А мы как кошёлки в джинсах, – застеснялась Валя.

– У них встреча с прекрасным, а у нас – жрачка. – Вика пантерой бросилась на освободившийся столик в фойе возле бара.

К сожалению, столик был для курящих – с пепельницей. В зал ресторана начали впускать, и разодетая публика, пробегая мимо столика, делала последнюю затяжку, выдыхала её чуть не в лицо Вале с Викой, бычарила сигарету в пепельнице и уносила с собой.

– Может, они тут бычки собирают? – удивилась Вика.

Помещение ресторана оказалось огромным, а составленные в центре буквой «О» столы ломились от еды.

– Фигасе!!! – обомлела Вика.

Валя тоже никогда не видела такого количества и разнообразия еды в одном месте. Официанты разносили на подносах напитки, повара в колпаках терзали тесаками огромные куски дымящегося мяса, морские деликатесы высились нанизанными на шампуры, украшенная овощами дичь осанисто восседала на блюдах, благоухали сотни плошек с салатами, колбасы и сыры были сложены в диковинные пирамиды, а уж сладости и фрукты…

Всё это сияло, булькало, звало и манило на фоне окон, за которыми расцветал шторм, и оттого казалось театральной декорацией.

«Зачем столько еды? Этого же за неделю не съесть всем паромом! Послали б в Россию, а ещё лучше в Африку, где дети гибнут от голода», – пронеслось в Валиной голове.

«Горячей точкой» мегатрапезы оказались большие эмалированные лотки с икрой, и хорошие манеры в этой зоне боевых действий практически не использовались. Публика молча и сосредоточенно дралась, примерно как российские хозяйки дрались в застой за кусок «выброшенного» на прилавок дефицитного мяса.

Подобной мизансцены с участием европейцев Валя себе не представляла. По московским улицам они бродили со снисходительным выражением лица, на улицах Хельсинки и Стокгольма вели себя сыто и дисциплинированно.

– Держи места. Я – за горячим, пусть подавятся своей икрой! – усадила её Вика за пустой столик и ринулась за добычей.

К Вале, вежливо кивнув, подсел худенький юноша, на тарелке которого сиротливо лежали ростбиф и элегантные горки салатиков. И когда Вика вернулась с двумя тарелками, заваленными горами еды, Вале стало неудобно.

– Представляю, что этот парень о нас думает, – шепнула она Вике.

– У него небось родители миллионеры.

Еда была вкусная, не всегда понятная, а Вика зорко отслеживала бойню вокруг икры. Тем временем худенький юноша опустошил тарелку и пришёл с новой, где лежали точно такой же ростбиф и точно такие же горки салатиков. Люди вокруг уплетали так, словно голодали десятилетиями. Некоторые чопорно заложили салфетки за ворот. В окнах стемнело, море слилось с небом, стало казаться, что паром опустился на дно, а шведский стол накрыт в подводной лодке.

Штормило и качало так, что идущие с тарелками, весело вскрикивая, роняли еду на пол. Выждав момент, Вика бросилась в гущу борьбы за икрой и вернулась с тарелкой, половину которой занимала гора красной икры, половину – гора чёрной.

– Шведы мне там чуть рёбра не переломали!

– Вик, куда столько?

– Попробуй. Мелкая какая-то. И на вкус фуфло, – пожаловалась Вика, хлебая икру столовой ложкой. – Типа искусственная.

Тем временем худенький юноша вернулся с новыми ростбифом и салатиками и без интереса посмотрел на тарелку с икрой. Подошёл официант. Вика спросила его о чём-то по-английски, он длинно ответил.

– Прикинь, я ему, икра у вас – говно, вот у нас в России… А он, русские – богатые, едят икру из ценных пород рыб. А мы, шведы, едим икру малоценных пород, – процитировала Вика официанта. – Остальное я бэзандестенд.

Худенький юноша пошёл уже за четвёртой тарелкой. В толпе мелькнул один из старичков, клеившихся в музыкальном салоне, – мордатый и обтянутый спортивным костюмом. Увидев Валю с Викой, он чуть не выронил тарелку, набитую пирожными, и рванул в другой конец зала. «Точно диабетик, – с жалостью подумала Валя, – нажрётся сладкого без присмотра жены, а ночью будет бегать по потолку. Есть ли тут врачи? Каких ему ещё проституток? Не отдал бы концы после этих пирожных!»

Люди за соседними столами жевали уже тяжело дыша. Делали паузы. Попивали кофе с десертами и снова шли за мясом и салатами.

«Всё как у нас, – подумала Валя, – а ведь не голодали столько лет».

Тут, конечно, позвонила мать:

– У нас тут, доча, драка со стрельбой! У метро чёрные с пистолетами. Делили что-то! Одного навроде убили, одного ранили – милиции понаехало!

– Не ходи туда, пожалуйста.

– Викуську-то хоть кормишь?..

– Кормлю. Пока, ма!

– Ты въехала, что та рыба не в соусе, а в зелёном мармеладе?! Извращенцы! – продолжала гастрономическую суету Вика. – Написано, еду не выносить. Тут, блин, без спецподготовки и не вынесешь. Надо было банку с крышкой взять, забить хавчиком, чтоб до Москвы жрать! А я только горчицы и кетчупа в пакетиках натаскала, в отеле не такие.

– Натаскала? Слово из твоего старого репертуара. Давно ты так не говорила.

– Да я здесь вся какая-то дурная, всё искрит, внутри адский движняк, – призналась Вика. – Хельсинки – типа прозрачный, а этот пышный, но катастрофичный.

У неё и вправду в этой поездке температурно горели глаза, и вела она себя словно стала на несколько лет моложе. Такой, какой была при знакомстве. Валя не понимала причины и видела, что Вика и сама её не понимает.

– Зачем тебе кетчуп с горчицей?

– Ты не догоняешь! Когда в наших сосисочных поставили краны с горчицей и кетчупом, панки и нарки ходили со стаканчиком и батоном хлеба. Целый день были сыты.

– Легко представила себе Свена, дерущимся за икру при всём его богатстве, – заметила Валя и подумала, что, живя здесь, мучилась бы, как Соня в Финляндии.

Худенький юноша наконец пришёл с чашкой кофе и десертом. Валя с Викой последовали его примеру, но и тут была засада, глаза разбегались – хотелось попробовать все десерты.

Вышли из ресторана, когда начали притушивать свет. Снова зашли в музыкальный салон, где теперь играл ансамбль, а пожилые пары неумело танцевали танго.

– Представь нашу бабку на танцах, – сказала Вика.

– Небось раз в жизни и была.

– А эти-то коровы чем её лучше?

– Тем, что у них не было ни войны, ни Ленина со Сталиным…

К ним за столик внезапно спланировал выпивший мужик:

– Наше вам с кисточкой, Валентина! Я – Стёпа, ваш бескрайний поклонник!

Дома Валя выстроила бы дистанцию, но за границей собеседников не выбирают:

– Турист?

– Тачечный турист. Нас тут много. Трюм тачками забит.

– Скажите, Стёпа, шведы меня всё время спрашивали про русских проституток, а я ни одной не вижу.

– На паромах только шведские и финские, наших они отсюда выбили. А сами без души, суки, работают, воруют… Сюда плыл, одна сотовый спёрла. Жена звонит, а ей иностранная бабель на своем языке лопочет. Жена думала, меня пришили!

– Нам сказали, это «пьяный рейс». Как понимать?

– Алкоголь таксфришный, каюты внизу копейки стоят. Мужики ихние едут типа в Хельсинки по делам, а сами в загул. К ночи всё начнётся, уж вы поосторожней. Жене моей на салфетке автограф напишите, ну, что муж у неё по-любому в шляпе и при шпаге!

Валя с Викой спустились на этаж ниже, мужское население в фойе было уже пьяным в дрова, и тут откуда ни возьмись появились толпы полураздетых девиц. Видимо, они и прежде были на пароме, просто в принятый час вышли на работу «в форме».

– Закалённые. Гляди, как заголились, – заметила Вика.

– Идём в каюту, а то нарвёмся, – потащила её за руку Валя.

Семьи с детьми уже легли спать, пожилые дамы слушали в музыкальном салоне романсы или играли в казино, а остальные пассажиры и пассажирки перешли на поисковые диалоги глазами.

Спать легли пораньше. Штормило, и махину парома сладко покачивало. Воздух и запахи сводили Валю с ума и в Швеции, и в Финляндии, словно какая-то её часть помнила, что уже была где-то здесь.

Лев Андронович объяснял, что регрессионная терапия, помимо психотерапевтического эффекта, обрушивает на человека «дежавю», подсказывая что-то в связи со страной, которая необъяснимым образом кажется знакомой, словно ходил по этим улицам, слушал эту музыку, ел эту еду, носил эту одежду…

Шведы на улицах, как и финны в Хельсинки, казались Вале близкими своей интровертностью, сдержанностью, минималистской эстетикой. При этом были словно вырублеными из камня без тонкой отделки и выглядели роботообразными даже в драке за икру.

И, провалившись в сон, Валя увидела, как мама-Соня, носящая в регрессии имя Окку, ведёт её, маленькую, по лесу, рассказывая, что у дерева есть душа. И она отомстит тому, кто рубит его без заговора. Потому у срубаемого дерева просят прощения, а брёвна везут в деревню комлем вперёд, как убитого человека.

Сорок дней их можно только очищать от коры, сорок дней они плачут о своей смерти. Сруб выстаивается год, прежде чем делают дом, ведь душа дерева последний раз является к людям на годовщину смерти. И маленькая Валя, точнее маленькая Васи, слушает и запоминает это на всю жизнь.

Потом приснился сегодняшний шведский стол с толпами едоков. А в углу зала сидела бабушка Поля в белом платке и чистила старым кривым ножом картошку. Перед ней стояли две щербатые миски: одна с колодезной водою для чищенных клубней, другая для аккуратных лент кожуры.

– Зачем чистишь? – спросила Валя. – Вон сколько еды!

– Ихнего не ем, – покачала головой бабушка. – Кожуру стригу гусям на мешанку…

«Мешанкой» назывался зимний корм для гусей: мелко порезанные и заваренные кипятком сено, крапива, хвоя, овощи, крупа и толчёные речные ракушки.

– Соня трубку не берёт, – пожаловалась Валя.

– Так бросила ж тебя…

– Она меня в прошлой жизни бросила, колдуньям так положено, – заступилась Валя за Соню.

– В этой из-за молдавана бросила, за то слёзочками и умылась. Теперь из-за богатой жизни тебя бросила… Коли понадобишься, найдёт!

Это было правдой, и потому особенно обидно звучало из уст бабушки.

– Просто меня к ней ревнуешь.

– Ещё чего придумала, – усмехнулась бабушка. – Ты б, Валюшка, за девчонкой своей лучше смотрела!

Валя обернулась и увидела, что Вика мечется возле шведского стола, а за ней бегут старички, что подбивали клинья в музыкальном салоне. Вика уворачивается от их рук и опрокидывает на них очередную порцию фуршетной еды.

По одежде, лицам и волосам старичков уже прошлись разноцветные мазки крема от пирожных, жирные кляксы паштетов, бляшки мяса, брызги подливок и кусочки салатов. В шкиперской бородке морщинистого застряли зелёные кудри петрушки, а спортивный костюм мордатого весь в томатных пятнах.

Валя бежит на помощь Вике, но в зал врываются полицейские красотки на лошадях, которых показывала на улице Эльза Сегель. Лошадь соломенной блондинки эффектно перемахивает через стол, полицейская умело хватает Вику за волосы, а та истошно вопит.

Красавица-азиатка ловко спешивается возле Вали и защёлкивает на её запястьях наручники. А лошадь в это время вытягивает морду к столу и слизывает большим розовым языком с подноса пласты селёдки.

Валя оглядывается в угол зала, где сидела бабушка, но той и след простыл. А полицейская кричит на чистом русском:

– У вас нет визы, следуйте в тюрьму!

Валя проснулась в холодном поту. Сердце готово было выскочить из груди. Паром нежно покачивало, а Вика мирно сопела на верхней полке каюты.

Встали, когда паром пришвартовался в Хельсинки. Позавтракали бутербродами, стыренными в гостинице, и пока добирались до выхода, видели, что уйма народу вовсе не собирается на берег, а сидит за игровыми автоматами и дьюти-фришным алкоголем.

На вопрос о ближайшем обменнике сотрудник парома неопределённо махнул рукой. Побрели по направлению взмаха его руки мимо неприветливых тёмно-красных кирпичных зданий, тянущихся на фоне серого неба.

В одном из них был обменник, но он открывался позже. Дорога от причала шла в гору, дождь не утихал, зонт надувался парусом, а ветер выламывал ему спицы. Попрятались и замолкли даже наглые прибрежные чайки.

– Заграница, блин! Паром тормозит в десять, а обменник с двенадцати! На шведские кроны даже билет в автобус не продадут! – бурчала Вика.

– Помнишь Сонину улицу?

– Дом узнаю, а их названия хрен запомнишь.

Наконец на горизонте появилась знакомая православная церковь, за ней белокаменный собор.

– Сенатская площадь! – закричала Вика. – Чешем по трамвайной линии, куда-нибудь придём.

Нашли открытый обменник, перед которым стояла урна, набитая зонтами с выломанными спицами, но Соня по-прежнему не брала трубку. Валино настроение портилось с каждой минутой, предпростудно заныла голова. Дошли до железнодорожного вокзала, с которого начался их первый визит в Хельсинки.

– Экскурсию по любимым местам? – подмигнула Вика.

– Лучше чаю горячего!

У вокзала обнаружили забегаловку с чаем и толстыми финскими блинами «паннукакку», потому что к ним полагалось блюдце мёда.

– Рванем по Маннергейму? – предложила Вика.

– Кажется, мы обе заболеваем, и у меня ни трав, ни сил. А завтрашняя встреча в поездке главная.

Без Сони и Юкки Хельсинки был им совсем не рад, лупил дождём, выталкивал холодным ветром. Да и сам выглядел тускло, как говорила Вика, «угашенно». И без того суровые, заторможенные финны шли мимо окна кофейни, ссутулившись.

– Спалили двести баксов, чтоб зырить на пьяных шведов и жрать паннукакку? Она, по сравнению с бабкиными блинами, как асфальт, – насупилась Вика.

– А море? А шхеры? И, кстати, это была твоя идея.

– Хотела Соньку с Юккой приколоть. Мы к вам заехали на час, привет, бонжур, хелоу! А ну скорей любите нас, вам дико повезло! – проорала Вика, и проходящая мимо официантка кинула осуждающий взгляд.

– Может, уехали отдохнуть? Но Соня про это заранее рассказывает.

– Чё ты кошки-мышки устраиваешь? В крезухе она! Опять забуксовала, только тебе стрёмно это озвучить…

Валя снова достала сотовый, снова набрала два хельсинских сотовых и один домашний, и ей снова не ответили ни Соня, ни Юкка.

Зато позвонила мать:

– Что хорошего, доча, купили?

– Ма, не звони так часто. Батарейка в сотовом сядет, а тут их не заряжают, – соврала Валя, было неудобно, что Горяеву придёт огромный счёт. – Звони, если что случилось.

– Сколько я твоей батарейки-то извела? Самую малость! – обиделась мать и бросила трубку.

– Видишь, Вик, город, где тебя не ждут, становится совсем другим, чем тот же город, где тебя ждут, – философски заметила Валя.

– Давай хоть до голых кузнецов дотащимся. От вокзала два шага.

Памятник «Три кузнеца» стоял неподалёку, но голые красавцы с молотами ещё больше подчеркнули никомуненужность Вали и Вики в Хельсинки. В прошлый приезд брутальные чугунные тела сияли на солнце, а Валя с Викой и Соней, сев на ступеньки постамента, ждали, когда Юкка припаркует машину и принесёт мороженое.

Юкка купил свои любимые рожки с ванилью и шоколадом, а Соня назвала их старомодными, добавив, что финны теперь едят мороженое с лакрицей, чесноком и дёгтем.

Рассказала, что чугунные кузнецы из легенды о местной колдунье, обещавшей выдать дочь за того, кто выкует для неё счастье. Три кузнеца, соревнуясь, стали его выковывать, но до сих пор не преуспели.

– Мы имеем шутку, – дополнил Юкка, – если мимо «Три кузнеца» идёт красивая девушка – их молоты пойдут вниз…

– …а члены – вверх, – закончила фразу Соня.

Вале тогда подумалось, что колдунья из легенды больше заботилась о своей дочери, чем Соня о Вале, когда они были колдуньями-карелками. Хотя, с другой стороны, если выдавала дочь замуж, значит, не передала ей своё ремесло. Желала ей простой счастливой жизни.

Ливень разошёлся так, что прохожие уже не шли, а бежали к ближайшей крыше. Валя с Викой тоже побежали под измочаленным зонтом в сторону причала. Дорога была хоть и под горку, но не близкая. Трамвайные рельсы вели их между помрачневшими от сырости домами, а в спину впивались стеклянные стрелы дождя.

– Финские марки сольём в дьюти-фри, – крикнула на бегу Вика. – Железное бабло банки в обратку не меняют!

«Какое бабло, какой дью-фри? – думала Валя. – Дай бог завтра встать без температуры! Да ещё номер в гостинице только с двенадцати! Зачем послушалась Вику, поплыв в Хельсинки? Хотя, конечно, шхеры того стоят…»

– Ни слова по-русски, когда буду показывать обратные билеты, – крикнула она на бегу Вике. – Только вау, окей и прочий мусор!

Но вид у них был настолько мокрый и жалкий, что проверяющий билеты затолкал их с трапа под крышу без всяких «вау». Одежду в каюте пришлось выжимать, сухой была только смена белья в рюкзаке.

Переодевшись в неё, долго сушили промокшее феном. С футболками кое-как справились, но джинсы, свитера и кроссовки категорически не сохли. Надели влажное, запаковали ноги во вчерашний «компресс» и отправились в дьюти-фри.

Штормило всё сильней, и с магазинных полок сыпались на пол кассеты с фильмами и коробки с конфетами. Купили на металлические финские марки и пенни батон колбасы, пачку сока, бутылку водки и горсть шоколадок.

– Видела салат-бар за пять баксов? Прикинь, гребу за них полную миску жрачки и хлеба, а тебе – чистую тарелку. Один подход к столу, по-любому ничё не нарушили! – оживилась Вика.

– У нас достаточно денег.

– Нефиг поддерживать чужую экономику. Ещё и хлеба надо для бутеров на завтрак. Сделаем бутеры с колбасой, сразу заценишь стыренную на шведском столе горчицу.

– Колбасу будем от батона кусать?

– Ножик – ваще не вопрос.

В салат-баре разметали Викину добычу на две тарелки, тем более за соседним столиком ровно так же вела себя шведская семья. Родители навалили на свои тарелки горы еды и деловито отсыпали её в тарелки детей. Вика после этого демонстративно набрала в пакет хлеба.

Чтоб согреться, взяли огненного кофе, и тут к столику подошёл высокий поджарый блондин. Валя приняла его за финна, но он обратился по-русски:

– Простите, если не ошибаюсь, Валентина Лебедева?

– Не ошибаетесь, – кивнула Валя, хотя влажные джинсы и свитер не располагали к диалогу.

– Позволю себе присесть на минуту?

– Присядьте. – Он вёл себя безукоризненно, отказать было неудобно.

– Меня зовут Робертс, живу в Швеции, сам из Латвии. Видел передачу «Берёзовая роща», когда навещал родных. Восхищён вами!

– Спасибо! Давно вы в Швеции?

– С перестройки. Окончил мореходку, а здесь популярен яхтенный спорт, и я востребован, – обаятельно улыбнулся он.

– У вас типа яхта? – встряла Вика. – Прокатите?

– В такой шторм на яхте опасно, – покачал он головой. – А завтра, к сожалению, лечу в Данию.

– А у меня никогда не будет яхты, – шмыгнула носом Вика. – Даже если продам обе почки!

– Яхта – это тяжёлая работа. Удобней иметь друзей с яхтой, чем обслуживать её самому. Вы приехали отдохнуть?

– По работе, – ответила Валя. – Комфортно вам в Швеции?

– Я – гражданин мира, живу там, где могу реализовать свой потенциал.

– Впервые видела здесь яхты с цветными парусами, – заметила Валя.

– Паруса делают из окрашенной ткани или прочной плёнки. Парус, по сути, крыло и должен выдерживать любые нагрузки. – У Робертса был профиль морского волка и очень мягкая манера говорить.

– Крыло? – заинтересовалась Вика.

– У крыла и паруса единый принцип работы. Сила крыла летательного аппарата, используя встречный ветер, толкает вверх, а вертикально расположенный парус гонит яхту вперёд.

Объясняя, Робертс жестикулировал, и Валя, не преуспевшая в физике, больше любовалась его породистыми руками, чем понимала смысл. Представила, как развеваются на ветру его длинные светлые волосы, как горят глаза, а сильные руки сжимают штурвал яхты.

Вспомнила слова Горяева: «Знаешь, какой азарт натягивать вместе с капитаном парус? Там, как на выборах, важней всего угол установки паруса к ветру!»

И смутилась, потому что впервые с начала отношений с Горяевым восхищённо смотрела на другого мужчину.

– Вижу, любите свою работу, – сказала Валя.

– Шведы знают толк в морской стихии, и умелый яхтсмен для них бог.

– А на фиг на верхней палубе четырёхугольник с мелкими камушками? – спросила Вика.

– Некоторые берут с собой собак.

– Чтоб собачки посрали?! – глаза у Вики полезли на лоб.

Робертс смутился, Валя пнула Вику под столом ногой, хотя и у самой в голове не помещался подобный уровень сервиса.

– Мы вымокли под дождём, нам пора, – подвела Валя черту, потому что Робертс смотрел на неё так, что следующей фразой предложил бы поужинать.

– Было очень приятно познакомиться. – Он встал из-за столика и поклонился в чуточку театральной манере.

– Чё ты его не склеила? Рассекали бы на яхте, – огорчилась Вика.

В каюте развесили вещи, Валя налила в стакан водки, разбавила пополам водой, намочила полотенце и обтёрла Вику, как учила бабушка, минуя область сердца и пах. Потом обтёрлась разбавленной водкой сама.

Вика мгновенно уснула, Валя долго ворочалась, а потом увидела во сне, как этот Робертс управляет пёстрым крылом паруса. А рядом, в салюте морских брызг, сидит восхищённо глядящая на него женщина. И этой женщиной вполне может быть она…

И пусть Виктор рассекает на яхтах со своей избалованной женой. После слов, что с женой тоже есть секс, хотя «он про другое», внутри Вали распухала и распухала обида, готовая конвертироваться в месть.

Она проснулась, когда теплоход стоял без всякой качки, а часы показывали половину одиннадцатого. Затеребила Вику:

– Нас сейчас выгонят!

– Просто не откроем. Продержимся до полдвенадцатого, а там и кабак.

В каюте было тепло, одежда и обувь высохли. Валя с Викой принимали душ, подкрашивались. Завтракали бутербродами с колбасой, нарезанной захваченным Викой в салат-баре ножом и приправленной захваченной на шведском столе горчицей. Никто не собирался их выгонять.

Когда вышли из каюты, в коридорах не было ни души, а в салоне возле трапа пассажиры курили и пили кофе из автоматов. Сновали уборщики с огромными пылесосами, и пожилая пара, громко ругаясь по-английски, привязывала к тележке блоки алкоголя, приобретённого в дьюти-фри.

– В автомате кофе дешевле, чем в кафе, – подчеркнула Вика и вздрогнула. – Гляди!

Прямо на них двигался тот самый вчерашний Робертс, толкая перед собой здоровенный пылесос. Увидев Валю, он страшно смутился, отвернулся и прошествовал мимо.

– Думала, только наши эмигранты всё врут. – Валя была поражена. – Но он зачем врал мне? Кто я ему?

– А кому ещё ему врать? Шведам? Для них он ваще муравей.

Выпили кофе из пластмассовых стаканчиков. Хотелось забежать в гостиницу, переодеться перед важной встречей в свежую одежду, но там их не ждали.

Так что в двенадцать стояли перед рестораном, отмеченным галочкой на карте. В футболках и джинсах, переживших стокгольмский ливень, хельсинкский ливень и каютный фен.

С рюкзаками, в которых, кроме свитеров, косметичек, недоеденного батона колбасы и хлеба, булькала початая бутылка водки. Раз уж шведы лишили их номера, пусть принимают такими, как есть.

Опоздав на пятнадцать минут, подошёл неопрятный лохматый дядька в растянутом свитере и представился переводчиком Андерсом, заменяющим Эльзу.

Он, как и Эльза, говорил практически без акцента и объявил, что ресторан сочетает панорамный вид с высокой кухней и считается одним из самых престижных в городе. Поднялись на лифте, администраторша провела за самый удобный столик возле стеклянной стены. Ресторан надвисал над Стокгольмом, и центр, обрамлённый сияющей на солнце водой, лежал перед ними во всём своём холёном и холодном великолепии.

Впечатление портил болтливый Андерс, рассказавший, что считает себя главным славистом страны, и тут же пожаловавшийся на вывезенных из России через агентство русских жён, ставших конкурентками на рынке перевода.

– Плавали к пьяным чухонцам? – грубовато сострил Андерс.

– Вы про финнов?

– Русские зовут карело-финнов чухонцами. «По мшистым, топким берегам / Чернели избы здесь и там, / Приют убогого чухонца…»

Валя не знала, что это строки Пушкина, но в памяти вспыхнул пейзаж с почерневшим домом, где она в прошлой жизни была счастливой девочкой Васи у любящей матери Окку.

– Даль писал: «Сначала чухонец требует выпивку, потом выпивка требует выпивки, потом выпивка требует чухонца!» – не унимался Андерс.

– С кем мы обедаем? – раздражённо оборвала его Валя.

– С директором и с главным режиссёром нашего главного телеканала, – ответил Андерс. – Что понравилось в круизе вашей дочери?

– Я в отпаде от шведов, дерущихся за жрачку и хватающих шведских проституток! – откликнулась Вика.

– Это были финны, – поправил Андерс.

– А ничё, что они говорили по-шведски и представлялись шведами? – усмехнулась Вика и полезла за фотоаппаратом. – Шведский педофил лет под сто клеил меня прямо при матери! Показать фотку? Я продам её русским газетам!

– Кажется, они идут, – кивнул Андерс в сторону входа, чтобы закрыть тему.

Появились два породистых мужчины лет пятидесяти, подали визитки, церемонно представились. Оба показались Вале похожими на Свена. К столику тут же подошёл мужчина в ослепительно-белом пиджаке и пожал Вале руку.

– Это хозяин ресторана, – пояснил Андерс. – Ему приятно видеть у себя русскую телезвезду.

Вслед за хозяином ресторана нарисовалась девушка в замурзанной белой жилетке и буквально приклеилась к их столу.

– Я сделаю заказ, – сказал Андерс Вале, поговорив с директором и главным режиссёром.

Он что-то продиктовал девушке в замурзанной жилетке и стал переводить Вале вопросы важных телевизионщиков. Но они спрашивали какую-то ерунду. Как понравился Стокгольм? Что видели в Хельсинки? Как поживает Ельцин?

Валя поняла, что это протокольная преамбула. Вскоре девушка в замызганной жилетке принесла грибной суп. И то, как его несла, подсказывало, каким образом замызгалась её жилетка. Суп показался пересоленным, но все его честно хлебали.

После супа каждому был подан красивый глиняный горшок, из которого свешивалась верхняя половина варёного рака, а нижняя утопала в горячей томатной жиже.

– У меня аллергия на раков, – испугалась Валя.

Конечно, она ловила в деревенской реке с девчонками раков, но не знала, какими приспособлениями едят их здесь.

– Шведы любят раков. Подарите рака директору канала, – предложил Андерс, сунул свою лапищу в Валин горшок, вытащил рака за ус и шлёпнул в горшок директора канала.

Из горшка хлюпнули томатные брызги, и директор улыбнулся тонкими губами. Видимо, для Швеции это было нормально.

Вика с удовольствием грызла рака, а Валя копала в горшке вилкой. Содержимое напоминало подогретый томатный сок, в котором слонялись мидии и кусочки варёной рыбы.

– Здесь прекрасная кухня и прекрасное обслуживание, – причмокнул Андерс.

– Полный отстой! Тарелка от супа до сих пор не убрана, – откликнулась Вика. – У нас за такое пинком под зад!

– Тарелки – не проблема. Профсоюз защищает труд официантов, шведский официант – работник, а не прислуга, – гордо подчеркнул Андерс.

– Что именно защищает профсоюз? Её грязную жилетку? – возмутилась Валя, Андерс её бесил.

– Люди из России не могут нас критиковать. Мы видим по телевидению вашу безработицу, бандитизм, бездомных, проституцию. А Швеция – самая удобная для жизни страна мира, – говоря это, Андерс выпучил глаза, как только что съеденный им рак.

– У нашего четырёхзвёздочного отеля тоже сидят бомжи с панками, – встрепенулась Вика. – Могу познакомить и с четырехзвёздочной крысой из нашего отеля! Я её сфот-кала.

Директор канала и режиссёр не испытывали ни малейшего интереса к происходящей рядом дискуссии на русском и переговаривались по-шведски.

– А ещё у нас переводчиков нанимают переводить, а не митинговать за свою зарплату, – поставила Вика Андерса на место.

– Но переводить нечего, их не интересует Россия, – сбавив тон, пояснил Андерс.

И тут директор канала показал на часы и обратился к Вале, а Андерс перевёл:

– К сожалению, мы спешим на другую встречу. Мне известно, что вы ведёте передачу о природе России. Но всё равно хочу узнать ваше мнение о выборах президента. Россия снова станет красной?

От этого вопроса Валя и сама покраснела от негодования:

– Название моей передачи – символ. Я провела за время избирательной кампании много эфиров с политическими экспертами, представителями партий и доверенными лицами президента!

Андерс перевёл, и директор канала с удивлением уставился на Валю:

– Извините, мне дали неточную информацию о вас. Так что вы думаете о шансах Ельцина?

– Уверена, что он победит. Никто в России больше не хочет жить в тюрьме. Пять лет свободы – достаточное время, чтобы почувствовать себя новым народом, – ответила Валя.

Андерс перевёл, и тут директор телеканала кивнул режиссёру, чтобы тот шёл на встречу сам, заказал на всех кофе с десертами и стал задавать вопросы. Потом ещё раз заказал кофе с десертами, и ещё раз.

И всё задавал и задавал вопросы о происходящем в России. Вале казалось, что объясняет ему понятное ребёнку, но он слушал, словно она раскрывает государственные тайны. Андерс прекратил тянуть одеяло на себя и старательно переводил.

– Почти все наши представления о выборах из американских информационных агентств, – признался директор телеканала. – Конечно, мы делаем новостные сюжеты о России, но наши эксперты не всегда понимают, что у вас происходит.

– Какие сюжеты вы можете делать о России, если три журналиста ваших ведущих журналов спрашивали меня в основном о русской проституции? – спросила Валя, не церемонясь.

– Но в вашем парламенте говорят о легализации проституции, – перевёл Андерс. – А в Швеции запрет проституции – горячая тема политической повестки.

– Швеция – демократическая страна, зачем ей контролировать постель взрослых людей? – не поняла Валя.

– Швеция против эксплуатации женщин для секс-услуг! – перевёл Андерс.

– Почему именно женщин? Я была в московском стриптиз-клубе, там работают мужчины, которых можно пригласить к себе за деньги. Они добровольно выбрали такую работу, – ответила Валя. – Думаю, и у вас есть такие клубы.

– Я тоже против того, чтобы государство лезло в постель налогоплательщиков, – признался директор канала в переводе Андерса. – Но наказание за проституцию активно лоббируют две партии, имеющие высокое количество женщин. При этом сами шведки ездят в страны женского сексуального туризма, покупают там за деньги молодых мужчин и не скрывают этого.

– Андерс, спросите, чего он ожидал от встречи со мной? – попросила Валя.

– Мы ведём переговоры с американским филиалом Ады Рудольф по созданию совместного новостного телеканала. Жаль, что она попала в больницу перед этой поездкой. Но я очень рад, что, приехав вместо неё, вы рассказали столько нового. Надеюсь, Аде Рудольф уже лучше?

– Ей уже лучше, – кивнула Валя, сдерживая улыбку, а Вика фыркнула в поедаемый яичный торт-пирамиду.

– Наш разговор дал новый объём понимания, но мы опасаемся вкладывать деньги до результата выборов. Я искренне признателен за эту встречу и всегда рад видеть вас в Швеции!

Он пожал руку Вале, Вике, Андерсу и бегом побежал на другую встречу.

– Машина отвезёт вас в культурный центр, там два журналиста и два фотографа из наших газет, – предупредил Андерс.

По мере Валиного разговора с директором телеканала он становился всё почтительней и почтительней.

– Больше никаких журналистов и фотографов. Желающие придут на мой вечер в артистическом клубе, – огрызнулась Валя. – И передайте руководству, чтоб нам вернули Эльзу.

Андерс обиженно пожал плечами под растянутым свитером и проводил их до машины.

– Упырь! И бабы ему дают только через агентство, – подытожила Вика. – Зато я десертов обожралась, самый крутой здесь – зелёный фисташковый торт.

В отеле они заселились в тот же номер, переоделись, решили немного отдохнуть. Вика пощёлкала пультом телевизора и остановилась на порноканале:

– Фигасе! Ща они её будут дрючить прямо в этом абажуре!

Немолодая дама в карикатурно объёмном кринолине была поглощена прелюдией к сексу с двумя голыми чёрными парнями. При этом один пристраивался к верхней части её пышного тела, а другой кромсал ножницами ткань и терзал кусачками перекладины кринолина.

Валя ни разу в жизни не видела порнографии и почти заорала от испуга:

– Переключи немедленно! Борются с проституцией, а сами такое показывают!

– Ты чё так орёшь? Порнухи не видела? – усмехнулась Вика. – Да выключу, выключу, поберегу твою девственность!

Вечером они до полного изнеможения гуляли по Старому городу, а потом уселись в баре возле Нобелевского музея. Бар был в стиле древней аптеки, а официанты долго не обращали на них внимания.

Потом к столику двинулся высоченный, под потолок, неуклюжий лохматый парень. Подал двумя пальцами меню так, что оно выскользнуло и шлёпнулось на столешницу.

– Руки-крюки! – шикнула на него Вика.

– Крюгер! – повторил за ней нелепый парень единственное понятное ему слово и захохотал, обнажая крупные зубы.

– Инглиш давай, – швырнула ему обратно меню Вика.

– Ноу инглиш, – пожал официант здоровенными плечищами, кивнув на столики, разобравшие меню на английском.

Валя показала парню на соседний столик, где ели фрикадельки с брусничным вареньем, подняла два пальца и добавила:

– Дриньк!

Официант кивнул и ушёл своей неловкой походкой, с трудом не сбивая стулья в проходе между столиками.

– Тебя опять понесло, – укорила Валя.

– Не понесло, а накрыло! Колбасит меня в этой Швеции, только на пароме и в Хельсинки было ништячно, – призналась Вика. – Внутри какие-то двери открываются, стены раздвигаются, внизу человечки в старинном прикиде тусуют и гонят по мне электричество. Как приход без вмазки…

В это время неуклюжий официант подошел к компании за сдвинутыми столиками и брякнул на них аж восемь огромных пивных кружек, которые запросто донёс в своих огромных лапищах.

– Видела, столько кружек цепляет своими граблями?! Реальный Крюгер! – со странным возбуждением кивнула Вика на официанта. – Я его стремаюсь.

– Крюгер – это кто? – не поняла Валя.

– Маньяк-убийца…

– Вик, что с тобой?

– Аж подташнивает, типа где-то его уже видела.

– Видела! – озарило Валю. – На первой сессии регрессионной терапии ты была таким же увальнем и таскала в шведской пивной по четыре кружки пива каждой рукой! Не помнишь?

– Не, ничё не помню… – помотала головой Вика. – Я тогда ваще как по чёрной трубе летела. Помню, как ты меня в ментовке взяла, как бабка стала откармливать, готовить моё любимое. Остальное в башке как миксером вздули. И чё там дальше было?

– Этот пьяный увалень толкнул шведского попа, спину ему сломал, и поп больше не смог ходить. А увалень заснул на дороге, и его переехала телега.

– И хрен с попом.

– Только тебе показалось, что этот поп – я.

– Фигасе! Ты была шведским попом, который покоцал финских шаманов и карельских колдуний? – возмутилась Вика.

– Я за твою регрессию не отвечаю, – улыбнулась Валя. – И официант за твою регрессию не отвечает, так что кончай на него кидаться.

Неуклюжий официант принёс два стакана напитка, Вика спросила по-английски, что это. Он объяснил на английском, и Вика перевела Вале:

– Их фирменное пойло «Лесное дно»! Почти что «Лесной источник»! Сказал, в нём всякий мусор типа грибов, ягод, коры. Не удивлюсь, если он мха с землёй нагрёб туда своими граблями!

А потом поблагодарила официанта по-шведски, демонстративно поморщившись:

– Такь со мюкке, Крюгер!

И он снова захохотал, обнажив огромные зубы, потому что был молод и охоч пококетничать с хорошенькой иностранной девчонкой. И не было ему никакого дела до её погружений в прошлые жизни.

Утром спали на час дольше, объявление на двери ресторана уверяло, что в выходной день завтрак до одиннадцати. Но без пятнадцати одиннадцать дверь была заперта. Вика забарабанила по ней, высунулась официантка, сообщила, что завтрак до десяти.

Вика ткнула её носом в объявление. Та махнула рукой, сказала что-то вроде «это старое расписание» и закрыла дверь перед Викой так грамотно, что та не успела среагировать.

– Бардак! Буду жаловаться королю с королевой! – вопила Вика и безуспешно ломилась в дверь.

Завтракали в кондитерской горячим белым шоколадом с коричными булочками и гуляли, пока Эльза не повезла в знакомое здание Культурного центра на площади Сергельстронг с нагромождёнными стеклянными кубами под названием «Кристалл».

Эльза провела Валю на сцену, усадив Вику в зал, где зрители занимали столики, набрав с движущейся ленты тарелок с едой. Валя представилась, и Эльза перевела первый вопрос пожилой жующей дамы:

– Как вы, русские, относитесь к конкурсам красоты и стриптизу?

Валя ответила, что для России это пока непривычно. Потом женщина с волосами, крашенными фиолетовыми перьями, потребовала, чтобы Валя организовала экологический марш протеста против загазованности на Ленинградском проспекте, где живёт её русская подруга.

Затем градом посыпались вопросы, ответы на которые залом не дослушивались.

– Нравится ли вам легализация проституции? Зачем вы силой удерживаете Чечню? Почему вы притесняете гомосексуалов? Как прокомментируете, что русские отняли у шведов много земли и продолжают грозить ядерной бомбой? Есть ли в России феминистки?

Вскочил пожилой помятый мужчина и басом объявил на чистом русском:

– А вы кто? Я не понял… Вы – певица? Скучаю по России. Вы мне русским языком прямо сердце рвёте! Прошёлся бы сейчас в Ярославле от Волжской набережной по проспекту Ленина… Съел бы килечку в томате, халвы подсолнечной, ситник с маслицем, кефирчика… Здесь все продукты не родные!

И все «съедобные» слова он выговаривал как имена любимых женщин.

– Хочу вам сказить! – закричала с другой стороны старушка с крашенными в свекольный цвет волосами. – Я немножко замуж за русский казак! Он пил водка, танцевал калинка-малинка и бил мой лицо! Он был кароооооший!

После перехода на русский язык народ возмущённо загомонил, вопросы иссякли и некоторые стали покидать зал.

– Им неинтересно, давайте побыстрей закончим! – попросила Валя Эльзу.

– По программе мы должны работать ещё четырнадцать минут, – возразила Эльза, переводившая с совершенно отсутствующим лицом.

– Спросите, что думают о выборах президента России? – предложила Валя.

Но эта тема их ни капельки не волновала.

– Крезихаус, – вздохнула Вика, когда мероприятие закончилось. – Теперь в секонд-хенд, а то бабка нас уволит.

Увидев, что они скупили половину магазина, Эльза подчеркнула, что это очень выгодное вложение. А Валя подметила, что Вика выбирает кокетливую женственную одежду.

Эльза отвезла их к ратуше, где проходит нобелевский банкет, рассказала, что на банкетных салфетках и скатертях выткан портрет Нобеля. Сервиз стоит больше полутора миллионов долларов, в нём уйма посуды и одна специальная чашка для принцессы, которая не пьёт кофе, а пьёт только чай, хотя Швеция на третьем месте в мире по потреблению кофе.

И эта одинокая чашка немного сблизила Валю с холодными камнями города на 770 000 жителей, название которого переводилось как «остров, укреплённый сваями» и оправдывало его тесноту, выверенную с кладбищенской строгостью.

Ужинать отправились в ресторанчик национальной кухни, Эльза пообещала настоящую шведскую селёдку.

– Нашей традиционной селёдки можно поесть теперь только здесь, авиакомпании запрещают её вывозить, – сказала Эльза. – Она взрывается на борту.

И Валя с Викой решили, что это шведский юмор.

Немолодой официант принёс блюдо варёного картофеля, мисочку брусники, мисочку мелко порезанного красного лука, горшочек масла, тарелку с жареным ржаным хлебом и кувшин молока. Потом поставил на стол стеклянную вазу с водой и банку консервов.

По благоговейному выражению лица Эльзы было видно: всё идёт «по протоколу». Банка погрузилась в вазу с водой, затрещала от контакта с открывалкой, и запахло так, что Валя с трудом не выбежала из-за стола.

– Это сюрстрёмминг, – пояснила Эльза. – В воду кладут, чтоб не взорвалась!

– Она со взрывчаткой? – уточнила Вика, зажав нос.

– Когда шведы воевали с немцами и у них не было соли, нашим деликатесом стала квашеная селёдка, – объяснила Эльза. – Запах сейчас уйдёт.

– Она стухла, – скорчила рожу Вика.

– Не стухла, а скисла, как говорил мой русский муж, – поправила Эльза.

Немолодой официант любовно выложил селёдку на досочку, нарезал специальным ножом, намазал жареный ржаной хлеб маслом, разложил на него куски селёдки, сверху ломтики картошки, посыпал это красным луком и брусникой. И разлил кувшин молока по стаканам.

Эльза с трудом дождалась окончания ритуала, впилась зубами в свой бутерброд, запила молоком и закрыла глаза от блаженства.

– Оружие массового поражения, – фыркнула Вика. – Мне это жрать стрёмно.

– Прошу вас попробовать! – настаивала Эльза.

Валя откусила из вежливости крохотный кусочек селёдки с бутерброда, он оказался сносным, хотя и кисловатым.

– Попробуй, главное, не нюхай, – посоветовала она Вике.

Но Вика не поддалась и запивала молоком картошку с жареным хлебом, стряхивая с него деликатес.

– Завтра по программе приём в тюрьме на острове Лангхольмен, – напомнила Эльза. – Она переделана под отель.

– Опять тюрьма! – захихикала Вика.

– Шведы не боятся тюрем, как русские, в наших тюрьмах комфорт, – заметила Эльза, помахала официанту, крикнула странное название.

И он принёс куски незнакомой выпечки, рассыпающейся во рту, как сахарная вата.

– Спеттекака – свадебный торт-пирамида, его несколько часов выпекают на крутящемся вертеле, – засияла Эльза. – Я выполнила программу по национальной кухне – вы попробовали сюрстрёмминг и спеттекаку!

На следующий день она повезла Валю с Викой в ресторан бывшей тюрьмы на острове Лангхольмен, переделанной под отель. Дворик отеля огораживала непреодолимая стена из серых булыжников, но больше ничего «пенитенциарного» в заведении не осталось.

В ресторане было уютно и вкусно, правда, среди закусок подали солёные огурцы, которые сперва макали в мёд, а потом в сметану.

– Меня сейчас вырвет от этого зрелища, – зашептала Вика.

Принимавшие люди были уверены, что Валя – это Ада, и задавали через Эльзу вопросы про деньги. Оставалось только пожимать плечами и просить отправить вопросы по факсу.

На обратном пути Эльза спросила:

– Что больше всего вас поразило в Швеции?

– Здесь все пиплы под копирку! – влезла Вика.

– Шведам важны равновесие, сдержанность, порядок и равенство, это называется общим словом «лагом». Человеку нужно всего ровно столько, сколько нужно. Из-за этого кажется, что все мы похожи.

Они забрали из номера собранные накануне чемоданы, и Валя протянула Эльзе большой пакет с русскими сувенирами: водкой, шоколадом, матрёшками и павловопосадским платком. Но та отскочила, как от змеи, и сказала, что дорожит своей работой.

– Обидите, если не возьмёте! – стали уговаривать Валя с Викой.

– Администратор увидит, что выхожу от вас с пакетом, и сообщит в мою компанию, – объяснила Эльза.

– Сами понесём его до машины! – хором заорали Валя с Викой.

– Мой русский муж тоже не понимал, почему на работе нельзя подарки…

– Всё время вспоминаете его, – сказала Валя. – Мне кажется, вы были счастливы вместе.

– Мне нравится моя жизнь, моя работа, моя свобода. Я ценю это выше любви. Моя фамилия Сегел – она означает «парус»! Никогда не делюсь своей жизнью, не приглашаю домой, у нас это не принято, – смутилась Эльза. – Но с вами иначе. И я почувствовала, что тоже хочу иметь дочь. Пусть не такую взрослую, но именно дочь-подругу.

Валя с Викой переглянулись. Они умели говорить одними глазами и сейчас проговорили ими, что Эльзе не нужно знать, как они оказались вместе.

– Я позвонила психологу, который рассказывал про «лиану смерти», – сказала Эльза. – Он знает про терапию через «прошлые жизни», он даст мне адрес профессора из Амстердама. Я думала, вы шутите, но теперь поеду в Амстердам, чтоб понять свою историю с русским мужем.

– Лучше в Москву. Мы вам организуем регрессионную терапию.

– В Россию? – испуганно вскинула Эльза глаза. – Но ведь там так опасно!

И Валя с Викой расхохотались на всё унылое шоссе, ведущее к аэропорту.

В полёте Валя оценила, насколько отдохнула от навалившегося после продажи квартиры в родном городке, от Ады, от внимания на улице. Ещё теснее ощутила необъяснимое родство со Скандинавией, хотя и споткнулась о то, от чего в Хельсинки страховала Соня.

Стокгольм был третьим в её жизни большим городом после Москвы и Хельсинки. Хельсинки казался нарисованным акварелью на стекле, а Стокгольм наваливался каменной глыбой.

Была в нём, как сказала бы Юлия Измайловна, «усталость материала». Он был какой-то стариковский. И люди словно вбитые в камень гвозди.

Мать загнала их с дороги за накрытый стол в кухне и озабоченно спросила:

– Ну, как там люди живут?

Было видно, что на самом деле хочет спросить «что привезли?». Валя с Викой предложили ей открыть чемоданы и ели под восторженные охи и ахи, несущиеся из большой комнаты.

Мать влетела в кухню в напяленном на халат кардигане:

– На рынок завтра надену. Рукав-то не короток?

– Это, бабуль, фасон такой, – успокоила Вика.

– А вот, доча, который после Юрика с тобой жил, в газете написал, мол, разглядел в массажистке звезду.

– Лошадин? – вздрогнула Валя; час от часу не легче. – Где газета?

– В папку ложу, чтоб Шарик не замял! Мне всё про тебя в киоске оставляют!

Валя впилась глазами в текст, Вика прижалась к её плечу, чтоб читать одновременно. Поседевший и отвратительно разжиревший Лошадин, известность которого закончилась в годы знакомства с Валей, улыбался с фотографии и бесстыдно врал.

«– Вы были женаты на Валентине Лебедевой?

– Она работала массажисткой и, узнав, что я режиссёр, тут же ушла ко мне от мужа. Я первым увидел в ней звезду и готовил на главную роль в фильме “Весна в горах”.

– Главную роль в этом фильме сыграла заслуженная артистка Надежда Куклина.

– Потому что Валентина изменила мне с артистом Лебедевым.

– За это вы сняли обоих с главных ролей в фильме “Весна в горах”?

– Бросив меня, она загубила карьеру в кино. Разве что снялась в эпизоде сказки, прославившейся благодаря рекламе воды. Я стал для неё такой же ступенькой в карьере, как и её первый муж. Потом она перешагнула через Лебедева, охмурила министра Горяева, он сделал её личной массажисткой и просунул на телевидение.

– Вы не смотрите передачу “Берёзовая роща”?

– Нет. Валентина Лебедева – акула, в челюстях которой пропадают мужчины, стоящие всё выше и выше по карьерной лестнице. Режиссёры, артисты, министры, депутаты. Они, как я, покупаются на её фальшивую чистоту и искренность, но вместо сердца у неё машинка для пересчитывания денег.

– Лебедева живёт с матерью и дочерью в хрущёвке.

– Эта квартира для встреч с журналистами, живёт она в шикарном загородном доме, который ей купил депутат Горяев из вороватого окружения Ельцина.

– Ваш рассказ огорчит наших читателей.

– Кто-то же должен рассказать всю правду о Валентине Лебедевой!»

Валя с Викой потрясённо переглянулись.

– Доча, это специально? Для рекламы? – спросила мать. – Как про пацанов, что трусы в ресторане сымали?

– Да, ма, специально, – выдавила из себя Валя.

– Женой назвал, – отметила мать. – Видать, заноза у него сердешная. Режиссёр. В самой Германии живёт.

– А мы втроём живём в загородном доме, который подарил Горяев? – накинулась на неё Валя.

– Так если напаскудил, пиши в редакцию письмо правды, что с брака сдёрнул, да не женился! – посоветовала мать и вернулась к неразобранным чемоданам.

– Зуб даю, этот старый шланг текста не видел, – предположила Вика. – Как твои интервью разбодяживают, так и за него нарисовали.

К обеду зазвонил сотовый, Валя увидела, что это Горяев, ушла говорить в материну комнату.

– Как Швеция? – спросил он.

– Нормально. Как выборы?

– Гарант гастролирует. Его инфаркт скрываем. Делаем историю страны без перекуров, пока вы путешествуете.

– Могу пойти листовки расклеить, – съязвила Валя.

– Твой Лошадин уже расклеил.

– Лошадин – скотина, хотя могли написать за него.

– Я ему когда-то денег не дал на кино. Вот он на интервью от зюгановских получил. Оно не про тебя, а про меня, как про окружение ЕБНа. Ты тут случайно оказалась с загородным домом, на который я пожидился. Думал, любишь меня бескорыстно.

– Я б не взяла…

– Никак это интервью не комментируй. Говори: «Лошадин? Слышала, но лично не знакома. Пожилой человек, запутался, когда и на ком был женат, могу показать паспорт…» Увидимся?

– Как от поездки очухаюсь. – Интервью с Лошадиным затмило шведские впечатления.

– И кстати, до конца выборов квартиру не покупаешь. Иначе на первых полосах будут её фотографии с заголовком «ельцинский прихвостень купил зазнобе гнёздышко».

– Чёрт бы вас всех побрал! – не сдержалась Валя.

– Издержки производства.

– Не буду издержкой твоего производства и куплю назло!

– До конца выборов денег не дам, – мягко предупредил он.

– Свет на тебе клином не сошёлся! Куплю без твоих денег! – заорала Валя и отключила сотовый.

В поездке она отдохнула каждой мышцей, каждой косточкой, каждым суставчиком и каждой ресничкой. Но первый день дома снова спихнул на грязную, бешено вертящуюся карусель, на которой не на что опереться, а все с интересом наблюдают, удержит она равновесие или свалится.

Так вот, плевать на прессу и Виктора, она не упустит квартиру своей мечты, а деньги займёт у Сони. Без всякой надежды набрала её сотовый, и вдруг подошёл Юкка.

– Привет! Почему не подходили к телефонам? Где Соня?

– Сони болеет нервами…

– Юкка, мы с Викой плавали на пароме к вам из Стокгольма! Ни разу не дозвонились! У неё опять депрессуха?

– Есть депрессуха. Умер её тетя Роза, тётя Хая остался один и заболел инсультом. Сын взял тётя Хая в Израиль, но она имеет страх горячий погода. Сын сказал Сони, что умер тётя Роза, когда сделал похороны. Сони не имеет телефон в больнице, а я купил новый номер для телефон. Может быть, Сони надо приехать немножко в Россию?

– Юкка, конечно, надо!

– Как поживает твой мазер и девочка? – Его голос стал теплее.

– Вика учится. У нас скоро выборы президента.

– Мы имеем страх соседов-коммунистов! Вы не должны сделать их президент!

Валя помнила сестёр Сониного отца: тётю Розу, тётю Хаю. Соня и без базовых потерь регулярно укладывалась в клинику, где отнимают сотовый, делают массаж, проводят аутотренинги и прочие радости, возвращающие вкус к жизни.

Какой же брызжущей жизнью Соня была дома в застой при проблемах и безденежье, всё вокруг неё ходило ходуном. И как помертвели её глаза в Финляндии.

Конечно, все проблемы человек возит с собой. Но дома его поддерживают родные, знакомые, родной язык, родные улицы, родной вкус и запах жизни, а в эмиграции он один на один со своим рюкзаком проблем.

– Бабуль, а если я ща твои вещи выкину? – послышался недовольный голос Вики.

– Вот те крест, Шарик с ними игрался да побил! – неубедительно оправдывалась мать. – На что тебе глазки прятать? Глазки-то как незабудки!

Оказалось, исчезли Викины очки с простыми стёклами, и было очевидно, что виноват вовсе не Шарик. Вика дала слово завтра же купить ещё более страшные очки. Но закрутилась и, слава богу, забыла про них.

На следующий день Валя начала приём больных. Чуточку опоздала, так что сразу помыла руки и пошла в кабинет, решив вручить подарки Маргарите и Эдику позже.

Маргарита кивнула ей со своего администраторского кресла, и Валя заметила в пучке её огненных волос странные палочки. Вроде подаваемых к японской и китайской еде.

– Пока вы ездили, матушка пошла на ведьму учиться. Тексты вечерами учит, как на актёрском факультете, – шепнул Эдик.

– А что за макаронины у неё в волосах?

– Японские палочки от сглаза и магического навета. Говорит, что нашла себя!

«Этого только не хватало», – подумала Валя, но тут вошла первая пациентка – нелепо одетая, сутулящаяся девушка лет двадцати пяти с избыточным весом. Не задавая вопросов, Валя могла рассказать про то, что у девушки давящие родители и страх стать взрослой.

– Я сниму головные боли, но тебе надо менять жизнь, – посоветовала Валя, разговорив пациентку во время рейки-терапии. – Во-первых, перестать жить с родителями.

– У нас большая квартира. Меня никто не ограничивает.

– Ты сама себя ограничиваешь – боишься стать взрослой, чтобы не огорчать родителей.

– Просто я не сплю со всеми подряд, как моя подружка, – ответила девушка с вызовом. – Она живёт с бандитом. В их компании бандиты с девочками летом на «лазурке» топчаны забивают. Сто долларов в сутки два топчана. Такая попсовая любовь, а моя мама говорит, что на проститутках не женятся.

– Зачем обсуждать подружку, если пришла со своими проблемами? Ты хочешь семью, но женятся на взрослых, сексуально привлекательных женщинах. А ты хочешь быть привлекательной, оставаясь маленькой девочкой при родителях. Но маленькая девочка привлекательна только для педофила.

– От этого у меня, по-вашему, болит голова? – усмехнулась девушка.

– Болит от того, что страшно увидеть свою жизнь со стороны. Постоянные проблемы со здоровьем – отмазка, чтобы не видеть себя со стороны.

– Я читала, что вы массажистка! – язвительно напомнила девушка.

– Тогда почему я делала тебе не массаж, а рейки-терапию? И почему ты рассказала мне о себе? Уверена, что снова придёшь ко мне, когда мои слова пройдут через тебя насквозь, – сказала Валя ей на прощание.

После девушки пришёл интеллигентный мужчина и канючил во время массажа:

– Деньги есть, счастья нет. Нравятся женщины-вымогательницы. Крышу сносят, лопатник потрошат, а потом пустота… Я болен? Говорят, вы всё знаете!

– Я думаю, женщины вам нужны не для любви, а для адреналина. А на чувства у вас нет энергии.

– Теперь на чувства ни у кого нет энергии. Только на зарабатывание денег.

– Вы уже заработали, на что теперь тратите энергию?

– Встаю, пробежка в парке, офис, совещания, переговоры, деловой обед, деловой ужин, ночной клуб.

– И что из списка приносит удовольствие?

– Если честно, только утренняя пробежка!.. – засмеялся он.

Последняя посетительница была жеманной худой дамой лет сорока.

– От меня ушёл муж, – проговорила она так, словно озвучивала пролог пьесы. – Это предательство! Он знает, что мы с дочерью неприспособленны.

– А сколько лет дочери?

– Двадцать.

– Две здоровые взрослые женщины!

– Он пил, иногда бил меня, изменял. Мы не спали вместе лет десять.

– Так радуйтесь, что ушёл.

– Привыкла, как приходит вечером, садится к телевизору, подаю ужин, он гуляет с собакой… Думаю, ему сделали приворот. Ваша коллега обещает помочь.

– Моя коллега? – насторожилась Валя.

– Которая в коридоре. Она сразу подтвердила, что у нас и техника в доме ломается, и часы останавливаются. И серьги с кольцами теряю. Все признаки приворота. Она говорит, это война на тонком плане.

Отпустив последнего пациента, Валя вручила Эдику шведскую ветровку, Маргарите ожерелье стокгольмского ювелира и начала неприятный разговор:

– Маргарита, вы работаете под моей вывеской администраторшей. И если будете предлагать свои сомнительные услуги, я сниму другой кабинет.

– Вы, Валентина, получили образование в дуркиной конторе. – Маргарита изысканным жестом поправила японские палочки в причёске. – А я учусь в официально зарегистрированном колледже и получу сертификат!

– И что же там напишут?

– Сертифицированный маг, изучивший историю волшебства, зельеварение, создание оберегов и выполнение магических ритуалов, – перечислила Маргарита покровительственным тоном.

– А вам не объясняют, что бывает с человеком и его близкими за использование сильнодействующих средств? – спросила Валя словами Льва Андроновича.

– Мы платим за ошибки… Но стараемся их не совершать, – ответила Маргарита так многозначительно, словно прослужила по колдовскому ведомству десятилетия. – И не работаем с сексуальными приворотами, если люди не зарегистрированы. Требуем паспорта с печатями, как попы перед венчанием.

– Налаживаете семьи, как месткомы при советской власти? – усмехнулась Валя.

– Если у человека появляется соль или земля в карманах и в обуви или у порога земля рассыпана. Или комки шерсти, иголки в обоях, в дверном косяке, мы обязаны помочь. Ведь мы посредники между реальным и потусторонним мирами, – пояснила Маргарита.

– Бабушка рассказывала, когда брали девку в ведьминское дело, опытная ведьма вела к колодцу, бросала горбушку хлеба. – Валя сделала паузу, поискала правильную интонацию. – Из колодца поднималась нечисть, щипала горбушку, а опытная говорила: «Так и душу твою после смерти будут щипать черти!»

– Помилуйте, Валентина! Кончается двадцатый век! – скривила губы Маргарита. – Наше предназначение – восстановить контакт с природой, потерянный современным обществом!

Она не просто была непробиваема, а словно проснулась от спячки, глаза заблестели, а пластика медузы поменялась на собранную кошачью.

Валя помнила бабушкин рассказ, как две бабы делали привороты на одного мужика у чёрной колдовки в соседней деревне Опушки. Обе начали после этого болеть, а сам мужик – спиваться.

Потом одна попала под машину, другая – повесилась в лесу. Обе ходили к бабушке Поле за помощью, просили остановить запущенную адскую машину, но она этого не умела. Посылала их в церковь, но обе были неверующими.

Лев Андронович учил, что всего можно добиться с помощью молитвы, сказанной своими словами и отправленной космическим письмом. Потому что молитва – диалог, а заговор и приворот – взлом.

И если молитва приветствуется небесным диспетчером для урожая, появления жениха, беременности, здоровья, то взлом чужой свободы тяжко карается. Валя не понимала, зачем заниматься сверхъестественным, если под рукой столько естественных инструментов.

Она видела, как все эти читатели «магического отдела» Ленинки, колдуны, рерихнутые и кастанедчики прорывались «на рынок услуг». Как быстро после этого разрушались, маргинализовывались, спивались или оседали в психушках.

Помимо бабушкиного фольклора, Валя помнила регрессию, где была колдуньей, рождённой колдуньей. И на эту тему она больше чувствовала, чем могла объяснить.

К тому же считала себя виноватой, ведь без опыта работы администраторшей в её целительском центре бывшей виолончелистке Маргарите в голову не пришло бы учиться на ведьму.

Вечером заехала Юлия Измайловна – Валя с Викой привезли ей альбомы с видами Стокгольма и свитер небесного цвета. Она смущалась подарками и одаривала в ответ. Вот и теперь привезла Вике книгу о великих режиссёрах советского кино.

– Это ж наш препод сбацал! Суну на автограф – пятихатник на экзамене обеспечен! – обрадовалась Вика.

– Мои знакомые из той среды дурели от вида Запада, – пожаловалась Юлия Измайловна за чаем, выслушав Валины впечатления о поездке. – Они превращались в идиотов и говорили только о том, сколько стоят в магазинах вещи. Хотя никто из них не потратился на Лувр.

– Без вашей школы я была бы ещё хуже, смотрела бы на себя завистливыми глазами девчонок из нашего городка, – призналась Валя. – Можно, куплю вам турпутёвку в Европу?

– Я вовсе не бедна, – поджала губы Юлия Измайловна. – Просто посылаю деньги своим в Питер. Это мой выбор, и только я должна платить за свой выбор. Вот уволюсь из школы по старости, буду весь год путешествовать.

– Никогда не уволитесь. Вы к своей школе приговорённая.

– Чувствую себя там нужной, – кивнула Юлия Измайловна.

– А я сбежала в Швецию с финала выборов, – покаялась Валя.

– Справились без вас. – Юлия Измайловна поменяла интонацию на скорбную. – Но если бы вы любили страну, а не Горяева, трудились бы в штабе Григория Алексеевича.

– Юлия Измайловна, когда Немцов и Чубайс требовали, чтоб олигархи платили налоги полностью, фракции Зюганова и Явлинского голосовали против, потому что любят хорошие машины и хорошие костюмы.

– Слышу из ваших уст голос Горяева.

– Я веду передачи с политиками и уже сама что-то соображаю, – обиделась Валя.

– Упрощаете мир до понятной модели, а он сложнее, – покачала головой Юлия Измайловна. – Я, пожалуй, пойду.

Когда Валя игнорировала острые углы, они расставались с Юлией Измайловной «классовыми врагами».

А вскоре на сотовый позвонила Ада. И снова голосом, будто ничего не случилось:

– Как тебя, Лебёдка, варяги вместо меня принимали?

– Нормально, – угрюмо ответила Валя.

– Считаешь меня полной сукой, а я как бы не полная! Раневская говорила: «Если бы я часто смотрела в глаза Джоконде, я бы сошла с ума: она обо мне знаёт всё, а я о ней – ничего…» И про фильм с тобой не знала, и про Лошадина не знала. Ты трижды замуж сходила?

– Лошадин врёт, могу паспорт показать, – ответила Валя, как советовал Горяев.

– Вот чего ты, Лебёдка, на другой канал попёрлась?! Со мной отношения портить, как срать против ветра.

– Позвали, и съездила, – поддержала Валя Викину легенду.

– Знаю, Лебёдка, что ты не из тех, кто с разбега на пол и целовать ботинки. Но всё равно предлагаю договор на четыре передачи – каждая по штуке баксов. Тебе хату покупать, а у Горяева возьмёшь – дурой будешь. У мужиков бабки только дуры берут – отрабатывать тяжелей, чем самой заработать.

– С последним пунктом согласна.

– Горяев о тебе членом думает, а член у него не молодеет!

– Тебе что до его члена?

– Байка Лошадина, что депутат тебе особняк подарил, Горяеву как кусок торта! Другие по двадцать штук баксов в месяц жгут, чтоб с моделью показываться, а Горяев тобою трясёт на халяву. После байки Лошадина к тебе ни один мужик не подойдёт. Приличный подумает, что ты содержанка, а козёл поймет, что Горяев закатает его в асфальт.

– Так за меня переживаешь?

– Думаешь, у меня нет души? У меня всё, что отросло в этом месте, вложено в тебя! Ты – мой лучший проект! И когда спросят, что хорошего сделала в жизни, отвечу, что сделала тебя и «Берёзовую рощу»! Потому что, когда ты на экране, добро побеждает зло, какую бы х… ты не несла!

– Не дорого же это стоит, – усмехнулась Валя.

– Под меня, Лебёдка, «Газпром» подстилается на выбеливание имиджа. Там такие бабки, что хату через полчаса купишь.

– Выбеливать не пойду, а за четыре штуки на четыре передачи согласна. И дальше буду думать.

Валя понимала, что снова продешевила, но они с Адой были людьми с разных планет и испытывали друг к другу отвращение, смешанное с восхищением.

Потом позвонила Катя:

– Адка при мне тёрла про твою таузенд баксов за передачу. Ты, Валь, совсем дура? Она на тебе столько денег пилит, что своему калькулятору не верит! Ты хоть понимаешь, какие цены в стране? Пиар-агентство ужин с Горбачёвым продаёт за сто тысяч долларов!

– И есть желающие?

– Как грязи! Адка знает, что передачу про политический пиар твоя дублёрша одной извилиной не вытянет, а ты за штуку перетопчешься!

– Кто герой?

– Куркин.

– Фу, гадость! – поморщилась Валя.

– Адка с тебя за эту штуку семь потов сгонит. Завтра её бывший муженёк Артёмов шабашит предвыборный праздник китайцам. Просит тебя поздравить народ в гостинице «Космос»!

– При чём тут китайцы?

– Там китайские бабки хитро натянуты на российский электорат. В пять тебя заберёт тачка.

– Ладно, схожу. Даже интересно посмотреть на проельцинских китайцев.

В «Космос» Валя поехала из кабинета, принаряженная, но голодная, не успела даже выпить чаю. Её проводили в кулисы концертного зала, где шло мероприятие. Там стоял шум, гам, крутились подростки в русских народных костюмах, ждущие своего номера.

Возле гримёрки разминались два парня в кожаных комбинезонах, явно из подтанцовки певца. Вид у них был полубезумный, глаза блестели, один отстукивал ногой ритм по стулу, другой в такт ему водил плечами.

– Здрасте! – заулыбались они Вале. – Мы уж шмальнулись, нам на сцену быстрей, чтоб не расплескаться! А этот поц ведёт в час по чайной ложке!

Вбежал потный Артёмов, которого подразумевали парни, в смокинге и дурацкой бабочке в горошек. Он много лет вёл какие-то негромкие телепрограммы на подхвате у Ады, поплыл в весе, постарел, но ещё держал осанку профессионального красавца.

– Ой, спасибо, родная! Ой, спасла! Раб по гроб жизни! Выходите и с пылу с жару: «Спасибо, что помогаете детям-сиротам…» – проинструктировал он Валю. – В финале про Ельцина подлинней, покудрявей. И про «русский с китайцем – братья навек!».

– Как кто я здесь выступаю?

– Какая разница? Китайцы из по-русски не понимают, а русских тёток уже обработали китайским ликёрчиком, они уже тёпленькие.

Со сцены доносился приятный мужской голос, длинно говорящий по-китайски. Перевода почему-то не было, а зал гремел овациями.

– А теперь официальное поздравление! – объявил Артёмов со сцены. – От лица представителей власти к нам приехала небожительница! Волнительно назвать её имя, потому что стены рухнут от аплодисментов! С нами Валентина Лебедева!

Зал заорал так, будто начался пожар, а двери заперты. Юлия Измайловна говорила, что слово «волнительно» выдаёт неинтеллигентного человека; неужели Артёмов не знает, удивилась Валя.

Но что он несёт, от лица каких ещё представителей власти? И куда деть сумку? Неприлично выходить с сумкой на плече. Кого попросить подержать? Детей в костюмах? Обкуренных танцоров? А там паспорт…

Пошла на сцену с сумкой, поклонилась. Аплодисменты не унимались. Сцена была огромной, и возле единственного микрофона стоял высокий худощавый китаец, видимо, представитель фирмы.

За ним, соблюдая субординацию, две китаянки в деловых костюмах. Ещё на сцене находились две полураздетые русские девушки на каблучищах, явно из модельного бизнеса.

Одна держала чудовищную пейзажную мазню в золотой раме, в руках у второй пестрел букет чуть не с неё ростом.

«Купил эту картинку в Измайлово за копейки, провёл по смете за тысячу долларов», – раздражённо подумала Валя про Артёмова.

У микрофона можно было встать только вплотную с китайцем, Артёмов сэкономил на втором микрофоне.

Валя испугалась, прилично ли это с точки зрения китайских норм? Китаец прочитал в её глазах замешательство и еле уловимо кивнул, мол, всё в порядке.

Валя потянула носом его удивительный одеколон и проговорила что-то про сотрудничество экономик, про сирот и демократический выбор России. Получилось складно. Китаец, не понимая ни слова, с интересом смотрел на неё.

Переводчика почему-то не было. Русские девушки показали Вале, что пора вручить китайцу картину. Он благодарно поклонился, а картину подхватила китаянка из его сопровождения.

Огромный букет изящно подхватила вторая китаянка из сопровождения и тоже ушла на второй план. Брать в руки подарки китаец, видимо, считал «не царским делом».

Артёмов исчез со сцены, и стало неясно, говорить дальше, ждать переводчика для ответного слова или уходить.

Растерянно переглядывась, простояли минуту, и Валя отметила, какой уверенностью веет от китайца и какие доброжелательные искорки светятся в его глазах.

Она никогда не общалась с китайцами и если считала финнов и шведов инопланетянами из соседней галактики, то китайцы проживали в её понимании в самой далёкой галактике от Земли.

Артёмов выскочил как чёрт из табакерки, мягко оттеснил их от микрофона и стал зачитывать поздравительную телеграмму из администрации президента.

Валя с китайцем стояла сзади Артёмова, не понимая, должна ли слушать поздравительную телеграмму до конца.

– Валентина, что стоите столбами? – обернулся Артёмов. – Уводите уже этого узкоглазого му…ка, сейчас дети в танце выбегут – вас затопчут!

Китаец не понял ни слова, Валя пригласила его жестом идти за ней, и китаянки с картиной и букетом понятливо засеменили следом. В кулисах ждали два китайских охранника, что читалось по их шарящим глазам.

Высокие, худощавые, как сам китаец. Только молодые, а на его висках лежала лёгкая седина. Китаец что-то сказал китаянке с картиной в руках.

– Позалуста, позалуста! – заулыбалась она Вале, показав, куда идти.

Валя устала, хотела есть, спешила домой, но отказаться было невежливо. В вип-комнате ожидали накрытый стол и девушки в алых, расшитых золотом национальных костюмах. Охранники встали у двери, Валю посадили напротив китайца, больше никого за длинный стол не допустили.

Девушки в расшитых костюмах стали предлагать еду. Валя слышала, что китайцы питаются червяками, тараканами и протухшими яйцами. Переводчика не было, пришлось обсудить неловкость ситуации с китайцем глазами.

Но когда мужчина и женщина так долго говорят глазами, между ними начинаются «отношения». Китаец протянул через стол фарфоровую чашечку с напитком, пахнущим фруктами, и поднял такую же.

– Что это? – спросила Валя.

– Позалуста, позалуста, – закивала китаянка из сопровождения, почтительно стоявшая за спинкой Валиного стула. – Позалуста, байцзю!

Пришлось пригубить, жидкость была приятная, но с градусом. Девушки в расшитых костюмах поставили перед Валей салатницу с молодым луком, непривычно порезанные огурцы, тонкие пластинки жареного мяса и круглую берестяную коробку.

– Позалуста, позалуста, – затянула китаянка из сопровождения и замахала руками, словно пыталась взлететь, подсказывая, что подана птица.

Девушка в расшитом костюме обмакнула пучок молодого лука в соус, намазала ломтик птицы, завернула в блинчик из круглой берестяной коробочки и подала Вале. У тарелки лежали палочки для еды, но Валя не умела ими пользоваться.

Девушка показала, что блинчик можно есть руками. Валя решилась попробовать, и птица оказалась потрясающе вкусно приготовленной уткой. Валя показала китайцу жестами, что ей понравилось.

Девушка в расшитом костюме подала ещё несколько блинчиков с уткой. И пока Валя ела, китаец распорядился подвинуть к ней фарфоровый сосуд. Девушка в расшитом костюме подняла крышку, Валя увидела там суп.

Пытаясь объяснить, из чего он, китаянка из сопровождения стала странно двигать головой, перебирать ладонями и с трудом выговорила:

– Селепаха!!!

Валя замахала в ответ руками, китаец в голос засмеялся. Несмотря на сдержанность, смеялся он лёгким праздничным смехом, и Валя засмеялась в ответ, другого общего языка у них не было.

Вошёл Артёмов и обратился к китайцу, словно тот понимал русский:

– Господин Тху Ван Лин или х… его знает, как правильно! Мы так и не дозвонились в посольство по поводу переводчика!

За километр было видно, что врёт про посольство. Китаец ни слова не понял, но понял суть и глянул на Артёмова как на приговорённого к казни.

– Понимаете, Валентина, его личный переводчик заболел, а мои овцы не договорились о замене! Он нам такие бабки отвалил за мероприятие, а мы лажанулись! – фальшиво сокрушался Артёмов. – И по-английски этот дикарь ни слова. Я, впрочем, тоже…

Валя покраснела, было стыдно за Артёмова перед китайцем.

– В конце концов, у них там, в Китае, смертные казни и беспредел на площади Тань Янь Мень, – утешил себя Артёмов, взял со стола салфетку, вытер ею пот со лба, поклонился китайцу и опрометью бросился на сцену с воплем. – Б…! Там уже оттанцевали!

Валя доела блинчики, и на столе появились две прекрасные пиалы с чаем, в котором плавало что-то круглое, пушистое, разбухающее и раскрывающееся, как цветок. Пахло славно, но непривычно.

Они с китайцем пили чай и улыбались друг другу. И Валя напомнила себе, что вовсе не жена Горяеву, больше не будет наступать на свои желания и готова познакомиться с китайцем, имени которого пока не знает. Не назло Горяеву, а потому что китаец ей нравится.

– Позалуста, позалуста, невеста! – выговорила сопровождающая китаянка.

Валя не поняла, кто тут невеста.

– Невеста, позалуста! – повторила китаянка, показав пальцем на распускающийся в чашке цветок.

Но тут снова влетел потный Артёмов и заорал:

– Валентина, бегом! Машина ждёт! Мне на ней ещё артистов развозить!

Валя вопросительно посмотрела на китайца. Он не понял, о чём речь, пожал плечами. Отсутствие переводчика разделяло их, как стеклянный занавес. Да ещё Артёмов постучал по своим часам и заорал, словно это делало русский язык понятней:

– Госпожа Лебедева должна ехать! И лишних машин у нас нет на ваше сраное мероприятие!

Валя встала. Китаец понял, что места для манёвра не осталось, тихо скомандовал. Китаянка, стоящая у него за спиной, подала деревянную шкатулку и показала жестами, что в коробке чай, что они пили.

Валя протянула китайцу руку. Он пожал руку. Чуть дольше, чем полагалось. Вышла, чувствуя спиной его взгляд. Вернуться и написать ему на салфетке свой телефон? Но что подумает Артёмов? Что она клеится к китайцу?

– Главное, отработали мероприятие. Тётки в этой фирме в душе проельцинские, а теперь точно проголосуют, – трындел Артёмов, выпроваживая её.

– Китайцам это зачем? – спросила Валя.

– Фирму открыли после встречи Ельцина с Цзян Цзэминем. Тётки в зале начальницы сотен таких же. Сообразят, что, если Ельцина прокатят, фирма может гикнуться. Да и вообще всё может гикнуться! Раб! Ваш вечный раб! Адуську целуйте в пухлую щёчку!

В машине Валя подумала, что совершила один из глупейших поступков в своей жизни. В конце концов, плевать на Артёмова, если встретила мужчину, который нравится, но…

– Предвыборный чёс за коробку чая?! – раскритиковала её Вика.

– Было интересно, – ответила Валя, доставая из шкатулки красивую визитку китайца.

Толку в визитке не было. Даже если б нашла переводчика с китайского, никогда не решилась бы звонить мужчине первой.

А ночью приснилось, что плывёт с китайцем в резной лодке по мультфильмовской глади озера, утыканного мультфильмовскими лилиями. Китаец держит Валину руку и улыбается. А на вёслах китайский юноша в соломенной шляпе и синем костюмчике, похожем на пижамку.

Когда Валя вошла в кабинет Ады перед съёмкой с Куркиным, все затихли. Народу почему-то было много: и Катя, и Корабельский, и Кардасов, и Лариса Смит, и даже два самых авторитетных оператора.

В группе хоть и подсмеивались между собой о тысяче долларов за передачу, но считали, что Валя Аду «сделала». И теперь в «Берёзовой роще» два центра власти.

– Если в сценарии будет нескладуха, вы уж поправьте. Океюшки? – попросила Валю Лариса Смит.

– За текст платят вам, а не мне, – сухо ответила Валя и даже не заглянула в сценарий.

– Как там мой барсучок Артёмов? – проворковала Ада.

– Передавал привет. Что за китаец, которому он делал мероприятие? – с деланой небрежностью спросила Валя.

– У Артёмова как бы маленький предвыборный бизнес, – прищурилась Ада, делая вид, что отношения с Валей налажены. – А тебе, Лебёдка, зачем его китаец? Хочешь схитрожопить у моего барсучка клиента-миллионера?

– Мне его китаец сто лет не снился, – соврала Валя, хотя китаец приснился ей после знакомства. – Он не миллионер, а представитель фирмы.

– Эта фирма – самое мелкое, что у него есть. Артёмов слил, что еле тебя от него отодрал. От этого китайца такой густой запах денег, что бабе не устоять! – продолжила задираться Ада.

– Это ты тренирована на запах денег, как милицейская собака на наркоту, а я мужиков обнюхиваю иначе, – разозлилась Валя. – И пошла с китайцем за стол, чтоб хоть как-то сгладить неловкость. Потому что твой барсучок Артёмов своровал деньги и за второй микрофон, и за переводчика!

Ада в ответ смолчала, и все поняли, что Валя теперь с ней на равных. Но Валя не собиралась скандалить дальше. Смысла в этом не было, пообещала отработать четыре передачи, отработает и уйдёт.

В гримёрке была суета. Молодой певице в серебряных шлёпанцах делали тугие лаковые кудряшки. Директорша певицы положила ей на ноги плед и пожаловалась Вале:

– Представляете, час снимали с ветродуем снизу! Килограмм лака на голове разлетелся! Говорю, что вы, черти, делаете? Не дай бог, придатки подстынут – а мы ж ещё нерожавши!

Валя пригляделась и поняла, что директорша – мать певицы.

В артистической пыхтел чайник. Костюмерша Антонина Львовна гладила костюм – синие пиджак и брюки, белая блуза и алый мужской галстук:

– Сказали галстук обязательно!

– Пусть сами и наденут.

Брюки были коротковаты, и Антонина Львовна подвернула их, чтобы казалось, что так задумано. А пиджак вообще шили на другую фигуру, он надувался в плечах пузырями.

Студия выглядела чудовищно, все «берёзовое» Федя Кардасов утыкал красными, синими и белыми бантами, а Валя в центре, видимо, задумывалась как супербант.

