Клаудия Пиньейро

Элена знает

Посвящается моей матери

Теперь, сказал он, он истинно знает ту, которую, живя с ней бок о бок, несомненно, любил, но не знал. Человек способен по-настоящему быть вместе с другим лишь после его смерти, когда другой оказывается внутри первого.

Томас Бернхард. Помешательство

Бетонная постройка – не более чем карточный домик. Достаточно одного меткого порыва ветра.

Томас Бернхард. Тьма

I

Утро

(вторая таблетка)

1

Поднять правую ногу, хоть на несколько сантиметров оторвать ее от земли, перенести вперед так, чтобы она хоть немного обогнала левую, и опустить. Вот и всех дел, думает Элена. Она думает, но, несмотря на команды, отдаваемые мозгом, правая нога не двигается. Не поднимается. Не переносится вперед. Не опускается на пол. Не двигается, не поднимается, не переносится, не опускается. Это все ее задачи – но она их не выполняет. Тогда Элена садится и принимается ждать. Она у себя на кухне. Ей нужно успеть на десятичасовой поезд до Буэнос-Айреса; одиннадцатичасовой ей уже не годится, потому что таблетку она приняла в девять, так что она думает, точнее знает, что ей нужно успеть на десятичасовой, дождаться только, пока таблетка заставит ее тело подчиниться приказам мозга. Осталось немного. Одиннадцатичасовой не годится, потому что к тому времени эффект леводопы ослабнет и почти исчезнет, а сама она будет в том же состоянии, что и сейчас, но без надежды, что леводопа вскоре подействует. Леводопа – так называется вещество, которое начнет циркулировать по ее венам, когда таблетка подействует. Элена давно уже выучила это название. Леводопа. Так ей сказали, и она сама записала название на бумажке, потому что знала, что не сможет разобрать почерк врача. Она ждет, пока леводопа всосется в кровь и начнет циркулировать по венам. Ждет, сидя на кухне у себя дома. Сейчас она может только ждать, это единственное, что ей остается. Она перебирает в голове названия улиц, перечисляет их про себя – от первой до последней, а потом в обратном порядке. Лупо, Морено, Двадцать Пятого Мая, Митре, Рока. Рока, Митре, Двадцать Пятого Мая, Морено, Лупо. Леводопа. От станции ее отделяет всего лишь пять кварталов, это не так уж много, думает она, мысленно перебирает названия и ждет. Пять улиц. Пять улиц, по которым она, как бы ни старалась, пока что не может пройти, но может повторять про себя их названия. Сегодня она надеется никого не встретить по пути, чтобы никто не стал расспрашивать о ее здоровье или приносить запоздалые соболезнования по случаю смерти ее дочери. Каждый день объявляется кто-нибудь еще, кто не смог быть на прощании или на похоронах. Или не осмелился. Или не захотел. Когда человек умирает так, как умерла Рита, все вокруг воображают, что приглашены на похороны. Вот поэтому десять часов – плохое время, думает Элена: по пути к станции ей придется пройти мимо банка, а сегодня как раз выдают пенсию, и, значит, она наверняка столкнется там с кем-то из знакомых. А может, и не с одним. Банк открывается только в десять, когда ее поезд уже подойдет к станции, а сама она с билетом в руке шагнет к краю платформы, чтобы войти в вагон, но по пути на станцию, Элена знает, она непременно увидит очередь из пенсионеров, которые будто боятся, что пенсионных денег на всех не хватит. Она могла бы миновать банк, сделав крюк в один квартал, но этого Паркинсон ей не простит. Так называется ее болезнь. Элене давно известно, что теперь не она отдает приказания разным частям своего тела, к примеру ногам. Теперь приказания отдает Он. Или Она. Элена спрашивает себя, как правильно называть Паркинсона, «Он» или «Она»: хотя само имя звучит как мужское, это все-таки болезнь, а слово «болезнь» женского рода. Как и «немочь». Как и «неволя». В конце концов Элена решает, что будет называть Паркинсона «Она», потому что, размышляя о Паркинсоне, она всегда думает: «Что ж за сука-болезнь». А сука – это она, а не он. Уж извините за такие выражения. Она. Доктор Бенегас много раз объяснял Элене, но она все никак не может понять; точнее, она понимает, что с ней, потому что болезнь эта угнездилась прямо у нее внутри, но вот слов, которые говорит доктор, она не понимает. В первый раз вместе с ней пришла Рита. А теперь Рита мертва. Доктор сказал тогда, что Паркинсон – дегенеративное заболевание клеток нервной системы. Им обеим это слово совсем не понравилось. Дегенеративное. Ни ей не понравилось, ни дочери. Доктор Бенегас наверняка это заметил, потому что сразу попытался разъяснить им, что он имел в виду. Он сказал: это болезнь центральной нервной системы; дегенеративная – значит, что она приводит к мутации или к изменениям в нервных клетках, и в результате они перестают вырабатывать дофамин. Тогда-то Элена и узнала, что, когда ее мозг приказывает телу двигаться, приказ этот доходит до адресата, только если дофамин доставит его по назначению. Дофамин – он как гонец, подумала она в тот день. Так и вышло, что Паркинсон стал «Ею» или «сукой-болезнью», а дофамин – гонцом. А от мозга какой прок, думает Элена, если ноги его не слушаются. Он как свергнутый император, который все никак не поймет, что лишился власти. Или как голый король из сказки, которую она читала Рите, когда та была маленькой. Свергнутый император, голый король. И Она – не Элена, а сукаболезнь, – и гонец, и свергнутый император. Элена перебирает их имена, как только что перебирала названия улиц, отделяющих ее от станции; слова эти ждут вместе с ней. И она перебирает их – от первого до последнего, а потом задом наперед. Голый король ей не нравится, потому что он голый. Лучше уж свергнутый император. Она ждет, повторяет, объединяя слова в пары: сукаболезнь и гонец, гонец и император, император и сука-болезнь. Элена предпринимает еще одну попытку, но ноги по-прежнему не слушаются, точнее не слышат, они глухи к приказам мозга. Ее ноги оглохли. Элене хотелось бы на них наорать, эй, ноги, давайте уже, пошевеливайтесь. Ух и наорала бы она на них, а ну шевелитесь, черт вас побери, но она знает, что это не помогло бы, потому что ее голоса ноги тоже не слышат. Поэтому она не кричит, а выжидает. Повторяет слова. Улицы, короли и снова улицы. Она включает в свою мантру и новые слова: дофамин, леводопа. Она догадывается, что дофаили допа— это одинаковая часть обоих слов и означает в них одно и то же. Но это лишь догадка, она не уверена, и вот она повторяет эти слова заплетающимся языком, и ждет, и не возражает против этого ожидания, ей нужно только, чтобы прошло время, чтоб таблетка растворилась и леводопа начала циркулировать по ее телу, добралась бы до ног, и те наконец поняли бы, что должны начать движение.

Элена волнуется, и это плохо, потому что, когда она волнуется, лекарство действует медленнее. Но она не может ничего с собой поделать. Сегодня она разыграет свой последний козырь и попытается выяснить, кто убил ее дочь. Она поговорит с единственным в мире человеком, которого, быть может, сумеет убедить ей помочь – в обмен на прощение давнего, почти забытого долга. Элена попытается взыскать этот долг, хотя Рита, если б была жива, конечно, стала бы возражать. Жизнь, мам, это не сделка, некоторые вещи мы делаем просто потому, что так нужно, потому что так велит Господь. Что ж, будет непросто, но она попытается. Женщину, которую она ищет, зовут Исабель. Элена не уверена, что Исабель ее вспомнит. Вряд ли. А вот Риту она помнит, каждое Рождество посылает ей открытку. Она, наверное, не знает, что Рита умерла. Если никто не рассказал ей, если она не прочла единственный некролог, который дали в газету спустя два дня после похорон от имени приходской школы, в которой работала Рита (администрация и преподаватели, ученики и их родители вместе с Эленой в столь тяжелый момент), если сегодня Элене не удастся ее найти, в декабре Исабель пришлет открытку умершей и пожелает ей счастливого Рождества и Нового года. Риту она помнит, а вот Элену нет, думает Элена, конечно нет. А даже если б и помнила, Исабель все равно бы ее не узнала – совсем скрюченную, в теле старухи, она ведь выглядит куда старше своих лет. В этом и состоит ее задача, думает Элена: объяснить, кто она такая и зачем приехала. Рассказать о Рите. О ее смерти. Как бы там ни вышло, Элена расскажет ей то немногое, в чем уверена. Элена знает, где найти Исабель, но не знает, как туда добраться. Она отправится туда, куда под Ритиным руководством сама отвезла Исабель двадцать лет назад. Если Элене повезет, если Исабель не переехала или не умерла, как ее дочь, там она ее и найдет, в старом доме в Бельграно, за тяжелой деревянной дверью с коваными бронзовыми украшениями, рядом с приемной врача. Элена не помнит названия улицы, а если бы она не забыла вопроса, который ей задала тогда Рита (ты когда-нибудь слышала об улице Борца за Независимость, мам?), она бы помнила. Скоро она узнает это название: она помнит, что улица эта находится в паре кварталов от проспекта, что идет вдоль всего Буэнос-Айреса от Ретиро до Хенераль-Пас, возле небольшой площади и железной дороги. Поездов они не видели, но слышали шум, и Рита спросила, что это за ветка, а Исабель не ответила, потому что плакала. В этот раз, чтобы понять, как туда добраться, Элена отправилась в ремисерию [1] на углу. Ее открыли несколько лет назад на месте бывшей пекарни, где Элена покупала хлеб насущный для своей семьи с тех самых пор, как сразу после свадьбы переехала в этот район, и до того дня, когда хлеб сменился автомобилями. Тамошний водитель не знал, извините, я тут недавно, сказал он и спросил у хозяина. Он повторил слова Элены, так и сказал: проспект, который вдоль всего Буэнос-Айреса от Ретиро до Хенераль-Пас, около железной дороги, – и хозяин ответил ему: Либертадор, – и Элена сказала: да-да, Либертадор; он сказал – и она сразу вспомнила, а оттуда до Бельграно, до небольшой площади. Ольерос, сказал другой водитель, который только вошел, вот насчет этого я уже не уверена, ответила Элена, Ольерос, убежденно повторил водитель, но она не помнила названия улицы, зато помнила деревянную дверь, и кованые бронзовые украшения, и Исабель, и – немного – ее мужа. Отвезти вас? – спросили они, но Элена сказала, нет, это далеко и дорого, она лучше поедет на поезде, а если сил у нее не останется и тело откажется спускаться в метро, она возьмет такси от Конститусьон. Мы недорого возьмем, сказал хозяин, нет, спасибо, ответила она, а можем и в долг, я лучше на поезде, сказала Элена, чтобы не длить спор, не люблю быть в долгу, но там нет рядом метро, сеньора, есть, Карранса, но оттуда же еще десять кварталов, если будете брать такси, смотрите, чтоб не наматывали круги, таксисту сразу скажите – прямо по Девятого Июля до Либертадор, а оттуда снова прямо до Ольерос, нет, поправил шофер, который знал те места, Либертадор потом переходит в Фигероа Алькорта, так что перед планетарием пускай свернет налево, дальше до памятника испанцев [2], а потом пускай опять выезжает на Либертадор, либо перед планетарием, либо у Палермского ипподрома, добавил хозяин, главное – не давайте им наматывать круги, точно не хотите, чтоб мы вас отвезли? Элена молча вышла: она уже ответила раньше. Слишком тяжело ей давалась каждая мелочь, чтобы дважды отвечать на один и тот же вопрос.

Конститусьон, Девятого Июля, Либертадор, Фигероа Алькорта, планетарий, памятник испанцев, Либертадор, Ольерос, деревянная дверь с бронзовыми украшениями, дверь, Ольерос, Либертадор, Девятого Июля, Конститусьон. Туда-сюда, туда-обратно. Она не помнит, куда в этой мантре нужно поставить ипподром. Погоди-ка, думает она и снова перечисляет улицы. Пять улиц, что отделяют ее от станции, и еще другие, которых она не знает или не помнит, улицы, которые нужны ей, чтобы взыскать долг, о котором вспомнила поневоле. Свергнутый император. Сука-болезнь. Элена пытается сидя поднять правую ногу, и нога, не отпираясь, приподнимается. Элена знает: она готова. Она кладет обе ладони на бедра, составляет ступни вместе так, чтобы в коленях образовался прямой угол, потом закидывает правую руку на левое плечо, а левую руку – на правое, начинает раскачиваться тудасюда, ловит импульс и встает. Так ее заставляет вставать доктор Бенегас, когда она приходит к нему на прием. Она знает, что это сложно, но старается делать так почаще, тренируется, чтобы быть готовой к следующему осмотру. Ей хочется впечатлить доктора Бенегаса, показать ему, на что она способна, вопреки тому, что он сказал ей в их последнюю встречу за пятнадцать дней до Ритиной смерти. Перед стулом, с которого только что встала, Элена поднимает правую ногу, проносит ее в воздухе вперед, за левую, хоть на несколько сантиметров, чтобы это движение можно было счесть шагом, потом опускает, и наступает черед левой ноги делать все то же самое, ровно то же самое. Подняться, перенестись вперед в воздухе, опуститься. Подняться, перенестись, опуститься.

Вот и все. Вот в этом сейчас состоит ее задача. Идти вперед, чтоб успеть на десятичасовой поезд.

2

Рита умерла вечером, собирался дождь. На полке в ее комнате стояла стеклянная фигурка морского котика; когда влажность воздуха приближалась к ста процентам, котик становился сиреневаторозовым, и было ясно: ливня не избежать. Таким он был в день ее смерти. Рита купила его летом в Мар-дель-Плата. Они с Эленой поехали в отпуск, как делали раз в два года. Каждый четный год они летом ездили отдыхать, пока болезнь Элены не превратила ее движения в жалкие потуги. По нечетным годам оставались дома, а деньги пускали на хозяйственные дела, покраску дома или неотложный ремонт: подлатать прохудившуюся трубу, выкопать новую выгребную яму, когда хлорка покончит с червями, дырявившими земляные стенки старой, купить новый матрас. В последний нечетный год Элене с Ритой пришлось поменять на полу заднего двора чуть ли не половину плиток, приподнятых корнями дерева, которое им даже не принадлежало: соседская мелия коварно пробралась на их территорию, презрев забор.

На время отдыха они сняли двухкомнатную квартиру на улице Колон; в одном квартале от их дома проспект начинал взбираться на холм и дальше спускался к морю. Рита спала в спальне, а Элена – в столовой-гостиной, ты так рано встаешь, мам, лучше тебе спать возле кухни, чтоб меня не будить. Как обычно по четным годам, Рита отметила в газете объявления, предлагавшие квартиры им по карману, чтобы потом выбрать ту, чьи хозяева живут поближе: так не нужно тащиться далеко, чтобы заплатить и забрать ключи. В конце концов, все они примерно одинаковые: плюс-минус одна тарелка, обивка кресел – такие вещи не влияют на впечатление от отдыха. Рита с Эленой вместе поехали договариваться с хозяевами. Они в любом случае сняли бы эту квартиру, но попросили посмотреть фотографии, и хозяева показали – потом оказалось, что фотографии имели мало общего с реальностью, например, на них не фигурировала грязь. Но и это не страшно: когда ее тело еще было в силах, Элене нравилось убираться, это ее успокаивало, и даже боли в спине чудесным образом проходили. За один вечер квартира изменилась: вроде все как прежде, только чисто. На пляж они не ходили: слишком жарко, слишком много народу. Рита не любила таскать c собой зонтик, а Элена не отваживалась даже ступить на песок, не заручившись местом в тени. Но все равно им удавалось сменить обстановку, и это было хорошо. Они спали чуть дольше обычного, завтракали свежеиспеченными круассанами, готовили много свежей рыбы и каждый вечер, когда солнце пряталось за многоквартирными домами, выходили прогуляться по бульвару. Шли с юга на север прямо по набережной, а потом возвращались с севера на юг по дорожке вдоль проспекта. И ругались. Они ругались каждый вечер. По любому поводу. Тут важна была не тема, а выбранная ими манера общения, и за этим спором всегда стоял другой, что тайно зрел внутри каждой помимо их воли. Он был больше любой темы любого разговора. Каждое брошенное слово будто хлыст: вначале била одна, потом другая, удар за ударом. Каждая обжигала тело соперницы словами, будто кожаным ремнем. Ни одна не признавала собственной боли, они лишь наносили удары. До тех пор пока одна из них, как правило Рита, не покидала поле боя, испугавшись скорее собственных слов, чем испытанной или причиненной боли. Тогда она отставала на пару метров и шла позади, бормоча что-то себе под нос.

Рита увидела морского котика в первый день отпуска в магазинчике, торговавшем бусами из ракушек, пепельницами в виде башни Торреон-дель-Монхе, шкатулками с инкрустацией, штопорамифигурками, витые стержни которых располагались ровно в причинном месте у мальчика, священника или гаучо (ни одна из них не осмеливалась взглянуть на эти фигурки), и подобными сувенирами. Рита замерла у витрины и, постучав по стеклу ногтем со свежим маникюром, заявила Элене: перед отъездом я куплю себе такого. «Предсказывает погоду: голубой – солнце, розовый – дождь», – гласила приклеенная к стеклу бумажка – заглавные буквы, выведено от руки синей ручкой. Элена возражала: зачем тебе эти глупости, не трать деньги, не так легко они тебе достаются. Я хочу себя порадовать, мам. Вкус у тебя совсем атрофировался. Об атрофиях лучше не будем. И правда, атрофии пусть занимают твоего дружка из банка. У меня, по крайней мере, есть мужчина, который меня любит. Что ж, дочка, если это делает тебя счастливой. Непросто быть счастливой рядом с тобой, мам, бросила Рита, полагая, что это последний удар, и, сделав несколько чересчур длинных шагов, оставила ее позади. Элена следовала по намеченному дочерью пути, держась на должном расстоянии, и лишь несколько шагов спустя вновь занесла хлыст. С таким характером, дочка, ты никогда не будешь счастливой. Знаешь, мама, от плохого семени не жди доброго племени, парировала Рита, и обе умолкли. Возле отеля «Провинсиаль» они свернули на юг. Прогулка, обмен ударами, отдаление – и, наконец, молчание. Менялись слова и поводы для ссор, но тон и распорядок были неизменны. Больше о котике не упоминали, но однажды вечером, проходя мимо ракушечно-сувенирного магазинчика, Элена рассмеялась и сказала: не хочешь привезти штопор-священника отцу Хуану? Дочь смеяться не стала. Ты просто чудовище, мам.

Незадолго до конца двухнедельного отпуска Рита, как и собиралась, купила котика-предсказателя погоды. Она расплатилась наличными. У Риты была карта, которую ей выдали в школе, когда решили официально оформить и стали платить зарплату на сберегательный счет, но она никогда не носила карту с собой: боялась грабителей. Она попросила хорошенько завернуть котика, чтобы не разбился. Вместо оберточной бумаги продавец взял пластик с пузырьками, которые Рита стала потихоньку лопать один за другим. В автобусе котик ехал по-королевски, заняв почетное место у нее на коленях. Элена хранит его до сих пор, как хранит все Ритины вещи. Она сложила все в картонную коробку, которую ей подарил сосед, от двадцатидевятидюймового телевизора. Сосед вынес ее на улицу, чтобы забрал мусорщик, а Элена попросила разрешения взять ее себе. Для Ритиных вещей, сказала она, и сосед тут же протянул ей коробку, молча, но как бы принося соболезнования. Он даже помог ей затащить коробку в квартиру. Элена сложила туда все. Все, кроме одежды: одежду она оставить не смогла, та все еще хранила запах Риты, запах ее дочери. Одежда всегда хранит запах умершего, Элена знает, хоть она и перестирывала ее тысячу раз разным мылом. Не определенных духов, не дезодоранта, не белого мыла, которым ее стирали, пока была жива та, что ее носила. Не запах дома, не запах семьи – одежда Элены пахнет иначе. Запах умершего, пока он еще был живым. Запах Риты. Невыносимо было чувствовать этот запах и знать, что Рита не появится вслед за ним. Так было и с запахом Элениного мужа, но тогда она и подумать не могла, насколько больнее, когда умерший – это твой ребенок. Так что одежду она в коробку не положила. И в церковь не понесла – не хватало только, чтоб однажды на углу появился Ритин зеленый свитер, согревающий чужое тело. Элена сложила одежду в кучу на заднем дворе и сожгла. Чтобы поджечь ее, потребовалось четыре спички. Первыми загорелись капроновые колготки, огонь расплавил их, превратил в синтетическую лаву; потом запылало и все остальное. Среди золы остались лишь косточки лифчика, какие-то крючки и застежки, молнии. Всю эту мешанину Элена ссыпала в мусорный мешок и вынесла на улицу, чтобы забрал мусорщик. Одежда не отправилась в коробку соседа. Зато туда отправились туфли, пара новых шерстяных перчаток, которые ничем не пахли, старые фотографии, Ритина записная книжка, документы, все, кроме удостоверения личности – его следовало передать похоронному бюро, – ежедневник, банковские карточки, незаконченное вязание, фотография из местной газеты, на которой в школьном дворе запечатлены все учителя в день открытия здания средней школы, Библия с дарственной надписью от отца Хуана – да пребудет слово Божье с тобой, как было с твоим отцом, – очки для чтения, таблетки от щитовидки, открытка с изображением святого Экспедита, которую ей подарила школьная секретарша, когда Элене никак не начисляли пенсию, вырезка из газеты, вышедшей в день, когда родилась дочка Исабель. «Исабель и Маркос Мансилья имеют счастье сообщить о рождении дочери Марии Хульеты, Буэнос-Айрес, двадцатое марта 1982 года». Объявление было вырезано вручную, старательно, по контуру. Папка с открытками, которые Мансилья присылали им каждое Рождество. Коробка от конфет в форме сердечка: конфеты подарил ей друг из банка, а теперь вместо шоколада в коробке хранились осиротевшие гофрированные бумажки и ворох писем; Элена не отваживалась прочесть их, но не из уважения к секретам дочери, а ради себя самой, чтобы не узнать деталей этой истории, которых она всегда предпочитала не знать. Возможно, в отдельных случаях это может доставить матери пускай запретное, но все же удовольствие – прочесть письма, которые возлюбленный написал ее дочери, думает Элена. Удостовериться в том, что дочь выросла, стала женщиной, и притом желанной, что она исполнит предназначение своего вида – родиться, вырасти, размножиться и умереть, – что оставит свой след в мире. Элена смотрит на письма и спрашивает себя, почему ей пришло на ум это слово. Оставит свой след. Оставит потомство. Это был не их случай. К моменту их встречи Рита давно не была юной девушкой в ожидании суженого, да и Роберто Альмада даже много лет назад не был завидным женихом. Оба были безнадежны, оба в любовных делах лишь проигрывали, точнее, даже не пробовали играть в эти игры, а лишь смотрели с галерки. С точки зрения Элены, на этом этапе было бы достойнее вовсе не ввязываться в игру. Но Рита решила сыграть, а ведь сама Элена в ее возрасте уже овдовела. Элена подозревает, что игры эти были весьма невинны – поцелуи, неловкие обжимания на площади в час, когда солнце скрывается за памятником национальному флагу, или дома у Роберто, пока его мать не вернется из парикмахерской. Что бы там между ними ни происходило, Элена предпочитает ни о чем не знать, она не хочет читать об этом в письмах, ее больше пугают слова, которые Роберто писал в ответ ее дочери, чем то, чем они вместе занимались. Потому-то она не стала развязывать ленту, завязанную бантиком, не выпустила на свободу эти бумаги, полные слов. Она взяла их в руки лишь для того, чтобы вновь положить в коробку из-под конфет, а ее сунула в другую коробку, ту, что отдал ей сосед. Элена сложила туда все, что осталось после смерти Риты – после того, как огонь унес ее запах.

Все, кроме морского котика. Котикапредсказателя погоды она поставила в столовой на буфет между телефоном и радио, но чуть впереди, чуть ближе к краю – вот так же, на должном расстоянии друг от друга, держались Рита и Элена после каждой ссоры. На видное место. Чтобы видеть его каждый день и никогда не забывать: вечером, когда умерла Рита, собирался дождь.

3

Элена движется к станции. До станции всего пять кварталов. Вот что ее ждет. Вот что у нее впереди. Но сейчас – думать только о безотлагательных задачах. Пройти пять кварталов, уголком глаза найти в кассе открытое окошко, произнести:

«Пласа-Конститусьон, туда и обратно», – открыть кошелек, вытащить монеты, без сдачи, точную сумму, которую она отложила накануне вечером, протянуть руку, дождаться, пока кассир заберет монеты и положит ей на ладонь билет, крепко, чтобы не уронить, сжать эту бумажку, которая позволит ей проделать намеченный путь, сунуть ее в карман жакета, а потом, удостоверившись, что билет не потеряется, спуститься по лестнице, держась за перила, если получится, с правой стороны, потому что правая рука лучше левой подчиняется приказам мозга, спуститься по ступенькам, свернуть налево, пройти по туннелю, не обращая внимания на запах мочи, въевшийся в стены, в потолок и пол, по которому тащится Элена, на тот самый кислый запах, который она ощутила, впервые спустившись в этот туннель, когда для того, чтобы ходить, ей еще не были нужны таблетки, когда она еще ничего не знала ни о свергнутых императорах, ни о гонцах, она водила Риту по туннелю за руку, когда та была девочкой, а потом, когда Рита выросла, шла на пару метров впереди нее, этот запах мочи, от одной мысли о котором начинает щипать в носу, Элена всегда закрывает рот и крепко сжимает зубы, чтобы не наглотаться этого запаха, и, не разжимая зубов, обходит женщину, которая предлагает чеснок и перец, и парня, который торгует пиратскими дисками, которые ей не на чем слушать, и девушку, которая продает брелоки с разноцветными огоньками и будильники, которые звонят, пока Элена идет мимо, и мужчину с ампутированными ногами, который протягивает ладонь так же, как она протягивала несколько минут назад в кассе, еще раз свернуть налево, подняться на то же число ступенек, на которое она только что спустилась, и наконец выйти на платформу. Но все это, Элена знает, она сможет проделать лишь после того, как оставит позади пять кварталов, отделяющих ее от станции. Пока что она прошла лишь один. Кто-то с ней здоровается. Непокорная шея, которая позволяет ей глядеть лишь под ноги, не дает посмотреть, кто это. Грудино-ключично-сосцевидная мышца, вот как называется поработивший ее мускул. Тот, что тянет ее голову вниз. Грудино-ключично-сосцевидная мышца, – сказал ей доктор Бенегас, а Элена попросила записать название на бумажке – только большими буквами, доктор, а то я ваш почерк не разберу, – чтобы не забыть, чтобы знать имя своего палача, раз уж лицо его закрыто капюшоном, чтобы упоминать его в своих мантрах. Тот, кто с ней поздоровался, продолжает путь, а Элена, хоть и косится уголком глаза, не узнает удаляющейся от нее спины, но все же говорит «добрый день», потому что тот сказал ей «добрый день, Элена», а раз он знает ее имя, значит, заслуживает приветствия. На первом перекрестке она ждет, пока проедет машина, а потом переходит. Из-за склоненной головы она видит только потрепанные шины, которые приближаются, проносятся мимо и удаляются. Она спускается с тротуара, быстро делает несколько коротких шажков, волоча подошвы по раскаленному асфальту, поднимается на тротуар следующего квартала, на мгновение, на одно лишь мгновение останавливается передохнуть, а затем продолжает путь. Несколько шагов спустя по черно-белой шахматной клетке под ногами Элена понимает: она проходит дом акушерки. Рита никогда больше не ступала на эту клетку с тех пор, как узнала, что в этом доме делают аборты. Никакая она не акушерка, мама, а убийца детей. Кто тебе сказал? Отец Хуан. А ему-то откуда знать? Он исповедует весь район, мама, еще бы он не знал. А ему не положено разве хранить тайну исповеди? Он же не сказал, кто делал аборт, сказал только, где их делают. А это не входит в тайну исповеди? Нет. Кто тебе сказал, что нет? Отец Хуан. Раньше Элена, следуя за дочерью, тоже не ступала на шахматную плитку, они переходили дорогу и шли по другой стороне улицы, а потом переходили обратно, будто плитка могла заразить их чем-то нехорошим или сделать их соучастницами убийств, будто ступить на нее – грех. Но Риты больше нет, кто-то убил ее, Элена знает, хоть все и твердят, что это не так, и даже из уважения к ее памяти Элена не может себе позволить совершить такой маневр, чтобы продолжить традицию, заведенную умершей дочерью. Вот здесь, на этом тротуаре, Рита познакомилась с Исабель, думает она, с женщиной, которую она сегодня едет искать. Она впервые связала одно с другим и ступает на шахматную плитку спокойно и твердо, будто наконец обнаружила смысл в этой клетке, которую ее дочь столько раз проклинала. Пройдя второй квартал, она задумывается. Если идти прямо, ей останется всего лишь три квартала до станции, до окошка, в которое нужно будет сказать: «До Пласа-Конститусьон, туда и обратно», – но этот путь ведет ее мимо дверей банка, там сейчас выдают пенсию, а значит, вполне вероятно, она кого-то там встретит, и этот ктото наверняка примется выражать соболезнования, и ей придется задержаться, и тогда она точно опоздает на десятичасовой поезд. А если обходить банк, придется прибавить к маршруту лишних три квартала, что значило бы просить у болезни слишком многого. Элена не любит у Нее одалживаться. Не нужно никаких поблажек: иначе потом Она заставит Элену заплатить за них сполна. Элена знает. Элена знает Ее почти так же хорошо, как знала собственную дочь. Вот сука эта болезнь. Раньше, когда ей только-только стало тяжело влезать в левый рукав жакета, когда она еще не слышала о мадопаре и леводопе и ее приволакивающая ногу походка еще не обрела имени, когда шея еще не вынуждала ее вечно смотреть себе под ноги, – уже тогда она старалась не ходить мимо банка. В те времена не было риска нарваться на знакомых с их соболезнованиями; она это делала, чтобы избежать встречи с Роберто Альмадой, другом Риты, сыном парикмахерши. Он мой парень, мама, в твои годы парня быть не может, а как я, по-твоему, должна его называть? Роберто – и все, этого вполне достаточно. Но на сей раз у нее нет сил. Шагая по серой плитке, самой крупной и блестящей на ее маршруте, Элена понимает, что проходит мимо банка. Плитка с высокой проходимостью, Элена, производится у нас, а по качеству не хуже итальянской, – Роберто заводил свою пластинку всякий раз, когда в разговоре всплывала эта тема. Он работал в банке с восемнадцати лет. Элена краем глаза видит сбоку линию ботинок, которые выстроились в очередь у дверей банка. Хозяев ботинок Элена видит лишь до колена. Ей не попадаются на глаза ни кроссовки, ни джинсы. Лишь изношенные мокасины, эспадрильи да одна туфля без задника, обхватывающая перебинтованную до щиколотки ступню. И ноги – фиолетовые, отечные, исчерканные венами, все в пигментных пятнах и родинках. Стариковские ноги, думает она, ноги стариков, которые боятся, что кончатся деньги. Она не смотрит: боится узнать кого-то и шагает, не останавливаясь. Когда очередь заканчивается, линия ботинок слева исчезает и она наконец чувствует себя в безопасности, до нее вдруг доносится:

