Сорж Шаландон

Сын негодяя

Sorj Chalandon

Enfant de Salaud

© Éditions Grasset & Fasquelle, 2021

© Н. С. Мавлевич, перевод, 2023

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2023

© Издательство Ивана Лимбаха, 2023

* * *

Моему издателю Мартине Бутан, которая с 2005 года сопровождала меня от романа к роману по тернистой дороге, ведущей к моему отцу, первому из тех, кто меня предал

«Этот человек – лжец, наделенный недюжинным воображением. Его следует признать весьма опасным и обращаться с ним соответственно».

Характеристика моего отца, составленная Виктором Арбонье, начальником Службы безопасности г. Лилля, 19 декабря 1944

«Простите, господин следователь, за нескладное изложение, но я солдат, а не писатель».

Письмо моего отца судебному следователю Анри Вюлье из тюрьмы Лос 21 июня 1945

1

Воскресенье, 5 апреля 1987 года

– Это здесь.

Почему-то я прошептал это вслух.

Здесь, в конце этой дороги.

Длинное шоссе вьется меж виноградников и мирных полей департамента Эн, потом взбирается на холм по скалистым уступам, мимо первых лесных деревьев. Далеко на западе, за горами Лион. С другой стороны – Шамбере. А здесь – ничего. Только несколько фермерских домов из грубо отесанного камня, разбросанных там и тут у первых отрогов Юры.

Я сел на обочине. Неохотно достал ручку. Мне нечего было тут делать. Не отрывая глаз от дороги, открыл блокнот.

Это было здесь без одного дня сорок три года тому назад.

Таким же ясным холодным весенним днем, на этой же уходящей вдаль дороге.

В четверг, 6 апреля 1944 года, на рассвете, они появились именно на этом повороте. Легковой автомобиль гестапо, а за ним два гражданских грузовика с местными парнями за рулем. Одного из них звали Годани. Это он скажет, когда вернется в Бранс к своему работодателю:

– Грязная была работенка.

Но в то утро – ничего, только шум ветра. Да где-то посреди поля работал трактор.

Я пошел вперед очень медленно, чтобы оттянуть тот миг, когда покажется Дом.

Поворот налево, длинная черная кованая решетка, пролетел шмель, зарычала собака за амбаром. И вот само строение. Приземистое, тяжелое, с окошком под черепичной крышей. Самое высокое в округе двухэтажное здание с двумя рядами зеленых ставней; вокруг целый луг одуванчиков, над изгородью нависают гроздья белых лилий, посреди заросшего чахлой травкой двора большой фонтан без воды, с уснувшими гаргульями.

Это здесь.

Мадам Тибоде ждала меня, стоя у крыльца с тремя ступеньками.

– Вы тот самый журналист?

Да. Журналист. Тот самый. Вместо ответа я улыбнулся и протянул ей руку.

Она повела меня в дом. Открыла дверь в столовую, зашла и встала в дальнем углу, уронив руки. Прикрыла глаза. Казалось, ей было не по себе. Потом исподлобья обвела взглядом стены, лишь бы не смотреть на меня.

Я внес смуту в ее безмятежный день.

Та же смесь вежливости и смущения со стороны всех жителей деревни, все настороженно молчат. Все от мала до велика. Какой-то чужак дошел пешком до самого Дома? Кого он тут ищет? Что хочет выяснить спустя столько лет?

Всем в Изьё надоели разговоры о том, что деревня покорилась немцам. И что, скорее всего, какой-то местный мерзавец выдал летний лагерь, где укрывались еврейские дети.

Кто это сделал? Ну кто… наверняка Люсьен Бурдон, крестьянин родом из Лотарингии, он приехал вместе с гестапо во время облавы, а через два дня уехал к себе в Мец. Да-да, это его, предателя, рук дело, позднее он завербовался в вермахт, а в Саарбрюккене его арестовали американцы, и на нем была форма лагерного надзирателя. Однако обвинение в том, что он способствовал мученической смерти детей Изьё ему не предъявили за отсутствием доказательств.

Но кто, если не он? Папаша Вюшер? Кондитер из «Ла Брюйера», который отдал в этот лагерь своего восьмилетнего сына Рене-Мишеля якобы потому, что тот был слишком шебутной? Мальчонку тоже забрали 6 апреля, но до Лиона не довезли. Высадили из грузовика у дверей отцовской лавки, потому что он не еврей. Может, он нарочно поместил туда своего сынка, чтобы шпионить за другими детьми? Через несколько дней его увели в лес партизаны и расстреляли. Но он ни в чем не признался.

Кто же выдал лагерь? Был ли донос? Вопрос болезненный для всей деревни. В 1944 году доносчиком, если он вообще был, мог оказаться любой. 146 жителей – столько же подозреваемых. Может, эта гадина до сих пор прячется за глухими ставнями.

* * *

Воспитанники прибывали отовсюду. Успевшие освоиться в Париже дети польских евреев, эмигрировавших еще до войны. Юные немцы, которых выслали из Бадена и Пфальца, австрийские малыши, бежавшие после аншлюса. Ребята из Брюсселя и kinderen[1] из Антверпена. Маленькие французы из Алжира, бежавшие в метрополию в 1939-м. Некоторые были интернированы в лагеря Агд, Гюрс и Ривзальт, откуда их контрабандой вывезла Сабина Златин, медсестра, которую выгнали из лионской больницы как еврейку. Родители решились на разлуку с детьми до конца войны, чтобы потом семьи могли восстановиться. Это была их последняя надежда. Никто не тронет их детей. Мадам Златин нашла для них загородный дом с видом на горы Шартрез и Северный Веркор. Летний лагерь. Тихая гавань.

Летом 1943 года этот приют, угнездившийся на хуторе близ Изьё, превратился в Дом детей, временное пристанище, основное звено в спасательной цепочке, по которой детей размещали в приемные семьи и переправляли в Швейцарию. Предложил польской медсестре и ее мужу Мирону разместить здесь убежище Пьер-Марсель Вильцер, супрефект Белле, патриот.

– Здесь вы будете в безопасности, – пообещал он.

Так оно и было почти целый год.

Не было центрального отопления, зато были дровяные печки, водопровода тоже не было. Зимой воспитатели грели воду для мытья в чанах. Летом дети умывались в большом фонтане. А купались в Роне. На террасе играли, там же пели на вечерних сборах. Еды хватало. Супрефектура выдавала продовольственные карточки, а старшие дети еще и развели огород.