– Где красный галстук? – заверещала Лариса. – Это предвыборный креатив! У меня в сценарии написано про красный галстук!

– А у меня в договоре – ни слова! – отбрила её Валя.

Администраторша с красными волосами привела Куркина, высокого хлыщеватого мужчину, похожего лицом сразу на всех мелких лесных зверушек. Валя видела его в новостях, слышала о нём от Горяева.

– Здравствуйте, Валентина! Счастлив сразиться с вами в публичном противостоянии, пасть на колени и поцеловать кончики пальцев! – бросился он к ней.

– Помнёте костюм! – отшатнулась Валя.

– Сергей Игоревич, в нашем лексиконе недавно появились слова «пиарщик», «чёрный пиар», – начала она передачу не по сценарию. – Правда, что политконсультанты всемогущи?

– Правда! Мы манипулируем массовым сознанием, придумывая ходы, до которых не додумается среднеарифметический россиянин! Мы – практически волшебники! – Этот Куркин, похоже, сам от себя тащился.

– Похвалитесь идеей очередного одурачивания населения?

– Недавно я придумал запустить виртуальную политическую партию вместо реальной, – подмигнул Куркин Вале.

– Как это? – опешила она.

– Люди в России не ощущают тела политики, образ жизни страны им навязывает телевизор. Потому бессмысленно содержать партийные филиалы на местах, снимать им помещения, делать регистрацию. – Он рассказывал голосом повара в кулинарной передаче. – Проще, например, нам с вами возглавить первую тройку партии. Для тройки не хватает одного игрока, я бы взял героя-военного или спортсмена. Вы – красота и честность, я – интеллект и образование, спортсмен или военный – сила и надёжность!

– Я бы не пошла в вашу виртуальную партию, – с отвращением ответила Валя.

– А мы бы хорошо заплатили! Или сторговались бы с другой «красотой и честностью»! – ехидно парировал Куркин. – И пошли бы по телеканалам, предлагая программу спасения страны. Вы бы говорили о народной душе, я о возрождении российской науки, спортсмен-военный – о мощи российской державы.

– И что дальше?

– Стали бы регистрироваться для выборов, нам бы отказали из-за отсутствия реальной партии. Мы бы заорали, что все куплены, а наша партия самая народная! Население ведь не слушает, что ему говорят, оно слушает, как ему говорят! – Самозаводясь, он размахивал руками и стрелял глазами. – Под скандал мы трое зарегистрировались бы по одномандатным округам и оглушительно победили, ведь мы – тройка обиженной партии! Есть только одна проблема – виртуальной партии в народной памяти хватает на три месяца, надо успеть уложиться.

– Гримёра в студию! – объявила Ада. – Оба блестите!

Прибежала гримерша, напудрила Валю большой кистью из коробки с рассыпной пудрой. Подошла к Куркину, начала пудрить, он неожиданно дёрнулся, выбил из её рук коробку с пудрой, и белое облако рухнуло на пол.

– Уборщицу в студию! – приказала Ада.

Огорчённая гримёрша сдувала с костюма Куркина белые пятна. Вбежала перепуганная уборщица с мокрой тряпкой на швабре. Начала развозить пудру полу. Растерялась, потому что к швабре и тряпке нужно было ведро воды, а сказать об этом стеснялась.

– Быстрей убирай! – заорала на неё вскочившая из-за мониторов Ада. – Спишь на ходу!

От этого у уборщицы затряслись руки. Валя представляла, какие копейки получает эта тётка, пристроившаяся в Останкино из-за крайней нужды. И громко заметила:

– Не ори, ты на работе, и она на работе!

В студии притихли.

– Эдак ты, Лебёдка, скоро в компартию вступишь, рабочий класс защищать, – разрядила Рудольф ситуацию шуткой, и все облегчённо засмеялись.

Уборщица наконец справилась с пудрой и убежала, не поднимая глаз.

– Говорят, вы изобрели письма в поддержку кандидата гомосексуалистами? – продолжила Валя.

– Придумали до меня, но я активно этим пользовался. В сельской местности помогает, но в городах люди поумней, – замялся Куркин.

– Какими ещё фокусами похвастаете?

– Есть приём царапать гвоздем на дешёвых машинах слова «Ура! Зюганов!», на дорогих, наоборот, – «Ура! Ельцин!».

– Что вы придумали к нынешним выборам? – Валя напряжённо соображала, зачем этого урода высадили в студию к выборам.

– Я разработал образ России, понимаемой как фольклорный тёмный лес, хозяин которого царь зверей – тотемный медведь. И Ельцин идеально вписывается в эту модель.

– Вы это всё серьезно? – развеселилась Валя.

– Смотрите, Ельцин – медведь, Зюганов – волк.

– Не похож! – покачала головой Валя.

– Старый толстый облысевший волк против медведя может только выть на луну. Лебедь – филин!

– Почему?

– Громко ухает, вращает глазами, но не опасен. Максимум поймает мышь. Остались Явлинский и Жириновский – заяц и лиса. Сперва создаем среду потребления. Вешаем на всех столбах: «Скоро вы узнаете, кто хозяин леса!» Потом круги по воде и ассоциативные ряды.

– Что это значит?

– Лепим из Ельцина медведя, закрепляем стереотип, чаще повторяем его фирменные «чтааа», «панимааашь». Делаем интервью на фоне медвежьей шкуры, выпускаем водку «Медведь». Покупаем право написать тексты про силу и справедливость медведя, раскрученные мелодии. – Он, раззадорившись, смахнул со лба волосы.

– «Шёл он, шёл к своей берлоге / По проселочной дороге / И, шагая через мост, / Наступил лисе на хвост…» – смешливо пропела Валя.

– Отличное предложение! Беру вас в команду! – оценил Куркин. – Идём дальше, молодёжь боится самостоятельности – поём им про опекающего медведя. Старики боятся беспорядка – поём про наводящего порядок медведя. Средний возраст хочет денег – поём про умного и прогрессивного медведя!

Пока он переводил дыхание, Катя организовала аплодисменты притихшей публики. Валя успела выхватить сбоку сияющее лицо Ады, значит, всё идёт правильно, но непонятно куда.

– Распихиваем медвежьи клипы по регионам! Электорату это ложится на ухо. Уважаемые в регионах люди, телеведущие, спортсмены, бизнесмены! – Он заводился, как шаман, голос становился громче и богаче. – И перед выборами снимаем главный ролик. Уважаемые люди собираются на Красной площади, слепим её на компьютере. Вы их видите, вы их узнаёте! Все они кричат: «Медведю – да!» Камера поднимается выше, и видно, за ними тысячи и тысячи людей! А за ними ветер теребит макушки елей и надувает российский флаг, как парус!

Последнее Куркин проорал так, словно включили стереоколонки, и зал сорвался в овацию.

– Но если заплатят больше, я точно так же сделаю «Волку – да!», «Зайцу – да!», «Лисе – да!», – спокойно напомнил Куркин.

– Чему были аплодисменты? Тому, что вас дурят? – обратилась Валя к студии.

– Это не столько одурачивание, сколько креатив за большие деньги. С отжатой пачки денег должен капать пот и несколько капель крови. Заметьте, несколько! – замахал руками Куркин. – Я не злодей, а волшебник, маг, фокусник, профессиональный покупатель… я умею всё покупать!

– И много вы заплатили за эту передачу? – разозлилась Валя.

– На месте возведения Останкинской башни закопали шляпу её архитектора Баталова. Он прошёл с ней по кругу, и все бросили туда мелочь. И потому наше телевидение не интересует ничего, кроме денег! – ядовито улыбнулся Куркин. – Но за вашу передачу я не платил ни копейки и удивлен, что меня позвали. Ведь вы сторонница Ельцина, а меня не взяли в его штаб. Потому что там работают кондовые консервативные политтехнологи…

Валя вконец запуталась, зачем его воткнули в передачу. И пока переводила дыхание, из заднего ряда выскочил усатый накачанный мужик и двинулся на Куркина с криками:

– Катáла! Я таких на зоне своими руками душил!

Куркин испуганно вжался в кресло, но к усатому уже бежали два охранника. Ада со странным выражением лица показала Вале руками знак из перекрещённых рук: «Срочно заканчивай!»

– Извините! В студии технические проблемы! – объявила Валя, тем более что не знала, что делать с Куркиным дальше.

Охранники тащили усатого, он орал и сопротивлялся, а в студию, пританцовывая, врывался ансамбль в стилистике «поющие трусы». А Катя повела Куркина в Адин кабинет.

Там Куркин сверкнул глазами:

– По-моему, блестяще!

– Голливуд отдыхает! – закивала Ада. – Лебёдка, у тебя рожа, будто съела дохлую кошку!

Валя ощутила такое отвращение и к ней, и к Куркину, что не ответила. Только вздрогнула, когда вошёл тот самый усатый мужик, которого тащили охранники, похохатывая, снял парик, отклеил усы и взял рюмку.

– Знаете, почему Горяев на вас не женится? – тихо спросил Куркин, подсев к Вале.

– Вы и в этом специалист? – брезгливо отодвинулась Валя.

– Потому что из вас ручной жены не получится, а у всех политиков жёны ручные. Их всех подбирал Берёза.

– Жён?

– Политиков. Он всегда говорит: «Придите ко мне в двенадцать. Ой, нет… лучше в три… Значит, жду к восьми…» Приходишь, а он: «В Париж лечу, по дороге и поговорим…» И если ты, что шенгена нет, что жене надо это объяснять, тебя уже вычеркнули. Вместо тебя полетит другой. В политике остались только те, кто сутками прыгает вокруг Берёзы. А кто бухал по баням с девками, вылетели из больших дел.

Но Валя слышала, как Горяев разговаривает с Берёзовским по сотовому и вовсе вокруг него не прыгает. А не женится на Вале по другим причинам.

Когда Куркин с «ассистентом» ушли, Валя спросила Катю:

– Знала, что из меня будут делать дуру?

– Сценарий Смитихин, а мордобой Куркин придумал и своего человека привёл, – ответила Катя. – Но Горяев в курсе.

Это было новым ударом, Валя представила, как Куркин пересказывает Горяеву: «И когда понимаю, что она на полном пределе, говорю, что я в команде против Ельцина, но, чтобы она не успела возразить, человек из зала работает драку!»

– Расслабься уже, сделай лицо попроще, – вмешалась Ада. – С меня, Лебёдка, взятки гладки. Ты спишь с большой политикой, а не я. И как бы не в передаче «Здоровье» работаешь, хотя они там за бабки такую промышленную смерть втюхивают, что мы на их фоне стерильные. Кстати, я твоей девчонке обещала и Швецию, и Данию. За мной должок.

– Этого в договоре нет, – отрезала Валя.

– Моё слово, Лебёдка, в огне не горит, в воде не всплывает. Ты шведскому директору канала так мозги прочистила, что он мне уже три факса прислал!

– И что?

– Приглашение на телефорум в Дании. От королевы с королём. Смотаешься?

– От королевы с королём? – не поверила своим ушам Валя. – А с Викой можно?

– Не, там представительский визит.

– Я по-английски ни бум-бум.

– Переводчик будет. Не бойся, туда весь мир съезжается, некоторые вообще вчера с дерева слезли. До дома доедешь, водиле загранпаспорт отдай, он тебе его потом с визой и остальной начинкой привезёт. И платьишки возьми попристойней.

Валя не успела толком понять про Данию, как позвонила Ленка. Та самая одноклассница, дочка мента дяди Коли. Продиктовала номер поезда, на котором утром приезжает её дочка.

Мать побежала ставить тесто на праздничный пирог, а Валя спросила:

– Куда мы её положим?

– Ваще не въезжаешь? – Вика покрутила пальцем у виска. – В больничку мы её положим!

– А Москву показать? Красную площадь, Третьяковскую галерею…

– У неё кровь, слюна, сопли и слёзы заразные! – завопила Вика. – Ты ж медицинский работник!

– Викусь, чего заблажила? – удивилась мать, вернувшись из кухни с руками по локоть в муке. – Какие ещё сопли?

– Бабуль, у неё хуже, чем СПИД! Всё, переселяюсь к герлам в общагу!

– Искать инфекционную больницу? – наморщила лоб Валя.

– В инфекционку наркота идёт бесперебойно. Мы с Когтем туда носили. Звони Горяичу, пусть её как випку кладут и базар фильтруют.

– Противно после Куркина, – вздохнула Валя.

– Заплатит за Куркина койко-местом. Там в инфекционке пиплы типа меня лежали, у них гепатит Б и С! А они с иглы слезть не заморачивались. – Вика потупилась. – Ща уже никого в живых нет…

Мать начала истово креститься руками в муке, подошла к Вике, прижалась к ней плечом, чтоб не замарать мукой, запричитала:

– Девчонка-то Ленкина за какие грехи наказана? Коля-покойник – святой человек! Мать у Ленки – золотая! Сама Ленка с гнильцой, смолоду спекулировала, а девчонку-то за что? Звони, доча, самому. Пирог ей в больницу дам да котлет накручу.

– Как вы с ней справитесь, если я в Данию? – перебила её Валя.

– В Данию? До морковкина заговенья решила кататься? – возмутилась мать.

– Спокуха, бабуль. Наркоманку в лечебку сунем, передачки я буду закидывать, – распорядилась Вика.

Валя вышла в материну комнату, набрала Горяева.

– Поздравляю с успешной передачей! – сказал он сдержанно. – Страна встала на уши.

– Ты меня подставил…

– Я ж говорил, ласточка моя, месяц назад, что мы его внешне убрали из штаба и утечку сделали в СМИ, что убрали. Память как у аквариумной рыбки, – поддел он. – Конечно, зачем такую мелочовку помнить между поездками по скандинавским странам?

– Уже и про Данию доложили? – разозлилась Валя.

– Доложили. Хочу перед этим послать тебя в маленький городок. Гонорар прежний. До Дании успеешь, сроки с Адой согласовали.

Стало ужасно противно, что Виктор согласовывает с Адой её поездки, но вдруг вспомнила, что точно, он же говорил про пиарщика. Но у неё в голове перепутались все эти кур-кины.

– Правда, говорил… Забыла. Да и путаю их всех! И себя путаю, живу двумя жизнями, с обеими не справляюсь. Съезжу в твой городок, только надо завтра девочку положить в больницу с гепатитом С!

– Вику???

– Дочку школьной подруги.

– Говори имя, фамилию. Утром тебе позвонят.

– Ни имени, ни фамилии не знаю. Даже не знаю, от кого она…

– Гепатитом С заражаются не от книжек, а от шприцов, – напомнил Горяев. – Кстати, у нас очередной сюрприз. Сигнал книги твоего муженька Лебедева с боевым названием «Здравствуй, любовь!».

– Про меня??? – аж вскрикнула Валя.

– Про тебя, чтоб было про меня. Уж на что моя жена тёртая, и то кардиолога вызывали.

– На какой помойке они раскопали Лебедева?

– Для выборов раскапывают даже могилы. Хорошо, Куркина вовремя сунули, чтоб хоть какой-то кредит доверия тебе надуть. Книжку с курьером пришлю. Днями она будет в продаже, в переходах метро уже продают по демпинговым ценам.

– А её никак нельзя… – Валя не знала, как правильно сформулировать.

– Если вякнем, тиражи вырастут до неба. Подумай, что прессе говорить. Целую, побежал. Про больницу завтра позвонят.

И положил трубку, не дожидаясь ответа и не предложив встретиться. Это и радовало, и огорчало.

Как каждой женщине, сидящей на развалинах любви, Вале хотелось, чтоб всё вернулось обратно. Чтобы он стал тем Горяевым, в которого влюбилась, словно сама могла вернуться в перепуганную молодуху, вызванную в министерство делать ему массаж.

– Положит её, – вышла Валя на кухню. – Ма, как девочку зовут?

– Ленкину? Нелька вроде. Или, кажись, Светка. Нет, Светка у Нюры. Не помню, доча. Она ж тебя узнает, телевизор, поди, смотрит!

– Лебедев книжку написал, – объявила Валя.

– Страна выучит твою половуху как жития святых! – захихикала Вика.

– Кирюшка на писателя выучился? А кто ещё про тебя напишет? – Мать стала загибать пальцы: – Юрик остался, Марк-женатик, Миша да Свенушка… Тоже на-пишут?

И Валя подумала, счастье, что никто не знает про художника-авангардиста Васю, этот увалень подписал бы своим именем всё, что скажут.

– Гепатитку поеду с тобой встречать, ты с наркушами не умеешь, – предупредила Вика.

– А кто тебя воспитал?

– Я ж из тебя верёвки вила! На шее сидела и копытами помахивала!

Когда полусонные Валя с Викой подошли к вагону поезда, дорогу перегородила высокая полноватая девушка в мешковатом платье с клеёнчатой челночной сумищей и испуганными детскими глазами:

– Тёть Валя, я – Оля.

– Здорово, чувиха, – распорядилась Вика. – Берём тачку, чешем в больницу. Въезжаешь?

Оля покорно кивнула. Она не вписывалась в ожидаемый образ девчонки, на которой пробу ставить негде, а выглядела несчастным перепуганным подростком.

По договоренности Горяева, ехали в такси на Соколиную Гору. Вика расспрашивала Олю, и та, не стесняясь, рассказывала:

– Дома жить – ржавчина… Брат всегда пьяный, мать орёт. Парень мой – тоже алкаш, бил сильно. Сотрясение мозга набил. Потом сказал, убью… Я и решила, досвидос! Прилепилась к взрослому бандиту, чтоб заступился. У бандита бильярдная. Мы с ним в квартире… В общем, в вашей квартире, тёть Валя. Открыл кейс, а там шприц. Умоляла меня не колоть, страшно. Он не бил, говорил, хорошо будет, спасибо скажешь! Уколол меня и себя, стало легко, как в детстве! Три ночи не спали, есть не хотелось, говорили, и ваще всякое… Потом уехал. А мне куда? Пошла к подруге, там у неё парень. К другой пошла, родители выгнали, мол, подстилка бандитская. В подвале торчки, я – к ним. Куда ещё? Говорят, бабки заноси. Домой зашла, материно кольцо стырила. И понеслось… Потом болеть стала животом, кости ломит, понос, рвота… Вся пожелтела. Торчки говорят, если пожелтела и отпустило, желтуха обычная. Если хуже – в больницу. Врач кровь взял, говорит, всё – облом.

– Ты, коза, вперёд-то смотрела? О жизни думала? – взорвалась Вика.

– Вика, прекрати, – осадила Валя.

– Хоть знаешь, что после герыча не рожают? – продолжала Вика тоном классной руководительницы. – Это тебе не винт!

– Куда мне рожать? – удивилась Оля. – Жить негде. Вылечусь, на стройку пойду. Тряпки возить, как мамаша, не умею.

– На стройку с твоей печенью? И смотри у меня, если в больнице дозу найдёшь! – погрозила Вика.

– Как найду? Кроме вас, никого и не знаю!

– Это для вашего брата, нарка, не проблема, – покачала головой Вика.

Больница на Соколиной горе была страшная, ободранная. Перед Валей расшаркались, Олю ждала отдельная палата на шесть пустых кроватей, а стекло в коридор затянули простынями.

Переодевшись в халатик серого цвета, Оля и сама стала похожа на крупную испуганную мышь. Зашёл молодой врач, велел Вале с Викой ни до чего не дотрагиваться, раздражённо добавил:

– Сделали что могли. Туалет общий.

– Спасибо большое! – кивнула Валя.

– Понимаю, вы звезда… Но меня главврач вызвал, велел, чтоб каждые два часа вам звонил, отчитывался. А на мне ещё сто таких, как ваша!

– Извините, – стала оправдываться Валя. – Можно, буду звонить раз в день?

– Это лучше, – кивнул он. – Вы вроде из медиков?

– Медучилище.

– Анализы привезли?

– Вот бумажки. – Оля достала бланки анализов.

Когда врач ушёл, Вика вывернула содержимое Олиной челночной сумки и поделила на две кучки. В правой оказались мыло, шампунь, зубная щетка, паста, прокладки, туалетная бумага, бельё, расчёска, общая тетрадь и четыре банки сгущёнки.

В левой – одежда, кошелёк, жалкая косметичка и два батона сухой колбасы. Правую Вика уложила в тумбочку, левую сгребла в сумку и придвинула себе.

– Мамаша сказала, с голоду тут помру, – умоляюще глянула на Вику Оля.

– Копчёную колбасу нельзя. Вот пакет с едой по диете. Буду тебе такую носить, – хмуро ответила та.

Когда уходили, окликнул врач:

– Запущенная очень… Чем лечили?

– Я её утром впервые увидела, – пожала плечами Валя. – Дочка одноклассницы из провинции.

– Ничто человеческое вам не чуждо? – усмехнулся врач.

– А думали, я Баба-яга?

– Жена от вас млеет, книжку вашего мужа-артиста купила…

– Не в курсе, сколько за вранье в таких книжках платят? – грубо спросила его Вика. – Вы нам девочку не проглядите! По полной программе с вас спросим!

– Спрашивайте, как я, олух царя небесного, за две копейки вкалываю! – возмутился он. – То ли ребёнку домой заразу притащу, то ли нарк ножом пырнёт за то, что курьера с дозой не пускаю! Вам никто спрашивать не запретит, потому что вы на ероплане, а я – в помойной яме.

– Что нужно для лечения? Дайте список, – попросила Валя.

– Да всё нужно! Начиная с постельного белья. Вашей новое постелили, другие на рвани лежат…

Шли от больницы вдоль большого шоссе. Валя видела, насколько для Вики болезненно общение с Олей.

– Уеду, кто будет врачу звонить?!

– Прям без тебя планете трындец? С врачом мой кент Мамочкин перетрёт, у него ВГИК – второе высшее, по первому – терапевт.

Вале стало обидно от того, как просто всё устраивается без неё, но виду не показала:

– Вернусь из Дании, внесём аванс за квартиру. Почему же Ада ещё и на Данию расщедрилась?

– Любая уважухистая контора держит представительского чела, чтоб шастал на свадьбы и похороны вместо первого лица.

– Мне бы твои мозги, – засмеялась Валя.

– При твоей фактуре ещё и мозги? Боливар не вынесет двоих!

– Виктор гонит перед Данией в провинцию, – вспомнила Валя. – А как же проголосовать?

– Мы с Горяичем тебя посчитаем, – пошутила Вика. – К приезду этой овцы книгу про наркоту листала. Пишут, от роли в семье зависят шансы стать нарком. На обезьянах экспериментировали – у подчинённых обезьян выше предрасположенность к герычу.

– Обезьян кололи героином? – не поверила Валя.

– У них на могилах выбито «отдали жизнь науке». И ещё въехала, хватит стоять на полупальцах, – твёрдо сказала Вика. – Буду пилить мамкину хату!

Валя даже остановилась от неожиданности:

– Что это вдруг?

– В книжке написано, типа это важное звено восстановления самооценки!

– Хочешь от нас уйти? – испугалась Валя.

– Не уйти, а получить своё жильё. Выросла я! Взрослая стала! На наркушу посмотрела – как свою школьную форму примерила! Говорю ж, ты ничё вокруг себя не замечаешь! – Вика заорала так, что прохожие стали оглядываться. – Ещё в книжке про то, что самооценка нарка складывается из суммы баллов, набранной в «глазах» родителей. А вы с бабкой на меня таааааааак смотрели! Как я маленькой на торт смотрела, когда мне его из-за диатеза не давали.

– Ты и была для нас тортом. И всегда им будешь…

Поезд в городок, куда Валю командировал Горяев, отходил ночью. Слава привёз к вагону билет и букет роз, но забыл книгу Лебедева.

– Не говорите ему, что забыл, – попросил он. – Злой сейчас, уволит под горячую руку.

– А цветы зачем?

– Сказал, купи! Денег дал! – отчитался Слава. – Я чек взял, чтоб не думали.

– Отнесите жене. Куда я с букетом попрусь?

– Она сроду таких цветов не видывала. Решит, что налево сходил.

– Скажите, от меня. Как он?

– Я уже падаю, а он вовсе не спит.

СВ оказался пустым, Горяев проплатил два билета. Какой-то пьяный затеял возню в коридоре, но проводник заорал на него:

– У меня такая пассажирка, что ща тебя посреди поля ссажу!

И стало тихо.

Утром в городке хлестал дождь. На платформе стояли пять человек. Три женщины, два мужчины в костюмах по моде советской номенклатуры. Самый высокий, оказавшийся охранником одного из четверых, держал над Валей зонтик.

Гостиница была бывшая «обкомовская», но с евроремонтом и кучей иностранных телеканалов. У лифта белела приклеенная скотчем бумажка «Ни б. 3 чел.».

Встречавшие пригласили Валю завтракать в отдельный зал гостиничного ресторана, где ожидало ещё двенадцать человек. Дяденьки и тётеньки по очереди трясли ей руку и юркали за стол.

Табличек с фамилией у тарелок не было, но казалось, за каждым давно и прочно закреплено своё кресло. Валино место было во главе. Стол ломился от деликатесов, девушки в белых халатах и накрахмаленных колпаках выносили три перемены горячего.

– За встречу с дорогой гостьей! – воскликнул самый важный из присутствующих, в его руках виртуозно открылась и потекла по рюмкам местная водка.

– Пробуйте, пробуйте водочку! На нашей ключевой водице! – загомонили тётки, хотя на часах было восемь утра.

– Не завтракаю так рано, – наотрез отказалась Валя.

– Завтрак по протоколу! Повара старались! Поросёночка попробуйте! Вот этот бочок гуще зажарен! – гудели тётки, опрокидывая в себя водку и закуску.

Валя попросила чай, но к нему принесли блинов с двумя видами икры и подвезли столик, заставленный сладостями.

– У нас такой нищий регион, уж и не знаем, как проголосуют, – шепнула Вале соседка по столу, фаршируя себя поросёнком. – Завод встал. Вовсю тужимся, пыжимся. Конечно, административный ресурс подтянем, но народ недоволен, работать не хочет.

– А есть где работать? – Вале отчаянно хотелось надеть ей на голову блюдо с поросёнком.

– По сусекам поскрести, найдёшь, – откликнулся сосед с другой стороны. – Да вы закусывайте, закусывайте!

И Валя подумала, что в её нищем родном городишке в администрации засела такая же сволота. Порешить бы их всех одной гранатой, на это и жизни не жалко.

Выпив безумное количество водки, они почему-то не попадали под стол – комсомольская закалка, – а потащили Валю на экскурсию по городу в подогнанном «икарусе».

К «икарусу» подъехал на «мерседесе» мэр и плюхнулся рядом с Валей на сиденье. Во время экскурсии он хамовато перебивал экскурсоводшу, и та робко поправляла, когда он пытался рассказать историю города, не зная названий даже основных улиц.

– Меня три года как из Сибири прислали, никак не обвыкнусь, – пояснил мэр.

Город состоял из полуразрушенных купеческих особнячков. Во многих жили люди. Мостовые были разбиты, с домов сыпалась штукатурка, сияли разномастные окна, торчали жуткие фонари, пестрели косые заборы.

Посреди поездки остановились в некоем учреждении. Там снова столы, накрытые по схеме завтрака. После «второго завтрака» отвезли на встречу со студентами.

В уникальном здании бывшей гимназии только что не обваливались кружевные чугунные лестницы. Студенты, не выезжавшие из родного города и изучившие мир с помощью телевизора, сидели вперемежку с преподавателями.

Два пожилых мужчины с разных сторон аудитории показались Вале городскими сумасшедшими. В финале выяснилось, что оба они профессора. Почётное место занял мэр.

– Реформы остановили сползание страны в пропасть, – отвечала Валя честными штампами. – К тысяча девятьсот девяносто первому году экономика развалилась, вспомните пустые полки магазинов. Вспомните, что рубль ничего не стоил и обмен превращался в натуральный…

– У нас и сейчас одна валюта – бутылка водки! – выкрикнул студент сзади, и на него осуждающе шикнули.

– А вы живых олигархов видели? – спросила девушка с конопушками.

– Видела на мероприятиях.

– А зачем их Ельцин сделал?

Несколько лет назад Валя и сама так спрашивала, но теперь в голове прибавилось:

– Олигархов сделал не Ельцин, а Лигачёв. Он курировал центры научно-технического творчества молодёжи и только им дал право обналичивать деньги. Отсюда первые крупные состояния.

– А вас там почему не было? – выкрикнул один из «городских сумасшедших», оказавшихся профессорами.

– Я тогда стояла у массажного стола, чтоб заработать на квартиру в Москве.

– А где вы со своим мужем Горяевым познакомились? – с нажимом продолжил он.

– У меня было два мужа – Соломкин и Лебедев, остальное придумали журналисты, – сдержанно ответила Валя.

– А почему лица кавказской национальности захватили все рынки? – встал с места бритый наголо парень в чёрной рубашке с подбитым глазом.

– И наших женщин имеют! – присоединился к нему длинноволосый прыщавый юноша с тоненькой шейкой, белеющей из воротника такой же чёрной рубашки.

– А с чего вы взяли, что выбравшие их женщины ваши? – пыталась объяснить Валя. – Станьте привлекательней, и женщины выберут вас.

– Лощинкин, чё сказать хотел? – обернулась на прыщавого, видимо, первая красавица курса, выбеленная перекисью водорода. – Или просто кастрюлькой брякнул?

– А почему вы не уехали за границу? – спросила востроглазая девушка.

– Я была в Финляндии и Швеции. Они считаются одними из самых благополучных стран, но мне там не понравилось, – коротко ответила Валя.

– А что вы там делали? Мужа искали? – дёрнула плечом девушка.

– В Хельсинки живёт подруга и болеет от ностальгии. А в Швеции представляла наш телеканал, но ни я им не была интересна, ни они мне, – призналась Валя.

– Правда, что в Москве у всех пейджеры? – спросил длинноволосый блондин.

– Не у всех. Пишут, их на всю страну двести пятьдесят тысяч. У нас в семье ни одного пейджера, только у меня сотовый.

– Скажите, – смущённо обратилась страшненькая девочка, – а как удачно выйти замуж?

– Не знаю, – пожала плечами Валя. – У меня пока не получилось!

И всем стало неловко в повисшей паузе. На втором ряду встал мужчина в очках и с бородкой:

– Как вы сделали телекарьеру, не имея высшего образования?

– Сама не знаю. В Москву приехала несчастной испуганной дурой, встретила людей, которые меня вылепили. Стольким им обязана, что до конца жизни отдавать и отдавать…

Когда встреча закончилась, мэр повёз Валю на обед и, приобняв, спросил:

– Кто вам текстовки пишет? Мне б такого!

– Какие текстовки?

– Про обязана, про отдавать… Понимаю, работать надо по-новому, люмпенизация в крае страшная, а текстовки писать некому.

Валя отодвинулась от него с отвращением.

Обед в местном ресторане протекал как первый и второй завтраки. Мэр сел возле Вали и вполголоса предложил купить разоряющийся ликёро-водочный завод, а она не знала, что отвечают в таких случаях.

– Может, не вам, а кому из друзей? – уговаривал мэр. – Надо, чтоб был свой человечек, а уж мы сделаем зелёную улицу в голубых погонах.

Валя вернулась в гостиницу и, услышав слово «ужин», означавший ту же компанию с ящиками водки, попросила не трогать её до утра. Вспомнила, как Вика поучала:

– Весь кайф пиплам обламываешь, они же звезду ждали. Надо говорить: «Всех в сад! Этого не обсуждалось! Обеспечьте охрану, чтоб я не видела ни души!» Настоящая звездень должна выделываться, а ты, терпила, – лишаешь людей праздника!

Ночной город в окне выглядел недружелюбно. Валя спустилась в ресторан. Администраторша повела её в общий зал, за руку с администраторшей шла её маленькая дочка, волоча по полу куклу.

В раскрашенном синими и золотыми полосами зале не работал кондиционер, было накурено до тумана, а густо татуированный мужик в майке хрипло пел в микрофон:

– Благословляю музыкантов и воров, у них судьба всегда ходить по краю!

– Лучше мне в номер какой-нибудь бутерброд, – попросила Валя.

– Сей момент принесут!

И через десять минут в дверь постучали три официанта. С бутербродами всех мастей, с рюмками и несколькими бутылками, с расписным самоваром и столиком со сладостями.

Утром от завтрака отказалась, повезли к местным кружевницам. В зале, обшитом туалетным кафелем, сидели девушки и, постукивая деревянными коклюшками, плели невозможную красоту. Валя знала слово «коклюшки» из-за бабушкиной поговорки: «Языком плетёт, что коклюшками», – но видела их впервые.

Коклюшечницы трудились, не поднимая глаз.

– Узелки да петли считают, отвлекутся, нити попутают, ничего не заработают, – объяснила сопровождающая. – А они семьи кормят.

Потом повезли на выступление в зале с колоннами. Разношёрстная публика задавала вопросы о политике, московских ценах и Валиной личной жизни. Вслед за этим было интервью главному местному телеканалу и обед.

Моросило. На поезд провожали десять человек. Самый длинный снова держал над ней зонт. Совали в подарок сувениры и местную водку. Валя отнекивалась изо всех сил, в ответ пытались целоваться, приговаривая:

– Вы уж про нас всю правду расскажите!

Поезд тронулся, тут в дверь купе забарабанили кулаком. Валя приоткрыла, перед ней стояли два огромных, вусмерть пьяных мужика.

– В чём дело? – спросила она милицейским голосом.

– Здрасте, Валечка! – игриво заорал один из них. – Я местный депутат, а это генерал Лёнькин. Мы в гости с сюрпризиком!

Сюрпризиком была початая бутыль коньяка и мятая шоколадка, которую он тискал в лапищах.

– Извините, я устала!

– Мы на секундочку с Лёнькиным! Что ж не предупредили о приезде? Мы б с почётом, с мигалочками!

Валя грудью стояла на страже купе, а депутат пытался протискиваться внутрь.

– Неужто не выпьем с героем? Лёнькин, ты на какой войне лампасы получил?

– Я это… – икал Ленькин. – Какая женщина!

– Королевишна! – возвёл к небу глаза местный депутат. – Горяев – орёл!

И Валя психанула в ответ так, что вышвырнула депутата из щёлочки, которую всё-таки сумел занять в её купе, и захлопнула дверь. Депутат шмякнулся об окно, выронил бутылку и завопил под дверью:

– О… а, чёртова кукла?! Лёнькин, смотри бутылку! Целая?

Дома Валю встречали сосредоточенная Вика, озабоченная Олиным питанием мать, вымытый Шарик и тоненькая книжонка Кирилла. Половину содержания составляли его и Валины фотки, взятые из прессы.

– Всю-то совесть Кирюшка пропил, – покачала головой мать. – Врёт как сивый мерин.

Валя улеглась с дороги в ванну, начала читать. Повествование начиналось с истории про комсомольца, спортсмена, красавца. Как пел и плясал в юношеской самодеятельности, как приехал в Москву поступать в театральное.

Как снялся в первом эпизоде, потом во втором. Как стал звездой – несколько раз в детских сказках порубил картонным мечом дракона. Как встретил Валю.

И с этого места безбожно врал, что влюбился с первого взгляда. Искал, преследовал, убедил бросить Лошадина и пойти за него. Что этим оба обрушили свою кинокарьеру, поскольку фильм, от которого они отказались, якобы стал хитом сезона.

О том, что Лебедев женился не столько на Вале, сколько на московской прописке, ни слова. Как и про развод с Юриком, суды и скандалы. Как и про то, что на свадьбу Валя упросила Леночку вынести из дома Соломкиных свадебное платье, в котором выходила за Юрика.

И что долги за свадьбу в Доме кино отрабатывала, сверхурочно стоя за массажным столом. Зато в список гостей Лебедева попали те, кто стал знаменитым, но не был на свадьбе, и не попали те, кто не стал знаменитым, но был среди гостей.

Про свадебную драку в ресторане Дома кино наврал, что бил артиста, оскорбившего Валю. Крохотная комнатка, заваленная пустыми бутылками, куда привёл молодую жену, описывалась как уютная квартира в престижном районе.

Убогие съёмки фильма «Лесной богатырь» выглядели Голливудом. Врал, что потребовал снять Валю в эпизоде, где набирает воду в колодце, иначе бы отказался от главной роли. Про то, как запил на съёмках, тоже ни слова.

Опустил и роковую сцену, когда пьяно отстаивал право быть отцом: «Моего сына хочешь убить, сука? Забыла, как я тебя с панели подобрал?! Забыла, что на тебе, шлюхе, женился?!» И швырнул Валю так, что потемнело в глазах.

Слава богу, был не в курсе, что аборт и повторную чистку Вале делали практически без обезболивания и она орала, как насквозь простреленный зверь. Что, получив телеграмму о смерти бабушки Поли и узнав, что детей у неё больше не будет, пыталась в больнице порезать вены.

И тут она чуть не выпрыгнула из ванны как ошпаренная – Кирилл писал, что Валя сделала аборт, потому что была беременна не от него, а от депутата Горяева из ельцинского окружения! Показалось, что спит или бредит. Она же познакомилась с Горяевым через столько лет…

Впрочем, кого это интересует перед выборами? И дальше врал, что Горяев снимал ей жильё, устраивал на работу, проплачивал учёбу на экстрасенса, купил квартиру, дом и передачу «Берёзовая роща».

– Парашник твой Лебедев, – заметила Вика. – Не зря от него аборт сделала!

– Давай не про это, – взмолилась Валя. – Скажи, как Оля?

– Всё тип-топ. У меня там всё схвачено.

– Мамочкин контролирует? – одобрительно улыбнулась Валя в надежде хоть что-то услышать про Викину личную жизнь.

– Мамочкин… – ответила та и поменяла тему.

Нельзя было просчитать, как книга Лебедева сработает в избирательной кампании, но по Вале, несмотря на появившийся иммунитет, она проехала танком. Горяев это понимал, выкроил время и пригласил поужинать.

Она кое-как оделась, словно не к любовнику, а к другу за утешением. Горяев и сам выглядел измученным, похудевшим, постаревшим. Грубовато обнял её в машине, прижал к себе, скомандовал:

– Слава, в «Тамерлан»! Покажу тебе модное местечко.

– Зачем послал меня в такой отстойник?

– Ты для них всё равно что я б приехал. Практически мой наместник. Государево око! Сэкономила поездкой немного моих сил и набрала голосов.

– Начальство весь рабочий день пьёт, жрёт деликатесы и жалуется на бедность региона. С завтрака – водку стаканами! Водочный завод мне предлагали купить!

– В красном поясе все такие. Ясин придумал понятие «коэффициент прибедняемости». В красном поясе, ласточка моя, этот коэффициент особенно высок. Сама видишь, бьёмся из последних сил.

– Какие новости?

– Гарант то с Женей Осиным потвистует, а то вытащат историю, как Костикова сбросили с парохода современности. А электорат такие вещи не заводят.

– С какого ещё парохода?

– Плыли в девяносто четвёртом по Енисею, Костиков нажрался, полез к Гаранту с прибаутками. Тот его послал, Костиков не отлипает. Шеф пошутил, чтоб бросили в реку. Так кретины Барсуков, Бородин и Шевченко приняли за чистую монету, швырнули бедолагу в енисейские воды, а потом на охрану свалили.

– Стой рядом, ты б тоже кинул? – с неприязнью спросила Валя.

– Я, ласточка моя, потому рядом не стою и без вызова не хожу. Ты на кремлёвских приёмах не была, там, когда официальная часть закончена, сметают стены, столы и колонны, чтоб припасть к президентскому ботинку. Это ведь целая наука – работать при власти и сохранить себя.

Стало неудобно, что упрекнула его в лизоблюдстве.

Они въехали на Пречистенку, и у Вали заколотилось сердце – машина остановилась и показался кусок дома, куда она должна занести аванс за квартиру.

Подумала, это знак. Но промолчала.

Как говорила бабушка: «Подальше положишь, поближе возьмёшь». Для Вали были слишком унизительны слова Виктора, что до конца выборов не одолжит денег на квартиру.

С таким же унижением столкнулась, когда Горяев выбивал из Ады долг, послав рэкетира в генеральских погонах. А когда признался в сексе с женой, который «про другое», чем с Валей, захлебнулась от унижения. И не понимала, как продолжать отношения.

В странном ресторане «Тамерлан» посреди зала медленно вращался огромный раскалённый круг из металлических клиньев. И официанты в расшитых монгольских костюмах деревянными палками помешивали на нём еду.

Пахло так, что вегетарианец навсегда пожалел бы о своём выборе. С боков движущегося круга в контейнерах находились почищенные и порезанные куски всего, что росло и водилось как в России, так и за её ближними пределами.

Гость набирал в тарелки мяса, рыбы, овощей и фруктов, а официант, помешивая, жарил эти сложносочиненные составы. Ресторан был полупустой, цены в «условных единицах». Сколько стоила условная единица, как всегда, зависело от совести владельца ресторана.

К их столику бросился администратор.

– В Монголии готовят на такой штуке? – показала Валя на раскалённый круг.

– В походах Тамерлана женщины разводили огонь под щитами воинов и готовили, смешивая всё, что осталось в обозе, – произнёс администратор поставленным голосом. – Рекомендую фирменное блюдо «Шанага Тамерлан». В него могут войти тринадцать видов мяса, пятнадцать видов овощей, пять видов масла и двадцать видов специй.

– Годится, – кивнул Горяев. – И на десерт то, что моя внучка любит.

– Малахай, – подсказал администратор. – Паровое яблоко со взбитыми сливками, к нему блинчики и финики с орехом, заправленные кокосовым сиропом.

– Талантливые ребята, но прогорят, – поделился Горяев с Валей. – Ресторанную культуру прививают с младенчества. Со временем всему научимся, главное, чтобы сейчас вся эта громада не покатилась назад.

– Тебя ничего, кроме этого, не волнует? – упрекнула Валя.

– Врать не буду, ничего! Думаешь, голубиная любовь у нас закончилась? Просто перерыв на выборы. Наши жёны – пушки заряжёны.

– Никак не приду в себя после книжки Лебедева. Кажется, что ты во всём виноват.

– Осталась бы массажисткой, его б не достали. С годами романами с тобой, ласточка моя, будут хвастать совсем не те, романами с которыми хвастаешь ты. Пойдём «Шанага Тамерлан» по плошкам накладывать.

Провожая Валю в аэропорт, Вика убеждала:

– Хоть после лебедевской книжонки не экономь на отрыве! И когда журналюги опять начнут тереть про русскую проституцию, спроси, за что они каждый год забивают дельфинов.

– Как забивают? – не поняла Валя.

– Чтоб жрать. Там море от крови красное, нам кино про это крутили.

Валя не поверила.

В зоне отлёта сотрудница аэропорта предупредила:

– Вы летите первым классом!

Валя занервничала, она не понимала в билетах и жалела деньги на доплату.

– Это подарок! – засияла девушка. – Мы вас очень любим!

Самолёт «SAS» казался после Швеции родственником. Валиным соседом был белокурый датчанин. Глаза у него были стеклянные, без единой эмоции. А в соседнем ряду сидела бойкая русская женщина, улыбающаяся Вале.

– Пересаживайтесь ко мне, – предложила Валя, рассчитывая расспросить её о Дании. – Попрошу его поменяться.

– Вы не знаете этих уродов, – покачала головой женщина. – Ни за что не поднимут задницу.

Валя знаками попросила датчанина поменяться с женщиной. Тот, не изменившись в лице, сказал по-английски что-то, означающее отказ.

– Наелась этого по самые помидоры. – Женщина отстегнула ремень и встала с кресла. – Но я скорее выкину его из самолёта, чем не просижу это время с вами!

И она заверещала по-английски на таких пронзительных тонах, что сбежавшиеся датские стюардессы начали умолять и умолили соотечественника уступить место.

– Удивляюсь, как они друг другу детей делают. В прошлый раз подлетели, один чемодан сверху снимал, уронил другому на башку. Этот не заорал, тот не извинился. Мало у них энергии, чтоб на такое тратиться, – начала монолог женщина, пересев. – Я вас обожаю! Ваш Лебедев – скотина!

– Там ни слова правды, – поморщилась Валя.

– Мы с подругами поняли – ничего не сходится! Зачем было делать аборт от Горяева, чтоб потом родить от него дочку?

– У меня нет детей. Вика – дочь моего бывшего мужа, – остановила её Валя. – Нет ли других тем?

– Конечно, есть. Я – хозяйка ресторана. Про политику знаю всё. Открыла, дура, в ресторане клуб для политиков. Скидку им сделала на сорок процентов. Пришли два депутата и час убеждали официанта сложить их скидки и сделать общую в восемьдесят! Грозить стали, мандатами махать! Потом попросили клубный день. Расписала в меню, что под бутылку водки ставлю стол русских закусок. Вечер просидели, заказали на двадцать человек бутылку водки, смели всю закусь. Моя охрана сказала, каждые двадцать минут водителей в магазин за водкой посылали и те в туалете им водку передавали! Представляете? Пресс-конференцию у меня оплатили, пришли журналисты ведущих изданий. Двадцать чашек после пресс-конференции как корова языком слизала!

– Чашек? – не поверила Валя своим ушам.

– Я, дура, сделала кофейные чашки с надписью «Большая политика»!

Потом была её длинная исповедь о жизни деловой женщины, о мужьях-альфонсах, больных родителях и заброшенных детях. Так что узнать о Дании времени не оста-лось.

Из самолёта попали в большой тихий аэровокзал. Валя шла за соседкой, как цыпленок за курицей, не понимая ни одной надписи. Соседка запихнула ей в карман визитку и сдала с рук на руки встречающему блондину с табличкой.

Блондин, на лице которого совсем ничего не было написано, словно рисовали, но не дорисовали, провёз Валю через красивый город, отворил стеклянную дверь шикарного отеля, втащил чемодан и испарился.

Копенгаген был третьим иностранным городом, который Валя видела в своей жизни. Напоминал Стокгольм, тоже стоял у воды, но казался менее тесным и более проветренным. Пока ехала, заметила огромное количество игрушечных домов без занавесок на окнах.

В Стокгольме их было меньше. Переводчица Эльза объясняла, что в XVII веке шведам запретили занавески, чтоб королевская стража, заглядывая в окна, следила, что люди живут по средствам. Закон давно отменили, но люди по-прежнему готовы жить на виду.

«Русские бы так не смогли, – подумала тогда Валя. – У нас с занавесочек начинается уют. Да и пойди обойди окна Рассеюшки, стражи не хватит. Но с другой стороны, в комнате моего детства за роскошно расшитыми матерью занавесками ежедневно творилось насилие. Может, кто заглянул бы и остановил его?»

В отель Валя заселялась либо с Горяевым, либо с Викой, либо в лучах своей известности. А тут приземистая азиатка с бульдожьим лицом потребовала на ресепшен кредитную карточку.

Валя жестами показала, что у неё нет кредитной карточки. Азиатка уставилась во все глаза, полистала паспорт и презрительно прокомментировала:

– Раша!

Если б Валя говорила по-английски, высказала бы в ответ всё, что думает. Так что вложила это во взгляд.

Азиатка стушевалась, подала магнитную карту от номера и бумажки на иностранном языке. И Валя осталась посреди фойе, не понимая, куда дальше.

Сделала вид, что изучает местность. Обошла стеклянные витрины с ювелиркой, киоск с сувенирами. Обнаружила лифт, возле которого стоял крепкий парень в джинсах и тенниске, похожий на мексиканца из сериала, которые так любит мать.

Валя умоляюще глянула на него и протянула магнитную карточку и бумажки. Парень кивнул. На лице у него тоже не было ничего написано, но это было совсем иное «ничего не написано», чем у вёзшего на машине датчанина.

Вошли в лифт, парень нажал нужную кнопку, довёл до номера, открыл дверь магнитной карточкой и ушёл. В большом номере, полутёмном от деревьев за панорамным окном, категорически не зажигался свет.

Валя разобрала вещи, легла поверх покрывала на постель и стала смотреть в окно. По водной глади скользили белоснежные лебеди, за ними сияли бирюзово-зелёные башни и черепичные крыши.

Через полчаса зазвонил телефон, мужской голос с приятным акцентом сообщил, что это переводчик Кристиан. Он ждёт в нижнем фойе, дресс-код сегодня вечерний, и всё пойдёт по программе, которая у Вали на столике. Программа, естественно, была на английском.

Валя надела красивое чёрное платье с полуголой спиной, которое подарила Соня в комплекте с маленькой концертной сумочкой. А сверху кораллы, подаренные Горяевым. Брызнула духами, подкрасила губы и бросилась к лифту.

Кнопки первого этажа не было. Нажала на второй, но не увидела лестницы вниз, а площадка перед лифтом переходила в офис. Снова вызвала лифт, нажала на третий этаж, оказалась перед распахнутыми дверями фитнес-центра.

Оттуда вышли четверо мужчин в шортах и майках с полотенцами на плечах. «Решили, что я русская проститутка, попёршаяся в вечернем клеить мужиков в баню», – подумала она, краснея.

Четверо вошли в лифт, и один из них нажал на кнопку с буквой L. Валя оторопела. Почему L? Кто до этого додумался? Как иностранец может догадаться, что это у них означает первый этаж?

Кристиан ждал у входа в ресторан, он оказался высоким, светловолосым, породистым, примерно пятидесятилетним мужчиной в смокинге. С бейджем, на котором виднелась эмблема телефорума. Такой же бейдж протянул Вале, посоветовав надеть на шею, чтоб не потерять.

– Я впервые за границей одна и не знаю английского, – призналась она.

– Дания очень добрая страна, – успокоил Кристиан, усадив Валю за столик ресторана. – Сейчас расскажу вам о национальной кухне. Есть шутка, что кухня Дании для пастухов и мы едим бутерброды, как пастухи.

Он принёс с фуршетного стола салат из морепродуктов, жаренный в сахаре картофель, тушёную красную капусту и солёную курицу с ананасом.

Салат Валя отодвинула, остальное было не очень вкусно, но терпимо. Кристиан прекрасно говорил по-русски и ел только жаренный в сахаре картофель и тушёную красную капусту.

Он предложил попробовать датскую водку – аквавит, переводимую как «живая вода», объяснив, что по-русски это называлось бы «самогон». Валя отказалась.

– Я веган, – добавил Кристиан.

– Что это?

– Не ем живое: мясо, рыб, яйца, молоко, мёд.

– Знаю про такого человека в России, только он пьёт молоко и ест мёд. – Валя говорила про Олега Вите со слов Юлии Измайловны и Вики.

– Он не веган, он – вегетарианец. Мёд делают пчёлы, это их труд, это их продукт, – говорил Кристиан мягко, но чуточку свысока. – Я объяснял это в России.

– Вы были в России? – обрадовалась Валя.

– Сделал тур в Санкт-Петербург, в Байкал, в Ясную поляну. Я фан Льва Толстого. Он сделал идею вегетарианства, он писал: «Делать насилие – природе преступление».

Валя чуть не подавилась солёной курицей, с которой стеснительно стряхивала ананас:

– Вы стали этим… под влиянием Толстого?

– Веганом. Я был молодой, мы сделали с другом тур в Хорсенс. Там бойня животных. Самая большая для Европы. Туда делают тур и смотрят: свиньи приехали, их убили, сделали кусками, положили в коробки. Я видел это и потом не мог есть убитую еду, – сказал он почти горестно. – Туры в Хорсенс делают для школ! Дети видят, как еду убивают!

– У нас раньше были такие проблемы с едой, что не до вегетарианства, – оправдалась Валя за поедание своей солёной курицы.

– В мире есть голод. Но веганом можно стать, если тебе так скажет твоё сердце.

Они сели в машину с молчаливым блондином, что вёз из аэропорта.

– В чём моя роль на телефоруме? – спросила Валя.

– Надо делать, как написали в программе, и надо вставать, когда идёт королева. Надо не потерять бейдж. Бейдж открывает нам двери, – объяснил Кристиан.

В памяти вспыхнули Викины слова, Валя спросила:

– Правда, что датчане каждый год убивают дельфинов?

– Убивают на Фарерских островах. Они всегда ели дельфинов и китов. Потом стали есть овец, но дельфинов тоже едят. Это плохо. Дельфин живой, как свинья, собака, лошадь…

И Валя не знала, что ответить.

Доехали до прекрасного здания Королевского театра. Вдоль ковровой дорожки, вытянувшейся на тротуаре, стояли металлические загородки. Они сдерживали радостных людей с датскими флажками, перечёркивающими красное поле белым крестом.

Увидев бейджи, полицейские пропустили Валю с Кристианом, она сообразила, что это – «звёздная дорожка», как на кинофестивалях, и от страха схватила Кристиана под руку.

Люди в мундирах и вечерних платьях, стоя на лестнице театра, улыбались и пожимали ей и Кристиану руку. Фойе было набито разряженными женщинами и мужчинами в смокингах.

Все приехали из разных стран и переглядывались, чокаясь подносимым официантами шампанским. Выглядело это как парад брендов одежды и война дорогих парфюмов, казалось, сейчас заиграет оркестр и начнется бал.

Кристиан повёл Валю в зал, обитый малиновым бархатом в тон занавесу. Над ложей, находившейся вверху слева, сияла корона. Публика рассаживалась, гомонила, показывала пальцами на эту ложу.

Вскоре туда вошли пожилая дама с очень прямой спиной и совсем обычный мужчина, зал вскочил и стал безумно аплодировать. Дама и мужчина кивнули и сели.

– Маргрете Вторая правит Данией с тысяча девятьсот семьдесят второго года. Король – француз, но королева – наша любовь! – шёпотом пояснил Кристиан. – Она делает рисунки для книг и костюмов для театра.

– Сама? – ахнула Валя, хотя и удивилась, что королева без короны и одета в бирюзовый костюм.

– Наша королева всегда ищет справедливость! – восхищённо добавил Кристиан. – Маргрете живёт во дворце Амалиенборг. Это скромный дом. Она сделала закон, чтоб королевская семья тратила мало денег. Она говорит, роскошь – это плохо.

– Как же королева без роскоши? – Валя была обескуражена. – Одна корона должна стоить миллионы!

– Закон делает так, что королева надевает корону и драгоценности рода, когда есть протокол. В другое время они в музее, их видят туристы.

Действие долго не начиналось, даже с приходом королевской четы, потом на авансцене появился человек в смокинге и долго читал текст по бумажке. Бегущая строка над сценой переводила этот текст на английский. За ним вышел другой и тоже стал читать по бумажке.

Рядом с Кристианом откровенно спала японская делегация. А прямо перед Валей сидела женщина в расшитой накидке и котелке, как у Чарли Чаплина. И этот чёртов котелок загораживал половину сцены.

– У них дома ночь, – шепнул про спящих японцев Кристиан. – Но если они сделают носом храп, это оскорбит королеву.

На сцене появился экран, а на экране длинный документальный фильм. После его окончания вышли люди и долго говорили. Валя не понимала ни слова и умирала от скуки.

Женщина перед ней, видимо, тоже, она изо всех сил крутила головой в чарличаплинском котелке. И Вале оставалось только разгадывать, как этот котелок прикрепляется к голове.

В зале уже спала половина зрителей. Дамы в горстях бриллиантов и господа в дорогущих смокингах сопели, открыв рот и задрав голову на бархатную спинку кресла.

– Мы, датчане, иногда делаем всё слишком подробно, – прошептал Кристиан через два часа. – После открытия телефорума приём королевы и ужин.

Когда открытие телефорума завершилось, спящую часть зала разбудила овация бодрствующей. А Валя подумала, надо было надеть более закрытое платье. В этом платье на неё только нагло пялятся мужики.

И что ответить королеве, если та обратится к ней по-английски? Правда, Кристиан рядом, он добрый, хотя и немного высокомерный.

Предъявив бейджики, сели в автобусы.

– Почему так темно? В Москве освещён весь центр, – удивилась Валя, когда колонны автобусов двинулись в сопровождении полицейских мотоциклистов.

– Это праздничное освещение, делать город светлым ночью дорого, – возразил Кристиан. – Датчане бережливы. Мы ездим на велосипедах, это экономит на бензине и врачах. Мы топим соломой и ветряными турбинами. Мы несём старые вещи в «магазины второй руки». Мы удивляемся, когда русские приезжают бросать здесь большие деньги.

Валя не знала, что ответить, да и не поняла, что «магазины второй руки» – это секонд-хенды, или, говоря по-русски, комиссионки.

– Здесь живёт королева? – спросила Валя, когда подъехали к мрачному архитектурному комплексу с зелёной крышей и башней посередине.

– Это фолькетинг – парламент. Королева имеет здесь залы для приёмов.

У дверей и на лестницах люди в смокингах снова пожимали руки участникам телефорума. Толпа змеей вползала из автобусов по ковровой дорожке с черепашьей скоростью.

Потом медленно текла по лестнице и распределялась по роскошным проходным залам, приглушённо переговариваясь, шурша платьями и стуча шпильками.

– Почему так медленно? – спросила Валя.

– Королева и король пожимают всем руку.

– Всем? Здесь же тысяча человек! Откуда столько сил?

– Потому что она – королева.

Когда подошла очередь, статная Маргрете пожала Вале руку и улыбнулась. Улыбка была не дежурной, а предназначенной именно Вале, хотя король смотрел на всех отсутствующим взглядом и его пожатая рука казалась варёной рыбой.

Сзади подошёл Кристиан, что-то почтительно сказал королеве. Маргрете подняла брови, ещё раз улыбнулась Вале и одобрительно кивнула. Валя отошла от неё, вспомнив, как смеялась над Викой, пытающейся постоять рядом с Аллой Пугачёвой.

Кристиан подвёл Валю к одному из фуршетных столов, где на подносах темнели не то котлеты, не то лепёшки. Валя подцепила одну вилкой, но понять, из чего она сделана, не смогла. Ещё были бутерброды с рыбой, а повара в колпаках разливали по чашкам что-то жидкое.

– Суп перед сном снимает усталость, – заметил Кристиан, когда они встали в длинную супную очередь. – Суп для веганов. В Дании много веганов.

Валя попробовала суп. Он напоминал кипячёный томатный сок, в котором макарона догоняла макарону и пестрели плохо проваренные овощи.

«Ничего себе королевское угощение, – ахнула про себя Валя, – у нас бы в Кремле накормили до отвала. А с другой стороны, если Маргрете назначила себе маленький бюджет, зачем тратиться и на суп».

В зале было множество красивых людей, все они улыбались дежурными улыбками. Кристиан предложил познакомить Валю с любым участником телефорума, но она стеснялась.

За пустым столиком стояла женщина в том самом чарличаплинском котелке, что загораживал Вале всю сцену. Кроме котелка на ней была необъятная многоярусная юбка-«колокол» и скреплённая на груди расшитая накидка.

Валя представила, каково сейчас этой женщине со смуглым широким лицом и узкими чёрными глазами, понимающей, что к ней относятся как к экзотике и боятся подойти, пригласила Кристиана за этот столик и приветливо кивнула женщине.

Но та невежливо отвернулась. Благо подошёл мужчина с похожим лицом, но в европейском костюме. Протянул чашку с супом. Женщина в котелке понюхала суп, поморщилась и поставила на стол.

– Кто они по национальности? – спросила Валя Кристиана.

– Индейцы. Я видел индейских женщин в таких шляпах, – ответил он и обратился к мужчине по-английски.

Мужчина оказался общительней спутницы и разговорился с Кристианом.

– Это тележурналист с женой из Боливии. Боливия далёкая маленькая страна, – объяснил Кристиан.

– А сколько там населения?

– Говорит, семь с половиной миллионов.

– Конечно, маленькая, всего на два с половиной миллиона больше Дании! – поддела Валя Кристиана.

Горяев всё время говорил ей о западоцентризме, и Валя натыкалась на подтверждение его словам, общаясь со Свеном. Но не ожидала, что западоцентризм сминает даже арифметику.

Журналист стал рассказывать, а Кристиан переводить, что здесь красивые дома, красиво одетые люди, но все как чужие. А в его городе Ла-Пас на празднике все люди становятся как родственники.

В день, когда зацветают поля картофеля, крестьяне древним танцем просят прийти дождь. А после выборов власти город украшают фруктами, миниатюрами кондоров и рыбок, сделанных из хлеба.

В день, посвященный Деве Канделарии, все поднимаются на гору, неся кресты, символизирующие восхождение Иисуса на Голгофу, и потом до утра танцуют. Есть праздник на острове, где плетут лодки из тростника, и там выступают фольклорные ансамбли. А ещё есть «фестиваль солнца»…

Пока журналист оживлённо рассказывал, его жена и бровью не повела. На столах лежали маленькие шоколадки с королевской короной на обёртке.

Валя спрятала в сумочку две – Вике и матери. Взять третью себе было неловко.

Кристиан порекомендовал журналисту и Вале выспаться, ведь рано утром телефорум перемещается в город Оденсе, на родину Андерсена. И они распрощались с супругами.

Валя была настолько переполнена впечатлениями, что только в номере вспомнила про неработающий свет. Рухнула в вечернем платье на постель и позвонила по сотовому домой.

– Как там, доча, погода? – великосветски спросила мать.

– Я во дворце с королевой и королём поручкалась! – похвастала Валя.

– Ври, да знай меру, – осадила её мать.

– Если неинтересно, дай Вику, – надулась Валя. – Вик, мне король с королевой руку пожимали!

– Фигасе! И чё они? Клёвые?

– Королева шикарная. На бабушку мою похожа. А король совсем никакой. Но всё очень быстро: руку пожать, улыбнуться, дальше следующий. Даже не верю, что это со мной… Представляешь, шикарный отель, а в номере сломано всё электричество.

– Скажи завтра горничной «ноу лайт»! И пальцем ткни в лампочку. Запомнила? – велела Вика.

– Запомнила.

Валя разделась в темноте, приняла душ, набив синяк на коленке, и провалилась в сон.

После завтрака Кристиан повёз Валю на вокзал. Полгорода передвигались на велосипедах, трогательно смотрелись приделанные к носу велосипедов ящики, откуда торчали детские или собачьи головы.

– Велосипед изобрёл датчанин Микаэль Педерсен, – размеренно начал Кристиан. – Велосипедные дорожки занимают в Дании тысячи километров. Датская модель общества лучшая. Наше процветание делается из доверия друг к другу.

– А правда, что в школе пишут друг на друга доносы?

– Это помощь, чтоб хорошо учиться, – кивнул Кристиан.

– Моего деда расстреляли из-за доноса…

– Но так делал тоталитарный режим.

Они прошли через анфиладу комнат старого кирпичного вокзала. Вдоль лестниц снова стояли официальные люди и пожимали гостям телефорума руки, а бейджи проверяли тщательней, чем на приёме королевских особ.

Поезд был с мягкими диванами, проводники в элегантной форме разносили на подносах кофе и канапе. Валя с Кристианом нашли супругов из Боливии и сели напротив них за столик.

Журналист обрадовался и пустился болтать с Кристианом по-английски, а его жена отвернула к окну своё плоское неподвижное лицо, как у индейской богини. Валя почувствовала, что женщина стесняется.

– Он сделал фильм о наркомафии, его выдвинули на премию, – пояснил Кристиан.

– Скажите его жене, что я не говорю по-английски и очень смущаюсь от этого, – попросила Валя.

Кристиан перевёл мужчине, мужчина перевёл жене, та тут же повернулась, приложила руку к сердцу и улыбнулась.

– Сказал, что он – кечуа, она – аймара. Возможно, это разные национальности. Родители не разрешали им жениться. Они вместе уже сорок лет, – перевёл Кристиан.

– Его фильм выдвинули на премию? – переспросила Валя.

– Ваша передача тоже имеет номинацию, но вам тоже не дадут премию, – покачал головой Кристиан. – Есть фавориты. Японец, он ослеп, когда снимал войну в Африке. И британец, он снимает про ВИЧ. Но главные фавориты – американцы, премия – это политика.

– Спросите, легко ли живётся в Боливии женщинам? – попросила Валя.

И муж боливийки рассказал, что правительство считает домашнюю работу частью государственной экономики. Женщины растят детей, ведут хозяйство – это гарантия, что поколение детей выплатит пенсию родителям. Боливийским домохозяйкам платят деньги.

И тут женщина гортанно заговорила, обратившись к Вале. Её узкие чёрные глаза потеплели и заискрились. Муж стал переводить её на английский, а Кристиан – на русский:

– Она делает приглашение для вас в гости в Ла-Пас.

– Кольяуаси, – сказала женщина, ткнув себя пальцем в грудь.

– Валентина, – ответила Валя, показав на себя.

– Она говорит, Ла-Пас стоит в яме между гор, дома спускаются вниз к центру. В центре небоскрёбы, и с крыш небоскрёбов кажется, что город залит огнями, словно сидишь внутри золотой чашки.

– Как красиво! – восхитилась Валя.

– Она покажет вам индейские базары и рынок ведьм. Там продаются амулеты. Она умеет колдовать и видит, что вы тоже умеете. Она говорит, что чувствует вас на уровне сердца, для этого не надо знать язык.

Валя прижала руку к груди и слегка поклонилась боливийке.

– Не ожидал, что вы ведьма, – улыбнулся Кристиан. – В Дании в День святого Ханса чучела ведьм из соломы бросают в огонь. Это память, что давно сожгли много ведьм.

– Переведите ей, что бабушка научила меня видеть, где у человека болезнь. И научила лечить травами и берёзой, – разъяснила Валя.

Женщина закивала.

– Берёза! Бе-рё-за! – отчетливо произнесла Валя.

– Барос… – попыталась повторить женщина.

А её муж стал рассказывать, что на рынках в Ла-Пасе продают эмбрионы альпак и лам, которые закладывают в фундамент строящегося дома. Продают когти и перья орлов. И керамику, которую воруют в местах раскопок.

– Надо сделать тур в Ла-Пас, – заинтересовался Кристиан.

– Спросите, она знает, что такое «лиана смерти»? – вспомнила Валя разговор с Эльзой.

Боливийцы с ужасом уставились на Валю, и мужчина стал возбуждённо рассказывать, а Кристиан переводить:

– «Лиана смерти» – это «аяуаска». На языке кечуа «айа» значит «душа», а «хоаска» означает «лиана». Отвар открывает дверь в другие миры. Отвар должны пить только индейцы. Европейцы от него часто умирают.

Женщина пересела к Вале, взяла её ладонь, стала внимательно рассматривать. От неё пахло духами, настоянными на незнакомых травах.

– Я слышал такое название. В Данию этот наркотик привезла секта «Друзья леса», – добавил Кристиан.

Тут женщина быстро заговорила и постучала пальцем по окну. Её муж перевёл на английский, а Кристиан перевёл на русский:

– Она сказала, вам не нужна «лиана смерти». Вам надо разбить стекло. Между вами и мужчинами стекло страха. На вас ящик из стекла, ящик, чтоб спрятаться. Если стекло разбить, вы получите любовь. Такой фольклорный стиль разговора, – усмехнулся Кристиан. – Они же индейцы.

Кольяуаси показала пальцем место на своей юбке, куда показывать неприлично. Кристиан перевёл:

– В их стране говорят о таких вещах. Она сказала, стекло вокруг вас. И стекло у вас там…

Валя торопливо спросила:

– Она может разбить это стекло?

Лев Андронович рассказывал о невероятных способностях латиноамериканских колдунов. Кристиан перевёл, боливийка кивнула, но её муж что-то грубо сказал, и она ответила таким же тоном.

Муж объяснил, что Боливия очень традиционная страна, жена никогда не выезжала из Ла-Паса и не понимает, как себя принято вести в других местах. Она известная колдунья, но не пользуется отварами, а берёт силу у земли.

Один их внук больной. По тому, как мужчина вскочил и показал пластику ребёнка, Валя поняла: речь о ДЦП. Врачи уверяли: мальчик не будет говорить, ходить и есть ложкой. Но жена носила его в горы и делала свои ритуалы.

И теперь он ходит, ест ложкой и немного говорит. Его не возьмут в школу, но он может ухаживать за животными. Он не такой, как все, и за это дедушка с бабушкой любят его больше, чем остальных внуков.

Мужчина говорил по-английски, жена не понимала ни слова и обиженно отвернулась к окну, за которым неслись ухоженные сельскохозяйственные пейзажи и ловкие датские домики под черепичными крышами.

На вокзале в Оденсе поезд тоже встречала толпа народа, ретиво машущая датскими флажками. Участников телефорума довезли на автобусах до большого отеля, где планировался обед.

В фойе отеля стояли столы с приглашениями. Валя подошла к табличке с английской буквой «Л», нашла своё приглашение салатного цвета. Но у Кристиана приглашение было жёлтого цвета и с другим номером зала ресторана.

– Надо с кем-то поменяться, – попросила она.

– Так сделано, чтоб люди познакомились, – объяснил Кристиан.

– Но я говорю только по-русски, – напомнила Валя и подумала про боливийку, которую отсадят от мужа.

– Родители должны были учить вас в детстве языкам, – ответил Кристиан.

Валя вспыхнула:

– Для вашей страны я и боливийцы – второй сорт, но мы ничем не хуже вас, и мою передачу смотрит в три раза больше народа, чем население Дании.

– Извините, я сказал неправильно, – смутился Кристиан.

В маленьком зале, куда Валю провели по билету салатного цвета, с каждой стороны столика стояло по пять стульев. У стен красовались огромные салатные вазоны с живыми цветами, а на столешницах с салатными скатертями топорщились пирамиды салфеток салатного цвета.

Соседи по столу дисциплинированно стояли посреди этого великолепия за спинками стульев и ждали команды на посадку из динамиков многозального ресторана. Но вместо команды звучали флейта и скрипка.

Все натянуто улыбались. Наконец немолодой мужчина напротив Вали громко высказался по-английски, демонстративно сел, налил себе вина из открытой бутылки и пригубил его. Все засмеялись и последовали его примеру.

– Русская? – спросил он с приятным акцентом, пожирая Валю глазами. – Я – поляк. Меня зовут Ян.

– Меня зовут Валентина.

– В каком номере живёте в Копенгагене? – решил он сразу взять быка за рога.

– Не помню, – отшутилась Валя.

И подумала, вот беда, единственный, кто говорит по-русски, и тот хамло.

– Я – ведущий политического шоу. А вы?

– Работаю в передаче о здоровье, – соврала Валя.

– Здесь только номинанты. Или вы сопровождаете русского олигарха?

– Моя передача номинирована на премию, – ответила Валя.

Наконец из динамиков раздался голос, бравурно зачитывающий приветственную речь. Валя не понимала текста, но даже те, кто понимал и улыбался шуткам виртуального спикера, не понимали, можно уже есть или нет.

Речь была минут на сорок, так что поляк демонстративно ринулся к закускам. Валя тоже взялась за вилку, остальные вежливо потягивали вино.

– Мне не нравится ваш Ельцин, – объявил Ян.

– А мне нравится, – ответила Валя безразличным тоном.

– Соседство с Россией всегда было для Польши бедой, – добавил Ян таким тоном, что стало понятно, как его огорчил отказ сообщить, в каком номере она живёт.

– Поищите другой глобус, – сказала Валя словами Ады.

– Россия – государство нон-грата, не дающее автономии Чечне! – продолжал Ян.

– Как и Испания, не дающая автономии баскам, Великобритания, не дающая автономии ирландцам, и Франция, не отпускающая корсиканцев. – Эту фразу часто произносил Виктор.

– Вы обманщица и работаете в политической передаче, – заулыбался поляк. – У вас – интонация!

Принесли начинённую орехами дичь с фруктовыми соусами. Было вкусно. Не то что у королевы.

После обеда Валя нашла Кристиана, он напомнил:

– Теперь церемония награждения. Кто-то получит главные деньги.

Церемония проходила в зале неподалёку. Сперва ждали, когда все зайдут. Потом ждали, когда зайдёт королевская чета, и долго ей аплодировали. Затем скучный мужчина в скучном костюме долго читал по бумажке речь. После мужчины пел религиозный хор.

Наконец появились ведущий в ярком пиджаке и ведущая в вечернем платье, а по экрану побежали кадры фильма о самолётах, озвученные по-немецки. На сцену вызвали создателя кадров и наградили большой коробкой, большой грамотой и большим букетом.

За ним то же проделали с французом, снявшим фильм про исчезающих тигров. Потом Валя потеряла счёт номинациям и певцам, работавшим прокладками между ними. Боливийца не наградили, а главную премию вручили весёлой пожилой американке.

Американка острила и размахивала руками, эдакая Ада штатовского производства. Ей, как и Аде, было наплевать и на премию, и на королеву, и на форум. Она заехала потусоваться, а тут, бах, и премия, на которую купит спортивную машину внуку или внучке, потому что у самой всё давно есть.

После этого поехали в музей Андерсена. Музей стоял у озера, в центре которого на камне сидела девица, ряженная под русалочку с волосами из пакли.

– Такие волосы не у русалок, а у кикимор, – заметила Валя.

– Кто это, кикимор? – заинтересовался Кристиан.

– Моя бабушка говорила: кикиморой становится девочка, загубленная родителями и похищенная нечистой силой. В смысле, если тебя не любят, ты не защищён от нечистой силы.

– Нелюбимая девочка живёт в озере? – уточнил Кристиан.

– В озере русалка, а кикимора превращается в маленькую куколку с длинным носом и острыми ушками. Показывается перед чьей-то смертью или важными событиями. Бабушка рассказывала, как печник клал печь и узнал, что хозяева заплатят ему только половину. И тогда подложил самодельную кикимору из щепок и тряпок в кирпичи.

– Её можно сделать?

– Мало сделать, надо ещё сильный заговор, специальное колдовство. У хозяев от этой кикиморы сразу облысели овцы, перестали нестись куры, а в доме каждую ночь то плач, то вой. Они пришли к бабушке за советом. Она велела выплатить печнику деньги и повесить в курятнике отбитое горло кувшина.

– Всегда делают отбитый кувшин?

– Ещё кикимора боится старого лаптя, верблюжьей шерсти и можжевельника.

– Русский фольклор не хуже сказок Андерсена, – восхитился Кристиан.

Зашли в музей Андерсена; Валя не знала, что он не только писал сказки, но пел, танцевал, вырезал, рисовал. Под стеклом лежали рисунки и тонко вырезанные из бумаги узоры и изображения.

– Кристиан! – вскрикнула Валя. – Тут искусственная челюсть!

– Да! Это челюсть Андерсена. Важный экспонат, – гордо кивнул Кристиан. – Люди едут со всего мира, чтоб увидеть её!

Грубоватая пластмассовая челюсть горделиво лежала под стеклом, но Вале было даже стыдно туда смотреть. Стало ужасно жалко Андерсена, прославившего страну, которая даже после смерти не дала ему «жить без занавесок».

Да и трудно вместить в себя сочетание сказок Андерсена с его челюстью и ежегодно убиваемыми дельфинами…

– Андерсен был сумасшедший. Он имел страх попасть в гроб живым, просил сделать там дырку, чтоб видеть, кто пришёл на его похороны, – рассказал Кристиан. – Он был очень одинок.

И настроение у Вали окончательно испортилось. Не развеселило даже, как по дороге в Копенгаген два молодых человека и одна пожилая дама делили на троих в тамбуре поезда два зонтика, вцепившись в них шестью руками.

Зонтики с эмблемой телефорума висели на крючке на случай дождя и рассматривались ими как сувениры. Наши бы уже подрались в такой ситуации, а эти смотрели друг на друга с ненавистью, тянули зонты к себе и шипели, как кошки.

– Ваша жена тоже веган? – спросила Валя, чтоб поддержать беседу.

– Мы, датчане, любим задавать вопросы, но не любим отвечать на вопросы. Но я буду отвечать, чтоб вы поняли Данию, а не только то, что мы не любим гладить одежду и редко едим горячее, – пошутил Кристиан. – Жена была веган, когда мы были молодые. Она давно живёт в Германии, ест животных. Сын с ней тоже ест животных.

– Сколько ему лет?

– Тридцать. Он делает работу в банке, его не интересует, как спасти землю, – огорчённо признался Кристиан.

– Одни должны спасать землю, другие – считать деньги в банке, – попробовала Валя реабилитировать сына. – Третьи – работать переводчиками.

– Я не работаю как переводчик. Я знаю русский, чтоб читать Толстого. Я дал заявку переводить на телефоруме, чтоб говорить по-русски, чтоб взять драйв от форума. Я не должен работать, у меня есть деньги.

– Почему у боливийцев нет переводчика? – вдруг сообразила Валя.

– Он написал в анкетах, что говорит по-английски. Вы написали в анкете, что не говорите по-английски, меня пригласили для вас по заявке.

Анкету заполнила и послала по факсу Ада. И низкий ей поклон за это, хороша была бы Валя здесь без переводчика.

– У меня в духовном университете был преподаватель, который так не формулировал, но тоже спасал землю, – несмело продолжила Валя. – И все нормальные люди спасают землю, улучшая кусочек жизни вокруг себя. И все, кто номинирован на премию, тоже. Боливиец снял фильм о наркомафии, а это так опасно! Его жена Кольяуаси спасла своим талантом внука и тысячи других. Я тоже многих вылечила, у меня кабинет. Просто у нас иная страна. У нас надо сперва спасти себя, потом родных, а землю спасать руки не доходят…

– Я видел в России детей, они просили деньги, чтоб есть. В Санкт-Петербурге видел в окно отеля, мужчина вышел из двери. Из машины в него стреляли люди в костюмах для спорта. Нас не пустили выйти, пока не увезли мёртвого и не сделали фото, где кровь, – поделился он с возмущением. – Но мой сын рос в Дании как король. Потом он сказал, что я скучный, Копенгаген скучный. Уехал к матери в Берлин.

– Почему он рос с вами? – удивилась Валя.

– Так сделал суд. У меня много денег. Я сделал для него условия лучше, чем жена. Она могла приезжать из Берлина к нему один раз в неделю.

– Может, он уехал, потому что не хватало мамы? И теперь добирает, что недополучил?

– Она – восточная немка. Это другие люди, они сделаны из социализма. Они не отвечают за свою жизнь, – поморщился Кристиан.

– Я тоже сделана из социализма.

– Вы звезда, это большая работа. Она хотела, чтоб ей давали деньги. Она пела песни, делала танцы, а теперь немолодая. Не имеет приглашения петь в ресторане, а имеет пособие и деньги сына.

– Я тоже уехала от матери, потому что не хотела повторять её жизнь. Тогда она обиделась, а теперь живёт со мной и довольна. – Вале было стыдно объяснять про свою семью подробней.

Перед глазами встало, как мать провожает её в медучилище со словами: «Не по рту, доча, кусок берёшь! Жила б как все!» А пятнадцатилетняя Валя буквально выкрикивает: «Как ты? Не хочу!»

– Не стали продолжать её традиции?

– Продолжила традицию бабушки. А вы больше не женились?

– Я сингл.

– Что это?

– Живу один, могу уехать, когда сам решил. Делаю жизнь сам. Вы тоже сингл, Кольяуаси сказала, у вас нет своего мужчины.

– Просто он женат, – призналась Валя. – А я живу с матерью и дочкой.

– Это неудобно! Почему вы не купите всем квартиры? – не понял Кристиан.

– Скоро куплю большую квартиру, чтоб у всех было место, а у меня – кабинет для приёма больных. Они не смогут без меня, а я не смогу без них. У русских это иначе. А вы спасаете землю тем, что не едите всё живое? Или ещё как-то?

– Я экономлю воду, я не выбрасываю продукты, я сажаю деревья. Я член экологического совета, отдаю деньги для экологии. Могу отдать деньги сыну, но зачем ему деньги, если не будет воды, еды и воздуха?

– Как вы экономите воду? – не поняла Валя.

– Позвал людей убрать фонтан в моём саду. Когда я умру, другой человек не сможет заставить фонтан работать. Я сразу выключаю воду, когда она больше не нужна. Это правило, когда думаешь о будущем земли. Таких правил много.