«Добрый день, Элена», – но она идет дальше, притворяясь, будто не услышала. И тогда тот, кто с ней поздоровался, ускоряет шаг, догоняет ее и касается ее плеча. Это Роберто Альмада, которого Рита упорно называла «мой парень». Атрофированный, как говорила Элена, чтобы позлить дочь. Или горбунок, как звали его в округе, пока он был маленький. Но теперь его горб Элене не виден: ее обзор еле-еле доходит ему до груди, а спина Роберто начинает кривиться лишь над правой лопаткой. «Здравствуйте, донья Элена», – повторяет он; это обращение будто пригвоздило Элену к тротуару, теперь ей не уйти. «А, Роберто, а я тебя не узнала, наверное, из-за ботинок – новые, да?» Роберто смотрит на свои ботинки и отвечает, да, новые. Оба замолкают – изношенные туфли Элены напротив ботинок Роберто. Роберто неловко переминается с ноги на ногу. «Мама шлет вам привет и говорит, чтобы вы заглядывали в парикмахерскую, когда пожелаете, и, если вам все понравилось в прошлый раз, она вам бесплатно сделает стрижку и укладку». Элена благодарит, хоть и знает: в тот вечер, когда она была в парикмахерской в прошлый и единственный в жизни раз, умерла ее дочь. Мысли Элены обращаются было к тому дню, но она сдерживается: сейчас она не может позволить себе эту роскошь. Вернуться в тот вечер – значит опоздать на поезд, и она усилием воли остается здесь, напротив Роберто. Единственное, что ей нужно в парикмахерской, – это чтобы ей удалили волосы над верхней губой, нависающие, будто тень, и чтобы подстригли ногти на ногах. Ногти на руках она стрижет или подпиливает сама, а вот на ногах – нет. Она давным-давно до них не дотягивается, после смерти Риты ноготь большого пальца отрос и теперь впивается в носок обуви, Элена боится, что в конце концов он сломается или, хуже того, пропорет истончившуюся кожу туфли. Рита стригла ей ногти раз в две недели, приносила таз теплой воды, кидала туда кусок белого мыла, чтоб разошлось и смягчило отвердевшую кожу, и чистое полотенце – всегда одно и то же, она стирала его после каждого раза и убирала вместе с тазом. Подстригая Элене ногти, она морщилась от отвращения, но продолжала свое дело, пытаясь не глядеть на слоящиеся старческие ногти, грязные и раздутые, как сухая губка. Она ставила Эленину ступню себе на колено и приступала. Закончив, мыла руки со стиральным порошком – один раз, другой, третий, а иногда заявляла, что нужно продезинфицировать полотенце на случай грибка, и мыла руки чистой жавелевой водой. А как же обходятся те, у кого нет дочери, чтобы стричь им ногти? У них так и растут, причем грязные, мам. «Я перевел вашу пенсию на сберегательный счет, как договаривались», – говорит Роберто, а Элена еще раз благодарит его и забывает о ногтях. После смерти Риты Роберто предложил забирать ее пенсию сам, чтоб ей в ее состоянии не стоять в очередях. В каком состоянии, Роберто? – спросила тогда Элена. Ну чтоб вам не утруждаться, а с каких это пор ты переживаешь, утруждаюсь я или нет, я всегда переживал за вас, Элена, и еще из-за вашей болезни, не будьте несправедливы, пошел ты к черту, Роберто, сказала она, но его предложение приняла. Раньше этими вещами занималась Рита, но теперь ее нет, и, хоть Элене и не нравился Роберто, полезно было иметь друга в банке. Если б вы знали, как мне не хватает вашей дочери, говорит он, и Элену эти слова бесят так же, как взбесили бы наверняка слова из писем, которые она, не прочитав, сложила в коробку от телевизора, подаренную соседом; так они и лежат там, перевязанные лентой, которую выбрала для них сама Рита. Элена знает: он не мог убить Риту. Не потому, что он там говорит, и не потому, где он был в тот день, и не потому, что у него бы рука не поднялась, а потому, что такому скособоченному с Ритой в жизни не сладить. Очень мало кто смог бы с ней сладить, и все же правда ускользает от Элены, она не может понять, кто убил ее дочь, поэтому ей нужна помощь: нет ни обвиняемых, ни даже подозреваемых, ни мотивов, ни версий, а только одна лишь смерть. Я спешу, опаздываю на поезд в десять, говорит Элена и начинает поднимать ногу, чтобы начать движение, но тут он спрашивает: вы не боитесь ездить одна? Я живу одна, Роберто, отвечает она, не прерывая начатого шага. И только тогда, после краткой паузы, он говорит: конечноконечно, идите. Но Элена уже уходит к станции, она косит углом глаза на плитку и знает, что Роберто все еще стоит позади и смотрит на нее, потому что его ботинки застыли на месте и не двигаются, два черных кожаных пятна, которые блестят не хуже плитки под ногами и указывают направление ее движения, а она уходит одна, без сопровождения, и ноготь большого пальца впивается в носок туфли, пока она идет по дороге, которая два квартала спустя выведет ее к кассе, где она возьмет билет, крепко сожмет его в кулаке, уберет в карман жакета, спустится по лестнице, пройдет туннель, пропитанный запахом мочи, поднимется на платформу и примется – усталая, согбенная – ждать своего поезда.

4

Риту нашли повешенной на церковной колокольне. Она была мертва. Это произошло дождливым вечером, да-да, дождливым – это, Элена знает, немаловажная деталь. И пускай все говорят, что это самоубийство. Друзья, знакомые, все. Но как бы они ни настаивали на своем, как бы ни отмалчивались, бесспорно вот что: когда собирался дождь, Рита и близко не подходила к церкви. Она бы в жизни туда не пошла, сказала бы Элена, спроси ее кто об этом раньше. Но теперь нет смысла говорить «в жизни», потому что на колокольне обнаружили безжизненное тело, которое уже не было ее дочерью, на колокольне в дождь, и Элена все не могла понять, как Рита туда попала. С самого детства Рита боялась молний и прекрасно знала, что крест на церкви их притягивает. Это наш местный громоотвод, объяснил ей когда-то отец, и было ему невдомек, что с тех пор Рита никогда не пойдет мимо церкви в грозу. Когда собирался дождь, Рита ни за что не приближалась ни к церкви, ни к дому Инчауспе – тогда в их районе это был единственный дом с бассейном. Вода – лучший проводник электрического тока, поэтому бассейн вроде магнита, так сказал по радио какой-то инженер; рассказывали про несчастный случай в провинциальном клубе, там в грозу молнией убило двоих ребят, которые полезли плавать, несмотря на объявление «купаться запрещено». Даже если потом в округе появились новые бассейны или громоотводы, Рита предпочитала об этом не знать, потому что от такого рода знаний на нее находил паралич. Не ступать на тротуар возле дома, где делали аборты, в дождливые дни не ходить в церковь и не приближаться к дому Инчауспе – этих ограничений было вполне достаточно, и новые ей были ни к чему. И так уже, столкнувшись на улице с рыжим, она трогала правую ягодицу и бормотала тем же тоном, каким читала «Отче наш», ух, рыжий, черт бы тебя побрал, и касалась правой рукой левой груди, если ктонибудь упоминал Либерти, бедного старика, про которого в их районе говорили, что он приносит несчастье, потому что он все время оказывался в ненужное время в ненужном месте: возле дома Феррари, когда на тот упала сосна и проломила крышу, в очереди в банк, когда у вдовы де Ганде украли пенсию, на перекрестке, когда доктор Бенегас на новенькой машине въехал в мусоровоз, и в прочих подобных обстоятельствах. Уж лучше не знать, говорила Рита. Начав работать в приходской школе – ей было тогда всего семнадцать, со смерти ее отца прошло лишь несколько недель, и отец Хуан ходатайствовал за нее перед Советом сотрудничества, чтобы ей, несмотря на юный возраст, передали пост, который занимал покойный, – Рита научилась выдумывать отговорки, когда в дождливые дни ее посылали по делам в церковь. Отговорки были самые разные: срочная работа, головная боль, боль в животе, даже притворные обмороки. Чтобы не приближаться в дождь к кресту на колокольне, годился любой предлог. Так было всегда. И Элена думает и знает, что это не могло вдруг разом перемениться даже в день Ритиной смерти. И пускай никто ее не слушает, пускай всем плевать. Раз ее дочь нашли на колокольне в дождливый день, значит, кто-то затащил ее туда, живую или мертвую. Кто-то или что-то, ответил Элене инспектор Авельянеда, полицейский, который ведет Ритино дело. Почему вы сказали «что-то», инспектор? Что еще за «что-то»? Да так, сам не знаю, ответил Авельянеда. Не знаете – не говорите, отчитала его Элена.

Ее обнаружили мальчишки, которым отец Хуан поручил залезть наверх и позвонить в колокола перед семичасовой мессой. Они спустились с воплями и помчались по центральному проходу в ризницу. Отец Хуан не поверил им, а ну пошли отсюда, черти, но мальчишки стояли на своем и силой потащили его с собой на колокольню. Тело болталось на веревке, а веревка – на той самой балке, к которой крепился бронзовый колокол. Неизвестно, каким чудом эта потрепанная веревка выдерживала Ритин вес достаточно долго, чтоб ее настигла смерть. Ее забыли на колокольне вместе с несколькими деревянными досками во время последней чистки купола, как Элена выяснила позже, читая материалы дела. Боже ты мой, прошептал отец Хуан и, хотя сразу же узнал Риту, не произнес ее имени, будто бы не узнал, поднял стул, валявшийся прямо под телом, и влез на него, чтобы пощупать Ритин пульс. Она мертва, сказал он, хотя мальчишкам это было ясно: они множество раз играли в мертвецов, в полицейских и грабителей, они стреляли и убивали понарошку и потому точно знали – женщина, висящая под колоколом, не притворяется. Отец Хуан отвел их обратно в ризницу той же дорогой, но на сей раз заставил перекреститься и легонько преклонить колени, проходя мимо алтаря, где лежали уже освященные облатки. Обождите здесь, сказал он, а я вызову полицию. Он попросил комиссара, чтобы полицейские приехали после мессы: прихожане уже заходили в церковь, и ему не хотелось отменять службу, тем более что был праздник Тела и Крови Христовых, праздник Пресвятой Евхаристии, четверг, следующий за Днем Святой Троицы, и потом, комиссар, этой женщине уже никак не помочь, разве что молитвами. Комиссар пообещал ему не прерывать мессу. Мертвый уже мертв, отец, или, вернее сказать, мертвая, а для людей это будет удар, жуткий удар, уж лучше пускай спокойно себе разойдутся по домам и узнают обо всем завтра наутро. А что семья? Вы их знаете, отец? Семьи у нее нет, комиссар, только мать, она очень больна, уж не знаю, как она это примет. Об этом не беспокойтесь, отец, это мы возьмем на себя, как говорится, богу богово, а кесарю кесарево. Комиссар повесил трубку и принялся отдавать распоряжения. Времени, которое попросил у него отец Хуан, как раз хватало, чтобы вызвать дежурный наряд, собрать пару агентов и известить судью. Обождите здесь, пока я не вернусь, и даже не вздумайте никуда уходить, Бог смотрит на вас, сказал мальчишкам отец Хуан, облачаясь в сутану, пока что никому ни слова, добавил он, но в этом не было необходимости: мальчишки онемели, погрузившись в глубокое кресло в ризнице.

В колокола перед мессой не звонили, но месса состоялась. Если б кто-то с хорошей памятью тогда прислушался, он вспомнил бы потом, что тишину нарушал лишь стук капель во дворе. Но никто тем вечером не обратил внимания на дождь – никто, кроме Элены. Элена знает: чтобы запомнить детали, нужна смелость, а нам не дано выбирать, трусом родиться или смельчаком.

Отец Хуан произнес: «Во имя Отца», – все встали и перекрестились, стоя спиной к телу, которое висело всего лишь в нескольких метрах от них, наверху, но они об этом не знали. В церкви было человек двадцать, мокрые зонты валялись на сиденьях – в тот день много мест пустовало. Из алтаря отцу Хуану был виден балкон, где располагался орган и где по воскресеньям пел хор. Возле органа – нижние ступеньки лестницы, ведущей на колокольню. Раньше он никогда не замечал, что их видно из алтаря. Я питал бы их туком пшеницы и насыщал бы их медом из скалы, аллилуйя. Перед символом веры в церковь вошел первый полицейский. Деревянная дверь с шумом распахнулась, и многие прихожане обернулись взглянуть, кто это пришел к мессе так поздно, что в этом уже не было смысла. Странно было видеть на семичасовой мессе полицейского, да еще в форме, но он тут же снял мокрую фуражку, перекрестился и сел в последнем ряду, будто бы пришел послушать слово Божье. Ибо я от Самого Господа принял то, что и вам передал, что Господь Иисус в ту ночь, в которую предан был, взял хлеб и, возблагодарив, преломил и сказал. Но после приношения даров вошли еще двое полицейских, и, хоть они оба тоже сняли мокрые кепки и перекрестились, этого оказалось недостаточно, чтобы развеять подозрения прихожан, полицейские поняли это и попытались прикрыть кепками табельное оружие на поясах. Среди молитвы зрел ропот. Многие женщины торопливо похватали сумки, лежавшие на лавке спереди, и повесили их на плечо: некоторые испугались, что полицейские преследуют в церкви грабителя и что, убегая, он наверняка прихватит еще и сумку, которая плохо лежит; другие почувствовали, что нечто пока неясное, но неотвратимое с минуты на минуту вынудит их броситься наутек; остальные просто посмотрели на соседок и последовали их примеру. Да испытывает же себя человек, и, таким образом, пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей, ибо кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе. Когда те, кто имел право причаститься, а также те, кто причастился, несмотря на то что такого права не имел, возвращались от алтаря по боковым проходам с прилипшей к нёбу облаткой, раздались первые звуки, неясный шум, источник которого определить не удавалось, а потом глухой удар. Все головы обернулись и задрались вверх, а отец Хуан лишь поднял глаза. Трое полицейских нахлобучили кепки и бросились наверх. На Тебя, Господи, уповаю, на тебя устремлены очи. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Стоя в алтаре и убирая облатки, оставшиеся от причастия, отец Хуан видел, как полицейские стремительно поднимаются по ступенькам и один за другим скрываются из виду. Прихожане тоже следили за ними, а потом перевели взгляд на отца, будто прося объяснений. Приступает к Жертве правый, приступает и лукавый, но приемлют разное [4]. Веревка, привязанная к колокольной балке, в конце концов не выдержала, узел развязался под тяжестью тела, и мертвая Рита лежала теперь на полу под колоколом. К жизни ль новой возрожденье, или суд и осужденье, скверне сообразное. Отец поднялся и прошел в центр алтаря, чтобы в последний раз благословить паству. Ибо Ты живешь и царствуешь во веки веков. Идите в мире Христовом. Пожалуйста, выходите из церкви и отправляйтесь по домам, здесь вы не можете ничем помочь ни себе, ни другим. Отец Хуан проводил верующих до дверей и по настоянию некоторых вынужден был сообщить, что на колокольне кто-то повесился, но не сказал, кто это был, и, когда последний из прихожан покинул здание, он вновь поднялся на колокольню своего храма. Помимо трех полицейских он нашел там человека в штатском; отец Хуан не видел, как он сюда прошел. А вы кто такой? Это судья, который будет вести дело, ответил один из полицейских. Судья делал пометки в блокноте, один из полицейских обводил мелом контуры Ритиного тела на бетонном полу, еще один делал фотографии, а последний аккуратно складывал веревку, которая еще несколько минут назад обвивала Ритину шею, в полиэтиленовый пакет. Под внимательными взглядами судьи и священника он подписал пакет: «Вещественное доказательство номер один». Это было одно из немногочисленных доказательств, фигурировавших в Ритином деле.

5

Элена ждет, сидя на скамейке на станции. Сквозь ткань юбки просачивается холод бетона. Продавец хотдогов греет воду для сосисок. Народу немного, она предпочла бы еще поменьше, но, когда поезд придет и она залезет в вагон, ей, должно быть, удастся найти свободное место. Более ранние поезда, и семи-, и восьми-, и даже девятичасовой, Элена знает, ей не годятся: слишком много народу ждет на перроне, слишком много народу пытается втиснуться в вагон через ту же дверь, что и она сама, слишком много народу сидит внутри. Но тем, кто рано встает каждое утро, чтобы не опоздать на работу: в офис, в школу, в банк, – этим людям десятичасовой поезд уже не подходит. Он не подходит даже тем, кто занимается торговлей: они добрались бы до площади Конститусьон только к одиннадцати, а к этому часу город, куда они едут, уже утомлен бесконечной суетой. Если вынести за скобки всех этих людей, вынужденных вставать ни свет ни заря, то остальных, тех, что могут начать день попозже и отправиться в город на десятичасовом поезде вместе с Эленой, не так уж и много. Группка подростков на пороге взросления: хохочут, обхватив портфели, то и дело пихают друг друга, чтоб никто не упустил только что брошенной шутки. Пара мужчин в костюмах на разных концах перрона, оба читают одну и ту же газету, а может, одну и ту же новость, одно и то же слово, сами того не подозревая. Препирается супружеская пара: муж купил чересчур дорогие таблетки. Поезд до Пласа-Конститусьон прибудет в десять часов ноль одну минуту на платформу номер два, неразборчиво выплевывает голос из динамиков. На скамейку к Элене подсаживаются мать и дочь. Девочка не достает до земли ногами, Элена видит, как она болтает ими в воздухе. Элена знает: девочка разглядывает ее. Она тянется к матери и что-то шепчет ей на ухо, я тебе потом объясню, отвечает мать, и девочка принимается болтать ногами чуть быстрее прежнего. Элена смотрит прямо перед собой, на высоте, дозволенной Ею; внизу, возле платформы напротив, скопился мусор. Элена знает: часть его со временем исчезнет, другая переживет ее. Пластиковые бутылки, стаканчики из пенопласта, расколотые бетонные блоки. Кто-то проходит мимо, насвистывая. Свист потихоньку выцветает в воздухе, пока его не перекрывает мощный далекий шум. Ноги у Элены начинают дрожать, и она спрашивает себя: это пол дрожит или она сама изза болезни? Ответа у нее нет, и все же она хватается покрепче за край скамейки, почти что инстинктивно, потому что прекрасно знает: здесь, на этом перроне, на этой скамейке, не может произойти ничего плохого, и стены эти устали дрожать без всяких последствий и без свидетелей, кроме нее самой. Женщина с девочкой встают и подходят к краю перрона, мать берет дочь за руку и тащит за собой, приговаривая: скорее, скорее, – а у девочки заплетаются ноги, потому что, идя вперед, она все время оглядывается назад, туда, где Элена пытается подняться с той самой скамейки, на которой только что сидела она и болтала ногами. Мама, что такое с этой тетей? – спрашивает она, я тебе потом объясню, снова говорит мать. Вагоны проносятся перед взглядом Элены единой полосой, будто молния, их вес с силой ложится на рельсы, не слышно ничего, кроме ударов металла о металл. Постепенно молния замедляется, шум стихает, и становятся слышны другие звуки; рисунок, до того размытый от быстрого движения, приобретает контуры, на нем проявляются окна, а за ними – люди, которые едут в вагонах, как поедет и сама Элена, когда сумеет войти внутрь. Двери открываются, раздается шипение, выходит сжатый воздух, Элена спешит к дверям, чтобы они не успели закрыться, оставив ее снаружи. Многие хотят войти в вагон, и Элена прижимается к чьей-то спине впереди себя, чтобы втиснуться в поезд вместе с ее обладателем. Раздается свисток, кто-то подталкивает ее сзади, и она ему за это благодарна. Оказавшись в вагоне, она осматривается в поисках свободного места, любого, только бы поближе, находит и направляется к нему. Вагон легонько покачивается, будто колыбель. Поезд набирает скорость, и качка прекращается. Мимо нее нетерпеливо протискивается парень, задевает ее плечом и быстро удаляется. Навстречу движутся мужские ноги, они приближаются к ней и замирают.

«Разрешите пройти», – говорит мужчина, Элена пытается потесниться, но ей удается сдвинуться лишь на несколько миллиметров, и мужчина вновь повторяет: «Сеньора, позвольте пройти», – и она бы ему позволила, но уже сделала все, что могла, и тогда мужчина разворачивается боком, тянется вверх, вскидывает рюкзак над головой и проскальзывает мимо нее. Она видит свободное место двумя рядами дальше и направляется к нему, но ее опережает какаято женщина; Элене видна только ее юбка, красная в цветочек, юбка вздымается при каждом движении, а потом женщина садится, и юбка исчезает из виду. Элена вынуждена начать поиски сначала: она вскидывает взгляд и, наморщив лоб, пытается немного приподнять голову. Когда ей это удается, она молниеносно оглядывает вагон в поисках свободного места, находит и удерживает в памяти, затем возвращает голову на дозволенную Ею высоту. Элена знает: есть пара свободных мест в конце вагона, но, чтобы добраться до них, ей придется пройти весь вагон. Она поднимает правую ступню, проносит вперед и не успевает опустить, как ктото похлопывает ее по руке. «Садитесь, сеньора», – говорит ей мужчина, чьего лица она не видит, она благодарит и садится. Мужчина встает, проходит в конец вагона и садится на свободное место. Элена устраивает сумку на коленях; сидящий возле окна мужчина отбивает ладонью по колену такт музыки, слышной только ему, хоть бы только он ехал до конечной и не просил пропустить к выходу, думает Элена, и в ту же секунду мужчина говорит: «Вы позволите, сеньора?» – и, не дожидаясь ответа, встает в крошечном пространстве между своим сиденьем и спинкой впереди стоящего кресла, и ждет, пока она сдвинет ноги, перенесет их в проход, освободит ему дорогу к выходу, пока поезд не подъехал к следующей станции. «Вы позволите?» – повторяет мужчина, и Элена говорит ему: проходите-проходите, – но не шевелится.

6

Тело отдали не сразу, но, как только с формальностями было покончено, Риту похоронили как полагается. На прощание явились все: отец Хуан, учителя и другие сотрудники приходской школы, соседи и даже пара школьных приятельниц, с которыми Рита время от времени продолжала видеться. Роберто Альмада, Мими, его мать и девушки из ее парикмахерской (на двери поверх рекламы «Л’Ореаль» в тот день повесили объявление «Закрыто в связи с трауром»). Гроб Элена выбрала сама, как и фурнитуру, и цветочный венок с позолоченными буквами – «От твоей матери». Может, кто-то из родственников вам поможет? – спросили ее в бюро ритуальных услуг. У меня нет родственников, ответила Элена. Она говорила – и плакала, и никак не могла перестать. Раньше она не плакала почти никогда, но с тех пор, как ее телом завладела эта сукаболезнь, она больше даже слезам своим не хозяйка. Ей хотелось бы перестать, но она не может, и плачет, и плачет, слезы вытекают из уголков глаз и катятся по неподвижному лицу, будто поливают пустошь. И кто их только просил, зачем они вообще текут? Элена выбрала самый дешевый деревянный гроб не только потому, что лишних денег не было, но и для того, чтобы он как можно скорее разложился. Она никогда не понимала, зачем люди выбирают гробы из благородных сортов дерева, которые долго-долго лежат под землей, нетронутые гниением. Если веришь, что все мы прах и в прах возвратимся, для чего же тогда откладывать возвращение? Они выбирают гроб получше, чтоб во время прощания пустить гостям пыль в глаза, думает она, для чего же еще, ведь ни гроб, ни его содержимое не будут храниться, их предназначение – сгнить, чтобы черви пожрали дерево и тело, которое уже не хранит ничего внутри, которое больше никому не принадлежит – оно как пустой пакет, как стручок без семян. Все время прощания Элена просидела у гроба на пластмассовом стуле. Какой же это ужас, Элена, то, что с ней произошло, сказал кто-то, принеся соболезнования. А что с ней произошло? – спросила Элена, и говоривший умолк, решив, что Элена на самом деле не хочет знать, что она одурманена лекарствами или скорбью. Но Элену не одурманить, она держится, она знает и ждет. С поникшей головой, волоча ноги, не видя ни дороги, ни того, что ее на этой дороге ждет, – Элена держится, хоть и растеряна.

Во время прощания принесли еще венки. Элена попыталась было прочесть надписи, но от накопившейся к вечеру усталости ей никак не удавалось поднять голову и надеть очки. К ней подошла соседка и стала читать надписи. «От коллег из приходской школы Святого Сердца». «От доктора Бенегаса с супругой». «От соседей». От каких соседей? – спросила Элена. Соседка замешкалась. Думаю, от всех из нашего квартала. Я, по крайней мере, скидывалась. Сбоку ютилась небольшая композиция из белых цветов с лентой: «Твой друг навсегда, Роберто Альмада». Ее вместе с другими подобными должны были положить на живот под скрещенные ладони, будто бы мертвая держит их в руках и хочет забрать с собой. Там бы она и была, если б ее не послал Роберто Альмада, но Элена распорядилась, чтобы она оставалась там, куда ее поставил флорист, в углу за другими венками. Небось это идея его матери, заподозрила Элена, потому и написано «друг», а не «любящий тебя» или даже «твой парень»: парикмахерша, как и я, не может вынести мысли, что этим словом станут называть ее сына, ему ведь уже за сорок. Букетик маленький, лишь бы не тратиться: не зря про нее говорят, что она забирает у своих сотрудниц часть чаевых.