Ни немцев, ни желтых звезд в «Летнем детском лагере беженцев в Эро» (официальное название на документе с печатью). Только малыши плакали по ночам – скучали по родителям. Здесь, на холмах, возвышающихся над областями Бюже и Дофине, с детьми не могло случиться ничего дурного. Они даже не прятались. Высокая трава, густые кусты, звонкие голоса. Вдали от войны.

К Сабине и Мирону Златин примкнули еще несколько взрослых.

Приехавший в Дом детей студент-медик Леон Рейфман, осмотревшись, воскликнул:

– Да это просто рай!

С первых дней существования школы-приюта он занимался больными детьми. В сентябре 1943-го его сменила родная сестра Сара, тоже медик. Леона искали, чтобы отправить на принудительные работы в Германию. Он не хотел подвергать опасности всю школу.

Супруги Златин также приняли на работу Габриель Перье, 21 года, которую направило на педагогический стаж в Изьё управление образования. Еще один подарок от супрефекта Вильцера. Ей сказали, что здешние ученики – это «беженцы». Официально в Изьё не было ни одного еврея. Это слово никогда тут не произносилось. Еще перед разлукой с детьми родители объяснили им, что признаваться в том, какого они происхождения, опасно. Позднее выжившие, те, кого не оказалось в Доме 6 апреля, рассказывали, что каждый из них считал себя единственным евреем в школе. Но каждый знал и то, что директрисе все было известно.

В течение школьного года четверо старших учились и жили в коллеже в Белле, а в Дом детей возвращались только на каникулы. Для младших оборудовали классную комнату на первом этаже. Тут были парты, учебники, грифельные доски – дары соседних коммун, – и даже карта мира висела на стене. Учительнице, не расстававшейся со свистком, приходилось одновременно утешать четырехлетнего малыша Альбера Булку, которого вся школа звала Коко, и обучать двенадцатилетнего Макса Тетельбойма.

– Здесь они учились, – сказала мадам Тибоде.

Наверх по деревянной лестнице, потом по выложенной красной плиткой коридору – и вот большая чердачная комната. На белых стенах рваные пожелтевшие фотографии и картинки: мирные коровы, лошади, горные пейзажи. Патриотический рисунок: ребенок с галльским петухом.

В комнате холодно.

Хозяйка все стояла в дальнем ее конце, у самой стены. Кивком указала на три ученические парты в темном углу.

И ни слова.

– Это все, что осталось?

– Да, всё. Мы оставили только эти парты.

Я посмотрел на нее, она отвела глаза. Будто ее в чем-то уличили.

– Когда мы пришли, тут все промокло – протекала крыша. Мы вынесли во двор одежду, матрасы, сложили в кучу. И сожгли.

Она упорно смотрела в сторону.

– Сожгли?

Она развела руками и плаксиво сказала:

– А что, по-вашему, было со всем этим делать?

Я подошел к первой парте с инвентарным номерком, измазанной выцветшими черными чернилами.

– Можно мне?..

Фермерша ничего не ответила, только устало пожала плечами.

Значит, можно.

Едва дыша, я дрожащей рукой откинул крышку парты. С внутренней стороны к крышке приклеен расчерченный на месяц бумажный календарь с каллиграфически выведенными цифрами и буквами. «Воскресенье 5 марта 1944, понедельник 6 марта, вторник 7 марта»…

– А это что?

Хозяйка нагнулась над черным квадратиком в деревянной рамке.

– Грифельная доска?

Да. Чья-то доска, забытая в парте. Никто ее не нашел, никто не взглянул на нее. Никому нет до нее дела. Неумелой рукой на ней написано слово «яблоко».

Я поднял глаза на хозяйку. Вид у нее был равнодушный. Безучастный. Она разглаживала руками фартук.

Я отвернулся к стене.

На секунду. Короткий всхлип без слез. Достаточно, чтобы эти шесть букв навсегда впечатались в мою память. Я даже услышал скрип мела по доске. Кто из вас написал это «яблоко»?

Снова повернувшись к хозяйке, я увидел, что она смотрит на меня смущенно.

Ей было неловко видеть, как я взволнован.

* * *

Немецкие грузовики остановились перед Домом 6 апреля, когда только что прозвонил колокол к завтраку.

То был первый день пасхальных каникул. Все дети в сборе. Даже пансионеры. На столах кружки с дымящимся какао, редким лакомством, которое прислал папаша Вюшер, владелец кондитерской в Бильборе.

С тех пор много лет общая столовая была закрыта. Мадам Тибоде осталась стоять на пороге. Полумрак, сквозь закрытые ставни пробиваются лучи света, в них пляшут пылинки. Пол перестелили, а с потолка облетела штукатурка. Запах гнили и сырости. В углу свисает кусок лепнины. Когда была облава, нынешняя хозяйка работала в Белле на заводе резиновых уплотнителей, в двадцати пяти километрах отсюда. А здание купила в 1950-м.

– Посередине стоял стол, – сказала она, указывая на центр комнаты.

* * *

С грузовиков соскочили солдаты. Человек десять – пятнадцать, свидетели точно не помнят. Все из 958-го зенитного батальона и из 272-й дивизии вермахта. Обычные солдаты, не эсэсовцы. Командовали, как говорят, трое гестаповцев в штатском. Один из них – явно начальник. В шляпе и габардиновом пальто. Он остался во дворе у фонтана, остальные с воплями ворвались в Дом.

– Немцы! Уходи! – успела прокричать своему брату доктор Сара.

Леон, спускавшийся по лестнице, побежал наверх. И выпрыгнул из окна на задний двор. Помчался через поле, забился в ежевичные заросли. За беглецом погнался немецкий солдат. Все обыскал, потыкал в заросли прикладом. «Он был совсем рядом. Не может быть, чтобы он меня не заметил», – много лет спустя расскажет доктор Леон Рейфман.

Офицеры вермахта, в чье распоряжение поступит Дом в Изьё, будут ругать гестаповцев свиньями. Иные будут вслух сожалеть о том, что в эту операцию втянули солдат.

Все происходит быстро и страшно. Солдаты выламывают двери, хватают детей из-за столов, обыскивают классную комнату, ищут на чердаке, под кроватями и партами, толкают с лестницы тех, кто замешкался, собирают дрожащих детей на крыльце. Ни чемоданов, ни сумок, ни сменной одежды при них – ничего. Всех, кто в чем есть, сгоняют на огромную террасу и окружают. Дети запуганы. Старшие обнимают малышей, чтобы они перестали реветь.