И они разговаривали до самого отеля, исповедуясь друг другу, как попутчики в поезде. А когда доехали, Валя снова забыла, что в номере сломано электричество. И Викину подсказку, как по-английски «нет света», тоже забыла.

Под утро приснилось, что она вместе с боливийкой Кольяуаси заблудилась в Оденсе. Они ищут музей Андерсена и не знают, как спросить. Все едут мимо них на велосипедах с постными лицами.

Вале с Кольяуаси надо в музей, чтобы выкрасть с витрины челюсть Андерсена и закопать возле его могилы. Потому что ему неловко, что все видят его челюсть.

После завтрака Кристиан привёз Валю на невыносимо скучную пресс-конференцию с лауреатами премии телефорума. Валя искала глазами боливийских супругов, хотела поговорить с Кольяуаси про лечение ДЦП, но их не было.

Кристиан передал билет на долгожданный гала-концерт, где споют Мадонна, Элтон Джон и Тина Тёрнер. Сам он поедет из дома, а Валю в половине седьмого заберёт прикреплённая к ней машина.

Валя надела более закрытое вечернее платье и накрасилась больше обычного. Но в обещанный час машины не было.

– Простите, – подошла она к свободному такси, но в кошельке были только доллары, показала таксисту билет на концерт и доллары. – Мне надо вот сюда! Но у меня только доллары!

Датчанин отрицательно помотал головой.

Со вторым и третьим история повторилась. Четвёртый – смуглый черноволосый красавец – кивнул:

– Итальяно? Испано? Румыно?

– Раша, – ответила Валя.

– Иран! – сказал он, показав на себя, обвёл рукой пейзаж вокруг и сделал гримасу отвращения.

Машину остановили далеко от концертного зала, всё было перегорожено, уйма полиции, поток из тысяч людей. Иранец стал уговаривать полицейского разрешить подъехать поближе, но тот сложил перед ним руки крестом.

Впереди не было ничего похожего на концертный зал, а только страшные серые здания. Иранец взял оплату долларами, попытался объяснить, куда Вале идти, и втолкнул её в толпу.

Толпа была странная. Все старались пройти быстрее, мягко толкнуть или обойти друг друга, при этом молчали как рыбы. Русские бы щебетали, матерились, гомонили, рычали, ойкали. Зато все в толпе были настолько по-разному одеты, что Валя перестала стесняться вечернего платья.

Минут через десять стало ясно: все идут в огромную серую домину глубоко непраздничного вида с уймой подъездов. Валя пробилась к ближайшему охраннику, показала билет.

Из сложной надписи на билете понять номер подъезда серой домины было невозможно, но охранник показал Вале направление. Она двинулась туда, продираясь через толпу, извиняясь, улыбаясь, толкаясь, прижимаясь, оберегая платье.

У следующего входа охранник посмотрел на билет и отправил её в другом направлении, и она двинулась вслед за взмахом его руки, уже психуя и обливаясь потом.

Четвёртый охранник в принципе не желал вступать в объяснения. И Валя выдала ему громкую порцию ругани, на что из толпы вынырнул белобрысый парень и заорал:

– Валентина! Узнал по голосу! Думал, глюки!

– Сил моих больше нет! – взмолилась Валя. – Помогите найти подъезд!

– Так зашифровано, что только датчане понимают. Спрошу у полисмена.

Он проворно добрался до полицейского и выяснил, что нужный подъезд с другой стороны мрачной домины и надо пробраться через толпу, огибая всё здание.

– Минут за двадцать доберёмся, – пообещал парень. – Вовремя не начнут, ихняя королева всегда опаздывает. По-любому идите за мной.

И ринулся сквозь толпу как вездеход через джунгли, прорубая большими ладонями коридор для себя и Вали. Ступая за ним, она только успевала шелестеть английское «извините».

– Вялые эти датчане, безразличные. Десять лет живу, ещё даже ни с кем не выпил как следует! – кричал ей парень, периодически оборачиваясь. – Смотрю вас по тарелке! Балдею! Как там в России?

Когда добрались до нужного подъезда, не было ни сил, ни желания идти на концерт. Впрочем, сил возвращаться сквозь толпу тем более не было.

Валя поблагодарила попутчика, дала автограф, проникла в здание дворца спорта, нашла свой сектор и увидела Кристиана.

– Есть проблемы? – откликнулся он на её отчаянные глаза.

– Машина не приехала.

– Завтра сделаю жалобу на эту фирму. Садитесь. Будет невероятное шоу!

Гала-концерт проходил в огромном задрипанном Дворце спорта. Где-то не покрашено, где-то ободрано, где-то размалевано граффити. В Лужниках, куда она ходила на Майкла Джексона, в сто раз новей и чище.

Поле внизу поделили на две части. Ближе к примитивно оформленной сцене сидели, дальше от сцены – стояли. Происходящее на сцене было видно только «партеру». Остальные могли щуриться в бинокль или смотреть шоу на экране, как по телевизору.

Народ, кто в вечернем, кто в джинсах, слонялся с огромными бумажными стаканами попкорна и пивом.

– Сбоку ложа королевы! – показал Кристиан.

– Неужели она придёт? – ужаснулась Валя, чуть не сказав «в такую помойку».

– Шоу в честь телефорума транслируется во многие страны. Своими глазами увидите Мадонну, Элтона Джона и Тину Тёрнер! Это как русское слово «звездопад»!

– Мне они безразличны, но дочка не простит, если я их не увижу, – призналась Валя, нажимая на слово «дочка».

– Звёзды такого уровня? – усомнился он.

– Россия – большая страна, полно своих артистов. Моя первая передача была с величайшим модельером Славой Зайцевым. Оказалось, Бритни Спирс послала ему видеоролик, что нельзя шить из животных шубы. А он спросил: «Кто эта девочка?»

– Не знает Бритни Спирс? – ещё больше усомнился Кристиан.

– Главное, что она знает, кто такой Слава Зайцев. Я тоже не знала, кто она. Какая-то девчушка-подросток с голым животом будет учить самого Славу Зайцева?

– Но она защищает животных! – укорил Кристиан.

Зазвучали фанфары, и на экраны вывели изображение королевской четы, подъезжающей к дворцу спорта. Их торжественный проход занял минут пятнадцать, потом зал встал и заорал, приветствуя монархов, как футбольные фанаты орут на забитый гол.

Начался концерт, местные артистки и артисты то говорили, то пели на куцей сцене, а на экранах шли кадры телехроники, привезённой на телефорум.

Валя удивилась: звук, свет, подтанцовки и лазерные радости были гораздо жиже, чем у нас на ежедневном мероприятии в какой-нибудь «Метелице» или «Голден Пеласе».

Посреди конферанса один раз в зал даже вывели звук из режиссёрской, где кто-то орал на кого-то по-датски. И всё это при короле и королеве!

Когда объявили Элтона Джона, зал заорал громче, чем при встрече королевы. Видимо, датчане годами молчали, чтобы скопить эмоции на крик во Дворце спорта.

Валя пожалела, что нет бинокля, ведь Вика будет расспрашивать. Но на сцену вышел не Элтон Джон, а девушка в короткой юбке. Зал ещё громче заорал в знак протеста, что не помешало девушке, пританцовывая, запеть под фанеру.

Кристиан высказался в сердцах по-датски и, заткнув одно ухо, стал кричать в сотовый телефон, а потом пояснил:

– Мой друг музыкальный критик, он в зале. Молодая певица имеет псевдоним «элтонджон» одним словом.

– А так можно? – вытаращила глаза Валя.

– Все думают, в афишах ошибка, платят за билеты. По закону можно, но неправильно. Газеты напишут, что это не Элтон Джон, а неизвестная девушка. Так завтра она станет известной. Ещё сказал, Мадонны не будет, для неё тут маленький гонорар.

– И никто не потребует деньги за билеты обратно?

– Нет, ведь сама королева на концерте!

От усталости и разочарования Валя почти задремала и встрепенулась, когда стадион задрожал от крика. На сцене появилась Тина Тёрнер, а публика запрыгала в такт её песне. Конечно, она была яркая, известная, заводная, но чтоб уж так орать и прыгать?

Когда Тине Тёрнер откричали и отхлопали, стали вставать и забирать свои сиденья. На каждом деревянном стуле лежал кусок поролона с эмблемой «Телефорума» на чехле. Люди хватали свои и чужие поролоны, а некоторые победно сияли физиономиями со стопкой поролонов, прижатых к груди.

– Кристиан, что они будут делать с этими, извините, поджопниками? – засмеялась Валя.

– Дарить, хранить. Это же сувениры с мирового шоу.

– Сувениры того, что провели четыре часа в ожидании не приехавших Мадонны и Элтона Джона?

– Мы, датчане, сентиментальны и романтичны, – мягко ответил Кристиан. – У вас усталый вид. Завтра заседания телефорума, но это скучно. Вам надо выспаться, я приеду в обед.

Валя проснулась, когда в дверь забарабанили, и увидела в глазок молоденькую чёрную горничную с немыслимой прической. Десяток упругих смоляных косичек были сложены в гнездо.

Девушка вошла с охапкой чистых полотенец, взяла со стола магнитную карточку от номера, вставила её в коробочку возле двери, и везде вспыхнул свет: люстра, ночники, лампа на столе, торшер у кресла, подсветка в шкафу с одеждой.

От неожиданности Валя расхохоталась, она бы в жизни до этого не додумалась. Горничная сперва уставилась на неё как на сумасшедшую, а потом, не понимая, в чём дело, заразительно захохотала в унисон.

Отхохотавшись, Валя протянула девушке шоколадку «Алёнка». Та взяла её так, словно шоколадка могла взорваться, и почтительно поклонилась.

После обеда отправились с Кристианом по Копенгагену на новой машине с новым водителем. Таким же молчаливым, как первый. Оказалось, первый водитель попал в аварию, звонил об этом на ресепшен, но они не передали.

Кристиан отвёл Валю наверх Круглой башни, построенной без единой ступеньки, показал оттуда в подзорную трубу шоколадные и кофейные бока зданий с красными и зелёными крышами.

Потом посетили церковь Спасителя, памятник Андерсену, сели в Новой гавани на речной трамвайчик и поплыли мимо бесконечных пришвартованных яхт со спущенными парусами.

– Я бы не смогла жить на воде, – призналась Валя.

– Яхты имеют электричество, воду, интернет, биотуалет и машину, что моет посуду. Семья живёт, где работа, где школа, где родители, – объяснил Кристиан. – А завтра может сделать тур в другую страну.

– Как цыгане, только на лодках…

– Какой дом для вас лучший? – с интересом спросил Кристиан.

– Наверное, деревенский дом моей бабушки. Вода в колодце, туалет на улице. Электричество когда-то сделали, – горько усмехнулась Валя. – Но он стоит посреди сада, а эти яхты просто напичканные корыта.

– Что такое корыта?

– Железный ящик для стирки.

– Стиральная машина?

– Да, только без мотора…

Потом поехали к скульптуре Русалочки работы Эриксена.

– Андерсен и Эриксен – известные датчане, – похвастал Кристиан, и это прозвучало как начало детской считалки. – Принцесса Дагмар вышла замуж за императора Александра Третьего. Их сын ваш последний император. Андерсен провожал Дагмар на пристани, когда ехала в Россию. Надо идти гладить рукой Русалочку. Это сделает вам счастье!

– Она тут одна стоит? – Русалочка сиротливо темнела на фоне серого моря.

– В тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году ей отняли голову пилой, в восемьдесят четвертом году отняли пилой руку, в девяностом стали делать пилой шею, но пришли другие люди, – покачал головой Кристиан.

– Она же символ Дании!

– Символ.

Потом поехали в Крестьянию – складской район, захваченный хиппи и наркоманами и существующий на правах нонконформистской общины. Валя не понимала, что такое «нонконформизм», а вид лохматых и расслабленных «крестьянцев» её напугал.

Они сидели на лавочках, пели, орали, играли с детьми, продавали сувениры и уходили в наркотический кайф так, словно по их территории не бродили туристы, рассматривавшие их, как зверей в зоопарке.

– Они имеют право на свой образ жизни, – подчеркнул Кристиан. – В любом доме вам продадут наркотик. Хотите сигарету с марихуаной?

– Я? – не поняла Валя.

– Это не наркотик, это так…

– К марихуане нет привыкания, но она откроет дверь следующему наркотику, – строго повторила Валя слова профессорши, лечившей Вику.

Мимо них на велосипеде проехала бледная девица глубоко наркоманского вида. В ящике перед велосипедом торчали три весёлые детские головы. Негритёнок, японка и рыжий мальчишка. Погодки, которых она зачинала явно под кайфом, не помня от кого.

– Я бы забрала у неё детей! – с неприязнью сказала Валя.

– Датчане толерантны к чужому образу жизни, – высокомерно напомнил Кристиан.

– А вы видели наркоманов во время ломки, когда им всё равно, как достать наркотик? – Валю обожгли его слова. – А видели их во время прихода, когда это не люди, а овощи? Вы сами не дали сыну быть с матерью, потому что считали, что вырастите его лучше!

– Хотел, чтобы он был для меня, чтобы в нём были мой отец, мой дед, наш герб. А он уехал к этой женщине в Берлин, – недовольно ответил Кристиан. – Есть роман Толстого, там женщина любит мужчин больше, чем сына. Она делает себе смерть под поездом. Это правильный роман.

– Она просто влюбилась, запуталась. Она любила сына, и он её любил. И нуждался в ней.

Валя не читала роман, но помнила сцену фильма, где актриса Татьяна Самойлова прорывается в фильме к маленькому Серёже, которого отнял противный муж в исполнении Гриценко.

– Она не любит сын, она не любит дочь. Она любит себя. Когда любят сына и дочь, не делают, чтоб убил поезд, – возразил Кристиан.

Валя поняла, что спорить нет смысла.

– Здесь также продают наши солёные и перчёные леденцы, – добавил Кристиан.

– Разве это вкусно?

– Конечно, ещё вам надо есть нашу селёдку в соусе вишни. Когда я не был веган, всегда её ел. Датчане говорят, где едят много селёдок, не нужны врачи.

«Только не это», – испугалась Валя, вспомнив скисшую шведскую селедку.

– Скоро закрытие телефорума с королевой!

Но Валя вконец осмелела:

– Мне уже под завязку и телефорума, и королевы. Лучше помогите купить подарки.

Кристиан посмотрел на неё с недоумением, видимо, впервые встретил человека, отказавшегося посетить мероприятие, на котором будет королева. И назвал водителю Строгет – самую длинную из торговых улиц Европы.

Они прошли два километра этого променада, сложенного из пяти маленьких улиц, обрастая пакетами. Вале здесь понравилось, хотя и меньше, чем на улице Королевы в Стокгольме. И ещё меньше, чем на проспекте Маннергейма в Хельсинки.

В конце улицы Кристиан спросил, что Валя купила себе. Она смутилась, сказала, что видела «туфли своей мечты», но они дорогие. И Кристиан буквально заставил её вернуться и купить эти туфли.

– Вы плохо любите себя, – сказал он. – У вас не только красота, у вас сильное сердце. Вам нужен целый мужчина, а не половина. Я правильно сказал это по-русски?

– Правильней некуда. Но и вам нужна целая женщина, – ответила Валя с сестринской интонацией.

– Нет, пусть со мной всегда будут мои деньги и мои интересы. А женщины иногда.

И Вале стало ужасно жалко такого яркого, породистого, богатого Кристиана, спасающего землю, но при этом не нужного даже собственному сыну.

Выезжать в аэропорт надо было в три утра, ложиться спать не имело смысла. После сегодняшней экскурсии Копенгаген показался более красивым и объёмным, но всё-таки более чужим, чем Хельсинки и Стокгольм, где Валя так много почувствовала про себя сегодняшнюю и себя из прошлой жизни.

Она упаковала вещи и, чтобы сделать приятное Кристиану, обула те самые «туфли мечты». И, спустившись в бар первого этажа, застала Кристиана, пьющего кофе с боливийскими супругами. Они тоже ждали машину в аэропорт.

Кольяуаси в чарличаплинском котелке заулыбалась и поманила Валю жестами. Валя хотела расспросить Кольяуаси о лечении внука с ДЦП. И ещё о том, по-прежнему ли в их краях для обезболивания схваток жуют листья коки, как рассказывал Лев Андронович.

Бабушка Поля тоже знала отвар для обезболивания схваток. Туда в хитрой пропорции входили листья мяты перечной, листья трифоли, корень валерианы и соплодия хмеля.

Беременная собирала растения по прописи и носила с собой в маленьком мешочке. Смесь настаивалась полчаса, и, почувствовав первые схватки, женщина успевала приготовить её сама.

В дорогу Валя надела бусы из крупного янтаря, подаренные пациенткой из Калининграда. Зная, что Валя не берёт подарков, она оставила Маргарите пакет с запиской и убежала.

Боливийка одобрительно ткнула в бусы пальцем.

– Кольяуаси, это камень из смолы хвойных деревьев, – объяснила Валя. – Он лечит от депрессии, простуды, ангины, нормализует щитовидку.

– Не знаю, что такое щитовидки, – извинился Кристиан и перевёл остальное.

Кольяуаси что-то ответила мужу, тот перевёл Кристиану, а он – Вале:

– У неё есть такой камень из мексиканского штата Чьяпас, но такого светлого она никогда не видела. Такой стоит много денег.

Валя сняла бусы, протянула Кольяуаси, но та замахала руками и стала отодвигать янтарь от себя. Муж что-то сказал ей, она замотала головой ещё сильнее, и супруги снова начали браниться.

– Переведите, пусть Кольяуаси возьмёт бусы. Они будут напоминать обо мне, – попросила Валя.

Кольяуаси обречённо взяла бусы и показала мужу жестами, видишь, меня заставили. И что-то снова сказала мужу, тот Кристиану, а он перевёл Вале:

– Говорит, нехорошо делать так перед дорогой. Будут проблемы.

– Скажите ей, русская примета разрешает делать подарки перед дорогой! – попросила Валя, но супруги снова заспорили.

Боливиец достал портативную кинокамеру, а Кристиан перевёл:

– Он делает фильм о телефоруме для телеканала. Люди поют на своем языке то, что у них в сердце. Я буду переводить.

Было неудобно отказаться, да и в баре было пусто. Валя откашлялась, выпрямила спину и, глядя в камеру, запела бабушкину любимую:

– Напилася я пьяна…

– Делаю перевод: «Я выпила алкоголь»? Правильно? – спросил Кристиан, и Валя согласно опустила ресницы.

Кристиан перевёл на английский.

– Не дойду я до дома… – пела Валя.

Бармен вышел из-за стойки и с интересом подошёл поближе.

– «Мой маршрут стал другим, я не иду домой…» – перевёл Кристиан.

– Довела меня тропка дальняя…

– «Кто-то далёкий помог идти…»

– До вишнёвого сада…

– «Я иду в театр смотреть пьесу “Вишнёвый сад”…»

– Там кукушка кукует…

– «В театре поёт деревянная птица в часах…»

– Моё сердце волнует…

– «Моё сердце имеет болезнь…»

– Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне, / Где мой милый ночует…

– «Скажи, деревянная птица в часах, где спит бойфренд?»

Валя пела с душой, посмотрела на Кольяуаси, увидела, что её глаза на неподвижном индейском лице полны слёз. Замолчала, не допев, а Кольяуаси обняла Валю и взволнованно заговорила.

Боливиец перевёл Кристиану, а Кристиан Вале:

– Она видит боль вашей души. Она сделает это. Она аймара, и у них в голове всё наоборот: спереди прошлое, а сзади будущее. Она видит ваше прошлое и сделает вам хорошее будущее.

Кольяуаси надела подаренный янтарь, странновато смотревшийся на скреплённой шали, отошла от стола и позвала Валю знаками встать напротив. Потом подняла Валины руки вверх с растопыренными пальцами, сделала так же, закрыла глаза и начала раскачиваться, бормотать и подвывать.

Валя не столько поняла, сколько почувствовала, что это ритуал, и с готовностью нырнула в облако густой тяжёлой энергии, идущей от Кольяуаси. Боливиец что-то шептал Кристиану, бармен подошел ещё ближе, чтоб не пропустить экзотическое шоу.

Но Валю словно унесло от них волной, перед ней было только ставшее огромным смуглое лицо Кольяуаси. И вдруг, почти как в регрессионной терапии, но при открытых глазах, она увидела перед собой толстое стекло.

Боливийка почувствовала, что Валя видит его, улыбнулась уголками губ, не открывая глаз, и зашептала:

– Пачамама, Пачамама, Пачамама…

А потом резко соединила руки в замок и с размаху ударила по этому стеклу. Валя услышала звон, с каким бармен бросал в шведском ресторане в железный бак пустые бутылки, не принимаемые на переработку.

Осколки стекла посыпались на носки «туфель мечты». Валя тряхнула по очереди ногами, чтобы сбросить их, и провалилась в темноту…

Когда открыла глаза, полулёжа на барном диване, над ней склонились Кристиан, боливийцы и бармен. Слабость была такая, что с трудом поправила волосы. Острая боль внизу живота означала, что посреди цикла начались месячные, чего сроду не бывало.

– Я позвоню врачам по вашей страховке! – почти кричал побледневший Кристиан. – Эта ведьма хотела убить вас!

А Кольяуаси смотрела Вале в глаза, словно внимательно разглядывала её радужку. Взяла у официанта и протянула Вале стакан с водой. От воды стало лучше.

– Я всегда боялся этих стран! Они живут ритуалами людоедов! – причитал Кристиан. – Я не буду делать тур в Боливию!

Кольяуаси что-то говорила мужу, тот переводил это перепуганному Кристиану, а Кристиан Вале:

– Она опять говорит про стекло. Что предупреждала, это плохо перед самолётом, но вы просили. Это было стекло между вами и мужчинами. Вы сделали его в детстве, вы их боялись. Говорит, разбила его.

– Скажите Кольяуаси, что я благодарна за ритуал. – Валя приложила руки к сердцу, хотя не понимала, как встанет на ноги.

– Её муж говорит, что её зовут Хесуса, а «кольяуаси» означает ведьму, – перевёл Кристиан. – Что из Европы к ней приезжают лечиться и платят больше денег, чем ему за фильмы. Вы сможете идти? Машина ждёт.

Валя поднялась с таким трудом, словно впервые встаёт после тяжёлой болезни. Она потянулась к боливийке и поцеловала её упругую тёмную щёку. Хесуса кивнула и повела Валю в туалет.

Там достала из сумки мешочек, расшитый бисерными узорами, а из него длинную подушечку из пёстрой ткани. И если бы не показала, куда её засовывать, Валя бы в жизни не догадалась, что это самодельная прокладка.

На прощание они обнялись, и, опираясь на руку Кристиана, Валя побрела к машине, а бармен и боливиец потащили её сумку и чемодан.

– Инквизиция за это делала для ведьм костёр! – не мог успокоиться Кристиан даже в машине. – Вы могли умереть!

Валя стала его успокаивать:

– Я думала, её зовут Кольяуаси. Она в электричке показала на себя, сказала «кольяуаси». И я всё время обращалась к ней как к колдунье и заплатила дорогими бусами. Она поняла, что я прошу сделать ритуал, и сопротивлялась. Она говорила, нельзя перед самолётом.

– Значит, я плохой переводчик, – ещё больше расстроился Кристиан.

– Колдуньи понимают друг друга без перевода. Я и не мечтала о ритуале! Это бесценный опыт, огромное вам спасибо!

В аэропорту Кристиан требовал, чтоб Валя села в инвалидную коляску, она отказалась, поблагодарила за всё, попросила звонить, когда снова соберётся в Москву. А Кристиан так расчувствовался, что растерял всё своё высокомерие и стал похож на взволнованного подростка.

Валя, пошатываясь, побрела в зону отлёта, осторожно устроилась в кресле самолёта и закрыла глаза. До приземления купалась в тёмных лоскутах полусна, полубреда, и в лицо ей салютами летели осколки разбитого Хесусой стекла.

В одном осколке отражался пьяный оскал отца, в другом – натягивающий треники дядя Коля, в третьем – суетливый Юрик, в четвёртом – самовлюблённый Лошадин, в пятом – картинно падающий на колени Лебедев, в шестом – угрожающий гэбист Николай, в седьмом – альфонс Вася, в восьмом – взводящий курок Марк, в девятом – барабанящий нервными пальцами Михаил, в десятом – Виктор, скупо отвечающий «обсудим после выборов»…

А ещё в Валиной голове пульсировала перевёденная Кристианом фраза: «Она аймара, и у них в голове наоборот: спереди прошлое, а сзади будущее». Он и до этого объяснял со слов мужа Хесусы, что будущее для аймара позади, поскольку невидимо, а прошлое впереди, поскольку известно.

С трапа сошла, еле волоча ноги. Незнакомый мужчина помог погрузить вещи на тележку, а кинувшаяся на шею Вика воскликнула:

– Фигасе! Ты же стойкого зелёного цвета!

– Аллергия на экологически чистую страну, – пыталась пошутить Валя.

– Героинщики так и откидываются. Барыги дозу говном бодяжат, потом чистяк обломится, и сразу передоз, – подыграла Вика. – Чё случилось?

– Отравилась селёдкой с вишнёвым соусом, – соврала Валя.

Один маленький и два больших лестничных пролёта собственного подъезда показались восхождением на Арарат. Навстречу радостно загавкал Шарик и вышла мать.

– Проходите, проходите, сюда ставьте! – скомандовала мать водителю, поднявшему чемодан и сумку. – Ты, доча, бледная, как из гроба встала! В самолёте, говорят, мутит, как с перепою!

– Отравилась, – сказала Валя, умылась, разделась и буквально рухнула на свой диван. – Вик, прикрой меня и принеси воды.

– Может, какой ихней болезнью заразилась? – забеспокоилась мать. – Мише позвоню, скажет, какую таблетку надо.

– Отлежусь. Лучше скажи, за кого голосовала?

– За Ельцина, как ты велела, – убеждённо закивала мать, и по голосу Валя поняла, что та голосовала за Зюганова. – Хотя, конечно, при коммунистах всё было…

Хотела напомнить, что у матери при коммунистах уж точно ничего не было, но пожалела сил. Знала от Вики, что Ельцин получил в первом туре 35,28 процента, а Зюганов – 32,04.

– Морсу из ягоды надавить, как Викуське? – спросила мать, словно подчёркивая, что для Вали ни разу в жизни морса не делала.

Как говорится, «не баловала».

– Мой серебряный браслет в графин с водой киньте и балкон распахните, – попросила Валя.

– Темняк вокруг глаз такой, будто бухала без передышки, – констатировала Вика.

Кровотечение закончилось, но по-прежнему не хватало воздуха. Валя прикрыла глаза и подумала, как Хесуса поняла, что Валя уже видит стекло? Но, с другой стороны, проводя сессии регрессионной терапии, Валя и сама видела, что видели те, кому проводила.

Она спала, просыпалась, выпивала очередной стакан серебрёной воды, снова засыпала. Чувствовала, как Вика трогает лоб, считает пульс, уходит с телефоном в кухню и, видимо, советуется с отцом. Попросила её заварить головки красного клевера, собранного в парке.

– Мне лучше, – успокоила Валя, проснувшись к полудню. – Как там Оля в больнице? Навещу её на днях.

– Лежи! Наркуша решит, что сама золотая рыбка у неё на побегушках.

– С Мамочкиным ходишь?

– Ага.

Неслышно вошла мать:

– Бульону из куры наварила! Бабка твоя говорила, бульон лечит. Сон мне, доча, был, что из Швеции жениха привезла.

– Из Дании, – поправила Вика.

– Ты ж говорила, мне поздно, что «уж седой волос скоро полезет», – поддела Валя.

– Раньше в твои годы платок надевали да внуков рóстили, а теперь сызнова юбку укорачивают, – осуждающе покачала головой мать.

На следующий день Валя приняла ванну, сделала йоговскую гимнастику, почувствовала себя почти здоровой и предложила Вике побродить возле будущей квартиры на Пречистенке.

– Да тебя ветром сдует! – возразила Вика.

– Ничего, не сахарная, – ответила Валя бабушкиными словами. – И так залежалась.

– Предлагаю ченч, пойду, если выпьешь бабкин бульон, – поставила условие Вика.

Доехали на машине до Пречистенки, завернули к заветному дому и утонули в объятиях тенистого двора, наполненного той устоявшейся тишиной, какая бывает только в маленьких переулках летнего московского центра.

– Горяича послала? – неожиданно спросила Вика.

– С чего ты взяла?

– У тебя типа спина распрямилась, глаза стали другие.

– Много чего поняла про себя в Дании. – Валя остерегалась рассказывать о боливийке, чтоб Вика не вернулась к шаманским экспериментам с бубном.

– А я с Мусорским перетёрла про раздел мамкиной хаты.

– Видишь, и у тебя спина распрямилась. Только не спеши, чтоб не сглазить. Сперва внесём залог за эту квартиру.

Они несколько раз обошли вокруг дома, заглянули в окна, распланировали, как натыкают со стороны фасада сирени, и присели на скамейку.

– Селебретям разрешают хоть отдельную дверь пробить, хоть веранду присобачить. Горяич поможет.

– Но тут всё капитально.

– Прикинь, окно большой комнаты рафигачиваем в дверь, от неё ступеньки в садик, – сочиняла Вика. – Берёзовую рощу посадим, чтоб не выпасть из образа!

– Берёзам тут сухо. Надо ежедневно по ведру под каждую.

– Бабка из окна шлангом польёт.

После ритуала боливийки к Вале пришло такое внутреннее спокойствие, что переезд в четырёхкомнатную квартиру трансформировался из невероятного в очевидное.

Она уже и сама видела эту прорубленную дверь и посаженные берёзки. Хотя была суеверна и помнила: всё, что так приторно начинается, разваливается потом, как карточный домик.

И тут на сотовый позвонила Ада:

– Вернулась, Лебёдка? Передала от меня королеве чмоки?

– Конечно, королева только и ждала твои чмоки, – насмешливо ответила Валя.

– Где в данную секунду твоё физическое тело?

– На Пречистенке.

– Я затихарила бессмертный ролик «Лесной источник». В Москве уже даже щиты сняли.

– Думаешь, я поверила?

– Редкий случай, когда не вру. Подгребай бегом к залу Чайковского. На носу как бы программы по штуке баксов, и надо торгануть твоим лицом!

– Мало ты им наторговала?

– Сейчас не ради бабла, а ради второго тура выборов. Заодно новую темку обсудим, чтоб тебе в Останкино не пилить. Совсем новый формат.

И довод про «не пилить в Останкино» победил отсутствие сил:

– Зал Чайковского у памятника Маяковскому?

– Со стороны его правого башмака. Целую крепко, твоя репка!

Вика рвалась составить компанию, но Валя знала, при ней разговора не получится. Стали ловить на Пречистенке машину. Первый остановившийся водитель был курящим, второй нагловатым.

Третьей затормозила иномарка, водитель опустил стекло, и сквозь тёмные очки Валя разглядела накачанного блондина в очках, лицо которого показалось знакомым.

Надо было сказать: «Площадь Маяковского, потом проспект Вернадского», – но сказала наоборот. Это было идиотизмом с точки зрения денег, впрочем, на лице водителя читалось, что узнал Валю и везёт «за автограф для жены».

Но было и идиотизмом с точки зрения времени, Ада ждала её у правого башмака Маяковского. Водитель кивнул, Вика запрыгнула на заднее сиденье, Валя села рядом. Машина сорвалась с места, и блондин, глядя на Валю в зеркало, представился:

– Вы – Валентина Лебедева, а я – Денис Морозов.

С такой интонацией, словно тоже был звездой федерального масштаба.

– А я – Виктория Сизова! – подскочила Вика, как бы про неё не забыли. – Директор кино.

– Очень приятно, – улыбнулся водитель в зеркало.

– Ништяная тачила! – подольстилась к нему Вика.

– Простите, не понял, – уточнил блондин.

– Новый русский, а новояз не ловите? – подколола его Вика. – Тачка, говорю, нехилая.

– Я не новый, а старый русский. И машина – старушка.

Вале ответ понравился. Она сняла очки и панаму, приоткрыла окно и наслаждалась ветерком.

– А чё у вас за дерево болтается? Вы старый русский ботаник? – не унималась Вика, имея в виду круглый оберег на лобовом стекле.

– Это Иггдрасиль. Мировое дерево, – скороговоркой ответил блондин. – Ясень о трёх корнях – символическое представление скандинавов о Вселенной.

– Скандинавов? Фигасе! – затарахтела Вика. – Мы с Валей тоже фанатим по Скандинавии. Были в Финляндии, Швеции. Она из Дании причапала, ужинала с королевой, та её селёдкой с вишнями отравила.

– Королева Маргрете отравила селёдкой? – Блондин с интересом посмотрел на Валю в зеркало.

– Вика шутит про селёдку. – Вале стало неудобно за Викину развязность. – Был приём королевы и короля для тысячи участников телефорума. Все ходили с чашками невкусного супа и не знали, что друг с другом делать.

– В Швеции хавчик тоже отстойный, только десерты – найсовые, – добавила Вика.

– Просто нам не привычна кухня приморских стран. В Исландии, например, едят хаукарль – вяленое мясо акулы. Причём не сразу вялят, а ждут, когда немного испортится, чтоб вышли опасные для человека вещества, – поддержал тему блондин.

– Они едят дельфинов! Каждый год убивают дельфинов и сдают в магазины! – с отвращением вспомнила Валя. – Как можно есть дельфина? Он же почти человек.

– Предлагали попробовать, я не смог, – согласился блондин. – Мясо чёрного цвета, на Фарерских островах убивают чёрных дельфинов.

– Суки! – вздохнула Вика.

– Человечество по-разному добывает белок. Приморские народы едят кого поймают, якуты и эскимосы – строганину, китайцы – жуков, червяков и скорпионов, французы – лягушек, вьетнамцы – крокодилов и крыс, тайцы – муравьиные яйца… – перечислил он весело.

– Хва, а то меня вырвет, а вам тачку мыть! – взмолилась Вика.

– Русские же обошлись без вывертов, – заметила Валя.

– У русских были другие выверты. В Европе делали большой пирог с живыми птицами или лягушками…

– С живыми? – хором переспросили Валя с Викой.

– Делали для них в пироге пустое пространство, а когда его резали, они вылетали или выпрыгивали, к восторгу гостей. Пирог потом не ели, а отдавали прислуге. А Петр Первый перещеголял европейцев и заказывал пироги с живыми карлицами и лилипутами. Они вылезали из пирога, читали стихи или танцевали.

– Беспредел, – скривилась Вика.

– А торжественным блюдом считались запечённые лебеди. Их сажали на блюдо, втыкали в тушку перья, прикрепляли сырую неощипанную голову с шеей, чтоб птица выглядела живой. И золотили ей клюв…

Валя с Викой переглянулись, обе вспомнили лебедей на свадебном торте рыжей Наташи и бандюка Толяна.

– Вы – повар? – спросила Валя.

– Совсем немножко, – отшутился блондин.

Они уже подъехали к кинотеатру «Звёздный» и завернули к подъезду.

– Сильно не тусуй, – напутствовала Валю Вика голосом старшей сестры. – С постели только встала!

Валя вышла из машины, выпуская Вику, и блондин предложил:

– Пересаживайтесь, так веселей ехать.

Валя пересела вперёд. По пластике он казался спортсменом или военным, если б не волосы, длинноватые для спортсмена или военного. Понравилось, что он в рубашке с коротким рукавом, а не в расхлябанной футболке, как все.

И подумала о нём бабушкиными словами «до чего ж пригожий», хотя красавцев после Лебедева сторонилась, считала, что все они имеют тайные пороки.

– Площадь Маяковского? – переспросил он.

– У правого башмака Маяковского.

– Там обычно назначают свидания.

– У меня свидание, – кивнула Валя, но тут же уточнила: – С продюсершей передачи. Ей надо поторговать моими лицом.

– Отказаться нельзя? – посочувствовал он.

– Можно, но это я так, чтобы поныть, – дала Валя обратный ход. – А что на Руси ели кроме лебедей?

– Крестьяне жили голодно, ели щи с капустой, хлеб, затирухи, каши, грибы, репу, редьку, горох, фасоль, чечевицу, дичь, ягоды. Делали пастилу, кисель, пекли пряники. В одиннадцатом веке появилась свёкла, в четырнадцатом – морковь. После нашествия татар пришла гречка, – рассказывал он настолько легко и непринуждённо, словно это было его любимой темой. – В праздники варили холодец из ног и потрохов. Мясо ели редко, больше рыбу. Точнее, тельное – лепили из варёной измельчённой рыбы уток, зайцев, поросят…

– Откуда вы такой «знайка»? – улыбнулась Валя.

– Знайка-зазнайка, – пошутил блондин.

Тут у него зазвонил сотовый. Сочетание иномарки и сотового подсказало, что её везёт преуспевающий бандит. Сотовые были у немногих, даже известные телеведущие ходили с пейджерами.

– Ты почему не на тренировке? – спросил он в сотовый. – А мама не звонила? Сам поужинаешь?

«Стоп, – сказала себе Валя. – Хорош собою, красиво говорит, знает себе цену, но женат. Кристиан правильно сказал, что мне “нужен целый мужчина, а не половина”».

– Русская кухня богатых сперва отставала от европейской, повара были из крепостных. А после отмены крепостного права профессия расцвела, – продолжил блондин, закончив разговор по сотовому. – Появились кулинарные школы, рестораторов стали уважать. На кухню Санкт-Петербурга огромное влияние оказала карело-финская кухня…

После его разговора по сотовому Валин интерес к истории кухни остыл, но сочетание «карело-финская» в ней отозвалось.

– Не встретила в Финляндии знакомых блюд, – перебила она.

– Это на первый взгляд, – мягко возразил блондин. – Основные российские земли принадлежали финно-язычным племенам. Помните, в школе проходили: весь, чудь, меря, мурома?

– Что-то такое было, – соврала Валя, хотя, конечно, не помнила или не проходила, учили их кое-как.

– Ключевский считал, что ассимиляция финского населения вместе с природным фактором оказала решающее влияние на хозяйственный быт и племенной характер великоросса.

– Да вы финнов видели? – запротестовала Валя. – Они тормозные, депрессивные, непрошибаемые, как удавы! Считают каждую копейку, лишены нашей расслабленности, нашей удали…

– Если нальёте в тарелку два стакана воды и поставите на мороз, то, когда замёрзнет, не поймёте, где лёд из какого стакана. Так же с русскими и финнами…

Вале немного надоел его лекционный стиль, к тому же от долгой езды стало поташнивать.

– Что-то не так? – спросил он участливо.

– Я ещё не до конца здорова.

– Понял, – кивнул он и затормозил возле киоска.

Вернулся и протянул бутылку воды. Когда Валя увидела, что это «Лесной источник», её чуть не вырвало.

– После отравления нужно много пить, – заботливо сказал блондин.

– Спасибо.

Она глотнула ненавистной воды, которая, конечно же, была как из-под крана, и сунула бутылку в сумку, чтоб выбросить при первой возможности. Молча подъехали к залу Чайковского.

Валя издали увидела Аду возле огромного мордатого джипа. Заторопилась, попыталась расплатиться, блондин отказался. Валя вышла из машины, но блондин окликнул.

– Забыли взять автограф для жены? – раздражённо спросила она.

– Я разведён, – обезоруживающе улыбнулся блондин, стоя у машины и внимательно глядя Вале в глаза.

– Это обнадёживает, – неожиданно для себя сказала Валя и покраснела.

– Подумал, что вам пригодится такой оберег. – Он протянул снятый с лобового стекла Иггдрасиль.

– Фактурные пацаны тебя возят, – отметила Ада.

– Знакомый. Ну и тачка у тебя.

– Это «гроб». По-бандюковски у «Chevrolet Tahoe» погоняло «гроб». Большая и спереди крест. Раньше у меня была «крутая селёдка» – «Audi»-сотка, но теперь тушке в ней как бы тесно, – пояснила Ада. – Как тебе Дания?

– Понравилась. Хотя и многое удивило, – ответила Валя.

– Колись, Лебёдка, что тебя больше удивило: Дания, процент ЕБНа в первом туре или книжка Лебедева?

– Книжка! Пока не прочитала, не верила, что так бывает.

– Я сама читала – думала, ну и тварь же ты, пока не вспоминала, что это к выборам. А теперь надо воздуху набрать ко второму туру, снять что-то без политики. Нет идей?

– Хочу передачу про последствия сексуального насилия над женщинами. – Валя думала, что смутится, проговаривая вслух, но ничего подобного.

– Держите меня семеро! Датчане открыли Лебёдке между ног третий глаз! – завопила Ада на всю площадь Маяковского. – Чуешь теперь, что я не монстр, а как бы нормальная баба?

– Ты – монстр, потому что для тебя мужики не люди, а вибраторы.

– Вибраторы с человеческим лицом, и большинство из них запоминается только формой члена. Может, ты парникового муделя Федю Кардасова считаешь человеком? Но меня красотой не запугать, – усмехнулась Ада. – Пошли, а то они уже начали.

– Куда ты меня тащишь?

– В зал Чайковского! У нас с тобой спецоперация по охмурению спонсорши.

– В таком виде? – растерялась Валя; на ней были неприметный сарафан и старые босоножки.

– Не комплексуй, Лебёдка. Неразорвавшаяся секс-бомба хороша в любой тряпке.

– Почему это не разорвавшаяся?

– Вижу, как гниёшь на старте, но кажется, вот-вот полетишь. А у меня глаз – алмаз!

Вход в зал Чайковского им преградили две чопорные служительницы:

– Ваши билеты!

– Какие билеты? – искренне удивилась Рудольф. – Это Валентина Лебедева! По личному приглашению виолончелиста Кубинского!

– Виолончелист Кубинский умер пять лет тому назад… – сообщила одна из служительниц.

– Ещё не закончилось первое отделение, – прошелестела вторая, восхищённо созерцая Валю. – Подождите в фойе до перерыва.

Они присели в фойе на банкетку под пристальным наблюдением других служительниц, и Ада завопила в сотовый:

– Кать, ну что за пурга? Нам у входа м…вошка говорит, что Кубинский пять лет как умер! Как его содержит эта твоя Кейтсон? Цветочками на могилке?

Служительницы от этого текста уронили очки и челюсти. Раньше Валя готова была бы под землю провалиться под их взглядами, а теперь только ткнула Аду кулаком в бок:

– Не ори в храме искусства.

– Катька хороша, шлёт людей рубить бабло по такой мутной наводке, – пожаловалась Ада, сбавив тон. – Типа умер, но Кейтсон его содержит!

Первое отделение наконец закончилось, народ хлынул из зала. Мимо Вали и Ады пробежал известный телеведущий Миша Георгинов:

– Девчонки, идёте за кулисы, поздравить его?

– Покурим и придём, – пообещала некурящая Рудольф.

– Охренеть, как он сделал последнюю вещь! – с придыханием вцепился в Рудольф известный артист Коля Мяушев.

– Музыка – наше всё, – согласилась с ним Рудольф.

– Пойду за кулисы! Я должен к нему прикоснуться!

– Все идут за кулисы. Значит, не до такой степени умер. Пошли, Лебёдка. В крайнем случае попрощаемся с телом, – подняла бровь Ада.

За кулисами был шум-гам, цветы, толпящиеся журналисты и иностранная речь. Валя с Адой стали искать знакомых, но тут из толпы вынырнул молодой человек во фраке с охапкой роз и со словами:

– Редко бываю в России, но я ваш глубокий поклонник! Умоляю вас послушать второе отделение! Вы для меня – воплощённая Россия! А как вам моё первое отделение?

Валя сообразила, что перед ней изо всех сил живой и полный сил Кубинский, а Рудольф тут же вступила со своей партией:

– В вашем первом отделении такая энергетика любви, такая правда гармонии! Я – продюсер «Берёзовой рощи» Ада Рудольф. Валентина тонкая ценительница классической музыки. Сказала, обязательно пойдёт после концерта на приём к госпоже Кейтсон, чтоб лишний раз увидеться с вами!

Валя от такого вранья покраснела как рак, что выглядело прямым подтверждением слов Рудольф.

– Мне безумно приятно! Вы найдёте дом Кейтсон? Может, поедете на моей машине? – не веря своему счастью, предложил Кубинский и вручил Вале охапку роз, полученных от поклонников. – Она снимает квартиру в высотке на Котельнической. Запишите мой сотовый, вдруг заблудитесь.

– Ну ты даёшь! – покачала головой Валя, когда он отошёл.

– Это просто экстаз от факта чудесного воскрешения Кубинского из мёртвых, – подмигнула Ада и побежала искать знакомых.

Вале пришлось сперва стоять с охапкой колющихся роз, подаренных Кубинским, а потом ещё сидеть с ними на коленях во втором отделении. И только раздались первые аккорды, Ада поведала громким шёпотом:

– Всё вынюхала. Этот пианист-м…звон – сын почившего виолончелиста Кубинского. Курва Кейтсон – его спонсорша из тех западных шлюх, что у себя дома персоны нон-грата, а здесь изображают крупных птиц. Приехала с голой жопой, как политическая журналистка, дала ресурсному министру, теперь веселится на его деньги. Этот министр известный охотник за крокодилами – каждая следующая жена страшней предыдущей…

– Нельзя ли потише? – зашипела на неё дама сзади.

– Как это? – спросила Валя совсем тихо.

– Как? Сидит баклан в правительстве – возможности пилить бабки неограниченные. Тратить на виду опасно, а тут западная лиса с иностранными счетами, связями, советами. Не убогая баба, которая ему рубашки гладила и каждый рубль у плиты экономила. – Публика с интересом прислушивалась к Аде сквозь Рахманинова. – А если лиса забрюхатела, то разденет и разует. Потому что лисы владеют не только искусством высокого минета, но и информацией о западных счетах! Короче, Кейтсон как бы послала министра и взяла на содержание Кубинского!

– А сколько ей лет?

– Хрен поймешь, у неё каждая клетка десять раз прооперирована.

Валя посещала с Юлией Измайловной концерты классической музыки и научилась получать от них удовольствие. Ей нравилось, как Кубинский играет Рахманинова. Но Рудольф громко шептала:

– Ё-моё! У Чайковского хоть мелодия!

Достала из сумки глянцевый журнал и стала его с хрустом перелистывать.

Когда Кубинский доиграл второе отделение, Ада была раскалена как чайник:

– Поищем коньяку, а то у меня нервный срыв.

– Ты должна была с детства посещать такие места.

– Психоаналитик и говорит, что половина моих проблем от принудительных занятий музыкой. И что теперь? Откопать покойную мамочку и плюнуть ей в харю?

После концерта погрузились в Адин «гроб» и поехали на Котельническую набережную.

– Кем была твоя мать? – спросила Валя.

– Никем. Немцы на Украине весь табор расстреляли, а её, девчонку, хохлушка в погребе спрятала, – ответила Ада с тёплой интонацией. – Детдом, потом в саратовской столовке полы мыла. Отец был сильно старше, влюбился. Ну и как бы две позиции девушка показала бойцу. Потом пыталась сделать из меня артистку, сама ж таборная, пела и плясала.

– Таборная?

– Цыганка, а отец – немец. Его не выслали как немца во время войны, потому что ценный спец по насосам, которые воду качают. Физику хорошо знал, я и пошла в МГУ как бы назло матери учиться на физика, а не на артистку.

– Мозги нужны в МГУ на физика учиться.

– Золотая медаль – любой вуз без экзаменов. И скажи, куда мне теперь всю эту физику вместе с кристаллографией засунуть?

– Во сколько ж она тебя родила, если в войну была девочкой?

– Цыганки уже в четырнадцать с выводком… Потом брата и сестру родила. Только жрать было нечего, вот я всё никак и не нажрусь.

Они подъехали к высотке на Котельнической набережной, и у Вали перехватило дух. Неужто она попадет внутрь одного из этих сказочных зданий?

Вход в подъезд был в мраморе. Охранник за круглой деревянной конторкой напрягся, но консьержка заулыбалась Вале и указала, на каком лифте удобней ехать в квартиру Кейтсон.

Они шли по выложенному узором полу. Лифтовый вестибюль слепил белым мрамором, а над лифтами висели барельефы, на которых на ярко-синем фоне под беломраморными ветвями деревьев стояли и сидели беломраморные мужчины, женщины и дети.

– Башку задери, – велела Ада.

В центре потолка поражала круглая роспись, пионеры на ней, стоя возле пафосной балюстрады, запускали на фоне кудрявых облаков планер. Балюстраду изобразили так, словно на потолке дырка и пионеры стоят этажом выше.

Валя чуть не зажмурилась от такого великолепия.

Квартира Кейтсон поразила не меньше, это была анфилада огромных комнат, забитых изысканной мебелью и нарядной публикой.

В гостиной умещался оркестр человек из двадцати, в следующей зале стояли накрытые столы и расхаживали официанты, а в коридоре каталась на велосипеде кудрявая малышка с бантом и иностранной няней.

Они подошли к высокой худой озабоченной даме в модных очках, и Ада, обаятельно улыбаясь, начала:

– Госпожа Кейтсон, мы с Валентиной к вам от маэстро Кубинского. Он просил обсудить его участие в нашей предвыборной передаче, которую посмотрит вся страна.

Брови Кейтсон взлетели выше модных очков, и Ада тут же перешла на английский, периодически кивая на Валю. Через десять минут кивания и общения они обменялись визитками и фальшивыми улыбками.

– Если не хочешь тут пожрать, можем сваливать. – Ада победным жестом залила в себя рюмку коньяка, взятую с подноса официанта.

– Надо попрощаться с Кубинским, – напомнила Валя.

– На хрен нам этот придурок?

– Выдающийся исполнитель…

– Кто б это узнал в России, если б он не трахал Кейтсониху?

В машине Ада приступила к делам:

– Слышь, Лебёдка, следующая передача как бы неформатная. Типа «С кем вы, мастера культуры?». В артистическом ресторане. Им, естественно, станет наиболее платёжеспособный. Соберём деятелей культуры на тему второго тура. После первого тура все, кто обсирал ЕБНа, за него руками и ногами. А Кубинский за изрядную сумму сладко споёт, что приехал голосовать за ЕБНа, отказавшись от мировых гастролей.

– И он согласится?

– На то и Кейтсониха!

– Он будет знать, что за это заплачено?

– Зачем ему знать? Художника, Лебёдка, обидеть легко. Альфонсу надо мягко показывать, что без тебя он пыль, а не с цифрами. Альфонсов травмируют цифры.

– Она только за его интервью заплатит? – Валя понимала, что из-за маленькой суммы Ада не потащилась бы на концерт и приём.

– Пакетом купит. В пакете Кубинский – главный исполнитель современности, рассуем это по разным передачам обрезками. И как только эта Кейтсониха столько у своего министра оттяпала? Ведь на вид абсолютно никчёмная водоросль…

Когда «гроб» притормозил у Валиного подъезда, глаза у Ады полезли на лоб:

– Так ты, Лебёдка, правда живёшь в хрущёвке? Думала, это полёт Катькиной фантазии.

– Полстраны живёт в хрущёвках, – разозлилась Валя, выходя из машины с охапкой роз от Кубинского.

Только в подъезде поняла, насколько ещё слаба. По ступенькам ползла как черепаха. Отбилась от материной кормёжки и снова заварила себе клевера.

– Телефончик дала? – спросила Вика, когда легли спать.

– Кому? – притворно удивилась Валя, хотя потихоньку засунула скандинавский оберег в коробочку с украшениями.

– Из джинсов выпрыгивал, так тебя клеил.

– Просто болтун, – сказала Валя с досадой на саму себя.

– Не, он типа экскурсовод. Мой дед был такой. Чё ни спросишь, сразу лекцию.

– Мама твоя не в него.

– Мамка в бабку. Бабку плохо помню, умерла, когда я в скул пошла. Всегда на деда орала, что денег мало, что квартиру надо получше. А деду бытовое было пофиг.

Утром позвонила возмущённая Юлия Измайловна:

– Мы должны подать в суд на низость Лебедева! Я живая свидетельница вашей жизни, потрясена и раздавлена!

– Юлия Измайловна, дорогая моя любимая Юлия Измайловна! – Валя задохнулась от благодарности. – Суд только увеличит тиражи. Лебедев просто инструмент. Не Лебедев, нашли бы другого. Им всё равно, как наехать на Виктора.

– Вы слишком много принесли в жертву Горяеву.

– Я же его любила, – почему-то ответила Валя.

– Глагол прошедшего времени вселяет оптимизм! – воскликнула Юлия Измайловна.

– Столько всего произошло… Подарки из Дании привезу, всё расскажу. Отдам залог за новую квартиру и сразу к вам.

Вика убежала, мать уехала на рынок. Силы возвращались, пора было думать о приёме больных в кабинете. Валя набрала телефон Маргариты и услышала:

– Целительский центр «Валентина» слушает.

– Здравствуйте, Маргарита! Как дела? – дежурно поинтересовалась Валя.

– Сама хотела вам звонить, – неожиданно деловым тоном начала Маргарита. – Дала объявление в «Из рук в руки», и, не поверите, ко мне пошёл клиент! Да и Эдик сказал, что вы покупаете квартиру с кабинетом на Золотой миле. Большому кораблю большое плаванье! Деньги за месяц верну, ваших больных буду в отдельную тетрадку записывать. А пока новую квартиру обустроите, будем по очереди у меня принимать…

Вале показалось, что ослышалась.

– Признаюсь, Валентина, было время, когда вам жутко завидовала. Но не роману вашему, а работе. И вдруг подумала, если у неё получилось, значит, и я смогу. Вы меня просто поставили на ноги! Теперь мы коллеги!

– В каком смысле коллеги? – Валя не сразу взяла себя в руки.

– Так ведь я тоже чищу каналы, в соответствии с природными циклами, месячными, лунными, сезонными…

– На моём массажном столе чистите?

– Стол к стене подвинули, там атрибуты лежат.

– Волшебные палочки? – хмыкнула Валя.

– Хотела в благодарность снять вам «венец безбрачия», – продолжила Маргарита. – Нас этому учат. Но посмотрела, вам и так скоро замуж.

– Чтобы обо мне написали ещё одну книгу?

– Лебедев – подонок! Думала порчу навести, а вокруг него и так черно!

– В конце концов, квартира ваша, вам решать. – Вале казалось, что её сзади огрели кувалдой. – Вещи вывезу позже.

– Конечно-конечно, мы же с вами не чужие!

– До связи.

Стоило справиться с рекламой воды «Лесной источник», появилась книжонка Лебедева. Только запретила себе думать о книжонке, созрел демарш Маргариты.

Валя не была плаксивой, но разревелась, и пока хлестали слёзы и текли сопли, почувствовала, что внутри лопнула какая-то натянутая нить.

И она не готова не только ничего выяснять, но в принципе иметь с кабинетом что-то общее. Словно сама квартира изменила ей с Маргаритой и от этого не отмоется.

Ревела, вспоминая, как лечила там первых больных, как проглядела в окно все глаза, ожидая Горяева после встречи в Останкино, как оказалась заложницей рэкетира Огурца с зажигалкой в виде пистолета.

Вспомнила тогдашнюю Маргариту с писклявыми модуляциями голоса а-ля Елена Соловей, с густой алой помадой и таким же бантом на виолончели, стоящей возле продавленного дивана.

Вспомнила толстого Эдика, производящего впечатление умственно отсталого. Вика приклеила ему погоняло Центнер, но теперь оно ему вовсе не подходило. Вспомнила лица полюбившихся пациентов. Особенно детей.

Валя плохо приспосабливалась к новым людям, а в кабинете всё притёрлось друг к другу до штриха. Они с Маргаритой и Эдиком были «сыграны между собой», как музыканты давно концертирующего трио.

Да и, несмотря на Маргаритины закидоны, Валя ощущала её и Эдика частью своей семьи. Потому отрывала от себя приросший к коже «кабинет» с кровью и слезами.

Ведь именно он дал ей и точку опоры, и материальную стабильность, и работу по призванию. Там бы навсегда и остаться, но телевидение вытолкнуло на американские горки.

По природе Валя была рабочей лошадью, а вовсе не искательницей экстрима, как Ада. Экстрима наелась в детстве. Хотела жить понятной и спокойной трудовой жизнью.

Ада точно сформулировала, что у Вали порода крестьянская – притулиться к печке и пялиться в одно окно, а у самой Ады порода цыганская – родиться в чистом поле и умереть в тёмном лесе.

Валя ревела, а Шарик лизал своим горячим языком её руки. Но тут на сотовый позвонил Эдик, который прежде, соблюдая субординацию, ни разу не звонил, а передавал информацию через Вику.

– Слышал, матушка сказала вам про кабинет, – заговорил он каким-то новым взрослым голосом. – Вы для нас столько сделали, простите! Но ей это как прыгнуть в последний вагон. Матушке самое важное, что к ней клиенты пошли, что она не хуже вас! А про меня когда всё узнаете, точно простите. Только вы нас насовсем не бросайте…

– Бабушка моя говорила, когда пьёшь из колодца, говори спасибо тому, кто его выкопал! – раздосадованно ответила Валя.

– Всю жизнь буду говорить спасибо. Но придётся на матушку поработать. Она всё равно будет вести приём, а её любой обидит.

– Да ради бога! Только учись больше на меня не рассчитывать.

– Я не с тем, чтоб на вас рассчитывать… Просто только вы, Вика… – Эдик замялся. – И ещё один человек. В смысле, одна девушка. По жизни ко мне нормально отнеслись. И я этого никогда не забуду.

– Ладно, – смягчилась Валя. – Рада, что у тебя появилась девушка. При случае познакомишь. Пока.

Валя умылась и позвонила Тёме. Застала дома, начала издалека:

– Что вы там с замутили с квартирой Викиной матери?

– Отожму, Валёк, девчонкины метры строго на правовом поле, – успокоил он.

– Вика в бутылку не полезет?

– Придержу. – Тёма сделал паузу. – Тут, Валёк, другая засада, неудобно сливать, но… Ритка борзеет. Вместо тебя принимает. Сидит в чёрном, как грузинская вдова, несёт х…ню, деньги берёт. Сказал ей, это не по понятиям – стрижёшь поляну на Валиной раскрутке! А Эдик в шестёрках.

– В шестёрках?

– Изображает охранника. Говорю ему, Валёк вас из дерьма достала, у вас денег на жратву не было. Отвечает, она по заграницам катается, приёма нет, бабок нет, а у меня – девушка! Прикинь, у оболтуса девушка! Я тебя, Валёк, к ним привёл, я тебя крышую, я за базар отвечаю, но Ритка ж – не Огурец, её не подомнёшь.

Тёмина преданность чуточку успокоила, разборки Валя не хотела, но было важно услышать, что хоть он её не сдал с потрохами.

– Тём, мы с Маргаритой всё разрулили, я большую квартиру покупаю, там будет кабинет. А пока всё равно принимать некогда. Ой, прости, ко мне пришли, – и отключилась, чтоб снова не разреветься в трубку.

Положила трубку и посмотрелась в зеркало: глаза опухли, превратились в щёлочки, голова разболелась. Это надо было скрыть до возвращения матери.

Валя обмакнула две ватки в заварной чайничек, положила на веки и, придерживая пальцами, вышла на балкон. Но, чёрт возьми, перед подъездом стояла иномарка «знайки-зазнайки», как Валя окрестила его для себя.

А сам он сидел на скамейке, читал книгу, и рядом, совсем как в советском фильме, лежал огромный букет полевых цветов. С одной стороны, обрадовалась, с другой – зачем именно сейчас, когда она зарёванная и опустошённая?

Валя молниеносно переодела старенький халат на яркий сарафан, напялила тёмные очки и спросила с балкона:

– Давно караулите?

– Ехал мимо. – Денис встал со скамейки. – Решил цветов завезти.

«Откуда он знает, что больше всего люблю полевые?» – удивилась Валя.

– Нашёл в библиотеке интервью с вами, там, что любимые цветы полевые, – ответил он, словно читал её мысли.

В геометрии этого общения было что-то подростковое, словно они старшеклассники, живущие в соседних домах. Но в Валиной жизни не было ухаживающих старшеклассников, после изнасилования она сторонилась в городке всех, кому нравилась.

– Мне подняться? – спросил он.

– Лучше я спущусь. – Валя сбежала со своего второго этажа, захватив сотовый. – Так я у Мюллера под кол-паком?

– И давно, – улыбнулся он. – Видел вас ещё в передаче такого вертлявого идиота. Рассказывали про деревья.

– Впервые перед камерой сидела… Дура дурой! Думала, никто уже не помнит.

Между ними было два кубометра подожжённого летнего воздуха. И, несмотря на головную боль и зарёванность, Валя на клеточном уровне поняла про разбитое Хесусой стекло.

И испугалась, что тело её против воли отзывается на взгляд этого Дениса. Настолько откровенно, что кажется, стоит напротив него как голая.

– Сам иногда студентам объясняю про деревья, – ответил он, прерывая неловкую паузу.

– Студентам? – эхом переспросила Валя.

– Преподаю в МГУ. Историк.

От неожиданности она брякнула:

– Откуда у преподавателя иномарка и сотовый?

– Объясню, но не всё сразу, – пообещал он. – Ничем криминальным похвастать не могу. «Русо туристо облико морале».

– Работаете в здании со шпилем?

– Нет, наш факультет в «Стекляшке».

Валя не знала, что «Стекляшкой» называют Первый гуманитарный корпус, но кивнула, чтоб не выглядеть непосвящённой.

– Ну, тогда расскажите и мне про деревья.

– Так вы больше меня знаете. Хотя можете не знать, что европейские друиды – жрецы кельтских народов – в период обучения жили в лесу. Из-за этого в алфавите шотландского гэльского языка буквы названы по деревьям: вяз, берёза, орешник… Ничего не напоминает? – спросил Денис.

– Ничего. – Мозги от его голоса плавились.

– У нас был такой же алфавит: «аз, буки, веди». Мы писали языком названия деревьев.

Судя по интонации, этому Денису было всё равно, где читать лекцию, и он машинально посторонился, пропуская Валиных соседей с коляской.

– Зачем поменяли?

– Развивались. Пётр Первый привёз из Голландии не только подрамник, холст, микроскоп и телескоп, но и указ, что надо мыться раз в неделю и не вытирать руки о бороду. И я люблю напоминать почвенникам, что гигиена бороды – предмет импорта.

– А почвенники разве не в Тимирязевской академии учатся? – удивилась Валя.

И по тому, как Денис замер, поняла, что сморозила глупость, и заторопилась:

– Мне пора. Спасибо за цветы.

– Дайте сотовый, – попросил он.

Валя протянула телефон. Денис вбил в него свой номер:

– Буду ждать звонка. Не знаю, как ухаживать за звездой.

– Я и сама не знаю, – пожала Валя плечами и юркнула в подъезд.

И, ставя его букет в вазу, уговаривала себя, что почвенникам логично учиться с агрономами. И почему он так после этого посмотрел?

– Ох, и бурьяна наломала, таким только корову кормить, – обратила внимание мать на свежий букет, не обратив внимания на лицо дочери.

В отличие от матери Вика первым делом спросила:

– Чё с глазами?

– По парку гуляла, может, на пыльцу аллергия, – соврала Валя, рассказывать про кабинет не хотелось.

А ночью приснилось, что выходит с Катей из метро «Университет» по маршруту, которым ходила в кабинет сквозь стихийный рынок, загромождённый деревянными и картонными ящиками.

Они идут мимо серых киосков, торгующих чем попало, и мимо обугленных боков кафе «Минутка», периодически поджигаемых конкурентами. Мимо прилавков с горами белёсых куриных окорочков и кирпичей розоватого фарша из индейки, нарубленных топором на грязном полу киоска. Мимо пирамид банок с безвкусными сосисками, подкрашенных батонов салями, пакетов сухого молока, коробок маргарина «Рама», штабелей несъедобной китайской тушёнки «Великая стена», упаковок супа «Галина Бланка» и соусов ядерно-оранжевого цвета. Мимо стены пакетов растворимых напитков инвайт и юпи, после которых долго не отмываются язык и зубы, а девицы подкрашивают их раствором светлые волосы. Мимо батарей спирта «Рояль» и коньяка «Наполеон», который у каждого продавца в собственной упаковке. Мимо ликёра «Амаретто», называемого в народе «бабоукладчик», от которого не отстирываются скатерти…

Валя предложила:

– Давай сделаем передачу про «пищевой терроризм». Всё это есть нельзя.

– И кто будет героем? – спросила Катя.

– Есть один историк, знает про еду всё. И работает в «Стекляшке».

– Как это, «в стекляшке»?

– Наверное, там стеклянный павильончик, типа Будки гласности, и он оттуда студентам рассказывает. А что такого? Я сама много лет жила в стеклянном ящике…

Проснулась поздно, идти было некуда, заняться нечем. Сделала гимнастику, послонялась по квартире. Снова готова была раскиснуть из-за утраты кабинета, но после обеда зазвонил сотовый.

– Привет, ласточка моя! Днями у тебя встреча с цветом нации, заскочи, пока у меня окно, надо обсудить, – предложил Горяев.

– С кем встреча???

– Мы проплатили Аде шоу с деятелями культуры.

Валя аж присвистнула, ай да Ада, именем демократии свинтила за съёмку денег и с Кейтсонихи, и с Горяева.

– А ты где?

– В Думе. Пропуск с Охотного ряда. Куда Славу послать?

– Сама доеду.

Пока шла по Думе, читала в глазах встреченных, что все слышали о книге Лебедева. Это было ужасно унизительно. Вспомнила, как заходила в кабинет Горяева в прошлый раз, комплексуя перед надменной секретаршей.

Но теперь, если что, пошлёт эту очкастую дрянь куда подальше. Поднялась на лифте, нашла большую деревянную дверь с нужной табличкой.

Но послать секретаршу не удалось, увидев Валю, она подобострастно вскочила и побежала распахивать дверь перед горяевским кабинетом. Видимо, начиталась чуши про «аборт и дочку от Горяева».

Он сидел за столом, в одной руке сотовый, по которому говорил, в другой – трубка старомодного телефона спецсвязи. Видимо, собеседник по сотовому был круче спецсвязевского. Поздоровался одними глазами, и глаза эти были мутными, как у несвежей рыбы.

Валя поняла, что последнее время Виктор питался исключительно чаем с шоколадными конфетами, выдаваемыми секретаршей в одном пакете с очередным посетителем. И вообще, сильно сдал за выборы.

Горяев закончил один разговор, потом закончил второй. Вздохнул и показал на гору бумаг:

– Живу в уплотнённом режиме. Пожалуйста, посмотри на меня нежно!

– Лучше скажи, когда в последний раз ел? – строго спросила Валя.

– Утром пил кофе, – наморщил Горяев лоб, пытаясь вспомнить.

Выглянув в предбанник, Валя окликнула секретаршу:

– Еда есть?

– Моё мороженое в холодильнике. И коньяк, подаренный Виктору Мироновичу, – снова вскочила из-за стола секретарша. – Могу в буфет сбегать!

– Тащите мороженое, чайную ложку и никого не впускайте!

Валя, не церемонясь, сдвинула бумаги на столе, села на освободившееся место и впихнула в Горяева первую ложку мороженого.

Он усмехнулся:

– Сюда бы папарацци…

– Больше того, что написано, уже не напишут. Открывай рот, а то на штаны капну. Вдруг Гарант конституции вызовет, а ты в штанах, заляпанных мороженым.

– Собрали губернаторов, ласточка моя, – начал говорить он, как сын рассказывает маме про сегодняшние уроки. – Сверху повидло благотворительности. Воруют всё, что лежит, трахают всё, что шевелится. Основная работа по имиджу – драпировка наворованного. Но если в большом городе это малопрозрачно, то в глубинке все про всё знают.

– На себя посмотри, малопрозрачный, – засмеялась Валя.

– Одеты или в красные пиджаки, или с коммунистических кресел костюмы не гладили, но в бане все в трусах от «Версаче» по пятьсот баксов. А как уговорить голосовать за шефа, пока его наместники свиньи? Ты бы видела их в собственном соку! Один с утра нажрался и описался в присутствии директора западного банка. Другой нажрался при камерах и заблевал «Лимпопо».

– Лимпопо? И одно только слово твердит Айболит: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» – выскочило из Валиной памяти.

– «Лимпопо» – это кабак, где братве жарят кенгуру, незаконно купленных в зоопарке.

– А нельзя их законно посадить в клетку вместо кенгуру?

– Сажать можно, когда государство сильное. А губеры сейчас сильней Кремля, творят что хотят! Вякают, что готовы отделиться от России!

– И куда пойдут?

– Хотят быть мелкими княжествами. У одного разрешение на ношение оружия, у другого многожёнство, и все клали на Кремль с прибором. Ты ж в провинцию ездила, своими глазами видела.

– И долго они будут сильнее?

– Зависит от того, сможет ли организм России второй раз родиться на выборах. Слава богу, новый Уголовный кодекс тиснули, когда бы до него руки дошли без выборов. Завтра снова иду к шефу ругаться.

– Не ругайся, – предложила она. – Расскажи ему анекдот.

– Если б я умел придумывать анекдоты, я бы работал Жванецким, – огрызнулся он.

– Открывай рот, последняя ложка. Давай переделаем анекдот. Когда платье надоело, а денег нет, надо или пуговички новые, или воротничок. – Она хорошо помнила это по временам учёбы в медучилище. – Снимай пиджак, я тебе шею через рубашку пореанимирую, она с момента нашего знакомства не стала моложе.

– Думал, предложишь реабилитацию поинтересней, – подмигнул Горяев и стал стаскивать пиджак. – И вообще, ты стала какая-то другая. Сексуально огненная!

«Куда тебе поинтересней, – подумала Валя расстроенно, – тебе бы до конца выборов не свалиться».

И стала массировать ему шею, голову и заговаривать зубы:

– Юлия Измайловна рассказывала анекдот: «Умирает страховой агент, безбожник. Зовут священника, чтоб уговорил креститься перед смертью. Священник сидит с агентом весь день и выходит просветлённым. Спрашивают: обратили его в христианскую веру? А священник: “Нет, зато он меня застраховал!”»

– Эти руки – кусочек рая. А про страховщика смешно.

– Расскажи Ельцину как про политического пиарщика, который, умирая, уговорил священника баллотироваться в президенты.

– Шефу понравится! – оживился он. – Значит, умирает известный политический имиджмейкер? В точку! Господи, как же ты за эти годы наблатыкалась!

Она закончила массаж, выглянула за дверь, где секретарша снова угодливо вскочила.

– Теперь бегом в буфет, – скомандовала Валя.

– А что принести?

– Если вы за свою зарплату не выяснили, какую еду любит шеф, поищу более расторопную помощницу, – рыкнула Валя.

– Она ответственная девка, – заступился за секретаршу Горяев. – Неудобно делать из неё домработницу.

– Ответственная девка обязана видеть в начальнике живого человека. Так что за программу вы проплатили Аде?

– Соберутся деятели культуры. Не звёзды, звёзд партии раскупили. Соберутся бездарные представители творческих союзов. Культурная уценёнка, что пилит деньги на мёртвые организации, – стал объяснять Горяев.

– Уценёнка?

– Например, писатели, ласточка моя, поделились на шесть союзов. И каждому есть что пилить. Кто сдаёт помещения, кто успешно попрошайничает. Все понимают, что только в одном союзе писатели, в остальных шантрапа, но мы же не можем сказать, подите вон, вас никто не читает.

– Почему?

– Потому что демократия. Громче всех обличают власть писатели, а копни организации, мошенник на мошеннике. Знаешь, как у них распределены переделкинские дачи?

– Дачи? – не поняла Валя.

– Когда построили писательские дачи, туда заселили партийных литературных бонз, потом решили спустя полгода после смерти владельца поселять нового, одобренного собранием. Но заселили тех, кто подсуетился, либо на лапу дал, либо родню почившего, поспешно принятую в союзы писателей. Да вдовушки оттяпали дачи под музей-квартиры. Ездил туда к бывшему ресурсному министру, спрашиваю: по какому праву здесь живёшь? А он мне: я у Лидии Лебединской оформлен садовником и плачу ей хорошие деньги. Булгаковский Массолит отдыхает!

Юлия Измайловна, конечно, заставила Валю прочитать Булгакова, но кто такой МАССОЛИТ, она не помнила.

– Кто всё это разрешил?

– Тот, кто не может запретить.

– А артисты? Тоже так?

– Нет, ласточка моя. Артисты ещё хуже.

– И кто же за нас? – расстроилась Валя.

– Березовский гениально сформулировал, коммунисты думали, что будут воевать с гнилой интеллигенцией, а наткнулись на звериный оскал капитализма. На газету «Не дай Бог!» только Смоленский дал тринадцать миллионов!

– Ничего себе!

– В стране сейчас ни экономики, ни силовиков, ни налоговиков, ни золотого запаса, ни собственной еды, а только адский госдолг от СССР, – перечислил он разгорячённо, словно мороженое и массаж дали новые силы. – И все, кто молчал, пока коммунисты проедали страну, критикуют нас, потому что коммунисты за критику сажали, а мы – сажаем к микрофону!

Тут появилась взмыленная секретарша со стопкой одноразовых тарелок и спросила Валю:

– Выложить на хорошие тарелочки?

– Сами выложим. Теперь чаю. Горячего, крепкого, сладкого. Виктор Миронович вернёт вам за всё деньги.

Валя буквально заставила его есть. Зазвонил сотовый. По интонации стало понятно, что жена.

– Бойтесь счастливого брака, это навсегда. – Горяев положил трубку и отхлебнул чая. – И что ж я, дурак, на тебе вовремя не женился?

Он никогда не говорил лишнего. Особенно на эту тему. И во впроброс сказанной фразе читалось: «Сейчас ты можешь взять меня голыми руками…» Но внутри у Вали почему-то ничего не ёкнуло.

– Вовремя – это когда? – уточнила она с усмешкой.

– Пока не зазвездилась.

И Валя практически услышала голос Марка, говорившего: «Почему ж я тебя не встретил двадцать лет назад? Ох, я бы тебя обломал! Я бы тебя под себя вылепил!» Она ответила: «А кто ты такой, чтоб меня под себя лепить?» – но с Виктором сейчас так было нельзя.

– Ты слишком боялся, что Лебедев книжку напишет, а он её и так написал, – уела его Валя.

– Потому что из окружения Гаранта только я вляпался в роман с телезвездой. Была бы учительница, никто бы не почесался. В пиаре работает эффект умножения одного лица на другое. А ты, кстати, и не просилась за-муж…

И в этом снова слышалось: «Сейчас у тебя есть шанс!»

– Ты как Ада, она тоже говорит: «Проси – заплачу больше!» А я просить не умею.

– Раньше казалось, ласточка моя, что я Эверест, на который все хотят вскарабкаться. А смотрю теперь на себя твоими глазами – старый потухший м…к.

– У всех бывают подъёмы и спады, а ты всё равно Эверест!

Из Думы вышла окончательно разбитой. Сердце рвалось от измотанного вида Горяева, понимала, что ему нужна ежедневная опека. Но после его нынешних слов о замужестве захотелось дистанцироваться.

Валя читала по глазам – Виктор любит её безоговорочно. Так безоговорочно её любили только бабушка Поля, Соня, Юлия Измайловна, Вика. Да ещё кудлатый Шарик.

Но безоговорочная любовь не помешала ему сделать Валю разменной монетой, когда выбивал долг из Ады. Когда сказал, что до конца выборов не даст денег на квартиру, когда отказался обсуждать Валино нежелание сниматься в передаче. Да и ещё миллион раз.

И в сказанном сегодня она услышала, что дело не в привязанности к жене, а в том, что перед его выборами «никак нельзя», перед ельцинскими тоже. Но раз уж всё вылезло наружу, то почему нет?

Раньше с трудом находил на неё время, а теперь нуждался в Валиной поддержке. Жене его здоровье было по фигу. Она жила своей средой, уходом за собой и внучкой. Говорила ему: «Зачем тебе политика? Тебе больше всех надо?»

А Валя любила Горяева в том числе за то, что ему было «больше всех надо». Для неё он действительно был Эверестом, а теперь что-то остыло.

Не потому, что постарел и готов уцепиться за неё, чтоб выжить. А потому, что прикидывал – можно-нельзя, вредно-полезно. Рассказывал ей как-то, что Лужков сделал подлянку Чубайсу, тогда Ельцин позвонил Лужкову и сказал всего три слова:

– Мелко, Юрий Михайлович!

И слово «мелко» застелило весь горизонт. Ведь прежде Горяев казался самым роскошным, масштабным, щедрым, умным, ответственным. И не должен был опуститься до весов с гирьками, на которых взвешивают «жениться – не жениться».

А вечером позвонила риелторша Дина:

– Говорю из больницы, жидкость из лёгких откачивают. Через недельку оклемаюсь. С вами пока поработает Елена Петровна.

И Валя поняла, что больше никогда не увидит и не услышит молодую красивую многодетную Дину, любящую в этой жизни всех, кроме себя. И не знала, какие слова ей сказать, чтоб остановить, задержать, прибить к жизни гвоздями, потому что было слышно, что поздно…

Почувствовала, без Дины с квартирой ничего не получится, как если в ЗАГСе роняют обручальное кольцо. И говорить об этом Вике не хотелось, хотя количество скрытого от неё уже зашкаливало.

Позвонила Соне.

– Здравствуй, рыбонька! – ответила та радостно.

– Почему не звонишь? Юкка не передал? – упрекнула Валя.

– Откладываю тебя на самое вкусное. Пытаюсь встряхнуться. Ремонт в доме затеяла.

– А я залог за квартиру вношу.

– Деньги есть?

– Если не хватит, попрошу.

– А Мусоргский мой рыженький как?

– В порядке. Только не падай, Маргарита выучилась на ведьму! Вышибла меня из кабинета и ведёт теперь там приём!

– Эта фригидная корова?

– Она изменилась. И все изменились. Только я застыла в сахарной рамочке. – Хотела пожаловаться про книгу Лебедева, про разговор с Горяевым, но решила не огорчать Соню.

– Да ты живёшь охрененно интересной жизнью! Это я цвету, как вода в болоте, – возразила та. – Со стороны кажется, что ничего не делаю, но на клеточном уровне я очень занята. И основное занятие, что меня всё вокруг раздражает. И вообще, эмигрант – это такой мешок с гноем, который никак не прорвётся. А где ты будешь принимать?

– Сама ж велела покупать четырёхкомнатную хату. Так что приезжай, помогай с дизайном, – кинула Валя наживку. – Твой дом вспоминаю как сон.

– Рассказывай, сколько комнат, какие потолки, чтоб мне было, про что думать перед сном.

– Боюсь сглазить…

– Завидую, рыбонька, бедным эмигрантам, пашут как муравьи, и мозг превращается в муравьиный, – сказала Соня под конец разговора. – На жильё заработали, вот и счастье! Говорить ни о чём другом не могут, только слюни лить, как у них всё хорошо. Но когда у тебя здесь всё есть, хочется, чтоб вокруг был ещё и твой мир, а вокруг чужое… Приеду, в Парке культуры надышусь, по Садовому ночью нагуляюсь. Трахну Мусоргского и стану, как Ритка, ведьмой. Скажи, рыбонька, а как она со своим весом летает на метле?

Валя ужасно нервничала перед съёмкой с деятелями, как сказал Горяев, «культурной уценёнки». Выбранный Адой ресторан Федя Кардасов уделал предвыборной символикой вперемешку с берёзками привычной студии.

Творческие союзы прислали исключительно пожилых людей. Их рассадили за столы с водкой и закуской, выставленной спонсорами, и они тут же переругались между собой на тему «как нам обустроить Россию».