Вечером все разошлись по домам. Души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их, прочел отец Хуан перед уходом, в глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью. Элена, неразумная, решила остаться и наблюдать за смертью. Ей не хотелось пойти отдохнуть, как посоветовал кто-то из соседей: вернетесь завтра, Элена, с первыми лучами солнца. Как будто первые лучи солнца – это что-то хорошее. Да что знает этот человек о том, что значат для нее первые лучи солнца? Вновь открыть глаза. Солнечный свет – предвестник битвы, которая предстоит ей каждый день: приподняться в постели, держась за веревки, дождаться, пока ее мертвая спина отлепится от смятой простыни, опустить обе ступни на холодную плитку пола, попытаться рывком встать, потащиться в туалет, там попытаться сесть на унитаз, чтобы помочиться, спустить трусы, помочиться, попытаться подняться, подняться, снова натянуть трусы, влажные, перекошенные, пригладить складки, а потом, потом, потом всегда найдется следующее дело, как будто недостаточно того, что с первыми лучами солнца ей нужно тащиться в туалет. Проснувшись, Элена каждое утро вспоминает, что ее ждет. Если б можно было, она бы так и осталась здесь, на этом самом стуле, в бюро ритуальных услуг, возле гроба своей дочери, сидела бы, неразумная, глядела бы на смерть и притворялась бы, что этот день не закончился, а новый никогда не начнется. Но это – если б было можно. А так – работник похоронного бюро выгнал ее, сказал, по соображениям безопасности бюро на ночь закрывается. Кто же тогда приглядывает за покойниками? – спросила она. Времена меняются, сеньора, внимание больше нужно живым.

На следующее утро, совсем рано, сразу после первой таблетки, она вернулась. Первые два часа она сидела одна, но после девяти стали заглядывать те, кого не было накануне, а также те, кто был, но хотел сегодня проводить ее дочь в последний путь – Ритино тело опустят под землю, и там она останется навечно. В десять пришел отец Хуан, чтобы прочесть заупокойную молитву. А души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их. В глазах неразумных они казались умершими, и исход их считался погибелью, и отшествие от нас – уничтожением; но они пребывают в мире. Аллилуйя, произнес отец Хуан. Аллилуйя, отозвались все. Опять эти неразумные, подумала Элена и спросила себя, что это за неразумные, о которых говорит отец Хуан: она сама – потому что думает, что ее дочь убили, или все, кто рядом с ней бессмысленно твердит «аллилуйя», как твердили бы по команде что угодно еще, или отец Хуан, который говорит о ее дочери как о праведнице, а сам всем, кто спросит, говорит, что Рита покончила с собой, а ведь для любого из его паствы это смертный грех. А может, неразумные – это доктор Бенегас, или инспектор Авельянеда, или соседи. Или Рита, или она сама. А кто же тогда разумный, кто праведник? Да пребудет милость Господня с нашей сестрой Ритой, да возьмет Он ее в свое царствие к жизни вечной. Элене хотелось бы верить в эту милость, и в это царствие, и в эту вечную жизнь. Но как не верит она словам священника, что прах мы и в прах возвратимся, так и сейчас она не может лгать ни себе, ни Рите. К чему молитвы? Она может перечислить улицы – от начала до конца, а потом в обратном порядке, она помнит слова «леводопа» и «дофамин», и поверженного императора, и сукуболезнь, и голого короля. Вот ее мантра, ее молитва, и ее Элена может прочесть что так, что задом наперед столько раз, сколько потребуется. Но к молитве отца Хуана она присоединиться не может, потому что это ложь. И пускай она все отрицает, пускай не признает правды, но свою молитву она носит внутри, как носит болезнь, эту суку-болезнь. Пускай ангелы небесные пребудут с душой Риты. Услышь нас, Господи. Молим за тех, кто остается на этой земле, особенно за ее мать Элену, дай им сил разлучиться с Ритой и отпустить ее со смирением и радостью, с той самой радостью, с которой Рита шла по земле. С какой такой радостью? – думает Элена. А может, другие, в отличие от нее, видели Риту радостной? Этот священник, что зовет ее по имени, или Роберто Альмада, который сейчас кивает в такт его словам? Помолимся. Услышь нас, Господи. Элена не знала, слушает ли Господь, но сама она прислушалась – и не различила радости, и не распознала ее в своей дочери – холодной, окоченевшей, похожей на пустой пакет. Смирение – да, потому что из смерти нет возврата, хоть дубовый у тебя гроб, хоть самый дешевенький, и неважно, услышит кто-то твои молитвы или некому их услышать, и неважно, оплакивает твою дочь целая деревня или никто не явился на похороны, – все равно из смерти возврата нет. Вскоре после второй таблетки настало время опускать гроб в землю. Одна из соседок помогла Элене встать. Работник похоронного бюро закрыл крышку гроба (бесстрастное лицо Риты исчезло из виду) и громко сказал: мужчины, кто хочет нести гроб, подойдите, пожалуйста. Элена услышала: мужчины, – но все равно подошла, не стала ни задавать вопросов, ни просить разрешения. Оторвала от пола левую ступню, пронесла вперед в воздухе, опустила и повторила всю последовательность снова, медленно, но уверенно направляясь к передней бронзовой ручке по левую сторону гроба, в котором ее дочь понесут на кладбище, встала перед отцом Хуаном и Роберто Альмадой, а по другую сторону гроба встали сосед, который подарил ей коробку от двадцатидевятидюймового телевизора, доктор Бенегас и хозяин ремисерии.

Им пришлось подождать, пока Элена займет свое место, пока развернется, чтобы стать лицом к двери, пока выпрямится, насколько позволит болезнь, и наберет воздуха в легкие, а потом правой рукой, которая лучше слушается, возьмется за ручку гроба, в котором лежит тело Риты, за первую ручку с левой стороны, за которую не взялся ни один из мужчин, и двинется, неся гроб с телом дочери к ее последнему пристанищу.

7

Усевшись наконец в поезд, который мчит ее к цели, Элена смотрит, как мимо проносятся деревья. Настало время заслуженного отдыха: сейчас ей больше ничего не нужно делать и можно просто смотреть, как деревья за окном гонятся друг за дружкой, убегая в сторону, противоположную ее движению. Силуэты домов и деревьев мелькают и стираются в ритме паровоза. Будто бы одно дерево проглатывает другое, будто один дом проглатывает другой. Элена следит за ними искоса, как может, глядя в окно уголком глаза. Она принимает ограничения, которые накладывает на нее болезнь. Глаза все еще верны ей, они смотрят туда, куда укажет Элена, хоть и утратили выражение. А вот шея окостенела, стала твердая, будто камень, ее подчинила себе болезнь. Показывает, кто тут хозяин. Тело Элены слушается Ее приказов, Она заставляет Элену потупить голову, будто от стыда. Несколько месяцев назад у нее начала течь слюна, и склоненная голова делает только хуже, потому что слюна не удерживается во рту. Мам, ты можешь не капать на обеденный стол? Слюна капает на блузку, и Элена всегда чувствует себя грязной. Рита каждое утро выдавала ей свежевыстиранный и выглаженный платок, чтобы она не закапала слюной весь дом. Сейчас у нее в сумке лежит такой платок, вот только стирать и гладить его пришлось самой. Тактика дочери не сработала – скомканные, закапанные слюной платки валялись по всему дому: на телевизоре, на кухонном столе, возле телефона – как своего рода трофеи или напоминания, которые Элена оставляла повсюду и тем, сама того не желая, вызывала гнев дочери. Мам, тебе, что ли, самой никогда не бывает противно? Бывает. От тараканов. Рита опробовала также медицинские маски, купила по сходной цене упаковку из десяти штук. Маски были одноразовые, но Элена отказывалась выбрасывать их после использования – ты видела, дочка, почем они в аптеке? – и в итоге ходила целый день с небесно-голубой бумажкой у рта, мокрой и помятой, полной крошек и неопределенного вида остатков еды. Элена не знает, удастся ли ей когда-нибудь еще почувствовать себя чистой, наверное, нет. От ее болезни нет лекарства, лишь паллиативные средства, махинации и приспособления, обман, помогающий ей справляться с тем, с чем она больше не справляется, маски, а не лечение. Пока она жива (а Рита мертва), болезнь не уйдет. И так будет изо дня в день, и каждый день будет похож на этот, что впереди у нее сегодня, что закончится, лишь когда вечером она сядет в обратный поезд.

Она едет дальше. Бурсако, Адроге, Темперлей, Ломас, Банфильд, Ланус. Ланус, Банфильд, Ломас, Темперлей, Адроге, Бурсако. Она едет дальше и глядит в окно уголком левого глаза. За окном всё глотают друг друга деревья. Элена глядит в проход уголком правого глаза, будто стремясь к симметрии усилия. Если Она вынуждает Элену ходить, понурив голову, если сводит ей мускулы судорогой, Элена не станет Ей противоречить, но станет над Ней насмехаться – без улыбки, даже без гордости за себя, Элена насмехается над Ней, чтобы выжить. Изо рта у нее капает слюна. Элена нашаривает в сумочке мокрый платок, слегка комкает и вновь подносит к губам. Поднимает глаза, изгибает брови, будто от удивления, хоть она и не удивлена, пытается, закатив зрачки, посмотреть вперед. Когда она так делает, у нее болят брови и мышцы щек. Если, конечно, в щеках тоже мускулы, такие же, как тот, что тянет ее вниз, думает Элена. Она не знает, что именно у нее болит, мышцы это или нет. Никогда раньше она не задавалась вопросом о природе своих щек. Ни щек, ни шеи, ни бровей. Мышцы, или плоть, или кожа, думает она, неясно, что там болит, но оно болит. Что-то у нее болит, какая-то часть тела, непривычная к этому движению. К движению, которое Элена делает из-за Нее, из-за болезни, с единственной целью – посмеяться над Ней. Пусть даже не мечтает, что Элена смирится и будет всю жизнь смотреть лишь себе под ноги. Да если б потребовалось, Элена улеглась бы на пол, лицом в небо или хотя бы в потолок – только чтобы позлить Ее, чтобы нарушить Ее запреты, – и так дожидалась бы смерти. Теперь уже своей. Это была бы еще одна ее насмешка над болезнью, вероятно, последняя. Но до этого момента, до того, как умереть, глядя в небо, Элене придется придумать еще множество других насмешек, чтобы не стать рабой этой суки, которая взялась ею помыкать. Веревки, которые помогают ей встать, маски, чтобы не капало изо рта, воротнички из поролона, чтобы держать голову, и воротнички из пластмассы, когда поролоновыми уже не обойдешься, насадки на унитаз, еще веревки, ухищрения, которые помогают ей глотать пищу, и другие, чтобы не обмачиваться хуже, чем сейчас, ухищрения, чтобы другие ухищрения работали или чтобы лекарства не продырявили ей желудок, и еще веревки. Поэтому, превозмогая боль, напрягая щеки и брови, она заставляет свои глаза, пока что верные ей, смотреть куда-то еще, кроме как под ноги. В поезде она не смотрит перед собой, это не стоит усилий: она бы увидела лишь спинку впереди стоящего кресла. Когда мужчина, барабанивший себе по колену, вышел, Элене удалось перебраться к окну: она перетащила себя на соседнее сиденье, притулилась к оконной раме. Юбка сбилась, но ей все равно. Она сидит у окна, склонив голову, и весь мир схлопывается до одного движения зрачками: его достаточно, чтоб увидеть, как проносятся мимо дома и деревья, как стираются их силуэты и перемешиваются цвета, и все исчезает, стремительное и неопределенное, пока локомотив не замедлит движение, и тогда каждый силуэт выныривает из небытия и вновь становится собой, принимает собственные очертания, и поезд останавливается на станции, чтобы вновь повторить эту последовательность – прибытие и отбытие. Элена уже несколько лет не ездила поездом. Последний раз был, когда Рита убедила ее съездить на встречу группы самопомощи для больных Паркинсоном. Группа собиралась раз в месяц в клинической больнице. Рите встреча далась тяжелее, чем Элене, и никогда больше она не пыталась повторить этот опыт. Место встречи лишь усугубляло впечатление: бесконечные коридоры, ведущие неизвестно куда, темные лестницы, лифты, которые не едут ни вверх, ни вниз, недовольные люди, которые все равно тоскливо стоят на площадке и ждут их, транспаранты с жалобами и требованиями, которых Элена не могла прочесть, ей их пересказывала Рита. Запах. Что это был за запах? – спрашивает себя Элена. Она не помнит, не может его определить. Это не запах смерти, смерть пахнет иначе, теперь-то она знает. Когда умер муж, она не знала. Потому что настоящая смерть – это смерть дочери. Может, это был запах болезни. Боли. Безнадежности. Потому что там они с Ритой впервые увидели, что их ждет. Они знали и до того, но тогда впервые увидели. До того Элена почти не запиналась при ходьбе. Бывало иногда – будто хочешь сделать шаг, но в последний миг не решаешься. Ведь столько людей, бывает, хочет шагнуть, но не решается, думала она тогда. Теперь она знает, что ее ждет. Она видела этих людей, и она знает: надежды нет. Раньше лекарства помогали, надо было лишь чуть-чуть выждать – и ей удавалось сделать шаг. Тогда казалось, что все почти что нормально. Нормально надевать куртку самой, без помощи. Это был первый знак: однажды Элена не смогла влезть в левый рукав куртки. Кто бы мог подумать, что это так важно: можешь ты самостоятельно надеть куртку или нет. Теперь-то Элена знает: это очень важно. С правым рукавом она справлялась. А вот с левым – нет. Мозг посылал телу сигналы: подними руку выше плеча, локоть вперед, теперь ладонь наверх, просунь ее в дырку, теперь проскользни дальше в рукав и, наконец, верни руку вместе с курткой в обычное положение. Тело не слушалось. Рука застывала в воздухе с выставленным вперед локтем, ладонь безуспешно нашаривала дырку, рукав не надевался. А все потому, что Она, сука, так решила: никогда больше эта рука не влезет в рукав. Отсюда пристрастие Элены к плащам и накидкам без рукавов, за которое ее критиковали соседки, пока болезнь не стала заметна всем. Еще одна насмешка. Да, кажется, плащ стал первой ее насмешкой над болезнью. Если руке никогда больше не суждено влезть в рукав, что ж, так тому и быть, обойдемся без рукавов, решила тогда Элена. И пускай соседки ее осуждали, зато никто не узнал о болезни раньше положенного, долгое время Она оставалась их секретом: Риты, Элены и доктора Бенегаса. Ее скрывали, будто любовницу. Тебе повезло, мам, у тебя не трясутся руки, сказала Рита, а раз так, зачем рассказывать направо и налево, чтоб тебя пожалели? Если люди не увидят трясучки, никто и не скажет, что у тебя Паркинсон. Чем дольше они не догадаются, тем лучше, мам. У Элены не тряслись руки, да и сейчас не трясутся, и на той встрече в клинической больнице они с Ритой узнали, что это не плюс, а отягчающее обстоятельство. Бедняжка, у вас, значит, не трясутся руки, а говорят, самый злой Паркинсон – тот, что без трясучки, он быстрее прогрессирует, сказала им женщина, сидевшая рядом (сама она тряслась, как осиновый лист). Рита и Элена выслушали ее и ничего не ответили. Они ни с кем не разговаривали на той встрече, даже друг с другом. Не было нужды обсуждать свои опасения с доктором Бенегасом. На той встрече они смотрели вокруг – и этого было достаточно. Они смотрели на всех окружающих, и на тех, что тряслись, и на тех, что нет. Элена не узнавала себя ни в одном из них. У нее не было пустого взгляда, как у мужчины, который рассказывал, как обустроил свою комнату при помощи веревок и поручней, чтобы вставать самому по ночам. Она не шевелила пальцами в воздухе, будто считает деньги или раздает невидимые покерные карты. У нее не текла слюна, как у женщины, которая сидела в первом ряду и плакала. Она не дрожала, как та, что назвала ее бедняжкой. В тот день она ни в ком из них не узнала себя, но узнала, что ее ждет и какой она станет потом.

Это был последний раз, когда она ездила на поезде в Буэнос-Айрес, думает Элена. Тогда ей еще не приходилось косить уголком глаза, она не знала, на что способна грудино-ключично-сосцевидная мышца, она и названия ее еще не знала. И даже если императора свергли, об этом было известно лишь его приближенным. Болезнь держалась в тени, будто любовница, и гонец с леводопой всегда, чего бы это ему ни стоило, прибывал вовремя. Но главное – в тот раз Элена была не одна. Тогда рядом с ней сидела Рита – а теперь ее нет, и никто не поможет Элене вдеть руку в рукав, и никто не станет с ней ругаться, как раньше: сухой, стремительный удар хлыстом – и вот уже Рита идет в паре метров впереди. В тот день они тоже поругались. Элена очень медленно забиралась в вагон, и Рита занервничала. Она решила, что они, чего доброго, так и останутся стоять на перроне, и затолкала Элену в вагон – обеими ладонями под зад, без предупреждения, Элена помнит, как сейчас. Ну же, мам, соберись, сказала она. А Элена ответила: не выводи меня из себя. Уж что-что, а собраться она умела – да и умеет – получше многих, а иначе не сидела бы сейчас одна в поезде и не смотрела бы краем глаза, как деревья глотают друг друга. Теперь Элена знает: иногда собраться недостаточно. Наверное, Рита тоже в конце концов это поняла, ведь там, где она сейчас и где будем мы все в свое время, все всё понимают. Но в тот день она жутко разозлилась на Элену. Если это я тебя вывожу из себя, ты только подумай, каково мне, заявила она. Несмотря на грудино-ключично-сосцевидную мышцу, и на капающую слюну, и на рукав, который не желает надеваться, Элена хочет жить и не может поверить, что дочь ее пожелала умереть. Элена не может в это поверить – но Рита мертва. Но не могла же она сама подняться на колокольню в дождь, не могла привязать веревку к колокольной балке, а потом накинуть петлю себе на шею, не могла опрокинуть стул, на котором стояла, чтобы умереть под тяжестью собственного веса. Не могла! Она бы в жизни так не поступила. И потом, в тот день шел дождь. Элена знает: это было не самоубийство, что бы там ни говорил инспектор Авельянеда. Никогда она не верила полиции. Ни сейчас, никогда. Но сейчас Элена осталась одна, она не ждет, что ей поверят, но ей нужно, чтобы ее по крайней мере выслушали. К ней не прислушались ни судья, ни полиция. Только Авельянеда, но потом ему сказали закрыть дело, и он больше не принимал ее у себя в рабочее время. Разве что пару раз они побеседовали в баре на углу возле полицейского участка – это неофициальная беседа, Элена, я предупреждал вас. В последние разы он назначал ей встречу на площади под деревом омбу, но и это было давно, и Элена не хочет больше слушать эту его вечную песню – что ее дочь покончила с собой. Единственный, кто до сих пор принимает ее, – это отец Хуан, но разговоры с ним утомили Элену, в них нет никакого смысла: он слушает ее так, будто она явилась на исповедь, а она не хочет исповедоваться, ей нужны ответы на вопросы. И еще директор приходской школы; он смотрит на нее, и слушает, и кивает, будто соглашаясь, но толку от него никакого, единственное, что он может сказать ей, – «сегодня утром мы посадили дерево в память о Рите», а ейто какое дело до этого дерева. К Элене ходят соседки и Ритины коллеги, некоторые даже плачут и приговаривают: я вас понимаю, я так вас понимаю, я бы тоже не смогла. Но Элене не нужно, чтобы ее понимали, она хочет лишь, чтобы они ее выслушали, вспомнили хорошенько все обстоятельства и рассказали все, что им известно, но никто ничего не знает, никто никого не подозревает, никто не может придумать мотива, никто не слыхал, чтобы у ее дочери были враги. А так как сказать им нечего, они начинают повторять вердикт полиции: самоубийство. Какоето сборище глухих, думает Элена, ее собственное глухое тело окружено другими глухими – они так же глухи, как глухи ее ноги к приказам мозга. Они говорят, что понимают ее, а сами даже ее не слушают. Элена знает. Поначалу ее слушал Роберто Альмада и продолжал бы, если б она ему позволила. Не приходи больше, Роберто, сказала она ему как-то раз, когда он зашел на обратном пути из банка и разрыдался у нее на кухне, ты не виноват, но не приходи больше. Он слушал ее, но ничего не делал и никогда не сделает. Он первым поверил в версию о самоубийстве, ей он об этом не сказал, но она прочла в материалах дела. Он показал, что в последние дни Рита была сама не своя, ничто ее не радовало, она почти не смеялась. А до этого она, что ли, много смеялась? – спросила себя Элена, прочтя фразу, записанную судебным работником, и дважды перечитала ее, чтобы убедиться, что не ошиблась, поняла все верно. Она почти не смеялась. Почти не смеялась. Да он-то что знает, думает Элена. Глухие. Слепые. Хоть они и могут двигаться, ходить и делать всякие другие вещи, которых она теперь лишена. Хоть они, в отличие от нее, могут двигаться и ходить. Вот потому-то ей и нужно в Буэнос-Айрес. Потому-то она сидит сейчас в этом поезде, а он вновь подъезжает к станции, названия которой она не может прочесть, потому что буквы клонятся и путаются под ее косым взглядом. Она считает на пальцах и приходит к выводу, что это, должно быть, Авельянеда. Название то же, что имя инспектора, который встречается с ней теперь после работы, сидя на кривых хитро переплетенных корнях омбу на главной площади. Никто не знает о Рите столько, сколько знает она, думает Элена, потому что она ее мать или по крайней мере была ее матерью. Это, думает Элена, неотъемлемые атрибуты материнства: мать понимает своего ребенка, мать знает, мать любит. Так говорят, и, наверное, так оно и есть. Она любила Риту и сейчас любит, хоть никогда этого и не говорила, хоть и ругала ее, держась на почтительном расстоянии, хоть и спорила с ней, будто била хлыстом, хоть не обнимала ее и не целовала. Мать любит своего ребенка. Теперь, когда у меня больше нет дочери, я все еще мать? – спрашивает себя Элена. Если бы это она умерла, Рита осталась бы сиротой. А кем же осталась она сама, теперь, когда ее дочь умерла? Неужели смерть Риты покончила с той, кем Элена была раньше? Это оказалось не под силу даже болезни: Элена знает, что никакая болезнь не сделает так, чтобы мать перестала быть матерью, даже та, что не дает тебе надеть куртку, или нормально передвигаться, или что вынуждает тебя ходить, опустив голову. Неужели смерть унесла не только Ритино тело, но и слово, которое обозначало саму Элену?

Элена знает: ее дочь убили. Она не знает, ни кто это сделал, ни почему. Мотив убийства ей неизвестен. Она не может его понять. И поэтому, когда судья говорит: самоубийство, – ей приходится это принять. И когда то же самое говорит инспектор Авельянеда. И Роберто Альмада. И все остальные про себя говорят то же самое, смотрят на нее и молчат. Но ведь тем вечером шел дождь, она мать, а тем вечером шел дождь. Дождь спасает ее, дождь меняет все, хоть в одиночку Элене и не под силу это доказать, не под силу, потому что у нее нет больше тела. Императора свергли, теперь у власти Она, и никакие насмешки над Ней не помогут Элене добраться до правды, если она не найдет другое тело. Чужое тело, которое будет работать на нее. Которое станет ходить, и расследовать, и расспрашивать, которое будет смотреть прямо в глаза, а не косить в сторону или закатывать зрачки. Тело, которым Элена сможет повелевать, которое будет ее слушаться. Не ее собственное тело. Тело кого-то, кто перед ней в долгу. Тело Исабель. Потому-то Элена и едет в этом поезде: чтобы тело этой женщины, которую она не видела больше двадцати лет, помогло ей раскрыть правду, в которой ее собственному телу отказано. Которой сама она не видит. И пускай дорога до Буэнос-Айреса занимает у нее целый день. И пускай она останавливается каждый раз, когда таблетка перестает действовать, и тогда ей остается лишь ждать, и время вновь и вновь замирает, а она перебирает в уме улицы и станции, голых королей и сук, туда и обратно, сук и голых королей, станции и улицы.

Она идет к цели, шаг за шагом, хоть никто в мире не вернет императору его корону, ее дочери – жизнь, а ей самой – умершую дочь.

8

Отец Хуан с самого начала вовсе не хотел вступать в эти обсуждения. Элене надоело слушать, как инспектор Авельянеда повторяет, что у отца Хуана пока что не было времени с ним поговорить. Либо вы недостаточно настаивали, либо отец считает вас идиотом, инспектор. Вы же не станете просить, чтоб я и священника внес в список подозреваемых? Я вам уже сказала: ваша работа – расследовать все возможные версии. Элена выбрала подходящий момент – между двумя мессами, но не в сиесту и не во время, отведенное для исповедей, – явилась в ризницу и позвонила в звонок. Отец Хуан вышел к ней, поправляя воротничок, который носил вместо поистрепавшейся сутаны. Судя по всему, с годами его сиеста все удлинялась, так что Элена ошиблась на несколько минут в своих подсчетах. Входите, Элена, сказал он, и Элена вошла. Осторожнее, тут ступенька, предупредил он, но Элене дважды не удалось занести ногу за порожек, носок ее туфли дважды стукнулся о дерево, так что отец Хуан подошел к ней и подал руку, чтобы помочь. Вот так совпадение, Элена, я как раз хотел вам звонить: ко мне приходили из школы, заказали мессу за упокой Риты. Месса будет в это воскресенье в семь часов, буду рад, если вы придете. Элена прикинула в голове расписание таблеток, поняла, что время неудачное, но кивнула. Как вы справляетесь с горем? – спросил отец Хуан. Пока что я даже горевать как следует не начала, это нехорошо, Элена, всему свое время – время умирать, время горевать, – у меня пока что нет времени горевать, отец, вам следовало бы найти его, Элена, так говорится в Библии, в Экклезиасте, вам нужно сейчас поплакать, я стану плакать, только когда выясню всю правду, когда узнаю, каким образом моя дочь оказалась там, где оказалась. Священник посмотрел на нее, поколебался, не зная, готова ли Элена услышать то, что он собирается сказать, а потом все-таки сказал: единственная загадка того дня, Элена, – это причина самоубийства, но ее Рита унесла с собой в могилу. В тот день шел дождь, отец, а Рита не подходила к церкви в дождливые дни, вы что, за столько лет не заметили? Нет, не заметил, а почему она не подходила? Потому что боялась, что ее убьет молнией. Ох, Элена, неужто вы в это верите? Да не я, отец, а моя дочь. Но в тот день она пошла в церковь, Элена, я сам видел тело, ко мне прибежали мальчишки Гомесов, вы же их знаете, да, у них магазинчик стройматериалов на той стороне проспекта, ребята у них сорванцы, но добрые, помогают мне по мелочи тут в церкви, а я им за это позволяю звонить в колокол перед мессой, им ужасно нравится залезать на колокольню, ну то есть раньше нравилось. Отец Хуан предлагает ей чаю, Элена отказывается. Хотите, помолимся вместе? Я не для того пришла, отец, я пришла, чтобы найти недостающую часть этой истории, пока что мне известно лишь, что тело моей дочери висело на колокольне вашего храма, это не мой храм, Элена, это наш общий храм, всего прихода, я не могу понять, отец, как она туда попала, вы знаете как, Элена, нет, уверяю вас, я не знаю, смерть любимых всегда причиняет боль, особенно в таких обстоятельствах, когда все смешивается, что смешивается, отец? Боль и гнев, потому что нам, христианам, известно, что мы не хозяева своему телу, хозяин нашему телу – Господь, и нам нельзя идти против Его воли, именно потому, что вы это знаете, вам так тяжело принять случившееся, я понимаю вас, Элена, но я вас не понимаю, отец. Отец Хуан посмотрел на нее – склоненная голова, глаза, удивленные без удивления, которые глядели на него, закатившись наверх, к бровям, ко лбу, которые призывали его к ответу, – но Элена ничего не сказала, не нарушила тишины, она выжидала, и тогда священник все-таки объяснил: для Церкви самоубийство – такой же грех, как любое другое убийство, это недолжное обращение с телом, которое нам не принадлежит, и неважно, какое имя оно носит – самоубийство, аборт, эвтаназия. Паркинсон, говорит Элена, но он пропускает ее слова мимо ушей. Он подходит к буфету, наливает себе из кувшина холодного чая, отпивает, – вы точно не хотите? Элене кажется, что он делает это, лишь чтобы дать ей немного времени, как дантист, который вкалывает пациенту анестезию и начинает вырывать зуб, но пациент кричит, и тогда врач понимает: нужно еще немного подождать, нерв пока что не заморожен и все еще чувствует боль. Будьте спокойны, Элена, несмотря на испытания, которые посылает вам Господь, вы постоянно демонстрируете крепость веры. Я? Крепость веры? Кто вам сказал, что вера моя крепка? Кто вам сказал, что она у меня есть или была когда-то? Это говорят мне ваши поступки, Элена. Вы так говорите, потому что я не покончила с собой? Потому что не вздернула свое бессмысленное тело на колокольне? Или потому, что моя дочь мертва, а я до сих пор живу? Элена, прошу вас, не святотатствуйте, хозяин нашего тела – Господь, а человек может лишь пользоваться им, но я уже давно не могу пользоваться своим телом, и это не Господь отобрал у меня власть над ним, а эта сука-болезнь, Элена, успокойтесь, сквернословием делу не поможешь, лучше помолитесь о душе своей дочери, чтобы Господь был к ней милосерд в день Страшного суда, меня не интересует Страшный суд, отец, меня интересует суд на этой земле, я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете, так вы поможете мне сегодня докопаться до правды, вы хотите правды, Элена? Тогда вот она, повторяю вам еще раз, слушайте, в тот день ваша дочь совершила чудовищный поступок – лишила себя жизни, по-своему распорядилась телом, которое принадлежало не ей, а Господу, она решила – хватит, хотя каждому христианину известно, что не мы решаем, когда уйти из этого мира, вот вам правда, и нам следует пожалеть Риту, но в тот день шел дождь, отец, перестаньте твердить мне о дожде – или я решу, что вы впали в грех гордыни, Элена, в какой грех, говорите? Суета и гордыня – думать, что вам все на свете известно, что все в мире так, как вы говорите, хотя реальность указывает на иное, а разве не этим вы занимаетесь в церкви все время? Мы несем пастве слово Божье, это ли не суета сует, падре, – присваивать себе слово Божье, все – суета. Элена с трудом поднимается, приходится сделать три попытки, но в конце концов ей удается встать без помощи, и она направляется к дверям. Отец Хуан смотрит, как она уходит, ему жаль ее, он молча осеняет себя крестом и провожает взглядом искривленную спину и шаркающие ступни. Элена подходит к двери и пытается занести ногу на ступеньку у выхода, но высоты не хватает. Отец Хуан подходит и помогает ей, несмотря на ее молчаливый протест. Элена оказывается по одну сторону от двери, а он по другую. Некому начистить вам ботинки, отец? – спрашивает она, и священник опускает взгляд на черные мокасины, давно не видавшие ваксы, попросите этих ребят, которые помогают вам в церкви, ваши ботинки – тоже часть вашей церкви, отец. Элена делает пару шагов, отец Хуан хочет было закрыть дверь, но вдруг говорит: ох, Элена, Элена, я и забыл, что вы мать. Она останавливается, не глядя на него, и спрашивает: думаете, я мать? Почему вы сомневаетесь в этом? А как называют женщин, чьи дети умерли? Я не вдова, не сирота, а кто же я? Элена ждет молча, стоя к священнику спиной, и прежде, чем он успевает ответить, перебивает: лучше не давайте мне имени, отец, ведь если вы или ваша церковь найдете слово, следом вы присвоите право говорить мне, кем быть и как жить. Или как умереть. Уж лучше не стоит, заключает она и делает шаг прочь. Вы мать, Элена, вы ею остались и будете ею всегда. Аминь, отвечает она и уходит, зная, что больше не вернется.