Жюльен Фаве, работник, видел, как плакали дети.

Он был в это время в поле. Вопреки обыкновению, никто из приютских мальчишек не принес ему завтрак. Это его обеспокоило. Поэтому на обратном пути, возвращаясь, как он выражался, «к хозяевам», он решает заглянуть в Дом детей. Грязный, в коротких штанах, без рубахи. Тут он видит Люсьена Бурдона, который выдавал себя за «беглого лотарингца», – тот свободно расхаживает перед немецкой легковушкой.

Фаве останавливает немецкий солдат и спрашивает на ломаном французском:

– Вы прыгать из окно?

Немцы все еще ищут сбежавшего Леона.

Жюльен Фаве не понимает. Фаве – простой малый. Батрак, как он сам говорил. К нему подходит человек в габардиновом пальто и низко надвинутой шляпе, стоявший у фонтана. Долго молча разглядывает.

Спустя много лет Фаве узна́ет этот взгляд и это лицо на фотографиях в газетах. И скажет под присягой: да, это тот самый человек, который 6 апреля 1944 года в Изьё велел ему идти домой. Он уверен. Давая показания, он назовет его имя:

– И тогда Клаус Барби сказал мне что-то вроде: иди отсюда!

Фаве пошел прочь, но успел увидеть, как перепуганных детишек пинают ногами и заталкивают в грузовики. Двое подростков, Тео Рейс с приятелем, спрыгнули из кузова и попытались убежать. Обоих быстро поймали. Избили, поволокли по земле и снова закинули в грузовик, прямо на головы другим, взвывшим от боли детям.

– Как мешки с картошкой, – скажет позднее Люсьен Фаве.

Фермер Эзеб Пертико хотел подойти к своему работнику. Солдаты его не пустили.

– Не выходите, месье Пертико, сидите дома! – крикнул ему из грузовика Мирон Златин.

Чтобы заставить замолчать мужа директрисы, немецкий солдат стал его избивать. Прикладом в живот, сапогом по ногам. Из показаний того же Люсьена Фаве:

– Он получил прикладом в живот, согнулся пополам и упал на дно кузова. Больше я его не видел.

Вместе с 44 детьми схватили семерых взрослых. В грузовиках, кроме Мирона Златина, были Люси Фейгер, Мина Фридлер. И еще Рейфманы, те, кто тут укрывался: доктор Сара (брат благодаря ей спасся) и их с Леоном родители: мать Ева и отец Моше. Седьмой взрослой была уборщица Мари-Луиза Декост, ее арестовали заодно с остальными.

Накануне учительница, дав детям задание на каникулы, уехала домой, к семье, за несколько километров от Изьё. А выйдя из приюта, встретила на дороге мальчиков-пансионеров, они, наоборот, на каникулы возвращались в школу. И Леона Рейфмана – он тоже направлялся в этот «рай», где уже скрывались его сестра-врач, их родители и десятилетний племянник Клод.

Не было на месте и директрисы Сабины Златин. Она уехала в Монпелье. В то время гестапо отлавливало евреев повсюду: в Савойе, Изере. Немцы и французская милиция арестовали много «беженцев» в Шамбери. Еврейских детей депортировали из Вуарона. Супрефекта Вильцера перевели в Шательро. Оставаться в Изьё стало небезопасно. Поэтому Сабина Златин искала для своих детей другое убежище. О том, что случилась беда, она узнала из телеграммы, которую послала ей из Белле секретарша супрефектуры: «Родственники заболели – болезнь заразна».

6 апреля пленников привезли в лионскую тюрьму Монлюк. Детей бросили в камеру, они сидели там прямо на полу. Взрослых допросили и приковали к стене.

На следующий день лионским городским трамваем их всех отвезли на вокзал Перраш. Потом поезд французских железных дорог доставил их в Париж. И, наконец, на нескольких столичных рейсовых автобусах 8 апреля 1944 года они доехали до лагеря Дранси.

Французская полиция зарегистрировала их под номерами с 19185-го по 19235-й.

13 апреля, когда с вокзала Бобиньи в Аушвиц-Биркенау должен был отправиться 71-й эшелон, Мари-Луизе Декост разрешают покинуть лагерь. И тут она не выдерживает. Ее французский паспорт – фальшивый. Она признается, что на самом деле она польская еврейка и ее настоящее имя Лея Фельдблюм. Она не хочет бросать детей.

С тем первым эшелоном депортировано 34 ребенка, в том числе четырехлетний Коко. Остальных отправляли в Польшу по два-три человека вплоть до июня 1944-го. По прибытии в концлагерь, после двух страшных суток езды в переполненных вагонах, детей, больных, стариков и прочих негодных для работы отделяли от здоровых взрослых.

Позднее Лея Фельдблюм, та самая, с фальшивым французским паспортом, расскажет: их с Сарой определили в рабочие отряды и уже построили вместе с другими депортированными, которых отправляли на стройку. Но когда Сара увидела, как солдат толкает ее десятилетнего Клода в колонну самых слабых, и услышала, что он плачет и зовет ее, она выскочила из строя, подбежала к сыну и прижала к себе.

Какой-то эсэсовец спросил по-немецки воспитательниц, которые сопровождали малышей: «Вы их матери?» Переводчицей лагерное начальство назначило австрийскую еврейку Эдит Клебиндер. Она выжила. И она потом расскажет:

– Я повторила вопрос на французском. И женщины ответили: «Нет. Но можно сказать, мы их приемные матери».

Тогда тот же эсэсовец спрашивает, хотят ли они остаться с детьми.

– Они, конечно, сказали: да.

И воспитательниц с младшими посадили в тот же грузовик, где были Сара с Клодом.

Месяц спустя директора приюта Мирона Златина и двоих подростков, бывших пансионеров коллежа в Белле, Тео Рейса и Арнольда Хирша отправили из Дранси в Эстонию эшелоном, состоящим из работоспособных мужчин.

Все трое работали в каменоломне и были расстреляны эсэсовцами в таллиннской крепости в июле 1944 года.

Из всех депортированных вернулась только Лея Фельдблюм, ее освободила Красная армия в январе 1945-го. В лагере нацистские медики ставили на ней опыты. На запястье у Леи татуировка – номер 78620. Тело искромсано. Вес 30 килограммов.