Валю гримировали в углу зала неподалёку, и до неё доносилось:

– Вся эта избирательная компания – грязная питерская е…! В Чили немецкие советники вытащили страну! Это в Чили, а нам нужно просвещённое людоедство! Они не понимают, что такое сеять зубы дракона! В мире существует всего два вида партий: партия высоких налогов – модернизаторы и партия низких – консерваторы! Я голосую за низкие налоги и Великую державу! Где вы видите Великую державу? Не важно, что не вижу, лейбл Великой державы даст выжить голодной глубинке…

Из всего этого Вале было понятно только, что никто из них давно не был в глубинке, которую меньше всего интересовал лейбл Великой державы.

– Сценарий Смитихин, так что шей на живую нитку, – предупредила Ада. – Времени, Лебёдка, не жалей, смонтирую сама… Хоть пять часов будем снимать, но что-нибудь надоим!

Строгий костюм идеально сидел на Вале, и из всех составляющих съёмки претензий не было только к нему.

– Лариска собрала культур-мультурный колумбарий. Будет почище, чем со СПИДом в Уганде! – шепнула Катя.

Организатор процесса со стороны минкульта в очень советском пиджаке и с таким же лицом пританцовывал перед Рудольф.

– Где молодые?! – рявкнула на него Ада. – Нужна жизнеутверждающая картинка, хватит того, что заказчик дышит от розетки!

– Борис Николаевич дышит от розетки? – эхом уточнил организатор, и все в зале прислушались.

– Шутка юмора! Он у нас живчик и секретарш щупает, – успокоила Ада. – Катя, звони Кубинскому на сотовый, он стоит в пробке. Кстати, не вижу рояль!

– Здесь нет рояля, – подлетел к ней молодой местный администратор. – Только синтезатор.

– Синтезатор?! – вскрикнула Рудольф, схватившись за сердце, словно в неё выстрелили.

– Я только администратор, – начал было он.

– Ты последние секунды администратор, – наехала на него Ада. – Если через полчаса здесь не будет стоять рояль, у тебя не будет стоять всю оставшуюся жизнь. Потому что я отменю съёмку, не заплачу ни копейки и хозяин натянет тебе яйца на уши!

Администратор волком посмотрел на Аду и побежал.

– Без рояля Кейтсониха ни копья не заплатит! – прошипела Ада, приблизившись к Валиному уху, и тут же заорала Кате: – Где молодых артистов возьмём для картинки?

– Потом подгоним, подснимем и доклеим!

– Куда доклеим? Кабак зафрахтован только на сегодня.

– У гардероба сниму. Типа только зашли, отряхиваются. Заштопаю на монтаже так, что следователь не раскопает.

Валя не представляла, как вести передачу с такой толпой. Волновалась, как перед первой съёмкой, и растирала оледеневшие от страха ладони.

– Вот письмо от деятелей культуры, – подошёл к ней пожилой осанистый господин. – Прочтите в кадре, оно важно для возрождения Отечества!

Валя пробежала глазами текст про то, что некая группа деятелей культуры напутствует Ельцина стоять на страже национально-культурных интересов Родины. Дальше шли конкретные пункты, подразумевающие финансовые интересы подписавшейся группы товарищей.

Передала письмо Аде, та посмотрела и напомнила осанистому господину:

– Вы ж были в группе поддержки Явлинского!

– Демократия многолика…

– Кто женится на девушке, если она дала всей деревне? – громко спросила Ада.

Осанистый господин покраснел и вернулся за свой столик.

Приехал Кубинский, облобызал Валину руку до локтя, спросил:

– Где рояль?

– Спешит сюда своими ножками, – заверила Ада.

Рояль действительно материализовался. Вкатывала его в зал вся штатная мужская составляющая ресторана, в объятии вокруг него пиджаки охранников сплелись с халатами поваров.

Рояль загнали в угол, за него загнали Кубинского, тот взял несколько нот:

– Инструмент расстроен. Я не смогу на нём играть.

– Миленький, это телевидение! Делайте вид, что играете, на монтаже наложим запись вашего гениального исполнения, – застрекотала Ада. – Видите, сколько народу ждёт?

Кубинский посопротивлялся, но сдался и стал тихо водить пальцами по клавишам, морщась от фальшивого звука.

– Давай, Лебёдка, у операторов уже трубы горят – водка на столах, нажрутся, не углядишь, – скомандовала Ада. – Свалили все, кто не в кадре! Лебёдка, пошла! Стоп! Официанты, вот эту х… со столов убрать! Это живые цветы? Это гербарий с могилы моей прабабушки! И если кто-то проведёт их по ведомости как живые цветы, заставлю сожрать прямо при мне! Вон тех людей, Кать, рассади! Они все трое в красном… Лебёдка, пошла! Не на ту камеру, на первую!

Напряжённая Валя вышла с микрофоном к залу и проговорила:

– Добрый вечер! С вами «Берёзовая роща» и я, Валентина Лебедева! Наша сегодняшняя передача пойдёт в необычном формате, мы собрали деятелей российской культуры, взволнованных тем, как исход выборов решит будущее страны!

– Снято! Умница! – зашипела Ада. – Пошла к первому столу. И никого не называй по имени, всё равно всех перепутаешь, в титрах подпишем.

– Здравствуйте, что вы думаете о втором туре выборов? – подошла Валя к первому столику и присела к тучному мужчине в орденах.

– Мы, руководители творческих союзов, поддерживаем Бориса Николаевича Ельцина! Но он должен решить ряд вопросов, с которыми мы обращались к нему устно и письменно… В частности вопросов о собственности на помещения, зарегистрированные…

– Лебёдка, иди к следующему столу… Это сразу в корзину, – крикнула Ада.

Валя встала из-за столика и двинулась дальше.

– Это ваша хвалёная демократия? – стал орать тучный мужчина в орденах. – Это ваша завоёванная гласность?

– Берите его крупняком, пока орёт! – крикнула Ада операторам.

Валя села за следующий столик, но не успела задать вопрос. Пожилая артистка в парике и большом количестве кружев обратилась к ней низким поставленным голосом:

– Кто-то спросил нас, деятелей культуры, о том, как мы представляем себе выборы? Никто не спросил! Кто назначил Никиту Михалкова главным действующим лицом?

– Кто успел, тот и съел! У Михалковых генетика такая! – выкрикнул мужчина в ярком шейном платке из-за соседнего столика.

– Творческая интеллигенция должна коллективно выбрать своего кандидата в президенты! – заявила пожилая артистка.

– Как вы себе представляете этот коллективный выбор? – усомнилась Валя.

– Есть фигуры, которым доверяет вся страна! – выпрямила спину артистка. – Почему господину Ельцину не любопытно, что происходит с лучшими театрами России? С нищенствующими кумирами? Почему он ходит только в театры федерального финансирования и поддерживает бездарей с импотентским репертуаром?

Она сверкнула глазами в сторону мужчины в ярком шейном платке.

– Ельцин не ходит в ваш театр, потому что там нечего смотреть! – парировал мужчина в шейном платке. – Сколько лет вы играете Островского? Он у вас покрылся плесенью, а занавес сожрала моль! Вы были лакейским театром при всех режимах!

– Просто наши артисты играют роли на сцене, а ваши – в Госдуме! И, заметьте, бездарно играют! – царственно повернулась к нему пожилая артистка и замерла в этой позе, пока её не сняли все камеры.

– Когда Борис Николаевич победит, у вас отберут помещение! Потому что вы в нём не играете, а сдаёте под чёрт-те что! – докричал мужчина в шейном платке.

– Ха-ха-ха! А вы вообще пускали за деньги саентологов, прости господи! – огласила артистка зал мефистофелевским смехом и размашисто перекрестилась.

– Лебёдка, хватит её, иди направо, – окликнула Ада.

– Что вы думаете о втором туре выборов? – спросила Валя мужчин за очередным столом.

– Мы, представители союза композиторов, хотели бы передать через вас Борису Николаевичу Ельцину несколько вариантов нового гимна страны, – откашлявшись, сказал худенький мужчина в бархатном костюме. – Глинка – великий композитор, но на него невозможно положить текст государственного гимна!

Потом Вале уже казалось, что все они говорят одно и то же:

– Передайте мой сборник стихов президенту, я посвятил ему десять стихотворений! Пусть Ельцин заберёт у Украины Крым! Скажите ему, что мне, скульптору, не нравится памятник Жукову! Куда дели наши сбережения? Правда, что у Ельцина бабка еврейка? Его поддерживают масоны? Ваш Ельцин символизирует катастрофизм как основной способ российского выживания! В истории действует правило самоосуществляющихся пророчеств! В России много лесов, поэтому русский человек либо икона, либо дубина!..

К концу съёмки все они орали одновременно, операторы бегали, выбирая самого громкого и странно одетого, а Валя вконец одурела.

– Финиш, финиш, – наконец замахала руками Ада. – Три часа корячимся! Всем спасибо! На выходе вам вручат книгу про Бориса Николаевича и бутылку спонсорской водки! Кубинский, голубчик, останьтесь. Лебёдка, ты жива?

– С трудом. – Казалось, из неё выпили всю энергию.

– Осталось снять Кубинского.

Валя подошла к Кубинскому, он с полузакрытыми глазами теребил клавиши, что выглядело как пятисотпроцентная клюква. Облокотившись на рояль, Валя выговорила жутчайшую фразу из-под пера Смитихи:

– А как здесь оказались вы, далёкий от политики, избалованный западным признанием и лучшими залами Европы?

И специально выговорила её так, чтоб Смит услышала, что это словесный беспредел.

– Стоп! – заорала Ада так, что Кубинский вздрогнул. – Ларис, ты это бухая писала?

– Это чтоб выйти из официоза… Сделать инджойней, – засуетилась Смит.

– Скажи по-людски, – устало попросила Рудольф Валю. – Я тебе, Лариса, потом устрою полный инджой!

– Господин Кубинский, вы так долго концертировали на Западе, и вдруг вы тут… Сегодня, сейчас, – сказала Валя, с трудом не добавив «среди этих козлов».

– Я просто устал жить без русской речи… Не знал, что выборы, – искренне ответил Кубинский, ни Кейтсониха, ни Ада, слава богу, не нашпиговали его агитационными текстами. – Я – музыкант, и лично меня не может не огорчать, что преподаватели нашей консерватории – а поверьте мне, у нас великая пианистская школа – живут на копейки! Но я понимаю, что по-другому сейчас быть не может. Старики и сироты живут ещё хуже.

– Вы гражданин России? – уточнила Валя.

– Обижаете! – Кубинский так оскорбился, что даже встал из-за рояля, словно заиграли государственный гимн. – А кем ещё я могу быть?

– Спросила в том смысле, будете ли вы голосовать и за кого будете голосовать? – подвела его Валя к теме.

– За Ельцина, конечно… Хотя он мне не нравится. – Кубинский говорил как-то очень трогательно и по-детски. – Но я очень не хочу, чтоб вернулись коммунисты. Я помню, как музыканты уезжали на гастроли, чтобы остаться за границей… Потому что жить дома было невозможно. Явлинский в целом тоже фигура приятная. Но он какой-то несобранный, рыхлый. Знаете, как у музыканта бывает, и мозги, и душа, и техника, а выложиться до конца на концерте не может. Вроде и начнёт хорошо, а потом ниже, ниже, ниже… И к концу рассыплется!

– Гениально! – завопила Ада. – Снято! Этой пургой и закончим!

По дороге домой Валя была сама не своя. Казалось, её пропустили через строй. Она никогда не видела такого количества известных, образованных и совершенно бесстыдных людей, собранных в одном месте.

Детство в маленьком городке готовило Валю к тому, что где-то там, на старых московских улицах, обитают небожители, играющие в пьесах Чехова, пишущие за антикварными письменными столами толстые романы, поставленными голосами поющие романсы, сочиняющие за дорогими роялями симфонии…

И они всегда знают, как правильно и достойно вести себя, потому что на них смотрят остальные. А происходящее на съёмке напоминало, как бабы на материной фабрике делили краденую ткань. Валя видела это школьницей, заходя за матерью к концу рабочего дня.

А разгорячённая мать ещё и по дороге домой ругалась:

– Ведь никто и звать никак, не мастер, не ударница! А руки-то тянет к хорошей ткани, не к бракованной! Ну возьми себе чуток поплина да бязи, так нет, лезет к батисту да креп-сатину! Жадной собаке много надо!

В воровстве ткани существовал такой же табель о рангах, как во всём советском воровстве. Но тогда Вале казалось, что это нормально, ведь по таким правилам жил весь городок.

Снявшимся в передаче деятелям культуры тоже казалось, что это нормально, хотя они были немолодые, образованные и признанные люди.

Утром на сотовый позвонил Свен. Последнее время он разговаривал недовольным голосом и всё меньше напоминал расслабленного красавца с победной осанкой, которому Валю когда-то обманом привели на смотрины в Хельсинкском аквапарке. Москва, как бешенная стиральная машина, выстирала, отжала и помяла его лоск в своей центрифуге.

– Я хотел знать, зачем ты имеешь взять деньги в долг, а не деньги от Горяев?

– Так долго мучился этим вопросом? – удивилась Валя.

– Мучился, – повторил Свен.

– Не хочу быть обязанной.

– Ты имеешь новый бойфренд? – напрягся Свен.

– Да, – согласилась она, чтоб в сотый раз не объясняться, что не планирует отношений со Свеном.

– Кто есть этот бойфренд?

– Он преподаёт в университете. Историю, – и почувствовала себя совравшей, словно Денис преподавал математику.

– Почему ты не стала со мной?

– Потому что не люблю тебя, – решилась сказать она.

– Ты бы полюбить меня, если б мы жить в один дом.

– А почему Аня тебя не полюбила?

– Любовь Ани – это деньги. Я неправильно приехал в Россию! Я хотел иметь тёплая русская душа.

– Ты хотел, чтобы тебя любили за твою красоту, богатство, престиж. А за это не любят.

– Но ты имела любовь к Горяеву за деньги и престиж.

– Я была из жестокого серого мира, а он меня приголубил, подарил куклу. Хотела сидеть на коленях у сильного, доброго, чувствовать себя защищённой.

– Теперь не сидеть на колени?

– Девочка подросла, ей уже не нужна папина любовь. Ей нужна другая любовь. – Валя услышала себя со стороны и не поверила, что говорит это так просто.

– Горяев уже не есть горячий? – усмехнулся Свен.

– Он всю энергию отдал политике. У него и романов до меня не было, не тратил на них энергию.

– Все русские хотят замуж за швед! Мне это показывал агентство по брак!

– Сам видишь, хотят такие, как Аня. Или как Соня, которая мается теперь из-за этого по психушкам…

В ответ на это Свен обиженно распрощался.

А вслед за ним позвонила риелторша Елена Петровна, рекомендованная Диной, и, излагая без пауз, сообщила, что завтра крайний срок внесения залога за квартиру на Пречистенке.

Валя объявила это матери, и та тут же заголосила:

– Нешто тут, доча, плохо? Богато не жили, неча и начинать!

Прежде она теребила Валю на тему квартиры получше, а теперь вросла в эту, привыкла к двору, соседкам, продавцам в магазинах, близости метро, автобусу на рынок, парку. И вовсе не задумывалась, насколько комфортна жизнь дочери.

– Завтра вношу аванс, и начинаем укладываться!

– Как это всё уложить, доча? Добра-то сколько нажили, уезжала-то в одной юбке солнце-клёш! А с коробкой что? В которой к тебе письма благодарные.

– В помойку!

В Останкино приходили мешки писем ведущим, секретарша Ады регулярно отдавала адресованное лично Вале, а она складывала в коробку от обуви в надежде когда-нибудь найти время прочитать.

– Как это «в помойку»? Люди сердце открывали! – причитала мать.

Принесла эту коробку от обуви и начала раскладывать по дивану письма, словно они были основным предметом паковки:

– Знакомой в газетный киоск ношу да читаю!

– Идешь со мной вносить задаток? – спросила Валя Вику.

– Не, очень крутая тёрка по съёмке одного дипломного фильма, – стала отнекиваться Вика. – Мусорского возьми. Или Славу одолжи у Горяича.

– Да как такое выбросить? – не унималась мать. – Из тюрьмы вот письмо: «Пишу тебе, Валюха, письмо, не пошёл в баню, забил на библиотеку, чтобы сказать, сделаю тебя счастливой. Утоплю в деньгах и ласках…»

– Тёма небось на дежурстве. Слава не годится, скрываю от Виктора, что покупаю квартиру, – вполголоса сказала Валя.

– А вот… «Дорогая Валентина! Кланяюсь вам от белого лица до самой земли! Пришлите мне вашу фотокарточку, повешу на кухне и буду смотреть, когда готовлю и убираю… – зачитывала мать. – Читаю про вас в газетах и так же, как и вы, ненавижу мужиков!» Глупое письмо, хоть и правильное!

– Упустила кента, что трепал про русскую кухню? – покачала головой Вика. – А он был прямо под тебя состроганный!

– Может, и не упустила, – подмигнула Валя.

– А вот наглая: «Уважаемая Валентина, вы мне открыли глаза на многие вещи! Вышлите на мой адрес модную кофточку или платье, размеры в конце письма…» – выкопала мать письмо, напечатанное на ярко-синей бумаге.

– Зачёт по хомутанью! – похвалила Вика.

– «Хочу рассказать о своём разводе, я – Змея-Лев, а он – Кот-Рыба», – зачитала мать. – Не пойму, какой там ещё лев? А эта-то совсем: «Посмотрела вашу передачу, меня переполняет зависть, неприязнь и безысходность. В отличие от вас я никогда не стану богатой…» Дура! Будто мы на золоте едим!

– Ладно, позвоню ему, – согласилась Валя.

– А вот ещё хуже! «Вы, человек без высшего образования, учите страну направо и налево! Думаете, достаточно с кем-то переспать, чтоб получить такую власть на экране?» Мели, Емеля, твоя неделя, – покачала головой мать. – Люди-то, доча, ответов ждут.

– У меня ответов и себе нет, – отмахнулась Валя.

– Раньше думала, положено отвечать, раз пишут, – укоризненно сказала мать.

– Раньше я тоже так думала. – Валя подошла к коробке, достала первое попавшееся письмо, пробежала глазами.

В нём было написанное от руки: «Покраснела рябина, озябла. / Как дрожат её пальчики-листья! / На ветру, словно капля за каплей, Осыпаются спелые кисти…» И подпись: «Татьяна Семенец, город Елец». Запахло детством, захотелось заплакать.

Вика убежала, а мать снова стала цитировать письма со всеми этими: «Вы увели несколько мужчин из семей. Таких, как вы, ненавижу, у меня увела такая же…»

Валя хотела начать разбирать вещи, но тоже не понимала, с чего начать. Всё валилось из рук. Поймала себя на том, что думает об этом Денисе. Вспоминает его внимательные глаза из-под очков и густые светлые волосы.

Не то чтобы влюбилась, как когда-то в Горяева, а что-то другое. Словно сознает неотвратимость отношений, которая внешне не из чего не следует и в то же время следует из всего.

Вспомнила, как ездила в Берёзовую рощу на зимние каникулы. Девки гадали на женихов, ходили по улице, стучали ложками по воротам, приговаривая:

– Гавкни, гавкни, собачка, где мой суженый?

На них гавкали все собаки подряд, а они с хохотом валились в снег и кувыркались, как малые дети.

Гнала от себя ощущение, что не просто вспоминает о Денисе, а словно живёт в соседней комнате, прикидывает, сейчас он уже спит, а сейчас на работе.

На следующий день набрала его сотовый, картонным от волнения голосом представилась:

– Это Валентина Лебедева.

– Привет, Валентина! Не надо ли ещё куда-нибудь подвезти? – обрадовался Денис.

– Ещё как надо, – подхватила она его тон. – Должна залог за квартиру вносить, а пойти не с кем.

Положила трубку, застыла, закрыв глаза. От его голоса было ощущение, что знакомы сто лет.

В пять Валя стояла перед подъездом, надев самое правильное платье. В ужасе поняла, что забыла очки и панаму, но возвращаться было плохой приметой. Денис опоздал на пару минут.

– Предупреждаю, я выдающийся специалист по покупке квартир и король ремонта, – объявил он, когда поехали. – Студентом ездил реставрировать монастыри.

– Не верю, что мне так повезло, – ответила Валя.

– Не так повезло, как кажется на первый взгляд, – предупредил он. – Я страшно занят, ревнив и ужасно нуден.

– Так и я не подарок, оба моих бывших мужа спились, – подыграла Валя.

– Лошадин и Горяев? – спросил Денис.

– Плохо подготовился. Соломкин и Лебедев.

– Опять у нас на кафедре от жизни отстали!

И им было так легко и весело, словно давно катаются в этой машине и подшучивают друг над другом.

У подъезда квартиры на Пречистенке ждала крупная дама лет пятидесяти с допотопным начёсом и в огромных золотых серьгах.

– ЗдравствуйтеяЕленаПетровнаквартируещёразпробила посвоимканаламквартирачистаяхозяйкамутнаялегкопередумаетнадеюсьденьгипривас? – одним куском выпалила дама, не пользуясь паузами.

– При нас, – кивнул Денис, опередив Валю.

– Авыкакмужнатрубысмотритетрубытамтрухаиковёр поднимитезнаюяэтиполывременрусскояпонскойвойныковровнавалятаподнимидыркивподвалпрямотакберитековёриподнимайтемыпокупатьпришлианеглазкистроить! – велела Елена Петровна.

– С любыми полами куплю, – возразила Валя. – Я в неё влюбилась.

– Влюбиласьтаквлюбиласьтолькопродавцупроэтозачем знатьнашаработапродавцанапонтвзятьчтоникомуегоквартира даром ненужна.

– К подъезду вечером тут идти темно, фонарь повешу, – заметил Денис, разглядывая подъезд и двор. – И машину ставить негде!

– Этотожебьётценувнизтакейпрямоискажитечтостоянки нетамашинаувасиномаркадорогаятогоглядиугонятвнашето время! ВыВалентинамолчитесамабудуговоритьязаэтоденьги получаю!

Дверь открыла хозяйка. Глаза у неё были опухшие, а голова завязана шарфом в мелкую клеточку:

– Заходите, пожалуйста. Детей оправила. Всю ночь плакала по квартире.

– Дачтоплакатьголубамоя? – певуче накрыла её поставленным голосом Елена Петровна. – Выжнамтакуюстаруюквартируможносказатьрухлядьзатакиеденьжищипродаёте-асамидетейотправитевквартирысиголочкисынвпримакинепойдетчегоплакать?

– Я ж тут корни пустила, – всхлипнула хозяйка.

Елена Петровна наработанным жестом обняла её за плечи, подмигивая Вале с Денисом, мол, не спите, разглядывайте кубометры.

– Ядушамоякаждыйденьотлюдейэтослышуапосле-сделки меняврестораныотблагодарностизовутскольколишнеговеса набраланаоднихэклерахспасибоговорятчтопомоглиперепрыгнутьвновуюжизнь, – сладко кудахтала Елена Петровна.

Валя поняла, что сделка под угрозой срыва, кинула умоляющий взгляд на Дениса, и он вступил со своей партией:

– Ну, хозяюшка, показывайте апартаменты!

Хозяйка обернулась и засуетилась, словно присутствие такого видного мужчины её отрезвило:

– Вот, проходите, кухня. Перед ней туалет с коридорчиком.

– Кухня на такую семью маловата. Придётся стену ломать и коридор включать в кухню, – заметил Денис и начал простукивать стены.

– АмилчеловекуменяещёквартираестьнаМаломИваньковском вособнячкекартинканеквартирадаикухнятамогромнаяхотьбалыдавай, – вступила вторым голосом Елена Петровна.

– Сколько метров там кухня? – откликнулся Денис.

– Даметровшестнадцатьпотолкивысоченныеантресоль сделатьиграючикоммуналкабыламожносейчаспрямисъездить посмотреть! – упивалась Елена Петровна парным конферансом.

– Так вы покупаете или не покупаете? – От обиды у хозяйки просохли слёзы. – Вот сюда комната одна. Окнами в сад – птицы по утрам поют. Спальню сделать. Собака была жива, с открытыми окнами спали! А вы, Валентина, говорили, что мужа у вас нет.

– Она меня народу не показывает, – пожал плечами Денис, да так искренне, что Валя прыснула. – Стесняется!

– Как же можно стесняться такого респектабельного мужчину? – поразилась хозяйка. – А вот и самая большая комната. Для гостей.

Распахнутая дверь предъявила почти зал.

– Приёмы делать. Артистов звать, – предположила хозяйка. – С большими людьми когда передачи снимают, они в креслах, и вся семья, кошка, собака. А я бы смотрела и радовалась! Вон ещё две комнаты, маме да дочке.

– А ванная где? – не унимался Денис. – Туда ж трубы тянуть.

– До вас покупать приходили, тоже богатые, говорили, два санузла делать будем. Один с ванной, другой с душем. Потом передумали, – развела руками хозяйка.

– Дакакголубанепередумать? – вспомнила о своей работе Елена Петровна. – Трубыстарыеполыткниногойпровалишься первыйэтажнеликвидныйяжВалентинуотговариваюаонанивкакую!

– А что ж вы её отговариваете? Смотрите, Валентина, какие потолки! Лепнина какая! Стены толстые! Зимой тепло, летом прохладно! – настаивала хозяйка. – Мне ж важно не абы кому продать!

Минут через пять деньги были переданы, расписка получена, и они с трудом отказались от чая, хотя хозяйка уже нарезала соблазнительную татарскую катламу с маком.

Елена Петровна спешила на очередную сделку с квартирой, а Валя нервничала, не зная, как вести себя дальше.

– Тактолучшеатотырыпырывосемьдырыночьпроплакала – думаласорвалось! – прокомментировала Елена Петровна, когда вышли на улицу. – ВыДенисмолотокятеперьсдокументамипорысачуавыпакуйтесьпомаленьку!

И двинулась в сторону метро широкобёдрым шагом завоевательницы.

Валя и Денис остались около машины в пустом летнем дворе.

– За спектакль отдельное спасибо, – с напряжением сказала Валя.

Стояли в метре друг от друга, и она снова чувствовала, что платье сползает с неё как пена.

– Приличный ресторан поблизости знаешь? – спросил Денис.

Валины глаза упёрлись в стену ресторана «Тамерлан», где недавно была с Горяевым.

– В ресторан не хочу.

– Тогда ко мне, – предложил Денис. – Я повидал твою будущую квартиру, теперь посмотришь мою. Правда, дома только вино и в заморозке пицца «Маргарита». А сын у бабушки с дедушкой.

– И что ты обо мне подумаешь, если соглашусь? – спросила Валя языком и тоном своей матери.

– Мы с тобой уже всё друг о друге подумали и вряд ли передумаем, – улыбнулся он и распахнул перед ней дверь машины.

Ехали молча, боялись говорить, слушали музыку. Валя была как на иголках. Денис затормозил у большого нового дома неподалёку от Профсоюзной улицы.

Когда подошли к подъезду, у мамаш, гуляющих с детворой, и у бабушек на скамейке от вида живой Валентины случился шок. Они хором поздоровались, переглядываясь и толкая друг друга в бок.

– Издержки производства, – поморщился Денис словами, которыми Горяев объяснял, почему не даст денег на квартиру до конца выборов.

– Это только начало издержек, – усмехнулась Валя.

Большая светлая квартира была заставлена книжными стеллажами, завешана расписными и резными донцами прялок, простенькими иконами и прочими славянофильскими трофеями.

Вале стало так комфортно, что от страха стала искать в этой бочке мёда ложку дёгтя. Вспомнила слова Семёна, возившего в Берёзовую рощу, что всё из домов своровали филологи, собиравшие фольклор.

– Иконы и донца из пустых деревенских домов сворованы? – спросила она.

– Воруют антиквары. Прикидываются филологами, чтоб разнюхать, где что ценное, – успокоил Денис. – А это надаренное, оно копейки стоит. Со студентами езжу в экспедиции, байки слушаем, резьбу на домах фотографируем.

– Бабушка рассказывала, в конце Масленицы бабы катались с горки на донцах прялок вместо санок, – примирительно поведала Валя. – Чем дальше проедут, тем длинней уродится лён.

– А парень, если написал на прялке девушки своё имя, обязан жениться, – ответил Денис в тон и добавил: – Бывшая жена живёт в Германии, а мы с Вадиком вполне самостоятельны. В прошлые выходные пирог пекли по книжке. Пойду пиццу «Маргариту» в духовку поставлю.

– Помогу, хоть и ненавижу имя Маргарита…

Пространство в кухне было так наэлектризовано, что, случайно касаясь друг друга, вздрагивали. Громадная пицца улеглась на противень, Денис поставил на стол тарелки с вычурными домиками, положил приборы с навязчивыми гербами, открыл бутылку вина и наполнил два бокала.

– Сколько здесь комнат? – спросила Валя, пригубив вина пересохшими от волнения губами.

– Пошли на экскурсию, – сказал Денис, поставил бокал, взял её на руки и унёс в спальню.

А потом они лежали, уставившись в глубину зрачков друг друга. И, сказав несколько слов, Валя изумилась звукам своего голоса, словно слышала другую женщину.

И действительно слышала другую женщину, потому что мгновенно превратилась в другую женщину. Ведь с той, прежней Валей не могло произойти ничего подобного.

И прежняя Валя с завистью наблюдала, как новая Валя целует каждый сантиметр его тела, как почти теряет сознание, когда он входит в неё, как смотрит в его глаза, как смеётся не потому, что смешно, а потому, что хорошо.

Прежняя Валя не подозревала, что люди могут соединяться в постели кровеносной системой. Ведь она по жизни сперва узнала, что секс это про страх, боль и унижение, потом узнала, что это про отвращение и терпение, потом узнала, что это про покорность и услужливость, потом узнала, что это про скуку…

С Горяевым узнала, что это про нежность и взаимную слышимость, а теперь оказалось, что секс про другое, про то же, про что духовные практики.

И, полностью теряя на мгновения сознание, ты можешь увидеть, услышать и почувствовать махину этого мира целиком. И родиться заново, как Вселенная родилась после взрыва.

Валя подошла к зеркалу, где действительно отразилась другая женщина, видевшая мир в новом объёме, словно на коже открылась тысяча глаз. И эта новая женщина новым движением откинула волосы, вспомнила Хесусу и прошептала: «Пачамама, Пачамама…»

– Откуда у тебя это слово? – удивился Денис.

– От одной боливийки.

– Пачамама – богиня земли и плодородия индейцев кечуа и аймара, они считают её прародительницей человечества. Их женщины носят юбку-«колокол», считают, что эти юбки поддерживают связь с Пачамамой. А знаешь, как Пачамама называлась у славян?

– Как?

– Мать – сыра земля.

– Как это?

– Персонифицированный образ Земли как матери и хозяйки всего, что на ней растёт и живёт…

Всё это время звонили в дверь, но Денис не открывал, было не до того. Долго не брал орущий сотовый, а когда всё-таки взял, женский голос оттуда закричал:

– Это Таня-соседка!!! Беги домой!!! У тебя пожар!!! Я ноль-один вызвала!!!

Выскочили в комнату голые, за стеклянной вставкой в кухонную дверь было черно от дыма. Денис втолкнул Валю обратно в спальню, намотал на лицо мокрое полотенце, стал сражаться с дымом, распахивая окна и перебив кучу посуды на подоконнике.

Потом, наспех одевшись, отвечали на расспросы соседей, интересующихся не столько пожаром, сколько гостьей. Денис объяснялся с пожарными, а Валя обрабатывала его порезанные битой посудой руки.

На сотовый позвонила возмущённая мать:

– Прошла кума три села – не ночевать голубе дома! С деньгами ушла, тебя там, что ли, прибили?

Утром оторваться друг от друга было невозможно. Валя не успела толком причесаться и подкраситься. А соседи, отбросив приличия, пялились в лифте на неё и Дениса с заклеенными окровавленным пластырем руками.

Но было плевать. И домой Валя вернулась в таком состоянии, что мать подозрительно спросила:

– Выпимши пришла на радостях?

– Просто мне хорошо.

– Её хорошо, а как мне с той квартиры до рынка на метро трястись, не подумала? – пробубнила мать, словно кто-то заставлял её делать из домоводства религию.

Вика уже убежала, Валя закрыла дверь в свою комнату, прилегла на диван. Вспомнила его глаза, губы, руки, искупалась мыслями в свалившемся на голову счастье и заснула прямо в одежде.

Проснулась от звонка на сотовый и голоса Дениса:

– Освободился, еду за тобой. Вместе зайдём в магазин, я не знаю, что захочешь на ужин.

Это ужасно тронуло, но пришлось напомнить:

– В магазине на меня будут пялиться.

– Тогда через сорок минут у подъезда.

В квартире было пусто, мать ушла гулять с Шариком. Посмотрела на часы, оказалось, проспала полдня, со скоростью света приняла душ, стала придирчиво выбирать одежду, так не старалась даже для Горяева.

Если короткую юбку, решит, что легкомысленная. Длинную – решит, что забитая. Обтягивающее – подумает, что подчёркивает сексуальность. Балахон – решит, что прячет плохую фигуру. Надела что-то среднеарифметическое.

Сбежала вниз, плюхнулась на сиденье возле Дениса, и их глаза вспыхнули навстречу друг другу как включённые фары. А дальше всё по вчерашнему сценарию, кроме пожара. Ужин так и не приготовили, хватали куски и снова оказывались в постели.

– Понял, насколько я необразованная?

– Понял, что всё, что я знаю, ты чувствуешь. Будешь лечить меня от снобизма. А ты носила в портфеле куриного бога?

Валя засмеялась. Главные красавицы её класса часами бродили вокруг щебёночного завода в поисках куриного бога, отмывали его и клали в портфель от сглаза.

– Нет, бабушка говорила, берёза от слова «беречь», лучше умыться берёзовым соком или дома ветки в воду поставить. На худой конец сварить их и выпить. А если чего сильно хочется, найти самую сильную берёзу и завязать на ветку красную ленту. До сих пор не понимаю, откуда ты взялся?

– Видел тебя по телику, думал, вот бы познакомиться, хвост распустить, вдруг обратит внимание. И тут ты посреди Пречистенки.

– А дальше куда?

– Дальше – жить-поживать.

В окно спальни пробивалось утро, и оба не поняли, спали сегодня или нет, проваливались в сон, выскакивали из него и проваливались в объятия. Но вдруг снова ретиво зазвонили в дверь.

Денис натянул джинсы, пошел открывать, вернулся сконфуженным:

– Вадик вернулся. Я думал, они уже на даче.

– Что делать? – напряглась Валя.

– Завтракать!

Валя прошмыгнула в ванную. Умылась, оделась, села за стол в кухне, сложив от страха руки, как складывали в школе на парту. Денис уже накрыл на стол и сооружал большой омлет.

А в двери нарисовался Вадик, такой же белокурый, накачанный, синеглазый симпатяга, как Денис. И ростом почти догнал отца. Только без очков, с подростковым ощетинившимся взглядом и наушниками на шее.

Он был именно того возраста, в котором Вика впервые оказалась перед Валей в отделении милиции.

– Здрасьте, – сказал он чуть презрительно.

– Знакомься, это Валентина, это – Вадик. – Денис стал раскладывать омлет по тарелкам.

– Ага, – ответил Вадик и начал есть, не поднимая глаз.

Валю так напугали «смотрины», что есть не могла.

– На дачу не поехали? – спросил Денис.

– Какая уж тут дача? – усмехнулся Вадик, напялил на уши наушники и включил себе музыку.

– Что ты слушаешь, Вадик? – выдавила из себя Валя.

– А вы знаток современной музыки? – испепелил её взглядом Вадик.

– Мне нравится Майкл Джексон, – неуверенно подхватила тему Валя, других козырей не было. – Ходила на его концерт в Лужниках.

– Джексон – педофил и попсятина, – поморщился Вадик.

– Но в нём есть надрыв, – стала оправдываться Валя. – А тебе что нравится?

– Например, «Сто лет одиночества», – буркнул Вадик.

– Читала, – кивнула Валя.

– Альбом «Сто лет одиночества», сори за лексику, группы «Егор и опи… …… е», – с удовольствием произнёс Вадик, наслаждаясь Валиным смущением.

Валя вскинула глаза на Дениса.

– Протестные музыкальные группы используют в названиях ненорматив. Летов – национал-большевик, это сейчас модно, – мягко разъяснил Денис. – И вообще, для сегодняшнего завтрака нет ничего важней музыковедческой дискуссии!

– Могу не про музыку, – согласился Вадик и стянул наушники на шею. – Сижу позавчера с дедом за шахматами, он у меня сожрал четыре фигуры, я у него две. Влетает офигевшая бабушка, орёт, папенька увёл жену депутата, депутат напал на него с ножом, изрезал в куски, сжёг квартиру, всё в крови и дыму! Ей Анна Сергеевна из нижней квартиры позвонила. Продолжать?

Душа у Вали ушла в пятки.

– Конечно, продолжать! Нам невыносимо интересно, – поддержал его Денис, положив под столом руку на Валину коленку.

– Бабушка орёт деду, звони своим генералам! Выгоняй машину из гаража, едем тушить пожар! – артистично продолжил Вадик. – А деду только дай повоевать, он аллюром за записной книжкой с генералами. Я, как дебил, набираю телефоны – ты трубку не берёшь! Видишь, мозоль на пальце? Семь раз набрал домашний и одиннадцать раз сотовый! Дед уже в полном обмундировании, бабушка в выходных туфлях на шпильке стоит в коридоре!

– Представляю себе это шапито, – расхохотался Денис.

– Думаю, раз пожар, трусами не отмашешься! Звоню соседке Тане, а она: отец твой с Валентиной Лебедевой замутил, весь дом на ушах, вызвали пожарных. Спрашиваю, кто это Валентина Лебедева? А она: Вадик, ты дурак? И трубку – бац. Я старичьё тормознул, чтоб не ехали, но бабушка уже разогрета, набрала мутершу!

Валя сидела как на электрическом стуле, ожидая, что вот-вот пустят ток. И сдавленным голосом спросила:

– Мутерша – это кто?

– Мутерша – это моя маменька, – ядовито ответил Вадик. – У бабушки когнитивный диссонанс, она мутерше: «Беда, забирай деточку в Германию! Депутат его выкрадет и будет пытать!»

Валя никогда не слышала словосочетания «когнитивный диссонанс», поняла, что это заболевание, но могла поклясться, что они такого не проходили.

– Представляю себе эту сцену! И что мутерша? – вовсю хохотал Денис.

– Я взял трубку, а она мне, дай бабке седуксена. И как этому зануде удалось склеить Валентину Лебедеву? – хмыкнул Вадик. – Хотя мне всё это параллельно.

– Про нудность мотай на ус, – подмигнул Денис Вале.

– Мотаю, – прошептала она.

– Я телик, кроме футбола, не смотрю, – сказал Вадик более миролюбиво. – Но бабушку колбасит, что вы замужем сразу и за депутатом, и за артистом. И кто-то из них написал о вас книжку.

– А ты замужем? – удивился Денис.

– Штамп с Лебедевым стоит, но я его лет двадцать не видела.

– Почему не разведёшься?

– Раньше было всё равно, а теперь только к дверям ЗАГСа подойду, газеты напишут всё, что рассказывает твоя мама твоей бывшей жене. – Валя понимала, что Денис не виноват в происходящем, но всё равно чувствовала себя облитой помоями. – Пожалуй, я пойду.

Повисла пауза.

– Да у бабушки сыр-бор по любому поводу, – начал выправлять ситуацию Вадик. – Но мы реально офигели, Анна Сергеевна типа сама видела, что всё в крови и в дыму. Бабушка же папеньку хочет женить, ей невеста со стороны как удар по почкам.

– Вадик, я не успел предупредить, Валентина – твоя мачеха, – объявил Денис преподавательским голосом. – Следи за манерой изложения.

– Ничё себе! – потрясённо уставился Вадик на Валю.

– Вадик, что Валентина после твоей баллады подумает о нашей семье?

– Ничего такого не подумаю, – вмешалась Валя дрожащим голосом.

– Короче, бабушка вместо дачи погнала меня на разведку, – завершил историю Вадик.

– Кстати, купил вчера торт с ягодами, а мы про него забыли. – Денис пошёл к холодильнику, вытащил торт, открыл крышку. – Нравится?

– Нравится, – прошептала Валя, хотя слёзы застелили глаза так, что не видела ни торта, ни ягод на нём.

Больше они с Денисом не расставались. Не то чтобы не расставались физически, просто даже порознь друг от друга находились в диалоге.

Валя впервые оказалась в отношениях, в которых мужчина и женщина не экономили друг на друге сил и эмоций, и это казалось диковинным.

И, как всегда бывает, вокруг пары, закапсулированной в любовь, окружающее стало немедленно заживать и обустраиваться. Казавшееся сложным и неподъёмным стало сползаться в уплотнённом любовью воздухе в огромный переливающийся пазл.

Подростковый стёб Вадика обломался о Вику, он ходил за ней, открыв рот. Соседи перестали ронять челюсти, встречаясь с Валей в лифте.

Всё изменилось так быстро и ловко, словно взлетело при взрыве в воздух и, опустившись, выстроилось в новой безупречной конфигурации. Валя недоумевала, как так получилось, пока не вспоминала боливийку Хесусу.

Разве что отказывалась знакомиться с родителями Дениса, хотя уже услышала массу трогательных историй про папу – юриста по международным отношениям и маму-переводчицу. И с каждой новой историей о них боялась встречи всё больше и больше.

А ещё Валя убедила Вику, что сама освободила кабинет, сейчас ей не до больных. И умолчала про Дину. А Вику не насторожило, что квартиру на Вернадского показывала покупателям не Дина, а трещавшая без пауз Елена Петровна.

Денис нашёл время поехать с Валей в больницу к Оле. Лечение шло успешно, Оля похудела, похорошела и уже не казалась такой забитой. Ресницы были накрашены, личико напудрено.

– Вика с Максимом учебники принесли, – отчиталась Оля. – В училище велят готовиться. Сказали, и досвидос!

– Максим Матушкин? – Валя умирала от любопытства, как выглядит Викин избранник.

– Другая фамилия. Кажись, Сизов, когда пропуск на него выписывала.

– Сизова – Викина фамилия. А Максим её однокурсник. Мамочкин или Матушкин.

– Не, доктором работает, – почтительно сказала Оля.

– С отцом приходила? – удивилась Валя. – Тогда не Максим, а Михаил.

– Здорово живешь, «с отцом»! – засмеялась Оля. – Молодой. Лапал её за всё.

Это напрочь запутало. Вика ведь говорила, что Мамочкин учится во ВГИКе, а мединститут – его первое образование.

Зашли к лечащему врачу Оли, Валя вручила купленные шприцы и перевязочные материалы, а он без стеснения разглядывал Дениса, чтоб описать вечером жене.

– С острым периодом справились. Но течение продолжается, и печень подвержена нагрузке, превышающей способности к восстановлению, – объяснял при этом врач. – Не долечить – полетят суставы, кожные покровы, а там и цирроз… Мне же потом привезёте с обострением.

– Когда вылечится, к себе её поселить можно? – спросила Валя.

– Не стоит. Чашки, бритвенные станки, ножницы, зубные щётки, всё переносит вирус гепатита С. А у вас дочь на выданье… Беременность, ребёнок маленький.

– Меня все теперь будут так разглядывать? – обронил Денис уже в машине.

– Скажу честно – все. Как учила меня Соня, не обманывай мужика по мелочам, береги силы на главное, – пошутила Валя. – Лучше объясни, почему Вика скрывает своего хахаля?

– Видимо, это очень важные для неё отношения.

– Волнуюсь.

– Зря, он ведь ходит с ней в больницу, а не на кислотную дискотеку.

– Что-то тут не так…

Чувствовала себя предательницей из-за того, что почти не ночевала теперь дома. Срываясь туда через день, обнаруживала, что без неё матери и Вике не просто хорошо, а образцово-показательно.

Денис уговаривал перевезти одежду к нему, но Вале нужен был повод заезжать за каждым носовым платком. Прежде казалось, что квартира у метро «Вернадского» – её главная опора, главная крепость. А теперь получалось, что защищённость там, где Денис.

Раньше изводила себя тем, что то не успела, это не сумела, всем должна. Теперь это отошло на второй план. И Валя могла весь день просидеть в квартире Дениса – за готовкой, книгой, у телевизора, – оправдывая себя тем, что ждёт новой квартиры.

Она впервые в жизни пробовала на вкус праздность, тем более что рядом не было немого укора вечно суетящейся матери. Та не смела радовать себя ничем, кроме вышивания, и в любую свободную секунду перестирывала, как енот, всё перестиранное и перемывала всё перемытое.

Раньше и Валя так делала. Потом услышала на лекции Льва Андроновича, что секс в христианском понимании – это «грязь», и избыточно вылизывающие жильё бессознательно боятся стать греховными и, бесконечно чистя своё пространство, уменьшают ощущение виновности за сексуальные желания.

Юлия Измайловна однажды остановила Валю, перетирающую от пыли книги:

– Достаточно раз в неделю пылесосить квартиру. А люди делятся на тех, у кого в голове прочитанные книги, и тех, у кого только вытертая с них пыль.

Денис тоже вынимал том, тесно прижатый к другим, смахивал с него лёгкую пыль, садился под торшер в кресло и пропадал для человечества. Его даже есть надо было звать в это время трижды.

Валя со смехом представляла, какой субботник закатила бы здесь мать. Она недолюбливала Дениса. С одной стороны, дочино счастье ломало материно представление о мире. С другой – уж решила жить с молодым, почему не с богатым Свеном?

– Ждали из заморья, а прибыл из задворья! – приговаривала мать сквозь зубы.

Но, когда впервые его увидела, ахнула:

– Сними очки, так вылитый Володька молодой!

«Вот оно что», – подумала Валя. Но отца она таким не помнила. То ли была слишком мала, то ли его образ так деформировали отвращение и страх. Она ведь до сих пор вздрагивала, видя мужиков в мятых брюках и майке-алкоголичке.

Сперва Валя вела себя в квартире Дениса как в квартире Лошадина, но он очертил рамки. Каждые выходные Денис с Вадиком «дежурили» по квартире – один пылесосил, другой – мыл и чистил. В следующие выходные менялись ролями.

Ей, как спецу по флоре, доверили только комнатные цветы, разведённые мутершей. Валя возмутилась, мол, домашняя работа – женская.

И Денис пристыдил, мол, была в Финляндии, Швеции и Дании, где гендерное равенство, а делишь работу на мужскую и женскую. И Валя примерно поняла, что означает «гендерное равенство».

Но, помимо комнатных цветов, она поставила массажем на ноги ту самую Анну Сергеевну из нижней квартиры, что напугала мать Дениса в день их первого свидания и пожара. После чего о лечении стали умолять другие соседи, и она не отказывала.

– В толк не возьму, – жаловалась Валя Денису. – Почему матери так хорошо вдвоём с Викой?

– Известный альянс: старый да малый.

– Я не против. Пусть хоть Вике побудет нормальной матерью.

Как-то Валя готовила ужин, ждала Вадика и Дениса, а их всё не было, они где-то играли в футбол. Позвонила домой:

– Как вы?

– Викуська умаялась, спит, я вещи укладываю. В шкафе внизу одеялы старые, думаю старикам отдать, – сказала она с вопросительной интонацией. – В богатой квартире такие на что? А старики мерзлявые.

При всём своём скопидомстве мать все эти годы не оставляла беспомощных супругов из соседнего дома, носила им готовую еду, покупала лекарства, убирала квартиру.

– Эк ты нынче расщедрилась, – подколола её Валя.

– Так девятнадцатое июня, Илларион Пропольник. С него лён, просо, рожь, пшеницу пропалывают. Пришёл Илларион – дурную траву с поля вон! Шкаф-то и прополола.

Валя удивилась, что мать помнит праздники. Бабушка Поля говорила, коли на Иллариона тепло, зерно будет крупное, а коли колосья зацветут снизу, к хорошему урожаю.

Тут зазвонил сотовый, и высветилось слово «Ада».

– Привет, Лебёдка! Дома тебя нет. – Она звонила когда вздумается. – Спроси у своего, что наверху за тёрка?

– На часы посмотри.

– Лебёдка, в стране как бы переворот! Коржик с Барсучком быканули и арестовали трёх ключевых ельцинских пацанов, выносящих из штаба пол-лимона баксов!

– Не поняла, – заволновалась Валя.

– Сама не понимаю. Берёза и Гусь вывалили это по ОРТ и НТВ. Интерфакс и ИТАР-ТАСС тоже подключились. Мне пять бакланов позвонили, прокомментировали по-разному, хочу послушать, как прокомментирует твой баклан. Похоже, Коржик с Барсучком решили свернуть выборы президента, как змею палкой. – Ада была не на шутку озабочена.

– Как это свернуть выборы? Что за полмиллиона долларов?

– Лебёдка, ты столько передач провела, пора уже извилинам зашевелиться! Бабки на выборах носят не шкатулками, а возят вагонами! У правых и левых вагоны одинаковые. Я, когда за передачу рассчитываюсь, у меня тоже картонная коробка бабла – одна ты, грёбаная нарцисска, требуешь по договору!

Валя не присутствовала при раздаче Адой денег, но помнила, как у Сони отняли сумку, которую нанявший её бандит набивал пачками рублей. И помнила, как Ада расстёгивала сумищу, полную нераспечатанных пачек долларов, чтоб достать для Вики одну банкноту.

– Коржаков и Барсуков за Ельцина, зачем же они его людей арестовали? – ошарашенно спросила Валя.

– Вырвались на оперативный простор в борьбе за место у ноги хозяина. И нам важно знать, кто теперь ближе к ноге. Но, как сказал классик, это хуже, чем преступление, это ошибка. Звони с утра Горяеву, потом мне сольёшь.

– Что теперь будет?

– Ничего! Заплатят наши, покроем коробку из-под ксерокса толстым слоем шоколада. Заплатят зюгановские, соскребём шоколад с ельцинской коробки, покроем зюгановских. Всё думаю про твою передачу о сексуальном насилии. Смитиха со своей инджойностью просрёт сценарий, Катьке поручу.

– Естественно, Кате!

– Темка беспроигрышная, мы все умрём на главной, на гендерной войне. А ещё звонили из итальянской мебели, жаждут снять твою всенародно любимую жопу в театральном костюме.

– Бесплатно?

– По бартеру, – после паузы ответила Ада. – Заплачу штуку.

– За штуку не пойду, предложений по рекламе полно, – соврала Валя.

– Через мою голову?

– Ни про жопу, ни про голову в договоре не помню, – отчеканила Валя, история с рекламой воды «Лесной источник» её многому научила.

– Ладно, плачу за мебель две штуки. Утешает, Лебёдка, что они тебя там в…т на все пять штук! Целую крепко, твоя репка!

И положила трубку.

Валя поспешно включила телевизор, но там рекламировали диск Влада Сташевского. Настроила в приёмнике «вражий голос», как учила Юлия Измайловна.

Услышала, что ведущий и два аналитика азартно обсуждают, как некие Лисовский, Евстафьев и Лавров задержаны с полной денег коробкой от ксерокса.

Первые двое уже отпущены, а третьего допрашивают в Белом доме, несмотря на пресс-конференцию, срочно проведённую Чубайсом. Валя запаниковала, но звонить в такое время Горяеву не решилась.

Наконец вернулись Денис с Вадиком: счастливые, потные, в майках и футбольных трусах. Вадик занял душ первым, а Денис сел в кресло напротив Вали, уставившейся в телевизор, параллельно слушая радиоприёмник.

– Что случилось?

– Коржаков и Барсуков арестовали людей ельцинского штаба с коробкой, а в ней полмиллиона долларов!

– Ого! – присвистнул Денис. – А ты почему психуешь?

– Потому что не хочу, чтоб вернулись коммунисты. Как говорит Горяев, мы все строительный материал эпохи, – и подумала, зря это сказала, Денис же ревнует.

– И я не хочу.

Стянул майку, остался в футбольных трусах. И, глядя на великолепие его разогретого футболом торса, Валя вспомнила подсунутого ей Соней в хельсинкском аквапарке Свена.

Тот тоже был выточен из одного куска «ценной породы», но ничуть не привлекал, словно его делали, но не доделали в самом важном месте.

– Как историк обещаю, что лет через пятнадцать увидишь новую страну с новыми людьми, – пообещал Денис.

– Говоришь словами Виктора, – заметила Валя.

– И эти новые люди не захотят таскать деньги коробками, потому что изменится система ценностей. Конечно, будет ещё не Четвёртый сон Веры Павловны, но гуманитарный стандарт изменится!

– Как изменится? – спросила она, не поняв, кто такая Вера Павловна и как она, разнервничавшись, прозевала это имя в диалоге.

– Вырастут новые люди. Такие, как мои студенты. Они по ночам вкалывают, бизнесом занимаются, кормят перепуганных родителей.

– Горяев тоже новый, он страну поворачивает. Пусть даже в дорогих часах. Но никто этого не понимает.

– Я понимаю. Он тоже новый человек. Хотя и продолжатель номенклатурной традиции со всеми её прибамбасами.

– Его отец преподавал на Арбате математику, а умер зеком карельского лагеря…

– А выглядит генетически лощёным.

И у Вали сжалось сердце, потому что в последнюю встречу в Думе Виктор выглядел каким угодно, только не лощёным.

– Такую нищету в поездках видела… – с горечью сказала она, когда легли. – Про деревенских уже молчу, считают коммунистов заступниками, а тут им в морду коробку с поллимоном долларов!

– Ошибаешься про заступничество. Им бабки-деды рассказывали, как коммунисты уничтожали деревню. Про отработочную повинность, натурально-продуктовую и денежную, – перечислил Денис. – В колхозе с шестнадцати до пенсии, пока Сталин не умер, было сто пятьдесят трудодней в год для женщин и двести для мужчин. Гужевые и строительные отработки, и лесоповал, и ремонт дорог.

– Бабушка рассказывала, что бабы в войну впрягались в плуг вместо лошадей…

– Я про повинность до войны, с тридцатых. А с тысяча девятьсот сорок восьмого года каждый колхозный двор сдавал государству столько мяса, молока, шерсти, овощей, что сами сидели голодными.

– Это я слышала. Бабушка пела частушку:

Птицефабрика стоит, и вторая строится,

А колхозник видит яйца, когда в бане моется…

– Ещё их, как всех, заставляли покупать облигации госзаймов и платить «добровольные сборы».

Про облигации Валя знала от матери, они с отцом привезли с похорон бабушки целую сумку облигаций, потом отец их пропил. Таскал по одной, а ему за это наливали.

– Плюс налог на рыбалку, налог на холостяков, малодетных, на собак, на транспортные средства, велосипеды и так далее. Иначе штрафы и высылка. Потому и паспорта не давали, чтоб из деревень не бежали. Нам старушка в экспедиции пела частушку:

Если б не было зимы,

Не было бы холода,

Если б не было колхозов,

Не было бы голода…

Утром на сотовый позвонила Катя:

– Адка говорит, ты требуешь передачу про какое-то насилие.

– Про сексуальное, – сквозь сон ответила Валя. – И чтоб эксперты: мент, психолог и гинеколог.

– Поняла, конфетку сделаю, Смитиха от зависти облысеет.

– Кать, что там с коробкой из-под ксерокса?

– Коржик решил подставить Рыжего, но сработал топорно, – пояснила Катя. – Ты-то чего паришься? Ты таких денег даже во сне не увидишь!

– Почему они против выборов?

– Коржик, Барсучок и Сосковец боятся, что Ельцин либо выборы не выиграет, либо помрёт по дороге. Хотят поменять Конституцию и прикрыть КПРФ. А Чубайс с олигархами, которые финансируют штаб, за выборы. Вот и бодаются.

– Кать, они новый путч не устроят?

– Уже нет. Лебедь уже прорычал журналистам, что любой мятеж будет подавлен предельно жестоко…

– Лебедь???

– Его позавчера в обмен на сдачу голосов Ельцину назначили секретарём Совета безопасности.

– Виктор говорил, что сценарий про Лебедя придумал Олег Вите.

– Кстати, этот Вите не был в передаче ни разу. Адка к нему ездит, доит его мозги, а на съёмку не зовёт…

– Кать, как можно отменить выборы?

– Стрелять по Белому дому закон разрешил и тут бы не подавился. Так что празднуем отставки, и второй тур осеняет нас своим крылом. А ещё Адка просит тебя поторговать лицом на мероприятии.

Катя положила трубку, и Валя пошла в кухню, где завтракали Денис с Вадиком.

– Судя по твоим глазам, есть новости, – заметил Денис.

– Пришел Илларион – дурную траву из поля вон! Катя говорит, всё уладилось, но про коробку от ксерокса я до конца не поняла. Домой меня отвезёшь?

Заезжая домой, Валя теперь выходила из машины так, чтобы пройтись через парк. Надрываясь, цвели яблони, сирень и каштаны, поляны розовели от клевера, голубели от васильков, пушились седыми головами одуванчиков.

Пахло, словно под каждым деревом варят варенье. Валя понимала, как ей не хватает этого парка у Дениса и как будет не хватать на Пречистенке.

Дома мать создавала у плиты овощные и фруктовые симфонии, а при виде Вики расцвела, как майская роза. Сели завтракать, и мать похвалилась:

– Нам с тобой лысых огурцов в салат накрошила, а Викуське с пупырышками. Дорогие пока, заразы!

СССР называли «страной жёлтых огурцов и зелёных бананов», первые поступали в продажу перезревшими, вторые – недозревшими. Новые длинные гладкие огурцы смешали карты.

Росли эти сорта в азиатских странах, и пошли слухи, что производят их из чистой нефти. Мать искренне верила этому, как и остальной белиберде, распространяемой на Черёмушкинском рынке, но покупала и каждый раз дивилась, что «пахнут, как настоящие».

– Или всем с пупырышками, или всем лысые, – запротестовала Вика.

– В своём институте на баланде сидит, – пожаловалась мать Вале.

– На какой ещё баланде? В столовке общежития ГОСТ, понимаешь? Котлета с пюре или курица с рисом… Шаг в сторону – побег! – объяснила Вика и спросила: – Как там Дедморозыч?

– Почему Дедморозыч? – не поняла Валя.

– Сокращённое Денис Морозов. – Она всем приклеивала необидные прозвища. – Зуб даю, он так и расписывается. Мы с бабулькой давно решили, пора Горяича поменять на помоложе.

А мать добавила:

– Боюсь, доча, мужиков непьющих. Говорят, мужик год не пьёт, два не пьёт, а как чёрт порвёт, так всё и пропьёт. А если не пьёт, не бьёт, значит, гуляет. Или того хуже…

– Обещала зашить рот, но психика бастует, – неохотно начала Вика. – Юлию Измайловну грабанули!

– И ты молчишь?! – аж подскочила Валя.

– Господи, помилуй! – запричитала мать.

– Она не велела тебе говорить, так что я Мусорского напрягла.

– Вик, ну что за секреты? Могу обидеться!

– А чё обижаться? Давно никого не слышишь и не видишь, кроме своего Дедморозыча.

Валя вышла из кухни и позвонила Тёме.

– Звонил в её отделение. Там и красть-то нечего. Фигульки, но х… найдёшь, – отчитался он. – Подъезд большой, почерк самодеятельный.

– Что украли?

– Тряпки. Альбомы про художников. Денег кот наплакал. Не нарки и не гастролеры. Так соседи друг друга обворовывают, но в подъезде одни научные работники.

– Можем к ней сегодня подъехать?

– За счастье тусануть со звездой родину продам. Жди, заберу.

Заехал в обед за Валей на милицейской машине и первым делом спросил:

– Чё там за шняга с коробкой из-под ксерокса?

– Хотели привлечь молодёжь к голосованию, наняли попсу и рокеров по всей стране. В коробке были деньги на них. – До его приезда Валя пересмотрела и переслушала кучу политических передач. – А Коржаков и Барсуков решили всех от Ельцина отодвинуть и повязали этих с ко-робкой.

– А бабки в коробке чьи?

– Олигархи на выборы скинулись.

– И кто их в результате отжал?

– Никто, артистам и отдадут.

– А коммунистам кто коробку набил?

– Другие олигархи и губернаторы, красных губернаторов же больше.

– Короче, наши боролись с нашими и наши же победили! – разочарованно процедил Тёма.

Юлия Измайловна горячо отнекивалась от визита по телефону, но накрыла стол к чаю.

– Опять вы с подарками? Мне неудобно! Как вам Дания? – спросила она первым делом.

– Вроде и всё хорошо, и королева презирает роскошь, но странные они очень. Опекал меня переводчик – богатый, любит Толстого, экономит воду, хочет спасти землю, но при этом не давал жене общаться с сыном. Я их так и не поняла, – призналась Валя.

– Помните, я говорила, что стеклянный занавес – это когда мы уже видим их, но не понимаем, потому что слишком долго были изолированы от мира. Слишком долго были за железным занавесом, – напомнила Юлия Измайловна.

– А представляете, в музее Андерсена лежит его вставная челюсть! И они этим гордятся!

– Челюсть??? – хором спросили Тёма и Юлия Измайловна.

– И всё у них так. Юлия Измайловна, что украли?

– Чувствую себя знаменитостью, у которой похитили фамильные драгоценности, – зарделась Юлия Измайловна. – Исчезли почти все ваши презенты. Альбомы, платья, костюм… даже плед.

– Это ж классика! – важно заметил Тёма, отпивая чай из тонкого блюдечка, провинциально оттопырив мизинец. – Вашу дверь можно открыть ногтем!

– Что вы? В прошлый раз я ключи забыла, сосед по балкону лез.

– Он кто по профессии?

– Микробиолог.

– Нормальный мужик шпилькой бы открыл! Запасные ключи есть?

– Конечно. У соседки и вот на вешалке в коридоре.

– На вешалке? Ну вы даёте! А кто к вам ходит?

– Сейчас только ученики.

– Извините. – Тёма отодвинул чайный прибор, достал видавший виды взлохмаченный блокнот, открыл чистый лист и потребовал: – Фамилии учеников, посетивших квартиру за последние полгода!

– Это хорошие дети. Они летом занимаются. Отстающие, но не грубияны, не забияки, – замахала руками Юлия Измайловна. – Хотите, чтобы я доносила? Вы же посадите их в тюрьму!

– Я на работе, там убивают, насилуют, а я из вас фамилии столько времени трясу, – объявил Тёма как опытный манипулятор.

– Мы с Викой уже подали заявление в милицию.

– Стопудовый висяк, если я не наеду. Хотите, чтоб они стали рецидивистами? Украл, продал – понравилось. Мы должны давить профилактикой. Скажи-ка, дядя, ведь недаром ты притаился здесь с радаром?

Фамилии были получены, Юлия Измайловна назвала их с таким лицом, словно Тёма с Валей пытали её током.

– Уважающий себя вор к вам не полезет. Это шушера, подростки, нарки. Зеленяк, короче. И все они идут через дверь, – излагал Тёма. – А дверь должна быть защищена. Если в дверной щели и в замке квартиры обломок спички или нитка, значит, пасут, смотрят, когда люди дома бывают – график составляют. Вот о чём, Валёк, передачу делай!

– Впервые слышу, – призналась Валя.

– А деньги все куда суют? Как сговорились: мусорное ведро, морозилка, сливной бачок, книги, бельё! Чтоб домушнику долго не искать.

Валя вспомнила, как мать до появления в квартире сейфа положила подаренный Свеном бриллиант в алюминиевую коробочку из-под валидола и закопала в коробке с пшеном. С тех пор пшённая каша, которую она изумительно готовила с тыквой, называлась в доме «бриллиантовой».

– Вика намекнула, что у вас грядут перемены? – многозначительно обратилась Юлия Измайловна к Вале.

– Квартиру покупаю, замуж выхожу. И квартиру, и мужа одобрите!

– За Горяева? – сверкнул глазами Тёма.

– За преподавателя университета! – гордо ответила Валя.

– Бальзам на душу! – всплеснула руками Юлия Измайловна. – Вот радость! А какой он?

– Он как осуществившаяся мечта… – заулыбалась Валя. – Самой себе завидую!

– Так и за меня могла пойти, – скривился Тёма. – Тоже могу юристам лекции хе…ить!

– Ты лучше со своим гаремом разберись. Соня в Москву собирается, Маргарита колдовское зелье варит, – усмехнулась Валя.

– Две сумасшедшие на одного честного мента, – фальшиво пожаловался Тёма Юлии Измайловне, не сумев скрыть, что обрадовался новости о Соне.

Потом вёз Валю к Денису и возмущался:

– Прикинь, Валёк, выучусь я на юриста, и чё? Напарники мои Лужу и Черкизон окормляют, миллионерами стали. Бабло пакетами с Пугачёвой или с Микки-Маусом носят! Ногами его туда утрамбовывают!

– Почему с Пугачёвой или с Микки-Маусом?

– Это ща самые крутые пакеты. Один меня с собой взял: идёт мимо киосков и пакет подставляет. Они ссориться с ним не хотят, сыплют туда и лыбятся. Так и твои ходят с коробкой из-под ксерокса, и им сыплют.

– В коробку из-под ксерокса сыплют, потому что не хотят коммунистов. Мой, ну, можно считать, муж… говорит, лет через пятнадцать кончится растопырка и распальцовка, появятся новые люди, для которых деньги будут не главное.

– Питаться будут из тюбиков, а размножаться почкованием, – хмыкнул Тёма.

Соседи перед подъездом Дениса испытали очередной культурный шок, когда Валя вылезла из ментовского газика и, прощаясь, поцеловала мента в щёчку.

А тот закричал в окно:

– Стой, Валёк! Автограф забыл для начальника, он мне за это тачку дал, тебя развозить!

И протянул в окно ручку и книгу Лебедева, где Валя крупно написала на обложке: «Здесь нет ни слова правды! Валентина Лебедева».

На следующий день наметили рекламную съёмку итальянской мебели. В оговорённом месте Валю встретил гламурный молодой человек.

– Здравствуйте, я – Тони, имиджмейкер.

– Тони? – уточнила Валя.

– Вообще, Антон, но все зовут Тони. Будем работать в дизайн-студии «Гляссе», а костюм здесь, тут аренда для балов.

По неметёной лестнице в окурках и кошачьих какашках спустились в подвал большого дома. Благоухающий Тони напоминал только что собранный букет в хрустящем целлофане и с лестницей категорически не гармонировал.

В киношной костюмерной Валя была, когда снималась с Лебедевым в сказке. То был целый город нарядов, охраняемый от мышей двумя боевитыми кошками. А пожилая костюмерша рассказывала о каждом из платьев:

– Руками стираю, их в машину нельзя. Там вином залили, тут под мышкой порвали. Ну, тесно тебе, терпи, ты ж в костюме. А это чёрт. Шили на худенького, а сейчас все черти пожилые с брюшками. Последний раз в боках распорола, вниз чёрную футболку надел, да и прошло! Никто не заметил! Чёрт себе и чёрт!

Валя тогда стояла перед огромным зеркалом в своём сказочном сарафане, а пожилая костюмерша ползала по полу, что-то подшивала на подоле и озабоченно щурилась.

Как дочь ткачихи, Валя восхищалась людьми, дружившими с тряпочным миром, знающим, как гладить, стирать, как сохранить вещь новой до старости. Она и сейчас предвкушала сладкую атмосферу застойной костюмерной.

Но в глубоком подвале, куда привёл Тони, в длинном помещении бомбоубежища на железных трубах вплотную друг к другу, тесно, как книги на полке, страдали театральные костюмы.

– Заказ на королеву Кристину, – предупредил Тони. – Какой-то там лохматый век.

– А где она была?

– В Швеции.

Скандинавия отовсюду подмигивала Вале своим угрюмым глазом. Почему именно Скандинавия, можно было спросить у однокурсницы по духовному университету ясновидящей Марины.

Но Валя не знала языка, на котором про это спрашивают, а Марина не знала языка, на котором про это отвечают. И обе помнили слова Льва Андроновича, что если информация не нашла вас сама, значит, она вам не нужна.

– Если мебель итальянская, почему королева шведская? – не поняла Валя.

– Жене хозяина мебели нравится фильм про Кристину. Типа она влюбилась, отвязалась, отказалась от короны. В конце концов, что нам до этой Кристины, если за неё башляют? У новых русских и не такие прихоти бывают.

– Какие самые частые?

– Напялить царскую одежду, и чтоб в ней на портретах, в скульптурах, на видео. На балы так одеваются, бумажонки покупают, что князья, графья, на стенку их вешают. – Он ходил между рядами костюмов, выискивая нужный. – Вот он.

Стал сражаться с шеренгой вжавшихся друг в друга платьев, одолел их и вытащил что-то громоздкое из синей ткани.

– А где зеркало?

– Зеркала нет. Я по образованию театральный художник, буду вашим зеркалом.

Валя понимала, что получится клюква, почище рекламного ролика с водой. Но с другой стороны, две тысячи долларов и Денису приятно увидеть её в историческом костюме. Платье было с кружевными вставками и юбкой с тяжеленным кринолином.

Снятое с вешалки, оно расправлялось, распрямлялось и хорошело с каждой секундой. Валя впервые держала в руках кринолин и удивлялась, как грубо его железяки подшиты к нижней юбке.

– Цвет ваш, – обрадовался Тони. – Раздевайтесь, не стесняйтесь, будем мерить.

Но Валя почему-то и так не стеснялась, хотя раньше бы умерла со стыда. Разделась до белья, стала залезать в платье, подставленное Тони. Когда оно с большим трудом «село», сжав Валю, как клешнями, Тони зашнуровал его сзади.

Оказалось, тяжеленный в руках кринолин ничего не весит на теле. К тому же так правильно нагружает мышцы, что выпрямляет спину и провоцирует всё время пританцовывать и крутить бёдрами.

Вспомнила и питейное заведение на самой узкой стокгольмской улочке, куда прятались мужья, потому что кринолины не давали пройти сюда жёнам.

– Точно на вас! Павлина придумал в масть к этому платью. В зоопарке договорился, а хозяин «Гляссе» сказал, что нагадит и пол исцарапает, – пожаловался Тони.

Потом долго и любовно складывал платье в огромную картонную коробку, привязывал коробку на крышу старенького «рено», а Валя пошутила:

– Коробка не от ксерокса?

– Почему от ксерокса? – не понял Тони, он жил совсем в другом мире. – Торговец косметикой дал.

Заказчиками мебельной студии «Гляссе» были новые русские, и выглядела она совершеннейшим безумием.

Валя, ужасаясь, обошла африканские сексодромы с чёрными божками в изголовье, стеклянно-железное техно, кудрявых «людовиков», арабские спальни с инкрустацией, обтянутые американским флагом диваны и чучела крокодила на трюмо из розовой пластмассы…

– А где итальянская мебель? – спросила она.

– Мы её потом подклеим, – ответил Тони.

Пришла визажистка, стала гримировать Валю и спрашивать Тони:

– А веки они тогда красили? А на ихних картинах глаза подчёркнуты или провалены? Ресницы клеим? Мы всегда с клееными работаем, очень искренне получается.

Потом пришла грубоватая парикмахерша, стала рисовать на салфетках варианты причёски, а Тони браковал их одну за другой, пока не утвердил ту, для которой побежал к метро за белыми цветами и картоном.

Вале на голову поставили собранную из картона трубу, именуемую «базой», обернули её волосами и натыкали живых цветов. Глядя на себя в зеркало, Валя удивилась – вид был царственный.

– Жена хозяина дура дурой, Грету Гарбо в американском фильме видела, говорит, волосы у Кристины короткие! – усмехнулся Тони. – Представляете?

Туфли, подобранные им под костюм, конечно, оказались маловаты. В них было очень больно сидеть и невозможно стоять. А требовались кадры, где Валя выглядывает из-за занавески, гладит павлина, читает свиток, пьёт из кубка вино.

Оказалось, фотограф давно пьёт кофе в соседней комнате. Он хищно рассмотрел Валю, как стрелок на соревновании рассматривает мишень, и стал агрессивно щёлкать затвором.

– Теперь сели в кресло, уронили розу… взяли книжку… читаете, задумались… – командовал Тони. – Вот кружевной платочек, вытерли накатившую слезу…

Валя исполняла всё это крайне неловко. И вдруг вспомнила королеву Маргрете, её осанку, взгляд, пластику, и попробовала подражать.

– Вот оно! Вот! – воскликнул Тони. – Поглядели в сторону окна… Вот здесь у нас, считайте, окно… Венецианское с хрустальным стеклом… Подошли к камину… Закройте его юбкой, он похабный, пусть только верхняя плита угадывается… Повернитесь к нам спиной, вполоборота, улыбнитесь… Зубов больше, шире улыбайтесь… Яблоко возьмите с камина, откусите… Главное кураж, должен быть кураж.

Мучение в тесных туфлях казалось нескончаемым. Но тут у Вали зазвонил сотовый, Тони и фотограф уважительно замерли, ожидая, пока она поговорит.

– Освободился, – сказал Денис. – Лечу на всех парусах.

Тони продиктовал ему адрес, и фотосессию продолжили. Когда появился Денис, Валя крутанулась в кринолине на каблуках, засияла глазами ему навстречу, и Тони зашептал:

– Снимайте скорее! Такую снимайте!

Денис был ошарашен Валиной красотой, но Тони приложил палец к губам и шёпотом пояснил:

– Она изображает шведскую королеву Кристину на итальянской мебели.

– Кристину? – переспросил Денис шёпотом. – На итальянской мебели? Намёк на то, что она похоронена в соборе Святого Петра в Риме?

– Просто заказчик торгует итальянской мебелью, – ответил Тони.

– А при чем тут шведская королева?

– Жена заказчика в кайфе от фильма с Гретой Гарбо, хотела, чтоб Валентина подстриглась под Грету Гарбо.

– Заказчице портрет королевы Кристины показывали? – расхохотался Денис.

– Показывал. – Тони не понял, одобряют его или высмеивают, но понял, что рабочая атмосфера съёмки начисто разрушена.

– У королевы Кристины нос на троих рос, одной достался! – добавил Денис с преподавательской нудностью.

– При чём здесь нос? – вмешалась Валентина. – Кристина захотела свободы, влюбилась, отказалась от короны…

– Но предварительно разорила королевство красивой жизнью, не стала выходить замуж и рожать наследника, приняла католичество, – перечислил Денис. – А потом приказала убить изменившего ей итальянца.

– Главное, чтоб хозяин мебели не знал этого, пока с нами не расплатится, – заметил Тони.

Когда закончили, умотанная Валя сбросила туфли, покачивая кринолином, и уселась на подставленный Тони табурет. Фотограф ушёл, а к «королеве Кристине» подошла парикмахерша и грубовато скомандовала:

– Сидите спокойно. Расчешу и шпильки свои заберу.

Валя растерялась, Тони покраснел, а Денис спросил:

– Сколько стоят ваши шпильки?

– А сколько дадите, – отрезала парикмахерша.

Денис протянул купюру, она взяла, поклонилась. И сказала, уходя:

– Дома одна крупа. А дети всего хотят!

– Извините её, – сгладил неловкость Тони. – Руки золотые, а характер скверный. Откуда про Кристину знаете?

– Кристина – культовая фигура карельской Сортавалы, дала им огромные налоговые привилегии, – ответил Денис. – А когда Сортавала отошла к России, город переименовали в Сердоболь…

Валя читала, что карельские земли всегда оказывались разменной монетой. Что часть их перешла в состав Швеции. Что русские карелы были обращены в православие, а шведские – в католицизм, а потом в лютеранство. Но не слышала про Кристину.

– Не поможете мне раздеть Валентину? – буднично спросил Тони.

– Ни разу не раздевал любимую женщину вдвоём, но попробую, – засмеялся Денис.

– В театре к этому относятся спокойно. Балетные пол друг друга в костюмерной не различают. Работа тяжёлая, – заметил Тони, расшнуровывая Валин корсет. – Валентина вон тоже на ногах еле держится. Не так легко работать моделью.

Пока Тони с Денисом освобождали Валю из оков костюма, ей со смехом вспомнился порноканал в стокгольмском отеле и дама в объёмном кринолине, которую лобзал один кавалер и оголял другой, терзая кусачками перекладины кринолина.

– В какой-то момент вы стали как настоящая королева, – сказал Тони.

– В Дании была на приёме у королевы Маргрете, вот и пригодилось, чтоб скопировать, – призналась Валя.

– Шутите? – вскинул на неё глаза Тони.

– Конечно, шучу, – ответила Валя.

– Покажись с этой причёской родителям, – попросил Денис.

– Чтоб отвлечь ею от моего происхождения? – огрызнулась Валя.

– Просто расточительно глазеть на такую красоту в одиночку!

Валя натянула платье, села в кресло, показала ему щиколотки, разбитые в кровь задниками тесных туфель:

– А на такую не расточительно? Завтра в Останкино и на мероприятие, а в туфли не влезу. Едем ко мне, поищем обувь.

До машины шла босиком, вспомнив и как уходила босиком с дня рождения дяди Магомета, и как вела в тесных туфлях свою первую передачу со Славой Зайцевым…

– Ох, и клумбу на башку приставили! А ноги чего босые? Мода теперь такая? – высказалась мать при появлении Вали с Денисом. – Врасплох застали, мы-то с Викуськой отужинали, угощать нечем. Разве что завтрашний борщ на сахарной косточке горячий.

– Борщ – это прекрасно, – кивнул Денис, сдерживая натиск лезущего целоваться Шарика.

Валя прошла в комнату, набитую картонными коробками, упакованными к переезду, обессиленно плюхнулась на диван. Вика метнулась за фотоаппаратом и сделала несколько кадров Валиной причёски.

– С этой Останкинской башней и веди передачу! – поцокала она языком.

– Вика, тащи таз с пятью сантиметрами тёплой воды, – попросил Денис. – Будем мыть ноги.

– А ты, Дедморозыч, потом воду выпьешь? – бросила на бегу Вика.

В комнату торжественно вплыла мать, неся на подносе тарелку с дымящимся борщом, нарезанный хлеб, розетку со сметаной, вторую – с аккуратными ломтиками лоснящегося сала и вазочку с салфетками:

– Жаль на машине, а то б стопку налила. Мужчине борщ без стопки – последнее дело!

Денис, стоя, глотнул борща, похвалил:

– Волшебство!

Подошёл с тарелкой к сидящей на диване Вале, сел рядом и начал кормить её с ложки. Видя «такой разврат», мать не выдержала:

– Сами-то покушайте! Она ж с этих своих, как они называются… Ну, где их бесплатно кормят, только Пугачёва не ест, фигуру бережёт… Вам как мужчине надо первому покушать!

– Она аж осунулась от усталости, – укорил Денис.

– Баба не квашня, встала да пошла! Ишь, закоролевилась, – возмутилась мать.

Валя не ответила. Бесило, что мать по-деревенски стесняется перед Денисом её беспомощности, с отвращением вспомнила, что слоганом про квашню мать понукала себя идти на работу после мужниных побоев. Как многие бабы с фабрики.

– Так борща целая кастрюля, – опомнилась мать и побежала за второй тарелкой, чуть не опрокинув входящую с тазом Вику.

– Вик, помоги расчесаться, – попросила Валя.

– Где ж тебя так уделали?

– Прикидывалась шведской королевой в рекламе итальянской мебели. Видишь, ноги в кровь стёрла, в чём завтра идти, ума не приложу.

– А думала, легко быть артисткой? – Вика аккуратно вынимала и складывала в кучку белые цветы из причёски. – Их раньше на кладбищах не хоронили. Только за оградой. Церковь считала, что у них нет души.