II

Полдень

(третья таблетка)

1

Поезд прибывает на Пласа-Конститусьон. Элена ждет, пока все остальные пассажиры выйдут из вагона, и только тогда сама начинает движение. От окна к проходу она скользит по сиденью из кожзаменителя, порванному, как она только что обнаружила. Проделывает весь путь задом наперед. Молния юбки цепляется за прореху в обивке, из которой торчит поролон. Элена дергает за юбку, ей удается высвободиться. Облокотившись на подлокотник, она встает и радуется, что в ее теле пока что осталась леводопа. Смотрит на часы; до следующей таблетки еще два часа. Вешает сумку на плечо, но придерживает ее обеими руками в районе живота: она, конечно, давно не ездила на поезде, но отлично знает, что не стоит беззаботно расхаживать по перрону с сумкой через плечо – она станет легкой добычей для любого, кому взбредет в голову выхватить у нее сумку и сбежать. Хотя грабителя ждало бы разочарование: в кошельке у нее денег ровно на билеты туда и обратно. Но кроме денег в сумке документы, таблетки, платок, ключи от дома, пакетик сока и бутерброд с сыром – весь необходимый багаж для этого путешествия. Поэтому она прижимает сумку к животу: лишившись ее содержимого, она не смогла бы идти дальше. Элена приближается к дверям и выходит на перрон. Она движется в толпе, люди теснятся, будто в горлышке воронки, а затем разделяются на несколько потоков, чтобы предъявить билеты на выходе с платформы. Какой-то мужчина подходит к ней и спрашивает: бабушка, помочь вам? Какая я тебе бабушка, думает она, молча смотрит на него и продолжает путь, будто она в довершение всех бед еще и глухая. Как ее ноги, которые не слышат команд. Как все те, кто не хочет слышать, что в тот вечер шел дождь. Этот мужчина младше нее лет на десять. А может, и на пять. Но его тело не перекручено, как у нее, он не знает того, что знает Элена, и поэтому он чувствует себя куда моложе, он чувствует себя вправе так к ней обращаться. Мужчина смотрит на ее тело и говорит «бабушка». В свои шестьдесят три она могла бы уже быть бабушкой, но не в том обесцененном смысле, в котором он употребил это слово. Ей хотелось бы стать бабушкой, но она никогда не могла представить себе Риту матерью. Она всегда была убеждена, что Рита бесплодна. Может, потому что у нее поздно начались месячные – почти в пятнадцать, она последней из своего класса стала «взрослой девушкой». И всегда были нерегулярные, кровило по чуть-чуть, ну и скупые у тебя месячные, Рита, тем лучше, мам, меньше времени буду ходить грязная. Рита ни разу не запачкала кровью простыней, боль никогда не мешала ей вести нормальную жизнь. Как будто ее месячные не были достаточно основательными. Как будто она притворялась, только чтобы ей не задавали вопросов – а как же так? А почему у тебя нет? А вот у Элены, напротив, месячные всегда были щедрые, обильные и не оставляли сомнения в том, что там, внутри, все работает как положено. Она до сих пор помнит, как запачкала кровью кресло в кино – Рите было лет десять или двенадцать. Вставай, дочка, и пойдем быстрей, вставай, живо, но Рита медлила, ей нужно было собрать свои сладости, надеть туфли, я же тебе сказала, вставай, мы уходим, повторила Элена, ну мам, погоди, что за спешка, а вот что, ответила Элена и развернула ее, чтобы она увидела пятно на коричневой вельветовой обивке, и тогда Рита заторопилась и почти бегом выбежала из кинотеатра, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, заметил ли кто-то еще пятно, оставленное ее матерью. Да, ее чрево работало исправно, а вот насчет дочериного она всегда сомневалась. Раз уж Рита не была способна оставить на кресле пятно, как она сама, Элена не могла быть ни в чем уверена. Когда Рите исполнилось двадцать, Элена отвела ее на прием к доктору Бенегасу. Рита уже вышла из возраста, когда ходят к детскому врачу, поэтому Элена повела ее к доктору, который всю жизнь лечил ее саму, и мать ее, и теток, и весь их район. К тому самому, который много лет спустя расскажет Элене о леводопе, черном веществе, грудино-ключично-сосцевидной мышце и о Паркинсоне. Но в те времена, когда всех этих слов не существовало, потому что никто их еще не произнес, доктор Бенегас порекомендовал ей обследование, целью которого было выяснить, есть ли у Риты матка. Посмотрим, Элена, вдруг Рита – пустоцвет и не сможет выполнить своего предназначения в этом мире. В те времена ультразвук еще не делали, как сейчас, когда все, что скрывают кожа и плоть, можно увидеть, как в кино. Тогда, чтобы увидеть внутренности человека, нужно было каким-то образом проникнуть внутрь тела. Рита и Элена вошли в кабинет. Бенегас ждал их вместе с двумя ассистентами. Накануне Рите нельзя было ничего есть, и последнее, что она съела, была ложка повидла из айвы и пара безвкусных галет. За шесть часов до обследования нельзя было даже пить воду. Ей хотелось есть, но от одной мысли о повидле начинало мутить. Ее уложили на кушетку и принесли аппарат, названия которого Рита так никогда и не узнала, очень похожий на насос, которым надувают футбольные мячи. Но его приставили к ней и надули ей живот. Раз, два, три, десять раз. Рита плакала. Рита, ты же не станешь говорить, что тебе больно, сказал доктор Бенегас. Вместо нее ответила мать: конечно, доктор, ей не больно, это она нам назло. Надув ей живот как следует, они подняли кушетку под углом к серой плитке пола, так чтобы ноги смотрели вверх, а голова – вниз. И принялись ее обследовать, а как это было, Рита не знает, потому что закрыла глаза. И Элена тоже не знает, потому что доктор Бенегас попросил ее обождать за дверью: их с Ритой ругань мешала обследованию. Не плачь, Рита, если ты даже из-за пустякового обследования сразу в слезы, лучше тебе не рожать детей, знаешь, как это больно, правда, доктор? Ну я-то не знаю, как это, ответил Бенегас, и оба они рассмеялись, стоя над ее дочерью, которая лежала с надутым животом под углом сорок пять градусов к полу. Из-за положения кушетки Ритины слезы проделывали путь, противоположный обычному: выкатываясь из уголка глаза, прочерчивали желобок вдоль верхнего века, потом обрисовывали дугу брови и в ее верхней точке отклонялись от траектории, стекали на лоб и терялись в челке. Рита почувствовала, как под простыней кто-то нашарил ее ладонь и крепко взял ее за руку. Она на миг приоткрыла глаза и увидела с той стороны кушетки одного из ассистентов доктора Бенегаса. Он смотрел на нее. Она впилась в него глазами, а он, поймав ее взгляд, сделал легкое движение, не сжал ее ладонь сильнее, а будто погладил ее – и улыбнулся Рите. Рита стиснула веки еще крепче и убрала руку, положила ее вдоль тела. Она лежала, напрягшись, и ждала, но никто не взял ее за руку. Через какоето время от нее отняли горлышко аппарата, она открыла глаза, но с той стороны уже никого не было. Не напрягайся ты так, а то трудно будет выгнать наружу весь этот воздух, сказал доктор Бенегас и принялся давить ей на живот, чтобы газ, который закачали ей внутрь, вышел обратно. И тут все закончилось, кушетку опустили, ей показали, как сжимать живот, чтобы лишний воздух вышел наружу, если не даешь нам это сделать, придется тебе самой, и отправили ее домой. Есть у нее матка, не беспокойтесь, сказал Бенегас Элене, прощаясь с ней в дверях приемной.

Элене хотелось бы быть бабушкой. Будь у нее внуки, она не ковыляла бы сейчас одна по станционным коридорам, пахнущим прогорклым маслом, чтобы в конце концов добраться до тела, которое, она надеется, ей поможет. Будь у нее внук, она рассказывала бы ему о Рите – какой она была раньше, в его возрасте. Он бы расспрашивал ее, а она бы выдумывала истории, приукрашивала бы те, что помнит на самом деле, выдумала бы дочь, которой Рита никогда не была, и все для него, для этого мальчика, который дал бы ей имя, бабушка, хоть Рита и умерла, и тогда исчез бы запах прогорклого масла. Но он не исчезает, он проникает ей в нос и распространяется по всему скрюченному телу, и пропитывает одежду, и охватывает ее всю, пока она тащится дальше. Из громкоговорителя объявляют, что следующий поезд прибудет с опозданием, люди вокруг свистят и возмущаются, а Элена стоит там, среди криков и свиста, без внуков и без дочери. Она пока что не решила, как поедет дальше, когда выберется отсюда, на метро или на такси. Это будет зависеть от того, как она будет себя чувствовать, выйдя со станции. Сейчас одиннадцать, время следующей таблетки еще не пришло и придет не раньше двенадцати, вначале ей нужно что-нибудь съесть, чтобы таблетка всосалась как следует, только чтобы там не было слишком много белка, доктор Бенегас запретил ей белок на обед, но вот бутерброд с сыром у нее в сумке вполне сгодится. Элена встает в одну из очередей на выход и позволяет толпе нести себя вперед. Так, наверное, бывает на футболе, когда играют популярные команды, думает она. Она никогда не ходила на футбол, и Рита тоже. Может, она и сходила бы, если б у нее был внук. Она продвигается вперед по чуть-чуть. Проходим, проходим, живее, поторапливает их контролер. И люди продвигаются вперед, и толкают друг друга, и никому не кажутся странными эти прикосновения тех, с кем делят лишь узкую дорогу к выходу. Подходит очередь Элены, она останавливается перед мужчиной, который проверяет билеты, сует руку в карман жакета и ищет свой, шарит пальцами в дыре в ткани, дотягивается до дна – и ладонь выныривает без добычи, очередь позади нее не удлиняется, потому что все уже прошли, но тут приходит следующий поезд, и проход вновь заполняется спешащими пассажирами, готовыми перешагнуть через нее или через кого потребуется, чтобы только поскорее добраться бог знает куда. Ладно, проходите, говорит ей контролер прежде, чем ей удается найти билет, и подгоняет ее, но она все шарит в кармане, проходите, сеньора, проходите, настаивает он. Элена глядит на него, не поднимая головы, как она умеет, закатив глазные яблоки наверх, взгляд ее парит на уровне лба, между бровями. Щеки и веки ноют, но она не отводит взгляда, вытаскивает руку из кармана и протягивает ему билет – пускай знает.

2

Инспектор Авельянеда тоже не хотел видеть правды, думает Элена. Вы стараетесь, инспектор, но вам недостает проницательности. Бенито Авельянеда принял критику с тем же смирением, с каким взял на себя задачу, сопровожденную четкими инструкциями: принимать мать погибшей, выслушивать ее, но каждый раз напоминать ей, что для суда и полиции это дело закрыто, самоубийство. Если нужно будет, предложите ей психологическую помощь, сказал ему комиссар, но на такое Авельянеда никогда бы не решился: мать, его собственная или чужая, для него свята, и он никогда не посмел бы оскорбить ее таким предложением. Авельянеда – не инспектор и никогда им не был, он дослужился лишь до капрала. Общение с Эленой было для него наказанием, своего рода неофициальным испытательным сроком в полиции, назначенным после того случая, когда его застали в хранилище банка «Провинсия» в Глеу (он был направлен туда для сопровождения инкассатора при перевозке наличных) со спущенными до щиколоток штанами и членом в руках – член был нацелен на полуголую сотрудницу банка, которая поджидала его среди сейфов. Черт вас подери, Авельянеда, в следующий раз будьте поосторожнее, сказал ему начальник и перевел его на бумажную работу. Удостоверять смену адреса, принимать жалобы на шумных соседей, составлять заявления об угоне автомобилей, передавать жалобы на домашнее насилие в соответствующий отдел, разбирать мелкие правонарушения, выписывать справки о несудимости – и ничего больше, пока не нарисовалось дело Элены, ну или Риты, или обеих, представьтесь инспектором, капрал, я разрешаю, сказал ему комиссар, пускай она почувствует, что мы занимаемся ее делом, что относимся к нему серьезно, жаль мне старушку, Авельянеда, и вам тоже станет ее жаль, но вы держитесь, дело закрыто, как бы ей ни хотелось, чтоб мы занимались им и дальше, мы и так делаем достаточно, вы согласны? И вы к ней приставлены, не чтобы продолжать расследование, а исключительно из соображений человечности.

Из всех своих многочисленных повторяющихся ритуалов Элена больше всего ждала встреч с Авельянедой по понедельникам, средам и пятницам. Ровно к десяти она приходила в участок и принималась ждать. Для полицейского уж больно вы непунктуальны, инспектор, вы небось и на место преступления всегда будете опаздывать. Наверное, из-за этого меня и не повышают, сеньора, ответил он и покраснел, вспомнив хранилище банка в Глеу, где поставил крест на собственной карьере, и вовсе даже не из-за опозданий. Инспектор был в теле, а может, его пиджак сел после чистки; как бы там ни было, он, даже если б очень захотел, не смог бы застегнуть свой синий блейзер с полицейским гербом. Воротнички всех его рубашек выглядели изношенными. Увидь их Элена, непременно предложила бы перелицевать, как делала когда-то с мужниными рубашками, но, сидя за столом напротив него, она видела лишь его грудь до второй незастегнутой пуговицы. Поначалу Авельянеде было не по себе от взгляда этой женщины, упершегося ему в живот, но потом он понял, что здесь нет ничего личного и что Элена просто не может, как бы ни хотела, поднять взгляд повыше, поэтому во время следующих встреч он стал втягивать живот, задерживать дыхание и даже нагибаться над столом, чтобы его голова находилась на той же высоте, что и ее, и он мог бы наконец посмотреть ей в лицо (после этого у него болела спина).

Вначале Элена требовала объяснений и отчетов о ходе расследования, ответов на вопросы, которыми следствие никогда не задавалось. Она залезла на колокольню не для того, чтоб убиться, инспектор, веревка валялась в церкви, стул она нашла там же, она ничего такого не планировала, ее кто-то убил. Авельянеда смотрел на нее, как смотрят на тетушку, с которой встречаются регулярно и которую слушают, думая о своем, только чтоб она не скучала. Вначале они, бывало, спорили: для суда и полиции сомнений нет, сеньора, это было самоубийство, говорил капрал Авельянеда, но, инспектор, в тот день шел дождь, отвечала она, и Авельянеда умолкал, потому что это была правда, в тот день шел дождь, но для него и его коллег это не имело ни малейшего значения. Вскоре Авельянеда научился отвечать «да, сеньора, в тот день шел дождь», не вступая в дискуссии, но и не делая ничего из того, чего Элена могла бы от него ожидать. Чтобы время, отведенное на встречу, проходило быстрее, он зачитывал ей вслух материалы дела. Иногда брал по ошибке старые материалы и читал ей что-то, что они обсудили еще несколько недель назад. Элена быстро поняла: расследование не продвигается, потому что никакого расследования нет. И тогда она сама стала приносить инспектору Авельянеде данные. Ритин ежедневник, которым никто из полиции не интересовался, ее телефонную книжку, имена всех дочериных знакомых, выписанные на листочке заплетающимся от болезни почерком. Если что-то не сможете разобрать, спрашивайте, инспектор, я все разбираю, сеньора, ответил капрал, держа в руке листок, который вручила ему Элена, и спрашивая себя, сколько времени она выводила на линованной бумаге эти кривые синие буквы. Список мест, где Рита побывала незадолго до смерти. Дома у Роберто Альмады, в приходской школе, в супермаркете, в парикмахерской матери Роберто, в отделе социальной защиты, где она все безуспешно пыталась выбить компенсацию урологического обследования, которое Элене сделали два месяца назад («может, мам, от тебя наконец перестанет пахнуть мочой»). И у доктора Бенегаса, добавил Авельянеда. Когда это моя дочь была у доктора Бенегаса? За два дня до смерти, вы не знали? Нет, она мне не сказала. Но она была у него, Элена. Но она же не болела. Она ходила не по своим делам, а по вашим. Но я не была записана к Бенегасу. Она ходила поговорить о вас, Элена. Инспектор, вы что, подозреваете доктора Бенегаса? Господь с вами, Элена, конечно, нет, я только говорю, что, если вы хотите полный список всех мест, где была ваша дочь перед смертью, вам нужно туда добавить приемную доктора Бенегаса. Разумеется, инспектор, я хочу полный список, быть может, что-то, о чем они говорили, что-то, что сказал ей доктор… Вы и правда подозреваете доктора Бенегаса, инспектор, вам не обмануть меня, нет, Элена, я всего лишь говорю, что ваша дочь ходила к нему, – хотите верьте, хотите нет, – а вы займитесь этим, инспектор, расследовать это дело – ваша работа, ваш долг, а я всего лишь ее мать. Как скажете, Элена, ответил капрал. Похоже, ему не хотелось ничего добавлять к ее списку. И тогда Элена вытащила листок у него из рук, потянулась к противоположному краю стола, достала из жестяной банки, расписанной виниловыми красками, забытую там ручку и дописала внизу под своими каракулями: приемная доктора Бенегаса. А потом вернула листок капралу. Держите, инспектор. Делайте свое дело, и делайте его как следует.

3

Элена решила ехать на такси. Она пересекает главный зал станции «ПласаКонститусьон», предугадывая возможные препятствия. Будто пловчиха в бассейне, она пытается придерживаться дорожки, которую сама себе наметила. Но другие люди понятия не имеют о дорожках и то и дело перебегают ей путь, беспорядочно мельтешат туда-сюда. Кое-кто аккуратно огибает ее, другие пихаются и толкаются. Элена продолжает путь, будто их не существует, как, она чувствует, сама она не существует для них. Но они существуют, они приближаются и удаляются, пары ступней одна за другой, то там, то тут. И Элена посреди дорожки, ведомой лишь ей одной. Кто-то толкает ее, извиняется и уходит, не дожидаясь ответа. Ктото пытается обойти, но его рюкзак грубо и непочтительно бьет ее по плечу. В паре метров от ее маршрута – неровный кружок из множества ног. Палки, к которым наверняка крепятся флаги или плакаты. Палки, к которым крепятся жалобы. Не выплачиваемые месяцами зарплаты, сокращения, уличные торговцы, не желающие терять работу, да что угодно. У Элены тоже есть невидимая палка, к которой крепится ее невидимая жалоба. Кто-то кричит в мегафон, кружок аплодирует. Кто-то говорит о Боге, о каком-то Боге и о Сыне Божьем. Еще один длинный ряд ботинок, их обладатели стоят в очереди за бумагой, подтверждающей, что поезд опять опоздал, чтоб не поставили прогул на работе. Лучше на такси, чем на метро, думает она, обходя неровный кружок из ботинок, – теперь они аплодируют и славят то ли голос из микрофона, то ли Бога, то ли Его Сына. Лучше на такси, чем на метро. Не потому, что метро довезет ее только до Карранса, а оттуда еще пешком десять кварталов, как ей сказали в ремисерии возле дома. На такси лучше, потому что через полчаса она будет не в состоянии встать с места – с любого места, где будет сидеть в этот момент. И она не хочет, чтобы это произошло в тоннеле метро. Она отлично помнит, как там, хотя не ездила на метро уже давным-давно, много лет. Поэтому она выбирает такси. Она помнит, как пустой поезд исчезает в тоннеле, а у другой платформы возникает еще один и отправляется в противоположном направлении. Вообще-то она не знает, другой это поезд или тот же самый. Раньше ей было все равно, но не теперь: теперь может случиться, что она сядет в поезд и в нужный момент не сможет встать, поэтому ей больше не все равно. Она знает, что проглоченный тоннелем поезд рано или поздно выйдет наружу, потому что в противоположном случае тоннель бы переполнился, но когда это будет? В тот же день? В тот же вечер? До того, как подействует следующая таблетка, или после? Эленино время идет иначе, чем время подземных поездов, которые ездят от одной станции к другой. У нее нет расписания, которое нужно соблюдать. Ее время исчисляется таблетками. Вот этими разноцветными таблетками, которые она носит в сумке, в бронзовой таблетнице со множеством отделений, которую Рита подарила ей на последний день рождения. Это чтоб ты не путалась, сказала она, положив таблетницу на стол. Подарок был не в оберточной бумаге, а в простом пластиковом пакете, белом, почти прозрачном, похожем на те, что выдают в супермаркетах, но потоньше и без названия. А как же свечка? – спросила Элена. И тогда Рита откопала в нижнем ящике буфета старую свечу, из тех, что они хранили на случай, если отключат электричество. Свеча была вся в восковых подтеках, в пыли, облепившей ее за столько месяцев, проведенных в ящике, хлипкая, сломанная посередине, держал ее только фитиль. Рита пригладила верхнюю обожженную часть фитиля, обмяла ее пальцами и зажгла. Поднесла Элене к лицу и сказала: задувай. И Элена подула, склонив голову набок, скривив губы на сторону, как в труко[5], роняя слюну на стол из огнеупорной пластмассы (и как так выходит, мам, что у тебя никогда не оказывается платка под рукой). Пламя свечи лишь слегка затрепетало. Давай еще раз, мам, и Элена снова склонила голову, попыталась надуть щеки, чтобы набрать побольше воздуха, и хорошенько прицелиться, и еще чуть-чуть приблизить к свече искривленную шею. И подула бы, и в этот раз бы непременно задула, но тут капля расплавленного воска упала прямо Рите на руку. Вот черт, да чтоб тебя, воскликнула ее дочь и встряхнула свечу в воздухе – раз, два, три. Свеча погасла, и Элене пришлось сглотнуть воздух.

Если она не сможет встать, когда пора будет выходить из вагона, поезд унесет ее в этот черный тоннель, где неизвестно что происходит и, хуже того, неизвестно как измеряется время. Уж конечно, не так, как ее собственное время, которое она привыкла отсчитывать не по стрелкам часов. В этом тоннеле как в лимбе, думает она, где времени нет и откуда никому никогда не выбраться ни в ад, ни в рай. Пускай в рай, пускай даже в ад, но вот эта перспектива зависнуть на полпути всегда казалась ей наихудшим раскладом. Она уже не помнит, в чем разница между лимбом и чистилищем, хоть и помнит, что разница есть и что когда-то давно она знала, в чем эта разница заключается. Интересно, думает Элена, нужно ли ей помнить эту разницу сегодня, направляясь к дому Исабель Мансилья, чтобы поговорить о своей погибшей дочери. Слово «чистилище» кажется ей забавным, потому что она делает чистку каждый день, ее тело – ходячее чистилище, точнее, чистилище, которое иногда, временами, способно ходить. Элена чистится при помощи слабительных – с тех пор как Она сделала ее кишечник лентяем. Он не то чтобы не работает, сказал ей доктор Бенегас, когда Элена пожаловалась, что уже много дней не ходила в туалет. У людей, страдающих Паркинсоном, кишечник начинает лентяйничать, но это легко решается сливовым вареньем на завтрак и мангольдом на обед. Чистка. Вот поэтому, хоть она и сомневается в существовании рая, ада и чистилища, она выбирает такси. Выходит на улицу и оглядывается в поисках остановки. Спрашивает у продавца газет. А вам куда? – спрашивает он. Даже видя ее, он не понимает. Ей неважно, какая остановка лучше всего подходит с учетом места назначения. Главное – найти ближайшую, чтобы успеть добраться до нее, пока тело еще отзывается на команды, пусть и неохотно, еле-еле. Пока оно не отключилось, не оставило ее одну посреди чужого города. Совсем одну, без тела. Кто ты есть без тела, которое тебе повинуется? – думает Элена, плетясь к остановке, указанной газетчиком. Кто ты таков, если твоя рука не двигается и не пролезает в рукав куртки, а нога твоя не поднимается в воздух и не делает шаг, а шея твоя не выпрямляется и не дает тебе посмотреть миру в лицо? И если нет у тебя лица, чтобы посмотреть миру в глаза, то кто ты таков? Ты – это твой мозг, который больше не может отдавать приказания, но продолжает мыслить? Или ты сама мысль, нечто, чего нельзя ни увидеть, ни потрогать, что хранится, подобно сокровищу, в этом желобчатом органе внутри черепной коробки? Элена не думает, что человек без тела – это душа, потому что не верит ни в душу, ни в вечную жизнь, хоть никогда и никому об этом не рассказывала. Она и самой себе еле-еле отважилась признаться, когда больше не стало сил лгать. Антонио, муж, был практикующий католик и не понял бы ее. Не только не понял бы, но и осудил: еще бы, столько лет проработать в приходской школе, причем не только смотрителем и привратником, он ведь еще и преподавал основы веры, чтобы вдруг выяснить, что жена твоя, мать твоей дочери, не верит ни в душу, ни в вечную жизнь! Неразумная, думает Элена, теперь она знает, потому что так ее назвал отец Хуан в день прощания с ее дочерью. И сама она неразумная, и другие, кто думает, что после жизни на этой земле больше ничего нет. Может, поэтому отношение Риты к католической вере было таким неоднозначным, даже уклончивым. Отец ее был пламенный католик, а мать лишь притворялась верующей. Потомуто Рита носила на шее крест, но при этом в дождь пропускала мессу и сильнее боялась молнии, чем своего двойного греха: лжи и пропуска мессы. И исповедовалась не во всех своих грехах, а лишь в некоторых. Да и молилась она не каждый вечер,

«бывают такие дни, когда Он не заслуживает молитв», говорила она. Но в Страстную пятницу непременно ходила в семь храмов и постилась не только в Страстную пятницу, но и в четверг, и в Пепельную среду, и по всем пятницам в Великий пост. На Рождество она всегда покупала новые розовые трусы, хотя отлично понимала, что вряд ли таково было предписание Отцов Церкви, и Элене дарила такие же, но та всегда в конце концов надевала черные (и как тебе в голову взбрело, что я надену розовые трусы? – А что такого, мам, все равно тебя в них никто, кроме меня, не увидит). Рита не заходила в церковь с открытыми плечами, не кусала облатку, перед причастием час постилась, всегда приходила на мессу до того, как начнут петь «Верую», чтобы месса ей зачлась, а проходя мимо церкви, всегда крестилась. Ее религия держалась скорее на традициях, установленных людьми, чем на догматах или на вере. У Риты был свой собственный Бог, которого она собирала, будто головоломку, по своим собственным правилам. Ее Бог, ее догматы. У Элены такого не было. Но почему же тогда внутри у нее молитвой застряли эти слова? Почему в мыслях у нее то и дело возникают рай и ад, воскресение, Верую, и Господи, помилуй мя грешного, и во имя Отца и Сына? Слова – это все, что у нее есть, нет у нее ни Бога, ни веры. А теперь и тела нет, говорит она себе, думая одновременно о себе и о Рите, которая лежит под землей. Два мертвых тела. Ее собственное и другое, которое когдато было внутри нее, которое питалось от нее и дышало воздухом, который вдыхала она, а теперь возвратилось в прах, как говорится в Евангелии. Тело ее дочери. Ей хотелось бы верить в душу, и в вечную жизнь, и что прах мы и в прах возвратимся, но она знает, что мы возвращаемся вновь и вновь лишь в эту дорожную пыль, которая оседает у нее на туфлях, пока она забирается в такси и говорит водителю: прямо по Девятого Июля до пересечения с Либертадор, по Либертадор, пока она не перейдет в Фигероа Алькорта, дальше прямо до планетария, там налево до памятника испанцев, а потом опять по Либертадор до Ольерос, и, хотя она не называет точного адреса, таксист знает, куда ехать, или по крайней мере понимает ее, потому что не задает лишних вопросов, а тянется через соседнее сиденье, почти такой же неуклюжий, как она сама, чтобы включить счетчик и положить что-то в бардачок. Элена, хоть и не видит его, догадывается о его движениях: у нее на заднем сиденье вдруг резко темнеет, будто облако скрыло солнце, бившее через переднее стекло. Мужчина садится прямо и готов уже трогаться, но вовремя останавливается, увидев, что задняя дверь не закрыта. Элена только-только устроила сумку на животе и еще не успела закрыть дверь. Пока она внесла в машину лишь одну ногу, ее ступня топчет бумажный коврик с эмблемой автомойки, а вот другая нога в машину пока что не влезла: колено смотрит наружу, ступня зависла в воздухе и ждет, пока Элена втащит ее внутрь, возьмет обеими руками и опустит на пол. Вам помочь? – нетерпеливо спрашивает водитель. Не нужно, отвечает Элена и, опершись на ногу, которая уже в машине, затаскивает внутрь вторую, поворачивает ее, держа под прямым углом, а потом давит на бедро сверху, пока ступня не оказывается на полу. Только тогда она понимает: ей удалось. Трогаем? – спрашивает таксист, но она тянется к ручке, берется за нее и с силой дергает дверь на себя, как дергает каждое утро веревку, чтобы встать с постели. Вот теперь да, отвечает Элена. Она представляет, как таксист смотрит на нее в зеркале заднего вида, как оглядывает ее волосы с проступающей сединой и крошку перхоти возле корней, на которую вечно жаловалась Рита (мой шампунем от перхоти, мам). Ей стыдно, она пытается поднять голову и посмотреть на водителя, но ее время остановилось. В теле не осталось леводопы, которая помогает ей двигаться. Ни капли. Элена знает: теперь остается только ждать. Несколько минут до следующей таблетки, а потом еще немного – пока она не растворится и не разойдется внутри нее. Время ожидания, время, которое она отсчитывает без часов, читая мантру, что делит с ней ее одиночество. Мантру, в которой фигурирует Болезнь и гонец, свергнутый император и голый король, улицы, отделяющие ее дом от станции, и другие, одолеть которые ей еще предстоит, станции железной дороги, которые она проехала, и леводопа, и дофамин, и мышцы, и снова Болезнь, свергнутый император и голый король.