Леон Рейфман, тот парень, что выскочил из окна, укрылся неподалеку. Его спрятали фермер Пертико и работник Фаве. Потом его приютит одна французская семья в Белле. И он останется в живых.

Так же, как Иветта Бенгиги, двух лет от роду, которую еще до налета взяла к себе и спрятала семья Эритье, там же, в Изьё.

У мадам Тибоде явно кончалось терпение, хотя вслух она этого не говорила. Но я почувствовал: пора уходить. Она смотрела, как я пишу в тетради, но понятия не имела – что. На правых страницах разворота я записывал то, что могло пригодиться для репортажа. На левых – свои эмоции. Про грифельную дощечку и «яблоко» – справа, про то, как меня скрутило, – слева.

«Обрати свои слезы в чернила», – посоветовал мне несколько лет тому назад на южной окраине Бейрута Франсуа Люизе, мой друг, корреспондент «Фигаро», застав меня сидящим на тротуаре в полном отчаянии, с пустыми руками, без карандаша и бумаги, и рыдающим над жертвами бойни в Сабре и Шатиле.

И теперь я записывал. Старался, чтобы не пропали ни капля света, ни миг молчания, выискивал все следы, оставленные детьми. Надпись на чердачной балке: «Полетта любит Тео, 27 августа 1943». Полетта Паларес – местная девчушка, которая иногда приходила помочь по хозяйству. А Тео Рейс – тот шестнадцатилетний мальчик, которого расстреляют в Таллинне. Это признание в любви записано на правой странице, а «как мне больно» – на левой. Я описывал всё. Классную комнату, столовую, лестницу во двор. Я постоял у фонтана и записал, как поет жаворонок, как красиво вокруг, как тихо в горах, какой покой окружает Дом детей. Посидел на террасе. Потрогал рукой все места, к каким прикасались они. Вот лестничные перила, шершавое дерево столешницы, холодная, пахнущая плесенью стенка, подоконник, голова гаргульи, кора дерева, в тени которого они играли. Я даже вырвал пучок травы во дворе.

Я надеялся, что когда-нибудь здесь устроят музей. Процесс Клауса Барби поможет прояснить, что случилось в Изьё. Но я боялся, что ничего не останется от этого холода, тишины, застарелого запаха. От парт, от грифельной дощечки с «яблоком», от любви Тео и Полетты, не останется следов живых детей. Дом станет мемориалом их гибели. Некрополем, где больше не звучит их смех.

Мадам Тибоде взглянула на часы. Я заметил этот ее быстрый жест, – точно так же делает какая-нибудь конторская служащая: рабочий день окончен, пора снимать с крючка пальто и уходить домой.

Я растревожил ее, когда явился, теперь же она мешала мне. Мне бы хотелось, чтобы она оставила меня с Ренатой, Максом, малышом Альбером. Шла бы да занялась чем-нибудь во дворе. А то стоит тут, мнется, озирается, смущенно кашляет. Злится.

Знаю, я несправедлив. Мадам Тибоде любезно открыла мне дверь и провела по всему Дому детей. Но ей уже не терпится, чтобы я поскорее закруглился. Убрал бы тетрадь и ручку. И сам убрался, откуда пришел.

Что делать, я закрыл тетрадь, сунул ручку в спираль.

Она вздохнула с облегчением. Наконец-то. Мы квиты.

Прощаясь со мной за руку на крыльце, она спросила:

– И когда это покажут по телевизору?

Я улыбнулся. Какой телевизор? Ни камеры, ни микрофона, ни съемочной группы.

– Но я думала, вы журналист! – возмутилась она.

– Да, но работаю в газете.

Легкое разочарование:

– А, газета, ну да…

Мадам Тибоде повернулась, поднялась по ступенькам. И вошла в Дом детей как в свой собственный.

* * *

Я снова прошел вдоль черной кованой решетки и вышел на дорогу, ведущую к шоссе. Приземистое тяжелое строение с окошком под черепичной крышей. Собака всё тявкает за амбаром. Я сорвал две кисти лилий и один одуванчик. Длинное шоссе вьется меж виноградников и мирных полей. Я сел на обочине. Оглядел холм, скалистые уступы, первые лесные деревья. Оглядел горы.

И положил свои цветы на краю дороги, на невидимой могиле.

Последний раз обернулся. Такой красивый свет.

Это было здесь.

Мне так хотелось, чтобы ты тоже побывал там вместе со мною, папа.

Не для того, чтобы зажать тебя в угол в большой столовой и заставить сказать всю правду, и не для того, чтобы добиться раскаяния в том, что ты сделал. Чтобы идти с тобою вместе по дороге. Чтобы ты мог вслед за мной погладить край фонтана. Чтобы ты, как и я, дрожал от холода. Чтобы услышать, как стонут половицы под твоими шагами. Услышать твое дыхание на лестнице, ведущей в класс. Чтобы протянуть тебе доску с «яблоком» и увидеть, какими глазами ты, сам отец, будешь смотреть на каракули ребенка. Чтобы ты сел на край чьей-нибудь кровати. Чтобы послушал, как воспитательница рассказывает детям сказки на ночь. Девочкам – одну на всех, мальчикам – каждому разные. Мальчики, они очень разборчивые. Особенно Эмиль Цукерберг, пятилетний бельгиец из Антверпена. Он боялся света, боялся темноты. И ему было нужно, чтобы рядом все время был кто-нибудь из взрослых. Какая-нибудь женщина. Вторая мама, только его и больше ничья. Я рассказал бы тебе, что от Леи Фельдблюм, державшей за руку Эмиля, его оторвал не кто иной, как доктор Менгеле.

А когда мы с тобой, предоставив мадам Тибоде ее призракам, дошли бы до дороги, то сели бы передохнуть на обочине. По твоей просьбе. Чтобы прийти в себя, прежде чем вернуться в мир живых. И может быть, тогда ты бы со мной заговорил. Не глядя на меня, уставившись куда-то за дальние горы. Не то чтобы в чем-то признался. Ты не обязан исповедоваться перед собственным сыном. Но, может, помог бы мне узнать и понять. Объяснить, почему спустя столько лет после войны, когда я стал встречаться с одной женщиной, брюнеткой, ты спросил: «Ну хоть глаза-то у нее такие же, как у нас, арийские?» Я бы надеялся тогда, что все разъяснится само собой и никто никогда не станет тебя судить. Никто не произнесет самого страшного слова. Ты бы сказал мне, где ты был в свои 22 года, когда Барби и его псы вытаскивали детей из их Дома в Изьё.