Пристроившись на диване за Валиной спиной, она осторожно разбирала волосы на пряди. Денис, докормив Валю борщом, опустился на колени и мыл её стопы, стараясь не замочить окровавленные щиколотки. А Шарик сумел при всём этом положить на Валины колени голову.

– Встань, – попросила Валя Дениса. – Мать от этой картины инфаркт хватит.

Мать действительно чуть не вывернула от неожиданности новую тарелку борща на пол:

– Кирюшка ейный тоже как выпьет – на колени плюх и стихи читать. А теперь вон написал, что Викуська у Вали от самогó!

Слава богу, Денис не понял, что это про книжку Лебедева и Горяева, и скомандовал Вике:

– Полотенце! Бактерицидный пластырь! После экспедиций со студентами я профессор по натёртым ногам.

– Есть, Дедморозыч!

Мать категорически не понимала своего места в этой мизансцене и не могла найти с Денисом правильной интонации, она привыкла разговаривать либо с простонародным нахрапом, либо с избыточным подобострастием. И с другими Валиными хахалями гибко чередовала эти стратегии.

– Думала, обувь найду, да поедем. Но сил никаких… – пожаловалась Валя.

– Ваще не базар, – распорядилась Вика. – Бабульку на твой сексодром, тебя с Дедморозычем к ней на Сонькин диван.

– В мою комнату? Да там все мои вещи! – вскочила мать, чувствуя, что её лишают последней хозяйской территории.

Но, сообразив, насколько неприглядно выступила, согласилась заявлением:

– Тогда Денису и стопочку можно.

Прежде Денис не был допущен в комнату матери и поражённо застыл, разглядывая обои богатого цвета борща, каким она только что кормила, да стаи летящих по этому настенному борщу золотых корзинок.

Разложенный Сонин диван торцом стоял у окна, и стена у его изголовья была целиком затянута льняными занавесками, которые мать вышила дворцами, каретами и дамами в кринолинах, вроде того, что был на Вале на фотосессии.

У двери высился Сонин платяной шкаф, под стать дивану, старомодное трюмо из той же компании и пуфик, обтянутый гобеленом.

Со стены над диваном сурово смотрели фотографии несчастной материной родни из деревни Прялкино. А со стены напротив на них глядели приколотый булавками портрет Влада Листьева из журнала и фото молодого Валиного отца. И на нём он действительно смахивал на Дениса.

– Домик для Барби и Кена, – вырвалось у Дениса, хотя ростом они с Валей плохо вписывались в квадратуру комнаты. – Уютная квартирка, но кукольная.

– Это ты барак на Каменоломке, где я росла, не видел. Втроём жили на четырнадцати метрах, да ещё печечка.

– Куда положить одежду?

– Кроме пуфика некуда…

Когда, обнявшись, улеглись, Вале хотелось рассказать, что этот диван стал первым островком свободы, когда Соня привела её из Банного переулка.

Валя тогда боялась всего: солидного дома на Садовом кольце, высокомерных соседей, которые могли задать в подъезде неудобные вопросы, бесшабашной кудрявой Сони и даже вещей в снятой комнате. Не знала, можно ли их трогать.

А на этом диване отлёживалась после аборта и чистки, и он утешал её, как большой плюшевый медведь, какого у неё никогда не было в детстве. Хотела рассказать, но Денис бы не понял.

При этом Валя не задумывалась, что этот неуклюжий диван стал островком свободы и для матери. Она же не слышала, как мать звонила отцу по межгороду, прибедняясь: «Плохо, Володь, в Москве, никуда пешком не дойдёшь, на рынке втридорога, везде бандиты, беспризорники. Да не могу дочу бросить, весь день работает, сготовить да прибрать не-когда…»

А перед сном шептала на этом самом диване как молитву: «Не вернусь к тебе ни за что, душегуб проклятый! Чтоб ты сдох, пропащий! Всю-то жизнь мне испоганил!»

И улыбалась собственной смелости.

Впрочем, Викино кресло-кровать, младший брат материного дивана с такими же полированными подлокотниками, тоже олицетворяло островок свободы.

И воспринималось Викой как зона права и защищённости в отличие от законной комнаты в собственной квартире – бывшего кабинета деда с уходящими под потолок стеллажами книг.

– Знаешь, что по центральной аллее вашего парка проходило исчезнувшее Боровское шоссе, по которому везли и протопопа Аввакума, и боярыню Морозову? – спросил Денис.

Валя не знала, кто такой протопоп Аввакум. Фамилия Морозов грела теперь Вале душу, а боярыню Морозову Юлия Измайловна показывала ей в Третьяковке. И Валя помнила, что эту самую боярыню Морозову уморили в яме голодом из-за того, что она крестилась не тем количеством пальцев.

Это показалось дикостью, хотя, проведя передачу про секты, Валя своими глазами увидела, что количество жаждущих убивать за «не то количество пальцев» в России и сейчас немалое.

Утром накормленный матерью Денис зашёл поцеловать Валю перед уходом на работу.

– Сходи со мной на мероприятие, – попросила она.

– Чтобы меня рассматривали и сравнивали с Горяевым?

– А ещё с Лебедевым и Лошадиным.

– У отца теперь главная тема жизни – моя безопасность, он уже обзвонился своим генералам.

– А мама твоя прочитала книгу Лебедева и думает, что этой корыстной сучке надо от моего мальчика? – добавила Валя.

– Откуда знаешь? Вадик настучал? – удивился Денис. – Твою кандидатуру одобряет только бывшая жена. Смотрит передачу в Германии по тарелке и ждёт нас в гости.

– Я – баба простая, для меня это слишком приторно.

– На твоё мероприятие, наверное, нужен смокинг.

– Можно и так. Я тоже напялю джинсы, будем гармоничной парой.

Тут на пуфике зазвонил Валин сотовый. Денис взял его и самодовольно ответил:

– Алло. Валентину? Она ещё спит. Что-то передать?

Валя поняла, что звонил Горяев.

– Бросил трубку! – насмешливо прокомментировал Денис.

– Зачем хватаешь чужой телефон? – аж подскочила она.

– А ты демонстрируешь меня везде, кроме нижней палаты парламента?

– Пойми, это годы отношений. А сейчас выборы, ему тяжело…

– Добрый хозяин рубил собаке хвост по кусочку, – холодно сказал Денис и вышел.

Спать после этого было невозможно. Вале казалось, что предала обоих. Но что делать, если столько лет лежало на радужке глаз лицо Горяева, а теперь стёрлось?

И вообще стёрлось всё, кроме глаз и губ Дениса. Разве она виновата, что с каждым днём влюбляется всё больше и больше? Хотя куда уж больше?

Вежливо постучала Вика, зашла с Валиными босоножками в руках:

– Режу ремешки, делаю их шлёпками, чтоб щиколотки не тёрла.

– Хорошие босоножки, им сносу нет, – возразила Валя.

– Зато твоим ногам есть снос.

Сама не своя, Валя поехала на частнике в джинсах, как хотел Денис, и в обрезанных босоножках, как хотела Вика.

Позвонила Горяеву по дороге в Останкино, промямлила:

– Привет.

– Что там несёт Ада? Какое насилие? Какие женщины? – спросил он начальственно. – У нас второй тур и коробка из-под ксерокса!

– После этого сделаем вашу заказуху, – вздохнула она. – И не дави! У меня и так дым коромыслом…

– Ведёшь себя как бунтующий подросток. Нашла время для дыма коромыслом. Звони, когда очухаешься, – и Горяев положил трубку.

Валя чуть не разрыдалась. Хотелось рассказать ему обо всём. Прижаться к его плечу, поделиться, посоветоваться. Он был родной, главный… Валя ведь до сих пор толком не понимала, откуда взялся Денис и почему так прочно вошёл в её жизнь.

А Денис будил поцелуями, возил, опекал и был счастливо женат на Вале, пока она считала всё это сказкой о золотой рыбке и ждала разбитого корыта.

В кабинете Ады сидели Катя и Лариса Смит. Лариса теребила свою пристяжную косу и болтала по телефону на английском.

– Ты, Валь, с чего так расцвела? Ай да Горяев! – подметила Катя. – Старый конь борозды не портит, желаю ему побольше свободного тестостерона! Скребу по сусекам для твоего сценария. Нашла вот: «В США и Канаде жертвы сексуального насилия защищены от травмирующих очных ставок в процессе следствия и судебного слушания». А у нас она в ментовку пилит и ей там добавляют эмоций!

«В какую ещё ментовку, когда дядя Коля сам там работал? Со света б сжили, до петли б довели», – подумала Валя.

– «Прежде в этих странах защита состояла из нападок на репутацию потерпевшей…» Типа «самадуравиновата», – листала Катя сценарий. – «Законы о защите жертвы изнасилования в США устанавливают неприемлемость доказательств, основанных на сексуальном поведении потерпевшей…»

– Это не выговорю, – помотала головой Валя.

– Шершавый язык закона.

– Думаете, в Штатах не абьюзят и не насилуют? – вмешалась Лариса, отодвинув от уха телефонную трубку. – Опра сказала, изнасилован каждый десятый ребёнок от детского сада до школы! На первом месте учителя, на втором спортивные тренеры, практиканты и водители школьных автобусов. И половина педофилов – бабы!

– Ёмкая тема, – согласилась Катя. – Помнишь, в передаче про роды была гинеколог Куница. Её позову и психолога нашла специализированного. А мента лучше начальника, в жирных погонах.

– Что за тусовка у меня сегодня?

– Съёмка концерта Снежаны, муж которой держит стройки. – Катя протянула приглашение в ярком конверте.

– Кто это, Снежана?

– Незамысловатая пройда, говорят, начинала на шесте. По паспорту Калючкина Лидия Кузьминична, – объяснила Катя. – Ада делала ей прямоэфирное ток-шоу на каком-то плохоньком канале. Снежана про женскую долю душу вывернула, а спеть не дают. Время кончается, тут её бандюк встаёт в прямом эфире: «Типа разводка? Я занёс бабки, чтоб моей жене дали спеть!» Ей дали спеть, и после этого всю бригаду из передачи уволили! А сегодня снимут, подчистят, и в эфир.

– Концерт Снежаны по телевизору? – изумилась Валя. – Но её никто не знает!

– В том и цимес для Адки, что деньги с бандюка можно сосать до бесконечности, – пояснила Катя.

– Меня в известность мордой тыкают: с тобой никуда не выйдешь, – пожаловалась Валя. – А другим в это деньги вкладывают.

– Никто ж не напишет, что я тебя в телик сунула, – напомнила Катя. – И что ты органикой, а не п…й имя сделала. А таких, как Снежана, раскручивают, чтоб потом говорить «я тебя взял с панели».

– Зачем им раскрученные бабы?

– Это, Валь, как дорогая машина. Конкурсы красоты за полгода до начала куплены. С первого тура вычищают красивых, чтоб во втором туре проплаченная не торчала белой вороной. Чтоб браток говорил, моя чисто конкретно королева, хотя ей до этого на панели пупок стёрли.

Дверь распахнулась, вплыла Ада в большом голубом балахоне, по которому летели вышитые стразами чайки:

– Лебёдка! Ты очень кстати, Горяев оборал меня из-за передачи про изнасилования. Я ему, Виктор Мироныч, дай продохнуть от агитации. – Она подошла к сейфу, достала коньяк и плеснула в рюмку. – Если расскажем, что у русской бабы из-за изнасилований как бы вечная мерзлота ниже пояса, нам поверят, что Кремль разглядел наконец маленького человека!

– Горяева беру на себя, – буркнула Валя.

– Помни, никто в стране толком не говорил с экрана об изнасилованных бабах, – объявила Ада с торжественной интонацией. – Делаю эту передачу не для бабок, а для совести. Но Горяев просит ещё одну выборную.

– Какую? – хором спросили Валя и Катя.

– Про развал Союза, будь он неладен! Катька напишет сценарий так, что синус сойдётся с косинусом.

– Я это всё равно не потяну, – помотала головой Валя.

– Валь, а ведь офигенно интересно! – поддержала Аду Катя.

– Что вы от меня хотите? У меня образование – медучилище! – взорвалась Валя.

– Лебёдка, я могу делать деньги на одних обгорелых трупах. И мои обгорелые трупы не самые обгорелые, какой-нибудь «Рейтер» вываливает их раньше, – осторожно начала Ада. – Но ты – душа канала, ты камере не соврёшь, даже если ни хрена не понимаешь! У тебя внутри компас!

– Нет у меня никакого компаса, устала быть дурой на витрине. – Самым важным для Вали сейчас было то, как выглядит в глазах Дениса и его родителей.

– До развала Союза есть время, а про изнасилования снимем завтра, – закрыла тему Ада. – И сегодня выручи со Снежаной.

Денис ждал у телецентра, Валя села в машину, стянула панаму; волосы, сверкая, хлынули на шею и плечи.

– Россия, Лета, Лорелея… – залюбовавшись, процитировал Денис.

– Не поняла.

– Девушка такая была с золотыми волосами.

– У тебя была такая девушка? – Вале стало неприятно, что он сравнивает её с бывшими.

– Не у меня, – вздохнул Денис. – У многих других…

Ресторан, до которого быстро домчались, стоял в парке. Снаружи он был увит плющом, скрывающим отсутствие ремонта, а внутри угваздан огромными грубыми снежинками из пенопласта.

Охранники в чёрных костюмах с витой «лапшой» в ушах сдерживали толпу любопытных. При появлении узнаваемых лиц толпа визжала, словно это была звёздная дорожка на кинофестивале.

Когда Валя с Денисом в похожих джинсах и футболках подошли к линии охраны, народ заорал:

– Вален-тина! Вален-тина!

Пара выбивалась из дресс-кода, охранники встрепенулись, но сзади на них рявкнула администраторша, и чёрные костюмы с лапшой в ушах раздвинулись четче, чем механические двери.

– Здравствуйте, Валентина! Мы так рады! У вас потрясающе демократичный имидж, – защебетала администраторша, и повела их за столик перед сценой, что означало высочайший рейтинг программы «Берёзовая роща».

– Попал, как кур в ощип. – Денис шутливо обхватил руками голову и вздрогнул от вспышек – его успели снять три фотографа.

– Здесь ты принадлежишь им, так что ни за что больше не хватайся, – попросила Валя.

Валя оглядывалась по сторонам, улыбалась, здоровалась со знакомыми.

– Кто все эти люди? – недоумевал Денис.

– Телезвёзды, артисты, шоу-бизнес. Здесь столько же уродов и красавцев, сколько и у тебя в университете. Светская жизнь – это «условный праздник», но люди друг другу действительно рады. Целуются и обнимаются искренне.

– Классик называл это «незаживающие поцелуи», – хмыкнул Денис. – Условный праздник, когда радуются друг другу, чтоб попасть в объективы и подтвердить статус?

– Валентина! Я счастлива попасть с вами за один стол! – воскликнула над ними дамочка в облаке кружев. – Мы ведь давние подружки!

Валя с трудом узнала певицу Елену Колокольцеву, так её изменили последние пластические операции.

– Знакомься, Денис. Это известная певица Елена Колокольцева, – без энтузиазма представила Валя.

– Давно же мы не виделись! – продолжила Колокольцева.

Подбежали оператор с журналистом, Вале в лицо сунули микрофон:

– Что скажете о новой звезде Снежане?

– Пока не знаю, кто это, – ответила Валя.

Колокольцева завопила:

– Я скажу! Я скажу!

Журналист неохотно перешёл к ней. Она была списанная звезда, битая карта, а ему заказали верняк вроде Валентины.

– Снежана в каком-то смысле моя ученица! Она тонко строит свой сценический образ, – затараторила Колокольцева. – В работе ей помогает тактичный любящий муж! А это так важно любой женщине!

«Вот почему Колокольцева попала за козырной стол, – подумала Валя, – она теперь подблюдная певица мужа Снежаны».

Журналист с оператором отошли. Официант поставил на стол блюдо с фруктами, разлил шампанское, и Колокольцева вполголоса призналась:

– Говоря между нами, природа отдохнула на этой Снежане. В меня бы кто такие бабки вложил! Иногда у них на даче пою. Бандит её жмот ужасный. Фрукты и шампанское спонсорские, а жратва тут только за свои деньги! Но как вы журналисту ответили, вы – смелая!

– Не смелая, а честная.

– Нет, смелая! Помню, вы ещё тогда на даче у дяди Магомета своему бензиновому королю туфлей по роже заехали, а потом босиком ушли.

– Елена, мы с вами уже обсуждали, что у меня никогда не было бензинового короля, – вспыхнула Валя. – И я никому не заезжала туфлей по роже!

– Я видела своими глазами, – запротестовала Колокольцева.

– Что именно? – Валя была близка к тому, чтоб вскочить и пересесть за другой столик.

– Мы со Скуровским работали юбилей дяди Магомета, он тамадил, я – пела! – настаивала Колокольцева.

– Что именно вы видели? – спросила Валя таким тоном, какого Денис у неё не предполагал.

– Ну… С туфлями что-то… – смутилась Колокольцева. – Столько лет прошло. И Гурам был завидный папик! Царство ему небесное!

– Елена, если вы сейчас же не скажете при моем муже, что именно видели, я уйду из-за стола. – Валю затрясло, словно в этой дуре Колокольцевой воедино слились и Лошадин, и Лебедев, и вся жёлтая пресса.

– Не говорю, что видела подробно. Вы с ним танцевали… А потом – что вы босиком по дорожке уходите. С такой прямой спиной! На всю жизнь запомнила! Белой завистью позавидовала! Вот, думаю, такого заступника имеет, что может Гурама при всех послать! Никто ж тогда не знал, что у вас дочка от Горяева!

– Послушайте, Елена. – Валя сдерживалась из последних сил. – Проще было уйти и никогда с вами не здороваться, но вы же всю жизнь проживёте в фантазиях!

– Давайте ещё по шампанскому, а то вы обе слишком наэлектризованы. – Денис освежил их бокалы.

– Я пришла на эту помойку с приятелем. Когда танцевала с вашим бензиновым животным, он стал хамить и сунул мне в декольте визитку, чему всё быдло зааплодировало, – стала пересказывать Валя. – Тогда я взяла сумку и пошла. А разулась, потому что боялась на шпильках споткнуться… До сих пор, как вспоминаю, мутит.

– Точно! Так и было! – Колокольцева выпила свой бокал. – Он потом искал вас везде, его люди всех расспрашивали.

– И у меня нет детей, а Вика вовсе не дочка Горяева. – Выговорившись, Валя успокоилась, и ей даже стало жалко глупую Колокольцеву.

Колокольцева нахмурилась, достала с блюда и засунула в рот огромную клубнику и с полным ртом спросила:

– А как же вы тогда попали на телевидение?

Это было так по-детски и так искренне, что Валя и Денис расхохотались.

– Случайно, – ответила Валя и наконец взглянула на сцену.

Снежана в бюстгальтере, расшитом камнями, и в ярких шортах пела под фанеру про женскую верность в окружении мужской подтанцовки в строгих костюмах.

– Кто такой дядя Магомет, у которого был день рождения? – спросила Валя.

– Оооооо! Нефтью занимался, все ему задницу лизали. Но пришли олигархи, загнали старика под ноготь. А ведь артистам помогал, спортсменов опекал…

– Жив?

– В Турции в миллионерском посёлке квартал купил. Вы на меня зла не держите, – попросила Колокольцева. – Сболтну иногда лишнего…

Следующий номер Снежана исполняла в строгом мужском костюме, рубашке, галстуке и шляпе, а мужская подтанцовка была для контраста в мятых джинсовых шортах, и Валя отвернулась от сцены.

– Сколько денег на костюмы убили, – вздохнула Колокольцева, стало видно, что двух бокалов шампанского ей достаточно, чтоб окосеть. – А я себе блёстки на концертные платья поштучно приштопываю!

К столику подошли несколько фотографов, Колокольцева вскочила, ринулась к Вале и встала за её спиной, чтоб попасть в кадр.

– Когда мы на пике, нас бесит треск их вспышек. А потом они перестают нас снимать, – пьяно призналась Колокольцева. – И мы чего только не делаем, чтоб снова услышать этот треск.

Тут мимо Вали и Колокольцевой пролетело что-то блестящее. В полумраке и свете софитов было непонятно, что это. А Снежана уже топталась на сцене в длинной распахнутой норковой шубе.

– Опупеть, сколько стоит её норка! – простонала Колокольцева.

Вскоре к столику подбежали две запыхавшиеся дамы.

– Мы из административной группы Снежаны, – скороговоркой произнесла одна из них. – Можно посмотреть под вашим столом?

– Что посмотреть? – хором воскликнули Валя, Денис и Колокольцева.

– Чисто техническая проблема, – тоже хором ответили дамы, рухнули на четвереньки и стали ползать по полу, освещая его зажигалками.

Валя с Денисом прыснули, а дамы, прочесав пространство под столом, поползли под соседние столы. Но их место тоже на четвереньках тут же заняли два дюжих охранника в дорогих костюмах.

– Провод замкнуло, – предположила Колокольцева.

Снежана уж переоделась из норковой шубы в пышное свадебное платье и белую пластмассовую корону и запела, поглядывая в квадрат, обследуемый людьми на четвереньках.

– Может, бомба? – вскинула брови Колокольцева. – Теперь модно портить хозяину праздник!

– А кто хозяин? – поинтересовался Денис.

– Муж Снежаны, Сергей Валерьич! А вот и он, – прошептала Колокольцева.

К столу подошел бритый налысо пожилой дядька с двумя телохранителями и рыкнул:

– Чтоб из-под земли достали!

– Достанем, шеф, – отозвался один телохранитель.

– Чтоб всё перевернули!

– Перевернём, шеф! – поддакнул второй.

– Чтоб всех обыскали!

– По теперешним делам, шеф… Ордер на обыск нужен, – несмело напомнил первый.

– Я вам на яйцах ордер выпишу, говноеды! – гавкнул дядька, рухнул на четвереньки и тоже пополз под столами.

– Сергей Валерьич, вам же трудно, давайте я поищу, – запричитала Колокольцева и пояснила: – У него спина болит, весь же простреленный!

Народ за столиками не понимал, что происходит, и похохатывал.

– Вечер переставал быть томным, – заметил Денис.

– Ноги подними, – обратился к нему охранник. – Не слышал?

– Слышал, – ответил Денис. – И думаю, с какой стороны тебе лучше врезать?

Охранник угрожающе посмотрел на него в упор, напоролся на непроницаемый взгляд из-под очков, оценил, что физические силы равны, узнал Валентину и отошёл.

– Врубай громкую связь! – заорал из-под стола муж Снежаны. – Выведи её на меня!

К нему уже бежал администратор с переговорным устройством. Сидя на полу возле стола, муж Снежаны заорал на весь ресторан по громкой связи:

– Останови, м…к, съёмку, свет включи!

Публика уже гоготала вовсю, а громкую связь по ошибке вывели не только на Сергея Валерьича, но и на весь зал. И мужской голос спросил по ней:

– Вась, чё там за х…я перед сценой? По-всякому камеру увожу, а там кто-то на полу ползает. Нажрались уже, что ли?

– Да не, эта проститутка рукой махнула, кольцо за пять штук баксов в зал слетело! Старый крохобор ей за такое кольцо ноги вырвет! – откликнулся Вася, не подозревая о выводе на громкую связь.

– Выруби громкую связь, м…к, и свет вруби! Всех уволю! – орал Сергей Валерьич, лицо у него надулось и посинело, как воздушный шар, готовый лопнуть. – Не, не вырубай. Награда тому, кто найдёт кольцо! А сам у кого найду, того мне заранее жалко!

До какого-то момента это было смешным, но тут перешло все границы.

– Думаю, нам пора, – сказала Валя Денису.

– Уйти – значит испортить с Сергей Валерьичем отношения! – зашептала Колокольцева. – Вы смелая, а я себе позволить не могу!

– Никогда не видел так близко бандитские выкрутасы, – признался Денис, когда сели в машину. – У этого Сергей Валерьича средневековый блеск в глазах.

– Ты б ещё посмотрел на Гурама, которого мне Колокольцева приписывала. Горяев считает, что их главное положительное свойство – взаимоликвидация.

– Про что же они, бедные, живут? – в сердцах спросил Денис. – Какой-то Снежане покупается телевизионное время, а Курёхин на неделе умер, и почти никто не заметил…

– Кто это, Курёхин?

– Гениальный человек. Музыкант, композитор, великий приколист, придумал знаменитый сюжет «Ленин-гриб».

Но Валя не решилась признаться, как напугалась этого самого «Ленина-гриба».

Денис позвонил Вадику по сотовому:

– Сооруди, пожалуйста, ужин! А то нас в ресторане чуть не обыскали, но не накормили.

И весело запел:

– «Сронила колечко / Со правой руки…»

– Откуда знаешь слова? – удивилась Валя.

– Студентом ездил на картошку. Садились у «Стекляшки» в автобус, заносили тяжеленный телик «Рубин» для руководства группы. Нам телик не полагался, так что вечерами сидели у костра и пели. Спали на нарах, как зеки, в сентябре холодно, мёрзли, грелись водкой и драками с местными. Впервые увидел деревню, попал в русскую избу, влюбился в неё.

– А до этого где был на каникулах?

– Как все, на даче или в лагере. – И Валю царапнуло его «как все».

Почти доехали до дома, когда на сотовый позвонил Тёма:

– Нашел воришек, чеши в отделение. Измайловну не зову, соплями изойдёт.

– Кто? Скажи, не томи! – взмолилась Валя.

– Как я и думал, ученички долбаные! Тёма же в натуре Шерлок Холмс!

Он встретил их у входа в отделение милиции, где Валя когда-то забирала Вику. Пожал Денису руку, и они неприкрыто оценивающе оглядели друг друга, как всякие два мужика, неравнодушные к одной женщине.

Прошли в маленький кабинет, мимо открывших на Валю рот тихих персонажей возле дежурного и громких персонажей в обезьяннике.

В кабинете сидели два перепуганных подростка. Один длинноволосый в яркой майке и с серьгой в ухе, второй – наголо бритый во всём чёрном.

– Здрасте! – ошарашенно вскочили они при виде Вали, не понимая причин появления известной телеведущей.

– Вольно, – рявкнул Тёма и начал позировать перед Денисом. – Прикинь, Валёк, звоню смотрящему по району, говорю, что за бивни у чистого человека хату выставили? Он перезванивает, типа, это не скакари, это сявки. Через час их барышники засветили, звонит мне, садись в бобик, бери браслеты, заметай по такому адресу. Что, сявки, в штаны уронили?

Парни молча тряслись.

– Веришь, я их пальцем не тронул? Раскололись на раз! – бахвалился Тёма.

– А вещи нашлись? – спросила Валя.

– Альбомы и шмотки в Лужу на рынок снесли, – нахмурился Тёма. – Я их на счётчик поставил, чтоб предки вернули.

– Ребят, ну зачем вы Юлию Измайловну ограбили? – как-то по-бабьи спросила Валя. – Она же с вами, как с отстающими, занималась в своё свободное время.

– Я не отстающий, – пробубнил парень в яркой футболке. – Он отстающий.

– Стало быть, он наводчик, а ты – домушник грёбаный. Я вас на деле замёл, оба по уши в траве! – рявкнул Тёма.

– Правду скажите, на наркотики? – допытывалась Валя.

– Написали всё в заяве, – тихо сказал бритый. – Местная братва бабки трясёт раз в неделю. А у нас не было.

– За что трясёт? – удивился Денис.

– По двору прошёлся – должен. На автобусной остановке увидели – должен. Или туда к ним иди, – тихо продолжал парень в чёрном. – А с ними ещё быстрее срок получишь!

– Родителям почему не сказали? – спросил Денис.

– Так у нас предки не крутые. Это ж войной на них идти, а у меня мать одна.

– Тём, как же это? – повернулась к нему Валя.

– А что Тёма? Вся страна так живёт, – огрызнулся он. – Что ты у Тёмы спрашиваешь? Ты у своего Горяева спроси!

Но осекся, хлопнул Дениса по плечу:

– Прости, мужик! Тёма и так доктор Айболит с обезьянками! Ну, наеду я на их двор, зашухарю всех, и что? Их месяц не тронут, будут ментовскими стукачками считать, а потом тихо прирежут!

Тёма отпустил мальчишек, вытер пот со лба и вздохнул:

– И Измайловну твою жалко, и пацанов жалко, и себя жалко!

– Не поверишь, только что с Колокольцевой за стол попали, она опять про Гурама говорила, – вспомнила Валя. – Помнишь, ты меня к бандитам возил.

– Ты этому Гураму так упёрлась, что его люди месяц тебя искали! Я уж не знал, что врать. С твоим норовом наши останки могли по деревьям развесить, – вздохнул Тёма. – Гурам себе ни в чём не отказывал. Нарвался на такого же – с машины соскребали, в закрытом гробу хоронили!

У Дениса зазвонил сотовый, и Тёма уставился на него, по-новому оценивая его статус.

– Извини, Вадик, задерживаемся, – сказал Денис в сотовый. – Мы в милиции… Можно сказать, на экскурсии.

– Бога молил, чтоб не её ученики, – признался на прощание Тёма. – Как говорится, лучше дочь-проститутка, чем сын-призывник!

Насупившийся Вадик ждал Валю с Денисом, приготовив незамысловатый ужин:

– Предупреждать надо, что папенька теперь Джеймс Бонд. Пока его в ресторане обыскивали и в ментуру забрали, вся жратва остыла.

– Это два разных сюжета, – уточнил Денис, садясь за стол. – А правда, что с парней твоего возраста шпана трясёт деньги?

Вадик был красавец-спортсмен-отличник, мотавшийся с отцом в фольклорные экспедиции, навещавший мать на цивилизованном Западе, но, как всякий молодой человек, адекватно ориентировался в московской жизни.

– Ты, папенька, живёшь на необитаемом острове.

– А с тебя почему не берут денег?

– В центре меня сто раз обували.

– Не понял.

– Подходят убуханные гопники, всё отбирают.

– Как это?

– Отводят в сторону и обыскивают. Я не дурак, денег с собой не ношу. Так, чуть-чуть… Плеер забрали, помнишь, мама прислала. Тебе говорить не хотел.

– А почему не орёшь? Милицию не зовёшь?

Вадик подмигнул Вале, и оба рассмеялись.

– «Узок круг этих революционеров, слишком далеки они от народа», – процитировал Вадик.

Когда Валя легла, Денис долго сидел на кухне один и даже выпил водки.

– У меня по пьющим мужьям план выполнен, – пошутила Валя утром.

– Со мной это раз в год! Идиотом меня считают не чаще.

И Валя подумала, что надо делать скидку на его тепличность.

– Сегодняшняя передача для меня сложней самой первой, – поделилась Валя за завтраком. – Тогда боялась, скажут, вот дура! Теперь неважно, что скажут, боязно загубить тему. Никто это громко не обсуждал.

– Обсуждали и наука, и женское движение, – поправил Денис.

– Я про телевизор для народа, – подчеркнула Валя.

– Вот и объясни это народу с точки зрения отечественной истории. Начни с того, что первым ответственность за изнасилования установил Ярослав Мудрый, но наказывал за изнасилование боярской жены и дочки строже, чем за изнасилование простолюдинки.

– Будто сейчас иначе…

– В Новгородской республике холопке могли дать за изнасилование вольницу, а Пётр Первый рубил головы и назначал насильнику пожизненную каторгу, если жертва звала на помощь.

– Столько не запомню…

– Ты должна хотя бы это услышать и понять! В тысяча восемьсот сорок восьмом году Уложение о наказаниях уголовных и исправительных предусматривало ответственность за простое и квалифицированное изнасилование…

– Мне не это важно, – попыталась остановить его Валя, опять он давил со своей историей. – Я делаю передачу для простых людей, а не читаю лекцию про человечество с периода охоты на мамонтов.

– Современная антропология считает, что мамонты исчезли задолго до появления охоты, – возразил он, и это было уже совсем перебором.

Вика называла эту его черту «профессиональной деформацией». Горяев тоже умел навязывать своё, но он был хитрый номенклатурный лис, и когда Валя вздрагивала от кнута, успевал засунуть в её рот пряник.

Валя вышла из кухни, стремглав оделась и ушла, хлопнув дверью. В Останкино ехала, задыхаясь от обиды и не понимая, как он иногда становится совершенно глухим со своими лекциями, словно не видит, насколько она испуганна и растерянна?

Денис звонил на сотовый, но она не отвечала. Хотя, с другой стороны, если, имея сына-подростка, не понимает, что шпана трясёт с мальчишек деньги, как ему догадаться, что Валя знает об изнасиловании не понаслышке?

Вот и отлично, пусть узнает вместе со всей страной, вместе со своей мамой, бегущей тушить пожар на шпильках, и со своим папой, звонящим по каждому поводу генералам.

Валя выберет пик напряжения и признается, что в восьмом классе её изнасиловал мент, отец подруги, когда зашла к ней за контурными картами… И когда ехала, репетировала, как именно это скажет, пока голова не стала раскалываться от боли.

Передачу снимали в записи. Валя велела найти для неё строгое чёрное платье. И привезли именно такое.

– Ну, кулончиком сдобрить! Ведь как на похороны! – расстроилась костюмерша Антонина Львовна.

– Снимаем про изнасилования, – объяснила Валя. – А это всё равно что похороны.

– Как про это снимать? Стыдища только выговорить! – Пожилая костюмерша выронила из рук пластмассовую брызгалку для глажки и стала суетливо подбирать волосы в пучок, словно его растрепал ветер.

– Почему стыдища? – митингово спросила Валя, хотя совсем недавно считала так же.

– Скрывать надо всю жизнь. – Костюмерша замахала руками. – Как от прокажённой шарахаться будут.

– Антонина Львовна, меня в восьмом классе изнасиловал отец подруги, когда зашла к ней за контурными картами, – озвучила Валя заготовку вмиг охрипшим голосом. – Будете от меня шарахаться?

– Как же это? – всплеснула руками костюмерша. – А в милицию?

– Он и был милиционер, я это до сих пор вслух произнести боялась. И так миллионы баб живут… И ещё миллионы будут жить, если не говорить об этом! – Её зазнобило.

– Валюша, милая! Саму изнасиловали, молодая была. И всё как у вас – с сильным не дерись, с богатым не судись! Хотите, на колени перед вами встану, чтоб про милиционера на камеру не рассказывали? – бросилась обнимать её Антонина Львовна. – Во мне умрёт! Всю жизнь с известными людьми работаю!

– Почему ж не рассказывать? – Хоть кошки и скребли на душе, Валя уже отрепетировала, как вбросит это в эфир.

– Потом такое напишут, небо в овчинку покажется! Мало про вас дряни пишут? Семье вашей будет как больно! И его семье как после этого? Вдруг у него дети или кто другой…

И Валя, готовая броситься на амбразуру, поняла, что Антонина Львовна права. А сама почему-то не задумалась, как потом по ней ногами пройдут сотни пишущих и читающих, каково после этого будет матери, Вике, Юлии Измайловне, Денису.

А уж Ленке в родном городке и Оле в больнице просто хоть вешайся! И, видимо, с ней что-то не так, если перестала чувствовать границы, куда можно телезрителям, а куда нельзя.

– Спасибо, Антонина Львовна! Вовремя одёрнули! – Валя поцеловала костюмершу в сухую, пахнущую детским мылом щёку.

И вздрогнула. Такой же была бабушкина щека, так же пахла детским мылом. Другого в магазинчик Берёзовой рощи не завозили. Только детское и хозяйственное, которое называли «простым мылом». И показалось, что вместе с Антониной Львовной её останавливает бабушка.

Когда шла в студию, внутри всё дрожало. Федя Кардасов поймал её перед выходом к зрителям, привередливо осмотрел платье и выговорил в нос:

– «От чего вы всегда ходите в чёрном?» – «Это траур по моей жизни…»

Валя рыкнула в ответ:

– Руки у меня от массажа сильные, вмажу – десять травматологов не соберут!

– Этими словами начинается пьеса «Чайка», – отпрыгнул Федя, уже имевший печальное соприкосновение с Валиными руками.

– Клёво про десять травматологов, – шепнул Корабельский. – Беру напрокат.

Катя подошла, бережно поправила Вале волосы, чего прежде никогда не делала:

– Если бы у Опры была твоя внешность, её передачу смотрели бы на всех планетах Солнечной системы!

А Ада помахала из дальнего угла студии, где до самого начала съёмки с кем-то ругалась. Посреди первого ряда восседала Вика с подружками. Она подмигнула, подняла два пальца «викторией» и, чтоб все видели, кто тут главный, выкрикнула:

– «Голосуй сердцем!»

Валя кивнула экспертам, среди которых сидели уже знакомая гинеколог Ирина Куница, раздобревший полковник милиции и молодой психолог.

– Здравствуйте, с вами передача «Берёзовая роща» и я – Валентина Лебедева! Сегодня мы будем громко говорить о том, о чём не принято даже шептать на ухо, – с вызовом начала Валя. – О сексуальном насилии над женщинами. О том, что общество и государство не хотят и не умеют защищать от него, а значит, его оправдывают.

Зал зааплодировал.

– Александр Иванович, что такое сексуальное насилие с точки зрения Уголовного кодекса? – обратилась она к полковнику милиции.

В сценарии было написано, что фамилия полковника Ястреб, но Валя боялась, что в сочетании с его внешностью это вызовет хохот.

– С точки зрения Уголовного кодекса, – Ястреб заглянул в бумажку, потея сквозь пудру, – преступление, при котором человека силой, угрозой или обманом принуждают к какой-либо форме сексуальных действий…

Он отёр пот прямо бумажкой, с которой читал текст, и добавил:

– Но тоже, товарищи, не надо упрощать. Иногда придёт к нам, говорит, или пусть женится, или сажайте. Женщины этим пользуются!

Повисла пауза. Валя не смогла скрыть отвращения к Ястребу:

– Какой процент женщин пытается таким образом выйти замуж, а какой процент является жертвами?

Ястреб вдоль и поперёк прочитал свою шпаргалку и не нашел в ней ответа:

– Кто ж их знает? Приходят никакие – орут, плачут, грозят с собой покончить! А нам состав преступления нужен. Мы с конкретикой работаем: мазки, остатки кожи, одежды под ногтями, экспертиза одежды, характер травм… А она в ванну – бух, таблеток успокаивающих нажралась, выпила для храбрости – и к нам. Где брать доказательства?

Слова полковника обесценивали всю её боль и всю её жизнь, Валя вдруг поняла, что ничего не слышит и не соображает от бросившейся в голову крови. Готова была порвать его на куски, но задохнулась и застыла, сжигая милиционера глазами.

Повисла мхатовская пауза, в которой Ястреб защитился:

– Так смотрите, будто это мы, милиционеры, насилуем!

– Раз не понимаете, что это жесточайшее преступление, значит, насилуете женщин вместе с насильниками, – тихо сказала Валя, и напрягшаяся аудитория сорвалась на овацию.

– Господин Ястреб, мы с вами встречаемся не на первой дискуссии. И каждый раз слышу про женщин, желающих выйти замуж, – взяла слово гинеколог Ирина Куница. – Забыли, сколько маленьких девочек нам, гинекологам, привозят зашивать? Забыли, что их родители не пишут заявления, потому что боятся вашего ведомства?

– Чего нас бояться? – буркнул полковник.

– По статистике из десяти школьниц в ходе следствия восемь пытаются покончить с собой! Не после изнасилования, а в ходе следствия, которое ведут ваши сотрудники! – вмешался психолог Мойкин. – Хотя это не проблема милиции.

– А чья это проблема? – пронзительно закричала одна из Викиных подружек так, что все вздрогнули. – Чья это проблема?

– Вторая камера, девчонку крупно! – зашипела Ада.

– После изнасилования человек находится в посттравматическом стрессе, – повернулся к ней Мойкин. – Он не в состоянии работать со следствием и нуждается в терапии. Но даже самый добрый милиционер – не психотерапевт, у него другая профессия. А в цивилизованных странах изнасилованных встречают специально обученные люди, берут мазки и запечатывают их в вакуум, пока жертва не будет готова к открытию уголовного дела.

– А у нас изнасилованная должна в ходе следствия десять раз пересказать травмирующую историю, – подтвердила Куница. – Ей легче забрать заявление или покончить с собой, чем добраться до суда.

Валя была безумно благодарна Кунице и Мойкину и вступила в беседу:

– Я просто онемела от того, что придётся доказывать полковнику милиции, что изнасилование – это страшное преступление!

– А если они сами этого хотят? – глумливо спросил мужик с третьего ряда.

– Лично вы хотите быть изнасилованным? – кинулась на него Валя.

– Я – мужик! – покраснел он.

– Изнасилованных мужиков в зонах называют «опущенными»! Это значит, сломанными на всю жизнь! – Валя почти кричала. – С женщинами происходит то же самое! А если вас изнасилуют в зоне или в подъезде и скажут, что вы этого сами хотели?

– Этого козла бери крупно! – скомандовала Ада оператору, и он наехал камерой мужику на лицо.

– На зоне такие вещи кровью смывают. – Мужик занервничал. – Пока не убил всех, кто… Ну, сами понимаете… Пока не убил – ты не мужик.

– А мы не хотим убивать, хотим наказывать по закону! И это повод ставить под сомнение нанесённый нам ущерб? – Валя глянула на лицо Ады, вылезшей со своего кресла чуть не в кадр, и увидела, что у неё тоже блестят глаза и горят щёки.

– Женщины провоцируют, – проснулся Ястреб. – Какой длины у них юбки! А майки в жару какие? Они ж как голые ходят! Мужики тоже не каменные!

– Где в законе прописано, что короткая юбка и обтягивающая майка – смягчающее обстоятельство изнасилования? – спросил психолог Мойкин, и зал захлопал.

– Я не в этом смысле! Но думать должны! – ворчливо отозвался Ястреб, показывая всем своим видом, насколько жалеет, что пришёл сюда.

– Вы своих детей жертвами не представляете? Или ваша дочь одета как монашка? – продолжил Мойкин.

– Каждый день талдычу, посмотри на себя в зеркало! Но разве ж объяснишь! – Он почти горестно махнул рукой.

Это было так искренне, что Валя даже перестала видеть в нём врага:

– Что делать, чтоб ваша дочь была защищена?

– Знал бы, ночами бы спал, пока она гуляет. – Он приложил лапищу к сердцу.

– Первой в нашей стране этой темой занялась психолог Наталья Гайдаренко в фонде «Душа человека», – стал рассказывать Мойкин. – Она три года бесплатно оказывала помощь изнасилованным женщинам по телефону. По следам её работы в Москве создали кризисные центры с телефонами доверия, обучающие жертв изнасилования правилам обращения в милицию и прокуратуру.

– Вот пусть они делают своё дело, а мы – своё, – закивал Ястреб.

– Недавно обратившаяся к нам женщина подала заявление об изнасиловании мужем, так в милиции заявление не приняли! – воскликнул Мойкин.

– Мы не лезем в семейную жизнь, – отрезал Ястреб.

– Преступление, совершённое внутри семьи, перестаёт быть преступлением? – переспросила Валя. – И если вашу дочь, не дай бог, изнасилуют на улице, вы откроете уголовное дело. А если это сделает её муж, не откроете уголовного дела?

– Задушу вот этими руками! – воскликнул Ястреб, подняв вверх растопыренные ладони с пухлыми пальцами, давно не державшими ничего, кроме взяток. – Там же не подберёшься законодательно. Пишет заявление – муж изнасиловал. Открываем дело, а она забирает заявление. Что там изнасилования? По тяжким телесным так же! Позвоночник ей сломал, а она в реанимации отказывается от показаний!

– В России и сексуальное, и бытовое насилие находится внутри частного, а не внутри государственного обвинения. То есть преступление это или нет, определяет жертва, на которую оказывают давление преступник и общество, – стал объяснять Мойкин. – А в западных странах государство изначально определяет это как преступление.

– Дайте нормальный закон, мы их под корень выведем! – подхватил Ястреб. – Насильник попадает на каком эпизоде? Фотографию по телевизору показываем, толпа сбегается. А где ж вы раньше были? Боялись! И правильно боялись! Это за границей жертву охраняют, а у нас насильник жертве говорит, за твоё убийство пятнашку дадут, и за групповое изнасилование пятнашку!

– То есть наш закон защищает насильника от изнасилованной жертвы? – подчеркнула Валя.

– Это вы вашим депутатам объясните! – ткнул Ястреб в Валю пальцем.

Слово «вашим» было выделено так, что сзади жидко захлопали.

– Дайте сказать! – заверещала возле Вики прежде кричавшая подружка.

Ей дали микрофон, она его повертела, важно прокашлялась, подождала, когда пристроится оператор, и пронзительно начала:

– Нам, молодым девушкам, спасу от этого нет! Вот лапшу вешают: «Голосуй или проиграешь!» Я проголосую, но пусть Ельцин защитит нас от насильников, от плохих законов, от плохих милиционеров! Не буду рассказывать свою историю… Но хочу, чтобы такие истории больше ни с кем не повторялись!

Слёзы сперва зазвенели у девушки в голосе, а потом хлынули из глаз. Сидевшая рядом Вика обняла её, администраторша подбежала со стаканом воды, а народ в студии загомонил.

– Кастрировать их, как котов! Садовыми ножницами! – заорала тётка сзади. – Закон ввести, чтоб кастрировать!

– Важно помнить, что изнасилование не конец, а начало проблемы. Сперва шок, при этом жертва может выглядеть спокойной и отстранённой. Шок сменяется страхом и чувством беззащитности, – начал объяснять Мойкин. – Картина всплывает в памяти, и жертве начинает казаться, что она виновата и могла предотвратить трагедию.

Валя застыла на месте. Это было не просто про неё, а двухсотпроцентно про неё.

– Чувство вины навязывается общественными стереотипами, и жертва готова разделить вину с преступником! Но, кроме чувства вины, изнасилование оставляет хвост в виде головных болей, проблем желудочно-кишечного тракта, депрессии, алкоголизма, агрессивности, заниженной самооценки, ощущения ущербности, отсутствия способности делать самостоятельный выбор…

– Да ладно! – выкрикнула тётка со среднего ряда. – Тогда бы все бабы были инвалидами!

– А приходите ко мне на приём, – парировала ей Куница. – Послушайте, какие у них проблемы со здоровьем!

– Особенно опасно изнасилование ребёнку. Его личностная целостность нарушена, но он не понимает, что произошло. – Мойкин уже не сидел, а стоял с микрофоном. – Думает, раз это случилось со мной, значит, я плохой, грязный, ничтожный. Потому психологическая реабилитация особенно важна детям!

Валя снова застыла.

– Ребёнок, видящий, как насилуют или бьют его мать, получает такие же проблемы, что и изнасилованный, и постарается отгородиться от секса стеной, – продолжил Мойкин.

И Валя еле удержалась, чтоб не вскочить и не выбежать, словно получила удар под дых.

– Лебёдка, ты передачу ведёшь или не ведёшь? – раздался недовольный голос Ады сбоку.

– Она меня ведёт… – выдохнула Валя.

– Просыпайся, иди на позитив! – покачала головой Ада. – Уже всё Останкино в соплях утопили.

– Сроки увеличивать! Он сел на восемь, а через три по амнистии вышел! – закричал Ястреб, вид у него к этому моменту был такой же безумный, как у Вали. – Говорят, зона жестока! Но только там насильника самого так же!

– Изнасилование готовится со дня рождения жертвы и преступника, когда девочке навязывают роль жертвы, а мальчику роль решающего проблемы силой, – заявил Мойкин. – А наше телевидение – наглядное пособие для насильников!..

Валя сама не поняла, как довела передачу до конца.

В кабинете Ады был, как всегда после съёмки, накрытый стол. Валя забилась в кресло, попросила горячего чаю.

– Ой, Лебёдка, ну и наколбасила! – заметила Ада, заглатывая первую рюмку коньяку. – В любой передаче как бы есть два акта: кто виноват и что делать. А ты развела квантовую механику!

– Прекрасная передача, – вступился за Валю Мойкин. – Проговаривание выводит проблему в зону видимости.

– На научных конференциях проговаривайте, а телевидение – плакат. – Ада налила себе следующую рюмку. – Но ты, Лебёдка, крута! Студия аж вся дрожала, нарежем так, что рейтинги зашкалят!

В комнату вбежала Вика, поцеловала Валю в обе щеки:

– Всем здрасте!

– Что за девочка была с тобой? – спросила Валя.

– Нонка с актёрского. Третий курс. Хочет, чтоб я её в дипломный фильм сунула на эпизод, вот и отрабатывала. Мегасексуальная девочка, ходит с большой крысой на плече по тёлковской траектории прогулок.

– Так её не изнасиловали? – удивилась Ада.

– Сама кого хошь изнасилует! Это она сюда упростилась, а ваще – это кило тонального крема, полкило клееных ресниц и клееных когтей, как у вампира! – засмеялась Вика. – Третий курс! А они на втором умеют рыдать как поливальные машины.

– Быстрей, детка, доучивайся, пойдёшь ко мне в команду, – подмигнула ей Ада. – Вся в деда! Твои б мозги Лебёдке – выросла бы в директора канала!

– Так ей в другую сторону! – убегая, кивнула Вика на Валю.

И все засмеялись.

Валя пила крохотными глотками обжигающий чай, чтоб согреться, а к ней подсела Ирина Куница и негромко сказала:

– Вы сделали важнейшую передачу! И девочка у вас чудесная. Будут проблемы, вот моя визитка.

– Вроде нет проблем. – Валя машинально взяла визитку.

– А рожать где будете?

– Кого рожать???

– УЗИ ещё не делали?

Валя сперва ничего не поняла, потом провалилась в темноту, и на стенках этой темноты большими красными буквами всплыло: «Вика беременна!»

– Я… Сейчас… Можно вам позвонить?.. – ответила она как робот. – Вика к вам обратилась?

– Нет, но мне как гинекологу по глазам видно, – улыбнулась Куница.

– Как это?

– У беременных взгляд обращён внутрь…

Домой Валя вернулась в полной прострации, позвонила Денису, что ночует дома. Бросилась в ванную к шкафчику с прокладками, купленными на двоих. Точно! Прокладок было слишком много, новые пачки не распечатывались.

– Вареников с вишней поешь. Викуське налепила! – предложила мать.

Валя прилегла на постель, чтоб набраться сил для ванны, но так и не набралась, просто лежала в халате и гладила забравшегося к ней Шарика.

Известие о Викиной беременности огрело такой дубиной, что заслонило всё предыдущее. Почему скрывает? Кто отец ребёнка? Матушкин? Почему прячет его столько времени? Но как она могла этого не заметить? Рекламное платье проросло сквозь кожу?

В двери повернулся Викин ключ, и Шарик зацокал когтями в прихожую. Вика просочилась в кухню, а Валя тихо пошла за ней босиком.

Не сбросив обувь и рюкзак, Вика стояла у подоконника, хватала немытыми руками из миски вареники, макала в сметану и постанывала от удовольствия.

– Бабка – гений! – бросила она через плечо, заметив Валю.

– Дай погрею.

– Не успеешь!

– Хоть чаем запей.

– Кока-колу купила…

– Тебе теперь нельзя кока-колу!

Вика обернулась, выронив вареник в миску, и уставилась на Валю:

– Бабка спалила?

– А она знала? – аж подскочила Валя.

– Вишь, не сдала… Бабка – настоящий друг!

– А я тебе кто?

– Ты мне – всё! – Вика по-детски потёрлась носом об её плечо.

– Почему мне говорит об этом Куница?

– А ей каким ветром? – поражённо застыла Вика.

– Она – гинеколог, по глазам видит. Визитку оставила, помощь предложила.

– Максик всё сам устроит, – Вика снова опустила глаза.

– Какой ещё Максик?

– Серов… – Она затянула паузу. – Потому и не говорила!

– Максим Серов? – аж перекосило Валю.

И перед глазами встала сцена на лестничной площадке поликлиники, где Максим Серов делал ей втык за то, что получил от Вики большой венерологический букет.

– Я его люблю! – отчеканила Вика.

– А он? – Валя с трудом наступила на горло тексту про то, что Максим только за её время работы перетрахал по очереди всех медсестёр.

– Он женат. А у любовных треугольников все углы тупые.

– Но почему Максим?! – Валю бесило даже произнесение его имени.

– Ты сейчас как вождь племени Ахуелло… Я и сама думала, почему? На папку похож. И внешне, и инициалами. Максим Серов, Михаил Сизов. Если бы в одной поликлинике работали, больные б путались!

– Ты на учёт встала? – Валя попыталась изобразить из себя мать взрослой дочери, хотя саму колотило, как маленькую девочку.

– По месту прописки… Максик водил, с гинекологом базарил.

– С тобой ходил? – недоверчиво переспросила Валя.

– Думали ж, после наркоты незалётная, а вон получилось! Мамы всякие нужны, – горделиво сказала Вика. – Максик со мной и в больницу к наркуше мотался. Только последнее время с Центнером езжу.

– Почему скрывала?

– Ну ты занята, звездишь… У тебя Дедморозыч.

– К Денису приревновала?

– Меня подрастила, собой займись. На передаче тебя чуть кондратий не хватил… Воздух глотала, как героинщик на ломке.

– Почему матери сказала?

– Во-первых, бабка – беспонтовая, нимба не носит, а во‐вторых, она от Максика млеет!

– Ты его сюда приводила?

– Заезжал. Бабка говорит, рожай от такого ладного, помогу поднять.

– Рожать без мужа? – укоризненно покачала головой Валя.

– У тебя сколько мужей было? И кого ты от них, кроме меня, родила?! – вдруг заорала Вика. – Ничего ж не прошу! Мы с Максиком всё просчитали. Хату мамкину распилю, бабла заработаем. Со второго семестра в академку, если носить буду тяжело… Гони визитку Куницы, пусть со мной будет.

Валя обняла Вику:

– Твой ребёнок – мой ребёнок. Даже на Максима соглашусь. Но почему не от тебя узнала?

– Думала ж аборт делать, а Ритка своими колдовскими аксессуарами глядь и говорит – рожай, Макс тебя любит. Не знала, как тебе сказать, решила, сама заметишь… Но ты ж ослепла от звёздности!

– Правда? – Валя была глубоко уязвлена этой круговой порукой.

– Правда! А у меня мальчик… Чётко лежит, прибором к камере! Звать будут Мишка. Хоть папка и жидкий, но в честь него. И вообще, ты Максику по гроб обязана, сколько он в поликлинике журналюг на грудь принял! Они ж за бабло просили всех дать интервью, что ты делаешь эротический массаж!

Вале так и не удалось уснуть. Вспомнила, как залезла без спросу в Викин рюкзак, обнаружила белый халат с кривовато недовышитыми нитками мулине инициалами М.С. и решила, что халат Михаила.

Вертелась с боку на бок, и перед глазами плыли суровые картинки. Молодая беременная бабушка возвращается «в чём взяли» из областного центра после избиений на допросе.

Автобусов-скотовозов в тридцатые не было, значит, пешком, на телеге, на попутке. Водитель или возница подсаживают еле живую молодку с большим животом в высокую кабину грузовика или на телегу. Благодаря травам умудряется избежать выкидыша, сохранив единственное, что осталось от мужа…

Поняв, что беременна, мать по-собачьи заглядывает в глаза изнасиловавшему её отцу, чтоб женился, прикрыв срам. Конец пятидесятых. В городке, куда приехала работать на фабрике, иначе заклюют и запозорят. Из фабричного общежития вышвырнут с дитём в чисто поле. Рождение Вали связывает её с насильником на всю жизнь.

Семидесятые. Валя, поняв, что не вытянет ребёнка в съёмной комнатушке со спивающимся Лебедевым, идёт на аборт, заканчивающийся осложнениями и бесплодием.

Конец девяностых, безбашенная Вика беременеет от самого неподходящего партнёра. И Валя с матерью сделают всё, чтоб род Алексеевых продолжился. Не важно, что её фамилия Сизова, Алексеевы поднимут малыша в облаке своей любви.

Получается, женщины в их роду беременели каждые двадцать лет, и каждые двадцать лет что-то новое старалось задуть эту свечу. В случае с Валей это получилось бесповоротно, и чудо, что свеча загорелась в худенькой, изношенной наркотой Вике.

– Как ты? – нежно спросила Валя утром.

– По утрам тошнит, как от плохого винта… Максик велел есть белые сухари. И яблочный уксус принёс, в чай добавлять. – Вика подошла к Вале и ужаснулась: – Фигасе! Ты со вчера грим не смыла!

Такое с Валей было впервые. В ванной испугалась собственного лица, грим расползся по нему пятнами. Умывшись, предложила Вике:

– Может, дома посидишь?

– С тоски помру. А чё ты без Дедморозыча приехала? Надоел?

– Знала, что устану на передаче. Зато водила его в ресторан на концерт Снежаны.

– Снежаны? Он там не заблевал скатерть?

– В отделение с ним ездила, Тёма ученичков Юлии Измайловны на краже замёл.

– Мусоргский – гений!

– А что из еды тебе хочется?

– Бабка и так плетёт кружева у плиты. Иногда такой байды охота, которую в жизни в рот не брала. – Вика натягивала джинсы и футболку.

Не заметить округлившийся животик мог только стопроцентно слепой. Вале снова стало стыдно, но она жадно подумала, а ведь хорошо, что Максим женат. Значит, это будет только их малыш!

На пушечный выстрел не подпустит к нему ни мать Вики, ни мать Максима. И уже даже любит мерзавца и б… на Максима Серова за то, что отговорил Вику сделать аборт, помог встать на учёт и ощутить себя любимой.

Вспомнилось, как бабушка Поля разбирала с беременной соседкой пучки лечебной травы на просушку и учила:

– Тебе, Глаша, вязать да шерсть распутывать низя – а то ребёночек в пуповине запутается.

– Ещё чё низя? – Толстенная курносая Глаша строила жизнь по бабушкиным советам.

– Будешь красные ягоды есть – родится румяным. Будешь много рыбы есть – родится немым. Коли чего захочется, а не дадут – рожать будешь тяжко. Пока брюхатости не видно, никому, кроме мужа, не говори, чтоб дурной глаз не пометил! На уродов не гляди, на пожары да похороны не ходи, не стригись да ругань не слушай!

– Как всё запомнить? – таращила глаза Глаша.

– Услышь его да почуй, чего ему надо. Как ему не по нраву, вертеться начнёт, сам тебя окоротит. Тогда на печке полежи, на лужок сходи, поговори про хорошее да успокой.

Вика убежала, Валя побрела в кухню завтракать.

– Чё надулась, как мышь на крупу? – оглянулась на неё мать.

– Штирлицы хреновы! – не выдержала Валя.

– Ты про что, доча? – фальшиво удивилась мать.

– Про Михал Максимыча!

– Так Викуська сказала, Максимка тебе не по нраву, – стала отмазываться мать. – Молчу, чтоб её не волновать.

– Да он её школьницей оприходовал! – Внутри у Вали всё кипело.

– Школьницей? – нахмурилась мать.

– Максим из моей последней поликлиники! Ни одной юбки не пропустил!

Мать начала нервно тереть что-то в раковине:

– А вот люди говорят, самый добрый муж – нагулявшийся кобель! И на Мишу с лица похож. И доктор! Без детишек дом что кладбище. Всё, доча, минется, детишки останутся… Сами рóстить будем, из своей комнаты трюмо выброшу, кроваточку поставлю.

– Какое ещё трюмо, если мы покупаем новую квартиру?

– С малявкой куда от парка? Я уж пинеток навязала, пелёнок расшила!

– Нельзя заранее.

– От Викуськи прячу! Жизнь-то как балует: девчонку с помойки взяли, а выправилась, забрюхатела. – Мать вытерла глаза краем фартука.

– Почему тебе, а не мне сказала?

– Ты себя так несёшь, что земли не видишь. А уж я знаю, как с брюхом ходить, когда то ли замуж возьмут, то ли пальцем будут тыкать…

Рассказывать Денису про всё сразу не было сил. А главное, как права была костюмерша Антонина Львовна! Ляпни Валя на съёмке об изнасиловании, сегодня с этим вышли бы первые полосы газет.

Хотелось поныть, покукситься, поделиться, пожаловаться, побыть обиженной девочкой. Набрала Сонин домашний, сотовый – никого.

Набрала Горяева, когда в трубке раздалось «слушаю», в носу защипало и Валя проворковала голосом дочки, которой хотелось обрадовать папу:

– Очень надо с тобой поужинать!

– Вечером улетаю, забеги в два в «Националь» под деревья. Есть дело.

В комнату всунулась мать:

– С какой начинкой, доча, пирог хочешь? На рынке любую ягоду куплю. Для тебя на всё скидка.

Валя ждала в баре «Националя», Горяев зашёл энергичной походкой завсегдатая и скомандовал официанткам:

– Девчонки, водки, супу! И немедленно кофе!

– Куда едешь? – опекающим голосом спросила Валя; живя с Денисом, она стала острей видеть, как Виктор стареет и убивает себя работой.

– По стране, – отрывисто ответил он.

– У меня столько всего… Вика – беременна!

– Это здорово! Сама ещё не беременна? Доложили, что уж замуж невтерпеж.

– Да, он преподаватель университета, – хотела сказать побудничней, но получилось хвастливо.

– Экий мезальянс! – заметил он. – Неравный брак.

– Да, для его семьи я лимитчица, – кивнула Валя.

– Наоборот, – усмехнулся Горяев. – Впрочем, не поймёшь, слишком одурела от счастья. На выборах это к месту. Пресс-служба отработает, что ты не моя любовница, а молодожёнка. У меня на тебя сейчас времени нет, а после выборов с ним расплюешься.

– Это ещё почему?

– Потому что настоящий брак – не только умение найти подходящего человека, но и готовность самому стать подходящим. Ты избаловалась, уже на меня покрикиваешь, а он привык трахать безропотных студенток.

– Он не трахает студенток! – вспыхнула Валя.

– Преподавать в вузы идут комплексуны, которым важно, чтоб им в рот весь рабочий день смотрела толпа возбуждённых самок.

– А в депутаты? – обиделась Валя.

– В депутаты идут или конченые воры, или конченые м… и вроде меня, которые по пояс в дерьме спасают Родину, – ответил Горяев. – Потому что нет ничего неблагодарней работы во власти в стране халявщиков, где ни от кого не услышишь спасибо!

– Не себе же в убыток, – подколола Валя.

– Деньги сложнее всего делать в политике, когда ты на виду. Проще делать их в сером слое и покупать политиков.

Смущённая официантка принесла красивые маленькие пирожные:

– В знак нашего уважения!

– В знак уважения кого из нас? – уточнил Горяев.

– Валентины, конечно! – покраснела девушка. – Ой, извините!

– На таких «знаках уважения» твой через месяц сломается! – торжествующе добавил Горяев.

– Есть такое…

– Мужья и жёны звёзд – это профессия или происхождение. Иначе нет шансов. Давай о делах, ты у меня всё равно в неоплатном сексуальном долгу.

– Я у тебя??? – вскрикнула Валя.

– Ишь, как заорала! – Горяеву нравилось её дразнить. – Зачем сделала передачу про пиписьки?

– Про пиписьки? Если не извинишься, сейчас же уйду! – Она решительно встала и начала складывать в сумку тёмные очки и сотовый.

– Сядь, успокойся.

Валя села. Официантки давно забросили остальные столики и глотали происходящее между Валей и Горяевым как кадры сериала.

– Нужны две очень серьёзные передачи: про развал Союза и про коробку из-под ксерокса. – Он устало потёр лоб. – Потому что если ты не сможешь сделать о коробке, никто не сможет.

– Про развал Ада говорила. А про коробку – я врать не умею! Коробка из-под ксерокса была чья?

– Зачем врать? Все финансовые схемы с Коржиком и Барсучком согласовывались и ими визировались!

– И коробка?

– Конечно! Они думали, Рыжий испугается, отползёт, и они в дамках. Но мы им по телику сообщили, что они попытались произвести государственный переворот, а в России телевизор пока сильней силовых структур.

– А они?

– Барсучок позвонил Рыжему, тот выдал харизматическую свечку. Стал орать, что посадит его, что до утра Барсук не дотянет, о дне своего рождения пожалеет, если с пацанов хоть один волос упадет!

– Так и орал?

– Ну да! Нас чуть не парализовало от удовольствия, Рыжий, изгнанный из правительства, грозит расправой директору ФСБ! Это ж прямая статья! Короче, «Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» Шеф ночью телик включил, ему плохо стало. Таня звонит Коржику, говорит, кончайте байду! И они отдали Лиса и Аркашу, обойдясь без аттракциона введения танков.

– Пол-лимона долларов в коробке! Голодающие люди должны вникать в проблемы Лисовского, Евстафьева и тех, кто им насыпал?

– Пусть не вникают, пусть каждый себя спросит, сколько лично у него денег в тени? И подумает, что пол-лимона на оплату артистов в «Голосуй или проиграешь» – не такая большая сумма.

– Для кого не большая? Для людей из моего городка? Моя квартира там стоила как твой ужин в ресторане!

– Жванецкий, который в партии Рыжего и Гайдара шился, пока она была правящая, говорил, почему бедный считается хорошим, а богатый – плохим. Потому что бедного не проверишь. Богатый, если что-то попросят и он не даст, сразу плохой. А у бедного и попросить нечего, чтобы его проверить. – Он махнул официантке, чтоб принесла счёт. – Мы отдаем стране главное, что у нас есть, – годы и силы.

– Почему именно ты мне всё время даёшь задания? – спросила Валя.

– Звонят из штаба, говорят, попроси «свою». Что я должен ответить? Что ты ушла к молоденькому? – развёл он руками. – Пойми, мы сейчас устанавливаем центр парусности России! Страна благодаря нам останется в живых!

– Центр парусности? – Валя вспомнила латышского яхтсмена, работающего на пароме «Викинг» уборщиком.

– Представь, что Россия – яхта, и от того, как просчитан центр парусности, она будет или носом клевать, или крутиться, или заваливаться назад. По Вике помощь нужна?

– Нет, только по мне. – Ей с трудом давались слова. – Не справляюсь с новой жизнью: Денис, Вика беременная от женатого б…на!

– Не делишь проблемы на главные и второстепенные. Главное – выборы, потом Вика, и только потом твой добрый молодец. И что касается Викиного женатого б…а, то… – он положил ладонь на её ладонь. – Я тоже женатый б…н, однако лучше меня у тебя никого нет и не будет, если ты в медовый месяц у меня, а не у него такие вещи спрашиваешь!

– Ты мне родной, а его ещё немного боюсь.

– Вот и дальше бойся, я никуда не делся.

Хотела ответить: «зато я делась», – но поняла, что сейчас это жестоко.

– Завалю про распад Союза, – сказала она вместо этого.

– Гость будет – Олег Вите, который придумал сценарий «Лебедь сдаёт голоса Ельцину». Я про него рассказывал.

– Знаю. Юлия Измайловна с ним по диссидентской среде дружна.

– Познакомился с ним возле одной дачи, когда нас бортанули в масонскую ложу. Теперь ведь у кого есть дача, у того и ложа, – усмехнулся Горяев.

– А масонская ложа разве сейчас бывает? – удивилась Валя.

– Масонская ложа, партия, мафия, движение, ОПГ – разницы нет. Хочешь, мы тут сейчас с тобой ложу создадим, официанток возьмём в руководители направлений? Собираются в стаю, чтоб вместе что-то пробить, но никакие Бельдельберские клубы никогда не станут сильней количества ядерных боеголовок…

– Бельдель… Это что?

– Это «мировая закулиса», которая у дураков во всём виновата. Думают, она развалила Союз, будто можно развалить то, что крепко стоит.

Валя хотела расспросить про «мировую закулису», но он продолжил:

– Короче, пахан этой ложи из быстро разбогатевших министров, из тех, кто отращивает пузо, обтягивает его смокингом, курит сигары и выглядит карикатурой, замутил ложу из бывших коллег. Надел на них фартуки! Чистый цирк.

– Фартуки? Еду готовят?

– Они же «вольные каменщики», а каменщики носили фартуки. На совещаниях пересекаемся, а тут они в фартуках стали мне вопросы задавать, как при приёме в партию. И прогнали как атеиста! Выхожу, а этот Олег Вите сидит на лавочке. Такой породистый, что хоть в кино снимай. Его тоже прогнали как атеиста.

– В косыночке вместо галстука и курит «беломор»! – добавила Валя. – Мне Вика рассказывала.

– Точно. Подвёз его в Москву, разговорились. До этого я только его аналитику читал. Спрашиваю, почему в Думу не идёшь? Нам нужны красавцы-аристократы. Говорит, пытался в Питере, но непроходной – в пятый раз женат. Спрашиваю, на всех, что ли, женишься? Говорит, на всех, в кого влюбился…

И произнёс последнее настолько насмешливо, что Валю взбесило:

– Не то что ты. Ты ведь женат на своей карьере!

– Карьеру не делал, просто работал как вол. А этот Вите на Арбатовой женат, она вроде тоже на телевидении. В Волынском с ним живёт, пишет куски в программу Ельцина.

– Арбатова мне не нравится, слишком резкая. Я так людей не обижаю.

– О, там уже совет полчаса заседает. – Горяев посмотрел на часы. – Выйди через десять минут после меня, а то опять вместе сфотографируют. И ещё разок попрошу смотаться в провинцию.

– Договорились.

Он положил деньги в переплёт со счётом и нежно улыбнулся на прощание. От разговора ей и вправду стало легче, как говаривала мать: «Пойду на работу, разложу свою беду на весь цех по кусочку».

Валя попросила запаковать подаренные пирожные и поехала к Денису.

Пока ехала, на сотовый позвонила Катя:

– Адка хочет ставить в эфир изнасилования! Приезжай, текст запиши!

– Какой текст?

– Я эпилог наваляла, нарядный замес про изнасилованную Россию!

– Студию нагоните?

– Жирно будет! Голосовой финал поклеим на последние куски – идёт картинка студии, и патетически звучит закадровый текст. Костюм же твой сдали, х… его теперь в магазине найдёшь.

Денису рассказала о Викиной беременности последнему. Уже в постели.

– Я тоже один сына ращу, и вполне получается.

– Страшно, – прижалась к нему Валя.

– Страшно, потому что в деревнях твоих бабушек общество не принимало ребёнка без брака, – объяснил он в своей манере. – Этих детей называли ублюдками и выб…ками.

– Почему?

– До христианства жизнь ребёнка принадлежала родителям, его убийство не каралось законом, христианство отвергло внебрачных детей, а восемнадцатый век сконструировал понятие «несчастнорождённый».

– Они же не виноваты!

– Декрет Коллонтай уравнял всех детей, а до революции даже признанные отцами незаконнорожденные носили только часть отцовской фамилии. Например, сын князя Трубецкого был Бецкой!

– Наш Мишка стал бы не Серовым, а Ровым? Юлия Измайловна рассказывала, что Олег Вите, с которым буду делать передачу про развал Союза, пишется с одним «т», хотя его отец родился в особняке какого-то известного Витте с двумя «т» в год смерти того и рос на этаже для прислуги. Но они с известным Витте, который с двумя «т», по датам друг другу не подходят. Там всё непонятно.

– В нашей стране людям приходилось скрывать слишком много родственных связей…

Денис заснул, а в Валиной голове крутились его слова: «Этих детей называли ублюдками и выб…ками…» Крутились как знакомые, и из памяти внезапно всплыл услышанный в детстве разговор матери с соседкой Клавкой:

– Лупцует, так что? Скажи спасибо, что женился! Не то жила б Валька выб…ком!

Точно! Так и сказала, «выб…ком»!

Утром приехала в Останкино грустной и заспанной.

– Взбодрись! Мне не нужно рагу из умирающего лебедя! – орала Катя, отрегулировав микрофон. – Ты должна грохотать, как Ниагарский водопад! Влейте в неё ещё кофе!

Это был третий дубль, от кофе уже тошнило, но ничего не получалось. В прямом эфире Валина речь лилась рекой, а на записи получалась фальшивой.

– Вас удивит, что мы подняли эту закрытую в России тему в канун выборов, – повторяла она в камеру. – Но это то же, что произошло с нашей страной! По сути дела, Россия – изнасилованная женщина, не смеющая признаться самой себе, что социализм надругался над ней!

– Да меня после этого текста можно в спичрайтеры Ельцина вместо Людмилы Пихоя! – бушевала Катя. – А глянь, сколько получаю я – и сколько получает эта сука Смит?

– Почему, кстати? – спрашивала Валя, чтобы потянуть время перед пятым дублем.

– Ума не приложу! Кстати, завтра снимаем про развал Союза.

А вечером позвонила Елена Петровна:

– Всебудетхорошонооформлениеоткладываемнадве неделицепочканемноготрясётсянонеломаетсяумужикакоторыйвашуквартирупокупаетзапойабабулькучтовегоквартирувъезжаетинсультвдарилродственникипод капельницуположили главноееёвсознаньепривестизавещаньеподписатьонивреанимацииснотариусомибатюшкойдежурят!

– А батюшка зачем?

– Такведьправославныепростигосподиждуткогдабабка глаза откроетчтобысразусунутьврукуручкуавроткрест!

– Фу!!!

– УменяоднаждывобменемужиктёщудвенеделинехоронилвсехденьгамисмазалдержалеёвморгеаподокументамбылакакживаяаДинатонашапомерладетейсиротамиоставила!

– Дина? – У Вали ёкнуло сердце.

– Хоронилиузнатьнельзяскукоженнаякакстарушкавсюрак изнутривыелаведькакаябылакрасавицакакпросиласвадебное платьенанеёнадели!

– Муж-то на похоронах был?

– Былскотинасытыйтакойвиноватыйаужпоздновиноватиться…

– Не знала, приехала бы проститься.

– Унастакиеделанепринятывсётакивыклиенткаэтояуж вампосвойскирассказалавыденежкидержитеквартирустерегу черездвенеделькивсёоформим.

– А у меня дочка беременна! – вырвалось у Вали.

– Вотсчастьетовамаккуратремонтсделаетеподмалыша, – ответила Елена Петровна певучим голосом. – Яваммастеров хорошихприведупорядочныхуменяодномуклиентупоставилибассейнтаконнадвадцатьэтажейвнизпротёквсехпотомремонтировалзаремонтникамиспецназпослалсавтоматами!

– Мастеров не надо, у меня Денис, – похвастала Валя.

– Мужчинасерьёзныйрукастыйтеперьгазетамневерюписалитопровасвсякоеаясвоимиглазамиувидела!

Валя скрыла от Вики про Дину, а та, оказавшись со своей беременностью «в законе», расправила крылья и начала всеми руководить.

– Пока тормозуха с Пречистенкой, коцаем мамкин флет! – объявила она и позвонила Тёме.

– Мусорский, беру тебя адвокатом! Плачу бабло, ты разруливаешь, – важно расхаживала она по дому с телефоном, выпячивая чуть заметный животик. – Пиши слова: «Уважаемая Елена Игоревна, моя доверительница Виктория Михайловна Сизова уполномочила представлять её права в суде по разделу вашей общей квартиры, приватизированной на неё, вас и вашего бывшего мужа». У мамки сразу полкрыши на пол шмяк! Делаешь паузу, и так проникновенно: «Вынужден взять на себя досудебные переговоры, поскольку моя клиентка беременна и ей нельзя нервничать». Тут у мамки вторая половина крыши на пол шмяк! А ты пломбирным голосом: «Если добровольно согласитесь на размен, решим вопрос без суда…»

Мать восхищённо кивала и ходила за Викой со стаканом настоя шиповника, а Шарик ходил за матерью в надежде что-нибудь выклянчить.

– И что потом? – спросила Валя.

– Потом пилим хату на три однокомнатные, чтоб папке тоже, – ответила Вика. – Хачик её сразу бросит, я от кайфа голой спляшу на Красной площади и найду ей нормального мужа! Не за себя быкую, за Мишку!

– Обещай, что на звонки своей матери отвечать не будешь, – попросила Валя.

– На то и Мусорский!

– Завтра съёмка про развал Союза. Рассчитали каждые мои полчаса. – Было грустно, что и Виктор относится к ней как к спортсменке, из которой можно выжать максимальный результат в командном зачёте. – Гость – твой знакомый Олег Вите.

– Фигасе! Приветик передай! И вверни ему, что символ СССР серп и молот называется у наркуш «накоси и забей»!

Перед сном Денис хотел изложить Вале свою точку зрения на развал СССР, но она остановила. Его лекции мешали пропустить тему через себя. Ведь чем для неё был Советский Союз?

Бараком на улице Каменоломке, где мать загадочным образом умудрялась организовывать быт. Кипятила постельное бельё в баке на печечке, в этом же баке купала Валю и стирала одежду, которую гладила тяжеленным утюгом на углях.

Мыла, готовила, доставала еду, работала, покупала продукты, вышивала. Как она всё успевала, если даже в туалет и к колонке с водой надо было выстоять очередь?

Советский Союз был для Вали училками, больше похожими на продавщиц и уборщиц, чем на Юлию Измайловну. Пьянством отца, изнасилованием, общежитием, копеечной зарплатой за часы у массажного стола, унизительным браком за московскую прописку, карательной гинекологией…

А ещё гэбистом Николаем, начальницей Первого отдела Лютиной, бесконечными очередями, хамством начальства, несбыточной мечтой съездить за границу к Соне… Разве об этом можно жалеть?

А развал Союза был путчем 1991 года, когда она стояла в голубом платье и держала протянутый Марком плакат: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» Чувствовала себя пьяной от свободы, готовой взлететь и парить над баррикадами у Белого дома.

К тому же такие махины случайно не рушатся, его, как в финале романа «Сто лет одиночества», потихоньку подгрызли термиты. Те самые, что плачут теперь по нему, потому что им больше нечего грызть.

Ада перед съёмкой нервничала. Она напланировала завершить передачу хороводом представителей «союзных республик» с дарами, идущими по рекламным расценкам, но половина представителей не доехала.

И Ада опасалась, что шествие семи человек в национальных костюмах может показаться начальству намёком на новую схему союзных отношения. Или бог с ним, с начальством, семь так семь, деньги за рекламу латышских шпрот, грузинского вина, узбекских сухофруктов и прочего не пахнут.

– Приготовься, провокаторов будет как грязи, – предупредила Катя.

Гость опоздал, и Валя не успела сказать с ним до съёмки ни слова.

– Здравствуйте! С вами передача «Берёзовая роща» и я, Валентина Лебедева! Наш сегодняшний гость – экономист, политолог Олег Тумаевич Вите, – начала она, сидя в сверхпартийном пиджаке, на лацкане которого не хватало только значка «Ударницы коммунистического труда», какой носила мать. – Нам предстоит непростой разговор о развале Советского Союза.

Гость был ровно таким, каким часто появлялся в политических передачах: высоким, красивым, бородатым, в джинсах, клетчатом пиджаке и косыночке вместо галстука. И говорил так же мягко, чуточку заикаясь.

Валя любила высоких героев, потому что рядом с невысокими казалась себе на экране дылдой.

– Олег Тумаевич, вы ведь потомственный петербуржец? – спросила она, чтоб капельку «очеловечить» тему.

– Поскольку у вас запись, а не прямой эфир, буду подробным. Один мой прадед – потомственный дворянин, был военным комендантом железнодорожной станции Кизыл-Арват, другой – коллежский асессор, жил в Джамбуле, третий – владел Киевским ипподромом, четвёртый – был подмосковным крестьянином. Мама – москвичка, отец – питерский, родился я в Риге, по месту его военной службы.

– То есть «ваш адрес Советский Союз»?

– Я прожил в СССР основную часть жизни, но рад тому, что рухнула огромная тоталитарная империя.

– Тебя эта тоталитарная империя бесплатно выучила и выкормила! – заорал со среднего ряда мужик в кожанке, поднял над головой красный флаг, а две его пожилые соседки отрепетированно заорали: «Банду Ельцина под суд!»