А машина движется вперед, и Элена благодарна за то, что кто-то делает это вместо нее.

4

Включите в список двух сотрудниц страховой, инспектор Авельянеда. Вы считаете, это необходимо, Элена? – переспросил капрал, сидя рядом с ней на самом кривом корне омбу на площади. К тому моменту они уже перестали встречаться в участке. Мы сделали для этой женщины все, что в человеческих силах, Авельянеда, уже всякие слухи пошли, сказал ему комиссар несколькими днями раньше. Что за слухи, комиссар? Что мы тянем из нее деньги, Авельянеда. Да что ж за сволочи, как им такое в голову взбрело? А вот так. Но капрал не смог сказать ей, чтобы больше не приходила. Это было важно не только ей, но и ему самому. Он сам пристрастился к этим встречам и очень ждал их, как бывает, когда нехотя берешься за какое-то дело, а потом оно становится частью жизни, самой жизнью. Авельянеда ждал каждой встречи с энтузиазмом, удивлявшим его самого, учитывая, как мало он мог сделать для этой женщины. Он придумал отговорку: мне перекрашивают стены в кабинете, Элена, посмотрим, хорошо ли выйдет. Элена не поверила, но все равно пришла на площадь и беседовала с ним так, будто поверила.

Рита очень грубо разговаривала с сотрудницами страховой, говорит она. И все же, Элена, это едва ли можно считать мотивом. Правда ужасно грубо, говорю же вам, понимаете? Ужасно грубо, инспектор. Да-да, я понимаю, но все-таки люди не убивают каждого, кто с ними грубо разговаривал, а иначе представьте, сколько нас осталось бы на свете, может, я и сам бы не уцелел. Кстати, мне бы тогда тоже пришлось убить пару бывших начальников, не из полиции, я имею в виду, а со стройки, я раньше работал на стройке, Элена, я вам не рассказывал? Нет, не рассказывали. А еще брата, первым мне пришлось бы убить брата, а потом начальников. А брату пришлось бы убить своего тестя, а жене брата – нашу мать, я вот холост, да и то не знаю, удалось бы мне остаться в живых, говорит капрал. Вам – да, инспектор, отвечает Элена, вы, кажется, хороший человек. Внешность обманчива, Элена, да и потом, думаю, форма работает на меня. Не скромничайте, инспектор, смеется Элена, при чем тут форма. А вот вы, Элена, и правда хороший человек. Элена качает головой: вы так говорите, потому что не видели, как мы с Ритой ругаемся. Тогда я вас тоже добавлю в список подозреваемых? Еще не успев произнести эти слова, капрал думает, что шутка его глупа и неуместна. Почему бы и нет, инспектор, говорит Элена, вам нужно проверить всех, и я буду рада, если вы это сделаете, даже если начнете с меня.

Отношения с сотрудницами страховой ухудшались по мере того, как ухудшалось состояние Элены: с каждым месяцем все больше трат подлежало компенсации. Элена могла привести в пример множество Ритиных с ними конфликтов. С одной стороны – Ритины грубые слова и прямолинейная жестокость, с другой – жестокость закамуфлированная, замаскированная, скрытая за сладким голоском, которому работниц страховой специально обучают в головном офисе. Сладкий голосок только усугублял ситуацию: Рита всегда терпеть не могла людей, которые тихо говорят («я их боюсь, мам»). Физиотерапию страховка уже не покрывает, рецепт на пятьсот, а страховая оплачивает только триста. Триста чего? Триста таблеток. В рецепте одно, а в бумагах для страховой другое, это лечение не покрывается страховкой, которую Рита неукоснительно оплачивает на них обеих уже двадцать лет. А в PAMI[6] вы не пробовали обращаться? Нет, не пробовали, на PAMI они поставили крест после того, как их скорая больше часа ехала к Антонио, пока он умирал от инфаркта. Он лежал на кухонном полу в доме, где теперь живет одна Элена, и умер за пять минут до того, как скорая все-таки прибыла на место. На улице, приближаясь к дому, гудела сирена, но Элена знала: это уже ни к чему. Они пробовали обратиться в бывший Институт увечий – обе по-прежнему использовали старое название, хотя институт уже много лет как переименовали, чтобы никого ненароком не обидеть; новое название было утомительно длинное. Сходите, Рита, на улицу Рамсай, в Государственную службу реабилитации и помощи людям с инвалидностью, там получите справку об инвалидности, и уж она откроет вам множество путей, сказали ей девушки из страховой, когда траты на лечение Элены стали расти в геометрической прогрессии. Но Рита была не согласна. Почему я должна туда ехать? Понимаете, каждый раз, как вы мне приносите рецепт на физиотерапию для вашей матери, мне нужно получать разрешение от аудиторской службы центрального офиса, это занимает много времени, а потом, если разрешение дают, мне нужно вычитать эту сумму из страхового покрытия, закончится покрытие – закончится и физиотерапия, понимаете? Нет, не понимаю. Хорошо, давайте я объясню: если получите справку об инвалидности, не будет этого лимита трат, все будет гораздо быстрее. А какой тогда будет лимит? Прошу прощения? Почему я должна куда-то ехать за подтверждением, что моя мать – инвалид? Вам что, так не видно? Девушка из страховой опускает взгляд. Посмотрите, говорит Рита, что скажете? Девушка поднимает взгляд, но не отвечает. Вам этого что, недостаточно? Что вы, что вы, это же не мне нужно, я-то вашу маму хорошо знаю; справка нужна, чтобы… Но закончить фразу ей не удалось, потому что Рита ее оборвала. Наберитесь смелости и посмотрите на мою мать. Повашему, нужно подтверждение, что это тело не способно выполнять свои функции? Да какие тут могут быть сомнения? Центральный офис требует документы. А вы не можете сказать им, что документы тут не нужны? Я могу сказать что угодно, но они все равно потребуют документы. Им что, не хватит ваших слов, и ее медкарты, и выписки с диагнозом от семейного врача? Таковы правила. Скажите им, что я им привезу мать прямо туда, где они заседают, эти, которые нам не верят, и пускай сами на нее посмотрят, только пускай не гонят на какие-то бессмысленные проверки. Но требования центрального офиса оказались непоколебимы. В итоге год и два месяца спустя после того разговора со страховой Рита и Элена все-таки приехали на улицу Рамсай. Вы нам назначаете на следующий год? – переспросила Рита у сотрудницы института. Бывший Институт увечий, особняк, к которому лепилось множество дополнительных корпусов, оказался приятным местом, окруженным деревьями. Нет мест пораньше? Очень много людей в очереди, сеньора. Надеюсь, через четырнадцать месяцев эти люди все еще будут живы. В назначенный день Роберто Альмада взял в банке отгул и одолжил фургон. Ты считаешь, уместно беспокоить его ради меня, Рита? Он это делает не для тебя, мам, а для меня. Они прибыли вовремя, все трое – в плохом настроении, особенно Рита, уверенная, что их ждут непредвиденные препятствия, из-за которых непременно придется ехать сюда снова: не будет какогонибудь документа, или подписи, или печати, какой-нибудь мелочи, которую в случае ее отсутствия непременно раздуют до исполинских размеров. Но все оказалось не так. Ждать им пришлось недолго. Элена сказала Рите, чтоб Роберто подождал на улице, чтобы не подумали, что это он инвалид, который приехал за справкой. Хоть это замечание и разозлило Риту, она, очевидно, засомневалась, потому что без проволочек отправила Роберто на улицу. Они с Эленой сели в зале ожидания вместе с другими людьми, приехавшими за справкой. Мужчина и женщина, сидевшие рядом с ними, держались за руки и то и дело трепали по щеке младенца с синдромом Дауна. Пожилая мать волокла за собой дочь, а та закрывала лицо сумкой, будто актриса, которая не хочет, чтобы ее узнали. Подъехал на коляске безногий мужчина. Элена краем глаза глядела на их ботинки и придумывала истории. Могут они пошевелиться, или их ступни совсем неподвижны? Когда ей было видно слишком мало или не хватало воображения, она спрашивала у Риты. Замолчи, мам, разве тебе было бы приятно, если б о тебе так говорили?

Возле каждой лестницы был пандус, на каждой двери – табличка с должностью или именем человека, сидевшего за ней, на стенах – плакаты с ответами на все вопросы по поводу получения справок. Им не пришлось долго ждать, их тут же приняла докторша, за пару минут просмотрела все документы из Элениной папки (копию удостоверения личности, страхового полиса, последнего пенсионного чека, медкарты – ее отксерила секретарша доктора Бенегаса, – заполненную и подписанную анкету) и, не поднимая глаз на Элену, поставила подпись на бумаге, которая с этого момента подтверждала любому, кто заинтересовался бы, что Элена – инвалид. «Паркинсон», – написала она в одном из полей. И все? – спросила Рита, когда докторша протянула ей бумагу. Да, сказала докторша, у вашей матери очень простой случай, здесь нет никаких сомнений. Видите ли, нас все время посылают туда-сюда. Здесь? Нетнет, не здесь, в страховой, в санаториях. Да, подтвердила докторша, они надеются, что вас все это утомит и вы не станете больше ничего просить; но вы им не доставляйте такого удовольствия. Вот уж не стану. Когда будете уходить, не забудьте, что прямо здесь у нас можно оформить документы на автомобиль, и, если будут вопросы, обращайтесь к юрисконсульту, он все объяснит. Автомобиля у них не было, поэтому им не было нужды в бесплатной парковке или освобождении от уплаты налога, так что они сразу направились к юрисконсульту. С ними в комнате были родители младенца с синдромом Дауна и слепая девушка, которая приехала с подругой или сестрой. Юрист первым делом посоветовал им заламинировать справку и беречь как зеницу ока: нет ничего приятного в том, чтобы проходить всю процедуру снова. Элена подумала, что, хоть ей и не видно его лица, он наверняка красивый парень, да и человек хороший, раз переживает за нее и не хочет, чтобы она тратила время впустую. Кто хочет оформить разрешение на бесплатную парковку и освобождение от уплаты налога на автомобиль, может начать процедуру прямо сегодня, сказал юрист и оглядел их всех. Элена знала, что он посмотрел на них, хоть и не видела его, как и слепая девушка. Мы опираемся на закон 22.431, если будут вопросы, звоните, вот наши телефоны, – и он указал на соответствующую строку на пустом бланке справки, а потом взял у каждого его справку и обвел на ней номер синей ручкой. И самое главное: с этого момента никто, ни в страховой, ни в медучреждениях, не имеет права брать с вас оплату или отказывать вам в лекарствах или процедурах, которые предписаны для лечения вашей болезни, потому что теперь эти издержки оплачивают не они, а государство. И тут Элене стало ясно, почему центральному офису страховой было недостаточно увидеть ее, чтобы убедиться в справедливости диагноза. Государство должно видеть, за кого платит. Консультант протянул руку каждому из них. Элена спрятала скомканный платок в рукав свитера. Ей хотелось долго держать в своей ладони его ладонь, одновременно мягкую и сильную, но Рита стала торопить ее: пойдем, мама, юрисконсульту ведь нужно со всеми попрощаться; она взяла ее за плечо и увела. Когда они выходили, юрист подозвал пару с младенцем: погодите минутку, я хотел бы с вами поговорить. Он хороший человек, я же тебе говорила, он хороший, сказала Элена Рите, но та шла впереди и не услышала.

Элена вышла из здания на улице Рамсай в слезах, и, когда она села в машину, Роберто Альмада спросил: что случилось, Элена, почему вы плачете? Со мной обошлись по-доброму, сынок… – и больше она не смогла выговорить ни слова.

Когда Элене выдали справку, Ритины бои со страховой потихоньку сошли на нет: им больше не отказывали в лечении, платило-то все равно государство, и потому у Риты больше не было поводов выказать им свое недовольство. До тех пор, пока она не попыталась получить сразу две упаковки мадопара: доктор Бенегас должен был уехать на конференцию, и Рита не хотела, чтобы Элена осталась без таблеток. Она протянула рецепт девушке, которая обычно ее обслуживала. Здесь не написано «длительное лечение». И? И я не могу вам подтвердить сразу две упаковки, если не написано «длительное лечение». Рецепт на две упаковки. Да-да, на две, но там не написано «длительное лечение». Но ведь Паркинсон неизлечим, естественно, тут нужно длительное лечение. Вам нужно, чтобы доктор написал черным по белому: «Длительное лечение». Я тебе сейчас на лбу это напишу, если будешь мне еще совать палки в колеса. Я просто делаю свою работу. Ты мне эти сказки не рассказывай, если тебе начальник дает идиотское поручение, а ты его слушаешься, значит, ты и сама идиотка, а идиотизм, извини уж, тоже неизлечим, тут тоже нужно «длительное лечение», хоть это нигде и не записано черным по белому. Тут Рита вырвала у нее рецепт и выбежала за дверь, совершенно позабыв, что ее мать сидит тут же, в кресле в приемной, и ждет ее. Никто не осмеливался произнести ни слова. Так они и сидели втроем: две работницы страховой за столом, а напротив – Элена, скособоченная, с опущенной головой, слюна капает на футболку из модала, которую она купила себе с последней пенсии. Элена подумала, что этим девушкам, должно быть, неловко, что она сидит тут перед ними, она попыталась было встать, но не смогла. Зазвонил телефон, но ни одна из девушек не взяла трубку. Элена сделала еще одну попытку и с усилием поднялась, ухватившись за спинку стула. Стул покачнулся, Элена пошатнулась вместе с ним, одна из девушек вышла из ступора и кинулась на помощь. В этот момент дверь открылась, и в приемную, будто смерч, влетела Рита. Даже не вздумай ее трогать, сказала она работнице страховой, та убрала руки, и Элена снова зашаталась. Пошли, скомандовала ей дочь. Да если б я могла, ответила Элена.

5

Пожалуй, она нарушит правила. Примет таблетку на несколько минут раньше. Элена знает, что может себе это позволить: в пику этой суке-болезни она может сама распоряжаться своим временем при помощи таблеток – пусть недолго, но может. Она открывает сумку, шарит внутри и вытаскивает бутерброд с сыром, который положила туда утром. Элена знает: таблетку легче проглотить вместе с разжеванным мякишем, – поэтому она взяла с собой кусок хлеба с сыром и положила его рядом с кошельком и ключами от дома. Она жует бутерброд, глотает, несколько крошек падает на пол машины, и Элена торопливо заметает их под бумажный коврик, чтобы водитель не увидел. Покончив с бутербродом, она снова лезет в сумку, достает таблетницу и пакетик сока, неловко распаковывает соломинку, вытаскивает таблетку, зажав между большим и указательным пальцами, и кладет ее в рот, на язык. Втыкает в пакетик соломинку и делает глоток, но таблетка не проскальзывает в горло, не проходит под язычком. Элена делает еще один глоток. Таксист что-то говорит, но она его не слушает, только глубоко дышит носом, чтобы не подавиться. Вдруг раздается гудок, потом еще один. Да что ж такое, бормочет водитель. Если б Элена могла взглянуть в окно, она бы увидела, что какой-то мужчина не успел перейти дорогу на зеленый свет, уже зажегся красный. А главное – если я его перееду, мне же еще и штраф впаяют. Элена отпивает еще, сжав пакетик, чтобы сок поступал быстрее, и таблетка, хоть и не проходит в горло, начинает потихоньку растворяться в жидкости. Если б она могла хотя бы запрокинуть голову назад, все бы получилось, но она не может, ее телу не дозволено это крошечное движение, которое делает каждый, когда принимает, к примеру, аспирин. И тогда она слегка сползает вбок, чтобы таблетка все-таки проскользнула куда следует, и в этот раз ей удается, таблетка слегка скребет ей горло и исчезает внутри. Элена, расслабившись, опирается на руку, которая все еще держит пакетик сока, пытается вытянуть руку, чтобы сок не разлился, заваливается набок. Выжидает. Чья-то рука снаружи принимается мыть переднее стекло, Элена видит ее в пространстве между двумя передними сиденьями, но водитель снова нажимает на гудок и сигналит до тех пор, пока рука не исчезает, предварительно смыв жидкость со стекла. Элена не знает, кому эта рука принадлежит, должно быть, хозяин ее юн, потому что ладонь маленькая и без морщин, но все это лишь догадки: из своего положения она видит лишь грязный потолок машины. Да что ж такое, говорит водитель, но Элена не переспрашивает, о чем речь, она молчит и пытается переместить придавленную руку, чтобы не отлежать ее весом своего тела. В конце концов ей это удается, и она довольна этой маленькой победой над болезнью. Таксист включает радио, и Элена надеется, что голос диктора заставит его замолчать, но не тут-то было: диктор говорит о том же, о чем в начале пути распространялся таксист, несет тот же вздор, но с еще большим жаром, изображает возмущение, чтобы ни у кого не осталось ни малейших сомнений в его искренности. Все так и есть, говорит таксист, ища в зеркале Эленино лицо, у вас что-то упало? Я сама упала, отвечает Элена. С вами все нормально? Да-да, все отлично, отвечает она снизу. Вам нужна помощь? Нет-нет, я уже приняла таблетку. Хотите, я остановлюсь? Нет-нет, я хочу, чтоб вы ехали дальше. Вас что, сейчас вывернет? В каком смысле? Ну вырвет, вас не вырвет, сеньора? Да нет же, нет, я просто больна, вот и все. Что с вами? Паркинсон, отвечает Элена. А, Паркинсон, повторяет таксист, мне тоже как-то раз его ставили, но нет, это все из-за выпивки, руки у меня тряслись из-за выпивки, люблю я выпить. Ясно, говорит Элена. Но жена мне поставила ультиматум: либо завязываю с этим, либо она меня на улицу выставит, женщины все такие, думают, они главные, ну и пускай их думают, в общем, на работе я ни-ни, почти никогда, но выпить люблю, что ж тут поделаешь. Элена думает, что не знает, любит ли она выпить, но не пьет никогда. Она думает о вине, которого никогда не пьет, и глядит на паука, который перебирается с одного края потолка на другой. Надо было хоть раз в жизни напиться, и научиться водить, и надеть раздельный купальник, думает она. И еще надо было завести любовника, потому что секс у нее был только с Антонио, и раньше она гордилась этим – что принадлежала лишь одному мужчине, – но теперь, старая, скрюченная, с придавленной рукой, она знает, что больше в ее жизни секса не будет, и не чувствует гордости, а чувствует что-то другое – не злость, не сожаление, а что-то, что сама не знает, как назвать, то, что чувствуешь, когда понимаешь, что совершил глупость. Она берегла девственность – для кого? Хранила верность мужу – зачем? Овдовев, жила целомудренно – чего ради? На что она надеялась, о чем думала? Теперь, в этом такси, ни девственность, ни верность, ни целомудрие не значат для нее того, что значили раньше. Да и секс тоже. Она спрашивает себя, смогла бы она сейчас заняться с кем-нибудь сексом, если б захотела. Спрашивает себя, почему не хочет: из-за болезни ли, из-за вдовства или из-за возраста? А может, от отсутствия привычки – столько лет она об этом даже не думала. Она спрашивает себя, может ли женщина с болезнью Паркинсона, если захочет, заняться сексом, и смеется, представив себе, как на следующем приеме спросит об этом доктора Бенегаса. А мужчина с болезнью Паркинсона? Может ли мужчина с Паркинсоном заниматься любовью? Может ли он войти в женщину? Должно быть, мужчинам сложнее, думает она, они-то, в отличие от женщин, не просто подчиняются тому, что с ними делает кто-то другой. Приходится ли мужчине с Паркинсоном планировать секс, подчиняясь расписанию таблеток? Элене жаль этого неизвестного мужчину, она сочувствует ему и радуется, что ей выпало родиться женщиной. На радио включают болеро, таксист принимается подпевать. Бэсамэ, поет певец, и таксист ему вторит: бэсамэ мучо. Потом он понимает, что дальше слов не знает, и возвращается к своему монологу о выпивке и о жене, которая его непременно выгонит, если он не бросит пить. В последний раз Элена пила алкоголь, когда Роберто Альмада впервые явился к ним в дом – он тогда принес игристое вино со вкусом клубники. Это было «официальное знакомство», хоть она и знала его всю жизнь. Кто бы мог подумать, что горбунок, считай, войдет в семью, а, Рита? Не называй его горбунком. На правду не обижаются. Еще как обижаются, мам, хочешь, на тебе проверим? Риту и Роберто объединяли главным образом убеждения: оба повторяли, как истину в последней инстанции, самые разные произвольные вещи. Оба твердо знали, как нужно поступать в ситуациях, в которых ни один из них никогда не оказывался, и какой дорогой следует идти по жизни – им ли самим, или другим людям, – их убеждения четко предписывали им, что можно делать, а что нельзя. Первым и главным из них, основой секретного соглашения, соединяющего одного человека с другим, предназначенным ему судьбой, был страх перед церквями. В случае Роберто страх не ограничивался дождливыми днями, он оставался неизменным в любых погодных условиях. Роберто боялся церквей с самого детства, с тех пор как его мать, Марта, или Мими, как она стала называть себя после возвращения, уехала в Лиму с любовником – танцором танго, который не был отцом Роберто (он выступал в спортивном клубе, а она там работала в баре по выходным и праздникам). Мальчика она взяла с собой, ну а кто ж еще его взял бы, у него ведь уже тогда был виден горб, ну хватит, мам, а танцор вскоре устал от них обоих и бросил без гроша в стране, с которой их ничего не связывало, кроме необдуманного решения матери. В Лиме она обучилась парикмахерскому делу, раньше-то только маникюр делала, и обосновалась в Барранко, в комнатенке, которую ей сдала товарка по парикмахерским курсам, где их учили стричь, красить и делать прически. Конечно, логичнее им было бы вернуться, но Мими не хотела, чтобы соседи стали свидетелями ее неудачи – а возвращение сделало бы неудачу очевидной, – поэтому, хоть им с сыном едва хватало на еду, они остались в Лиме с ее вечными облаками, которые никогда не проливаются дождем, в городе, где море каждый день напоминало им об их малости. Они сами не заметили, как прошли годы, мальчик вырос, а вместе с ним и его горб, и, пока его друзья водили девушек на мост Вздохов и притворно клялись им там в вечной любви, он гулял по мосту в одиночестве и глядел на далекую церковь Паррокиа-де-ла-Эрмита – про нее говорили, что как-то раз во время землетрясения с колокольни свалился колокол и снес голову священнику. На асфальте осталось пятно, которое каждый видит где ему вздумается, формой напоминающее отпечаток мозга. Будешь плохо себя вести – тебя унесет безголовый священник, говорила ему старуха, которая сидела с ним, пока мать работала или зачем-то еще уходила из дома. Так и вырос Роберто, впитав этот страх – но не перед священником, потому что не умел себя плохо вести, а перед колокольнями: вечно прикидывал вероятность, что еще один колокол упадет и убьет какогонибудь несчастного, и старался держаться подальше, чтобы этим несчастным не оказался он сам. Ему неважно было, что в окрестностях Буэнос-Айреса землетрясений не бывает, он все равно и близко не подходил к церквям. Вот потому-то Роберто и не мог убить Риту, повесить ее на колокольне: не говоря уж о том, что он бы с ней не сладил, она ведь была гораздо крепче своего ухажера, он еще и боялся церквей, знает Элена. И пускай полиция сняла с него подозрения по другим причинам, менее значительным: он весь день пробыл в банке с внутренней проверкой, проводил ревизию кассы, и это могут подтвердить две дюжины свидетелей, как сказал ей комиссар, когда она стала наседать на него, чтобы рассмотрел версию с убийством, нашел подозреваемых и возможные мотивы. Вас никто не встречает, сеньора? – спрашивает таксист, и в это самое мгновение паук исчезает в узкой щели приоткрытого окна. Никто, отвечает она. Вы одна на свете? Да. Черт побери, а я-то вам тут жалуюсь на жизнь! У меня была дочь, но ее убили. Элена слышит эти слова, будто они вырвались у нее против ее воли. В этой стране стало невозможно жить, сеньора, мы будто на пороховой бочке сидим: только высунешь нос на улицу – и все, тебя убили, говорит таксист. Но Элене все равно, что он там себе навоображал, когда она сказала, что ее дочь убили, ей все равно, что это за «мы», к которым таксист, очевидно, причисляет и ее саму, и ее тело, Элена лишь хочет, чтоб он помолчал, чтоб заиграло еще одно болеро, и тогда она сможет сосредоточиться на своей задаче: сдвинуть это тело, которое уже долгое время ей не принадлежит.

Хоть Элене этого не видно, такси движется по проспекту Либертадор, проезжает ипподром. Сейчас полдень, и солнце, должно быть, висит прямо над ними, раскаляя крышу. Перед ними резко тормозит автобус, Элена пугается, но тут же приходит в себя: ничего страшного не произошло, это просто звук, он ничего не значит, и она вновь возвращается мыслями к своим задачам. Через несколько кварталов она будет у цели, и этому телу, которое поймало ее в ловушку, снова придется шевелиться и двигаться дальше. Она пытается отдать приказ, хоть бы только оно послушалось. Лежа на сиденье, она приподнимает правую ступню, всего на несколько сантиметров, потом опускает и поднимает левую. Обе повинуются, и она пробует еще раз, вначале правой – вверхвниз, потом левой – вверх-вниз, и еще раз, и еще. А потом делает передышку. Хоть она и не может встать без посторонней помощи, она знает, что готова, что, когда такси приедет к месту назначения, ей нужна будет всего лишь точка опоры: рука, веревка, трость, – и тогда она сможет идти дальше – шаг, другой, от таблетки до таблетки.