И еще раньше. Что ты делал в ноябре 1942-го, когда немцы, захватив свободную зону, вошли в Лион? Что такого ты в них увидел? Начищенные до блеска сапоги? Мундиры победителей? Чеканный шаг по улице Республики? Танки на мостовой Гамбетта? Что ты о них подумал? Чем они тебе понравились? Что заставило тебя примкнуть к ним, вместо того чтобы бороться против них? Или хотя бы просто забиться в нору, пока другие, смельчаки, выковывали вместо тебя нашу Историю?

Почему ты стал предателем, папа?

2

Во время войны мой отец был «не на той стороне» – прошли годы, прежде чем я это узнал, и понадобилась целая жизнь, прежде чем понял, что это значит.

Этим секретом – и тяжким бременем – поделился со мной мой дед. Как всегда по четвергам, я обедал у него дома, а после обеда мне полагался мятный леденец «Виши».

– Поди возьми конфетку, – говорила мне крестная, занятая мытьем посуды.

Папину мать я не застал. Она покончила с собой еще до войны. Дед вскоре женился на другой женщине, которую я звал крестной. Она готовила на всю нашу большую лионскую семью и каждый четверг угощала меня граненым леденцом.

Вот и в тот день я собирался взять свой леденец из жестяной коробки под радио.

– Что бы там ни болтал твой отец… – помню, сказал мне дед. Сказал, озираясь, будто опасался, нет ли тут его сына. Он боялся отца. Они не виделись уже много лет.

Приоткрыв кочергой чугунную дверцу плиты, он нагнулся над ведерком с углем и ожесточенно выгребал из нее железной лопаткой последние кусочки. Не знаю почему, но он был не в духе. Вообще-то, он редко сердился. Только на жену – ей от него доставалось. Он дурно обращался с ней, как я узнал уже после его смерти.

Он подбросил в топку новую порцию угля и сильно стукнул лопаткой о край. Помню, как звякнуло железо, брызнули угольные искры в топке, как беспокойно оглянулся дед, говоря:

– …но во время войны он был не на той стороне.

– Не морочь голову ребенку, – возразила его жена. – Его это не касается.

Дед вытряхнул золу, поворошил угли кочергой.

– Касается, да еще как! – Он вытер руки, испачканные сажей и золой. – Я даже видел его однажды на площади Белькур, одетого как немец.

Когда я был еще в начальной школе, отец как-то заставил меня целый триместр носить Lederhose, короткие кожаные баварские штаны с коричневыми гольфами до колена. Может, «одет как немец» – это вот так?

– Ну перестань! – оборвала деда крестная.

Он передернул плечами и прислонил лопатку к плите:

– А что? Он когда-нибудь должен узнать!

– Господи, что он там должен узнать, он – малое дитя!

– Вот именно, дитя! Сын негодяя – пусть знает!

Это было в 1962 году, мне тогда исполнилось десять лет.

* * *

Сколько себя помню, отец всегда рассказывал мне истории про войну. Все послевоенные годы он на чем свет стоит ругал всё, что говорилось в мирное время о войне. То обрушивался на какую-нибудь радиопередачу, то высмеивал теледебаты и проклинал врунов-журналюг. Но о том, как он сам воевал, не рассказывал никогда. А когда возмущался «шельмованием», то обращался не ко мне, а к самому себе. И ответа не ждал. Ни от жены, которая его не слушала, ни от сына, который ничего не понимал.

Как-то в 1965 году он повел меня в кино смотреть «Уик-энд в Зюйдкоте» с Жан-Полем Бельмондо. Это был мой первый фильм про войну. Я мало что понял – только что хорошие говорили по-французски. И что Бельмондо называл плохих фрицами.

После фильма я стал расспрашивать отца:

– А почему французские солдаты ходили пешком или ездили на лошадях и на велосипедах?

– Да потому, что Франция – размазня! – выкрикнул отец на всю улицу.

Фильм взбесил его. Я посмотрел по сторонам. Какая-то женщина обернулась на нас. И какой-то мужчина на противоположном тротуаре. Отец злобно зыркнул на них.

– Плевать мне на всех!

Мне часто бывало стыдно за него.

В тот вечер папа пришел в мою комнату. Выключил люстру и включил ночник в виде глобуса, струивший мягкий, шелковистый свет. Я лежал в постели на животе, он сел рядом на табуретку. Потом нагнулся и шепнул мне, что он тоже был на берегу среди этих солдат. Сказал, что все было не так, как в кино. И он расскажет мне всю правду про Зюйдкот. Это будет наш секрет. Только в другой раз, а то уже поздно и глаза у меня закрываются.

Он встал и хотел выйти. Но тут я спросил, кто такие эти фрицы, которых дразнил Бельмондо. Он снова сел, посмотрел на меня, скривив рот, и раздраженно сказал:

– Так ты что, совсем ничего не понял?

Фрицы – это те, кто прилетели в самолетах, объяснил он. Они бомбили Бельмондо. И два шпиона, переодетых монахинями, – тоже они.

– Так фрицы – это немцы?

Отец молча кивнул. Расстроенный, он глядел через полуоткрытую дверь в освещенный коридор. Потом встал и скрестил руки на груди.

– А кто там были англичане, можешь мне сказать?

– Какие англичане? – спросил я.

Он был поражен и посмотрел на меня злобно. Я знал этот взгляд.

– Ты не увидел в фильме англичан?

Я не ответил. Я его боялся так же, как и мой дед.

– Ты что, не знал, что в мае сорокового года в Дюнкерке были англичане?

Он снова надо мной нагнулся. Я сжался в комок. Закрыл локтем лицо. Этот жест удивил его. Он меня не ударил. Неподходящий был день.

– Видел солдат в плоских касках? Это и были англичане.

– Те, кто не пускали Бельмондо на свой корабль? – смекнул я.

– Ну вот! – отец довольно улыбнулся.

И тогда я спросил:

– Так англичане плохие?

Отец развел руками, встал.

– Спроси у Жанны д’Арк.

Он вышел и захлопнул дверь.

В следующий вечер отец снова пришел ко мне поговорить про Зюйдкот. И потом много вечеров подряд рассказывал про военные годы. Рассказывал не всё, были секретные вещи. Но я узнал, что его призвали в сороковом, когда ему было восемнадцать, что там, на берегу, он, как Бельмондо, потерялся, отрезанный от своих, его задержали немцы, он убежал и вернулся в Лион, к родителям. А в двадцать лет вступил во французское Сопротивление. По ходу рассказа он не раз улыбался.