– Я предпочёл бы общаться на «вы», – повернулся к нему Олег Вите. – Вы, видимо, не в курсе, что бесплатного выучивания и прочего не существует. Просто советское государство недоплачивало моим трудившимся родителям, дедушкам-бабушкам и крохотную часть этих денег отправляла на моё выучивание и выкармливание.

– Ты кто по национальности, чтоб учить меня жить? – снова заорал мужик в кожанке.

Было видно, что он искусственно взвинчивает себя.

– Я привык, что мои фамилия и отчество вызывают вопросы, но ещё раз напомню, что мы на «вы», – ответил Олег мужику в кожанке, терпеливо, как учитель перевозбудившемуся школьнику. – У меня четверть немецкой крови, четверть украинской, остальная русская. Дед был фанатом Киплинга, тогда это было модно, и назвал дочь Маугли, а сына Тумаем.

Дама средних лет в кримпленовом костюме громко возразила:

– В моде были имена с советской символикой.

– Имена с советской символикой появились после революции, а тётя и отец родились до революции, когда сборник рассказов «Книга джунглей» считался знаковой книгой, а его герои Маугли и Тумай олицетворяли свободу.

– Ненавидишь СССР, потому что твоих деда с бабкой большевики прижали? – снова заорал мужик в кожанке.

Но Олег снова ответил ему абсолютно спокойно:

– Ошибаетесь, бабушка и дедушка пришли в революцию из дворянского сословия, дед занимал пост в Комиссариате внутренних дел, а бабушка вступила в партию по рекомендации Енукидзе и назначалась Наркоматом здравоохранения на самые ответственные должности по борьбе с эпидемиями. Она беременной выезжала бороться с чумой.

Зал зааплодировал. Олег рассказывал, словно сидит не в студии, а в гостях за чаем, и это подкупало.

– Страна проголосовала на референдуме за сохранение СССР, а такие, как вы, его уничтожили! – выразительно объявила дама в кримпленовом костюме.

– Позвольте, я тогда работал в ленинградском филиале Института социологии, так что претензии не ко мне, а к первым лицам союзных республик, захотевшим самостоятельности, – уточнил Олег Вите. – К тому, что двухстороннее регулирование отношений республик с Россией начали обсуждать аж с ноября тысяча девятьсот девяностого года!

– За год до первого путча? – удивилась Валя.

– Россия тоже хотела обновлённого Союзного договора, потому что не справлялась с проблемами республик.

– Войска надо было вводить против ихней самостоятельности! – снова заорал мужик в кожанке.

– В Вильнюс ввели войска, результат вам известен, – повернулся к нему Олег.

Валя восхитилась тем, что в его тоне ни тени неуважения к мужику.

– Надо было вводить войска не в Вильнюс, а на Украину! – снова подала голос дама в кримплене.

– Зачем, если с Украиной без проблем договорились и по Черноморскому флоту, и по стратегической авиации? И ядерное оружие они отдали с удовольствием, у них не было денег его содержать, – объяснил Олег умиротворяющим тоном. – Проект Союзного договора должны были подписать двадцатого августа, а девятнадцатого августа увидели по телевизору «Лебединое озеро».

– Я в этот вечер пришла с баррикад у Белого дома, включила телевизор, а по питерскому каналу вы сидели на ступеньках Смольного и что-то рассказывали! – призналась Валя.

– Это случайность, – улыбнулся он. – Всю ночь работал, проспал днём половину событий. У них лежало интервью со мной, его и поставили в эфир от растерянности.

– Вы совсем не похожи на кремлёвского эксперта. – Валя имела в виду его внешний вид.

– Я привык к вопросу, надеваю ли галстук на совещания к Ельцину.

– Так надеваете или ходите в косыночке? – лукаво уточнила Валя.

– Сатаров вообще на совещаниях сидит в свитере. Поверьте, Ельцина занимают более серьезные проблемы, чем одежда экспертов.

– Аплодисменты, – зашипела Ада.

Зал зааплодировал.

– То есть, если бы не ГКЧП, мы бы мирно перешли в новые союзные отношения с республиками? – спросила Валя.

– Да, ГКЧП поляризовало общество. Некоторым показалось, что в их силах поменять ход событий, но у каждого государства свой срок износа. И потому к концу девяносто первого года всё равно появились двухсторонние договоры с Украиной, с Казахстаном и Белоруссией. Украинцы проголосовали на референдуме за полный суверенитет, и Кравчук попросил исключить на переговорах слово «интеграция»!

– Но почему?

– Потому что одновременно с всесоюзным референдумом на Украине прошёл и «Галицкий референдум» для жителей Ивано-Франковской, Львовской и Тернопольской областей. А там сильны и польские, и венгерские, и румынские, и европейские интересы. Так что восьмого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года Ельцин, Кравчук и Шушкевич подписали «Соглашение о создании Содружества Независимых Государств», задним числом. СССР в реальности уже не существовал, каждой республикой правила собственная власть.

– Но почему украинцы торгуют на наших рынках, ремонтируют наши квартиры, работают сиделками и уборщицами? – с обывательским пафосом подчеркнула Валя.

– Не справились с суверенитетом, которого добивались, хотя живут в более выгодных климатических условиях, ведь больше половины территории России занимает вечная мерзлота, – напомнил Олег. – Не справились и многие другие республики. И если бы СССР продолжал существовать, пришлось бы их всех содержать.

– А у меня родня на Украине! – обиженно объявила из третьего ряда женщина в кофточке с блёстками.

– Никто не мешает общаться с родней. Спросите, у кого ещё в студии родственники на Украине, поднимется лес рук, и моя тоже. Но это не значит, что наш бюджет может содержать украинцев…

– Войска надо было вводить! – попугайски повторил мужик в кожанке.

И его пристяжные внятно, но уже не так громко откликнулись: «Банду Ельцина под суд!»

– Так ГКЧП и ввело танки, но, если помните, население сунуло в их дула цветы, – обратился к нему Олег как к старому знакомому. – Хотя как только не уводили людей от Белого дома, даже водку, которая была по талонам, выкинули во всех магазинах!

Валя скосила глаза на Аду, та сияла.

– Но почему после этого были такие трудные годы? – спросила Валя.

– Потому что Россия оказалась без правительства, как без союзного, так и без республиканского. Никто не желает знать, что в СССР только семь процентов хозяйственно-экономических отношений были в компетенции правительства РСФСР, остальное в союзных полномочиях. А эта конструкция развалилась. Надо было отстраивать власть по-новому.

– Люди никогда не привыкнут жить в России, а не в СССР! – напомнила о себе дама в кримплене.

Они с мужиком в кожанке были конкурирующие подсадные, но быстро выдохлись, потому что гость программы категорически не поддавался на провокации.

– Помните гранёный стакан, созданный великой Верой Мухиной? Если лить в него водку, получится сто шестьдесят семь граммов – ровно треть поллитровки! – хитро улыбнулся Олег. – А помните, что Вера Мухина сделала на нём шестнадцать граней по числу союзных республик?

– Пятнадцать, – поправила Валя.

– Шестнадцать! Кто помнит, как называлась шестнадцатая республика? Никто?

– Финская, кажется, – сказала бабушка со второго ряда.

– Правильно, – кивнул Олег Вите. – Шестнадцатой в составе СССР была с тысяча девятьсот сорокового по пятьдесят шестой год Карело-Финская республика. Но Хрущёв возвратил Финляндии Порккалу, и Карело-Финскую республику переименовали в Карелию. Люди об этом уже не помнят, и наши внуки не будут понимать, что такое СССР. Стакан с шестнадцатью гранями разбит, и стекло уже не склеить…

Валя задавала новые вопросы и всё время думала, почему карельские земли то отдавали, то забирали, и ощущала, что это как-то связано с её прошлой жизнью, неразборчиво подсказывавшей что-то её жизни нынешней.

Но вдруг мужик в кожанке вскочил с места, за ним вскочили «помощницы», кричавшие «Банду Ельцина под суд!».

Мужик гаркнул:

– Три-четыре!

И троица громко запела:

– Вихри враждебные веют над нами,

Тёмные силы нас злобно гнетут…

И на фразе «В бой роковой мы вступили с врагами…» он начал мотать флагом, как болельщик на футбольном матче, и двинулся к выходу вместе с «помощницами».

Ада зашипела:

– Третья камера, спины снимай! Проход снимай!

Валю огорчило, что этот демарш окарикатурил программу. Но когда после съёмки расселись за столом, Ада заметила:

– Ох, и милота эти красные провокаторы! Нарядно прошли, ими и закончу, типа, сторонники СССР уходят под своим знаменем в прошлое… А сверху реплику, что наши внуки не будут понимать, что такое СССР! Это будет конфетка с шоколадкой!

– Здесь можно курить? – спросил Олег Вите.

– Вам, Олег Тумаевич, можно всё! – с нажимом объявила Ада, хотя не выносила табачного дыма. – Тему на себе вытащили без визга и стонов, как только вы умеете!

– А что же стало с оставшимися нам карело-финскими землями? – Валя подсела поближе к Олегу.

– На переданных в тысяча девятьсот сороковом году территориях образовали семь новых районов: Выборгский, Кегсгольмский, Куркиекский, Питкярантский, Суоярвский, Яскинский, Сортавальский, – перечислил он, закуривая «беломор».

«Подробный, как Денис», – подумала Валя с симпатией.

– А ведь точно, – согласилась Ада. – Про Карело-Финскую республику в школе проходили, но сейчас кажется, будто это из «Илиады» или «Одиссеи»…

– Возле Сортавалы мраморный карьер Рускеала – главное место силы Карелии, – добавила всезнающая Катя. – Туда экстрасенсы со всей страны ездят подкачиваться энергией.

И Валя вздрогнула от неожиданности, подумав: ей надо туда поехать. Ей надо срочно туда поехать!

– Видела, как отписались по Снежане? – Ада протянула жёлтую газету.

На козырном месте под заголовком «Кольцо не по пальцу» красовалось фото, на котором Денис шутливо обхватил руками голову, а Валя наклонилась к нему с недовольным лицом.

Короткий текст описывал скандал с кольцом на концерте Снежаны и заканчивался словами: «Валентина Лебедева показала нового кавалера. Её подруга Елена Колокольцева поведала корреспонденту, что это известный бизнесмен, но имя и фамилию скрыла. Интересно, какое кольцо он подарит Валентине?»

– Я, Лебёдка, сразу просекла, когда он тебя к башмаку Маяковского подвозил, что у Горяева молодой дублёр! – подмигнула Ада.

– Но почему скандал со Снежаной, а фотка моя?! – возмутилась Валя, представив, как эту статью обсуждают родители Дениса.

– Потому что никто не купит газету с фоткой Снежаны, – усмехнулась Ада.

– Олег, можно вас подвезти и кое-что обсудить? – обратилась Валя к гостю передачи.

– Про распад Союза? – спросил Олег Вите.

– Нет. Меня выучила и поставила на ноги Юлия Измайловна.

– Давненько мы с ней не созванивались, – с сожалением отметил он.

– Лебёдка, а ты разве школу кончала не в деревне? – влезла Ада.

– Школы бывают разные, – загадочно ответила Валя.

– Чуйка мне всегда подсказывала, что ты не с двойным, а с тройным дном, – покачала головой Ада. – Олег Тумаевич, загляну к вам на недельке в Волынское?

– Милости просим.

Валя ринулась в артистическую, переодеваться. Она была невероятно благодарна Олегу Вите, наконец поняв, как именно произошёл распад СССР. Горяев объяснял примерно то же, но перегружал сюжет датами, фамилиями, и Валя уставала слушать.

Не менее важными были Катины слова про Рускеалу.

В машине Валя справилась о здоровье питерских родственников Юлии Измайловны, у которых сначала пряталась от милиции Соня, а потом набирались ума Вика и Эдик. Потом выразила восхищение:

– Как же вы этих подсадных обезвредили! У вас бы поучиться.

– Взял измором, иначе был бы сплошной крик.

– А почему Юлия Измайловна без ума от Явлинского?

– Прежде в стране не было политики, и большинство воспринимает её как игру или религию. Но в религии нужны святые и мученики, а в реальной политике только профессионалы. Явлинский олицетворяет мечту о беспомощном интеллигенте, ругающем власть на кухне. И всегда будет иметь горстку таких же поклонников.

– А что вы думаете о Горяеве? – смутившись, спросила Валя.

– Почему интересуетесь? – удивился Олег, он не читал жёлтой прессы.

– Был гостем передачи…

– Мы едва знакомы. Бывший управленец, знает, как что работает. Эффективен, честен. А большинство публичных политиков сейчас неофиты, позируют и изобретают велосипед.

– Как оцениваете мою передачу?

– Понравилась сцена со знаменем, – усмехнулся он.

– А вообще передача?

– Некогда смотреть телевизор, работаем сутками, – признался Олег.

– И передачу с вашей женой не смотрите? – удивилась Валя.

– Не смотрю, хотя однажды пришлось поучаствовать.

– Она обижается?

– Живём в таком ритме, что обижаться некогда.

– Однажды у родственников Юлии Измайловны вы сказали моей дочери, что телик – только инструмент, подумай, что именно хочешь делать этим инструментом, – начала было Валя. – С тех пор задаю себе этот вопрос после каждой передачи. И понимаю: делаю не то, что мне интересно.

– Я тоже делаю не то, что мне интересно, но сейчас важно выиграть выборы, – сказал он с той же интонацией, что и Горяев.

Словно они служили в одной армии и дали присягу.

– Но вы ведь придумали, что Лебедь отдаёт голоса Ельцину. И это определило результаты первого тура.

– Попросили придумать, и придумал. Но если б не ситуация в стране, занимался бы научным наследием Бориса Поршнева, издал бы его главную книгу. Можно сказать, мечта всей жизни.

Валя постеснялась спросить, кто такой Поршнев, но призналась:

– А у меня примитивная мечта всей жизни – выйти утречком из бабушкиного дома, пройтись босиком по росе и знать, что вокруг живут только дорогие мне люди…

– Можем посоревноваться, чья мечта осуществится раньше. Знаете, когда опросили обречённых онкологических больных, они сожалели, что мало общались с близкими, мучились на нелюбимой работе и не осуществили мечты. И ни один не пожалел, что заработал мало денег или не стал известным!

И Валя с горечью подумала о риелторше Дине, мечтой которой было поставить на ноги детей.

– У меня к вам тоже вопрос. – Олег пристально посмотрел на неё. – Зачем согласились участвовать в выборах Плошкина в губернаторы? Он вор и сделал деньги, продавая гуманитарную помощь!

– Плошкин? Хозяин фирмы «Вкуснятина»? Я его только по телевизору видела, – растерялась Валя.

– Вы в его избирательной кампании представлены как вице-губернатор.

– Я??? Вице-губернатор??? – оторопела Валя. – Не путаете?

– К сожалению, не путаю. Извините, мне было бы удобно выйти сейчас у метро!

Водитель резко затормозил, и Валя поняла, что Олег не поверил ей про Плошкина, которого она знать не знала.

А вечером позвонила организаторша предвыборной поездки. Сказала с немосковским выговором, от которого Валя долго избавлялась, что выезд послезавтра вечером, продиктовала номер поезда, вагона и добавила:

– Валентина Владимировна, для моего агентства «Парнас» работа с вами выигрыш в звёздную лотерею! Ваш гонорар – целая тысяча долларов!

Валя усмехнулась, певцам на выборах столько платили за один чих.

За ужином рассказала Денису про передачу, про разговор с Олегом Вите в машине, попыталась вспомнить фамилию автора книги, которую он мечтал переиздать.

– Не «Поршень», а «Поршнев», и книга называется «О начале человеческой истории», – сообразил Денис. – Не ожидал, что кремлёвские люди имеют представление о Поршневе.

И Валя не поняла, похвала это или хула.

– Знаешь, я поняла, почему прозевала Викину беременность. Каждому в студии хочется поселиться в моей голове, а там для него нет места. Там уже и для Вики не оказалось места. Справиться с толпой в студии легче, чем с толпой в голове. Лев Андронович учил нас стирать пациентов из головы, как мел с доски, чтобы остаться собой. Потому что их много, а близких людей мало.

– Лев Андронович? – переспросил Денис.

– Руководитель моего духовного университета.

– Такой длинноволосый, косящий под мага?

– Ты его знаешь? – не поверила Валя своим ушам.

– Мать честнáя! Меня этот экзот уговаривал читать историю религий в своей шарашкиной конторе! Сказал, у него учатся шизики и пенсионерки, я и отказался. Ты же прежде его имени не называла.

– Согласился, встретились бы раньше. Но я там была другая, ты бы меня не заметил…

Вспомнила, как Лев Андронович заставил на первом занятии определять с завязанными глазами цвет карандашей, она назвала цвета правильно, но думала только о том, что все смотрят на стоптанные каблуки её туфель.

– Видимо, я поставила мать с Викой на автопилот, – устыдилась Валя.

– Известный человек всегда ставит горизонт обозрения на автопилот, за него смотрят секретари, помощники, водители, прислуга. И постепенно он начинает видеть мир глазами секретарей, помощников, водителей и прислуги, – подмигнул Денис. – Тем ответственней быть твоим водителем!

Тут появился Вадик, уселся ужинать и заявил отцу:

– Бабушка прочитала, что Валентина не выйдет за тебя замуж без кольца за десять тысяч баксов!

– Без какого ещё кольца? – насторожился Денис.

Валя поняла, что речь о статье про концерт Снежаны и разозлилась:

– Передай бабушке, что массажистки в принципе не носят колец! К тому же они нищебродки, не ездят, как твой папа, на иномарках и сотовый оплачивают не сами!

– Машина у меня старая отцовская, – ответил на это Денис. – Сотовый жена купила, чтоб знать всё про Вадика. А ещё баулами шлёт и всякую немецкую ерунду. Ромгерм оканчивала, думает, если приучить Вадика к немецким фигулькам, он к ней переедет.

– Мне там не по кайфу. По мазерше скучаю, но у неё новый ребёнок, ей не до меня, – добавил Вадик.

– Что такое ромгерм? – спросила Валя.

– Романо-германское отделение филфака. Здесь бы преподавала, а там выше экскурсоводши не прыгнет, всё занято своими.

И Валя наконец поняла, почему всё в этой квартире, кроме книг и купленных в экспедициях деревяшек, кажется пригнанным под чужой и непонятный ей быт.

Утром зазвонил сотовый:

– Это Елена Сизова. Ваша мама дала номер.

– Слушаю вас.

– Будете накручивать Вику, я найду, что рассказать журналистам! И прекратите врать про беременность! – Она сразу перешла на крик.

– Вика действительно беременна и действительно отсудит у вас свою площадь.

– Ей важно разрушить мою личную жизнь, а вы её науськиваете!

– Если с вами живут из-за квартиры, это ваша проблема.

– Она требует три однокомнатных! Но Миша этого не заслужил!

– Зато ваш нынешний заслужил тем, что она сбежала от его домогательств.

– Вика врушка. Вы просто не знаете, какая она врушка!

– Знаю. Но это она не врёт.

– Я дам интервью, что вы отнимаете у меня дочь и жильё! – выкрикнула Викина мать и бросила трубку.

Хорошо, Дениса в этот момент не было в спальне.

Пора было ехать домой, собирать чемодан. Валя поспешила, чтоб застать Вику, и они вместе собрали вещи в поездку.

– Так ты беременная к Оле в инфекционное отделение ходишь? – внезапно осенило Валю.

– Смотри-ка, дошло! Как до жирафа на десятые сутки! – захохотала Вика. – На то и Максик, чтоб каждый мой шаг контролировать, он и Центнера обучил даже ручку двери за меня открывать.

– Может, не надо?

– Я из неё человека делаю, и Центнер на неё запал.

– Эдик и Оля? – Валя аж замерла от ужаса, представив термоядерные разборки Маргариты и одноклассницы Ленки.

Так вот на что он намекал, когда говорил, всё узнаете и простите.

– Оля ему в рот смотрит, как даун воспитателю. А где ещё на просторах Вселенной найти тёлку, которая будет смотреть Центнеру в рот?

– Баран да ярочка, – встряла подслушившая их мать. – И там родню знаем, и тут свои!

У Вали заныло всё тело, семья милиционера дяди Коли не желала её отпускать, протискиваясь во всё новые и новые щёлки.

– Ритка сына уделала, твоя подружка – дочку уделала. А два дебила – это сила, – резюмировала Вика.

– Ты без меня как? – обняла её Валя.

– За мной Максик глядит в оба. Симпотных девок с курса забрали листовки за Ельцина раздавать, а мне он запретил!

Валя отчаянно сопротивлялась тому, как образ Максима Серова смягчается и теплеет, ревновала к нему Вику. А мать потеряла от него голову, когда звонил, расспрашивая про Вику, таяла в лужицу.

Да ещё повесила над кроватью письмо от Ельцина. То самое «Верю, люблю, надеюсь…». И объяснить, что его писал не лично президент, не получалось.

– По имени-отчеству простой старухе пишет, – сияла она. – Это тебе, доча, не Мишка меченый, который, кроме Райки-модницы, никого не видел!

И Валя с раздражением вспоминала разговор Горяева по телефону о том, что фирма «ПОСТЕРпаблисити» разошлёт семь миллионов писем в двадцати шести модификациях различным группам населения.

Позвонила Ада:

– Ну, Лебёдка, пару дней предвыборного курорта, и снимаем «эх, полным-полна моя коробочка» от ксерокса!

– Там не курорт.

– Катька не звонила? У неё интеллектуальное изнеможение. Как бы начиталась Агаты Кристи, устроила детективное расследование.

– Ты слышала про Плошкина?

– Хозяин фирмы «Вкуснятина». Милейший бандюк.

– Он в губернаторы собирается?

– Уже не собирается. Пошёл в Кремль перетереть, там ногой топнули, он и смылился. А тебе зачем?

– Так…

Денис вёз её на вокзал, рассуждая:

– Российский народ проголосует за сто восемьдесят восемь сантиметров и рык Ельцина. Русские снова видят себя большими и могучими, им нужны мощные цари, ведь тотемное животное у нас медведь.

Валя не поняла слова «тотемное», решила не уточнять. Они впервые расставались на несколько дней и боялись об этом говорить. И молча стояли на платформе, обнявшись.

Организаторша поездки ждала с билетами в СВ. Она была унылой внешности: косоглазая, с жидкими волосами, кажущимися вечно немытыми.

– Я – поэтесса Ирина Кунакова. Счастье, что вы едете в город, где я столько лет распространяю культуру! – заговорила она, театрально подвывая. – Не представляете, как за эти годы изменилась страна и как трудно стало зарабатывать нам, людям, продающим воздух времени…

«Продавать воздух времени? Какая странная самореклама», – подумала Валя.

– Читала вашу биографию, мы обе из глубинки. У таких, как мы, есть представления о провинциальной порядочности.

– В Москве меньше порядочных?

– Я, как и вы, прошла сквозь фильтры столичных испытаний. Асфальтовый каток столицы каждый день расплющивал меня в бумагу…

Она была примерно Валиного возраста, но разговаривала как девочка из музыкальной группы, несущая пургу на интервью. И Валя решила побыстрее лечь спать, чтобы не слушать это всю дорогу.

Щебеча о своем поэтическом предназначении, организаторша всё время искала, что бы засунуть в сумку: Валин пакетик с умывальными принадлежностями, выдаваемый проводницей, Валино печенье со стола, Валины одноразовые тапочки для поезда.

Было и жалко её, и противно, но Валя уговаривала себя, что ещё недавно выглядела такой же карикатурной деревенщиной, хотя и не зарилась на чужие тапочки.

– Послушайте мои тексты песен, у вас столько знакомых певцов! Мне, как матери-одиночке, сложно пробиваться в столице. – Она включила маленький диктофон, перекрикивавший бойкими текстами грохот поезда.

– Своеобразно, – отозвалась Валя после третьей песни.

– Тут ещё пять песен, надо слушать весь цикл! – обрадовалась организаторша.

– Я устала.

– Но вы покажете это исполнителям?

– Подумаю, кого это может заинтересовать.

– Рассчитываю на вас. Моему ребёнку нужна дорогая медицина, – произнесла организаторша с правильной интонацией.

Вале стало стыдно перед ребёнком организаторши. Современным певцам ведь всё равно, что петь, слов не разобрать, а эта профессионально несчастная хотя бы вылечит ребёнка.

– Спокойной ночи! – пожелала Валя и отвернулась к стене, чтобы закончить диалог.

– Чуть не забыла, о визите узнал клуб местных бизнес-леди, хотят с вами встретиться и ведут финансовые интриги! Звонили, что не развешены афиши, – пожаловалась Кунакова.

– И что? – пришлось к ней обернуться.

– Билеты на встречу с вами не проданы. Простите, что погружаю вас в прозу жизни, но гонорар может уменьшиться. Я рыдала, узнав про афиши…

– Мой гонорар будет таким, о каком договаривалась, – отчеканила Валя, всё-таки она прошла школу войны с Рудольф.

– Я не должна приподнимать перед вами занавес. Мне просто изменила сдержанность, выношенная, как позиция, – залепетала организаторша.

Валя не умела говорить таких текстов, не понимала, для чего другие этому учатся, но так нагло её ещё никто не обещал обокрасть.

Дело было не только в деньгах, хотя они теперь означали новую квартиру, благополучие Вики и малыша, а в том, как наработанно нагло вела себя организаторша. Она же не знала, что Валя договорилась о сумме с Горяевым.

Утром Кунакова сверкала нижним бельём довоенного образца и жадно пила чай. Вале стало стыдно своей успешности, и она отдала организаторше свой завтрак в пластмассовой коробке под предлогом диеты.

– Народ вас тааааааааак ждёт! – подольстилась организаторша. – Народ нуждается в вас… как в любовной лирике!

И в Валиной голове снова сверкнула её фраза «торговать воздухом времени».

– Имейте в виду, клуб бизнес-леди – это сборище жён местных бандитов, – предупредила Кунакова. – Они с гостиницей вашей мутят, хотя я заказала отличный номер. Надеюсь, у вас будет время послушать про мою жизнь – в ней собраны все веяния века! Я не менее острое воплощение русской женской судьбы, чем вы. Прожила разные жизни в трёх слоях пирога страны: в деревне, маленьком городе и в Москве.

И Валя подумала, не дай бог, такую героиню в передачу, из неё же слова живого не выбьешь, сплошное позирование. Бабушка Поля говорила про таких «мельница мелет – мука будет, язык мелет – беда будет…».

– В деревне я жила, отражая энергию природы, была чужой всему, кроме неё. Но земля – не моя стихия. Моя стихия – еле сдерживаемый огонь. Мне тесно и в деревне, и в маленьком городе. А Москва – великий пересыльный пункт, ночи в ней одиноки и беспросветны. В ней неестественны и размеры, и отношения.

– Для меня они естественны.

– А столичное представление о дружбе? А то, что деловое заменяет им душевное? Любая из нас становится в Москве беспомощной девочкой, и если хочет чего-то достичь, должна найти покровителя с седыми висками и мощным кошельком. – Это было грубой провокацией.

– У меня такого покровителя не было. Был такой любимый, но его кошельком и связями я не пользовалась, – ледяным голосом ответила Валя.

– Но есть кривые взаимозачёты. Если вы чья-то любовница, вас охотнее возьмут на телевидение.

– Меня взяли до того, как я с ним встретилась!

– Не знала, – вызывающе усмехнулась Кунакова.

– Так знайте и дайте договор о поездке! – потребовала Валя, поймав себя на желании заткнуть грязный рот Кунаковой большим-пребольшим «тампаксом».

– Он где-то в сумке… Или дома остался, собиралась суматохе. – Организаторша стала перетряхивать неопрятное содержимое сумки.

– Ищите, иначе выйду на следующей станции!

– Это же бумажные условности, – заблеяла Кунакова, изменив тон. – Вы мне не верите?

– Не верю. Мне начать одеваться, чтоб выйти? – произнесла Валя с металлом в голосе.

И с ужасом поняла, что так разговаривала с ней начальница Первого отдела в министерстве Лютина. Однако договор был тут же обнаружен в сумке в состоянии, какое бабушка называла «как корова изжевала». Сумма в нём была оговорённой с Горяевым.

Валя подписала договор, заставила сделать то же самое Кунакову и забрала себе копию.

– Какая вы… – поджала губы организаторша.

– Просто опыт, – безразлично ответила Валя. – А у меня вопрос: какая у вас была первая реакция на коробку из-под ксерокса?

Последние дни она задавала этот вопрос всем.

– Странный переход… – напряглась Кунакова и вернулась к подвывающему тону. – От новости о коробке из-под ксерокса мне стало больно всем существом. Как человек, пробующий мир на ощупь всем телом, я чувствую эти деньги украденными лично у меня!

– Мы едем сейчас на деньги из той же коробки. И обе не заплатим налоги, – напомнила Валя.

– В этом есть лирический парадокс, – кивнула Кунакова. – Но у нас иная миссия.

– Нам можно, а им нельзя?

– Мы – народ, а они должны брать за нас ответственность.

– А мы – две здоровые бабы – сами за себя ответственность не берём?

– Вы, наверное, берёте, а я – другой человек. Я – сродни стихии, меня клеткой правил не удержать…

– Вы – пустомеля, и мои слова через себя не пропускаете, – махнула рукой Валя. – Сама с собой разговариваете, просто делаете это так кудряво, что наивные покупаются.

Повисла длинная трудная пауза. Валя решила держать её до остановки поезда и демонстративно отвернулась к окну.

На перроне встречала элегантная дама с розами и дюжим водителем-охранником:

– Здравствуйте, Валентина! Я – Людмила Петушкова из клуба бизнес-леди. Дайте чемодан моему водителю.

– Спасибо! – Валя взяла розы.

– Мы доберёмся до гостиницы на троллейбусе, – вмешалась организаторша и рванула Валин чемодан из рук водителя. – Я организаторша поездки.

– Людмила, – протянула блондинка руку организаторше. – Мы предлагаем лучший номер в городе.

– Ирина Кунакова, – отозвалась организаторша. – Номер, заказанный моей помощницей, не хуже.

– Давайте посмотрим наш, а потом ваш, – дипломатично предложила дама.

– Кто всё-таки отвечает за мой приезд? – сурово спросила Валя.

– Я – известнейший в городе человек, поэтесса и организаторша встреч со звёздами! – объявила Кунакова, не выпуская из рук чемодана.

– Живу здесь всю жизнь, вижу вас впервые, – развела руками Петушкова.

– Вы из клуба жён местных бизнесменов? Ваш муж занимается бизнесом? – Валя вспомнила фразу организаторши, что клуб состоит из жён бандитов.

– Мой муж? – удивилась Петушкова. – Мой муж пьёт без продыху, а я возглавляю совет директоров крупнейшей строительной компании области. У нас все девчонки – бизнесменки. Люба из нашего клуба предлагает лучший номер в городе в подарок! Пугачёва там жила!

– Бесплатно? – оживилась организаторша. – Хорошо, посмотрим.

В «мерседесе» она заняла место возле водителя, а Людмила с Валей сели назад.

– В час у нас с вами обед с мэром. В два – чаепитие с клубом деловых женщин, после него пресс-конференция. Потом ваше выступление, – перечислила Петушкова. – На обед с мэром вы приглашены одна и в наш клуб одна.

Кунакова повернулась в их сторону с выражением лица Пьеро, которому Арлекин только что надавал по напудренным щекам, и процедила:

– Неэтично ходить на мероприятия без организаторши поездки.

Вале опять стало неудобно. Ей всегда было неудобно перед такими ущербными высокопарными тётками, и она кивнула. Петушкова расстроено согласилась:

– Хорошо, отменю обед с мэром.

– Важно, что вы расставили акценты, – объявила Кунакова.

Гостиница называлась «Волжский утёс», представляла собой солидное старое здание, а номер метров в сто выглядел нереально.

Огромная гостиная с белыми кожаными диванами вокруг псевдоантикварного стола человек на двадцать. Не менее помпезная спальня и телефонные аппараты в стиле ампир в гостиной, спальне, ванной и на мраморном столике возле раззолочённого унитаза.

– Он в городе называется президентский! – заметила Петушкова. – В баре разные напитки, но если пьёте что-то особенное, скажите, найдём. В холодильнике орешки, фрукты, соки. Люба – хозяйка – велела, чтоб по первому требованию носили любую еду из ресторана. А если за еду или услуги денег дадите, она обидится!

– Берёте на себя питание?! – откликнулась организаторша. – Видимо, я не поняла вашего благородного порыва. Согласна на гостиницу и на вашу помощь!

Оставшись одна, Валя бродила по номеру. Никогда в жизни ей даже временно не принадлежало столько пространства.

Примерила себя к ванной и покривлялась в туалете перед зеркалом во всю стену, изображая чиновника, болтающего по телефону с золоченного унитаза. Приняла душ, подкрасилась, выпила соку.

В половине второго спустилась к Петушковой в холл возле администратора.

– Кофе? – спросила Людмила и щёлкнула пальцами.

И им тут же подали кофе с пирожными. Время шло, Петушкова рассказывала о клубе бизнес-леди, а её секретарша безуспешно обзванивала город в поисках хоть каких-то координат этой Кунаковой.

Короче, на чаепитие в ресторан одной из «клубных» поехали без организаторши. Длиннющий стол ломился от всего, что вырастил край и намудрили местные повара.

С двух сторон царственно восседали хозяйка ресторана и хозяйка гостиницы, приютившая Валю. Первая была намассированной, короткостриженой брюнеткой, отравленной ежедневной борьбой с целлюлитом.

А вторая – кустодиевской красавицей, килограммов на сто, в необъятной шали в пионах, эдакая царь-баба. Петушкова успела шепнуть Вале, что пару лет назад гостиничная увела мужа у ресторанной, но это прошло мирно.

Остальные членши клуба сидели по обе стороны стола, судя по всему, в самых своих вечерних платьях, так что от стразов болели глаза.

Чаепитие состояло из многоразовой перемены блюд, рассказов о бизнесе и жалоб на мужиков-бездельников. Причём гостиничная и ресторанная жаловались практически хором, видимо, общий муж одинаково достал обеих.

– Пироги просто рассыпаются во рту, – похвалила Валя. – А чем занимается ваш клуб?

– Кто детские дома опекает, кто нищих стариков кормит, – ответила ресторанная.

– Сделали программу поддержки женщин из малого бизнеса. Лекции про основы предпринимательства, – дополнила Петушкова. – Помогаем бизнес-планы писать.

– А вам кто помогал? – спросила Валя.

– Нам помогал «голод – не тётка», – вздохнула гостиничная. – Я в этой гостинице директоршей была, пришли бандиты, нагнули. Потом они друг друга перестреляли, а никто, акромя меня, гостиничного дела не знает. Акции под себя и подтянула.

– Глаза боятся – руки делают, у меня вот рынок, – сказала пожилая женщина с учительским пучком. – Делили его, делили с чёрными, под ментов встала, лишних вычистила.

– Шведки приехали учить, как мутить бизнес. Надо, говорят, сделать маркетинг. А мы им, роднульки, у нас главный маркетолог – смотрящий! – засмеялась ресторанная.

– Не скажи, Лена, они про старших сестёр хорошо придумали, – возразила гостиничная. – Когда крутая тётка шефствует над девчонкой. У меня вот Тонька двадцатипятилетняя киоск сделала, а ей стали кислород перекрывать. Я людей послала – всех построила. Теперь Тонька хочет киоск продавать, прачечную делать! Передачку про нас снимите!

– Я ведущая, а не продюсер.

– Так скажите, кому лаве заносить, – подмигнула ресторанная.

– Последний раз снимала про изнасилования, – сказала Валя, чтобы не отвечать на вопрос.

– Неужели пропустят? – удивилась гостиничная.

– Цензуры больше нет, – напомнила Валя.

– Это ж круче, чем цензура. Это ж мужикам в зеркало посмотреться, увидеть кучу-малу свиней!

– Не все же насильники, – заступилась Валя за мужчин.

– Да большинство! А как бабки да матери жили?! – воскликнула гостиничная. – Я с первым мужем как мучилась! Начальник автобазы, большой человек по тем временам. Через день бил да насиловал. Весь город знал, а мать с бабкой мне – от родного мужа терпи! Да мою дочку кто пёрышком ударит, в асфальт закатаю!

– А как избавились?

– Повезло – к молодке сбёг. Сама не ушла – дура была, – махнула она рукой. – Это теперь, когда ползадницы из гроба торчит, защищаться научилась.

– Так ты раньше тростиночкой была, а теперь к тебе и подойти страшно, – хихикнула ресторанная.

– Твой-то не побоялся, – ответила гостиничная, и все прыснули.

– Я его сама тебе подсунула, – подмигнула ресторанная.

– А как у вас на коробку из-под ксерокса среагировали? – спросила Валя.

– Их базары, мы не при делах, – пожала плечами ресторанная. – Сами коробками таскаем.

– Мы в такую же коробку кидали! У нас к выборам и барщина, и оброк. Мне Рыжий не по вкусу, но Зюганов зарабатывать не даст, а мы уже к деньгам привыкли, к отдыху красивому. Сына за границей спасла, тут сказали – неоперабельно! – ответила женщина в джинсовом костюме. – Так что пусть хоть коробками, хоть вагонами.

И в ходе чаепития Валя всё время силилась вспомнить, что оно ей напоминает, и поняла, что так же разговаривали в столовке женщины на ткацкой фабрике, куда ходила к матери. Просто и честно, словно все они родня.

Валя не общалась до этого с бизнесменками, только с бизнесменами, и там так зашкаливало тщеславие, что сперва приходилось выслушать километры про их крутизну, а если собирались двое, начиналось «у кого Гучи круче».

Единственной бизнесменкой в Валиной жизни была Рудольф, но она больше была авантюристкой, строящей хитрые комбинации и получающей от пены больший кайф, чем от денег.

А эти женщины пахали и жили не рисуясь, не красуясь, помогая выживать другим, и веяло от них силой и надёжностью больше, чем от их коллег мужского пола.

Кунакова не появилась, Валя заволновалась. А Петушкова повезла её вместе с огромным букетом роз от бизнес-леди на пресс-конференцию.

Ехали в Дом прессы по летнему городу с колдобинами на мостовой, дырами в заборах, трещинами на давно ремонтированных домах и бархатной от пыли листвой.

Ряды старух торговали на фоне понурых останков местного Кремля овощами со своих огородов, цветами и сигаретами.

Машина затормозила у обветшавшего помещения. После сияющих ремонтом гостиницы и ресторана оно смотрелось эпизодом из другого фильма.

– Обещали привести в порядок, но друг на друга перепихивают, – сказала Людмила.

Поднялись на третий этаж, боясь дотронуться до ветхих антисанитарных перил.

– Эта ваша организаторша, селёдка немытая, ерунду затеяла с продажей билетов. Зачем билеты, если всё сверху проплачено? А теперь её собаки съели!

Валя отмолчалась. После того как отказалась в одиночку обедать с губернатором, а Кунакова пропала, чувствовала себя дурой.

В зале пресс-конференций было чистенько, мебель и стены сияли новой пластмассой. Журналистов пришло человек двадцать, и в углу пожилая женщина с уложенной на макушке седой косой кипятила чайник и раскладывала в вазочки печенье.

Журналисты выглядели эклектично – мамонты в советских костюмах с блокнотами вперемешку с душераздирающе накрашенными девицами, оснащёнными модными диктофонами.

Валю посадили к микрофону, но выяснили, что он не работает. Молодые девочки пыжились перед старыми газетными волками, те в ответ давали понять, что не воспринимают их как конкурентов. И вопросы звучали в шахматном порядке:

– Как прокомментируете, что Зюганов победил в первом туре, за ним следовал Лебедь и только на третьем месте Ельцин? Отец вашей дочери Лошадин, Лебедев или Горяев? Почему Геннадий Андреевич после первого же тура не вывел людей на площадь? Правда, что ваша последняя передача была пропагандой порнографии? Правда, что ваши родители из нашего города, папа – военный, мама – учительница? Вы действительно сделали за границей шесть пластических операций?

Валя отвечала мягко и терпеливо, но щёки горели. Она точно знала, что делает правое дело, и пыталась донести до них серьёзность ситуации.

Вспомнила слова Горяева, что никто потом не скажет спасибо и все неудачники, ковыряющие сейчас в носу, вместо того чтобы встать и пахать, будут оценивать историю страны не как граждане, а как ресторанные критики.

– Пресс-конференция закончена, Валентина должна отдохнуть перед вечерним выступлением, – объявила Петушкова ровно через час.

Валя была благодарна ей, но решила поквитаться с журналистами:

– Теперь рассчитываю на вашу откровенность на тему коробки от ксерокса. Поднимите руки, кто из вас не получал зарплату в конверте и не писал заказных материалов?

Половина журналистов подняла руки, а другая захохотала и закричала:

– Уж вы-то, Николай Петрович, не писали джинсы? Ты, Настя, у нас денег в конверте не получала? А машина у тебя на белую зарплату куплена? А у вас в газете вообще всё проплачено! Вы, как главный редактор, деньги от рекламы не получаете? Вы их выбрасываете?

Люди жили и работали вместе, и базар получился шутливый и беззлобный. Вале вручили очередной букет роз, а вдогонку вышла пожилая женщина с седой косой, подававшая чай, и протянула двухлитровую банку:

– Не слушайте вы их, злые, как собаки голодные! Друг на друге ещё не так вытаптываются! Примите от меня варенья земляничного – ягодку к ягодке собирала.

Это было трогательно до слёз.

– Я бы такого хамства не выдержала, – посочувствовала Петушкова в машине.

– Хочу перед выступлением пару часов побыть одна.

– А мы с Любой рассчитывали с вами пообедать!

– Нереально, – ответила Валя и подумала, что говорить это слово должна администраторша, ей за это платят деньги, а Вале говорить это после шикарного номера и помощи Петушковой неудобно. – Лучше завтра.

– Вечером лечу на переговоры. Сижу с вами рядом, потом всю жизнь буду вспоминать да хвастаться.

Валя заставила себя в ответ промолчать.

В фойе гостиницы ждала организаторша с невообразимой прической. Всё это время она провела у парикмахера, сила воображения которого никак не сдерживалась наличием вкуса. Рядом с Кунаковой сидела девушка восточного типа.

– Заеду в полседьмого, – шепнула Петушкова, всучила букеты и исчезла.

– Готовитесь к нашему вечеру? – кокетливо спросила организаторша. – Там проблемы, в них много иррационального… Половина билетов не продана, придётся пускать людей так.

– Мой гонорар не связан с билетами, – напомнила Валя.

– Что вам наговорили эти проходимки? – рассердилась Кунакова. – Я руковожу общественным объединением «Парнас»! Меня знает весь город! А это моя заместительница Тина!

– Если вы с полседьмого не будете в зале и не проверите микрофоны, обещаю проблемы! – снова отчеканила Валя с интонацией Лютиной и пошла к лифту.

Всё раздражало, розы кололи пальцы сквозь упаковку, и очень хотелось нахлестать ими мерзавку по физиономии. В номере, естественно, не было вазы, пришлось бросить букеты в ванну и тупо сесть к телевизору.

Хотелось побыть одной, но горничная врывалась четырежды, предлагая чай, кофе, еду из ресторана и массажиста. И ни разу не предложила вазы, хотя с букетами Валя шла мимо неё.

Через час сидения перед телевизором Валя поняла, что по всем каналам одно и то же. Вся страна залезла головой в коробку из-под ксерокса. Выключила телевизор, позвонила домой, услышала Вику.

– Как ты? Питаешься правильно?

– С бабкой неправильно не попитаешься. Чуть что, стучит Максику.

Набрала сотовый Дениса, услышала его голос, по телу разлилось тепло и покой.

– За что в провинции так москвичей не любят? – спросила Валя.

– За сытость и снобизм.

– Но я же как они!

– Тем и противней. Помнишь, как бабы ненавидели Раису Максимовну? Потому что такая же, как они, а муж любит и всем это показывает. Жене иностранного президента можно, а своей нельзя!

– А ты показывал, как жену любишь?

– Пока любил, показывал. Отец до сих пор за мамой ухаживает. Демонстративно, как подросток.

В Дом актера Петушкова провела Валю со служебного входа. В щёлочку в занавесе было видно, что народ стоял в проходах, а молодёжь расселась на полу у сцены.

Духота стояла невозможная. Валя спросила про кондиционер и получила в ответ недоумевающий взгляд. Организаторша носилась и хлопотала, как встрёпанная птица, в артистической ждали две телегруппы.

– Мы взяли интервью у вашей продюсерши Кунаковой, хотим взять у вас, – почтительно обратилась журналистка из первой телегруппы.

– Кунакова – технический сотрудник, – ответила Валя.

– Она сказала, что без её интервью ваше выйти не может.

– А мы из-за этой мошенницы мэра бортанули! – прыснула Петушкова.

Валя отбарабанила перед камерами нужные слова и махнула рукой, что можно начинать.

– Сначала представлю вас, – предупредила Кунакова. – Таков мой формат.

Она вышла к микрофону мелкими суетливыми шажками, вскинула голову и начала:

– Дорогие друзья! Я, поэтесса Ирина Кунакова, открываю очередной вечер агентства «Парнас» из цикла «Встречи со звёздами». Когда звезда появляется на небосклоне – мы радуемся, когда она светит – купаемся в её лучах, когда падает – загадываем желания… Я прочитаю свои стихи о тяжёлой неглянцевой жизни. О том, что всегда жило во мне, а потом вышло наружу.

И, завывая, раскачиваясь всем телом, начала читать длиннющий стих. Валя когда-то была изумлена, впервые увидев по телевизору Беллу Ахмадулину, и спросила у Юлии Измайловны:

– Разве можно читать стихи таким голосом?

– Конечно, это воплощенная пошлость, но у поэтессы такой образ себя. Если человек не может принять и предложить миру самого себя, он предлагает маску, которая кажется ему привлекательней, чем он.

– Так стыдно смотреть.

– В мире не так много людей с хорошим вкусом. Только пять процентов человечества потребляет культуру, а остальные потребляют масс-культуру.

– А ещё такая Рената Литвинова. Тоже говорит, как хорёк в мультфильме.

– Не знаю, кто это. Но, видимо, те же проблемы.

– У нас в городке была Дунька-дурочка. Больная на голову. Мелочь у магазина просила таким голосом, а остальное время говорила нормально.

Теперь, когда организаторша подвывала ахмадулинско-литвиновско-дунькодурочкиным голосом, стоящую в кулисах Валю чуть не стошнило.

– Идите на сцену, не то народ разбежится! – шепнула Петушкова, когда организаторша приступила ко второму стиху.

Валя вышла на сцену, встала напротив организаторши, и зал загремел овацией. Когда отхлопали, Кунакова спросила в микрофон:

– Может, позволите мне закончить?

– Не позволю, – ответила Валя и обратилась к залу без микрофона: – Здравствуйте! Организаторша моей встречи не прочитала афишу и решила, что это встреча с ней.

Публика захихикала, а Кунакова пошла деревянной походкой со сцены. Щёки её пылали, а Валя подумала, что никогда не позволила бы себе такого раньше.

– Я впервые в вашем городе, хотя тоже выросла в провинции. Потом влюбилась в Москву по уши, но в маленьких городах чувствую себя уютней и защищённей, – начала она. – Обещаю честно отвечать на ваши вопросы и записки и прошу не обижаться, если наши мнения не совпадут!

Вопросы задавали те же, что и везде, под копирку. Но потом пожилой мужчина выкрикнул:

– Вы деньги народные коробками из-под ксерокса таскаете, а потом ездите в регионы врать про демократию!

И Валя вцепилась в тему как бульдог. А когда через два часа Петушкова вышла на сцену и попросила заканчивать, Валя почувствовала, что по спине течёт струйка пота. Потом ей ещё минут двадцать аплодировали и кидали на сцену букеты.

– Надо поговорить, – мрачно предложила Кунакова.

– Через полчаса в моём номере. Людмила, по чашке чая?

– Не могу, отвезу вас, и сразу в аэропорт, – развела руками Петушкова. – И простите, что лезу с советами, но людей вижу насквозь. Вы – с ног до головы королева, не надо вам работать с этой пьяницей и воровкой!

У Вали словно упала с глаз пелена, ведь для себя она маркировала Кунакову матерью больного ребёнка, списав на это её замызганность и финансовую нечистоплотность.

Потом Валя с Петушковой сгрузили в ванную номера новые букеты и тепло распрощались. Тут появились организаторша с «заместительницей». Кунакова смотрела на Валю ненавидяще, «заместительница» – испуганно.

Хозяйка гостиницы Люба, не уговорив зайти после пресс-конференции в ресторан, прислала в номер поднос пирожков «с пылу с жару». А чтоб не пачкать крышку дорогого стола, под поднос подстелили скатерть. Выглядело это, словно ждут гостей.

– Могу предложить выпить, – сказала Валя, чтоб подтвердить версию Людмилы о Кунаковой.

– Это уместно, – кивнула организаторша, бросилась к бару, принесла бутылку мартеля, три стакана и разлила. – В жизни не пила такой дорогой коньяк!

И опрокинула в себя полстакана мартеля. Валя не разбиралась в коньяках, но вспомнила Аду. Та пила легко и весело, а Кунакова жадно и торопливо. «Заместительница» тоже опорожнила полстакана. Валя пригубила, коньяк показался ей слишком крепким.

– Завтра у вас только экскурсия по городу, – почти пропела Кунакова, мартель растопил её мрачность. – Он встретит вас искренне и распахнуто!

– Почему все мероприятия сегодня?

– Ночным уезжаю, ребёнок в Москве один, – ответила та, разливая по новой.

И Валя испугалась, что Кунакова заснёт после этого прямо за столом.

– Номер зыканный! – вздохнула «заместительница», было видно, что и её повело от выпитого. – Первый раз такой вижу!

– В каком смысле один в Москве? – не поняла Валя.

– В квартире заперт, оставить не с кем. Я ж в Москве без никого. Еды оставила и заперла, чтоб мальчишки не шлялись.

– Как можно запереть ребёнка в квартире? – возмутилась Валя.

– В этом нет ничего экзистенциального, просто жизнь, – снова заговорила организаторша сценическим голосом Дуньки-дурочки. – Билеты совсем не продались. То есть продались, но клуб бизнес-леди забрал деньги за них! Хорошо, что в вас есть полёт, вас не задавил асфальтовый каток рационализма…

Это было чересчур, и Валя как можно спокойней ответила:

– Ирина, вы прикарманили деньги за мою гостиницу, питание и передвижение по городу. Мне жаль вашего ребёнка, но если я немедленно не получу гонорар по договору, то буду действовать в вашей логике!

– Но… афиши вовремя не развесили… – трезвея, соврала Кунакова. – Подадите на меня в суд?

– Нет, позвоню бизнес-леди, спрошу, зачем забрали мой гонорар. И они пришлют к вам специально обученных людей!

– Сдадите мать-одиночку бандитам? – вскочила Кунакова.

– Угадали, – кивнула Валя.

Ей снова показалось, что снимается в кино, потому что в своей жизни она никогда бы так не ответила. Тем более сполна получила при выбивании Горяевым денег из Ады.

– Ну вот! – испуганно уставилась «заместительница» на Валю. – Приплыли тапочки к дивану!

Валя демонстративно подняла трубку золочёного телефона и спросила по нему:

– Это Валентина Лебедева, как позвонить хозяйке гостиницы на сотовый?

– Не надо! Мы всё решим! – замахала руками Кунакова. – Деньги отдам!

– Извините, кажется, нашла её сотовый, – соврала Валя в телефон.

Организаторша суетливо достала из сумки мятые, залитые красным вином конверты с деньгами и выложила означенную договором сумму.

– Вот, – сказала она обречённо. – Пересчитайте! Жаль, что вы не расслышали мой одинокий женский голос…

– Обратный билет! – рявкнула на неё Валя.

Кунакова снова закопалась в сумке и вытащила помятый железнодорожный билет. Её «заместительница» сидела ни жива ни мертва.

В дверь постучали, и Кунакова зашептала:

– Скажите им, что всё отдала, до копеечки!

Вошла горничная, извинилась:

– В гостинице нет столько ваз, сколько у вас букетов. Послать за вазами в другую гостиницу?

– Не надо, в ванне не повянут, – отказалась Валя. – У меня в спальне вторая ванная.

– Не х… себе, – выдохнула «заместительница».

После ухода горничной повисла пауза.

– Мы не нашли общего языка, потому что ваша жизнь в другой страте, – заявила Кунакова. – Вам плевать на чаянья простых людей.

– Обворовывающих меня простых людей?! – Валя готова была стереть её в порошок.

– Позволите угоститься выпечкой? – неожиданно спросила Кунакова.

– Забирайте всё, что хотите, только уходите!

Кунакова достала из сумки мятый целлофановый пакет и стала укладывать в него пирожки. Когда пакет наполнился, укладывала их в сумку на бумаги и вещи. На подносе остался один пирожок, как говорят хозяйки о недоеденном, «стыдливый кусочек».

Кунакова вытерла руки салфеткой и без стеснения спросила:

– Бутылка же вам не нужна? Вы ж трезвенница, а там ещё много!

«И эти “продавщицы воздуха времени”, крысятины с пирожками и недопитой бутылкой, будут первыми тявкать на коробку из-под ксерокса», – подумала Валя.

При том что вся их жизнь состоит из маленьких коробочек из-под ксерокса, вытащенных под прикрытием больного ребёнка, о котором Кунакова сообщила: «Какой-то отец у него есть, но я на этом не сосредотачивалась…»

На следующий день проснулась чуть не к обеду, усталой, разбитой, слегка простуженной из-за кондиционера, который не сумела отрегулировать.

Поезд отходил в семь вечера, так что собрала волосы, спряталась в панаму, тёмные очки на нос, и двинулась по центральной улице города. На небе висели мрачные тучи, а зонта не было.

Выйдя на шикарный берег Волги, попала под ураганный ветер и холодный ливень. Волга от этого стала ещё красивей, а Валя вымокла до нитки. В туфлях захлюпало, зазнобило, вторые туфли она не положила, собиралась второпях.

Добежала до гостиницы, повесила одежду на полотенцесушитель, поставила туда же туфли. Переоделась в сухое, выбрала юбку до полу и пошла в носках в ресторан, решив, что незаметно.

– Гляди, как в Москве-то ходют! – шепнула за её спиной одна пожилая горничная другой. – Грязнули!

– Небось мода такая, – ответила другая. – Она ж с телевизора!

В ресторане забилась в угол, попросила борща. Посмотреть на его поедание вышли все сотрудники ресторана. Встали рядочком и стали ждать, как Валя проглотит первую ложку.

У самой старшей из них в руках был фотоаппарат, видимо, считали, что так выражают любовь.

Валя встала, попросила официантку отнести борщ в номер. Пошла к выходу, не глядя на выстроившуюся шеренгу, за спиной защёлкал затвор фотоаппарата.

В номере поела, согрелась чаем, собрала вещи, попросила горничную вызвать такси и раздать букеты подружкам.

– Можно, я тогда себе красные розы возьму? – зарделась та. – Мне таких никто не дарил.

И Валя вспомнила первый в жизни букет замороженных роз, подаренный Лебедевым по любви, а «не для свадебной фотографии», как в браке с Юриком.

Пожилой таксист сказал:

– На кого-то похожа. Где родилась-то?

– Далеко.

– Чего приезжала? Денег заработать?

– Да. Выступала в Доме актёра.

– Артистка? А подумал, ты из этих… Что по номерам зарабатывают. Одну такую надысь с поезда снял.

Они проехали мимо стаи хохочущих накрашенных девчонок в истошно-коротких юбках, в легинсах душераздирающего цвета, с начёсами-башнями на голове.

– Ты посмотри! Как с цепи сорвались, – с отвращением заметил таксист.

– Думаете, на цепи было хорошо?

– Знаешь, как раньше в деревне детей рóстили? Слышала про «берёзовую кашу»? Дед мой учил отца – берёзовые розги с ночи кипятком запаривать.

– Зачем?

– Чтоб он всю ночь ворочался, жопу готовил! Сырым-то прутом только обдерёшь, а пареным хоть час охаживай.

– Считаете это правильным?

– Отца пороли, человеком вырос. Меня пороли, человеком вырос. Сына не порол – шляется до тридцати, ни жены, ни детей. Пороть было надо, а то мозгов никаких.

– Считаете, что в вашем роду мозги находятся в жопе? – не выдержала Валя.

Водитель замер от неожиданности и молчал до конца пути. А Валя вспомнила, что бабушка рассказывала про настоящую «берёзовую кашу».

Со свежего полена снимали весной толстую кору, а затем тонкую. Тонкую разваривали в манную кашу, солили. Ели от голода. Но бабушка рекомендовала её для лечения желудка и кишок.

Москва сияла сочной утренней листвой и яркой рекламой. Денис встречал на перроне. Такой родной, что, казалось, прожили вместе жизнь.

– Привет от Союза журналистов, – сказал он в машине и протянул две газеты.

В первой газете Дениса звали Давид и он был преподавателем вуза в её родном городке, хотя ничего выше ПТУ там сроду не водилось.

Во второй газете он был бизнесменом, вернувшимся из Германии, бросив там жену с детьми. А мать Дениса оказалась личной переводчицей Брежнева. Для убедительности прилагалось фото со студенческого билета симпатичной первой жены.

И Валя с отвращением вспомнила брошенное Горяевым: «Очень к месту на выборах. Моя пресс-служба отработает…»

– Мама твоя – переводчица Брежнева? – уточнила Валя.

– Один раз на встрече с ним переводила, и то не ему. Но как они раскопали? Иду по «Стекляшке», все мне в глаза ухмыляются… Зато у уборщиц, вахтёрш и в столовке в цене вырос, норовят положить лучшую котлету. Приятно иногда побыть клоуном, но моя миссия учить. А учить можно при условии, что тебя воспринимают всерьёз…

– Придётся поменять профессию, – пошутила Валя.

– Отец хотел, чтоб я был юристом-международником, а мама – переводчиком с английского. Готовили место, как отпрысков дворянского сословия с рождения приписывали к полку. Для них мой выбор был ударом, но моя личная миссия про нашу страну, а не про чужую.

– А моя миссия про что?

– Твоя миссия – сидеть красавицей на экране, задавать простые вопросы и делать вид, что понимаешь сложные ответы на них. – Он хитро улыбнулся.

– Моя миссия – сидеть в кабинете и лечить, не задавая вопросов, – грустно ответила Валя. – Тоскую по себе той… В поездке поняла, что превратилась в совершенно незнакомого себе человека, которого побаиваюсь. Чуть не сдала одну прохиндейку бандитам!

– Какую прохиндейку?

– Мы с ней вместе «торговали воздухом времени»…

Денис довёз Валю до дома и поехал в университет. В квартире пахло варящимся вареньем так, словно его часами размазывали кисточкой по воздуху. На кухонном столе сверкал редут прокипячённых стеклянных банок, а Вика выгуливала Шарика.

– Гляди, доча, – заговорщицки улыбнулась мать и достала из пакета белые ползунки, расшиваемые зелёными ёлочками.

– Бабушка беременным наказывала, главное – поясок-ленточка. Иначе болеть будет. Или родимчик возьмёт.

– Бабка твоя порченкой меня считала, будто не её сыном порчена. Но как тебя малую в руки взяла, так вся засветилась.

– Она ж деревенская, ей вдолбили про порченку.

– Верно вдолбили! Ты вон, доча, чистой девкой за Юрика пошла – и на какую высоту взлетела, – возразила мать, слюнявя зелёную нитку, чтоб вдеть в ушко иголки. – Викуска Максимке чистой приглянулась, глядишь, отобьёт у жены.

– Ма, ты столько в Москве прожила, а всё щи лаптём хлебаешь, – покачала головой Валя. – Девственность – это складка слизистой оболочки, кусок соединительной ткани.

– Это б ты бабке своей говорила, – обиделась мать, и её вдруг прорвало: – Она ж только языком святоша! Все деревни в округе знали, что лесник у ней полюбовник. Здоровый, что медведь, как только коняга его выдерживал?

– Лесник? Тимофей?

Валя знала этого славного дядьку, он часто приезжал лечиться, сажал маленькую Валю на своего мерина Огонька, брал его под узды и водил по главной улице.

– Моложе её был, звал жить с собой на заимке, – усмехнулась мать. – Не пошла, сказала, будет там, где сама хозяйка. А мне говорила, ты что, Галька, вечно квёлая? Володька, поди, в отца сильный мужик, а тебе всё мало? Конечно, сильный – сильно бил да насильничал…

Вале были неприятны эти слова про бабушку, она упрекнула:

– Ты ж ей не жаловалась.

– Не мать она мне, чтоб жаловаться! Ёлочки вот дошью, постираю. Шовчики жёсткие, того гляди, насаднит кожицу.

– Будто у тебя любовника не было, – ответила Валя, чтоб не сказать, что она и матери не могла пожаловаться.

– Я за-ради семьи, за квартиру, а у ней – для радости, – осудила мать.

– Значит, бывает от мужиков радость?

– Может, и бывает, у меня не было, – почему-то гордо объявила мать.

– Максим тебе нравится?

– Викуська плохой кусок в рот не потащит, не тот характер. Пришли с дождя, ноги промочила. Он ей – переобуйся! Она ни в какую. Силой на диван посадил, туфли снял, носки на неё сухие надел. Я такое разве что в кино видела!

И Валя снова удивилась, Максим казался ей законченным нарциссом. Но ведь мать не придумывает, значит, влюблён по уши.

В двери повернулся ключ, мать стремглав спрятала ползунки. Вихрем влетел Шарик, вошла разрумянившаяся Вика. И Валя начала её вертеть и рассматривать, как мать любовно изучает ребёнка, вернувшегося из пионерского лагеря.

– Чё такого хочешь увидеть? Что у меня матка выпала на пол и клацает зубами?

– Типун тебе на язык! – зашептала и мелко закрестилась мать.

– Прикинь, сегодня передача про сексуальное насилие, – объявила Вика. – Каждые полчаса гонят рекламу с нашей Нонкой! Она уже автографы раздаёт! Звони бегом Дедморозычу!

Реклама не заставила себя долго ждать. Из обрамления берёзовой декорации всплывало растерянное Валино лицо со словами: «Раз не понимаете, что это жесточайшее преступление, – значит, насилуете женщин вместе с насильниками!»

За ней появлялась красавица Ирина Куница, взмахнувшая рукой на фразе: «А у нас изнасилованная должна в ходе следствия десять раз пересказать травмирующую историю. Ей легче забрать заявление или покончить с собой, чем добраться до суда…»

И тут же экран заслоняло лицо Викиной подружки с блестящими от слёз глазами: «Я проголосую, но пусть Ельцин защитит нас от насильников, от плохих законов и плохих милиционеров!»

Денис, успевший вечером к коллективному просмотру, потянул носом в сторону кухни, где варилось варенье, и предположил:

– Наверное, так пахнет в Эдеме!

Мать в ответ водрузила ему на колени поднос с ужином, язвительно добавив:

– Любовь да ягодку на год не запасёшь.

– Это телевизионный терроризм! – воскликнул Денис уже в начале передачи. – Вы добиваете информацией до сотрясения мозга, миллионы изнасилованных получат сегодня у телевизора сердечные приступы.

– Дедморозыч! – закричала Вика. – Это категорический способ агитации!

– Кидай меня в грязь, будешь князь, – проворчала мать и ушла драить полы в кухне, словно передача была о стерилизации жилища.

А Валя так нервничала, пока смотрела, что сил комментировать не оказалось. Сил не было и потом, отвечать на звонки по раскалившемуся домашнему и сотовому не стала.

– Население не готово к такой встряске, – продолжил Денис, когда легли спать. – Мама твоя даже досмотреть не смогла.

– Для неё девственность как икона.

– А знаешь, что до конца восьмого века невест лишали девственности за день до свадьбы волхвы в специальной «девичьей бане»?

– И они не девственницами шли замуж? – Валя была поражена.

– Князь Святослав делегировал это мужьям только в десятом веке, а княгиня Ольга издала указ о денежной или вещевой компенсации за недевственность. – Денис сел на лекционного конька. – Позже, если невеста оказалась не девственной, брак расторгали, а ей надевали на шею позорный хомут. Отсюда «хомут на шею». Муж при этом не считался прелюбодеем даже при ребёнке на стороне…

– Как и сейчас. Хотя вот Вике жена Макса по фигу. Но Вика отвязанная…

Денис вскоре заснул, а Валя ворочалась с боку на бок. Материны слова про лесника Тимофея разрывали голову. Тимофей увозил бабушку на своём Огоньке якобы лечить больных в другую деревню.

Младшеклашку Валю на это время отправляли к соседу Ефиму и его хлопотливой жене, которая пекла для Вали дрожжевой пирог. Тесто ставила с ночи, значит, о визитах Тимофей предупреждал заранее, а бабушка предупреждала соседей.

Но как? Телефонов не было, о телеграмме знала бы вся Берёзовая роща, почтовых голубей не водилось. Валя вспомнила, как бабушка Поля объясняла бабам, какая фаза луны больше годится для любви… Значит, их «еженедельником» был лунный календарь.

Зазвонил сотовый, разбудил Дениса. Валя напрасно не отключила его на ночь.

– Ну, Лебёдка, у тебя и чуйка на темы! Страна замерла, как на чемпионате мира по хоккею! Звонили из Кремля, как бы рыдают крокодиловыми слезами, – затарахтела Ада. – Сказали, можно ещё раз бухнуть половуху. Думай о теме. Катька тебе не звонила?

– Трубку не беру. Устала.

– Если так и вторая передача пройдёт, на новый цикл увеличим твою денежку вдвое.

Было противно подскочить в цене таким странным образом, тем более что никакого нового цикла Валя с ней не планировала.

– И вот ещё, Артёмову моему предложили, а увидели тебя в этой передаче и перезаказали…

– Кого перезаказали?

– У оооооочень крупного дяди… фамилию пока не свечу… жена обожралась таблеток. Крышей съехал от горя. Поминки крутые, Алексий отпевает. Сама понимаешь, почём это. Короче, тебе за поминки пять штук отстегнут. Клянусь, я не в доле, всё по чистому!

– За какие поминки?

– Лебёдка! Ты глухая? Артёмову предложили за трёшку вести поминки. Увидели тебя про изнасилования, мне позвонили, я им: «Моя Лебёдушка – не хухры-мухры, за трёшку не помянет, у неё покойнички идут по пятё-рочке!»

– Ада, ты охренела? – Валя аж подскочила в постели.

– Чё за кипиш? Работа как работа. Чёрное платьице, скромные камушки. Два часа с микрофоном грустные стихи, слезу промокаешь фирменным платочком… И тосты: «Елена Иванна была светлой и ранимой!» Все ведущие так зарабатывают. У Артёмова образец сценария, пришлю тебе с водителем.

– Не мой жанр. Извини, я сплю! – Валя отключила телефон, но сна не было уже ни в едином глазу.

– Что там ещё? – сонно пробормотал Денис.

– Реклама дурацкая. – Было стыдно говорить ему правду.

– Про «поминки»?

– У Ады такая манера изложения, – соврала Валя.

Денис заснул, а Валя тихо лежала рядом, и слёзы лились по щекам и носу. Она осторожно промокала их простынёй, чтоб не попали на плечо Дениса. Звонок Ады был последней каплей.

Лесник Трофим был моложе бабушки, но умер, когда Валя училась в седьмом классе, от сердца. Пролежал в своем доме на заимке, пока идущие мимо на лыжах охотники не услышали вой его собаки и ржанье Огонька.

Отдала бы мать Валю бабушке в Берёзовую рощу расти в любви, учиться в деревенской школе, бегать по лужайкам, копаться в огороде, остаться там навсегда, задержать бабушку на этом свете.

Валя лечила бы людей из окрестных деревень, помогала бы местным старикам и жила бы сейчас небольшая счастливая Берёзовая роща, а не хлопала на ветру мёртвыми ставнями. И, занимаясь своим делом, Валя никогда бы не услышала: «Моя Лебёдушка – не хухры-мухры, за трёшку не помянет, у неё покойнички идут по пятёрочке!»

На следующий день газеты распухли от дискуссии, что можно, а что нельзя обсуждать в передачах, а количество благодарных поклонниц, звонивших на домашний номер, стало увеличиваться в геометрической прогрессии.

Мать вела их учёт в тетради:

– Сегодня дозвонились одна Лиза, три Лены, две Маши, тут ещё какая-то Соня Кизиловна – нерусская… Любят, спасибо всякое, счастья желают… Одна про своего мужика рассказывала. Совета просила.

А в центральной газете на первой полосе вышло фото, где снятая со спины Валя выходила из двери ресторана в длинной юбке и носках.

Заголовок утверждал: «В агитационных поездках за Ельцина Валентина Лебедева напивается так, что бродит по отелю без обуви». Далее следовало описание поездки.

В первый день Лебедева отказала во встрече мэру, нахамила журналистам, пообедала с женским криминалитетом и устроила на сцене скандал, прогнав местную поэтессу.

Потом организовала в президентском номере «Волжского утёса» попойку с организаторшами поездки, после которой те, не держась на ногах, сбили в фойе отеля дорогой горшок с цветами и отказались за него платить.

Статьи начинались «со слов местных журналистов», «со слов горничных», «со слов официанток», «со слов сотрудников Дома актера». Газета, конечно же, попала «в коллекцию» отца Дениса.

– Всё понимаю, но зачем ходить в носках? – упрекнул Денис, вернувшись с работы.

– Тебе бы больше понравилось моё воспаление лёгких?

– Противно постоянно быть на виду, – поморщился он.

– Выражаю тебе свои соболезнования, – насупилась Валя.

Они готовили ужин. После первого визита Вали, закончившегося пожаром, совместная готовка стала ритуалом. Дома она к плите не подходила, в пятиметровой кухне это было и непросто вдвоём с матерью.

Не то что у Дениса, где в просторной кухне кооперативной квартиры, купленной его родителями перед рождением Вадика, стояли диван, стеллаж с книгами и можно было жить, как в комнате.

Всё в этой кухне, как и во всей квартире, было «онемечено» бывшей женой. И Валя с замиранием сердца представляла, как войдёт в собственное новое жилище, купленное на свои деньги, и купит собственные кухонные принадлежности.

Но сегодня она была настолько выбита из колеи, что думать о завтрашней передаче про коробку из-под ксерокса не хотелось. Ни с кем не советовалась, не отвечала даже на Катины звонки.

– Ада хочет, чтоб я после выборов сделала ещё одну «бабскую» передачу, – сказала она Денису. – Может, про секс, раз бабы по всей стране изуродованы насилием? Но я не Ханга, боюсь всё испортить.

– Зови историка, например.

– При чём тут историк?

– При том, что славяне считали сексуальность космическим началом, их языческие ритуалы считались символическим оплодотворением земли! Бабы, «вызывая дождь», задирали подолы, показывая небу гениталии, мужики сеяли лён без порток, а потом пары совокуплялись на засеянной пахоте.

– Шутишь?

– Ничуть. Перед венчанием в доме жениха устраивались «скакания»: пляски с оголением гениталий, песни с эротическим подтекстом. Всё это переходило в пьяные оргии. – Когда Денис «лекторствовал», голос его становился ритмичным и то мягким, то жёстким, словно будил и встряхивал дремлющих студентов.

Он терпеливо выпихивал ножом из клеточек немецкой салаторезки застрявшие квадратики огурца и в сочетании с лекционным пафосом выглядел весьма комически.

– Язычники-славяне устраивали купания-оргии. Брачные обряды включали в себя публичное целование и ласки половых органов, что дошло до нас в изобразительном искусстве. Но православная церковь выжигала это калёным железом…

В кухню вошёл Вадик, уселся за стол, взял тарелку, вилку с ножом и стал выстукивать ритм песенки.

– Моя любимая тема «Играй, гормон»! – весело воскликнул Вадик.

– Позову, когда еда будет готова, – покраснела Валя.

– Считаешь Вадика детсадовцем? – спросил Денис.

Вадик изобразил пальцами очки на носу и скопировал манеру Дениса:

– «С приходом православия, уважаемые студенты, греховным стал считаться секс даже между супругами»! За свою недолгую, но яркую жизнь я слушал эту папенькину занудь с каждым новым курсом.

– Ладно врать! Пару раз всего и слышал в экспедициях, – возразил Денис. – Церковь действительно лютовала, заставляла исповедоваться об интимных отношениях. Запрещала занятия любовью в воде, поцелуи тела, а также «влагать перста и уста в места непотребные». За глубокие поцелуи исповедующегося наказывали двенадцатью днями поста, эротические сновидения воспринимались как дьявольское наваждение и требовали покаяния, хотя в монастырях процветал разврат…

– Консерватизм и мракобесие! – паясничал Вадик.

Валя и представить себе не могла, чтоб в возрасте Вадика кто-то из взрослых говорил бы с ней о сексе. Информация от матери исчерпывалась тем, что все мужики сволочи и им только одного и надо.

– Максимальное количество запретов церковь накладывала на женскую сексуальность, даже первый половой контакт идентифицировался для мужчины с гордостью, а для женщины со стыдом. И чем большее отвращение она испытывала к сексу, тем считалась более «доброй женой». Всё, салат готов! Вадик, достань сметану.

Поразило, насколько компактно язык исторической науки в устах Дениса описал историю матери, самой Вали и миллионов других женщин.

– Что же с этим делать? – спросила она так потерянно, что Денис и Вадик рассмеялись.

– Как что? Делать передачу.

Когда легли спать, Валя осторожно сформулировала:

– Помнишь, я говорила слово «Пачамама», что слышала от колдуньи-боливийки? Она объясняла, что когда женщина боится мужчин, она строит вокруг себя стеклянный ящик. Даже в том самом месте у неё стекло, которое не даёт принадлежать мужчине.

– Все сказки мира одинаковы, – зевнул Денис. – «В той норе, во тьме печальной, / Гроб качается хрустальный. / На цепях между столбов. / Не видать ничьих следов…» У нас этот стеклянный ящик разбивает царевич Елисей. Давай спать!

Всю ночь Валя переваривала услышанное. Узнать бы это лет двадцать назад, когда считала, что ценна своей ледяной чистотой. И только теперь, когда возраст разгулял гормоны, а Хесуса разбила стекло, перестала быть «спящей царевной».

Этого уже никогда не случится с матерью, получившей представление о сексе как об изнасиловании и ежедневно подтверждавшей это представление долгие годы замужества. Сцепив зубы, тянула лямку ненависти весь брак.

Валя так и не заснула, ей казалось, что внутри складываются в узор какие-то старые кубики, как умно сказал бы Лев Андронович, объединяются базовые фрагменты личности.

В Останкино приехала подавленной. Прошла сквозь строй обожающих лиц на ступеньках центрального входа, угрюмо дала автографы на протянутых входных билетиках.

Катя встретила её в кабинете Рудольф с неприятной усмешкой:

– Так зазвездилась, что трубку не берёшь?

– Замоталась.

– Я звонила тебе пять раз! – произнесла Катя с нажимом.

– Да мне уже по фигу эта коробка из-под ксерокса. Провалю так провалю.

– Адка тебе вчера звонила?

– Да, когда мы уже спали.

– И что сказала?

– Сказала, что Артёмов теперь дешевле меня берёт за покойничка. До сих пор кажется, будто доски деревенского туалета треснули и я туда ухнула…

– Что ты несёшь? Какой покойничек?

– Которых ведущие отпевают. Артёмов берёт по трёшке, а я, оказывается, по пятёрочке!

– Совсем сбрендила? – Катя протянула папку со сценарием.

– Что-то про тебя спрашивала… Типа звонила ли ты мне?

– Слава богу, хоть ты не ссучилась, – облегченно вздохнула Катя. – Короче, Адка за компом химичила, а её звонком наверх дёрнули. Так неслась, что оставила на экране вторую бухгалтерию, а там – другие наши зарплаты!!! Понимаешь?! И ещё у неё со Смитихой совместное русско-американское предприятие, где сворованные у нас деньги крутятся, чтобы лечь под шведов! Вот зачем ей тупая коза Смитиха! Я бегом всё это на принтер и группе раздала… Только твой экземпляр остался.

– Кать, мне шведский директор что-то говорил про совместный канал. Ты и так знаешь, что Ада воровка, – равнодушно ответила Валя. – Какая разница, обворует на десять рублей или на сто?

– Какая разница?! Я – кормящая бабушка! – Катя перешла на крик. – Бьюсь как рыба об лёд, а она из-под носу тащит?

– Ты вчера проснулась санитаром леса?

– Она ж врала, что наверх мешками заносит, потому у нас и зарплаты маленькие! – Катю аж затрясло.

– Не психуй, давление поднимется, – напомнила Валя.

В кабинет пританцовывающей походкой вошла Лариса Смит. Она поменяла имидж «православнуто-ряженой» на более западный, покрасила волосы прядями, переоделась в спортивный костюм и кроссовки.

– Хай! Наше метро – дворец по сравнению с ньюйоркским. Но в Нью-Йорке я понимаю по составу пассажиров, опаздываю на работу или нет, а здесь иначе…

– Пошли! – скомандовала Катя.

И, не ответив на приветствие Ларисы, они вышли из кабинета, спустились в нижний бар и взяли чаю.

– Пришла массажисткой, а как разговаривать научилась! – начала Катя.

– Разговаривать и раньше умела. Бабушка и мать говорливые, просто у них язык другой, а я вашему языку выучилась, – ответила Валя, словно оправдываясь.

– Тебе деньги не нужны? А мне позарез! При мысли, как эти курвы на нас шакалят, у меня начинается спазм сосудов. – В руке у Кати задрожала чашка чая.

– Деньги нужны как никогда, но воевать с Адой нет смысла.

– Больше не напишу для неё ни буквы, – пообещала Катя. – Лучше пойду торговать куриными окорочками!

– А я?

– Тебе что? Звёзды не ездят на метро, принцессы писают через шёлк!

– Ада просила ещё одну передачу про баб сделать, без твоих мозгов не справлюсь.

– Да без меня здесь никто не сделает ни одной передачи! Потому и ухожу, чтобы оглядываться с удовольствием! Ада считает, что мозги ничего не стоят, пусть делает передачу без них. – Катя стукнула кулаком по столу.

Валя оглядела Катино постаревшее лицо, её обветренные губы, неухоженные волосы, заношенную джинсовую куртку:

– Напиши для меня сценарий про баб, а потом вместе уйдём.

И это прозвучало неожиданно легко и необратимо.

– Тебе ж квартиру покупать! – не поверила своим ушам Катя.

– Как говорила бабушка, сгорел дом, гори и баня. Мне без тебя тут делать нечего.

– Телек – это игла, с неё не слезешь!

– Кать, ты ж меня знаешь…

– Хорошо, сделаю про баб, только объясни, что надо, не таким мятым языком. Ты меня, Валь, успокоила. Все Адину бухгалтерию в моей распечатке прочитали, потявкали и снова пошли лизать ей ботинки. И стою я, старая нищебродка, и думаю, как же так?

– Нет у них пока другой работы.

– И у меня нет. А что ты про «покойников по пятёрке» щёки надуваешь? Какая разница, вести свадьбу или похороны?

– Кать, ты не понимаешь, что это тавро? – взвилась Валя.

– Какое ещё тавро?

– Тавро, с какого я конного завода.

Про тавро объяснял лесник Тимофей, оттуда и вынырнуло слово, которого она в Москве не слыхивала. Огонёк не был таврирован, Тимофей подобрал его доходягой. И Валя радовалась, что жеребёнком его не прижигали калёным железом.

– Про коробку тебе сценарий так сделала, что имбецил не провалит, – подбодрила Катя. – И герой интеллигентный, хоть и «заслуженный пропагандон».