6

Элена знает: Мими тоже не могла убить Риту, – потому-то она и не предлагала Авельянеде включить Мими в его бестолковый список. Хоть ей наверняка хотелось бы, думает Элена, но никого нельзя винить в том, что ему хотелось бы кого-то убить, даже если убитая – твоя дочь. Никого не сажают в тюрьму за то, что он подумал или почувствовал, в тюрьму сажают лишь за то, что ты сделал, – да и то не всегда. А Мими ничего не сделала, хоть наверняка не раз желала Рите смерти: Рита была та женщина, которая однажды (через мой труп) отняла бы у Мими единственное, что у той было в жизни, – ее нескладного горбатого сына, который сросся с ней, будто аппендикс – хоть он давно уже гниет, никто не отваживается его вырезать. Мими не могла убить Риту, потому что Элена была с ней в ее парикмахерской до Ритиной смерти, после и во время, пока Рита умирала на церковной колокольне, пока вдыхала самую последнюю порцию воздуха, которой суждено было попасть ей в легкие.

Это все придумала Рита. Элене и в голову бы не пришло целый вечер сидеть в этой дыре, пялясь на стены, увешанные зеркалами и пожелтевшими от старости плакатами, на которых женщины демонстрировали давно устаревшие прически. Ни в этой, ни в любой другой. Рита забрасывала ее аргументами, убеждая согласиться на все процедуры, которые для нее запланировала: мытье головы, стрижка, окраска, брашинг, маникюр, педикюр, депиляция верхней губы. Она даже учла расписание Элениных таблеток, записала ее на то время, когда в ее теле достаточно леводопы. И не жалуйся, после тебе станет лучше, но мне и сейчас неплохо, вот только беспокоят ногти на ногах, но ты можешь подстричь мне их сама на следующей неделе, это правда, мам, хоть мне и противно, я могу сама подстричь тебе ногти, раньше мне это удавалось, ну а дальше-то что? Дальше? После ногтей, я же не умею ни стричь, ни красить, а без этого никак, Рита? Перед тем как ответить, дочь пристально смотрит на нее, а потом говорит: ты себя в зеркале видела, мам? Нет, отвечает Элена. Оно и видно, мам, а ты встань как-нибудь перед зеркалом и посмотри на себя, я cтою перед зеркалом в ванной каждый день, но себя не вижу, а только кран и раковину, а ты сними зеркало, мам, поставь его перед собой, посмотри на себя, и тогда поймешь. А почему тебя так волнует, как я выгляжу? Дело не в том, как ты выглядишь, а в том, кто на тебя смотрит. И Рита говорит словно бы самой себе: я смотрю на тебя, я смотрю на тебя каждый день, я подхожу к кровати, чтобы помочь тебе встать, и вижу твое лицо без вставной челюсти, открытые глаза без выражения, я завтракаю, обедаю и ужинаю с тобой за одним столом и вижу твой открытый рот, в котором густая слюна смешивается с едой в мерзкую кашу, а вечером я укладываю тебя в постель и подаю тебе стакан, чтоб ты положила туда челюсть, но тебе вечно не удается ее вытащить, и тогда мне приходится трогать ее, брать ее руками и самой класть в стакан, а потом я ложусь и засыпаю, но это не конец, потому что через два-три часа ты зовешь меня, чтоб я отвела тебя в туалет, и я отвожу тебя, спускаю тебе трусы, а потом надеваю обратно, я не вытираю тебя, это правда, я просто не могу, но я помогаю тебе сесть на биде и подношу тебе полотенце, а потом забираю его, а оно мокрое, и нажимаю на слив, чтобы вода унесла твою мочу, и снова укладываю тебя, и ты глядишь на меня из постели, беззубая, и эти глаза твои – без удивления удивленные, и усы, будто проволока, и вот я уже ухожу, но ты зовешь меня снова, чтоб я подвинула тебе ноги, или подушку поправила, или простыню, и я возвращаюсь, и снова вижу тебя, и снова чувствую запах мочи, который никогда не уходит, потому что так ты пахнешь, это твой запах, он въелся тебе в кожу, и слышу, как ты дышишь, хрипло, устало, и выключаю ночник у тебя на тумбочке, но перед этим снова вижу твою вставную челюсть, которую сама положила в стакан, своими руками, и я смотрю на свои руки, и вытираю их об одежду, и нюхаю, и они пахнут тобой. А потом Рита добавляет: я, мам, я смотрю на тебя каждый день. А что изменится, если я схожу в парикмахерскую? Ты права, ничего не изменится, тебя послушать – так никогда ничего не изменится, но ты все равно пойдешь туда, вот увидишь. Рита притащила ее туда силком и усадила на плетеный стул у стойки. Она была мрачнее обычного и ни с кем не поздоровалась, даже с Мими. Оставляю ее тут, сказала Рита и ушла. Элена сидела, не двигаясь, упершись взглядом в давно не чищенный джутовый ковер, весь в земле и разноцветных волосках. На столике – стопка выцветших журналов и буклеты с рекламой экопродуктов, меда с маточным молочком, патчей с алоэ вера и других снадобий, обещающих оздоровить любого, кто отважится их попробовать. Только не ее, Элена знает, ейто никакие обещания не помогут. Она протянула руку и взяла какой-то журнал, пролистала его, притворяясь, что читает. Страницы слиплись и переворачивались сразу по несколько штук, и тогда Элена, нарушив все запреты, послюнявила палец, в конце-то концов, Риты тут нет, и никто не станет отчитывать ее и твердить «какая гадость, перестань, мам», но, дочка, ты разве не видишь, что из-за Паркинсона мне трудно переворачивать страницы, не оправдывайся, мам, ты всегда так делала, не вали на болезнь то, в чем ты виновата сама.

Из двух колонок по углам парикмахерской играла фоновая музыка, фортепианный концерт в уродливой обработке. Запах крема и шампуня мешался с запахом краски и горячего воска, и Элена никак не могла решить, приятна ей эта смесь или нет. Просто так там пахло, и все. Она уже почти долистала журнал до конца, когда за ней пришла одна из сотрудниц.

– Садитесь вот сюда, бабушка.

– Бабушка, тоже мне, – сказала Элена, но прежде, чем девушка успела ответить, рассмеялась. Она уже давно поняла, что шуткой можно загладить любое оскорбление и унять злобу. – Вот выдумала – бабушка, – повторила она и протянула руку, чтобы девушка помогла ей встать.

Та подала руку, но поднять Элену ей оказалось не под силу. Подошла ее коллега и стала толкать Элену сзади, уперев ладони ей пониже плеч; сказала, что она это все умеет, потому что ходила за своей бабушкой до самой ее смерти. Когда Элене наконец удалось подняться, девушки встали по обеим сторонам, подхватили ее под руки, хоть в этом и не было необходимости, и отвели к креслу. Вначале Элене покрасили волосы, предварительно обложив ей грудь полотенцами и надев на нее черную полиэтиленовую накидку, рваную с одного бока. У вас никак не получится хоть чуть-чуть приподнять голову? – жалобно спросила Мими, и Элена попыталась было, но стоило голове приподняться, как она тут же падала на свое обычное место, отведенное ей болезнью, этой сукойболезнью. Потом Элена двадцать минут просидела под колпаком фена, и горячий воздух дул ей прямиком в затылок. Самым сложным оказалось смыть остатки краски в парикмахерской мойке. Девушки действовали втроем: первая держала Элену, вторая поддерживала ей шею и закидывала голову назад, а третья маячила рядом с распростертыми руками, чтобы в случае любых трудностей вмешаться и предотвратить катастрофу. Но им все равно не удалось, несмотря на команды, которые отдавала Мими с лестницы, ведущей в массажный салон. Она раздражалась на своих подчиненных, взялась было за дело сама, но и ей не удалось помыть Элене голову в мойке. В итоге им пришлось принести таз, наклонить Элене голову вперед и поливать ее из чайника. Чайник наполнили дважды, между потоками воды Элена дышала так глубоко, как только могла, и вот наконец остатки краски исчезли, и с волос потекла чистая вода, полилась в таз, который Элена сама держала на коленях. Я устала, давайте продолжим в другой раз, сказала Элена. Нет-нет-нет, заверещала Мими, пожалуйста, не рассорьте меня с моей будущей невесткой. Элена знает: она лгала, до Риты ей дела не было. Рита записала вас на полный комплекс процедур, и вы не уйдете отсюда, пока не станете как новенькая. Как новенькая, повторила Элена. Хотите передохнуть на массажной кушетке? Нет, спасибо. Ну смотрите, а то вон вам девушка пока сделает расслабляющий массаж. Я же сказала, что не хочу. Мими с обиженным видом взяла ее под руку, отвела обратно в салон и принялась расчесывать ей волосы. Мими молча распутывала колтуны, и, только когда сотня взмахов расчески рассеяла ее обиду, она сказала: когда же они нас сделают бабушками? Элена снова ей не поверила: уж чего-чего, а этого Мими точно не хочет – чтобы Рита забрала ее сына себе и чтобы от этого союза родились дети. Рите сорок четыре, ответила Элена. И что? – с вызовом спросила Мими. Думаю, в этом возрасте она уже никого не сможет сделать бабушкой. Да что вы, Элена, не говорите глупостей. Вы что, не видели по телевизору, там женщина в шестьдесят пять родила! А мне как раз почти шестьдесят пять. Будет через полтора года, но… Это «но» повисло в воздухе, обе умолкли. Почти шестьдесят пять, повторила она, и ни Мими, ни остальные женщины не посмели ничего добавить: все были потрясены тем, насколько эта цифра не вяжется с женщиной, сидящей перед ними. Они сменили тему, и Элена перестала слушать. Да, этой роженице было столько же лет, сколько ей, но тело-то у нее было другое.

Может ли женщина с Паркинсоном родить? Может ли это перекошенное тело уместить в себе ребенка? Может ли оно тужиться, может ли кормить? Нанесут ли ребенку вред лекарства, которые неизбежно приходится принимать? Элена задумалась: когда родилась Рита, в ней уже гнездилась эта сука-болезнь, незаметная до поры до времени, лишь семя, готовое упасть в плодородную почву? А может, болезнь – это порождение ее тела? А может, дочь ее тоже носит внутри такое же семя, которое однажды принесет плод, и дочь ее заболеет тем же? Бессмысленный вопрос: хоть тогда Элена еще и не знала об этом, к вечеру в мире не осталось ни одного семени, способного принести плод в теле Риты.

Проще всего оказалось с депиляцией. Одна из девушек наклонилась к Элениному лицу с палочкой, обмакнутой в горячий воск. Левую руку она положила Элене на лоб, чтобы та держала голову прямо, а правой принялась размазывать воск ей над верхней губой, вращая палочкой, будто месила тесто. Когда она оторвала воск, больно не было, зато было потом, когда ей взбрело в голову вырвать оставшиеся волоски пинцетом. Не стоит так уж усердствовать, девочка. А руками и ногами ее занялась сама Мими. Элена рассматривала ее, пользуясь тем, что во время работы Мими наклонилась и оказалась почти что на уровне ее глаз. Эта женщина не хочет, чтоб ее сын женился на моей дочери, да и я сама этого тоже не хочу, в глубине души мы с ней похожи – и Элена рассмеялась, представив себе, как бы отреагировала Мими, услышь она последнюю фразу, если б ей хватило смелости сказать вслух, что они с Мими похожи.

Когда Мими налила в таз горячей воды и опустила туда Эленины ступни, Рита наверняка уже болталась на веревке под сводами колокольни. Чтобы не терять времени, пока хозяйка парикмахерской скребла ее мозоли, другая девушка подстригла и расчесала ей волосы. Простите, Элена, но иначе мы с вами никогда не закончим. Потом они помогли ей встать – снова все втроем. Вам следовало бы приходить почаще, сказала Мими, ноги у вас в жутком состоянии, как же вы сандалии-то надеваете с такими пятками? Сама и надеваю, а иногда Рита помогает. Ну вы тогда хотя бы кремом мажьте каждый вечер, он смягчает кожу. И, хоть Элена не выказала ни малейшего интереса к теме ухода за пятками, Мими сказала: я вам передам через Роберто крем с календулой. Он у меня просто испортится, подумала Элена. Она не собиралась прибавлять еще одну задачу к списку своих ежедневных усилий: передвигаться, есть, ходить в туалет, ложиться в постель, вставать с постели, садиться на стул, вставать со стула, принимать таблетку, которая не попадает внутрь, потому что голова не откидывается назад, пить через соломинку, дышать. Нет, она определенно не станет мазать пятки кремом с календулой.

Когда Элена была готова, Мими подвела ее к зеркалу в полный рост. Смотрите, Элена, вы же теперь совсем другая. Элена, чтобы не спорить с ней, повернула голову и покосилась на свое отражение. Прядь волос упала ей прямо на глаза, и одна из девушек, горя желанием продемонстрировать результат своей работы, кинулась к ней, заколола прядь заколкой и побрызгала лаком. Кое-что Элене все же удалось увидеть; достаточно, чтобы сравнить свое собственное тело с телом другой женщины, стоявшей чуть поодаль и в глубине души похожей на нее, женщины всего на год или два младше нее.

– Ну как, Элена? Как вы себя находите?

– Старой.

7

Следуя указаниям Элены, такси сворачивает на Ольерос и проезжает два квартала. То ли два, то ли три, не помню точно, говорит она, и таксист при первой возможности поворачивает направо. Скажите, если увидите деревянную дверь с коваными украшениями, просит Элена. Она все еще лежит на заднем сиденье, взгляд ее прикован к крыше автомобиля. Может, есть еще какие-то ориентиры, сеньора? Еще клиника или приемная врача. По порядку, сеньора: овощная лавка, агентство недвижимости, многоквартирные дома, мексиканский ресторан… Ну вот только иностранной еды нам тут и не хватало, жалуется он и продолжает: круглосуточный магазин, бар, все, кончился квартал. И никакой клиники? Никаких бронзовых ручек? – спрашивает Элена. Погодите-ка минутку. Эй, сеньор, вы не знаете тут поблизости клиники? Клиники? – переспрашивает чей-то голос. Насколько мне известно, нет, вот на Хосе Эрнандеса есть больница… Нет-нет, перебивает его таксист, то ли в этом квартале, то ли в следующем. Нет, тут ничего такого нет. А дверь с бронзовой ручкой? – спрашивает Элена, но ни таксист, ни голос ей не отвечают, зато голос кричит: эй, Мария, есть тут у нас клиника в этом квартале или в следующем? Или приемная семейного врача, добавляет таксист. А вот приемная раньше была, отвечает женский голос. Да брось, Мария, когда это тут у нас врач принимал? Еще до того, как ты приехал. Да я же уже десять лет тут живу. Ну, значит, одиннадцать лет назад. Это где это? – Где теперь мексиканцы. Да что ж такое, огорчается таксист, вытурили врача, чтоб впихнуть сюда эту тошниловку, а голос отвечает: нам еще повезло, что соседи отказались продавать свою землю, а не то втиснули бы нам сюда еще одну многоэтажку, вот как ту, что теперь вместо парковки, и бог знает куда бы мы все девали машины. Таксист паркуется у ресторана, на желтой разметке, запрещающей стоянку. Рядом – деревянная дверь с бронзовыми украшениями, которую Элене не видно. Вам придется подать мне руку, говорит Элена. Водитель оглядывается назад и протягивает ей руку, но быстро понимает, что этого недостаточно. Он открывает дверь и вылезает, недовольно сопя. Обходит было машину, но потом возвращается к своему месту и вытаскивает ключ («а то меня же еще и грабанут»). Водитель открывает Эленину дверь, протягивает Элене руку, она хватается за нее, но он не тянет, ждет, пока она это сделает сама. Тяните, говорит Элена и делает жест, призванный помочь ему понять, что от него ожидается. Он понимает и тянет ее за руку. Элена встает с места, оттолкнувшись от подголовника, подголовник кренится назад, водитель свободной рукой возвращает его на место и продолжает тянуть Элену вверх. Элена встает прямо, открывает сумку и спрашивает: «Сколько я вам должна?» Водитель нагибается, смотрит через окно на счетчик и отвечает: двадцать два пятьдесят. Элена открывает сумку, достает одну купюру в двадцать песо и еще две по два, сдачи не надо, говорит она. Спасибо, отвечает водитель и уточняет: все, могу ехать? Да, конечно, вы же меня уже довезли, отвечает Элена. Она стоит ровно на том месте, на которое сумела встать с его помощью. Водитель снова обходит машину и садится за руль. Элена еще только сделала первый шаг, перенесла ногу на соседнюю плитку, а водитель уже завел мотор и выбросил ее из головы. Элена не видит, как он уезжает, но представляет себе эту картину: наверняка напевает какое-нибудь болеро, вторит диктору, жалуется на жизнь, ругается и жмет на гудок, потому что едущий впереди недостаточно расторопен и из-за него на следующем перекрестке придется стоять и ждать зеленого.

Элена проходит мимо мексиканского ресторана, огибает его и, прижавшись к стене, продолжает путь в том же направлении, в котором ехала на такси, она с трудом волочит ноги, но все же идет. Горячий кирпич царапает руку, но ей все равно: она добралась, она на месте. Как только заканчивается стена ресторана, перед ней оказывается деревянная дверь на петлях, а еще через несколько шагов – ручка и бронзовые украшения. Элена проходит эти несколько шагов – и вот она у цели, гладит ручку и украшения, проводит по ним рукой, будто натирая до блеска, хватается за дверные кольца, потому что это они, те самые, за которые тем вечером хваталась Исабель, и кричала, и умоляла: «Не заставляйте меня заходить!» Элена благодарит судьбу за то, что за двадцать лет кольца не поменяли, потому что именно благодаря этим кольцам, Элена знает, она добралась сюда, добралась до дома, на поиски которого выехала утром десятичасовым поездом.

III

День

(четвертая таблетка)

1

Элена познакомилась с Исабель двадцать лет назад, когда Рита притащила Исабель к ним домой. Было холодно, Элена сидела у плиты и вязала. На плите стояла кастрюля горячей воды с апельсиновой кожурой, аромат разносился по дому. Дверь резко распахнулась, очевидно, Рита пнула ее ногой, так как руки ее были заняты. Она вошла в дом, пятясь, вначале ее собственное тело, потом другое, которое она волокла за собой. Что это за женщина? – спросила Элена. Не знаю, ответила Рита. Как это «не знаю», дочка? Ей плохо, мам, сказала Рита, затащила женщину к себе в комнату и уложила на кровать. Женщина рыдала и то и дело теряла сознание. Принеси таз или ведро, мам. Элена принесла таз, Рита поставила его на пол возле изголовья кровати – «на случай, если ее опять вырвет». Потом подошла к окну, закрыла деревянные ставни и зажгла свет. Вызвать врача? – спросила Элена, но Рита не ответила, она вернулась обратно к женщине, вытряхнула на кровать содержимое ее сумочки и стала в нем рыться. Что ты ищешь? Кое-что ищу. Что? Телефон или адрес. А почему ты у нее у самой не спросишь? Потому что она не отвечает, мам, ты что, не видишь, что она не отвечает? Она плачет. Да, сейчас она плачет. На покрывале лежала помада, которую Рита поймала за секунду до того, как она полетела бы на пол, упаковка валиума, какието бумажки, два конверта и мелкие монеты. Элена подошла к кровати – двадцать лет назад она еще была хозяйка своему телу, не волочила ноги, а голову держала прямо. Женщина рыдала, обхватив подушку, зарывшись в нее лицом. Элена спросила снова: что это за женщина? Почему ты вернулась? И на сей раз дочь ей все рассказала.

Рита обнаружила женщину по пути в приходскую школу, она, как обычно, возвращалась туда после обеда дома с матерью. Она спешила, чтобы успеть вовремя прозвонить в звонок, возвещавший начало послеобеденных уроков, но в тот день ей не суждено было выполнить свою работу, потому что она увидела Исабель – на противоположной стороне улицы, на шахматной плитке, на которую сама Рита отказывалась ступать и Элене тоже запрещала. Исабель стояла, ухватившись за дерево, ее рвало. Рита тоже почувствовала рвотный позыв и ускорила шаг, пытаясь не смотреть на женщину. Картина эта вызвала у нее отвращение, но тошнота потихоньку отступила, уступив место чему-то другому, и это что-то заставило Риту остановиться. Знак, мама, это был знак, меня как будто кто-то окликнул. Я сказала себе: она беременна, и она сейчас войдет в этот дом. И тогда я развернулась, и подошла к ней, и спросила, не поднимаясь на бордюр, не нужна ли ей помощь. Нет, спасибо, мне ничего не нужно, ответила она мне между приступами рвоты, а я сказала ей: ты же в таком состоянии и шагу ступить не можешь. А она ответила: мне тут недалеко. У нее в руке была бумажка с адресом и именем, сама знаешь чьим, мама. Ольги. И тогда Рита сказала: нет. Что нет? – Не делай этого, ты пожалеешь. – А тебе-то откуда знать? – Все, кто сюда приходит, потом жалеют. – Да что ты вообще знаешь? – Много чего. – Не лезь не в свое дело. – Это смертный грех. – Я не верю в Бога. – Подумай о ребенке. – Нет у меня ребенка. – Так будет. – Нет, не будет. – У тебя внутри новая жизнь. – Я пустая внутри. – Когда услышишь, как бьется его сердце, ты полюбишь его. – Тыто откуда знаешь? – Не убивай его. – Оставь меня в покое. – Не убивай своего ребенка. – Нет никакого ребенка. – Есть. – Чтоб был ребенок, нужна мать. – Ты уже мать. – Я не хочу быть матерью. Эта женщина твердила мне, что не хочет быть матерью, ты представляешь, мам? Но я ей сказала: это не тебе решать. А она взяла и спросила: а кому же тогда? И я закричала: у тебя внутри ребенок! Ничего у меня нет внутри, повторила она, но я тоже стояла на своем, я сказала: у него уже бьется сердце. А она: нет ни ребенка, ни матери. – Не убивай его. – Замолчи. – Ты всю жизнь будешь себя винить. – А как я буду жить, если этого не сделаю? – Никто из тех, кто сделал это, об этом не забывает. – Нельзя никого заставить стать матерью. – Ты наверняка думала об этом раньше. – Я всегда это знала, я никогда не хотела быть матерью. – Но ты уже мать. – Нет, нет. – Каждую ночь им слышится детский плач. – Тебе-то откуда знать? – В голове у тебя будет плакать убитое дитя. – Я сама плачу у себя в голове. – Не убивай невинного. – Но я же тоже невинна. Женщина поднесла руку ко рту, ее снова вырвало, Рита увидела кольцо у нее на безымянном пальце. Так ты замужем. – Да. – Так, значит, у него есть отец, ты представляешь себе, мам? А онто что говорит? – Мне неважно, что он скажет. – Но у него есть право голоса, он же отец или нет? – Не суйся не в свое дело. – Если он узнает, убьет тебя. – Он уже убил меня. – Нельзя же идти против воли Божьей. – Не понимаю я его воли. – Он все видит, тебе и не надо понимать, просто доверься Ему. – Я не хочу, чтобы это было у меня внутри. – Не называй его так, дай своему ребенку имя, а она все твердит, что внутри у нее не ребенок, что, чтоб был ребенок, нужна мать, а у нее внутри ничего нет, и тут ее опять вырвало, и она так ослабела, что мне пришла в голову мысль, и я сказала ей: уж мать-то будет, – и взяла ее под руку и привела сюда. Женщина совсем обессилела, а Рита как раз была крепкая и без труда с ней совладала. В тот вечер Рита, которая не была матерью и так никогда ею и не стала, повинуясь заповедям, которые впитала с детства, распорядилась чужим телом и вынудила другую женщину ею стать.

В одном из конвертов, обнаружившихся среди вещей Исабель, оказались анализы, подтверждавшие беременность, в другом – счет за электричество на ее имя, Исабель Герте де Мансилья, там и адрес был указан – улица Борца за Независимость. Рита дважды перечитала адрес: она видела это название впервые. Мам, ты когда-нибудь слышала об улице Борца за Независимость? Но нет, Элена такой улицы тоже не знала. Улицы в их районе были названы в честь других стран, героев и сражений, и никогда раньше им не приходилось слышать об улице, названной в честь когото безымянного, кого определяет лишь то, что он делает или сделал. Женщина, которую рвет. Женщина, которая мешает совершиться аборту. Женщина, которая смотрит на ту, что мешает совершиться аборту той, которую рвет. Улица Борца за Независимость. Какой еще борец? Какая еще независимость? Рита нашла такси, что было непросто: в те времена такси не дежурило на каждом углу, люди занимались другими вещами, а если оставались без работы, просто искали новую. Женщину она заперла у себя в комнате. Одевайся, мам, сказала она Элене и вышла. Элена подошла к запертой двери и прислушалась, но ничего не услышала. Быть может, она вошла бы, если б услышала плач, но нет, из комнаты Риты не доносилось ни звука, и тогда Элена пошла к себе и оделась, как велела дочь: не хватало только, чтобы Рита и на нее тоже рассердилась. Рита отправилась на станцию, где двадцать лет назад находилась единственная остановка такси в их деревне, нашла машину и на ней вернулась домой. Она вышла из машины и вывела женщину из комнаты – помоги мне, мам, сказала она, взвалив на себя ношу, и Элена помогла. Через открытое окно Рита протянула таксисту конверт с адресом, затащила Исабель на заднее сиденье и сказала Элене залезать вслед за ней. Сама Рита обошла машину и села по другую сторону от Исабель, сказав: это чтоб ей не взбрело в голову выброситься на ходу – убьется сама и ребенка угробит.

Когда все три женщины оказались на заднем сиденье, таксист завел машину. Дорога повела их мимо того места, где только что встретились Исабель и Рита, мимо шахматной плитки, мимо дома Ольги-акушерки, она не акушерка, мам, она убийца детей. Нет никакого ребенка, повторила женщина, рыдавшая между ними, и так стиснула кулаки, что, когда Элене удалось их разжать, она увидела на ладони Исабель отпечатки ногтей.

Нет никакого ребенка, все твердила она по пути. Но Рита и Элена ее не послушали.

2

Элена протягивает руку над склоненной головой и звонит в дверь. Выжидает. Кто-то смотрит на нее в глазок, но она этого не знает, а смотрящий не видит ее, потому что Элена не достает до глазка, она стоит под ним, сгорбившись, уткнувшись взглядом в собственные туфли, и ждет. Ключ поворачивается в замке, дверь приоткрывается, насколько позволяет цепочка. Чем могу вам помочь? – спрашивает из-за двери женский голос. Я ищу Исабель Мансилью, отвечает Элена. Это я. А я Элена, мать Риты, которая двадцать лет назад… – но Элена не успевает окончить фразу: Исабель убирает цепочку, открывает дверь и делает приглашающий жест. Элена знает, что Исабель смотрит на нее и, вместо того чтоб спросить, что привело Элену к ней, пытается понять, почему она еле волочит ноги, почему не поднимает головы, почему вытирает рот скомканным влажным платком. У меня Паркинсон, говорит Элена, не дожидаясь вопросов, я не знала, говорит Исабель, когда мы познакомились, у меня его еще не было, ну или я просто еще не знала, говорит Элена и по пути к креслу, которое ей предлагает Исабель, спрашивает себя, почему это она говорит «у меня Паркинсон», как будто он ее собственность, а ведь это не так, и ей ни капли не хочется владеть им. Она страдает Паркинсоном, проклинает его, но не владеет им, нет, «у меня Паркинсон» – эта фраза предполагает, что она схватила что-то и удерживает, но нет, конечно, все совсем не так. Исабель помогает ей сесть в кресло.

– Хотите выпить чего-нибудь прохладного? Или, может, чаю?

– Давайте чаю, но с бомбильей или даже лучше с соломинкой.

Исабель уходит на кухню, Элена осматривается уголком глаза.