– Я вступил в легион. Но не в Иностранный, а в Почетный!

Вот почему он носил в петлице красную ленточку. И розетку на отвороте пальто. И вот почему я тоже стал лионцем. Много лет он воспитывал меня в городе своей славы. Иезуитский коллеж, где я учился, переименовали в коллеж имени Жана Мулена[2]. На торжественной церемонии в школьном дворе нам зачитали речь Андре Мальро, которую он произнес в Пантеоне. Помню, в тот день шел дождь. Вечером отец сказал мне:

– Я хорошо его знал.

И только. Больше он не захотел ничего рассказывать о погибшем герое.

А в другой день назвал имя Клауса Барби[3]:

– Я хорошо его знал.

И только. Я никогда его не расспрашивал.

– Ты убивал фрицев, как Бельмондо?

Он засмеялся. Сказал, что на настоящей войне все сложнее, чем в кино. Сегодня убиваешь одних, а завтра, может, уже других. И надо быть осторожным со словами «свои» и «враги», потому что история написана победителями. Не стоит, твердил он мне, верить книгам, фильмам и газетам. Ему ли, моему отцу, не знать!

– Мне ли не знать!

Это его любимая фраза. «Мне ли не знать!» – твердил он всем: домашним, знакомым, даже и незнакомым посреди улицы, – всегда и по любому поводу.

А то говаривал:

– Я прожил несколько жизней, пережил несколько войн.

Это было еще туманнее. Если я спрашивал, какие это жизни и какие войны, он только улыбался:

– Когда-нибудь я тебе всё объясню.

Рассказывая мне по вечерам о своих подвигах, отец за мной наблюдал. Ловил мою реакцию: вот тут я слушал с гордостью, а тут – со страхом. Я узнал от него, как сначала они с друзьями срывали или замазывали указатели на вражеском языке. Потом взорвали в Лионе гранатой кинотеатр для немецких солдат. Как расстреляли из автомата автомобиль с офицером на улице Республики и военный духовой оркестр в парковой беседке. Как открывали огонь по охранникам перед зданием гестапо, по «серым мышам» (так отец называл женщин в военной форме) и по патрульным после комендантского часа. Как выводили из строя электротрансформаторы, трамваи, поезда. Как неустанно вредили врагам везде, где те считали себя в безопасности. Закончив одну историю, он обещал продолжение в следующий раз. И каждый вечер я ждал.

Однажды он спросил, говорили ли мне бабушка с дедушкой о том, что он делал во время войны. Я ответил: да. Дедушка однажды сказал, еще давно. Вернее, пробурчал, глядя в сторону, как делают взрослые, когда не хотят морочить голову детям.

– Он сказал, что ты был не на той стороне.

Отец так побледнел, что я сразу понял: не надо было ему говорить.

– Что-что? Что он сказал?

Я повторил и прибавил:

– Он видел тебя на площади Белькур одетым как немец.

Сказать, что дед обозвал меня сыном негодяя, я не посмел.

Отец взбесился. Он орал, что дед с крестной врут. И больше он к ним ни ногой, никаких четвергов! Заставил мать поклясться, что и она не будет к ним ходить, никогда!

– Но это как-никак твои родители! – заикнулась она.

– Сволочи, вот они кто! – взревел отец.

Я и правда больше не видел деда. Через несколько лет, незадолго до того, как школьный выходной перенесли с четверга на среду, он умер. Тогда я стал тайком заглядывать к крестной, но мятных леденцов под радио уже не было. До самой ее смерти я присылал ей почтовые открытки из дальних краев. Мне было приятно писать ее лионский адрес под иностранными марками. Я представлял себе, как такая открытка с экзотическим пейзажем лежит у нее на буфете, рядом с кофейной мельницей, на кухне, где пахнет углем и соусом из сморчков.

* * *

Когда я вырос, отец мне больше не рассказывал про Сопротивление. Его сын, пленник и зритель, покинул его театр одного актера. Не стало тех детских ручонок, что аплодировали его доблести. Я потратил все детство на то, чтобы страстно верить в его рассказы, а все остальное время жизни – на то, чтобы понять, что в них нет ни слова правды. Он постоянно лгал. И мучил меня. Поэтому я заслонился от него своей собственной жизнью.

Однажды в киноклубе я пересмотрел «Уик-энд в Зюйдкоте» и усмехнулся. Я давно уже понял, что на том побережье отец никогда не бывал. Но очень может быть, что со временем он уверил самого себя, что был там. Посмотрев этот фильм, он стал курить, как Бельмондо. Перенял его мимику. Его уличный парижский говорок. Купил на барахолке французскую армейскую каску, долго возил ее в багажнике нашей машины и с апломбом произносил:

– Это называется каска Адриана!

Мне стало грустно, стало жаль нас обоих. А злость прошла. Это же надо – сочинить столько фальшивых жизней, чтобы приукрасить свою. Лгать о своем детстве, о юности, о войне, обо всех своих днях и ночах, выдумывать себе знаменитых друзей и врагов, присваивать судьбы киногероев, героические поступки. Многие годы я думал о его страшном одиночестве и жалкой участи. И мне самому было от этого плохо. А когда раны затянулись, я задумался, сколько же в нем живет шулеров. Сколько лжецов раздирают его нутро. Было ли такое, чтобы он хоть один раз, хоть одну минуту говорил правду? Хоть один день взглянул в лицо самому себе? Но со временем эти вопросы как-то сами собой рассосались. Задать их ему я так и не осмелился. Да он бы все равно не ответил. Значит, единственной толикой правды так и останется сказанное дедом. Все остальное – обман.

– Твой отец был не на той стороне.

Дед оставил мне это свидетельство. Отец – свои басни, и я, сын негодяя, вступал в жизнь без всяких ориентиров, законных прав и наследства. При мне лишь отцовское молчание и мое смятение.