– Скажи, а что Ада всё время говорит «как бы»?

– Разве только она? Время такое, будто немного не по-настоящему. Просто мы про себя это думаем, а она вслух говорит.

Костюмерша Антонина Львовна нагладила Вале светлый брючный костюм с малиновой кофтой. После горького чёрного платья прошлой передачи он смотрелся ярко и вкусно.

До грима Валя зашла в кабинет Ады, уточнить у Кати, какую должность занимает Коржаков. В разговорах его почему-то звали «постельничим» Ельцина.

Ада сидела за столом, напротив Корабельский и Лариса, у окна крутился Федя Кардасов.

– Привет суперзвёздам! – кивнула Ада. – Хорош костюмчик, прямо клубника со сливками!

– Привет, – сдержанно ответила Валя, сделав вид, что листает сценарий.

– Паникуешь?

– За таким сценарием как за каменной стеной, – подчеркнула Валя.

– А сценаристка не ставит тебя раком перед гамлетовским выбором? – разухабисто пошутила Ада.

– Выбор я уже сделала, – ледяным тоном ответила Валя.

– Ни выбор, ни выборы не страшны? Тебя теперь об асфальт не расшибёшь, – продолжила Ада в прежнем тоне.

– Тем, что ты всех обворовывала, меня точно не расшибёшь! Я тебя не первый день знаю! – Валю бесило, насколько Ада уверена, что снова всех обведёт вокруг пальца.

В кабинете воцарилась мёртвая тишина.

– У тебя-то зарплата фиксированная. Но если сейчас передачу сделаешь на пять, ещё денег досыплю! – хамовато пообещала Ада.

Снова повисла пауза. Федя попробовал ретироваться с поля боя, но взгляд Ады пригвоздил его к прежнему месту.

– Мне триста раз плевать и на тебя, и на твою зарплату! – сорвалась Валя.

– Больно ты интенсивная! Что ты за Катьку горло дерёшь? – Ада плеснула в голос задушевности. – У тебя впереди как бы красные дорожки, а у неё – пенсия, геморрой, кладбище и некролог на центральном подъезде Останкино: «Все свои силы она отдала телевидению…» Катька – неудачница! Куда она пойдёт в свои годы? Покобенится и вернётся ко мне в ластах и маске сдавать стометровку!

Корабельский, Кардасов и Лариса сидели опустив глаза, как маленькие дети, перепуганные скандалом между родителями.

Слова о Кате так обожгли Валю, что она потеряла контроль над собой:

– А по-моему, ты – неудачница! Катя по жизни своим делом занимается, семью кормит, а не мужиков покупает!

Это было ниже пояса. Федя покраснел, Кардасов побелел, Лариса вжала голову в плечи.

А Ада вскочила и заорала:

– Я неудачница?! Да вы все тут жрёте из моих рук! Думаешь, ты платиновая? Это я – папа Карло! Таких, как ты, из полена каждый сезон выстругиваю!

– Вот и выстругай себе посвежее, – усмехнулась Валя и пошла к двери.

Но уйти не успела, нос к носу столкнулась с администраторшей, сопровождающей героя передачи. Из сценария Валя знала, что это доктор социологических наук Владимир Васильевич Александров.

Выглядел он по-профессорски, чопорный, в костюме, с седой ухоженной эспаньолкой. Ада натянула на лицо улыбку, пригласила за стол, стала предлагать чай, кофе, коньяк.

Но Александров отказался и вёл себя так, словно все в кабинете, кроме Вали, массовка, не заслуживающая внимания.

– Передача действительно называется «Россия в коробке от ксерокса»? – спросил он.

– Да.

Александров манерно предложил Вале кресло, сел рядом, положил портфель и сказал:

– Идея передачи про коробку от ксерокса сомнительна в принципе, я согласился, потому что очень просили. Но как сказать на всю страну, что Коржаков с Барсуковым пели Ельцину в уши: «Мы вас достали с того света, отмените выборы, поменяйте Конституцию, как Рузвельт»?

– Так и сказать, – ответила Валя.

– Политика – такая же наука, как остальные. Вы можете быстро объяснить в эфире, почему горит лампочка и не падает самолёт? И я не могу быстро объяснить, что Коржаков с Барсуковым хотели этой коробкой узурпировать власть и отменить выборы так, чтоб электорат понял как надо.

– Узурпировать власть? – вмешалась Ада.

– Они её и узурпировали на несколько часов, пока Таня не разбудила Ельцина. Здание штаба стал окружать спецназ, а охрана видела снайперов. И неизвестно, чем бы кончилось второе ГКЧП для всех игроков. А главное, для Ельцина. Раиса Горбачёва моложе и здоровей его, и то получила в Форосе инсульт. А Ельцина, когда сердце оперировали, десять экстрасенсов генерала Рогозина из Ясенева страховали!

– Важно сказать всю правду, – настаивала Валя.

– Времени до выборов впритык, оттенков не передать. У народа в головах не успеет устаканиться и усвоится как компромат на команду Ельцина, а значит, и на него самого, – возразил Александров.

– Но можно экивоками, напирая на растерянность россиян от перемен, от хаоса, от того, что под ними качается пол… – снова встряла Ада. – И только сильная рука может собрать эту кашу в страну.

Но у неё зазвонил сотовый, и Ада так гаркнула слово «тишина», что профессор вздрогнул.

– У меня всё на месте! И гость, и студия! – победно отрапортовала она в сотовый и вдруг перешла на умоляющую интонацию: – Помилуйте, как отбой? Вы ж меня без ножа режете! В зале журналисты из обоих штабов! Это знаковая передача, последняя перед выборами! Что я скажу журналистам? Что сверху запретили снимать про коробку? Чтоб завтра это пошло первыми заголовками? Что я могу придумать? А неустойка? Я производитель, плачу за студию из своего кармана… Поставите старую передачу с Голубевой?

Корабельский, Кардасов и Лариса ловили каждое её слово, а Александров с интересом разглядывал, явно видел впервые.

– Твою в качель! – заорала Ада, отключив сотовый. – Всё сегодня через одно место! У нас облом как бы на критически большую сумму!

– Не понял, – нахмурился Александров.

– «Есть мнение, что выход программы про коробку перед выборами неуместен!» – спародировала она звонившего, показав глазами наверх. – А раньше это нельзя было озвучить?! И я должна ещё и замаскировать это под технический сбой!

– То есть я напрасно приехал? – уточнил Александров.

– Да, да, да! Вы потеряли пару часов, а я попала на солидные бабки. – Ада попробовала поискать у него сочувствия. – Ещё раз простите! Вас проводит администратор и отвезёт мой водитель. Машина у семнадцатого подъезда.

Александров вышел, попрощавшись только с Валей. Появилась Катя, села возле Вали, пытаясь понять, что происходит. По Адиному лицу поползли красные пятна, что случалось с ней при колоссальном напряжении, она влила в себя порцию коньяка и скомандовала:

– Корабельский, вели старому м…у, что отвечает за провода, чтоб в студии погас свет, заискрило и запахло горелой пластмассой! Объявим, что съёмка по техническим причинам отменяется! Дам ему за это премию в сто баксов!

– Без вариантов – дядя Гоша на это не пойдёт, упрямый, как стадо баранов, – покачал головой Корабельский.

– Двести! Триста долларов премии! – увеличила ставку Ада.

– Такое предложить, положит заявление на стол, – объяснил Корабельский. – Все кабели старые, всё на соплях держится. Да Гоше в ноги надо кланяться, что пока ни одного ЧП! Придумай что-то другое.

Ада обвела присутствующих горящими глазами:

– Интеллектуальный штурм! Какие ещё идеи? Думайте бегом, чтоб журналисты не поняли, что начальство обосралось! Думайте! Я ничего не соображаю!

Повисла пауза, разбавленная нервным стуком Адиного маникюра о стол.

– Как же ты, бедная, будешь жить без моих мозгов? – усмехнулась Катя.

– Ну, Катечка, ну! – с мольбой во взгляде прошептала Рудольф.

– Только ради выборов, – согласилась Катя.

Достала из шкафа какой-то список, придвинула внутренний телефон и набрала номер. Все замерли, как при священнодействии.

– Алло, алло! Начальника отдела УВО по охране «Останкино»! Алло! Это передача «Берёзовая роща», двенадцатая студия! – взволнованно начала она. – Нам сейчас позвонили о бомбе! Бегом бегите! Сапёров вызывайте! Полная студия народу! Сидим – трясёмся-молимся!

Она эффектно шлёпнула трубку обратно на телефон и велела Аде:

– Пока сапёры приедут, пусть охрана у всех сумки обыщет. Миша Ширвиндт в крайней студии передачу снимает, одолжи для картинки пса посолидней. Пусть ходит, всех нюхает. Журналисты тупые – увидят живую собаку, тут же поверят.

– Катька, кто тебе подарил такие мозги?! – Ада бросилась ей на шею. – Корабельский, чеши за собакой! Скажи хозяину, что оплатим. Лариса, рысью в студию, объявишь, возникли лёгкие технические проблемы!

– Океюшки, океюшки! А про бомбу? – встрепенулась Смит.

– Про бомбу молчи! От охраны прозвучит правдивей!

И после этого, потирая ладошки, повернулась к Кате:

– Выборный марафон закончился бомбой в коробке от ксерокса! Катюха – тебе премия!!! Девчонки, что молчим? «День тишины» ещё не начался. Обсудим наши дела?

– Так уже обсудили, – делано лениво откликнулась Валя. – Мы с Катей больше не работаем в «Берёзовой роще».

И впервые увидела Аду растерявшейся. Выйдя из ступора, она щёлкнула пальцами, чтоб Федя освежил коньячную рюмку, осушила её и тихо сказала:

– Финансы – не проблема. Чукча просит – чукча платит, чукчу просят – чукче платят!

– Предложение запоздало, – покачала головой Катя.

– Катька продолжает биться головой о несущие конструкции Останкино, но ты тут, Лебёдка, при чём? – Ада буквально сверлила Валю глазами. – Ты же квартиру покупаешь!

– Значит, не покупаю, – сухо ответила Валя.

– Но… Мы договорились сделать ещё одну передачу… Как ты хотела! Про баб!

– Одну с Катей сделаем, – кивнула Валя и встала. – Нам пора. На спектакль с бомбой не подписывались.

Катя встала за ней. Вышли в такой тишине, про какую бабушка Поля говорила «слышно, как муха чихает».

Валя чуть не пританцовывая шла к лифту с ощущением, что отрубила дракону одну из голов, а оставшиеся хлопают ей вслед глазами.

– Зачем ей ещё одна передача? – спросила Катю в лифте.

– Пока твой уход в прессу не выльется, что-то ещё под тебя спилит. Отговаривать будет, не верит, что мы с тобой прямые, как железнодорожные рельсы.

– И не жаль ни капельки, – удивилась Валя. – Говорят, зачем в политику полезла? Политика – грязь! Да по сравнению с телевидением политика – это просто автоклав!

– Что такое автоклав? – переспросила Катя.

– Первый раз ты чего-то не знаешь, – засмеялась Валя. – Круглая никелированная камера для стерилизации инструментов.

– Крепко мы Адке хвост подожгли! А тебя любой канал с руками оторвёт. Сама мосты наведу, – предложила Катя.

– Плохо мне на телевидении. Я в него не влюбилась.

– Повезло тебе. А я вся здесь, каждой клеточкой…

Они шли в артистическую, чтоб Валя переоделась из рекламного костюма «клубника со сливками», и видели, как вышколенная охрана выводит встревоженных зрителей и просит показать сумки.

А вдоль толпы, изображая кинолога, важно расхаживает Корабельский с овчаркой в наморднике и с килограммом медалей. Медали позванивают на овчарке, как капли дождя по подоконнику. И выглядит всё это настолько же смешно, насколько и противно.

Валя брела по раскалённой солнцем улице Академика Королёва, отворачиваясь от агитационных плакатов, и вспоминала, как в старших классах, подражая дикторшам, читала перед зеркалом в ванной программу передач по газете.

Как хотела быть телеведущей, но могла поделиться этим только с бабушкой Полей, у которой не было телевизора. Бабушка не понимала его смысла, говорила, про своих я и в деревне узнаю, а про чужих и знать не хочу.

Набрала сотовый Дениса, он сидел у родителей и просил приехать наконец познакомиться. Но Валя соврала про срочное интервью в связи с выборами и поймала машину до дома.

Мать запекала овощи в сложном соусе, высунулась из кухни с озабоченным лицом:

– Люди говорят, Ельцин-то подменный. Артиста похожего подобрали, и концы в воду. А Зюганов – настоящий.

– Я тоже подменная, – засмеялась Валя.

Вика лежала на диване в обнимку с Шариком и смотрела по телевизору мультфильм. Валя завалилась рядом, пощекотала её животик.

– Позитивные мультики Мишке показываю, – отчиталась Вика. – А чё ты встрёпанная?

– Отменили съёмку. А ещё с передачи ухожу! Матери пока ни слова. Не могу больше видеть Аду…

– Фигли обостряешь? Видишь, Рудольфиху плющит, уступи затяжку, потом своё догонишь.

– Катя нашла вторую бухгалтерию – Ада дважды крала зарплаты. Один раз вместе с каналом, второй раз сама. Со Смитихой через американскую фирму эти деньги гоняла. Про Катю сказала: «У неё что впереди?! Пенсия, геморрой, кладбище и некролог: “Все свои силы она отдала телевидению…”»

– Гнида! – согласилась Вика и погладила Валю по плечу. – Люди свою социальную ступеньку моют с мылом, а тебе пофиг. А я всё думала, зачем ей толкушка Смитиха?

– Толкушка???

– Которая везде тусует, толкается, изображает деятельность. Потом оказывается, ни фига, кроме толкотни, не сделала, не сняла, не написала, не организовала.

– Я тоже на телевидении толкушка, – призналась Валя. – Как сказала организаторша поездки, «торгую воздухом времени».

– Ты чё? Голливудская комедия вытащила Америку из жопы Великой депрессии, а телик вытащил нас из-под коммуняк. И ты в нём не последняя барашка. А чё к Дедморозычу плакаться не двинула?

– Мы с ним ещё, как говорят цыгане, только начинаем родниться, а ты – родная. От новой квартиры пока откажемся, я к Денису съеду, ты будешь тут пелёнки су-шить.

– Не, я у мамки хату отсужу, и сменяет Дина мою однушку и нашу двушку на флет на Пречистенке.

– Переночую здесь, соскучилась по вам, – сказала Валя, аккуратно обходя тему Дины.

Утром психовала из-за выборов. Перед свадьбами так не волновалась, потому что обе были понарошку, а сейчас всё внутри дрожало. Словно прооперировали близкого, а результаты сообщат только через два дня.

Делала вид, что спит, пока Вика не умчалась во ВГИК, а мать на Черёмушкинский рынок. Прожить «День тишины» хотелось как можно тише.

Но неожиданно позвонила Маргарита, стала умолять о встрече. Видимо, созрела извиниться. Валя хотела послать её подальше, но вдруг пожалела и пригласила зайти.

– Спасибо, что приняли меня после размолвки, – поблагодарила Маргарита с порога.

«Не после размолвки, а после наглейшего кидалова», – подумала про себя Валя, но не стала бередить душу. Сейчас и без Маргариты было достаточно стресса, ответила бабушкиным:

– Перемелется, мука будет.

От бывшей виолончелистки не осталось и следа. Буйные рыжие волосы Маргариты, игриво вылезавшие прежде локонами из хвоста, были модно подстрижены.

Тонкие блузки с расстёгнутыми верхними пуговичками и узкие юбки, подчёркивающие фигуру, сменил чёрный балахон. Пальцы были в экзотических скарабеях, а на груди висел серебряный диск с пятиконечной звездой и буквами неведомого алфавита по ободку.

– Показывайте, как живёте, – и Маргарита, не церемонясь, прошла сперва в дальнюю большую комнату, потом в маленькую.

– Почаевничаем на кухне, – пригласила Валя.

– Но… Вам ведь, наверное… – Маргарита сделала неопределённый жест от невозможности проговорить, что думает о жизни в хрущёвке. – Тесновато.

– Здесь мать с Викой, а я – у мужа.

– А помните, я вам сказала, что скоро замуж выйдете? – заметила Маргарита, прихлёбывая чай и пробуя плюшку с корицей. – И мебель у вас нетиповая. Пикантно, когда в пятиэтажке такая солидная мебель.

– Это всё Сонино. Я сюда въехала с одним надувным матрацем, – сказала Валя.

– Соня ваша ещё не спилась до конца в Финляндии? – с неприязнью спросила Маргарита.

– У Сони всё в порядке, – ответила Валя, раздражаясь, что та тянет резину на тему визита. – А что у вас за пятиконечная звезда на груди? В компартию вступили?

– Это пентакль – викканский символ! Символизирует пять элементов: землю, воздух, огонь, воду и дух. Ведьмы носят его как защитный амулет.

– Какой символ? – не расслышала Валя.

– Викканский! Викка – неоязыческая религия, основанная на почитании природы, – с горячностью пояснила Маргарита, но по Валиному лицу поняла, что тему лучше не развивать, и перешла к плюшке с корицей: – Сказочное тесто!

– Мать печёт.

– Видела в газете вашего мужа. Шикарный блондин. А у него что за бизнес? Из Эдика же теперь слова не выбьешь!

– Преподаёт в МГУ.

– Вы с ума сошли! – всплеснула руками Маргарита. – Давайте сделаю заговор на солидного жениха?

– Так я по любви, а не по расчёту, – усмехнулась Валя.

Маргарита замолчала вдруг и стала теребить чашку ногтями с чёрным лаком. Если б на заре знакомства Вале сказали, что у Маргариты появится маникюр чёрного цвета, она упала бы со смеху.

– Ежедневно слышу эту фразу от Эдика! – начала Маргарита. – Он решил поселить в моей квартире лимитчицу-спидоноску!

– Но это и его квартира, а у Оли не СПИД, а гепатит С. – «Так вот она зачем пришла», – подумала Валя.

– И я должна буду ходить дома в медицинских перчатках и маске? – Маргарита совсем перестала сдерживаться. – Лимитчица, наркоманка, проститутка, да ещё и инфицированная!

– Это его выбор.

– Говорит, что поделит квартиру через суд! Для этого я его рожала и растила? – Маргарита достала из сумочки чёрный кружевной платочек и, не сдерживаясь, заревела.

– Надо радоваться. Ведь у Эдика так тяжело складываются отношения с людьми. Хотите, сходим в больницу, поговорим с врачом о перспективах её лечения?

– Лучше поговорим о перспективах её смерти. – Маргарита стала сморкаться в свой чёрный кружевной платочек. – И как профессионал я кое-чему научилась!

– Вы пришли меня шантажировать? – напряглась Валя.

– А как заплатить врачам, чтоб не выпускали её из больницы? – с надеждой спросила Маргарита.

– Пока не долечена, не выпустят. А как выпустят, вам будет легче, если они уедут к ней? – решила приврать Валя. – Хотите видеть Эдика раз в год? Эдик станет самостоятельным, а вы выйдете замуж.

– Самостоятельным?! Да он у компьютера зарабатывает три копейки. Мне придётся кормить ещё и лимитчицу! Но я могу отвести сына от спидоноски заговором.

– Вам, наверное, объясняли, что потом и он, и вы сами будете болеть, – строго напомнила Валя.

– Уж лучше болеть, чем остаться без квартиры и без сына! Есть славный заговор. Делают на еду, кормят после заката три пятницы подряд. – Слёзы просохли, глаза загорелись, и Маргарита задекламировала: – «Как весной красной от солнышка ласкового тают снежки белы на полях и лесах, стекают с гор и лугов, крутых берегов, так бы сошла-стекла с раба Божьего (имя мужа) тоска и кручина, тайные мысли с бела тела, с ретивого сердца, с чёрных бровей, с головы его буйной…» И ещё куча текста, у меня записано.

– Поэтично! – улыбнулась Валя, всё-таки сцена по Маргарите плакала.

– Для алкашей ещё поэтичней. Кипятят лук в вине и говорят: «Ветер за окном дует, дьявол за спиной ликует. Отведи, бес, глаза от раба Божьего (имя мужа): чёрные, карие, синие, зелёные…» И так далее. Потом туда ложку муки, тмин, сахар, перец по вкусу, и в мясо ему добавлять!

– Моя бабушка учила: сухие берёзовые дрова сахаром посыпать, разжечь, загасить, да заставить пьяницу этим дымом дышать. Дать стакан водки и сказать: «Пей стакан последний, будешь царь наследный…» – миролюбиво добавила Валя. – Но отцу моему не помогло.

– Вика-то как носит? – заботливо спросила Маргарита.

– Бледненькая. Устает.

– Зла на меня не держите, что так с квартирой вышло. У вас всё скоро будет хорошо! Я посмотрела!

– За кого голосовать завтра пойдёте? – переключила её Валя.

– Не смогу, записана к парикмахеру. – Судя по стрижке, она зарабатывала на очень дорогой салон. – Какая разница, кто победит, если Эдик приведёт в дом спидоноску?

После ухода Маргариты захотелось продышаться на чистом воздухе, словно вокруг неё было неопрятное тёмное облако.

Валя замаскировалась очками с панамой и повела Шарика в парк, выбросив по дороге из почтового ящика килограмм агитационных материалов. Шла и думала, что последнее время её тащило цунами, в которое столкнула Катя.

В этом цунами кружились люди, деньги, лозунги, рестораны, вспышки фотоаппаратов… И вот она снова уцепилась за берег благодаря той же самой Кате, сейчас вскарабкается, обсохнет, стряхнёт с себя лишнее и снова заживёт спокойно и понятно.

Потому что физически ощущала, что телевидение и сопутствующий образ жизни точит её изнутри, как моль. И так точит, что она уже видит внутри себя эти дырки и трещины, как видит внутри больных дырки и трещины от болезней.

Зазвонил сотовый, на экране вспыхнуло «Виктор».

– Здравствуй, ласточка моя, – сказал Горяев добродушно. – Ада говорит, у тебя обострение звёздной болезни.

– Наоборот, полное выздоровление. – Ох, как она обрадовалась звонку.

– Так ты не уходишь из передачи?

– Ухожу. – Шарик, спущенный с поводка, выкопал в траве недоеденное куриное крыло и убегал с ним в зубах.

Он уже несколько раз болел, наевшись в парке всякой дряни, и Валя разговаривала по сотовому, безуспешно гоняясь за ним между деревьев.

– Почему так дышишь? Я тебя не от секса отвлекаю?

– Шарика ловлю в парке.

– Сделай вид, что уходишь, развернись и иди к дому. Он станет догонять. С мужиками надо вести себя точно так же.

– У Ады обнаружилась вторая бухгалтерия!

– А думала, продюсеры – святые люди? Говорил, что я твоя крыша, но ты полезла в самостоятельность. Не убивай передачу из-за чепухи, мне за державу обидно, на экране сплошные рыла.

– Бабушка говорила, пора – что гора, скатишься, так оглянешься…

– И что будешь делать со своей федеральной известностью? Варить очкарику щи?

Шарик уже обогнал её и глумливо присел на задние лапы с остатками крыла в зубах, Валя наконец схватила его свободной рукой за ошейник:

– Буду лечить.

– Не глупи! В Центризбирком приходи на подсчёт голосов. Пропуск сделаю. Подышишь воздухом новейшей истории.

– В качестве твоей любовницы?

– В качестве звезды, отпахавшей на выборах. У нас даже Джуна будет.

– А ты слышал про владельца «Вкуснятины» Плошкина?

– Зачем тебе?

– Олег Вите сказал, что он меня предлагал в качестве вице-кого-то…

– В качестве вице-губернатора. Была такая разводка.

– А разве можно предлагать человека, не спросив его? – удивилась Валя.

– Это входит в путёвку звёзд. Они под меня таким образом копали, но мы их догнали и успокоили. Не хотел тебе говорить.

Валя не знала, что на это ответить, спросила:

– Почему выборы не в воскресенье?

– Чтоб побольше народу проголосовало. Старикам завтра три серии любимого сериала бухнут, чтоб голосовать было некогда. Они ведь думают, что с Зюгановым вернётся социализм с новыми пряниками, но пряники, ласточка моя, коммунистами проедены и страну ждёт только новый кровавый передел.

– А если?..

– Вырвавшиеся из клетки не полезут обратно, Ельцин взорвал совок, серый, как асфальт… Всё, больше не могу говорить.

Валя вернулась домой и прилипла к телевизору, словно он мог предсказать исход выборов. Но там было только про нарушения: в Перми в «День тишины» прошёл проельцинский гала-концерт с участием звёзд, а коммунисты продефилировали по городу колонной с красными знамё-нами.

Мать вернулась с рынка, обиженно швырнула Вале две газеты:

– Что ж ни словечком не обмолвилась?

В прозюгановской газете было написано, что ельцинисты подложили в Останкино бомбу, потому что передача «Берёзовая роща» хотела вскрыть перед выборами позорные подробности с коробкой из-под ксерокса.

В проельцинской, что враги демократии заминировали студию, но кинолог с собакой обнаружил бомбу, и сапёрам удалось предотвратить взрыв с огромным количеством жертв. А всенародно любимая Валентина Лебедева, рискуя жизнью, выводила зрителей из студии.

И оба материала начинались с фото Корабельского, патрулирующего коридор с овчаркой в килограмме медалей.

– Не было никакой бомбы. К выборам, ма, нужна сенсация. Сама посуди, зачем на собаке столько медалей? Это ж не собачья выставка, а поиск бомбы.

– Ой, лишенько-лихо! – запричитала мать. – Как жить, когда все врут?

Вернулась Вика, и Вале не понравилась её бледность. Посчитала ей пульс, сделала массаж и рейки-терапию.

– Колбасит потихоньку, – поморщилась Вика. – Психую.

– Всё будет хорошо! – пообещала Валя.

Достала из шкатулки подарок Сони и Юлии Измайловны на сорокалетие – заветные часы-кулон фабрики «Заря» с голубым стеклом, надела Вике на шею:

– Будешь носить до родов, как оберег.

– Это ж музейная байда! – развеселилась Вика. – Никто такое уже не носит, у всех электроника… И время стало хреначить быстрее.

– Виктор говорил, что в переломный период время уплотняется, воздух становится крепче алмаза. А потом время снова течет скучно и медленно. До нового переломного периода.

Вспомнила на его руке взбесившие когда-то часы за сто тысяч. Горяев работал как вол, и время в этих часах не просто уплотнялось, а сгущалось и тромбировалось.

Несмотря на укоры Дениса, ночевать Валя снова осталась дома. Всё равно с утра голосовать.

Но утром мать объявила, что не идёт на выборы, раз телеканал ОРТ покажет целых три серии «Секрета тропиканки».

Об этих трёх сериях и предупреждал Горяев, и Вале с Викой пришлось употребить всё свое красноречие, чтобы уговорить мать.

Голосовали в школе по соседству. Валя в панаме и тёмных очках, Вика с открепительным талоном, а мать с громкими прокоммунистическими байками.

Вход в школу украшали воздушные шары, гремела музыка. Народу на участке было много, а проголосовав, все спешили по старой памяти в школьный буфет, есть бутерброды и пирожные, которые раньше «выбрасывали» на выборах как дефицит.

В буфете Вика начала скандалить:

– Почему у вас ромовые бабы по восемьсот рублей, когда везде по тысяча восемьсот? Это подкуп избирателей! А белое вино кто разрешил продавать в школах? Где жалобная книга?

– Отходи, если не покупаешь, никакой книги у меня нет! – прикрикнула в ответ буфетчица.

Проголосовавшие выходили из школы, истошно ругаясь. Одна женщина кричала за порогом школы, что ей полгода не платят зарплату, другой мужчина отвечал, что, если не платят, надо искать другую работу. Молодые парни, курившие рядом, ржали над ними.

Отслужившие листовки пестрели со скамеек, газонов и урн, как разноцветные опавшие листья. Дети во дворах пятиэтажек делали из них голубей и с визгом брызгались водой из пластмассовых флаконов из-под шампуня.

В воздухе Валя заметила золотистые паутинки, означающие приход Мефодия Перепелятника. Бабушка Поля сказала бы, золотые паутинки к удачной охоте.

А кому повезло на охоте, зовёт на ужин соседей, чтоб приманить охотничью удачу на весь сезон. Касался ли прогноз Мефодия Перепелятника результата выборов, было неясно.

О визите Маргариты Валя умолчала, но после голосования поехала к Оле в больницу, чтоб понять, что там у неё с Эдиком. Зашла по дороге в аптеку, пробила здоровенную коробку одноразовых шприцов.

Аптекарша посмотрела на чек и выпалила:

– Столько не отпущу! Спекулянтка чертова! На чужой беде наживаются!

Народ в аптеке живо обернулся на Валю. Пришлось снять очки и сказать:

– Еду на благотворительную акцию.

– Ой! Валентина! – завопила аптекарша. – Девки, все сюда!

И аптекарши с покупателями выстроились за автографами.

– Кооператоров ненавижу! Стреляла бы без промашки. Соседка в пригород ездит за шампунем, в Москве его дороже продаёт. Сыну машину купила, – пожаловалась аптекарша.

– А вам кто мешает?

– Очень мне надо…

«Ох, не проголосуют эти люди за Ельцина, – расстроилась Валя, – ничего им не надо, только деньги считать в чужом кармане».

Оля лежала на постели одетой и накрашенной, читая книжку в вульгарной мягкой обложке. Она была модно подстрижена и показалась Вале очень похожей на свою мать в старших классах.

– Верка из соседней палаты за яблоки постригла, – стала оправдываться Оля. – Сказала, в випе лежишь, а башка колхозная. На парикмахершу училась.

– Как себя чувствуешь?

– Нормалёк, врач сказал, надо ещё полежать. Верка наркоту предлагала, я её послала.

– Оль, ты наркоманкой-то не была, силой заставили, а такие легко выходят, – поддержала её Валя. – У тебя и ломок-то не было.

– Были, теть Валь. Думала, сдохну. Перетерпела.

– Всё позади, – успокоила Валя. – Урны для голосования приносили?

– На пост поставили, сказали, голосуйте. А мне зачем?

– Что у тебя с Эдиком?

Оля покраснела и отвернулась.

– Эдя крутой! Охранник и компьютерщик враз! Эдя – просто космос! Говорит, вылечишься, заберу к себе. У него квартира в элитке.

Валя представила, как Эдик пыжится перед глупой девчонкой. И вспомнила себя и Лошадина.

– Ты с ним хоть не целуешься?

– Теть Валь, я ж не тупая. Врач объяснил. Это ж вон дуры лежат, у них полный шиндец, а они на лестнице ночью парням с нижнего отделения без презика дают!

– Нравится тебе Эдик?

– Добрый. Прям как деда Коля!

Валя вздрогнула.

– Деда Коля меня как баловал! Ни в чем отказу не было. Из школы встречал. – Она опустила глаза, потому что они стали мокрыми. – А как убили его, так досвидос! Искала такого, как деда Коля, а Эдя такой.

– Вот гостинцев принесла, – торопливо сказала Валя.

– Спасибо! Мне тут как в раю. Красиво, чисто, заботятся.

Она обвела руками ободранные стены «випа», видавший виды потолок в трещинах, торчащий из стены провод вместо звонка вызова медсестры и букетик васильков на замызганной тумбочке.

– Пойдём на пост, где урны, проголосуешь, – скомандовала Валя. – Ты совершеннолетняя.

Но урны на посту уже не было, а медсестра кивнула на Олю, мол, кому нужны голоса наркоманок?

После этого Валя торопливо распрощалась. «Надо было ехать через всю Москву, чтоб через десять минут смыться после слов о заботливом “деде Коле”», – думала она, сбегая по лестнице.

Оказывается, ублюдок был нежным дедом! И непонятно, в какой отсек мозга это засунуть. Да ещё треугольник Маргарита-Эдик-Оля, как загадка про козла, капусту и лодочника.

На улице кто-то окликнул, Валя обернулась и увидела Эдика. В обтягивающей футболке и новых брюках, подчёркивающих появившуюся откуда ни возьмись фигуру. К тому же с усами, сделавшими его похожим на французского артиста.

Не знай Эдика прежде, Валя приняла бы его за молодого сердцееда, а не за беспомощного тюфяка, каким хотела бы видеть собственная мать. Он залихватски достал пачку сигарет и закурил. Валя так растерялась от этого, что голосом своей матери спросила:

– Ты что, куришь?

– Курю! – гордо сказал Эдик. – Вы от Оли?

– Да.

– А я ей мороженое несу. Сказали, фруктовое можно.

Валя подумала бабушкиными словами, «вот и выправился», перестал быть комнатной собачонкой при матери. Видимо, в его жизни тоже разбито какое-то стекло.

– Можно, но чтоб хорошенько растаяло. Прости, очень спешу.

И бросилась от него прочь. Долго брела пешком в сторону центра, чтоб побыть в одиночестве, успокоиться и разложить свою жизнь по полочкам.

«Денег на жизнь достаточно, – уговаривала она себя. – К сентябрю сниму новый кабинет, вывезу от Маргариты массажный стол, оборудую свою комнату для Вики с малышом».

Бабушка жила работой по дому, по саду-огороду. Мать видела на фабрике выходящие из станков километры ткани, радовалась им как ребёнок. И Валя хочет видеть вылеченных пациентов, а не раздавать автографы.

Можно будет подумать о высшем образовании, а то ведь дура дурой. В медицинском надо резать трупы. Она не сможет. Хирургами становятся другие люди. Ей, как матери и бабушке, суждено складывать из кусков, а не разрезать на части.

Вот бы поучиться на вечернем какого-нибудь гуманитарного факультета. Газеты сначала будут издеваться, а однокурсники смотреть как на обезьяну в зоопарке. Потом привыкнут и забудут.

Забыли ведь про Лошадина, а как гремел в своё время. И про Куклину, сыгравшую в фильме Валину роль, забыли. И про Лебедева вспомнили только в связи с выборами, а раньше с ним по улице было пройти невозможно. Вот и она вернётся в тихую рабочую жизнь.

Возле станции метро окликнула старуха в выгоревшем цветастом платье и мужском пиджаке поверх него:

– Купи, дочка, мёду полакомиться. Хочешь, проверим?

Открыла литровую банку, достала из сумки ложку, завёрнутую в чистую тряпочку, зачерпнула мёда и стала лить в банку тонкой струйкой, пока та не превратилась в паутинку Мефодия Перепелятника, золотящуюся на солнце.

– Беру всю банку, – сказала Валя – бабушка так же проверяла мёд.

– Кум с пасеки шлёт, – пояснила старуха. – Мёду вёдрами, а хлеб купить не на что. Узнала я тебя. С депутатом живёшь.

– Врут газеты, – смутилась Валя.

– Коли врут, плюнь да разотри. Молодых ругают, что со всеми живут, а кто войну даже по тылу прошёл, все не святые, хотя про войну господь спишет. Не пожалеешь, что всю банку взяла.

– Куда столько? – удивился Денис, увидев мёд. – Молодым раньше вручали на «медовый месяц» бочонок мёда, заставляли весь съесть.

– В Берёзовой роще давали не бочонок, а свадебный каравай, – вспомнила Валя. – Тесто месила счастливая замужняя баба, чтоб передать через него счастье, пока месила, молилась и пела!

– Классическое всовывание православия в языческий обряд, – не удержался от комментария Денис.

– В печь каравай сажал справный женатый мужик и молитву читал, чтоб жених стал толковым, а не гуляка да пьяница. А резал каравай самый послушный ребёнок.

– Ты резала?

– Я ж для них городская, городским не доверяли. А горшочек мёда ставили, когда искали, где строиться. Набегут к утру муравьи, значит, место хорошее.

– Вот и поставь на Пречистенке.

– Пречистенка отменяется – я ухожу с телевидения! – выпалила Валя, хотя планировала обставить новость иначе. – Открою кабинет, пойду учиться, чтоб ты меня не стеснялся…

– Олимпийские чемпионы, уходя из спорта, болеют или спиваются, – заметил он.

– Чемпион всю жизнь впахивал, а я дуриком выбилась. Плохо мне на телевидении. Мне, если совсем честно, и в городе плохо. На Вернадского хоть парк под окном, стенка тёплая, как печка в Берёзовой роще.

– Сама Пречистенку выбрала. – Денис не понимал, как реагировать на её признания.

– Там первый этаж, стены старые. Хотели с Викой берёз насажать, но последнее время чувствую, как Москва меня выталкивает. Перед медучилищем городок выталкивал, казалось, всем рассказали про меня плохое, все тыкают пальцем. А теперь меня узнают даже фонарные столбы и вся Москва тычет пальцем. – Валя аккуратно подбирала слова, но всё равно скатывалась в истерику. – Вот вроде и счастье свалилось, а мне всё опять не так…

– Просто перенапряглась на выборах, – успокоил Денис. – Как там, кстати, с коробкой от ксерокса?

– Нормально. – Рассказывать ещё и про это не хотелось. – Умираю от голода, с утра только чаю попила с материной плюшкой.

Но зазвонил сотовый, и Ада бравурно закричала в него:

– Лебёдка, у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться! Оденься посексуальней и чеши в Центризбирком! Я договорилась о пропуске!

– Ещё как смогу отказаться! – отрезала Валя.

– Лебёдка, здесь переизбыток бесплатного эндорфина и концентрированные элиты! Это будет звёздный час твоей жизни, правнукам расскажешь! Твой только что мимо меня проскочил. Если тебе положить на демократию, приди хоть его поддержать!

– Я уже поддержала и его, и демократию. Извини, ужинаю, – почти зарычала на неё Валя и отключила телефон.

– Куда это тебя сватали?

– Ада хотела напоследок поторговать моим лицом в Изберкоме.

– По правде сказать, я и сам бы жил в деревне, если б там было кого учить, – признался Денис.

– В деревне? Да ты и печку-то не растопишь!

– Научился в экспедициях. И отдыхаем с Вадиком в деревнях, потому что на курортах такие же толпы, как здесь. Выходишь, и в голове смазывается в плюс-минус тысяча человек…

– А со мной эта плюс-минус тысяча ещё и хочет общаться, – ухватилась за его фразу Валя. – Чужие люди обижаются, что они в меня уже не лезут. Так устала от них, что все вдруг стали чужими и сама себе стала чужая. А в деревне вокруг только свои.

– Заварить чай, с мятой и чабрецом? – предложил Денис.

Валя обзавелась на его кухне льняными мешочками для трав, сшитыми матерью, и наклеила на каждый лейкопластырь с названием.

У бабушки травы висели именно в таких мешочках и лежали по берестяным туескам, она приговаривала: «Береста сама заразу гонит». И хранила в берестяных туесах не только соль и сахар, но масло, сметану, молоко и творог.

– Мать, когда показала ордер, что из барака переезжаем в квартиру, бабушка сказала: «Ты, Галька, с нужником в доме да без бани станешь как цепная собака у Фимки. Она в конуре своей серит да закапывает. А Дашка моя, хоть дворняга, даже в мороз во дворе не нагадит, пойдёт за околицу», – рассмеявшись, рассказала Валя.

Она тогда пробовала объяснить бабушке, как устроены водопровод, канализация и газовая плита, но та представляла это исключительно в виде поставленных друг на друга колодцев, нужников и печек.

Ведь единственное посещение города было связано с арестом деда и с тем, как её, беременную, допрашивали и избивали.

– Бабушка твоя понимала, что изба – оболочка семьи и модель отношений внутри неё. А зонирование создаёт магию обживаемости: в этом углу готовят, в этом растят малышню, в этом ткут, в этом молятся… Под красным углом собираются за столом.

У бабушки Поли так и было. В горнице обитали большой стол со стульями, печка, буфет, полки, сундук, кровать с горой подушек и радио. На кровати спали редко. Зимой было теплей на печке, а летом слаще на сеновале.

– В идеальном поселении живёт так называемое число Данбара: сто пятьдесят – двести человек, – заметил Денис. – Отсюда в деревнях иная ценность каждого, горизонт там снижается до роста отдельного человека. Это открытие антрополога Робина Данбара, изучавшего традиционные поселения.

– Думала, буду тебе объяснять, а ты сам объяснил. По-научному.

– Я, кстати, проголосовал в первых рядах. Вадик у родителей, шампанское в холодильнике. Откроем?

– Только после победы Ельцина! – помотала головой Валя.

– А если проиграет? Выльем? – засмеялся Денис.

– Выльем! – Ей было не до шуток.

Вечер и ночь они нервничали, перещёлкивали пультом с канала на канал, перезванивались с близкими, смотрели подсчёт голосов и нон-стоп комментариев.

Валя подумала, что, наверное, такое же тягостное ожидание у роженицы, когда хочется перепрыгнуть через время схваток-потуг, оказавшись уже там, где протягивают скользкого вопящего малыша.

Показали Избирком, увидела там Горяева, Рудольф, Голубеву, Олега Вите с женой. И ещё кучу людей, включая нарядную Джуну.

По НТВ выборы комментировал диктор Осокин, раздражавший Валю сходством с Михаилом. Он обезличенно читал по бумажке вести из регионов.

Показали, как Коржаков и Барсуков голосовали, сторонясь прессы, как Брынцалов принёс жену на избирательный участок на руках.

Евгений Киселёв оглашал предварительные цифры с востока страны, где участки открылись раньше. И Валя сплёвывала через плечо и стучала по дереву.

Показали избирательные участки в Чечне: девочку с розовыми бантами, стариков в тюбетейках и шляпах, сдвинутых на затылок, женщин с залитой лаком укладкой, охрану урн с автоматами наголо и проезжающие мимо БТРы. Ехать туда побоялись как международные, так и партийные наблюдатели.

Потом Павел Лобков брал в Центризбиркоме интервью у Георгия Сатарова, и тот прогнозировал такой же разрыв между голосами за Ельцина и Зюганова, как на востоке страны, тем более что коммунисты проигрывали уже и в «красном поясе».

Показали старичков, голосующих на Брайтоне в еврейском центре, снятом посольством России за 300 долларов. Показали молодёжь, беснующуюся от радости вокруг рок-групп в подземном переходе у кинотеатра «Художественный».

В три часа ночи рассказали, что на избирательном участке тамбовского посёлка Новая Ляда взорвался телевизор. Участок был в Доме культуры, избиратели хотели глянуть хоть кусочки сериала «Секрет тропиканки». Старый ламповый телик не выдержал эмоциональной нагрузки и взорвался.

Показали, как Егор Яковлев собрал в «Общей газете» единомышленников. За фуршетным столом Валя увидела чету Горбачёвых, Эллу Памфилову, Андрея Макаревича, Булата Окуджаву, Григория Явлинского. И Горбачёв спрогнозировал победу Ельцина.

А когда в передаче «Итоги» объявили, что по опросам за Ельцина проголосовало 55 %, за Зюганова 49 %, а против всех 5 %, открыли шампанское и стали обниматься. Тут появился Вадик и набрал в гостиной телефонный номер:

– Бабушка, я доехал. Папенька с Валентиной пьют шампанское. И выглядят более гармоничной парой, чем ты с дедом… Спокойной ночи!

Последняя фраза выглядела особенно смешно – за окнами уже изо всех сил палило солнце.

– Дайте ребёнку глоток шампанского, – потребовал Вадик.

– Не рано? – удивился Денис.

– Мне у подъезда водки предлагали! Соседи вовсю гуляют. Сделайте телик тише, услышите.

Валя плеснула ему шампанского, выскочила на балкон. Внизу гудела радостная толпа.

– Ельцин! Ельцин! – закричала пьяная от победы Валя.

И снизу откликнулись:

– Урааааааааа!!!

Грохнула петарда, и одобрительно загудели едущие мимо водители. Низкий мужской голос заорал:

– Ща я кому-то постреляю! Ща я боевыми по вам постреляю!

– Иван Сергеич, идите с нами водку пить! За победу демократических сил! – закричали из толпы.

– Да чтоб вы все сдохли со своим Ельциным! Я и без вас выпил! – ответил низкий мужской голос.

Снизу захохотали, грохнула новая петарда, снова загудели ранние водители, заорали напуганные птицы, всё это празднично слилось и заклубилось в просыпающемся квартале. А где-то на полную громкость врубили Макаревича, и снизу завопили вместе с ним:

– Вот новый поворот, и мотор ревёт,

Что он нам несёт – пропасть и взлёт, омут или брод…

– Вернулся, потому что они поцапались? – предположил Денис.

– Ес! Сидели у телека, а как Ельцин пополз вверх, дед начал истерически курить. Бабушка орать, что ему нельзя, – посмеиваясь, изложил Вадик. – Он звонить своим генералам, жаловаться, мы страну построили, эти её разрушили… Бабушка сразу на котурны, страну построили такие, как мой отец, такие, как твой, его расстреляли! Ты страну не строил, только штаны по заграницам протирал!

– Энкавэдэшным отродьем назвала? – весело уточнил Денис.

– А как же! Потом у него подскочило давление, у неё началась тахикардия. Заглотили свои таблетки: бабушка – в спальню, дед – в кабинет. Остался диван в гостиной, а ты же знаешь, как на нём неудобно спать.

– Часто они так? – спросила Валя.

– Всю жизнь. Папа – лёд, я в него зануда. Мама – пламень. Вечером скандал, утром на кухне курлычут, как две гули. Она ему кашу варит, он ей – кофе готовит. Зарифмованы любовью. Давай ложиться, а то скоро уже вставать.

Когда легли, Валя спросила:

– А мы с тобой зарифмованы?

– Разве не чувствуешь, когда я тебя обнимаю?

Утром Денис вёз Валю домой:

– Ко вчерашнему разговору добавлю, что люблю деревню за её определенность, там везде своё «начальство»: в избе – домовой, в озере – водяной, в лесу – леший. А в городе всё время разгадываешь шарады.

В сказанном им вчера слове «обживание» было всё, чего Вале сейчас не хватало. И оно было про деревню. Когда теряла какую-то мелочь, бабушка Поля завязывала ножку стола носовым платком и просила:

– Чёрт, чёрт, поиграй, да назад отдай!

И Валя тут же вспоминала, куда положила или где обронила. Ещё бабушка учила:

– Коли уши горят – про тебя говорят. Коли правое, то правду, коли левое, врут. В правом ухе звенит, добра желают, в левом – худа хотят. Глаза прикрой, увидишь, кто поминает. Из темноты лицо и выплывет.

Но всё это было справедливо в масштабе деревни Берёзовая роща, а для передачи «Берёзовая роща» было справедливо, что о Вале говорила та самая плюс-минус смазанная тысяча человек в секунду. И по бабушкиным приметам уши бы давно обуглились.

Валя поцеловала Дениса, поднялась, отперла квартиру своим ключом, и Шарик ринулся её облизывать. Вика уже умчалась, матери тоже не было. Набрала сотовый Горяева:

– Поздравляю с установкой центра парусности!

– Какого ещё центра? – спросил он измученным голосом.

– Ты говорил, если Ельцин не победит, Россия будет как яхта носом загребать или крутиться.

– Не помню. Я сейчас и как меня зовут не помню.

– Тебя опять зовут Эверест!!!

Хотелось танцевать, Валя схватила и закружила в танце подвернувшегося под руку Шарика. Но зазвонил городской телефон, и она на радостях сняла трубку.

– Привет, Валентина! – сказал Михаил своим неизлечимо скучным голосом.

– Привет.

– Знаю, что ты во всём идёшь до конца…

– А что?

– Я про квартиру на Ленинском. Лица кавказской национальности обещают прирезать меня и Вику. Лена так и сформулировала.

– И ты сразу струсил?

– Эти прямоходящие защищаются на своём языке.

– Я сама ей вправлю мозги.

– Лене? Она не человек, а броневик!

– Вот и поглядим, кто из нас броневиковей! – заорала Валя, нажала на рычаг и набрала домашний телефон Викиной матери.

– Алло, – расслабленно ответили на том конце провода.

– Здравствуйте, Елена. Это Валентина Лебедева по поводу квартиры. – Валя придала голосу базарности.

– Слушаю.

– Звоню из отделения милиции, мы подали заявление о ваших угрозах расправы.

– Какой ещё расправы? – ухмыльнулась она. – Миша боится вытянутого пальца.

– Подробности выяснит следствие. Параллельно предупреждаю, делаю передачу об отчимах, домогавшихся падчериц, и о матерях, которых это не волновало. Угадаете с двух нот, кто главная героиня? – мстительно спросила Валя.

Викина мать помолчала, потом зло ответила:

– У вас, конечно, связи… Но и мы не голые.

– Сможете и без связей подать в суд после выхода передачи, ведь она пойдет в эфир с настоящими именами и фамилиями. – Щёки у Вали пылали. – Удачного просмотра!

Надо было поспать после такой бурной ночи, да разве заснёшь после этого? К тому же появилась мать с сумками продуктов, заглянула к Вале.

– Ма, мы победили! – воскликнула Валя.

– Не всё, доча, золото, что блестит. Да и бог с им! Миша вчера тебе обзвонился. Скучает, видать. И чтоб тебе с ним не сойтись?

– Ты не заметила, что я живу с Денисом? – поразилась её бестактности Валя.

– Денис твой – пересмешник. Все у него дураки. А с Мишей, считай, и дочка общая, и внуки свои…

– Я люблю Дениса! – чуть не заорала Валя.

– В любовь, доча, не верю. Как говорят, был у меня муж Иван – не приведи Бог и вам! Только у тебя в Москве человеком стала. Осуждали бабы с фабрики, а сами завидовали… – призналась мать.

Валя вышла на балкон, уставилась на любимый парк через шоссе, а он уставился на неё. Парк хорошел с каждым годом, а картинка справа от него стремительно менялась. На чудный стеклянный вход в метро напялили обувной магазин дурного цвета.

Облепили автобусную остановку толпой торговок, потом заменили их неуклюжими прилавками и пластмассовыми палатками, а нынче павильончиками с едой и мелочовкой.

Они с матерью и Викой так вписались в пятиэтажный закуток у парка, что каждая продавщица и дворничиха махала рукой за версту. И не надо ей никакой Пречистенки, тем более на деньги Викиной квартиры.

Малыш будет подрастать в парке, Валя переедет к Денису, снимет кабинет между обеими квартирами и заработает на третью.

И заживёт, не вздрагивая от вспышек фотоаппаратов, не стыдясь своей физиономии на баннерах с рекламой воды и не улыбаясь каждому прохожему, требующему внимания.

К обеду появилась торжествующая Вика:

– Мы урыли их без единого выстрела, а мне, как беременной свиноматке, полагаются зрелища! Мусорскому позвонил хач – завтра сделка.

– Какая сделка? При чём тут Тёма? Это же риелторша будет делать.

– Концепция изменилась! Они кладут на мой счёт полстоимости хаты, я подписываю отказ от претензий, а папку старенького приючу.

– Кто будет оценивать? Куда они положат деньги? – разволновалась Валя.

– К оценке Тёма конкретных пиплов подключил, откачу им зелёных. Завтра к нотариусу со мной идут Максик, Тёма. И для страшности Центнер в форме охранника! – важно уведомила Вика.

– А если этот… отчим… привезёт автобус вооружённых земляков? – напряглась Валя.

– Тёма пробил, что он ходит под синими, поджал свой облезлый хвост и что-то мял про твою передачу.

– Пугнула малость.

– На малость они б не зашевелили бульонками. Короче, Склифосовский, проплачиваем Пречистенку этими бабками, – хлопнула её по плечу Вика.

– Это твои деньги, – заартачилась Валя.

– В падлу вам деньги отстойной наркоманки! Это лишит вас ореола святости! – прищурила глаза Вика. – Мы же, блин, Гулливер в стране лилипутов!

– Что ты несёшь?

– Неблагодарная тварь выросла без нашего спросу и хочет оплатить хату?! А мы ещё не назначили её человеком!

– Вик, я боюсь за тебя. Они же на всё способны, – начала было Валя. – И так трудно поверить, что ты совсем взрослая.

– Сделка у Тёмы в ментовке, прикормленный нотариус туда с печатью приедет!

– А зачем тебе встречаться с отчимом? – зашла Валя с другой стороны.

– Я ж его буду там рассматривать практически в прицел! Это мне как витамины! – скорчила Вика рожицу.

Вечером Валя уехала к Денису, но не находила себе места. Вызвонила Тёму, убедилась, что всё будет именно в отделении, где они познакомились, когда Валя пришла забрать Вику из обезьянника.

Но всё равно было так страшно, что попросила Дениса тайно подежурить с ней у здания милиции.

– Вика знает мою машину, – возразил он.

– Наймём любого с тонированными стёклами.

– У Тёмы там целое отделение.

– Тогда иду одна. Хватит того, что я Викину беременность ушами прохлопала!

– Хорошо, – смирился Денис. – Ради твоего спокойствия отпрошусь, хотя у нас на работе полный завал.

И Пречистенка снова замаячила на горизонте. Теперь уже принудительно. Валя вспомнила, как покупала свою квартирку. Как с Соней и Юлией Измайловной распихали всю сумму в долларах по карманам, а за ними заехали нанятые Соней бандиты с лицензией на оружие – Гарик и Афиг.

Вспомнила оформлявшего сделку толстячка в красном пиджаке, с жирными от бриолина волосами и сигарой во рту. Его оклеенную парчой комнату с решётками на окнах и трёх бычар-телохранителей. А ещё вспомнила, как шуршали многократно пересчитываемые доллары за квартиру.

Утром Валя с Денисом подкрались к отделению милиции на битых вишнёвых «жигулях» с тёмными стеклами. Белобрысый пацан за рулём не мог понять, чего они хотят:

– Забрать кого из ментуры?

– Нет, только посмотреть, – успокоила Валя.

– Ведёте кого?

– Куда??? – не поняла она.

– Ну, наружка… охрана наружная!

– Мы??? – изумился Денис.

– Моё дело маленькое. Платят – везу. Но чтоб без стрельбы… За стрельбу другие бабки берут.

– Выслеживаем человека, – объявила Валя. – Здесь у него встреча.

Тут у неё зазвонил сотовый, на экране возникло «Виктор». Валя проигнорировала телефон.

– Крутые! С трубками! – напрягся водила. – Если чего отжать решили, чтоб без стрельбы. Мы ж его не у аптеки ищем.

Возле них затормозила иномарка, оттуда вышли четыре озирающихся кавказца и двинулись в отделение.

– Своими б руками этого отчима задушила, – шепнула Валя.

– Не будут они ничего в ментовке затевать, – ответил Денис.

– Мне базар с чернож…и не нужен! Гоните бабки и валите! – занервничал пацан. – Говорю ж, под разборку подведёте!

– Молодой человек, у нас мирный атом, – пошутил Денис.

– Вали отсюда, баклан, со своей козой! – психанул белобрысый.

Но в этот момент подъехал милицейский «уазик», оттуда высыпались Тёма, Максим и Эдик в болтающейся на нём форме охранника. Бросились к дверце рядом с водителем и, отталкивая друг друга, стали подавать Вике руку.

Вика вышла и прогарцевала, как солистка ансамбля «Берёзка». Но у Вали не было возможности прыснуть, потому что, увидев Тёму в форме, белобрысый выскочил из машины и рванул дверцу, за которой сидела Валя.

– Сидеть, чмо педальное! Номер машины помню, вечером к тебе солнцевских пришлю! – зашипела на него Валя Викиным текстом и тоном.

Сама удивилась такой удачной импровизации, Денис вытаращил на неё глаза. А белобрысый обречённо вернулся в машину:

– Во, б…, влип! Говорил же батя, не сажай интеллигентов!

– Чувствую себя на россыпях фольклорных жемчужин, – шепнул Денис.

Группа из милицейского «газика» зашла в здание. Тёма двигался как коронованная особа. Эдик, суетясь, распахнул перед ним дверь. Тёма галантно пропустил Вику. Процессию завершил изменившийся Максим. Он отпустил бороду и нацепил дымчатые очки, от чего стал страшно похож на Михаила.

Валя и Денис молчали, белобрысый курил одну за одной. Приёмник в машине насиловал уши группой Любе: «…Комбат-батяня, батяня-комбат, ты сердце не прятал за спины ребят. Летят самолёты, и танки горят, так бьёт, йо, комбат, йо, комбат…»

Валя недоумевала, ведь «йо!» говорили финны, одобряя что-то. Зачем это «йо!» вставили в русский текст?..

Но тут затормозил другой милицейский «уазик». Оттуда выпрыгнули пять милиционеров с автоматами наперевес, бросились к их машине, технично открыли дверь водителя, за ней вторую и выволокли белобрысого и Дениса под крик:

– Стоять, сука, руки за голову! За голову, сказал! Оружие сдать! Пристрелю на х…! Дёрнешься, отрежут тебе половинку жопы, в другую половинку отпи…сю!

Сидя в машине под наставленным на неё автоматом, Валя сдёрнула очки и панаму:

– Пушку опусти, придурок, мы от Тёмы Ежевикина!

– «Комбат-батяня, батяня-комбат, За нами Россия, Москва и Арбат! Огонь, батарея!.. Огонь, батальон!.. Комбат, йо, командует он…» – орал из приёмника солист группы «Любе».

– Валентина Лебедева! Мать честнáя! – ахнул молоденький милиционер и гаркнул своим: – Отбой, на х…! Не тех вяжем!

Потом в отделении, в большой комнате с письменными столами, заваленными горами бумаг, смеялись все, кроме Дениса и водителя. Потому что ни у кого, кроме них, не было вывернутых рук и фингалов под глазами.

– Сказал, сами справимся! Чё сунулись? – возбуждённо кричал Тёма Вале.

– Бэтмениха! – хохотала Вика. – На шаг меня отпустить боится!

– Говорил, под стрельбу подведёте, – канючил белобрысый.

– Ты где стрельбу видел, салага? – оправдывался старший из «уазика». – Нам ориентировку дали – хачи со стволами в тачке вход стерегут.

– Думал, они своих пригнали! – показывал Тёма на Викиного отчима. – Хотел ему яйца мотать на телефонный шнур.

Максим Серов, стараясь держаться подальше от Вали, осмотрел синяки Дениса и белобрысого, сказал, что не видит особых проблем.

– Не ссы, пацан! Внукам расскажешь, как с Валентиной Лебедевой в засаде сидел! – хлопал по плечу белобрысого Тёма, разливая другой рукой водку по одноразовым стаканчикам. – Ну, за сделку!

– А вы правда Лебедева? – переспрашивал белобрысый, нервно смеясь. – Для моей девушки автограф дадите?

Вика важно восседала за центральным столом под огромной потрёпанной картой района, исписанной по краю телефонами, и, дождавшись паузы, объявила:

– Уютненько тут. Раньше-то дальше обезьянника не пускали.

И никто, кроме Вали и Тёмы, не понял, о чём она. Вика так изменилась, что её не узнали даже милиционеры, прежде регулярно доставлявшие в обезьянник.

Оформив доверенность, Вика, Тёма, Максим и Эдик поехали на полицейском «уазике» класть деньги в банк, а Валя позвонила матери, чтоб готовила стол.

– Бесценный этнографический опыт. Главное, как объяснить синяк в университете?! – укорил Валю Денис. – Там и так каждый мой приход – новая серия бразильского сериала. Спасибо, что лось, когда из машины тащил, очки не разбил!

И поехал с синяком в университет, а Валя пошла домой.

Мать носилась по квартире, словно готовилась к свадьбе или к крестинам, хотя ждали только Тёму, Максима и Эдика.

– Селёдочке в пасть зелёного луку натолкай, чтоб красиво! Блины простынут. Раньше блины с икрой тока цари ели! А теперь невесть кто! – покрикивала мать. – Фрукты мыла? Что они бледные такие? Манкие яблочки сверху ложи!

Было видно, как она боится «смотрин Максима», ведь сама уже приняла его в семью.

– Ну, хозяюшка, – поднял рюмку Тёма, когда собрались и расселись, глядя на мать. – С новым вас жильём!

– Мне, милок, и в старом не тесно.

– А как вас менты тряхнули! – хихикнула Вика, поглядывая на Валю. – Дедморозычу глаз пометили. Завтра газеты напишут, что ты его хреначишь скалкой!

– Вот чё приперлись? Тёма сказал – Тёма сделал! Какой стол, мамуля, глаза разбегаются! Не стол, а сказка венского леса! – бубнил Тёма.

Эдик уплетал за обе щеки, а Максим медленно цедил водку и ни разу не встретился с Валей глазами. Валя тоже глотнула для храбрости водки и домашним голосом спросила:

– Максим, чего не ешь?

– Не голоден, – ответил осторожно он. – Разве что блинов.

– «Не голоден»? – кинулась на него мать с салатницей. – Салат «Мимоза» твой любимый!

– Как дела в поликлинике? – спросила Валя.

– Так же. Пашем в две смены, – пожаловался Максим, не поднимая глаз. – Народ накупил тонометров, измерителей пульса и сахара в крови. Теперь всё знают лучше врачей.

– А что главный? Не все помещения ещё сдал? – Валя изображала беседу бывших коллег так искусно, что ни Тёма, ни Эдик не поняли, какая великая трубка мира раскуривается с каждым её словом.

– В подвале у него вечерами секты собираются. Ночью вообще непонятно, что происходит. А в аптеке поликлинической чего только не продаётся! Поискать, так и «калаш» найдётся!

– А мои девчонки?

– Любка уволилась. Серафиму Ивановну помнишь? Старшую сестру? Умерла от инфаркта! А Вера Тихонова из регистратуры, курносая такая, вышла за негра.

– Вера? Надо же! Курносых негров нарожает!

Мать с Викой глядели на них во все глаза, не могли нарадоваться, пока Эдик, прокашлявшись, не прервал эту вполне искреннюю беседу.

– Олю выписывают. Ты, Макс, с матушкой моей поговори, – сказал он каким-то очень взрослым голосом. – Как врач скажи ей! Не заразная Оля, чтоб с людьми жить! Матушка не врубается.

– Выпьем за то, что хата у нас в кармане, – объявила Вика. – Глубоко беременные сердцем с вами!

И все, кроме неё, потянулись к бутылкам, рюмкам, забулькали напитками. И, не проговаривая вслух, чокнулись за легитимность двух любовных союзов, слабый пол в которых лежал бы уже на кладбищах, кабы не счастливое стечение обстоятельств.

– Подстригусь «под ёжик», – пококетничала Вика, чтоб отговаривали.

– Брюхатой стричься нельзя, – стала загибать пальцы мать. – Руки вверх поднимать нельзя, ногу на ногу ложить нельзя, на пороге сидеть нельзя. Есть втихаря нельзя, а то вороватый будет!

Все засмеялись, а Вика добавила:

– Мамка письмо с хачём передала. Мол, трали-вали, кошки драли, просит за всё прощения… Душевный стриптиз, блин!

Наконец выдалась минутка, Валя вышла в кухню, перезвонила Горяеву, а он возбуждённо закричал:

– У нас 53,82 %, у Зюгашки 40,31 %! Не зря Гарант плясал с Женей Осиным! Зюгашка дал интервью, что победу обеспечила сдача голосов Лебедя. Надо этого Олега Вите наградить!

– Здорово!

– Это не «здорово», ласточка моя! Это – грандиозно! Мы спасли Россию!

Июль после выборов президента стал адом. Одиннадцатого числа взорвали 12-й троллейбус на Пушкинской площади, ранило 8 человек. На следующий день взорвали 48-й троллейбус на проспекте Мира, ранило 26 человек.

19-го пытались взорвать железнодорожный вокзал Воронежа, к счастью, рванули лишь детонаторы, основной заряд мощностью 20 кг в тротиловом эквиваленте не сработал.

25-го в Волгограде взорвали хвостовой вагон пассажирского поезда, и тоже никто не пострадал… Ответственность за теракты брали чеченские боевики.

Началась паника, москвичи стали самоорганизовываться и по очереди дежурить у подъездов. Валя, скрыв от Дениса, тоже дежурила ночью с Шариком и соседями.

Соседи, супруги-челноки, волновались по поводу взрывов меньше, чем по поводу принятого 1 августа указа о налогообложении челночного бизнеса. Категорически не хотели платить налоги и просили у Вали совета, куда теперь податься.

Расспрашивали о Валиной зарплате на передаче, но после того, как озвучили свои доходы, ей было стыдно называть цифру, пришлось сослаться на «коммерческую тайну».

А в остальном Валя словно зависла между прошлым и будущим и плыла по течению. Тем более Катя тянула со сценарием последней передачи, ведь летом либо шли повторы, либо передачи с беспомощной Валиной дублёршей.

Сумма, положенная на Викин счёт, подмигивала новой квартирой с пальмой в гостиной и берёзами под окном. Но на Пречистенку теперь категорически не хотелось, а слово «обживание» билось в голове, как пойманная рыба в садке.

И Валя заставила себя позвонить риелторше Елене Петровне, которая затарахтела:

– Всёнормальнотолькосделкапокаоткладываетсявоттот стариккоторыйболелумерноэтопоправимопотомучтонадо датьходтрёмбумажкамчтолежатудвухразныхнотариусовно всяцепочкаготоваждатьпотомучтовселожатсявсвоивариантыкаквлитые.

Но Валя чувствовала, что как только расхотела квартиру, та ответила ей взаимностью. И никаким нотариусам цепочку уже не склеить, несмотря на то что дома всё, кроме посуды, летней одежды и кухонной утвари, давно упаковано в картонные коробки.

Мать подметила, что даже паркетные полы заскрипели под ногами, что было самой надёжной приметой переезда. И уложила в одну коробку иконы и веник, вместе с которым в новую квартиру переселялся домовой.

Валина жизнь встала на стоп-кадре, но со стороны будущего не звучало ни одной подсказки, как шутил когда-то Лев Андронович, ничего не слышно из-за помех в астральной связи. Посоветоваться с ним не получалось, сотовый был намертво выключен.

Соня тоже не подходила к телефонам, а для Юлии Измайловны тема была неподъёмной. Валя не знала, как объяснить, что Москва сжимает на её горле тяжёлые каменные руки. Ведь Юлия Измайловна была частью Москвы, лицом Москвы, солью Москвы.

Бабушка Поля говаривала, хорошо тому, кто в своём дому, не в смысле бездомности, а в смысле, что твой дом – это ты. Он твоя кожа, твоя одежда, твоя душа. Потому и не поехала жить на заимку к леснику Тимофею.

А Вале домом мечты представлялся сложный конструкт из бабушкиной избы, Сониной квартиры на Садовом кольце, собственной квартиры и квартиры Дениса. Но так бывает только во сне. И потому хотелось забыть обо всём и смотреть этот сон.

Тем более время после выборов, несмотря на взрывы, потекло уютно и неторопливо, словно Валя с Денисом ели тот самый свадебный бочонок мёда. Но в конце июля зазвонил сотовый, и Соня сказала пустым бесцветным голосом:

– Это я.

– Не узнала… Богатой будешь.

– А я и стала… Юкка мой умер.

– Как умер??? – вскрикнула Валя.

– Взял, сука, и умер! Бросил меня, рыбонька, одну в этой жопе мира…

– Как? – В Валином пересохшем горле исчезли слова.

– Полез очередной булыжник ставить, а ему на башку стеллажи с другими булыжниками рухнули. Ночь пролежал. Я из дурки звоню, не отвечает. Думаю, залёг пораньше. А он и утром не отвечает. Сорвалась, в чём была. Вхожу, а он на полу…

Помолчали.

– Думаешь, раз у него рога до неба, значит, не любила? А я его больше чем любила… Я им дышала. А измены – просто досуг.

– Ко мне приедешь? – осторожно спросила Валя.

– Дооформлю всё и приеду. Уж как за ним в реанимации ходила, думала, из рук не выпущу! Сквозь пальцы просочился! Ты как? Хорошее что-нибудь, рыбонька, скажи. Ты у меня одна осталась…

– Вика беременна!

– Ух ты! – обрадовалась Соня сквозь слёзы. – Приеду, камни ей привезу. Коробки тяжёлые. Юкка давно завещание написал, он же финн, они всё планируют. Девочке камни отписал и денег. Ненавижу Финляндию, впрочем, с Юккой я её тоже ненавидела. Всю свою биографию по страничкам вспоминаю, листаю. Лежу на диване, смотрю своё прошлое, как телевизор.

– Сонь… как же это?

– Имей в виду, Викина лялька не только твоя, но и моя! Сама говорила, что в прошлой жизни была моей дочкой, – всхлипнула Соня. – Кто там у нас намечается?

– Мишка!

– Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня?! – сквозь слёзы пропела Соня.

– Ещё я замуж вышла, – добавила Валя.

– Развела депутата? – оживилась Соня.

– Нет! Проще показать, чем рассказать! Приезжай быстрей! У меня полный тупик – аванс за новую квартиру отдала, но не хочу её.

– Не хочешь – тяни! Приеду куплю тебе, какую захочешь. Я ж богатенькая вдовушка, могу дворец купить, только на хрен он мне теперь? – вздохнула Соня. – Жаль, Юкка не успел узнать про беременность. Он девочку любил. Может, ей в Хельсинки рожать?

– В Москве всё под контролем. Быстрей приезжай, без тебя ничего не клеится.

– Меня рвёт на ковёр от такого незамысловатого вранья! Впрочем, хорошо, что хоть кому-то нужна, – перебила Соня. – Приеду, рыбонька, нажрусь твоей жизни, чтоб свою не слышать. Ой, чуть не забыла! Этот м…к Юкка написал в завещании, что я должна открыть на его деньги в России прачечную-х…ю, где лечат наркоманов. Конечно, могу положить на это с прибором, но Юкка там обидится. А я без тебя и Вики в этом деле как баран в апельсинах. Откроем?

– Откроем, – эхом согласилась Валя.

– Мне не звони. В гостинице живу. Сама позвоню, как смогу.

– Почему в гостинице?

– Потому что смерть, рыбонька, как удар в лицо. Как провал в стене. Сидишь дома, и вдруг стена обвалилась. Перед тобой улица, пустая, чужая, мёртвая. И каждый шаг по нашему с Юккой дому этот удар в лицо повторяет. Не могу ни одной его вещи в руки брать, всем адвокат распоряжается. Велела всё распродать, только камни девочке. Чмоки всем! – И она положила трубку.

Резало ухо, что Соня называла Вику «девочкой», как звал её Юкка. Дина, Юкка… Смерть так близко подошла к дому. Стало страшно и зябко, захотелось обвести всех своих меловым кругом.

Валя вступила в возраст, когда люди стали мгновенно исчезать. Просто и технично, словно входят в лифт и нажимают кнопку нижнего этажа.

Лев Андронович называл это «кризисом середины жизни», который заставляет человека повернуться лицом к его душе. И больше не обслуживать чьи-то ожидания, не доказывать миру собственную ценность, а достигать самой себя по своим чертежам.

Юкка… Как бы им было хорошо с Денисом говорить о Достоевском! В этой жизни уже не поговорят.

Валя скрыла от всех Сонин звонок. Даже от Свена.

Не было сил рассказать про это даже Денису, потому что как объяснить, что Юкка значил для Сони и что Соня значила для Вали?

Тайно выплакивала эту потерю, а в ушах поселился грохот обваливающихся камней. Она помнила его по работе щебёночного завода в родном городке и знала по регрессии, в которой они с Соней были колдуньями-карелками. И вот он снова накрыл её своим беспощадным гулом.

Катя наконец назначила встречу в Останкино.

– Ты как? – спросила Валя.

– Как свадебная лошадь, вся в мыле, а на голове венок! Но семью кормлю. Пашу в двух передачах! – похвастала Катя.

– А я в прострации, – пожаловалась Валя.

– Семью прострацией не накормишь. Ты ж придумала название «Берёзовая роща», а как «Титаник» назовёте, так оно и поплывёт. В «Берёзовой роще» листья опали, деревья порубили… Ада свалила в Париж делать зубы. У неё там всё прикормлено на наши с тобой деньги!

– Пусть хоть хвост себе пришьёт, – отмахнулась Валя. – Я ею переболела.

– А я – нет! И ежедневно желаю ей подавиться деньгами! А когда сильно желаю – сбывается. По себе знаешь, сразу поняла – ты широкоэкранная и пожелала видеть тебя ведущей, – напомнила Катя. – Хотят тебя тут на одном федеральном канале. Пока не скажу на каком, чтоб не сглазить.

– На телик не пойду, – помотала головой Валя.

– Остынешь и пойдёшь. – Катя протянула папку: – Вот, заготовки сценария. И ещё Наташка мне плешь проела про какого-то просветлённого удода. Не понимает, совсем жулик или наполовину. Ты ж у нас экстрасенсша. Глянь, может, его к Ване Кононову в «Третий глаз» пристроить?

– Какая Наташка?

– Редакторшей по гостям в «Берёзовой роще» работала, теперь народное видео разбирает. Накупили видеокамер и снимают мусор.

Валя вспомнила слова Макса, что народ накупил тонометров, измерителей пульса, измерителей сахара в крови и лечит себя сам. И подумала, ведь здорово, что люди могут сами измерять давление, а не ждать «скорую», и снимать видео, какое им интересно.

Она пошла за Катей в кабинет этажом выше, где сидела девушка со знакомым лицом.

– Правда, что вы ребёночка ждёте? – Наташа впилась глазами в Валин живот.

– Правда! – засмеялась Валя. – Но как бабушка.

– Да? – разочарованно протянула та. – А говорят, Рудольф под вас большие бабки подтянула. И будет теперь «Берёзовая роща» про деток. А там одни памперсы миллионы башляют!

– Ставь уже свой ролик, балаболка, – оборвала Катя.

– Да мне тока кнопочку нажать. – Редакторша полезла вставлять кассету. – Строго не судите, дебютант.

По интонации было слышно, что дебютант ей либо родственник, либо любовник. Но Вале было всё равно, хотелось побыстрее отделаться.

Камера поехала по ночному лесу, ночному небу, костру. Хрипловатый голос понёс под психоделическую музыку пургу типа:

– Человек ещё так мало знает тайны Вселенной… древнее индийское знание… тайное магическое воздействие… потусторонняя энергия Кришны…

Валя сделала Кате глаза, мол, теряем время. Катя пожала плечами, потерпи, скоро кончится. И тут на экране появился человек, в котором Валя, ахнув, узнала Льва Андроно-вича.

– Какой типаж! Как снято! – обрадовалась редакторша произведённому эффекту. – Журналист начинающий, но перспективный!

Глуповатый молодой человек с длинными волосами расспрашивал на берегу водоёма Льва Андроновича тем же искусственно хриплым голосом, которым озвучивал пролог.

Лев Андронович был наголо брит, в белой рубахе, белых просторных шароварах и босиком. За его спиной сидело человек семь точно так же бритых и одетых молодых людей и девушек.

– Скажите, учитель, – театрально спрашивал парень. – Давно ли вами создано учение кришнаизма?

– Где взяли этого умственно отсталого? – усмехнулась Катя.

– Монтировать будем, – смутилась редакторша.

– Кришнаизм как духовную практику, опирающуюся на древнеиндийскую «Бхагавад Гиту», основал в Америке Бхактиведанта Свами Прабхупада, – ответил Лев Андронович.

– Учитель, но ведь кришнаиты исказили индуизм? – не унимался волосатый.

– Пошли, Валь, – возмутилась Катя. – Прости, но тут конь не валялся.

– У вас, Екатерина, закосмические претензии. Вы – профессор, а мы живые сотрудники телевидения, – надулась редакторша. – У нас вчера война, сегодня пожар, завтра кришнаиты! Валентине, между прочим, нравится!

– Так думают не понимающие сути индуизма, – пояснил Лев Андронович. – Индуизм не тоталитарен, он делится на рукава и развивается во всём своём многообразии. Я духовный руководитель этой группы. Они выбрали меня, поскольку кришнаит сам выбирает гуру. И прежде чем выбрать, должен убедиться, что перед ним человек, не имеющий корыстных целей.

– Давно вы приняли кришнаизм?

– Я был агностиком, был православным, был буддистом… Человек должен разговаривать с тем богом, который его лучше слышит на данном этапе жизни, и уходить от бога, который к нему глух.

– А он воду в вино не превращает? – усмехнулась Катя.

– Посоветуйте, куда пристроить? Мы ж думали, экстрасенс. Вроде лечит, но про это не рассказал, – вздохнула редакторша. – Может, криминальным продать? Кришнаиты, случайно, никого не убивают?

– Не повезло тебе, Наташка, они никого не убивают, – засмеялась Катя.

– Можно поговорить с вашим журналистом? – попросила Валя, сердце колотилось так, словно подскочило в уши.

– Сейчас позвоню. – Редакторша торопливо набирала телефонный номер. – Не может же быть, чтоб совсем никуда! И картинка, и костёр, и лысый в рубахе, и говорит чистенько!

– На хрен он тебе? – удивилась Катя.

– Игорь, сама Валентина Лебедева в восторге от твоего материала! Передаю трубку, – проворковала редакторша.

– Здравствуйте, Игорь! Вы давно это сняли? – спросила Валя.

– На прошлой неделе. – Голос у парня в жизни был вполне обычный, а не натужно хриплый, как во время съёмки.

– Это мой знакомый. Потеряла его координаты.

– Мне про них дружок рассказал. Туда везли на машине с завязанными глазами. Секретность круче, чем у бандитов. Этот чувак живёт там под чужим именем, выкупил дома в вымершей деревне и содержит эту шарашку. Честное слово, никаких координат!

– Жалко. Спасибо. – Валя передала трубку Наташе.

– Чё ты залипла? – спросила Катя, когда вышли.

– Это мой учитель.

– Так ты у нас «Харя Кришна»? – Катя даже остановилась.

– Спасибо, что притащила меня. Не знаю, как тебе объяснить, но считай, это было письмо от небесного диспетчера, – сказала Валя и поцеловала Катю в щёку.

– Ну, даёшь! Когда я тебя в звёзды вывела, спасибо не сказала, а из-за хрена лысого всю щёку обслюнявила. Не сильна я в ваших просветлённых переписках, давай лучше про бабский сценарий.

– Давай. Хочу в сценарии про то, почему у русской бабы… такие проблемы с сексом!

– Тоже мне основной вопрос философии, – скривилась Катя. – Жрать нечего, а ты, как Адка, про секс.

– Кать, это важно. Мой Денис сказал, что историк всё объяснит понятным языком.

– Хочешь попов замочить? Так и говори. Тогда зовём попа, атеиста и сексолога, – кивнула Катя.

– Поп не виноват, что сыграл эту роль. Потому и нужен правильный историк. – Валя не могла пересказать всё, что говорил Денис, но понимала, насколько это важно донести до экрана.

– Пусть твой хахаль и порекомендует историка. Лучше бабу. Я с ней пощебечу и напишу за ночь.

– Ты меня ради этого гнала через всю Москву? Не могла по телефону?

– Хотела, чтоб ты видела, как у меня всё в порядке. Не выношу, когда меня жалеют, – созналась Катя. – Да и письмо от небесного диспетчера принесла тебе в клюве.

Из Останкино Валя летела как на крыльях, хотела поскорей поделиться с Денисом. Доехала на бомбиле до университета, добежала до калитки в заборе, наткнулась на стайку студенток или абитуриенток, осеклась. Это был «не её электорат».

Они курили, обмениваясь непонятными фразами. То ли это был сленг, то ли там было столько терминов. Одеты были в какие-то бриджи-шорты из обрезанных джинсов, адские мини-юбки, топики на тоненьких бретельках и майки с голым животом, каких бы постеснялась даже Вика.

У некоторых на голове был модный хвост с одного боку. У других косыночка. Валя не удивилась, если бы они шли полуголыми на пляж, но они шли в университет.

Не то чтобы приревновала к ним Дениса, Вика говорила, что «у преподов в глазах защиты от симпотных девок», а показалась себе старомодной провинциальной тёткой, но заставила себя спросить:

– Как пройти в «Стекляшку»?