Мебель изысканная, на изогнутых ножках с копытцами, как у козлика или барашка, обита гобеленовой тканью. Если б я разбиралась в мебели, думает Элена, могла б сказать, какой это из Людовиков – а это ж наверняка какой-то из них. Но она в мебели не разбирается и никогда ею не интересовалась. На журнальном столике – ваза и несколько книг, это путеводители по городам, в которых ей, Элене, не суждено побывать. На каминной полке – всего пара фотографий. Элена медленно, с трудом поднимает голову и принимается их разглядывать. Одна очень похожа на те, что Рита получала каждый год в конце декабря, перед Рождеством, в последние восемнадцать или девятнадцать лет. Или двадцать, Элена точно не помнит. Хотя нет, точно не двадцать, потому что двадцать лет назад они с Ритой привезли Исабель домой, в этот самый дом. Рита хранила фотографии в большой папке, они были разложены от самой старой к самой новой, их можно было бы разложить по порядку, даже не глядя на даты на обороте, потому что на каждой новой фотографии девочка была на год старше, и ее родители тоже, их лица каким-то образом подстраивались под темп, задаваемый дочерью. Все трое всегда улыбались, мужчина стоял или сидел посередине, обнимая жену и дочь. Каждая открытка была подписана доктором Мансильей – «Спасибо, что подарили нам эту улыбку, с вечной благодарностью, доктор Маркос Мансилья и его семья» и дата. Быть может, среди фотографий, которые хранила Рита, найдется точная копия вот этой, что висит над камином. Вечером, когда вернется домой после всех этих разъездов, Элена проверит. Так, розовая блузка и два хвостика, она посмотрит. На другой фотографии над камином дочь в той же блузке и с той же прической, а рядом с ней – другой мужчина. Это, конечно, не ее муж, думает Элена, ведь она только-только вышла из детского возраста, а мужчина немолодой, должно быть, ровесник доктора Мансильи, с другой стороны, и такое может быть, сейчас ведь… – но Элена не успевает закончить мысль, потому что в эту секунду входит Исабель с чайником, парой чашек, бомбильей и соломинкой. Я принесла обе, чтоб вы могли выбрать, и Элена берет соломинку, но вначале обрезает ее ножом для кекса, сгибает пополам и отрезает лишнее. Чем короче, тем лучше, говорит она и отпивает чаю.

Каждая ждет, пока заговорит другая. Хотите кекс? – спрашивает Исабель, банановый, я сама испекла. Нет, спасибо. Сколько ей? Кому? Вашей дочери. Хульете? Исабель глядит на фотографию. Девятнадцать. Три месяца назад исполнилось девятнадцать. Три месяца назад умерла Рита, говорит Элена. У Исабель подкашиваются ноги, я не знала, говорит она. И поэтому я здесь, я поэтому приехала, отвечает Элена. Исабель молчит, она смотрит не на Элену и даже не в ее сторону, перед ее глазами – не пространство, а время, и Элене не дано увидеть того, что видит она. Элене кажется, что наступившая тишина вынуждает ее продолжить. Ее нашли повешенной на церковной колокольне в двух кварталах от нашего дома. Исабель становится дурно, она вцепляется в край кресла; Элена этого не видит, от нее ускользают мелкие движения на высоте выше ее груди, но по движению ног женщины, сидящей перед ней, она понимает: та собирается встать. Я пойду выпью воды, говорит Исабель и выходит. Элена сидит в гостиной одна больше десяти минут, она хотела было встать с кресла, но уровень леводопы у нее в крови уже начал падать, лишив ее возможности двигаться. Пока что не прошло достаточно времени, чтобы эффект от таблетки кончился, и Элена, хоть и знает, что ее время измеряется иначе, чем у других, сверяется с часами. До следующей таблетки еще больше часа, так что даже хорошо, что Исабель задерживается, думает она, потому что ее время, не ведающее стрелок, начало утекать, будто песок между пальцев, будто вода, и Элена знает: никому не под силу поднять ее с этого кресла, пока она не примет следующую таблетку. В дверь, которую Исабель оставила приоткрытой, заходит сиамский кот, направляется к Элениному креслу и запрыгивает на него. А ну-ка пошел отсюда, тебя тут только не хватало, говорит ему Элена и подталкивает его к краю кресла. Но кот вместо того, чтобы свалиться, забирается на спинку кресла и крадется позади Элениной склоненной головы. От кошачьего прикосновения у Элены встают дыбом волосы на руках и на затылке. Кот потихоньку слезает со спинки и осторожно залезает к ней на колени, требовательно тычется головой ей в ладони. Если хочешь, чтоб тебя погладили, тут тебе ничего не светит, говорит она, и кот будто бы понимает, но не смиряется, он настаивает на своем, мяучит и вновь тыкается ей в ладонь, а Элена вновь говорит нет ему и самой себе, она ведь не трогала кошек с того самого дня, как вышла замуж, муж и Рите запретил брать кошку, и даже когда нашел в коробке у нее под кроватью котенка, которого она выкармливала молоком из пипетки, не разрешил его оставить, нет, Рита, кошки разносят грязь, они лижут бог знает какую дрянь, которая валяется на земле, а потом лижут тебя, он же совсем малыш, пап, он еще не умеет лизать, это пока, а потом он вырастет и станет таким же отвратительным, как все остальные кошки, а я люблю кошек, пап. Но отец рассказал ей про чесотку, и про грибок, и про лишай, и про болезни, от которых дети рождаются слепыми и умственно отсталыми, и снова про грязь, которую они лижут на улице, а потом вылизывают самих себя, и тогда Рита сказала: ну хватит, пап, – и разлюбила кошек, и через некоторое время уже сама она стала говорить, что кошки – грязнули, лижут все, что валяется на земле, а потом этим самым языком вылизываются сами. Элена не знает, разлюбила ли она кошек вместе с Ритой, или никогда не любила, или любит их до сих пор. Она знает лишь, что в ее дом кошкам был ход заказан по решению мужа, а потом – по решению Риты, которая унаследовала от отца право запрещать, потому Элена и не трогает кошек. Но ведь это не ее дом, а кот Исабель настаивает на своем, он снова спрыгивает на пол, трется о ее ступни, прогуливается между ними, просачивается туда, где, кажется, совсем нет места. Видела бы меня сейчас Рита, думает Элена и тут же понимает: она знает, что сказала бы Рита, знает эту ее отповедь наизусть и хотела бы сейчас ее выслушать – пускай бы Рита злилась, и ругала ее, и отчитывала, Элена все равно хотела бы услышать ее голос. Уж лучше ругань и оскорбления, чем ее отсутствие, но Элена знает: неважно, чего хотела бы она, потому что смерть отобрала у нее возможность выбора. Ее дочь мертва. Кот вновь запрыгивает к ней на колени, настырно шарится туда-сюда, ходит кругами, смотрит на нее откуда-то из глубины своих голубых глаз – и Элена наконец понимает, что она сейчас сделает. Возьмет и погладит его, уступит, чтоб он только перестал клянчить, чтоб оставил ее в покое. Правой рукой – она лучше слушается – Элена гладит кота по голове, и по его телу пробегает судорога удовольствия. Похоже, тебе нравится, говорит она коту и думает, что, возможно, ей бы и самой понравилось. Если б она только могла. Если б ей не приходили на ум слова мужа и дочери «кот-грязнуля», если б она была глуха ко всему, как ее ступни, быть может, ей было бы приятно гладить кота, легонько почесывать его за ухом, если б она могла, если б позволила самой себе наслаждаться этим. Но она не позволяет, кошки – грязнули, они лижут то, что сами отрыгнули, говорит ее умерший муж ее умершей дочери, а умершая дочь говорит самой Элене, а Элена слушает, будто они сидят рядом с ней, и мертвые обращаются к ней, и сердятся, и отчитывают ее, и в конце концов Элена гонит кота с колен, чтобы больше их не слышать.

Но кот не уходит, его так просто не сгонишь: взмахом руки и словами «давайка, пошел отсюда». Он едва поднимает на нее глаза и укладывается обратно: он-то не слышит голосов, которые обращаются к Элене, его они не пугают. Кошачье тепло проходит сквозь юбку и согревает ей ноги, кот потихоньку засыпает у нее на коленях, а она уже не чувствует своей вины: она попыталась выполнить приказы мужа и дочери, а теперь, против своей воли или нет, она позволяет коту остаться.

– Простите, что меня долго не было, – говорит Исабель, садясь напротив Элены. Кот вам не мешает? Элена говорит, нет, не мешает, и ровно теперь, когда она это сказала, когда открыто признала животное, кот просыпается от их беседы и спрыгивает на пол, покинув ее, покинув ее теплые колени, которые вновь начинают остывать. Исабель накрашена: может, Элена и не заметит, но она прошлась румянами по щекам и накрасила губы. Я выпила воды, говорит она, но водой дело явно не ограничилось: может, еще успокоительное приняла. Ее движения замедленны, она улыбается самой себе и смотрит так, будто Элена не сказала ей десять минут назад, что Риту нашли повешенной на церковной колокольне.

– Так чему же я обязана вашим визитом? – спрашивает она и отрезает кусочек кекса, который не собирается есть. – Зачем вы приехали?

Элена начинает рассказ с того вечера, когда к ней в дверь постучал полицейский и сообщил, что Рита мертва. Еще до того, как он открыл рот, Элена поняла: случилось что-то плохое. Если к тебе стучится полицейский, дело плохо, говорит Элена, и Исабель кивает в ответ. А я сижу жду ее при полном марафете: меня постригли, покрасили и удалили волосы. Это Рита меня записала в парикмахерскую, я поначалу не хотела, но, когда они уже все сделали, мне захотелось ей показаться, чтобы она обрадовалась, чтобы увидела сама, чтобы вечером, когда она подойдет к моей постели помочь мне, у меня бы не было ни этих усов, на которые она столько жаловалась, ни неопрятных седых корней. Но Рита так и не увидела ее, она так меня и не увидела, говорит Элена. А вот Элена увидела свою дочь. Ее повели в участок на опознание и уже по пути туда сказали: ваша дочь повесилась на церковной колокольне, сеньора. Нет, это точно не она, сказала я. У нее на шее были следы веревки, кожа была фиолетовая, оцарапана грубым растрепанным джутом, лицо опухло, глаза выпучены, язык наружу. А еще, знаете, она пахла дерьмом, судебный врач сказал мне, что ей не повезло. Если б повезло, она сломала бы шею и умерла бы мгновенно, но кости были целы, значит, она умерла не сразу, от удушья, а у повешенных, которые умирают от удушья, начинаются судороги, и они могут обгадиться. Я не знала. Ну естественно, откуда ж человеку такое знать. Элена присасывается к соломинке, уровень чая поднимается, и прежде, чем продолжить рассказ, она повторяет процедуру еще дважды, а потом говорит: она пахла дерьмом, это был последний запах моей дочери. Исабель смотрит на нее, выжидая, слегка покачиваясь на своем месте. Говорят, она покончила с собой, но я знаю, что нет, говорит Элена. Откуда вы знаете? – спрашивает Исабель. Потому что я ее мать, в тот день шел дождь, а моя дочь не приближалась к церкви в дождливые дни, понимаете? Исабель не уверена, что понимает, что эта женщина пытается ей сказать, она смотрит на женщину и вместо того, чтобы ответить, задает ей вопрос, просто чтобы заполнить паузу: хотите, поставьте чашку? Нет, у меня еще осталось немного, отвечает Элена, но Исабель настаивает: он, наверное, уже совсем остыл, давайте я вам новый налью? Нет. Исабель наливает чаю себе, греет ладони о чашку, слегка взбалтывает ее содержимое, смотрит, как оно движется, и лишь затем делает глоток. Я потребовала, чтобы они расследовали все возможности, говорит Элена, я составила список подозреваемых для инспектора Авельянеды, инспектор Авельянеда – это полицейский, который ведет дело Риты, но все, кто мог убить мою дочь, в тот день находились в других местах. Я уже не знаю, кого еще включить в свой список, все говорят, что надо смириться, даже инспектор Авельянеда, но я говорю себе: нет, если ее убийцы нет в моем списке, это потому, что я его не знаю, а если я его не знаю, круг подозреваемых расширяется, это мог быть кто угодно, а раз так, вести расследование будет сложнее, мне придется ходить и ездить, разговаривать с людьми, искать доказательства и возможные мотивы, перебирать улики и даты. Элена вытирает рот и замирает, упершись взглядом в копытца стола. Ей не хватает воздуха, она давно уже столько не говорила. Исабель ждет, она не торопит Элену, не перебивает ни ее молчания, ни дыхания. Некоторое время спустя Элена наконец находит силы продолжить и говорит: чтобы вести расследование, мне нужно тело, которого у меня уже нет; мое еле-еле дотащилось сюда сегодня, что будет с ним завтра, я не знаю, оно больше ни на что не годно, понимаете, у меня Паркинсон. Да-да, вы уже говорили. И я больше не хозяйка своему телу, им теперь командует эта сука-болезнь, уж извините меня за грубое слово. Исабель извиняет ее, но не видит необходимости произносить этого вслух. Она снова спрашивает: зачем вы приехали? И Элена отвечает: с той нашей встречи остался долг. Долг, повторяет Исабель, пристально глядя на нее, так я и знала. Она нервно улыбается, закрывает лицо руками и трясет головой, будто пытаясь убедиться, что происходящее не сон. Я так и знала, что однажды вы придете, вы или ваша дочь, говорит она, а Элена в свою очередь спрашивает: так вы мне поможете? Этот вопрос удивляет Исабель, я не понимаю, говорит она, и Элена пытается объяснить ей. Так вы вернете мне долг? Женщина встает, проходит несколько шагов в никуда, возвращается обратно, смотрит на Элену. О каком долге вы говорите, Элена? Вы сами знаете. Нет, не знаю, отвечает Исабель. И тогда Элена поясняет: быть может, вы захотите помочь мне в память о том дне двадцать лет назад, когда моя дочь, не зная вас, помогла вам, спасла вас, она так и сказала: это был Божий знак, мам, – и быть может, вы чувствуете себя в долгу и желаете отплатить за ту помощь, и тогда я, хоть мне вовсе не в радость заявляться сюда и требовать оплаты, тогда я воспользуюсь этим и найду здесь то, чего мне сейчас так не хватает, тело, тело, которое мне поможет. Элена умолкает. Она сказала все, что хотела, и, хоть и не задала вопроса, ждет ответа, но Исабель не говорит ни слова. Некоторое время они сидят молча, потом Элене становится неудобно, и тогда она продолжает. Ваша дочь появилась на свет благодаря моей, благодаря моей дочери у вас есть семья и вы встречаете Новый год, обнявшись, как на фотографиях, которые нам посылаете. У вашей истории – счастливый конец, а я осталась одна, мне некого обнять; не то чтобы я много обнимала свою дочь, пока она была жива, но теперь я не могу этого сделать, потому что она мертва, ее тело лежит под землей, все мы прах и в прах возвратимся, как говорил мой муж, и мне от этого больно. Мне больно, повторяет Элена, но болезнь сковывает ей язык, и слова выходят куцыми, сгустки бессмысленных звуков, которые ее собеседница не может расшифровать. Исабель подливает себе чаю, отпивает, смотрит на Элену, но ничего не говорит, она решила пока что помолчать и послушать. Кот снова запрыгивает на кресло, на котором съежилась Элена, забирается на спинку, Исабель, не поворачивая головы, следит за ним взглядом. Она понимает: он мешает женщине, которая сгорбилась за столом напротив, – но Исабель не вмешивается, на этот раз она не спрашивает Элену, не мешает ли ей кот, а лишь смотрит на кота, а потом на Элену, на женщину, которая двадцать лет спустя постучалась к ней в дверь, чтобы взыскать с нее долг. Исабель тоже помнит тот день, но они с Эленой говорят о разных вещах, они не сходятся даже в том, кто из них кому должен.

Исабель ставит чашку на стол и смотрит наконец на Элену. Теперь она смотрит иначе. Оглядывает ее поникшую голову, скрюченную спину. Сложенные на коленях ладони с мокрым от слюны платком, перекошенное тело. Грязные туфли, помятую юбку. Она видит все это, и все же она отвечает: я не могу помочь вам, Элена. Она говорит спокойно, будто всю жизнь ждала этого мгновения, будто твердо знает каждое слово, которое собирается произнести. Я не могу помочь вам, потому что это я убила вашу дочь.

Элена распахивает глаза и начинает дрожать. Это не болезнь заставляет ее дрожать, а Исабель, женщина, на поиски которой она отправилась утром и которая сейчас сидит перед ней и говорит: это я убила вашу дочь. Элена отдается незнакомой прежде дрожи. Я так желала ей смерти, продолжает Исабель, не было в моей жизни ни дня, когда бы я не молила бога, или черта, или звезды, чтобы ваша дочь умерла, и вот она мертва. Элене тяжело дышать, слюна капает сильнее обычного, будто слюна – это ее слезы, Элена дрожит, но не плачет. Простите, вы ее мать, и я уважаю вашу боль, но это не моя боль. Я убила ее, но меня не посадят в тюрьму, потому что я убила ее силой мысли, я так горячо желала ей смерти, что убила ее, ни разу не поговорив с ней за эти двадцать лет, ни разу ее не видев. И хоть кто-то другой накинул ей на шею веревку, это я убила ее, как она убила меня тем вечером, когда встретила меня и притащила к себе домой. Вы помните тот вечер, Элена? Конечно, Элена помнит, если б не помнила, ее бы здесь не было. Вы путаетесь, Исабель, я не понимаю, о чем вы говорите. Мы просто говорим о разных долгах, Элена, мы не сходимся даже в том, кто из нас кому должен. О чем же мы говорим в таком случае? – спрашивает Элена, проводя платком по губам, и мокрый платок сметает последние слоги ее вопроса. Несколько мгновений они молчат, кот ходит между ними туда-сюда. Потом Исабель встает и зажигает лампу, хотя, Элена знает, свет ни одной из них не нужен. Что за абсурд – вы думали, я в долгу у вашей дочери, вы в это верили двадцать лет, пока я думала совершенно иначе, и вы жили своей жизнью, а я своей, и каждая из нас воссоздавала прошлое и тот вечер, будто мы не прожили его вместе в одном и том же месте в одно и то же время. Да, абсурд, говорит Элена. Рита жесткая, несдержанная, точнее, была жесткой и несдержанной, но ведь благодаря характеру моей дочери появилась на свет ваша, нет худа без добра, что ни делается, все к лучшему, говорит Элена, но Исабель обрывает ее: я никогда не понимала этого выражения, Элена, что за худо, что за добро, о которых в нем говорится? И даже если в этом мы разберемся, что же все-таки побеждает, добро или зло? Вы опять все перепутали, отвечает Элена, вы запутали даже меня, теперь мне нужно подумать. Я не хотела быть матерью, говорит Исабель двадцать лет спустя. Вы думали, что не хотите, поправляет ее Элена. Я никогда этого не хотела. Вы так думали, пока не взяли на руки младенца, но, когда дочку положили вам на живот, когда вы дали ей грудь… Элена не успевает закончить фразу, потому что Исабель обрывает ее: я не смогла дать ей грудь, моя грудь была пуста. Мне очень жаль, говорит Элена. Тут не о чем жалеть. Я не хотела ребенка, но этого ребенка хотели все вокруг: мой муж, его партнер, ваша дочь и вы. Мой живот рос девять месяцев, а потом родилась Хульета, и ей досталась мать, которая никогда не хотела быть матерью. Элена настаивает на своем: но теперь-то, когда вы ее видите, и она живет с вами, и зовет вас мамой… Она не зовет меня мамой, она зовет меня Исабель, она все понимает, мне не пришлось говорить ей правду. Я делала что могла, я выполнила свой долг: кормила ее, одевала, водила в школу, устраивала ей праздник на день рождения, даже любила ее на свой лад какой-то странной любовью, она хорошая девочка, ее легко любить, но я так и не смогла почувствовать, что она моя дочь. Вот ее отец – другое дело, он всегда был ей отцом и немного даже матерью, это он каждый год делает фотографию и посылает вам, он и его партнер, крестный Хульеты, у них своя клиника и другие общие дела, это они ее родители, а я – другое дело, для меня даже слова нет, мне Хульета симпатична, как может быть симпатична приятельница, или соседка, или компаньонка по путешествию, да, вот именно, вот кто мы и есть – компаньонки по путешествию, а материнские чувства мне неведомы, потому что я не мать. Что чувствует мать? Скажите мне, Элена.

Но Элена молчит, она не может произнести ни слова, она дрожит, как никогда раньше, она хотела бы не слышать слов этой женщины, леводопа, дофамин, сукаболезнь, Митре, Двадцать Пятого Мая, Морено, Банфильд, Ланус, Лупо, ипподром, твердит она про себя, тасуя слова, которые на глазах лишаются смысла, но, даже совсем растерявшись, посреди своей мантры она все равно продолжает слушать Исабель. Я так и не стала матерью, как меня ни заставляли, и хорошо бы вам понять это, хоть двадцать лет спустя. Исабель подходит к камину, берет фотографию, на которой они позируют втроем, она, муж и дочь, и протягивает портрет Элене. Вот кто мы есть, снимок, мгновение, пойманное, чтобы выставить его на полке над камином. Элена смотрит на знакомую фотографию, силится понять, ищет подвох, быть может, улыбка Исабель на этом снимке означает не то, что обычно означает улыбка, а может, ее скрещенные под грудью руки означают что-то, чего Элене не понять, а может, ее запоздалый взгляд, который обратился к фотографу на миг позже, чем щелкнул затвор, будто из другого места и времени. Элена кладет фотографию на кресло рядом с собой и пытается встать, но не может, она хочет уйти из этого дома, где не нашла того, что искала, и вернуться к себе, проделать тот же путь снова в обратном направлении. Ольерос, Либертадор, ипподром, она сбивается, путается, она дрожит и не может даже подняться с кресла. Исабель подходит к ней и спрашивает: вам помочь? Не выйдет, отвечает Элена, теперь я должна подождать, хорошо, подождите, я никуда не тороплюсь, говорит Исабель, а Элена отвечает: нам с вами придется подождать вместе. Исабель пристально смотрит на нее, а потом говорит: ведь этим мы и занимались все эти годы. Обе вновь умолкают. Элена знает, что Исабель смотрит на нее, она чувствует ее взгляд, а сама в свою очередь рассматривает эту женщину, которая наблюдает за ней, разглядывает ее ноги, исчерченные, будто паутинкой, тонкими синими венами. Исабель ловит ее взгляд и сдвигает ноги вбок. Все оказалось совсем не так, говорит Элена. Не так? Не так, как я всегда думала. Если б я знала, я бы к вам не поехала. Исабель склоняет голову, пытаясь поймать взгляд Элены, но Элена уклоняется, Исабель не принуждает ее и отводит глаза, затем встает и говорит: почему же, может, вы бы поехали все равно. Вы меня совсем запутали, говорит Элена, шаря взглядом по комнате, ища неизвестно чего. Исабель устраивается в кресле напротив нее. В тот вечер ваша дочь сказала мне, что, если я сделаю аборт, у меня в голове всю оставшуюся жизнь будет звучать детский плач, но ведь она-то никогда не делала аборт, а значит, не знала, как это, она повторяла чьи-то слова, может, какого-то мужчины, а может, и нет, но это были слова человека, который думал, что знает. Я хотела бы поговорить с вашей дочерью до того, как она умерла, и рассказать ей, что звучало в моей голове каждый день с того самого вечера, когда она притащила меня к себе домой. Элена, хоть и сбита с толку, пытается слушать ее, следить за тем, что говорит эта женщина напротив, Элена сосредоточенно вслушивается и морщит лоб, стараясь уловить долетающие до нее нечеткие слова, но слышит лишь часть того, что говорит Исабель. Если б только она могла расслышать, если б могла разобрать все, что Исабель хочет ей рассказать, она бы услышала: я не знаю, что чувствует женщина, которая сделала аборт, но знаю, что чувствует женщина, которая не хотела быть матерью, но стала ею против своей воли. Знаете – что, Элена? Вину за свою пустую грудь, и боль за эту руку, которая тянется к твоей, а ты берешь ее, но нехотя. Тебе жаль, что ты не умеешь укачивать, пеленать, баюкать, подогревать смесь, даже приласкать не умеешь. Тебе стыдно, что ты не хочешь быть матерью, потому что все вроде как знающие люди говорят, что каждая женщина должна этого хотеть. Исабель умолкает, откидывает прядь и вытирает пот со лба ладонью. Элена сжимает скомканный платок, но не протягивает ей, потому что понимает: эту тряпку, влажную от ее слюны, неприлично предлагать кому-то другому. Ваша дочь, которая меня даже не знала, не отважилась стать матерью сама, но распорядилась моим телом, будто своим. А теперь еще вы, вы приехали не отдать мне долг, а повторить ее преступление двадцать лет спустя. Исабель глядит на Элену и повторяет: вы приехали, чтобы воспользоваться моим телом. Нет-нет, говорит Элена. Но разве не это вы сами сказали несколько минут назад? Нет, нет, я приехала не за этим. Но вы сами так сказали. Я уже сама не знаю, что сказала. Вам следовало бы знать. Вы меня запутали. Зачем вы приехали ко мне? Зачем, если не за этим? Ответьте мне наконец и уходите. Элена не видит ее лица, но знает, что Исабель плачет, она понимает это по тому, как дрожат ее ноги. Теперь уже Элена дает Исабель время прийти в себя. Она смотрит на ковер, ступни Исабель елозят по нему, словно гладят одна другую. Элена отводит глаза и ищет взглядом кота, но не находит. Она знает, что должна что-то ответить, опровергнуть обвинения, сказать, нет, я приехала не за этим, сказать, что она не собиралась совершать никакого преступления, что она в жизни преступлений не совершала, но ей не удается ясно мыслить, она не может, не знает. Она больше не знает. И тогда Исабель продолжает, плача, она в третий раз повторяет вопрос, на который ни одна из них не может ответить: зачем вы приехали? Элена повторяет про себя слова Исабель, пытаясь отгородиться, защититься от плача, которого не хочет слышать. От всех этих слов и всхлипов голова у нее идет кругом, и она возвращается к королю, к суке-болезни, к леводопе и дофамину, к списку улиц спереди назад и задом наперед, но посреди списка она спотыкается, чувствует, что что-то упустила, проскочила пару названий, она пытается сосредоточиться, повторяет список снова и снова, но сбивается, плач Исабель не дает ей найти дорогу назад к ее мантре, мешает плач и ее вопросы. Почему вы так уверены, что это было не самоубийство? Да потому что, черт возьми, шел дождь, раздражается Элена, а дочь моя боялась громоотводов, она боялась, что ее убьет молнией, и ни за что бы не подошла близко к церкви в дождливый день. Исабель поправляет ее: слово «никогда» неприменимо к нашему человеческому виду. Столько есть на свете вещей, которых, как мы думаем, мы ни за что бы не сделали, но в определенных обстоятельствах все-таки делаем. Элена чувствует, как по ее телу поднимается жар, как закипает кровь, она не знает, что делать, что сказать, а может, как раз знает, думает она. Ей хотелось бы ударить эту женщину, что сидит напротив, схватить за плечи и хорошенько потрясти, крикнуть, глядя ей прямо в глаза: замолчи! А ну-ка, замолчи сейчас же! Но как бы ей ни хотелось, она не может этого сделать, она даже встать не может и уйти, она здесь, в этом доме, поймана в сети, которые расставила сама, и вынуждена слушать все, что Исабель захочет ей сказать, как будто она проклята. Но от самой неотвратимости, от неизбежности этой кары жар постепенно уходит, тело расслабляется, а Элена вновь становится скрюченной женщиной с понуренной головой, которая слушает, что хочет ей сказать другая женщина. Исабель утирает слезы руками, а руки вытирает о юбку, делает глубокий вдох, чтобы удостовериться, что больше не расплачется, а потом продолжает. Я могла бы поклясться, что ни за что не сделаю аборт, но я всегда думала об этом, не будучи беременной, и ответ был у меня в голове, а не в теле, я так думала, пока внутри у меня ничего не было. А потом я пошла забирать результаты анализа, и он оказался положительным, и вот тогда я перестала думать и впервые в жизни поняла: я знаю ответ. Исабель смотрит на нее и ждет, что Элена что-то скажет, но Элена пока что не может говорить, поэтому Исабель продолжает. Мы не видим разницы между «думать» и «знать», мы путаем их между собой, но, когда я увидела результаты, я поняла: то, что у меня внутри, это не ребенок, и мне нужно разобраться с этим как можно скорее. Я знала. Элена проводит по лицу платком, будто и она тоже вспотела, чувствует прикосновение влажной материи к коже. Исабель говорит: быть может, вам сто раз рассказывали, что значит жить с болезнью Паркинсона, описывали эту болезнь самыми точными словами, показывали таблицы и графики, но вы узнали, вы поняли, каково это, только когда болезнь уже была внутри вас. Мы не можем представить себе боль, вину, стыд, унижение. Мы понимаем, только когда жизнь сталкивает нас с ними, жизнь – это огромное испытание. Исабель умолкает и подходит к окну. Если б Элена могла проследить за ее взглядом, она увидела бы крону дерева и россыпь молодых зеленых листьев, но она не может и спрашивает себя, что же там рассматривает эта женщина. Знаете, я никогда не была влюблена в своего мужа. Мы поженились девственниками, и в первые ночи я никак не могла раскрыться, чтобы заняться с ним любовью, у нас не выходило, получилось лишь три месяца спустя. Он грубо схватил меня, раздвинул мне ноги и повторял: а ну-ка, давай, хочешь не хочешь, а давай. У меня синяки потом держались несколько дней, и было больно, мне еще долго было больно, не только в ту ночь, а он продолжал, пока я не забеременела, а после этого ни разу ко мне не притронулся, за двадцать лет ни разу, ничего, что я вам это рассказываю? Элене гораздо больнее от ее собственной боли, чем от этих насильно раздвинутых ног, но она не говорит этого, а просто показывает рукой, чтобы Исабель продолжала. Он много времени проводит со своим партнером, они путешествуют вместе, они очень близки, мой муж выбрал его в крестные Хульете, это он рядом с ней на фотографии. Исабель подходит к камину и берет фотографию, мгновение смотрит на нее, а потом протягивает Элене, точнее, подносит к ее креслу. Элена берет портрет и смотрит на него, это он, говорит Исабель. Некоторое время они молчат. Элена не знает, что делать с фотографией, которую держит в руке, она ищет взглядом другую, ту, что она уже видела раньше, ту, на которой мужчина, отец Хульеты, обнимает обеих женщин, она кладет фотографии одну на другую и отдает Исабель, а та не глядя ставит их обратно на каминную полку, каждую точно на ее место, на том же расстоянии, под тем же углом. В ту ночь, когда мой муж силой взял меня, он тоже был здесь, я его не видела, было темно, но я уверена, что он был здесь, Маркос один не отважился бы, он бы не смог. Исабель вновь садится на свое место напротив Элены. Он был здесь, когда вы притащили меня обратно, хоть я и умоляла вас: не заставляйте меня заходить в дом. Он помогал моему мужу держать меня под контролем все девять месяцев беременности, они держали меня тут, как пленницу, на успокоительных, со мной целый день была психотерапевт, будто я была сумасшедшей, они мне так и говорили – ты сумасшедшая, а всю ночь за мной следила медсестра, охраняла мой сон. Они все организовали, а я им это позволила, я никогда не была сильной, все силы, которые мне удалось собрать, ушли на ту поездку в тот вечер, когда мы с вами познакомились, я тогда собрала все силы в кулак и поехала в то место возле вашего дома. Кто эта женщина, Рита? Почему ты вернулась? Мне был знак, мама. Мне дала адрес медсестра из клиники моего мужа, она увидела, как я плакала в то утро, когда получила результаты, а еще она наверняка слышала крики, он-то уже все знал, ему позвонили из лаборатории, даже там есть специальные люди, которые передают информацию тем, у кого есть власть. Я пошла к нему и умоляла, я говорила, что не хочу ребенка, а он дал мне пощечину и сказал, что ему за меня стыдно, что он не выгоняет меня только из-за ребенка, которого я ношу внутри. Я вышла в коридор и хотела было уйти, но не смогла, я села в кресло, и в этот момент ко мне подошла та женщина, медсестра, и, ни слова не говоря, сунула мне в карман бумажку с адресом и именем: Ольга. Я никогда не была сильной, все мои силы ушли на ту поездку в тот вечер, когда мы с вами познакомились. Элена все еще дрожит, Исабель подходит к ней, и, хотя она молчит, Элена слышит, как у нее в голове звучит голос Исабель, он повторяет и повторяет одни и те же слова: зачем вы приехали? Голос Исабель мечется в ее голове туда-сюда, сбивая с толку ее собственный, она уже не может повторить названия улиц, которые приведут ее домой. И вот однажды в самый обычный день, в тот день, когда ваша дочь нашла меня на тротуаре, или в тот день, когда ее нашли мертвой на колокольне, или сегодня, все это перестает быть сценкой в воображаемом театре. В такой день нам случается откровение, мы совсем одни, лицом к лицу с самими собой, и в такой день никакая ложь нам не поможет. Исабель снова подходит к окну, поправляет штору, развязывает узел ленты, а потом вновь его завязывает. Она смотрит на Элену, на эту женщину, которая не отвечает, на женщину с понуренной головой, которая не может встать, чтобы взглянуть ей в лицо, Исабель подходит к ней и ждет, ничего не говоря, просто стоит рядом, давая ей время, необходимое, думает она, Элене, чтобы она вновь смогла говорить. В тот день шел дождь, произносит наконец Элена, но Исабель не позволяет себе жалости и отвечает: не будем о дожде. Но это все, что у меня есть. Значит, у вас нет ничего. Да что вам от меня надо? – спрашивает Элена, вновь разозлившись, а Исабель отвечает: мне ничего от вас не надо, это вы приехали ко мне домой. Вы меня совсем запутали, говорит Элена, совсем с толку сбили. Исабель снова ждет, снова дает ей время, и только потом, когда, как она думает, Элена сможет ее услышать, она говорит: мне понадобилось, чтобы прекратились месячные и чтобы в лаборатории мне показали результаты анализа, только тогда я узнала. Может, вам тоже подумать, что за испытание жизнь послала вашей дочери, чтобы она, хоть и думала, что в жизни не подойдет к церкви в дождливый день, все-таки сделала это, чтобы решила выйти под гром и молнии, которые, как она думала, могут убить ее. А может, именно этого она и хотела – чтоб одна из молний ударила прямо в нее. А когда этого не произошло, когда она, мокрая, но живая, явилась в церковь, в это место, обманувшее ее ожидания, вот тогда она решила подняться на колокольню и завязала узел, с которым, как сама думала, никогда бы не справилась, а потом накинула на шею веревку и повесилась.