Что это значит «не на той стороне»? Я воображал самое худшее. Француз, который убивает других французов. Двадцатилетний мерзавец с серым немецким свистком и коричневой дубинкой, которому нравится слыть головорезом. Тупой необразованный мальчишка, у которого нет никакой перспективы и никаких нравственных устоев, ослеплен победителями и решает прислуживать им. Плебей, не знавший другого учебника, кроме ненависти. Безвестный французский парень, который стыдится своей родины и выдумал себе другую, более лестную для честолюбия. Мелкий хулиган, который лезет без очереди, расталкивая других, с пистолетом за поясом или с тростью в руке. Ничтожество, возомнившее себя значительным человеком благодаря черной габардиновой шинели или синему берету. Милиция? Гестапо? Я долго тайно терзался этими вопросами.

До нынешней весны, когда отец, как я подумал, решился наконец заговорить.

* * *

21 марта 1983 года он едва не умер. Мне позвонила мать. Отца увезли по скорой, у него «что-то в животе». Это все, что она мне сказала. Сам отец, изнемогающий от боли и лихорадки, позвонил мне с больничной койки. Меня в Париже не было. В то утро он звонил мне три раза и три раза клал трубку, заслышав автоответчик. А на четвертый оставил мне сообщение каким-то чужим металлическим голосом со страшной одышкой. Это сообщение я прослушал вечером, когда вернулся домой. Прослушал десятки раз, пытаясь уразуметь его смысл. Фразы сквозь стон. Слова, по одному, с тяжелым грузом пауз. Последние слова умирающего.

Здесь или где-то еще… Когда будешь в Париже, я бы хотел послушать песню… Слишком многого я прошу… «Лили Марлен», вот эту песню, в память о всех моих товарищах… Парни трагически погибли… В разных местах – на полях Украины, России… Мои товарищи… Вижу их всех… В Берлине, в последние дни… Это было ужасно… Ужасно… И я ни о чем не жалею… Вот так… Ни о чем… Я не услышу эту песню, хотя, как знать… Смерть – что это такое?..

Сынок… Прощай, мой мальчик… Люблю тебя… Господи, как тяжело… Тяжело сознавать, что мы с тобой никогда больше не увидимся…

Отец. Снова он, после всех этих лет. Прощание – как пощечина. Он знал, что я буду задыхаться от бессилия. Звонить в больницу было уже поздно. Я позвонил маме. Разбудил ее.

– Папа при смерти!

В трубке молчание. Потом смех.

– Что за глупости, сынок?

Нет, все в порядке. Она только вечером разговаривала с папиным врачом, а потом и с ним самим. Да, ему было плохо, он сильно испугался, но все обошлось.

– И даже голос у него был бодрый.

Я посмотрел на трубку.

– Алло! Сынок?

Я извинился. Побеспокоил ее понапрасну. Про папино сообщение говорить не стал. Положил трубку. Меня трясло.

Я еще раз переслушал сообщение.

Тяжело сознавать, что мы с тобой никогда больше не увидимся…

На последней фразе я закрыл глаза. Ужас ребенка, омерзение взрослого. Даже уверенный, что настал последний час, отец не мог умереть без кривлянья. Значит, он снова вышел на подмостки, и ни одно слово не относилось непосредственно ко мне. На нем театральный костюм и траурный грим. Он произносит патетическую тираду. Он симулировал смерть и говорил рыдая. Упивался своим умирающим голосом. Обязывал меня нести его гроб.

Прощай, мой мальчик… Люблю тебя…

Он мстил мне за годы моего молчания. Упрекал в сыновнем равнодушии. Будил чувство вины. «Люблю тебя?» Да ни разу за все мое детство он не произнес этих слов. Когда мне это было так нужно. А теперь – взял и изгадил их. Изрыгнул, как будто хлопнул дверью.

Позвонить ему я смог только спустя две недели. Когда пришел в себя. И перестал на него злиться за то, что он не умер. Ну и когда он выписался из больницы. И снова уселся в свое красное кресло, служившее ему трибуной, откуда он вещал на весь мир.

Трубку сняла мама:

– Позвать отца?

Я слышал, как он громко ругает телевизор. Мама уменьшила звук. Отец взял трубку.

– Алло, кто это? – умирающий голос.

Я, это я, кто же еще? Отец всю жизнь создавал вокруг себя полный вакуум, и это ему удалось. Я спросил, как его здоровье.

– Так себе.

Он натужно дышал. И даже, как ребенок, притворно закашлял.

– Я прослушал твое сообщение, папа.

Пауза.

– Алло, ты тут?

Да, он тут. Снова закашлялся. Я сел на пол и стал теребить телефонный шнур.

– Ты помнишь, что ты там говорил?

– Да, – только и ответил он.

– О чем это, папа?

Снова пауза. Он поднес трубку к самому рту.

– О «Лили Марлен»?

– Да, о «Лили Марлен» и не только. Что это значит?

Наверно, он оглянулся на маму, которая вернулась в кухню, и понизил голос:

– Когда-нибудь я тебе объясню. Но не сейчас.

– Нет, сейчас.

В трубке опять зашуршало.

– Нет, это долгая история.

Я вздохнул.

– И потом, такие вещи надо рассказывать с глазу на глаз.

Меня как раз посылали в Лион писать репортаж о волнениях в южных пригородах. Квартал Менгет взбунтовался против участившихся рейдов полиции. Я должен был поговорить с кюре, который поддерживал местную молодежь. Если отец захочет, мы могли бы встретиться.

– Только не дома. Не при маме.

Ладно. Не дома. Не при маме. Это, сказал отец, будет мужской разговор, который касается только меня. Я спросил, может ли он уже выходить. Да, сказал он. Встретимся в каком-нибудь укромном кафе неподалеку от дома. В последний момент я засомневался:

– И мы поговорим о том, что ты мне сказал в сообщении?

Пауза.

– Да.

– О твоих товарищах, Украине, Берлине… Об этом?

– Да, я все тебе расскажу.

Опять соврет, подумал я. Еще что-нибудь напридумает. Новый Зюйдкот, как тогда, в детстве. Но в его голосе слышалось что-то, чего я прежде за ним не знал. В его дыхании – какая-то особая усталость. Тревога и облегчение. И я дал ему последний шанс сказать правду.

3

Я увидел его еще с улицы, сквозь стекло. Усталый вид, серое лицо, потухшие глаза. Но едва я вошел, как он ожил, точно марионетка, которую дернули за нитки. Встал со скамейки и обнял меня через стол, поверх кружки пива.

– Ну как, встретился с кюре из Менгета?

– Встретился.

– Лучше бы этот кюре сидел в своей церкви! – проскрежетал он, сопроводив свои слова злобным взглядом, и раздраженно махнул рукой.

Узнаю отца.