– В первый гум? – спросила одна из девушек.

Остальные смолкли и поражённо уставились на Валю, мол, как можно этого не знать?

«При чём здесь ГУМ? Он же на Красной площади», – пронеслось в Валиной голове.

– Да вон же, – показало сразу несколько девушек.

Валя пошла к большому зданию, напоминающему неуклюжестью Останкино. Стеклянными в нём были только окна, а на куске, выдвигавшемся вперёд, красовался барельеф с людьми.

И эти бесформенные люди в каком-то овощном гарнире напоминали героев художника Геры, оттяпавшего половину Сониной квартиры. Гера за хорошие деньги рисовал таких к Олимпиаде, вставляя каждому в руки мяч, копьё или весло.

Валя обошла здание вокруг, почувствовала, что внутри совсем не её мир и что «Стекляшка» стоит стеклом между ней и Денисом. Она не решилась войти и поехала в квартиру Дениса, так и не набрав его сотовый.

Скрыв, что была возле МГУ, спросила Дениса вечером:

– Какие у тебя были в детстве увлечения?

– Времени для увлечений было мало. Кружки, секции. Но папа подарил фотоаппарат «Смена» и фотоувеличитель. Я закрывался в ванной, вставал на стремянку, вкручивал в плафон красную лампочку и проявлял собственные фотографии, – вспомнил он.

– Зачем на стремянку?

– Потолки четыре метра, пойдешь знакомиться с родителями, увидишь. Сделали в гостиной второй этаж, а в нём библиотеку. Когда был маленький, забирался туда по лесенке и засыпал, а меня по всему дому искали…

Валя уже знала, что его родители долго работали за границей, пока Дениса пасли любящие бабушки и заботливые домработницы. Что один дед у него из расстрелянных, второй – из расстреливавших.

И в историки он пошёл, пытаясь примирить ветви генеалогического дерева. Но на этом дереве было так аристократично, что Валя ощущала себя лезущей суконным рылом в калашный ряд. Особенно когда фигурировали четырёхметровые потолки и фотоувеличитель с красной лам-почкой.

В Валиной семье вообще не было фотоальбома, а фотоистория исчерпывалась портретами материной родни над её диваном, потёртой родительской «свадебной карточкой» и изображением трёхлетней Вали, прижавшейся к бабушке Поле возле дома в Берёзовой роще.

Ещё было фото класса, где Валя с толстой косой и грустными глазами. И как это мог понять Денис, лезущий на стремянку с красной лампочкой проявлять собственные фотографии?

– А что ты фотографировал? – из вежливости поинтересовалась Валя.

– Например, ледоход! Каждый год все дачники приезжали смотреть ледоход на нашей речушке. Кстати, у русских и финно-угров были ритуалы для ледохода. Просили реку, чтоб ледоход не причинил вреда, клали на льдинку хлеб и соль, бросали монеты. Повязывали на запястья нитки, чтоб отправить их по ледоходу и вода унесла с ними болезни. Наливали воду в бутылки, давали пить детям и больным. Ты видела ледоход?

– Видела, – ответила Валя, но продолжать тему не стала.

– Пора знакомиться с родителями, а то уже совсем неприлично.

– Спалишь шкурку царевны-лягушки, посмотришь на меня глазами своих родителей, всё и кончится…

А слово «ледоход» заколотилось и застучало в голове, словно в блендере делали коктейль с кубиками льда. Так с Валей было перед тем, как снова снился проклятый ледоход. Бабушка говорила, как ледоход приснится, так и дела пойдут, но Вале снился её ледоход.

В Берёзовой любоваться ледоходом выходили все, от мала до велика, тащились даже старики, проводящие весь год на печи да на завалинке. Это заряжало энергией до следующей весны.

Ледоход начинался с дня Никиты Водопола. Лёд перед Никитой Водополом синел, вздымался, а потом течение рвало его снизу и громоздило в заторы. Деревенские пацаны тайно от взрослых бегали в ледоход по льдинам, так же, как тайно от родителей бегали их отцы. А прибежавший первым ходил весь год в героях.

Валя была ловкая, спортивная и в шестом классе побежала с пацанами, показать, что городские бегают не хуже деревенских. Лёд трещал и ревел, душа уходила в пятки, тёмная вода кипела подо льдинами.

Валя бежала уже третьей, хотя пацаны были старше, пыталась обогнать второго, но нога внезапно подвернулась, и она ухнула в реку. Получила соседней льдиной по голове и перестала соображать.

Вцепилась в ближайшую пластину льда, стала подтягиваться на неё руками. Пальтишко и сапоги отяжелели от воды, сердце в ушах ухало как сова, тело закостенело, а пальцы с трудом гнулись от холода. Чудом вползла.

Помочь было некому, пацаны бежали вперёд, не оглядываясь, обернёшься – соскользнёшь в воду. Место на реке выбрали пустынное, вокруг никого.

Валя, раскинув руки, полежала на льдине. Пришла в себя, прокашлялась, потихоньку встала. Голова кружилась, ноги дрожали и подкашивались, но, вымеряя каждый шаг, снова побежала, прыгая только в центр крупных льдин.

Когда доплелась до дома, бабушка Поля всё поняла по глазам. Раздела её догола, метнула на печку чугунок с картошкой, залила кипятком из чайника:

– Не боись, никому не скажу! Мать-то убьёт! Вода утянуть могла, да, видать, пожалела!

Голая Валя стояла, прижавшись спиной к тёплой печке, её бил колотун, а бабушка чистила кривым старым ножом луковицу.

– Не буду лук! Не буду лук! – заревела Валя не столько о луке, сколько обо всём сразу.

– Лук, Валюшка, ртом горький, а кожей сладкий, – успокоила бабушка.

Достала старую страшную тёрку, крупно натерла лук в миску, смахивая слёзы от него. Швырнула в эту миску несколько ложек гусиного жира, замешала с луком, как тесто, натёрла этим Валино трясущееся тельце, обернула простынёй до шеи, а сверху ватным одеялом.

Этот рулет с начинкой из девочки положила на печку и поставила перед носом горшок с картошкой, пар которой велела вдыхать. Жутко воняло луком, руки были по сути связаны, по лицу тёк пот от картофельного пара.

Валя не помнила, как спеленатой провалилась в сон, а бабушка Поля утром погнала её в протопленную по-чёрному баню. Часов в двенадцать в дом ворвалась мать в сбившемся платке с безумными глазами:

– Где Валька?!

– Чё разоралась? – артистично удивилась бабушка Поля.

И кивнула на печку, где намытая розовощёкая Валя лежала в обнимку с кошкой Василисой.

– Белкин на мотоцикле мимо фабрики ехал, его малец сказал – Валька в ледоходе утопла! – простонала мать, сделала два шага и рухнула на стул.

– Так у Белкиных-то весь род брехливый, – невозмутимо напомнила бабушка. – Забыла, как брехали, что корову покупают? Сама подумай, нешто наша краля с белкинским архаровцем по ледоходу побежит?

Мать молчала, держась за сердце.

Валя часто видела во сне, что не вползла на льдину, сорвалась и лежит на дне, то в донашиваемом за соседской девчонкой зимнем пальтишке, то в наряде спящей царевны из сказки Пушкина, лежащей в хрустальном гробу…

– Лев Андронович, который звал тебя преподавать нам, шизикам и пенсионеркам, говорил про регрессионную терапию, что нельзя игнорировать страну, которая тебя позвала, – сказала Валя утром.

– Как позвала? – не понял Денис.

– Когда не ты её выбрал, а небесный диспетчер загнал туда пинком. Вот зачем я побывала в Финляндии, Швеции и Дании, если и в Питере-то не была? Думаю, это связано с моей прошлой жизнью в Карелии, с проработкой прошлых тем, но как, не понимаю.

– Про прошлые жизни я не спец, ты просто подумай, что именно оттуда привезла и чему научилась?

– Себя новую привезла, тебя привезла, – не задумываясь, ответила Валя.

Теперь она часто вспоминала слова Олега Вите про обречённых, жалевших, что мало общались с близкими, мучили себя нелюбимой работой, не осуществили мечты, и не пожалевших, что заработали мало денег или не стали известными.

В детстве Валя мечтала впрыгнуть через экран в «Голубой огонёк». И впрыгнула, а теперь безмерно счастлива, что выпрыгнула обратно.

У отца, наверное, была мечта – увидеть любящие глаза жены, но он сделал всё, чтобы их не увидеть. У матери мечты не было, разве что пожить без насилия. И тоже сбылось.

У бабушки в юности была мечта встретить такого, как дед. Встретила. Спасибо, что сама не попала в лагерь. Была мечта вылечить сына от пьянства, уж какие молитвы ни начитывала на четвертинку, не помогло.

Была мечта погулять на свадьбе любимой внучки, да только на обе свадьбы в одном платье Валя её не пригласила. Стыдилась показать, как живёт в Москве.

У Сони была мечта выйти за иностранца. Вышла. И вон как обернулось. У Юлии Измайловны мечты не было, она присягнула образованию и справедливости в стране. У Горяева была мечта, чтоб Ельцин выиграл выборы. Слава богу, сбылось!

И какая у Вали может быть мечта, когда мать здорова, Вика беременна, а Денис рядом? Если бы выдали волшебную палочку, она вернула бы бабушку Полю, Берёзовую рощу и помогла Вике легко родить. Остальное вытянет сама. Мечтать масштабнее Валя не умела, этому её никто не учил.

Катя наконец заторопила с последней передачей, в главные героини которой Денис порекомендовал свою научную руководительницу, профессоршу Лепёшкину. Катя съездила к ней на кафедру и написала сценарий.

Валя очень боялась темы и накануне почти не спала. Вертелась с боку на бок. Утром зеркало показало жуткие мешки под глазами. И всё было не так. Кончился любимый чай, Шарика вырвало, мать загородила плиту так, что не подойдёшь.

Вика сказала, что подъедет на съёмку сама. Машина опоздала и остановилась за километр от подъезда. Дождь оскорбительно хлестал по щекам, водитель был неприятный.

В Останкино Валя зашла с центрального подъезда, не снимая тёмных очков и панамы. Шла сквозь толпу, требующую автографа, как истукан, не реагируя на просьбы, хотя раньше не понимала, как это делают другие телеведущие.

У охраны путь перегородила короткостриженая старуха с палкой. Валя не поняла, кто это, но внутри что-то заныло, сняла тёмные очки, увидела морщинистое лицо, старомодное платье, просторную шерстяную кофту на пуговицах.

А та сунула ей в нос, упакованную в целлофановый пакет открытку с красным попугаем, и Валя пробежала глазами:

«Здравствуйте, уважаемая Вилена Васильевна! Как ваше здоровье? Я живу хорошо. Была на Красной площади. Юрик добрый, но свекровка лютая. Как встану на ноги, уйду отсюда и найду большую любовь…»

– Не распознала меня, Алексеева? – командным голосом спросила старуха, блеснув железными зубами. – Вилена Васильевна я! Комендантша общежития.

Валя вздрогнула, бросилась обнимать и целовать старуху, а та добродушно приговаривала:

– Признала, Алексеева! Сколько воды утекло! Ишь, какая стала! Шик, блеск, красота! А мы с Настькой дежурим тут. Охрана злая, еле вызнали, что нынче передача.

Народ с интересом наблюдал за этой сценой, кто-то даже фотографировал.

– У меня съёмка, вам придётся ждать, – предупредила Валя, она по старой памяти побаивалась комендантшу общежития по кличке Гестапо.

– Слышу плохо! Сюда говори! – приказала старуха и повернулась к Вале действующим ухом. – Настьк, подь сюды!

Подошла тоненькая перепуганная девушка и чуть не присела в книксене, здороваясь с Валей.

– Брата внучка младшая, – пояснила Вилена Васильевна. – В артистки решила идти, к тебе сразу и поехали. Ты ж тут главная, а для бешеной собаки семь вёрст не крюк. Ну, показывай своё хозяйство!

И старуха сделала жест, подразумевающий, что Вале принадлежит всё Останкино.

Охрана неохотно пропустила их вместе, Валя повела Вилену Васильевну и Настю в нижний буфет, принесла поднос с бутербродами.

– Вилена Васильевна, мне надо подготовиться, грим, сценарий, всё такое, – предупредила Валя в указанное ухо. – На съёмку пойдёте?

Старуха вопросительно посмотрела на девушку, и та залепетала ровно с тем провинциальным выговором, с каким Валя приехала в Москву:

– Мы, конечно… если только можно… с радостью!

Старуха старательно жевала своими железными зубами бутерброд с красной икрой и привередливо рассматривала апельсиновый сок в стакане:

– Жёлтый какой! Краской его красят? Ешь, Настька! Когда ещё поедим? В магазинах у вас дорого.

– В театральный собираешься? – спросила Валя.

– В сериалах хочет артисткой сниматься, – ответила за девушку Вилена Васильевна. – Скромная. Сама не скажет.

– В сериалы берут с образованием, – заметила Валя.

– Своему позвони, он же кум королю, сват министру. Пусть устроит. В сериалах одни шалавы, а наша Настька – загляденье.

– Кому своему? – Валя, конечно, поняла, что речь о Горяеве.

– Кто он там теперь? – Старуха взялась жевать второй бутерброд и положила бутерброд перед девушкой: – Ешь, говорю!

– Вилена Васильевна, врут газеты, – мягко начала Валя. – Мы просто знакомы с Горяевым.

– Так и звони, раз знакомы. Ты ж вон сразу в кино попала, как в Москву приехала. Пусть и Настька попадёт. – Вилена Васильевна стала ещё более непробиваемой. – И ночевать нас возьми, деньги кончаются на съём комнаты. Хозяйка, сука в ботах, на вокзале комнату предложила. Сказала центр, а приехали, куда Макар телят не гонял! В Баре-лёво!

– Бирюлёво! – прошелестела девушка. – Баб Виль, неудобно!

– Чего неудобно? Я была в чести – Вальку в Москву подсадила, теперь Валька в чести – долг платежом красен! – рассудила старуха. – Хорошо, что узнала да морду не отворотила, а то б ни с чем домой поехали.

– Настенька, я твоей бабушке по гроб жизни обязана, – подтвердила Валя. – Через полчаса подойдите к охране, чтоб не потеряться, и вас заберёт на съёмку девушка.

И чтоб не забыть о них в такой трудный день, предупредила администраторшу, что не выйдет на площадку, пока не увидит, что в первом ряду сидят старуха с девушкой.

Ада ещё не вернулась из Парижа, и вся группа была на нервах, понимая: с уходом Вали и Кати передача умрёт. Атмосфера была настолько гадостной, что некоторые старались не смотреть Вале в глаза, чтоб это не было истолковано как принятие её стороны.

Зато Катя сияла, словно влюбилась. Даже надела какую-то пристойную кофту на смену вылинявшей джинсовой куртке и походила на кого угодно, только не на неудачницу. Жаль, Ада этого не видела.

– Адка аж трёх жёлтых журналистов в студию прислала, чтоб сразу разогнать клубнику! – предупредила она.

Валя прочитала сценарий, он показался несложным. Позвонила матери, чтоб готовила стол, поскольку вернётся с гостями. Не сказала с какими, чтоб мать расстаралась.

В костюмерной у Антонины Львовны висело длинное чёрное вечернее платье в блёстках. Валя удивилась, зачем Катя такое заказала, ведь нынче прощание. Надела, покрутилась, в зеркале всё засияло.

– Правда последняя передача? – спросила Антонина Львовна.

– Не могу больше видеть Аду, – кивнула Валя. – Боюсь сама такой стать.

– Семь раз отмерь, один раз отрежь, – покачала головой Антонина Львовна. – Платье тесновато, надо молнию расстегнуть. Сидя не видно будет. Иначе наморщит, складками пойдёт в кадре.

Молния на платье была слева, начиналась у рёбер и кончалась на бёдрах. Валя отметила, до какой же степени освободилась от комплексов, что зайдёт в студию с расстёгнутой на боку молнией, прикрыв её рукой, и пошла на грим.

– Убойный прикид! – восхитилась Вика, ворвавшись в гримёрку. – Зритель ослепнет!

– Не нравится мне, что ты в Останкино беременная ходишь. Это же Чернобыль, – строго посмотрела на неё Валя.

– Жили-были Ох и Ах, всё им было пох и нах! – подмигнула Вика.

– Гости приехали – комендантша общежития при медучилище, бывшая тюремная охранница по кличке Гестапо, – предупредила Валя. – С внучкой, которая хочет в артистки! Будут у нас ночевать.

– У Шарика на коврике?

– В нашей с тобой комнате, а мы – к Денису.

Гримёрша с интересом глянула на Валю, не поняв, почему в её особняке, фотку которого она видела в газете, такая теснотища.

– Скажи спасибо, что от Дедморозыча во ВГИК прямая ветка, – недовольно согласилась Вика.

– Администраторша их в первый ряд посадит, а ты опекай. Её зовут Вилена Васильевна.

– Какой же эта Гестапо национальности?

– Вилена – это Владимир Ильич Ленин в сокращении. Вот какой она национальности!

В гримёрку вбежала Катя, всё её прежнее «сияние» испарилось, а глаз подёргивался.

– Лепёшкина в аварию попала! Рука и нога сломаны, скорая в Склиф увезла! Спасибо, хоть позвонили! – закричала она с порога.

Гримёрша застыла с кисточкой в руке, не понимая, продолжить класть тон или нет. И точно так же застыли Валя и Вика.

– С утра всё не складывалось, – обречённо призналась Валя. – Кать, не психуй, допсихуешься до инсульта! Вон уже глаз дёргается.

– Полный трындец! – вышла из ступора Вика. – Но есть план Б!

– Какой ещё Б? – хором вскрикнули Валя с Катей.

– Звони Дедморозычу, сам отработает, ему ж всё равно, где людям парить мозги, – предложила Вика.

– Кто это, Дедморозыч? – вцепилась в неё Катя.

– Чел, который учился у этой Лепёшкиной. Препод МГУ, – отчеканила Вика.

– Он откажется, – категорически замотала головой Валя, но всё-таки набрала сотовый Дениса непослушными пальцами.

– Еду в институт Склифософского! – скороговоркой ответил он.

– К Лепёшкиной не пустят, прооперируют и продержат в реанимации, а ты едешь в Останкино! У нас тоже ситуация скоропомощная, будешь героем вместо Лепёшкиной! – скомандовала Валя.

– В жизни не сидел перед камерой, и вообще я в джинсах, – сопротивлялся Денис. – Ехать переодеваться – ещё час.

– Денис, передачи про политику мог сделать любой, а от меня на телевидении останется только две: про изнасилования и про секс! Приезжай немедленно! Публика уже в зале!

– Я так с вами рожу прямо в Останкино, – присвистнула Вика и плюхнулась на диванчик, поглаживая живот.

– А он сможет? – спросила Катя.

– Дедморозыч сможет принимать у меня роды и параллельно читать лекцию, – ответила Вика. – У него профессиональная деформация – везде читает лекции.

– Кать, займи студию, музыку им поставьте, воды налейте. Объяви, что героем будет мой муж, пусть пока кости нам перемоют, – предложила Валя, и гримёрша продолжила её красить.

– Твой муж? При трёх жёлтых журналистах в зале? – не поверила своим ушам Катя. – Сейчас у меня второй глаз задёргается!

– Есть другой выход?

– Только в окно…

От сообщения, что героем будет муж Валентины, про которого газеты столько написали, студия оживилась, а съёмочная группа окончательно одурела.

Корабельский бросился на Катю чуть не с матом, Лариса Смит спряталась, чтоб не попасть под раздачу. Операторы растерянно пялились на Валю. А администраторши шептались, забросив публику.

Денис примчался, в чём застал звонок. Оглядев его джинсы, кроссовки и рубашку с коротким рукавом, Катя всплеснула руками:

– Вы, конечно, Александр Матросов на амбразуре, но так в кадр нельзя! Валентина в блёстках, как ёлка, вам нужен хотя бы пиджак!

Они навалились на него втроём с Викой и убедили надеть тесный светлый пиджак, добытый Антониной Львовной в соседней артистической. Денис и так был напряжён, а тесный пиджак его совершенно добил.

Валя переобулась в туфли своей мечты, купленные в Дании на Строгет под давлением Кристиана. Те самые, на носки которых посыпались осколки стекла после обряда Хе-сусы.

И вспомнила, как на первой передаче со Славой Зайцевым старые туфли для неё сняли со зрительницы, а трещины на них закрасили гримом. И разница между той и нынешней Валей была та же, что между её обувью на первой и на последней съёмке.

Вспомнила и как выбрала тогда наряд от Славы Зайцева поскромнее и всё думала, как бы спрятаться-съёжиться-ссутулиться, чтоб её не было видно на экране.

А теперь спокойно выйдет, прикрывая рукой расстёгнутую молнию, отработает передачу, на которой оказался Денис, и хлопнет дверью Останкино.

Ада боялась подвести спонсоров, и берёзовый дизайн студии впервые не изгадили заплатками рекламы. В центре первого ряда бойко тарахтела Вика. Справа от неё, повернувшись слышащим ухом, с недоверчивой гримасой застыла Вилена Васильевна. А слева хлопала ресницами восхищённая Настя.

– Здравствуйте! С вами передача «Берёзовая роща» и я, Валентина Лебедева! – бросилась Валя в передачу, как в холодную воду, сев так, чтобы главной камере не было видно полурасстёгнутой молнии на платье. – Наш сегодняшний гость – историк Денис Морозов! По совместительству мой муж!

Повисла пауза, после чего студия бешено зааплодировала, Вилена Васильевна аж привстала, разглядывая Дениса, и Настя, покраснев, потащила её за кофту обратно в кресло.

– Я открыла все карты, чтобы в передаче не было фальши. Это не было запланировано, но доктор наук Лепёшкина, которая должна была быть героиней… не смогла приехать. – Валя заглянула в сценарий. – И первый вопрос: почему в телеэфире ровно десять лет тому назад прозвучала роковая фраза «В СССР секса нет»?

Денис откашлялся, глотнул воды и чуточку агрессивно сказал:

– Начну с того, что я не сексолог, а историк. Моя работа – достоверность фактов, а вовсе не их оценка.

«Боится аудитории», – подумала Валя и стала ему помогать, как Слава Зайцев помогал ей на первой передаче:

– Конечно, всех интересуют исторические факты, ведь российский национальный характер ориентирован на стыдливость, застенчивость, сдержанные лики икон, скромные краски пейзажей…

Катя написала это в сценарии, но про себя Валя усмехнулась, ведь она больше других видела в деревне и в городке, как «стыдливые застенчивые бабы» матерят и мутузят друг друга не то что за мужика, а просто за место в очереди за хлебом.

– Вовсе нет, славяне, как все древние народы, проводили языческие ритуалы, посвящённые плодородию земли, – голос Дениса мгновенно окреп и забронзовел в преподавательской интонации. – Эти ритуалы сохранялись вплоть до конца девятнадцатого века, а позже упростились – пары только катались по полю, имитируя половой акт…

– А что с ночью на Ивана Купалу? – спросила Валя по сценарию.

– На любовных игрищах, включая купальские, практиковался промискуитет. Засидевшиеся в девках и бесприданницы могли в эту ночь без осуждения односельчанами зачать от выбранного партнёра, даже женатого. К тому же зачатие на Ивана Купалу обещало ребёнку счастливую судьбу.

Валя догадалась, что означает слово «промискуитет», хотела задать дополнительный вопрос, но сидящий сзади Вики, Вилены Васильевны и Насти бородатый мужик в толстовке заорал:

– Не клевещите на русский народ! Россия жила в чистоте!

– В мою компетенцию входят только исторические факты, – надменно ответил Денис. – Любовные игрища славян с ужасом и осуждением описаны игуменом Памфилом и Нестором Летописцем в «Повести временных лет». Их подтверждают архаические пласты русских сказок и других объектов устного народного творчества. Исследователь фольклора Афанасьев составил сборник народных историй эротического содержания «Русские заветные сказки». Но если у вас есть более солидные источники, с радостью послушаю вас на научной конференции.

– Что же стало с сексуальными ритуалами после крещения Руси огнём и мечом? – спросила Валя по сценарию, хотя помнила из школьной программы только фразу «огнём и мечом».

– Христианство понадобилось для объединения страны, для защиты от набегов с востока, для статуса члена международных европейских союзов. Ведь с язычниками не торговали и не заключали династических браков. Крещение далось непросто, особенно сопротивлялись Муром, Ростов и Ярославль, а в Новгороде оно вылилось в массовое вооружённое столкновение! – Денис сел на своего конька и перестал делать паузы.

– Народ не желал отказываться от язычества? – едва успела вставить Валя.

– Он и не отказался. Подменяя языческие праздники христианскими, церковь создала феномен народной культуры, называемый двоеверием. Посчитайте, сколько народу отмечает главный христианский праздник Пасху и сколько отмечает главный языческий праздник Новый год? Дед Мороз – персонаж славянского фольклора и персонификация природной языческой стихии!

– Двоеверие – это как моя деревенская бабушка молилась богу за здоровье домового? – попыталась Валя разбавить его слишком сухой текст. – Говорила, раз бог всех создал, то создал и леших с русалками.

– Именно так, – согласился Денис.

– Как после крещения Руси изменилась сексуальная жизнь? – Вале казалось, что Денис слишком академичен и передача проваливается.

– Для мужской верхушки изменилась только тем, что пришлось венчаться, но богатые мужчины имели гаремы и до крещения, и после него. А женщины как были бесправны, так и остались… Девочек отдавали замуж с двенадцати лет, и первая брачная ночь была для них тяжелейшей психологической и физической травмой. Потому в крестьянстве практиковались отношения между зятем и тёщей. Матери предлагали себя, чтоб сохранить дочерей живыми, пока не подрастут.

– Кошмар! – Валя впервые об этом слышала.

– Параллельно существовало «снохачество», когда папаша-самодур отсылал сына на работу в город и склонял к сожительству невестку подкупом и избиениями, – добавил Денис.

– Да он всё врёт! – снова заорал мужик в толстовке из-за спины Вилены Васильевны.

Вилена Васильевна не по годам шустро обернулась к нему слышащим ухом и громко предупредила:

– Заткнись, дурень, не то палкой врежу!

В зале заржали.

– Что вы его слушаете? Это не историк, а её хахаль заместо Горяева! – снова заорал мужик в толстовке. – Настоящих историков в телевизор не пускают!

Валя с ужасом поняла, что Денис сейчас встанет и пойдёт бить ему морду, не отстегнув петличку микрофона, а провод потянется за ним…

Но его опередила Вилена Васильевна, резко обернувшись и врезав мужику палкой по голове. Валя перепугалась, рядом с Виленой сидела беременная Вика, но ринувшегося на Вилену мужика сзади схватили два парня, а сбоку уже бежали охранники.

Выволакиваемый из студии мужик успел прокричать:

– Никакой он не историк! А ведьму с палкой в тюрьму посажу!

– В тюрьму он меня посадит? – хрипло расхохоталась Вилена Васильевна на всю студию. – Да я в тюрьме охранницей служила, когда ты ещё в пелёнки ссался!

Вика зааплодировала, за ней весь зал, и Вилена зарделась победным румянцем. А Валя поняла, что Вилена всё-таки слышит всё, что ей надо, и не поняла, как довести передачу до конца. На Денисе не было лица.

– Водички? Чаю, кофе? – заботливо подбежала Катя.

– Нет, спасибо, – отмахнулся он. – Ну и контингент у вас!

– У нас не контингент, а народ, – напомнила Валя, – и он имеет право на своё мнение.

– Да какой это народ? Я вижу народ, когда езжу в фольклорные экспедиции! – запротестовал Денис. – А это не народ, а невежда, начитавшийся макулатуры.

– А ещё в России было право первой ночи! – вернула его к съёмке Валя.

– Право первой ночи – примета феодализма по всему миру, – уточнил Денис. – В летописях сохранились свидетельства о замене княгиней Ольгой «княжьего права» чёрной куной – денежной мерой того времени. Эта пошлина за невесту называлась «выводной куницей».

Валя заглянула в сценарий и спросила:

– То есть, запретив язычество, церковь ограничила сексуальную свободу?

– Церковь того времени лютовала, запрещала женщинам «возводить брови и краситися, дабы не прельстити человекы во погыбель сласти телесныя», – подтвердил Денис. – Посты и постные дни почти не оставляли времени на «безгрешную» половую жизнь. Греховным считалось всё, что не вело к зачатию, ограничивались позы, запрещались поцелуи тела. Каяться требовалось даже за эротические сны.

– То есть православие вытаптывало сексуальность? – спросила Валя уже не по сценарию.

– Таков был запрос времени. «Чистая женщина», в понимании тогдашней церкви, должна была испытывать отвращение к половой жизни, говоря сегодняшним языком, иметь диагноз «аноргазмия». Ведь венчать невест до шестнадцати лет, а женихов – до восемнадцати запретили только в середине девятнадцатого века. И тогда же появились легальные дома терпимости, находящиеся под медицинским контролем.

Несмотря на его академическую нудность, зал сидел замерев.

– А прежде проституции не было? – удивилась Валя.

– Прежде она не была институциализирована в городах, а в деревнях ею занимались солдатки, у которых забирали на двадцать пять лет мужей, и все относились к этому с пониманием, – объяснил Денис.

– Так скажите спасибо советской власти, что вернула секс! – неожиданно выкрикнула женщина, мимолётный взгляд на которую вызывал ассоциацию со словом «комиссарша», и дело было не во внешности, а в напоре.

– Революция заменила церковный брак на гражданский, движение «Долой стыд!» организовало шествия в обнажённом виде, – согласился Денис. – Но революционная сексуальная свобода часто имела принудительный характер, а комсомольские собрания заканчивались оргиями. В результате в стране зашкалило количество детей, сданных в детдома, и увеличилась скорость распространения венерологических заболеваний.

Валя переживала, насколько скучно он говорит, и не понимала, почему публика слушает как зачарованная.

– При чём тут детдома? – снова выкрикнула женщина-комиссарша.

– Понаехавшие из деревень девушки вовлекались в оргии ради освобождения от буржуазного стыда. Контрацепции не было, аборты разрешили, но эти девушки стеснялись врачей. В результате рожали с повитухами, подбрасывали младенцев или сдавали в детдома. Потому что ютились, снимая угол, а вернуться с позором домой не смели.

После этих слов замерла и Валя, они были про мать, хотя забеременела она в конце пятидесятых. Но были и про Валю, про угол, про то, что не могла вернуться домой с позором… А не сделай тогда аборта, ребёнок был бы сейчас старше Вики!

– Тогда государство бросилось укреплять нравственность. В тысяча девятьсот двадцать четвёртом году вышла книга Арона Залкинда «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата». – Денис обратился к женщине-коммиссарше: – Она осуждала частый секс, ведь силы должны были тратиться на построение коммунизма и к половому акту должно подталкивать чувство глубокой идейной и моральной спайки…

– А лучше, когда они утром в постели спрашивают, как кого зовут? – снова выкрикнула женщина-комиссарша.

Молодняк в студии стал хохотать.

– Напомню, что не даю оценки историческим фактам. Нарком здравоохранения Семашко и академик Бехтерев стали уверять население в пользе воздержания и запретили сексологические опросы и исследования как мешающие стандарту «пролетарской культуры». – Денис так раззадорился, что забыл про тесный пиджак. – Асексуальность снова стала почётной, из литературы и искусства убрали следы эротики, людей с нетрадиционной ориентацией начали сажать в тюрьму, супружескую неверность карать через месткомы… А Сталин потребовал вырезать из фильма «Волга-Волга» сцену с поцелуем!

Валя успокоилась, передача наконец завелась ключиком и покатилась, как заводная игрушка.

Из зала потянулись руки с вопросами. Катя сияла, Вика подмигивала Вале, Настя сидела открыв рот, а Вилена морщилась, словно её кормили горчицей.

Когда Катя показала знаками, что пора заканчивать, Валя встала и сказала:

– На этом я заканчиваю передачу! Большое спасибо Денису Морозову! Мы обсудили сегодня то, что волнует каждого, но не каждый готов прочитать столько книг, чтобы получить полную картину. Поговорите со своими мамами, бабушками, прабабушками об этом и узнаете много неожиданного. И ещё хочу попрощаться. Это была моя последняя передача. Я многому научилась на телевидении, но надо идти дальше, идти к себе самой. Спасибо, что помогали мне всё это время!

Зал утонул в овации, у Вали хлынули слёзы. Денис встал и обнял её, а студия начала скандировать как на футболе: «Валентина! Валентина!»

– Просто мексиканский сериал, – шепнул Денис.

Катя подошла с салфетками, и Валя, уткнувшись в них носом и отстегнув микрофон, пошла к первому ряду. Ей были важны впечатления Вилены Васильевны.

– Может, я, Алексеева, старая, но не поняла твово умника, – отрецензировала передачу бывшая комендантша общежития. – Опять, что ли, разврат разрешили?

– Видишь, что зритель-то говорит? – засмеялась подошедшая Катя.

А Вика подбежала к Вале с безумными глазами и зашептала:

– Я ж это ещё тогда с бубном видела! Говорила, стоишь в длинном платье с блёстками, тебе хлопают. А у тебя молния сбоку расстёгнута! И трусы видны. Чёрные и кружавчик снизу! Я ж ещё тогда говорила, трусы с кружав-чиком!

Валя в ужасе оглядела бок. Прощаясь с публикой, она забыла перед камерой о расстёгнутой молнии, сползшей до бедра, демонстрируя трусы до кружева.

– Кать, трусы!!! – Валя потащила замочек молнии вверх.

– А то народ женских труселей не видел? – успокоила Катя. – Смылю на монтаже.

– Совсем не догоняешь? Ну, когда я с бубном прыгала! – сверлила Вика Валю глазами. – Чё ты хлопаешь клювом? Вспоминай, а то обижусь!

– Шебутная девчонка, – покачала головой Вилена Васильевна. – Ты, Алексеева, такой не была.

– Вик, не тарахти, ничего не соображаю! Веди их с Денисом вниз, – попросила Валя. – Я пойду переоденусь.

– Про инсайт же тебя гружу! – возмутилась Вика.

– Отстань от неё, – одёрнула Катя. – Последняя передача, все никакие.

И увела Валю в костюмерную, где Антонина Львовна накрыла чай с ватрушками из буфета. А Валя сняла платье с блёстками и почувствовала себя Золушкой, услышавшей, что часы пробили двенадцать.

Она больше никогда не выйдет пружинистой походкой в студию и не скажет: «Здравствуйте, с вами передача “Берёзовая роща” и я, Валентина Лебедева!» Но зато больше никогда не увидит Аду, Ларису Смит, Корабельского, Кардасова и прочую Адину подтанцовку.

Зато больше никогда не будет вручать премию тому, кто её проплатил, и давать интервью тому, кто не способен работать в журналистике. Ей больше не предложат вести поминки «по пять штук баксов за покойничка» и место вице-губернаторши на выборах.

Показалось, будто на спине был огромный рюкзак с камнями, а сзади полоснули бритвой по лямкам, и он рухнул на землю. Валя села за стол и с наслаждением впилась зубами в последнюю в жизни останкинскую ватрушку.

– Если чего подшить, подделать… Сама приеду-заберу, денег не возьму, – предложила Антонина Львовна.

– Спасибо. – Валя не знала, как закончить эту рвущую душу мизансцену.

Почувствовав это, Катя сурово сказала:

– Мужик твой – что надо. Ватрушку доедай да иди. Долгие проводы – длинные слёзы.

Валя запихнула остаток ватрушки в рот, переобула туфли, рывком обняла и поцеловала сначала Антонину Львовну, потом Катю. Взяла сумку, пошла и у дверей, чтоб не разреветься, отрывисто прокричала:

– Спасибо за всё! Звоните!

Последние шаги по коридорам Останкино давались неожиданно легко. Словно полюбовно договорились, она отпустила его, а оно отпустило её.

Стала на ходу застёгивать молнию сумки, и тут «торкнуло». Всплыла картинка, как Вика плясала с бубном, выкрикивая импровизированные тексты, и увидела Валю «в длинном платье с блёстками, стояла, как артистка на сцене, все ей хлопали, и молния на платье оказалась расстёгнута и оттуда были видны трусы с чёрным кружавчиком!..»

Валя тогда спрашивала:

– Где же это я стою?

А Вика отвечала:

– Зал вроде театра, но не театр, а сзади закрыт чёрными тряпками, и ты там как главная артистка.

И Валя смеялась:

– Наверное, это новогодняя вечеринка в поликлинике.

Вика, Денис, Вилена Васильевна и Настя ждали возле охраны. Валя подмигнула Вике:

– До меня дошло!

И Вика важно прикрыла глаза веками, мол, слава богу. Денис уже расслабился и шутил, а Вилена с Настей были настолько смяты обрушившейся на них анатомией телевидения, что не понимали, как разговаривать с Валей, которая только что запросто общалась со всей страной.

– К тебе, значит, Алексеева? – грубовато спросила Вилена Васильевна, чтоб хоть как-то сохранить субординацию. – Чемодан наш на съёмной комнате в Барелёво!

– Бирюлёво! – краснея, поправила Настя.

– Заберём, – успокоила Валя.

И поехали в Бирюлево. Вика рядом с Денисом, Валя с гостьями сзади. По дороге пыталась показывать московские достопримечательности, но Вилена Васильевна с Настей не усваивали, у них был передоз впечатлений.

– Будет денег сверху просить, не давай! Чемодан хватай да бежи! – инструктировала Вилена Васильевна Настю, когда затормозили у подъезда пятиэтажки.

Настя ушла, а комендантша повторила про Настю:

– Брата внучонка младшая. Я бездетна, а у него внуков трое. Старшего в армии убили, средний – в бандитах, а Настька – меньшая, нашего роду последняя гордость. Помогай, Алексеева!

– Я её во ВГИК на актерский пихну, – важно обронила Вика. – У меня всё схвачено.

– Не слышу! В ухо говори! – потребовала Вилена Васильевна, повернувшись к Вике правильным ухом.

Настя вскоре вышла из подъезда с обшарпанным чемоданом и отвратительной тёткой, эдакой свиньёй-копилкой в расходящемся на пузе ярком халате и резиновых шлёпках.

Тётка подбежала к машине, увидела Валю и обалдела:

– Ой ты, боженьки ж, боже! Думала, врёт бабка, из ума выжила! Я ж вас так люблю, только за фотоаппаратом сбегаю!

– Хочет денег, раз чемодан день стоял! – пожаловалась Настя, сев в машину.

– Хрена ей лысого, а не денег! – процедила сквозь зубы комендантша. – Поехали!

И Денис газанул под отчаянные вопли тётки, а Вика не отказала себе в наслаждении показать ей средний палец.

– Ни стыда, ни совести у московских, – качала головой Вилена Васильевна. – А ты, Алексеева, сколько зарабатываешь?

– Теперь уже нисколько, – засмеялась Валя. – Успели на последнюю передачу.

– И чё ушла-то? Воруют они, что ли? – И Валю поразило, что бывшей тюремной охраннице и комендантше общежития мгновенно оказалось понятным совершенно непонятное телевидение.

– Как вы определили?

– По рожам фуфлыжным. Скользкие все, кроме товарки твоей лохматой, – ответила Вилена Васильевна и зевнула. – Корми нас да спать ложи. С зарей встали в твоё Останково.

– Останкино, – прошелестела Настя.

Когда подъехали к дому, Вилена Васильевна нахмурилась:

– Чё в дворец свой не везёшь, Алексеева?

– Нет у меня дворца, врут газеты, – засмеялась Валя. – Вы ж меня знаете.

– Девка ты честная, но чтоб дома с такой красотой не было? Вона какие дома у артисток по телевизору показывают! – огорчилась комендантша.

– Вилена Васильевна, – заулыбалась Валя. – Сейчас с матерью познакомитесь.

– Мотай на ус, Настька, как в Москве погано живут! Оно тебе надо? – подчеркнула Вилена Васильевна.

Мать была настолько разочарована гостями, что с трудом это скрыла. В большой комнате всё было готово к застолью, салаты и нарезки благоухали на лучшем шведском сервизе.

Расселись, взялись за вилки, Денис открыл шампанское, разлил по бокалам:

– Предлагаю тост за конец старой жизни и начало новой!

– Ну, Алексеева, рассказывай! – скомандовала, выпив, Вилена Васильевна.

Мать встрепенулась, «Алексеева» здесь была она, и Валя кивнула ей, мол, «вольно»:

– Лучше расскажите, что у вас?

– А всё прахом пошло… Больницу помнишь? – махнула комендантша рукой. – Без денег теперь только йодом мажут. Не помогло – помирай. Пивной завод перестроили, всех споили.

За столом она как-то пришла в себя и от потрясения телевидением, и от разочарования пятиэтажкой.

– А в училище как?

– Раньше фершалы были в чести, теперь стали техников учить, что протезные зубы делают! Один блатняк пошёл, говорят, деньги они за зубы гребут лопатой, – поморщилась Вилена Васильевна.

– А в общежитии нашем?

– Бабу Вилю из общежития попёрли… – провокационно хихикнула Настя.

– Язык-то прикуси! Не попёрли, а сама ушла! Я ж двери-то после десяти запирала. На кой мне б… и в общежитии? – стала она объяснять. – Они и бежали бегом, одна шалава в двенадцать припёрлась, но дверь-то закрыта. А ей мать челночная сотовик купила, как начальству. Замёрзла шалава да в милицию позвонила, что не пускают. Приехал сопляк в погонах, по какому, говорит, праву двери запираете? Дело завёл, что ноги она отморозила!

– Вот сволота! – откликнулась мать, раскладывающая по тарелкам огненные пельмени и распознавшая в комендантше социально близкую.

– Я ж им говорю, в пояс должны кланяться, что б…й в общежитии извела! Дело милицейское закрыли, но уволили. С почётом проводили, – возмущённо рассказала Вилена Васильевна, а Валя, Вика и Настя понимающе переглянулись. – Я в этой системе всю жизнь проработала! Мимо меня мыша не проскочит! Где они лучше возьмут?

– Теперь бабу Вилю приставили меня охранять, – прыснула осмелевшая после шампанского Настя.

– В ухо говори! – гаркнула комендантша и перевела взгляд на Дениса. – Какого парня отхватила, Алексеева! Шик, блеск, красота! Всё как в открытке писала про мужа в очках! Не зря я тебя в Москву-то отправила, семь верст киселя хлебать!

Вика с Настей уже давились от хохота.

– Предлагаю выпить за Вилену Васильевну и финал моей телевизионной деятельности! – подняла Валя бокал. – Остаёмся жить-поживать в этой квартире!

– Чего городишь, доча? – застыла мать. – Вещи вон уложены!

– Придётся распаковать…

– Выгнали её с телевизора, что ли? – спросила мать, глядя на Дениса, поскольку мужчина всегда был для неё главным авторитетом.

– Давай потом про это, – предложила Валя.

Но та ушла в свою комнату с окаменевшим лицом и, запираясь, хряснула шпингалетом. Открыла только Вике, и неизвестно, как та её утешила, но мать вернулась, стала хлопотать вокруг Вилены Васильевны и Насти, демонстративно не замечая дочери.

Когда Денис привёз Валю с Викой к себе, Вадик обрадовался и отдал Вике свою комнату, считающуюся в квартире лучшей. Попытался с ней посекретничать, но Вика отмахнулась:

– Тебе, пионэру, спокойного слипа! У меня батарейка кончилась. Вертухайка с фиксами меня добила.

– Фиксы – это золотые зубы у блатных и спекулянтов, а у неё железные. Такие зубы в провинции у многих, – поправила Валя.

– Ты с этой комической старухой в старших классах познакомилась? – спросил Денис.

– Я не училась в старших классах. У меня днём было медучилище, а вечером, спасибо Вилене, массаж за три рубля. Два мне, рубль – ей. Благодаря этому ела досыта. Работа физическая, а я ещё росла.

И «пионэр» Вадик во все глаза уставился на Валю, потому что никогда не видел человека, который в возрасте старшеклассницы утром учился, а вечером работал. И не всегда ел досыта.

– Черт принёс эту Вилену! – сказала Валя уже в постели.

– Она тебя в Москву отправила, она тебе все точки над «i» расставит. Гештальт завершился.

Вале было неловко спрашивать, что такое гештальт, она села в постели и сказала:

– Денис, твоя жизнь идёт по вертикали, моя по кругу. Ты на старости лет будешь академиком, а я кем-то вроде бабушки Поли, к которой с окрестных деревень ездят лечиться. Я попробовала и кино, и телевидение, и политику, и светскую жизнь, всё это не моё. А для твоих родителей я всё равно массажистка и подстилка Горяева.

– Для моих родителей ты – невестка, которая от них прячется!

– Какая из меня сейчас невестка? Вика рожает – кроватку в нашу с ней комнату ставим. Олю из больницы выписывают, домой отправить – снова на наркоту сядет. Вилену с девчонкой на улицу выставить не могу. Ещё и Соня едет!

– Всё решаемо, если не драматизировать.

– Был бы ты из простых, я б сюда Вилену с девчонкой поселила, пока осмотрится, вуз выберет, поступит, общежитие получит.

– Вилена колоритна, – усмехнулся он.

– У неё в общежитии была кличка Гестапо, и она через час где угодно устроит тюремный режим.

– Посели сюда Олю, – предложил он.

– С гепатитом С???

– Хорошо, тогда Соню, – уже без всякого энтузиазма добавил Денис.

– Соня раз в год в дурке, а сейчас полностью невменяема, – вздохнула Валя. – Будет в трауре таскать сюда всех приглянувшихся кобелей.

– Назначила себя ответственной за всех, – остановил её Денис. – А может, тебе «нести по силам»?

– Вилена и Соня помогли мне выжить, а Вике и Оле я помогла выжить. Это мой крест. – Но тут же поправилась: – Точнее, карма. Думала окна квартиры на Пречистенке замаскировать, будто выходят на деревенскую улицу. А москвичи за Пречистенку родную мать продать готовы.

– Потому что Пречистенка – сердце Москвы.

– А мне она зачем? Журналистам показывать, чтоб дуры завидовали? По деревне шла, со мной все здоровались, потому что такая же, как они. А по Москве иду, все со мной здороваются, потому что я не такая, как они.

Утром сотовый раскалился как утюг, журналисты требовали подтверждения, что Валя действительно уходит из «Берёзовой рощи» и что на съёмке был её муж, а не подставной актёр.

Представители других каналов предлагали такие условия, что Валя почувствовала себя картиной на аукционе, который посещала с Викой.

Звонили потрясённые и обиженные поклонницы, купившие номер её сотового в коридорах Останкино. Не позвонил только Горяев.

Мгновенно вернувшаяся в Москву Ада выдала в эфир на следующий день рекламную нарезку из самых клубничных мест этой съёмки, чем окончательно взорвала прессу.

Газеты написали, что продюсерша Рудольф меняет формат передачи «Берёзовая роща», делая её конкурентом передачи «Про это» с Еленой Ханга.

Валя заехала домой взять кое-какую одежду и посмотреть, ужилась ли мать с комендантшей Гестапо. Мать собрала по киоскам всю подборку газет и осторожно заглядывала заехавшей домой Вале в глаза, но ничего обнадёживающего в них не видела.

А Вилена Васильевна вошла в квартиру как нож в масло: целый день смотрела с матерью телевизор, поучала, как готовить и убирать, хотя не имела одной десятой материных умений.

Но мать выглядела дико довольной, избыточная свобода омрачала её московскую жизнь, а комендантша полностью удовлетворяла потребность в гражданине начальнике. Она даже позволила Вилене гонять Шарика с дивана, грозя палкой.

Узнав об этом, Вика позвонила матери со словами, что если старая вертухайка тронет Шарика, она её сбросит с балкона. И мать пожурила Вилену:

– Шарика палкой нельзя! Больно породистый. Люди в парке сказали – у него одна «женитьба», прости господи, стоит как две мои пенсии. Только мы его пока не это.

И Вилену настолько поразили московские нравы, что она разразилась обвинительной филиппикой на тему того, что мужика в телестудии палкой можно, а псину нельзя, что у мужика случка ничего не стоит, а у собаки аж две пенсии.

Обезопасив от Вилены Шарика, Вика придумала Насте липовое расписание подготовительных занятий во ВГИКе. Настя сматывалась под этим предлогом и гуляла по Москве.

Вилена чуяла обман, но не знала, как проверить. А Валя с Викой, переселившись к Денису, шутили, что комендантша второй раз выдала Валю замуж за москвича.

Квартира Дениса потеплела от женских вещей, голосов и запаха еды, хотя готовить не приходилось. Мать требовала, чтоб Денис ежедневно заезжал на машине за кастрюльками для Викуськи, но размеры кастрюлек покрывали аппетит всей компании.

Как-то мать позвонила с вопросом, висит ли у Дениса хрустальная люстра. Хрустальная немецкая люстра действительно висела в гостиной, жутко в неё не вписываясь.

Денис с Вадиком со смехом рассказали, как мутерша паковала её в Германии, отправляя с поездом и обёртывая ватой. Не повесить её означало обидеть мутершу.

– Почему спрашиваешь? – насторожилась Валя.

– Вилена открытку с попугаем дала, что ты с Москвы послала. Там про мужа в очках, сына с дочкой и хрустальную люстру.

– Да, помню, – улыбнулась Валя.

– К нам в Прялкино после войны ходил одноногий с шарманкой. И точь-в-точь такой попугай на ней сидел и билетики тащил, навроде гадания, – задумчиво сказала мать. – Мне этот попугай хорошего не вытаскивал, а тебе вон сколько всего, даже люстру хрустальную!

Очки на мужчинах покоряли Валю с детства, но Вика с Вадиком были чужими детьми, хотя любила она их как своих. Претенциозная хрустальная люстра покупалась чужими руками для чужой жизни, а Валя настойчиво рвалась в свою собственную жизнь.

Когда жёлтая пресса выдохлась на тему последней съёмки «Берёзовой рощи» с Валентиной, Ада выдала передачу в эфир. И поднялся девятый вал на тему оскорбления патриотических чувств россиян и цинизма супругов, устроивших сексуальную разминку на всю страну.

Не забыли и разборку Вилены с выведенным из студии мужиком, которую Ада оставила на монтаже в полный рост. Газеты написали, что Валя притащила на съёмку не только нового хахаля, но и свою деревенскую бабку, которая не целительница, как следовало из прежних интервью, а бывшая тюремная охранница.

После этого позвонила секретарша Ады, сказала, пришлёт курьера с гонораром за последнюю передачу. Валя продиктовала адрес Дениса, но деньги привезла Смитиха. Валя взяла конверт и всем своим видом показала, что не пустит её на порог.

Смитиха не смутилась и стала верещать, что Ада на седьмом небе от передачи и приглашает Валю вести вместе с мужем, за что готова платить каждому по две тысячи долларов за съёмку.

Валя захлопнула дверь перед её носом.

Позвонила Елена Петровна, затарахтела:

– ОйнеповеритеВалентинакакиелюдисволочитотчто обещалценунеподниматьеговсяцепочкаждалазанагличалау которогосынпогибвсепьётушелвподпольеахозяйкаПречистенкиопятьерепенитсятопродаютонепродаюнезнаючтоиделать!

Убедившись, что никто не слышит, Валя ответила:

– Нам предложили другую квартиру. Я заберу залог.

И положила трубку с ощущением, что теперь уже точно летит в самолёте, потерявшем управление, но уверена, что автопилот посадит его в нужном месте.

Денег на жизнь было слишком много, а на новую квартиру слишком мало. Дни и силы уходили на диспетчерское управление семьей, поделенной на две квартиры, на мелкие бытовые дела, на поездки к Оле в больницу.

Вика ежедневно спешила то во ВГИК, то к Максиму. По утрам её подташнивало, побаливала голова, но успокаивало правило: «Легко носит, тяжело рожает».

Валя немного примирилась со всеми занавесками, ковриками, чашками и салаторезками, выбранными в Германии руками мутерши. Договорилась с собой, что они не касаются обживания, а временные, гостиничные. А её настоящее обживание, как восстановление после долгой болезни, ещё впереди.

Это сонное болото однажды утром разбудил звонок Тёмы:

– Звони депутату, Валёк, пусть разруливает! Кирдык птице Феникс!

– Что у тебя случилось? – не поняла Валя.

– Не у меня, у тебя! Банк, куда Викино бабло стряхнули, накрылся!

– «Феникс» он называется? – Валя вскочила с постели. – Только Вике не говори!

– Вели Ельцину отключить телики по стране!

Денис уже ушёл в университет, Вика и Вадик безмятежно спали по своим комнатам. Сумма в банке была огромной для их бюджета и равнялась отличной двухкомнатной квартире.

Со скоростью солдата по тревоге Валя умылась, причесалась, надела красивое платье, набрала косметики, чтоб подкраситься по дороге, выбежала ловить машину и набрала сотовый Горяева:

– Надо срочно поговорить!

– Что у тебя с голосом? Все живы? – спросил он.

– Кроме денег.

– Деньги – дело наживное. Паспорт с собой?

– Да.

– Езжай к Спасским воротам. Встретит человек с пропуском.

– А где это?

– В Кремле. «Бьют часы на Спасской башне» слышала? – И отключился.

Валю взяла оторопь. Ну, Белый дом, Дума, это одно… а Кремль – это же Кремль!

Она сняла тёмные очки, панаму, достала зеркало и стала краситься в машине так, словно собиралась произвести впечатление не на Горяева, а на сам Кремль.

Вышла у гостиницы «Москва», побежала в сторону Спасской башни, с умилением вспоминая вышитый матерью коврик, на котором девушки танцевали на Красной площади в давно вышедших из моды юбках солнце-клеш.

Но в первые же минуты чуть не сломала каблук и чуть не подвернула ногу на обтёсанной вручную брусчатке из карельского габбро-диабаза.

На Красной площади она была единственной, кто, читая о Карелии, запомнил, что габбро-диабаз прочнее гранита. И потому выдерживает парады с танками и другой тяжёлой техникой, а тонкие каблуки ломает как спички.

Пришлось сбавить скорость и передвигаться по брусчатке на носочках. Идя мимо Мавзолея, Валя позвонила Горяеву, и вскоре у арки возле часового появился мужчина, кивнул и повёл внутрь.

Куда-то повернули, открыли здоровенную дверь жёлтого здания, где охранник забрал сотовый, выключил и положил в специальную ячейку.

– Не выключайте, у меня дочка беременна! – взмолилась Валя.

– Извините, инструкция.

А дальше серые длинные больничные коридоры с номенклатурными дорожками. Словно это не Кремль, а собес. Валя ведь по-детски ждала, что за зубчатой стеной всё в узорах.

Мужчина привёл в обычный буфет с радостно заулыбавшимися буфетчицами.

– Виктор Миронович скоро освободится, важное совещание, – предупредил мужчина. – Чаю, кофе?

– Что-то случилось? – спросила Валя.

– Всё то же… Чечня… взрывы.

– Можно чаю? – попросила Валя.

Он принёс чай, сел напротив.

Надо было поддержать беседу, но в голове пульсировало только: «Сгорели Викины деньги!»

– Почему у меня сотовый забрали, а у Горяева нет?

– Его могут вызвать, – ответил мужчина.

– Куда? Он разве не у Ельцина на совещании?

– Кабинет Бориса Николаевича в первом корпусе Кремля, – уточнил мужчина. – Пойду узнаю, когда освободится.

Буфетчицы предложили всё, что было в меню, но из всего кремлёвского меню Вале был нужен только Горяев.

Полчаса она просидела над чаем, не зная, куда себя деть.

– Пока занят. Просил ждать, – сообщил вернувшийся мужчина.

– И сколько часов тут обычно ждут? – усмехнулась Валя.

– Бывает и по пять часов ждут. Бывает и больше, – пожал плечами мужчина в костюме. – Заседают будто железные.

Она была настолько расстроена, что практически не видела лица мужчины. Словно он дверь, за которой Горяев. Кто же рассматривает двери, когда торопится? А сейчас посмотрела на него, обнаружила породистое нервное лицо, большие глубокие глаза.

И он в ответ посмотрел на неё как на человека, а не как на сопровождаемую к начальнику известную посетительницу. И они ещё полчаса поговорили ни о чём, потом ещё полчаса.

Валя совершенно скисла, но тут в буфет неожиданно вошёл Олег Вите. Пожал руку помощнику Горяева, взял кофе и подсел к ним за столик.

– Рада вас видеть, – сказала Валя. – Вы тогда подумали, что вру про Плошкина, а я правда не знала. Мне бы и в голову не пришло выдвигаться в вице-губернаторы. И мы с вами тогда не договорили про мечту…

– Почему не договорили? Я рассказал про издание Бориса Поршнева, а вы про дом, про траву, по которой хотите выйти в сад, – улыбнулся он. – Завидую тому, насколько ваша мечта досягаемей.

– Вы тоже на совещание? – спросила Валя.

– Да, но есть пять минут на кофе.

– Тогда договоримся, когда осуществите мечту, вы мне это передадите через Юлию Измайловну, а если я осуществлю, тоже передам через неё, – пришло в голову Вале.

– Прекрасный дисциплинирующий вариант! – согласился Олег Вите. – И имейте в виду, ищущий часто находит больше, чем он хотел!

Тут в буфет вошёл Горяев, скомандовал буфетчицам:

– Девочки, бегом кофе!

Пожал руку Олегу Вите, поблагодарил помощника и пригласил Валю за другой столик.

– Привет! – сказала Валя с нажимом.

Он посмотрел на неё потеплевшими глазами:

– Похорошела!

– Знаешь, сколько я тут сижу?

– Думаю, не дольше, чем я, – усмехнулся Горяев. – Что случилось?

– Ты слышал про банк «Феникс»?

– «Феникс»? Ты сунула туда деньги? – удивился он, отхлебнув кофе. – Не могла посоветоваться?

– Не я, а Вика. Выбила из своей матери долю за квартиру – ей ведь рожать скоро! – чуть не расплакалась Валя. – Можешь им позвонить?

– Кому?

– Этим, «фениксам»! Разрулить, чтоб деньги вернули! – сказала она как школьница, умоляющая не ставить двойку.

– Ты серьезно про «позвонить»?

– Это цена двухкомнатной квартиры! – вскрикнула она так, что буфетчицы обернулись на неё.

– Когда разоряется банк, хозяева убегают с деньгами очень далеко и очень надолго, – иронично заметил Горяев. – Я дам тебе эту сумму.

– Не возьму, – помотала Валя головой.

– Кто там у Вики? Парень или девка?

– Мишка!

– О, тотемное животное! Актуальное имя, – заулыбался он. – Новый человек после первых реальных выборов!

– Скажи, как сам? – Вале не понравилось, как он выглядит.

– Устаю, – коротко ответил он.

– Кардиограмму давно делал?

– Всё под контролем. Кремлёвская больница бдит.

– Не верю таким больницам, «полы паркетные, врачи анкетные». Кстати, я ушла с передачи.

– Знаю. Рудольф готова вернуть любой ценой. – Он смотрел на неё как отцы смотрят на любимых повзрослевших дочерей.

– Нет такой цены.

– Девочки, дайте ей с собой пирожков всех видов, да побольше, – скомандовал Горяев буфетчицам. – Чтоб запомнила, какие в Кремле пекут пирожки!

– А Ельцину такие же пирожки носят?

– Такие же. Наина Иосифовна, когда пекут пирожки, иногда заходит к поварам, советы даёт. Они сами по-сибирски едят: кабана, лося, сига. – Было видно, как устал и болтовню о такой ерунде считает разгрузкой. – И нам прививают это меню.

– Совсем ты замордованный! Давай массажи поделаю.

– Некогда. – Он положил руку на её ладонь. – Хочу сказать, что рад за тебя.

– Рад? – не поверила она, осторожно освобождая руку на глазах у буфетчиц.

– Не бойся, тут только специально обученные люди, они никогда не видят, чего не надо. Не в смысле замужества рад. Рад, что не ошибся в тебе. Что ты за эти годы, извини, не скурвилась. А это не многим удаётся при таком стремительном взлёте.

– Просто меня в Москве растили нормальные люди, – напомнила Валя. – И ты один из них. Даже не представляешь, что для меня значила подаренная тобой кукла!

– А ты не представляешь, как влюбился в тебя с первого взгляда, – ворчливо ответил он. – Но ты зачем-то выросла. Стала чужая.

– Выросла, упёрлась головой в потолок… – начала она, собираясь рассказать о нынешнем тупике.

Он не дослушал, глянул на часы:

– Извини, должен бежать!

Встал, наклонился над ней, поцеловал в макушку, положил купюру для буфетчиц и, сутулясь, пошел к выходу. Дорогой пиджак морщился на нём, как спущенный парус, а респектабельный портфель волочился, как охотничий трофей.

Валя буквально прожгла ему спину взглядом, он почувствовал это, выпрямился, перешёл на пружинистый шаг. В дверях обернулся, а небесный диспетчер обмакнул кисть в свою неостывающую краску и щедро мазнул по нему.

И Валя увидела на секунду того молодого министра Виктора Мироновича с искрящимися глазами и тигриной пластикой. Каждая клетка в ней задрожала от нежности и благодарности за всё. И ещё за то, что так великодушно отпустил её к Денису.

Ведь она не знала, до какой степени у него нет сил биться за неё. Не знала, потому что, как всегда в любви, ничего не видела, словно Денис подошёл сзади и закрыл ей глаза ладонями.

Буфетчицы окружили её столик, положив пачку салфеток для автографов.

– Позвонить от вас можно? – попросила Валя.

– Здесь только внутренний телефон, – ответили буфетчицы, безукоризненно улыбаясь.

Валя взяла два больших пакета с пирожками, пошла искать выход, заблудилась. Попросила помощи, и её довели до охраны. Вышла на раскалённую солнцем Красную площадь, напялила панаму и тёмные очки.

Поняла, что ужасно хочет есть. Пошла по Васильевскому спуску к набережной, запихнув в рот пирожок, оказавшийся восхитительным. Подумала, не станцевать ли, как танцевали девушки на вышитом матерью коврике? Ведь она мечтала стать одной из них.

Стало так смешно, что расхохоталась, подавилась кремлёвским пирожком, с трудом прокашлялась. И только тут сообразила, что до сих пор не включила сотовый.

А на его экране оказалось чуть не двадцать пропущенных звонков: с домашнего телефона Дениса, с его сотового, с её домашнего и ещё откуда-то.

Торопливо набрала домашний Дениса, никто не взял трубку, хотя там Вика и Вадик. Занервничала, набрала сотовый Дениса, и он буквально заорал:

– Ты где? Почему телефон выключен?

– У меня… Потом объясню, – испугалась она такого тона.

– Вика в больнице с угрозой выкидыша! С ней Вадик. У тебя четыре часа выключен телефон!

– В какой больнице? – теперь уже заорала она, и прохожие стали оборачиваться.

– Улица Еланского, дом два! Я туда еду!

– Я тоже туда еду! – И стала останавливать проезжающие машины.

Водитель мчал её по набережным до Пироговки, а Валя молилась про себя, как умела, прося о помощи Вике непонятного бога и понятную бабушку Полю.

Машина резко затормозила перед тем самым старым торжественным зданием с колоннами, куда Валя ходила, изображая беременность от гэбиста Николая и где их застигла его жена, проинформированная Соней.

Перед входом мрачнел всё тот же памятник сидящему пожилому мужчине в халате и шапочке. Видимо, врачу, и Вале показалось, что он укоризненно смотрит на неё каменными глазами и осуждающе покачивает каменной головой.

Успела выхватить глазами на постаменте добрую фамилию Снегирёв, и стало не так страшно. Взлетела по ступенькам в фойе первого этажа с высоченными потолками и наткнулась на просто-таки скульптурную группу.

Незнакомые друг с другом Михаил и Максим стояли рядом, совершенно одинаково нервно переминаясь с ноги на ногу. Неподалёку в креслах для посетителей сидели Денис, читающий книгу, и Вадик, слушающий музыку в огромных ярких наушниках.

Валя отметила, насколько похожи Михаил и Максим. Одного роста, одного сложения, одного типажа, который бабушка Поля обозвала бы голенастым, а Юлия Измайловна – готичным. И даже с одинаковыми бородками.

Михаил лет на пятнадцать старше, поникший, консервативно одетый и словно донашивающий себя. А Максим – заводной и полный жизни плейбой. Надеть на них белые халаты – точно перепутаешь.

Денис вскочил навстречу Вале со словами:

– К ней не пускают.

– Только в часы посещения, – расстроенно буркнул Максим.

– Ты можешь что-то узнать? – попросил Михаил.

Валя остановила идущую мимо женщину в белом халате:

– Помогите, пожалуйста! Нашу девочку «скорая» привезла с угрозой выкидыша!

Та кивнула Вале как знакомой:

– Здравствуйте, Валентина! Угроза выкидыша – это к Сидельниковой. Идёмте!

– Я – отец! – сделал шаг вперёд Михаил.

– Я – муж! – сделал такой же шаг Максим, и они с Михаилом, недоумевая, уставились друг на друга.

– А я вообще её сюда на «скорой» привёз! – вскочил с кресла Вадик.

– Без пропуска никого не пустим, – предупредила женщина в белом халате.

– А её почему пускаете? – возмутился Михаил.

– Во-первых, потому что она – Валентина Лебедева, – ответила та. – А во‐вторых, потому что она – медик.

– Я – врач! – хором заорали Михаил и Максим.

– Все кругом врачи, а на «скорой» мальчик привёз, – усмехнулась женщина в белом халате. – Куда я такую толпу мужиков поведу? Она не одна в палате!

«В палате», – мелькнуло у Вали в голове, значит, не в реанимации, значит, всё не так страшно.

Женщина в белом халате повела её по красивейшей лестнице и посадила у кабинета с табличкой «Профессор д. м. н. В. М. Сидельникова», а сама постучалась и зашла в дверь.

Валя не могла сидеть, а топталась перед дверью, как лошадь перед скачкой. После собственной гинекологической трагедии её трясло при мысли о врачах этой специализации. Но из кабинета вышла немолодая седеющая блондинка и доброжелательно улыбнулась:

– Здравствуйте, Валентина! Очень приятно вас видеть. Во-первых, стираем с лица ужас, ничего непоправимого в нашей истории нет. Мне звонила о вашей девочке Куница.

– Кто? – эхом переспросила Валя, решив, что сходит с ума.

– Моя ученица Ирина Куница. Видите, стихи получились. С угрозой выкидыша мы уже разобрались. Но я обсудила первые анализы с терапевтом и лечащим врачом и не хочу пока её отпускать.

– Почему? – спросила Валя.

Вера Михайловна по-матерински обняла её за плечи:

– Не нравится состояние её печени и кардиограмма.

– Она не обычная девочка. – Валя замешкалась, но Сидельникова вызывала такое доверие, что призналась: – Она – подранок! Бывшая наркоманка. Я ей не совсем мама. То есть недавно мама. Скрываем по поводу наркотиков, чтоб в газеты не просочилось.

– И правильно скрываете, это медицинская тайна. Тем более пусть полежит, раз были наркотики. Сделает все анализы, будет на диете. А дома вы её к постели не привяжете.

Профессор Сидельникова чем-то напоминала бабушку Полю: открытая, голубоглазая, статная, надёжная, с красивыми сильными руками. От неё шло такое тепло, что Валя чуть не уткнулась ей в плечо.

– А можно её увидеть? – спросила Валя каким-то детским голосом.

– Конечно, можно. Будут вопросы, заходите. И спасибо за последнюю передачу! Даже мои гинекологи узнали из неё больше, чем за мединститут и ординатуру.

Сидельникова вызвала по телефону медсестру и поручила отвести Валю в палату к Виктории Сизовой 1978 года рождения. И та повела длинными вылизанными коридорами, полными медиков в однообразно белых халатах и разнообразно беременных женщин в пёстром.

И Валя подумала словами Горяева, что в животах у них совершенно новые люди, пришедшие после первых реальных выборов президента. Те, что не скажут спасибо и до конца не поймут, что было до их рождения.

Прежде Валя была в роддоме, когда училась в медучилище. Их водили как на экскурсию, но в предродилку и родилку не пустили. Роддом находился в зачуханном здании, на весь этаж был один душ и один туалет, куда женщины стояли в очереди, поддерживая животы.

Потом сама лежала в двух московских гинекологиях, не запомнила оттуда ничего, кроме унижения и боли. А этот Институт акушерства и гинекологии с высоченными потолками и мраморной отделкой выглядел дворцом-заводом по производству младенцев.

Валя ринулась в палату и увидела довольную Вику, возлежащую на постели в сарафане для беременных, который ей купил Максим, и что-то возбуждённо рассказывающую двум соседкам. Соседки потрясённо слушали Вику, а при появлении Вали и вовсе впали в ступор.

– Спокойно, товарищи беременные! Всем оставаться на местах! Валентина Лебедева – моя обеспокоенная мамаша! – объявила Вика и начала позировать перед Валей. – У меня всё найсово, только койко-место занимаю. Тут реальные выкидышные пиплы девять месяцев ноги кверху держат, а я на палатном режиме!

– Что значит палатный режим? – уточнила Валя, сев на её постель и взяв Викины ладони в свои.

– Чисто конкретно, половина времени в койке, вторая половина – полусидя, сидя и медленным шагом не больше ста метров в день!

– Психанула из-за «Феникса»? – спросила Валя.

– Подставь ушко, как Вилена, – поманила её Вика и зашептала наклонившейся Вале: – Мамка утром звонит про банк, типа я – собака на сене, ни себе, ни людям… Типа так бы тебе и чилдрену хата осталась, а теперь кому ты нужна, бесприданница!

– Просто небесный диспетчер против того, чтоб ты с Мишкой от меня уехала, – нашлась Валя.

– После её звонка брюхо с поясницей – бабах! Она ж гений интонации. Тебе звоню – отключено! Максику звоню – он на вызове! А страшно же, сидим с Вадиком трясёмся – такой взросляк пошёл, чё делать, не знаем. Помнишь, ты визитку гинеколога Ирины Куницы дала? Я её в сумке нарыла, звоню посоветоваться, – затарахтела Вика. – А она – быстро диктуй точный адрес, позвонила туда-сюда, переговорила со «скорой», приехали, вкололи и забрали. А ты где четыре часа шилась с выключенным сотовым?

– В Кремле была, там охрана сотовый отнимает, – сказала Валя и осеклась, в палате воцарилась мёртвая тишина, и каждое её слово было слышнее и отчетливее, чем на съёмке в телестудии. – Вызвали по выборам. Вот, пирожков в буфете дали. Рассказали, Наина Иосифовна иногда заходит на кухню, учит поваров, как их лепить.

Валя всунула пирожок Вике и обнесла пирожками её соседок. Тишина офигения на некоторое время сменилась тишиной уплетания.

– Ой, мне же завтра анализы сдавать! – тихонечко ужаснулась рыженькая у окна. – Ладно, я их на послезавтра перенесу. А можно ещё пирожок?

– Вот бы научиться такое тесто делать, – вздохнула брюнетка у стены.

– В Кремль за пирожками моталась? – тихо спросила Вика.

– Не только. Но мимо.

– Ну и фиг с ними! Будем считать это взносом за Мишку. Как говорит бабка, спасибо, что взял деньгами, – умиротворённо сказала Вика и погладила живот. – Меня сама профессор Сидельникова смотрела. Куница сказала, круче Сидельниковой на тему невынашивания в нашей стране никого.

В палату вошла дежурная медсестра и умоляюще обратилась к Вале:

– Снизу звонят, к ней четыре мужчины рвутся.

– Фигасе! – присвистнула Вика. – Откуда четыре-то? Вадик – раз, Максик – два!

– Ещё Миша и Денис.

– Папка откуда знает? Бабка спалила?

– Конечно, у них с Виленой информбюро. А что за цепь на шее? – поинтересовалась Валя.

– Оберег твой антикварный. – Вика достала из-под сарафана часы-кулон фабрики «Заря» с голубым стеклом на циферблате, подаренные Вале на сорокалетие Соней и Юлией Измайловной. – Типа помог!

Тут на сотовый позвонила причитающая мать:

– Что трубку не берёшь? Это ж я, дура старая, сперва ей младенчика намолила, а потом ползунками да пинетками сглазила! Говори, что да как?

– Я у Вики в палате. Всё обошлось, тьфу, тьфу, тьфу!

– Завтра навестим её с Виленой, гостинчика принесём! Спроси Викуську, чего приготовить?

– Тут только вас не хватало! – вздохнула Валя.

– Вилена велит Викуське ноги мыть три раза в день!

– Ма, ну какие ноги? Ей ходить почти не разрешают!

– Вилена сказала, если ноги не мыть, родится косолапым!

– Мишка косолапый? – засмеялась Валя, а из глаз брызнули слёзы…

Эпилог

«Берёзовая роща» стала одним из самых квалифицированных центров реабилитации наркоманов в России. Долго рассказывать, как Валя и Соня приехали в брошенную деревню, наняли строителей, реставраторов, привели в порядок дома и отстроили лечебный корпус.

Деньги Юкки, помноженные на известность Вали, помогли защититься от жадности местных бандитов и чиновников. Валя стала лицом проекта, хотя формально руководителем «Берёзовой рощи» считается один из учеников той самой профессорши, что лечила Вику.

Гендиректор центра Соня. Она вкалывает с утра до ночи, но при этом нашла время выйти замуж за одного из реставраторов, восстанавливавших деревенские дома. И живёт с ним именно в восстановленном доме, куда вывезла из Валиной квартиры мебель и картины своих родителей.

Мать состарилась, но не настолько, чтоб перестать командовать поварихой и кастеляншей. Для неё отделали бывший дом бабушкиного соседа Ефима, и она поселила вместе с собой вылечившуюся от наркозависимости молодую женщину с маленьким ребёнком. Шарик умер, его место занял молодой пудель Шарик-2. Он всем хорош, но не такой умный.

Вилена Васильевна уехала домой, но вскоре её унесла пневмония. Она наотрез отказалась колоть антибиотики, считала, что лечиться от всех болезней надо горчицей в носках и массажем. Настя дважды срезалась на творческом конкурсе во ВГИК, поступила в педагогический техникум в своем городе, вышла замуж и родила дочку.

Лошадин умер в Германии. Об этом писали газеты, нажимая на то, что он был мужем Валентины Лебедевой. Но новое поколение уже не знало даже, кто такая эта Валентина Лебедева, ведь телевидение быстро стареет.

О Кирилле Лебедеве ничего не известно. Валя так и не оформила с ним развод, потому что больше не планировала регистрировать брак. Две первые свадьбы выработали у неё стойкий иммунитет к маршу Мендельсона.

Марка застрелили у подъезда собственного дома. Всадили целую автоматную очередь. Валя узнала об этом из криминальной хроники.

Горяев умер от обширного инфаркта. Слава остановился перед светофором, глянул в зеркало и увидел, что Виктор Миронович неловко сползает с сиденья. Припарковавшись, Слава сначала позвонил Вале, а потом жене Горяева. У него были основания сделать именно так.

Юлия Измайловна скоропостижно умерла от оторвавшегося тромба, и в документах оказалось завещание, написанное на Валю. В её квартиру поселили Олю и Эдика. И они счастливы, тем более что гепатит С научились лечить. Оля работает продавщицей, а Эдик зарабатывает программированием. Летом они приезжают погостить в Берёзовую рощу.

Маргарита живёт по старому адресу, наколдовала себе в мужья импозантного полковника в отставке и завязала с ремеслом ведьмы.

Ада пыталась сохранить передачу «Берёзовая роща» без Вали, набрала под это у спонсоров денег и исчезла. Знавшие Аду решили, что искать её надо на берегу тёплого океана, но ошиблись. Труп Ады с множественными переломами обнаружили в чужом сгоревшем доме. И на центральном подъезде Останкино появилась её фотография и некролог: «Все свои силы она отдала телевидению…»

Катя по-прежнему вкалывает на телевидении, пишет сценарии и кормит семью сына. Внук подрос и стал ей поддержкой.

Тёма сделал милицейско-полицейскую карьеру, раздобрел и летом приезжает в Берёзовую Рощу с женой и детьми.

Свен вернулся в Швецию и присылает Вале на Рождество ослепительно красивые открытки. Анечка осталась с ребёнком в России и вышла замуж за бизнесмена.

Михаила с новой женой поселили было в Валиной квартире возле метро «Проспект Вернадского», поближе к поликлинике, где оба работают. Но в ходе строительства Большой кольцевой линии метро дом снесли, и пришлось переселиться в новую квартиру.

Максим – ведущий терапевт центра «Берёзовая роща». У них с Викой трое детей: Михаил, Валентина и Галина в честь Валиной мамы. Сын Максима от первого брака приезжает к отцу на каникулы.

Мать Вики разошлась со своим вторым мужем, сдала квартиру, живёт в Берёзовой роще и помогает растить внуков.

Все Викины дети родились у Веры Михайловны Сидельниковой, погибшей в «ДТП на Ленинском». В её машину въехал «мерседес» вице-президента «Лукойла» Анатолия Баркова. После аварии на «мерседесе» пытались поменять номера, уголовное дело не заводили первые два дня, автомобили не были отданы на экспертизу, а с трёх камер видеонаблюдения стёрли записи. Это грязное уголовное дело до сих пор лежит в Европейском суде.

Вика придумала проект «Кинокайф» и обучает лечащихся наркозависимых снимать кино. Несколько короткометражных фильмов уже стали призёрами кинофестивалей. Параллельно она создала в «Берёзовой роще» музей минералов, основой которого стала коллекция Юкки, и теперь вылечившиеся присылают ей минералы со всего мира. Вика и тут считает себя кризис-менеджером, как когда-то в «Центре “Валентина”», не скрывает, что когда-то «сидела на винте», и теперь является лучшей рекламой «чистого» образа жизни.

Вадик учится в МГИМо, но не на юриста, как мечтали дедушка с бабушкой, а на журналиста. И часто бывает в Берёзовой роще.

А Валя живёт с Денисом в восстановленном и модернизированном бабушкином доме. Телевидение от неё не отстало. Раз в неделю в Берёзовую рощу приезжают очередные российские или иностранные телевизионщики и задают одни и те же вопросы. В свободное время Валя лечит приезжающих из соседних деревень и городишек, и слава о ней идёт по всей округе. Но называют её не Валентиной Лебедевой, а «внучкой бабки Поли». И каждое лето она обязательно проводит неделю возле мраморного каньона Рускеала.

Денис ушел из МГУ и создал лицей в Валином родном городке. На машине от Берёзовой рощи до лицея близко. В свободное время, которого так мало, пишет докторскую дисертацию. В его лицее учится Викин Мишка – тот самый новый человек, для которого и написана эта книга, потому что иначе он не поймёт, как сильно изменилась страна и какая яркая и сложная жизнь предшествовала его появлению.

Олег Вите умер в 65 лет, осуществив мечту. Ему удалось восстановить и издать со своим предисловием и комментариями важнейшую для отечественной науки монографию Б. Ф. Поршнева «О начале человеческой истории». Эта книга о происхождении человека является междисциплинарным исследованием на стыке физической антропологии, эволюционной психологии, социологии, философии и ряда других дисциплин. В 1972 году её рукопись подготовили к печати, но типографский набор рассыпали по цензурным соображениям, что стало причиной смерти Б. Ф. Поршнева.

На Валин запрос в архивы пришёл ответ, что её дед Алексей Алексеев умер в Борском ИТЛ (Борлаг) ГУЛАГа, в Мраморном ущелье, относящемся к урановым рудникам Забайкалья. Больше ничего узнать не удалось.

А эпоха телевидения сменилась эпохой интернета…

Content

Мария Арбатова
Стеклянный занавес

Часть третья Стеклянный занавес

Эпилог