3

За два дня до того, как ее тело обнаружили на колокольне, Рита пошла к доктору Бенегасу. Элена не знала, Рита ей не рассказала. Ей рассказал инспектор Авельянеда, когда ее дочери уже не было в живых. Элене хотелось бы знать, о чем они говорили в тот день, но тогда она не удосужилась спросить, а теперь она слишком далеко от единственного человека, который мог бы ей ответить. Зато она знает, о чем Рита говорила с доктором за две недели до того, потому что присутствовала при том разговоре. Это был последний раз, когда они были у доктора вместе, причем не у него в приемной, а в больнице. Доктор предложил Элене лечь на пару дней на обследование, лучше сделать все разом, Элена, иначе вам придется все время мотаться туда-сюда, а в вашем состоянии… И Элена легла на обследование, взяв с собой две новые ночные рубашки, одну из них она так и не надела. С начала болезни она всегда хранила пару новых ночных рубашек про запас на случай, если внезапно увезут в больницу. Но даже когда ее положили, одну она все-таки так и не надела, сама не знает почему. У нее брали кровь, ей делали МРТ, проверяли рефлексы, стуча по колену молоточком, просвечивали ей глаза и внутренности – она уж и не помнит, каким аппаратом или какими лучами. Но точно просвечивали, это она помнит. Ее заставляли ходить, поднимать и опускать руки, садиться, вставать, ну что ж, Мария, сказали ей, потому что, хоть никто и не называет ее этим именем, по документам она Мария Элена, и под этим именем ее зарегистрировали в больнице, Мария Э., но на Э. никто не обращал внимания. Ей задавали вопросы. Через сколько времени после приема таблетки у вас улучшается самочувствие? Через сколько времени вы начинаете чувствовать действие таблетки? Через сколько времени ее эффект достигает максимума? Сколько длится эффект? Они записывали все ее ответы и все свои наблюдения – ее врач, по словам доктора Бенегаса, один из лучших в стране специалистов по Паркинсону, и его команда, потому что специалист этот работал не один, а в сопровождении целой свиты, гордившейся своей принадлежностью к этой университетской больнице, десяти свежевыпустившихся докторов, которые учились у него – и отчасти у нее, у Элены. Иногда пара-тройка докторов из свиты подходила к ней задать вопросы, на которые она уже отвечала раньше, или измерить ей давление, или просто посмотреть на нее. Иногда они путались в пациентах и принимались расспрашивать ее о какойнибудь болезни, о которой она в жизни не слыхала, или о болях и других симптомах, которых у Элены не было, и тогда Элена радовалась, потому что, если их у нее нет, наверное, дела ее не так уж плохи, но потом, услышав очередной вопрос (сегодня ваш муж не придет, Сулема?), она понимала, что речь идет не о ней, что они перепутали палату, или медицинскую карту, или этаж, или корпус. Она все равно была с ними любезна: если кто-то может помочь ей, то это врачи, и чем их больше, тем лучше. Но они не помогли. Спустя два дня в больницу пришел доктор Бенегас, чтобы сообщить Элене с Ритой свое заключение. Что ж, вы знаете, что развитие Паркинсона исследуется клинически и никакой анализ крови не позволит нам с уверенностью сказать, что у пациента Паркинсон, ни как давно, ни насколько он запущен, мы можем лишь наблюдать клиническую картину, понимаете? Обе они молчали, а доктор продолжал. Так вот, имея в виду вышесказанное, я вынужден сообщить вам кое-какие данные и рассказать, к каким мы пришли заключениям. Говорите, доктор, сказала Рита. Не знаю, Элена… Говорите, доктор, подтвердила Элена. У вашей матери редкий тип Паркинсона, мы такой называем «паркинсонизм-плюс», понимаете? Плюс? – переспросила Элена. Да, это значит, что он больше, серьезнее обычного Паркинсона, разъяснил Бенегас. Мы провели массу обследований, прежде чем пришли к этому заключению, и теперь сомнений не осталось: у вас плюс. Плюс, повторила Рита. Да, подтвердил доктор. Плюс значит больше? Да, больше. Еще больше, доктор? Куда уж больше? Значит, есть куда, дочка, ответила Элена, но ее слов Рите было недостаточно. По-вашему, вот этого мало, доктор? Я не говорю, что этого мало, но бывает и больше. А я, доктор, не знаю, понимаете ли вы, о чем говорите. Рита! – воскликнула Элена. Вы говорите, больше? – продолжала дочь, не обращая на нее внимания. Она и так капает везде слюной, и ходит под себя, и, сколько ни моется, все равно пахнет застарелой мочой, и ходить нормально не может, волочит ноги, и то только благодаря этой ее леводопе, – этого что, мало, скажите мне, доктор? Скажите мне, повторила она, и уставилась на него, и не отводила глаз, пока доктор не подчинился ее приказу. Рита, мне кажется, что перед вашей матерью нам следовало бы… – но закончить фразу он не успел, потому что Рита его перебила: …и смотрит всегда в пол, и всю жизнь теперь обречена так ходить, будто ей стыдно отчего-то, она как злое зеркало, в которое никто не хочет смотреться, а если посмотришься – сам себя не узнаешь. Этого мало? Рита, сейчас не время, я понимаю… Нет, вы не понимаете, перебила она. Дочка, доктор же не виноват… Я тоже не виновата, мам! Ладно, пойдем отсюда, попросила Элена, но Рита еще не закончила. Она садится – а встать без помощи не может, и ногти себе на ногах не может подстричь, и шнурки завязать не может, и что может быть еще больше, есть еще какой-то паркинсонизм-плюс? Она глотает с трудом, ей кажется, что воздух не поступает и что она сейчас задохнется. Ей приходится есть руками, таблетку удается проглотить только с сотой попытки, а пить она может только через идиотскую пластиковую трубочку или бомбилью. Ни снять трусы, ни надеть обратно, ни подтереть зад… Дочка, попыталась урезонить ее Элена, но Рита не слышала никого, кроме себя самой. Этого мало, доктор? Ни блузку застегнуть, ни часы-браслет надеть, ни вставную челюсть, она же просто набок заваливается, если никто не держит, потихоньку, сама того не замечая, а потом смотришь – а она уже лежит, на лавке, где попало, перед кем попало. Она даже подпись свою поставить не может и сама не разбирает свой почерк. Челюсть сжимается, слова не выходят, а то, что выходит, разобрать невозможно, как ни старайся, – этого мало? Вы говорите, доктор, этого мало? Я предлагаю… – начал было доктор Бенегас, но она грубо перебила его: не надо мне ничего предлагать. Рита вскочила, уперла обе ладони о стол и приблизила лицо к лицу доктора. Если можете, посмотрите сами в эти пустые глаза, в это лицо безо всякого выражения, на эту зияющую улыбку. Что, мало досталось этой бедной женщине? Ваша мать – сильная женщина, вам следует быть благодарной за это… А мне? Мне разве мало всего этого? Что ж, Рита, получается, вам выпало еще немного больше. Мне жаль, но дальше будет больше. Чего больше? Не просите, чтобы я описывал вам все в деталях в присутствии вашей матери. Я не прошу, я требую. И я тоже хочу знать, доктор, что еще меня ждет. Что ж, Элена, если вы так хотите, я вынужден рассказать вам все, что знаю. Болезнь прогрессирует быстрее, чем мы думали, вероятно, скоро вы не сможете ни встать с кровати, ни поесть, ни дойти до туалета без посторонней помощи, глотать сможете только пюре и жидкости, никто не будет понимать вашей речи, вы не сможете читать, возможны даже симптомы сенильной деменции – забывчивость, провалы в памяти, и вам, Рита, нужно будет подумать, кто будет присматривать за вашей матерью, пока вы в школе, чем раньше вы этим займетесь, тем лучше будет для вас обеих: времени все меньше. Рита встала и спросила, не отводя от него глаз: вы говорите о смерти, доктор? Нет, не о ней, речь идет не о продолжительности, а о качестве жизни. И что можно сделать, доктор? Ничего, Рита, такое вам выпало испытание, мне выпало, дочка, нам выпало, мама, нет никакого лекарства, ничего нельзя сделать, ничего. Рита смотрит на него, а потом произносит: есть способ. Какой? Вы знаете. О чем вы? Вы говорите, паркинсонизм-плюс, а я говорю – когда человек ничего больше не хочет, вы сами знаете, я вас не понимаю, человек может сделать выбор, не всегда, Рита, пока человек жив, есть надежда, ваша мать будет жить, ваша мать хочет жить, я хочу жить, дочка, я говорю не о моей матери, если есть еще какой-то плюс, что-то еще, я не знаю, справлюсь ли я, ты хочешь сдать меня в дом престарелых, нет, мама, в дом престарелых, нет, оставь меня одну, если не хочешь, не заботься обо мне, но оставь меня в моем доме, ты ничего не понимаешь, мама, вы справитесь, конечно, справитесь, ради вашей матери, нет, я хочу жить в своем доме, Рита, я справлюсь, дочка, теперь наш черед вернуть им долг, вернуть то, что нам дали родители, теперь вы нужны ей так, как вам много лет назад нужна была мать, Рита, потому что Элена, которую мы знали, превратится в младенца, в младенца? Что вы несете, доктор, моя мать не может превратиться в младенца, младенцы хорошенькие, у них нежная белая кожа и светлая прозрачная слюна, ребенок потихоньку начинает вставать, однажды он учится ходить, у него режутся зубы, белые и здоровые, а с моей матерью все будет ровно наоборот: посмотрите на нее, она будет ходить под себя, вместо того чтобы говорить, она онемеет, вместо того чтобы выпрямиться и подняться на ноги, она будет скрючиваться все сильнее, она совсем сдастся, а мне суждено смотреть, как постепенно умирает ее тело – но не она сама. И впервые за долгое время Рита разрыдалась. Нет, доктор, моя мать не превратится в младенца, и не думаю, что я смогу стать для нее матерью, как вы говорите, мы поможем вам, Рита, мне или ей? Вам обеим, вот, смотрите, сказал Бенегас, достал из папки конверт с буклетами, выбрал несколько и выложил на стол поближе к женщинам. Буклеты так и остались лежать на столе, Рита вытерла ладонями слезы, но бумаги не взяла, и тогда Элена протянула руку и дождалась, пока доктор Бенегас положит буклеты ей на ладонь. Спасибо, сказала Элена, сжав буклеты, насколько тело ей позволяло, протянула руку дочери, чтобы та помогла ей подняться, и они вместе вышли из приемной.

Они шли домой одна за другой, Рита впереди, а Элена отставала на пару метров, как бывало, когда они, ругаясь, обменивались ударами. Но на сей раз они не ругались, по пути назад они не сказали друг другу ни слова. Рита шагала медленнее обычного, но все же не настолько медленно, чтобы Элена могла ее догнать. Придя домой, Рита закрылась у себя в комнате, а Элена отправилась на кухню готовить ужин. Она поставила на плиту воду для макарон и стала ждать. Пока вода нагревалась, она достала из сумки буклеты и позвала дочь, чтобы просмотреть их вместе, но Рита принимала душ и не отзывалась, поэтому Элена стала рассматривать буклеты одна. Она пролистала все, что уже знала, – общую информацию о болезни, описание конкретных симптомов, – останавливаясь лишь на том, что было для нее ново. Рыбье лицо, или маска, отсутствие выражения на лице. Она попыталась разглядеть свое отражение в оконном стекле, которое уже начало запотевать от пара из кастрюли. Если у нее рыбье лицо, она никогда этого не замечала, да и другие ей об этом не говорили. Но может быть, кто знает. Она сжала губы, будто для поцелуя, а потом разжала их и сжала снова, и так несколько раз, будто рыба, завладевшая ее лицом, дышала жабрами. Рыбье лицо… может быть. Акатизия, неспособность сидеть на месте без движения; нет, такого у нее нет, она может сидеть спокойно. Пока что. Гипокинезия. Элена подумала, что такого симптома у нее тоже не наблюдается, но стала читать дальше и поняла, что ей незнакомо лишь слово, но не то, что оно обозначает: снижение подвижности. Периодические запоры, ленивый кишечник, как сказал доктор Бенегас, но это легко решается, нужно просто есть овощи и фруктовые пюре. От симптомов Элена перешла к причинам болезни. Ей было все равно, чем там поражено черное вещество, токсинами или свободными радикалами. Ей было неважно, в скольких процентах случаев заболевание передается по наследству (в пятнадцати; но у себя в семье она не помнила ни одного человека с Паркинсоном). Она перепрыгнула к любопытным фактам, привлекшим ее внимание. Например, что болезнь так называется, потому что «впервые ее описал английский врач Джеймс Паркинсон в 1817 году, он назвал ее дрожательным параличом». Она задумалась над этим глаголом. Описать болезнь. Наблюдать за ней, чтобы потом рассказать другим, несмотря на всевозможные противоречия и возражения, ведь довольно-таки странно сказать, что парализованное тело дрожит. Рассказать о болезни ей самой, ей, которая знает эту болезнь лучше всех на свете, потому что болезнь эта поселилась у нее внутри. Она могла бы описать болезнь получше доктора Паркинсона, подумала Элена, и тогда ее назвали бы «болезнью Элены». А может, даже просто Эленой без всяких уточнений, говорят же просто «Паркинсон». Перед тем как перейти к буклету для больных и их родственников с советами, как повысить качество жизни, она снова позвала Риту, но в единственной ванной их дома попрежнему шумела вода, и Рита не ответила. Тогда Элена принялась за буклет одна. В нем говорилось о тревоге, тоске и депрессии, от которых страдает как сам больной, так и человек, который с ним живет (в буклете этого человека назвали

«ухаживающим»). Рита. Ухаживающему рекомендовалось заниматься техниками для расслабления, а в конце обязательно делать дыхательные упражнения, повторяя фразу «пусть напряжение уходит через ступни». Или делать вдохи и выдохи в течение пятнадцати минут, повторяя про себя слово «покой», будто мантру. Покой. Покой. Элена подумала, что для нее самой подходящей мантрой было бы «дерьмо, дерьмо, дерьмо». Она встала, чтобы закинуть в воду макароны. Ей никак не удавалось разорвать пластиковую упаковку, так что в конце концов она распорола пачку ножом. Несколько макаронин упало на пол, оставшиеся она положила в кастрюлю. Элена снова села за стол и достала последний буклет. Советы для хорошего самочувствия, три категории: занятия в коллективе, занятия, обеспечивающие достижения, и занятия для удовольствия. Буклет рекомендовал каждому пациенту и ухаживающему составить собственный список и выполнять по два пункта из него каждый день. Элена покорно принялась составлять мысленный список. Вначале она прочла примеры занятий в компании. Позаниматься спортом с другом, сходить в магазин, сходить на пляж, поучаствовать в спектакле, попеть хором. Каждый из этих вариантов она отмела – за себя и за Риту. Пляжа рядом с ними нет, спортом она в жизни не занималась, терпеть не может тратить деньги на всякие глупости и помыслить не может о том, чтобы выйти на сцену или спеть. Элена перешла к занятиям, обеспечивающим достижения: починить неработающую лампу, написать стихотворение, слепить снеговика, разгадать кроссворд. Она добавила в свой список кроссворды и задалась вопросом, где могли напечатать такой буклет: снега она не видела ни разу в жизни, ни разу его не трогала. Интересно, у снега есть запах? У дождя есть. Слепить снеговика. Вода в душе перестала течь, дверь в Ритиной комнате открылась и громко захлопнулась. Элена подошла проведать макароны, они уже всплыли, так что она убавила огонь до минимума и подождала несколько минут, пока не решила, даже не попробовав, просто по виду и цвету, что они готовы. Она слила воду в раковину, несколько капель кипятка выплеснулось и обожгло ей ноги. Элена добавила в список занятий, обеспечивающих достижения, еще одно: слить воду из макарон так, чтобы ни капли не пролилось. Она выложила на блюдо несколько кусочков масла, а сверху – макароны, накрыла их полотенцем, чтобы не остыли, и принялась читать список занятий из последней группы, для удовольствия. Прогуляться по полю. Но поля тут тоже нет, как и пляжа, и снега. Посмотреть любимую передачу, это она добавила. Прочесть сборник анекдотов, обнять человека, которого любите. Обнять. Она уже и не помнит, когда в последний раз кого-то обнимала или кто-то обнимал ее. Не помнит, и все.

В дверях кухни появилась Рита и сказала, не повышая голоса: ты не выключила конфорку, так и дом можно спалить. Она вошла в кухню, но конфорку не выключила, а вместо этого села за стол перед пустой тарелкой. Элене не было видно ее красных глаз. Элена подошла к дочери и положила перед ней буклеты: смотри, дочка, что дал нам Бенегас, кое-что тут может… – но закончить фразу она не успела, Рита грубо выхватила у нее бумажки, крепко вцепилась в них и несколько мгновений держала перед собой, не читая, вперив в них пустые красные глаза. Все, мам, хватит, сказала она, встала, подошла к горящей конфорке, открутила огонь на полную, поднесла к нему буклеты и запалила. Когда огонь почти уже перекинулся ей на ладонь, она разжала пальцы, и пылающие листы бумаги спланировали на пол, на зеленую мозаичную плитку, где уже лежало несколько макаронин, которые Элена выронила чуть раньше.

Рита стояла неподвижно и смотрела, как горит бумага, как потрескивает пламя, как листы темнеют, плавятся, превращаются в пепел и наконец удаляются туда, куда, угасая, уходит огонь.

4

Элена принимает очередную таблетку и ждет, сидя в кресле, в доме, на поиски которого отправилась утром, у ее ног – кот, с которым она познакомилась совсем недавно, рядом с ней женщина, которую она видела один-единственный раз двадцать лет назад. Таблетка лежит у нее во рту, она застряла на полпути, и Элена надеется, что она все-таки проскочит куда следует. А пока что Элена не может сказать ни слова, потому что, если она откроет и закроет рот, таблетка поднимется обратно, и тогда ей придется начинать все сначала. Элена молча разглядывает ноги женщины, на поиски которой отправилась утром, и, не говоря ни слова, просит у нее еще несколько минут, чтобы леводопа всосалась в кровь: тогда ее тело снова заработает, и она сможет проделать тот же самый путь в обратном направлении, до самого дома. Исабель угадывает просьбу то ли в позе ее, то ли во взгляде: не торопитесь, пожалуйста, я же сказала, что никуда не спешу. Элена закрывает глаза и пытается вспомнить слова, которые всегда ее сопровождают, но снова путается, слова перемешиваются, и она спрашивает себя, сможет ли, оставшись одна, счесть улицы, которые отделяют ее от вокзала и обратного поезда, и еще те, что отделяют станцию от дома, – от начала до конца, а потом от конца к началу, один, два, три, сто раз. Она спрашивает себя, сможет ли прочесть свою мантру про свергнутого императора, голого короля, гонца и суку-болезнь; про грудино-ключично-сосцевидную мышцу, черное вещество, суку-болезнь и леводопу. Но Элена не считает улицы и не читает мантру, потому что она не одна, а еще потому, что все мешается у нее в мозгу, а она, когда путается, начинает нервничать, и тогда лекарство действует медленнее. Она делает вдох, она почти уже не дрожит. Исабель приносит ей еще чашку чая, надрезает соломинку, как делала Элена, помещает в чашку, а потом подходит и опускается перед Эленой на колени и вкладывает чашку без блюдца ей в руки. Элена берет и, еще не пригубив чай, кивает, как бы благодаря ее и прося отойти, но Исабель не возвращается на свое место, а остается сидеть на полу рядом с котом, чтобы лучше видеть Элену, ее глаза и лицо. Таблетка наконец проходит положенный ей путь и растворяется, Элена снова становится хозяйкой своему рту и горлу, она отхлебывает чаю и говорит: я любила ее, и она меня любила. Я не сомневаюсь, отвечает Исабель. По-своему, добавляет Элена, но Исабель не нуждается в пояснениях. Так всегда, все мы любим по-своему, говорит она. Кот мяучит, сидя между ними. Была ли я хорошей матерью? Кто же знает. Исабель гладит кота, а тот изгибается, подставляет ей спину, длит эту ласку, не дает ей прекратиться. Элена глядит на них и протягивает руку, чтобы сделать то же самое, но не дотягивается, и ее пустая ладонь повисает в воздухе. Элена убирает руку. В тот день шел дождь, говорит она. Может быть, отвечает Исабель. Моя дочь пошла туда, несмотря на дождь. Ваша дочь пошла туда именно изза дождя, было что-то еще, что пугало ее куда больше дождя. Я, говорит Элена. Исабель смотрит на нее и говорит: иногда чужое тело пугает. Элена снова протягивает руку к коту, и на сей раз тот ей помогает, тянет к ней шею. Его гладят руки обеих женщин. По-вашему, Рита думала, что моя болезнь может передаться ей? Нет, я думаю, она не могла вынести, что вы больны. Она никогда мне об этом не говорила. Иногда проще кричать, чем плакать. Я хотела бы, чтобы Рита была сейчас здесь, чтобы она узнала правду. Исабель поправляет ее: думаю, она узнала, когда поняла, что не хочет больше жить, когда удивление и разочарование отступили. Вот тогда она узнала. Кот подходит то к одной, то к другой, они гладят его вместе. А вот я хочу жить, хоть тело мое мне не принадлежит, хоть дочь моя умерла, говорит Элена и плачет. Я все равно выбираю жизнь, может, это гордыня? Мне как-то сказали, что я гордячка. Не стоит верить людям, которые вешают на нас ярлыки, Элена. Исабель берет кота и сажает его ей на колени. Элена гладит его, и он сворачивается в клубок поверх ее юбки. Вы любите кошек? – спрашивает Исабель. Не знаю, отвечает Элена. Что ж, по крайней мере мы знаем, что кот вас полюбил. Элена плачет и улыбается про себя: да, кажется, и правда полюбил. Что вы теперь будете делать? – спрашивает Исабель, и Элене хотелось бы ответить, ей хотелось бы сказать: подожду немного, а потом пойду, – но слов у нее в голове слишком много, они путаются, мешаются, сталкиваются друг с другом и умирают, прежде чем Элене удается их выговорить, поэтому она молчит, не отвечает ни слова, не знает, а может, и знает, но не отвечает ни слова, молчит и гладит кота. Вот и весь план на сегодня – сидеть и гладить кота. Может быть, завтра, когда она откроет глаза и примет первую таблетку… Или когда примет вторую… Может быть.

Примечания

1

Ремисерия – заведение, где можно взять в аренду автомобиль с водителем, служба такси.

2

Памятник Великой хартии вольностей и четырем аргентинским регионам часто называют «памятником испанцев», так как он был подарен городу испанской общиной в 1910 году в честь столетия со дня Майской революции.

3

Святой Экспедит – святой, к которому обращаются для срочного разрешения различных трудностей, в том числе денежных. Часто изображается с крестом, на котором написано «Теперь», и попирает ногой ворона со словом «Завтра».

4

Здесь и далее фрагменты из «Секвенции на праздник Тела Христова» (Lauda Sion) Фомы Аквинского приводятся в переводе С. Аверинцева.

5

Труко – карточная игра, распространенная в Аргентине, а также в некоторых регионах Чили и Бразилии. Существует специальный набор жестовых знаков, призванный раскрыть партнеру по команде твои карты: например, чтобы рассказать, что у тебя есть семерка определенной масти, нужно скосить губы вправо или влево.

6

PAMI – Национальный институт социальных служб для пенсионеров, организация, обеспечивающая медицинское обслуживание, в частности приезд машины скорой помощи, и страховку.

Content

Клаудия Пиньейро
Элена знает

I Утро (вторая таблетка)

II Полдень (третья таблетка)

III День (четвертая таблетка)

Примечания