– Твоя левацкая газета, уж наверно, поддерживает эти безобразия?

Он сверлил меня взглядом. Я поднял руку и окликнул бармена:

– Мне, пожалуйста, то же самое!

– Так что? – отец вздернул подбородок. – Ты тоже за этих хулиганов?

Пиво свежее. Я не спеша отпил первый глоток. Успокоительный, смягчающий душу. И только тогда наклонился к отцу:

– Давай не будем ругаться, ладно?

Отец осмотрелся. Двое старых арабов потягивали кофе, запивая водой.

– Вот эти точно не лионцы, – тихо сказал отец. – Конечно, все это из-за алжирской войны и мая 68-го.

– Мне все равно, папа.

Он дернул плечом.

– А мне нет.

Мы сидели каждый перед своей кружкой, не поднимая глаз.

– Ты собирался что-то мне сказать.

Он поднял руку, заказал еще кружку. Потом откинулся на спинку скамьи. Молча уставился на меня. Свернул лежавший перед ним номер «Прогресса».

– Дедушка сказал тебе правду.

Он ударил кулаком по столу.

Я молчал. Отец сложил газету и разглядывал мокрый след от кружки на деревянном столике.

– Когда, что он сказал? – Я вдруг нечаянно пустил петуха. Прочистил горло и повторил: – Что сказал дедушка?

Отец пожал плечами.

– Сам знаешь. Про войну. Что он там наболтал.

Я обхватил руками запотевшую кружку. Похолодел. И солгал:

– Я не помню.

Отец пригнулся ко мне.

– Не помнишь? Он сказал, что видел меня во время войны на площади Белькур одетым как немец и что ему за меня стыдно.

Я был ошеломлен.

Отец бросил взгляд на соседей. Нас отделял от них пустой столик. Глаза его сияли.

– Ну да, дед действительно видел меня на площади Белькур одетым как немец, и что?

Он откинулся на спинку скамьи, вытянул ноги под столом, шумно вздохнул. И поднял глаза на грязный потолок. Казалось, он сбросил с себя огромную тяжесть. Потом снова перегнулся ко мне через стол.

– Заруби себе на носу, мне плевать на то, что обо мне подумают люди. И что подумаешь ты. Не тебе и не им указывать мне, хорошо или плохо я поступил, ясно?

Пауза. Я боялся, что отец перейдет на крик.

– И я никому не позволю читать мне сегодня мораль со своего дивана. Так им всем и скажи: вот чем занимался мой отец во время войны. И преспокойненько с этим живет.

Я залпом вылакал пиво и жестом заказал еще кружку. Отец тоже. Будь здесь мама, она бы покачала головой и укоризненно сказала: «Уже вторая, Жан! Это слишком!»

Я не находил слов. А слова отца были чудовищны. Оглушительны для этого мирного вечернего кафе с гудящими у стойки посетителями.

«Одетым как немец».

Отец смотрел на меня в упор.

– Хотел ответа – вот он, получай.

Я не решался посмотреть ему в лицо. Поглаживал пальцем заголовок внизу страницы: «Менгет – новые беспорядки».

Наконец я прервал молчание. И шепотом выговорил жуткую фразу:

– Так ты служил в милиции?

Отец вдруг рассмеялся. Положил руки на стол, закатил глаза к небу.

– В милиции?

На нас уже оглядывались. Отец вел себя как в собственной гостиной.

– С этими ублюдками! Я был солдатом, дружок! – он понизил голос. – А не каким-нибудь гопником!

«Дружок» – так он звал меня в детстве, в хорошие дни.

Он вытер кулаком мокрый след от кружки.

– Знаешь, что мы делали с этими, из милиции, когда бывали в увольнительной?

Он дышал мне в лицо кислым пивным духом.

– Знаешь?

Я потряс головой – нет, не знаю.

– Да просто мочили. Ловили на улице и приканчивали на месте: не хочешь идти воевать в России – получай!

Он отхлебнул из кружки.

– Слышь, когда эти скоты видели нашивку «Франция» у нас на рукавах, они удирали со всех ног. Бежали жаловаться к своему Дарнану[4], твари! – Глаза отца налились бешенством. – А немцы и не вмешивались, когда мы давили очередного гада. Понимаешь? Смотрели сквозь пальцы да посмеивались. Боши это отребье презирали. Мы заставляли их сожрать их трехцветную карточку, а люди на улице нам аплодировали.

Он разгорячился, шея и лицо пошли красными пятнами.

– Я – в милиции?! Еще чего! – Обеими руками он откинул назад свою гриву. – Я пальцем не тронул ни одного француза! Никогда!

Я нервно мигнул. Вспомнил про «арийские глаза»:

– А евреев?

Он дернулся:

– Что – евреев? Мы евреями не занимались! Не наша это забота. – Он снова уставился на меня. – Наша забота – Франция, ясно?

Я тоже смотрел ему в глаза.

– Вернуть достоинство стране – слыхал про такое?

Мое молчание его бесило.

– А ты что думал? Что я убивал тех, кто был в Сопротивлении?

У меня не было сил отвечать.

– Думал, мы убивали патриотов?

Он поставил на столик пустую кружку.

– Ты все говоришь «мы», – у меня прорезался глухой голос. – Кто это «мы»? С кем ты был?

Отец скрестил руки на груди. Лицо его стало торжественным и суровым.

– Я сражался в дивизии «Шарлемань», – сказал он.

Я смотрел на него, разинув рот от изумления. Дивизия «Шарлемань»… Была такая. Я мало что знал о ней. Читал пару книг, видел какой-то фильм, вот и всё. Молодые французы надевали немецкую форму и отправлялись воевать в Советский Союз. Но при чем тут мой отец? Ну, он мне объяснил. И я ему поверил. Потому что на этот раз он обошелся без кривлянья и пафоса. Справа от него на стене висело зеркало, и он, пока рассказывал, ни разу не взглянул на себя.

В августе 1942-го отец, солдат разбитой армии, выбрал сторону Виши и надел форму петеновского Легиона «Триколор»[5]. Ему было двадцать лет.

– Но когда я был маленьким, ты говорил мне, что воевал в Сопротивлении? – воскликнул я.

Опять эта его улыбка!

– Я прожил несколько жизней и несколько войн, понимаешь?

Нет. Эти слова я слышал еще в детстве, но так и не понял их смысл.

Отец нагнулся, будто доверяя мне тайну:

– Ты что-нибудь слышал о Легионе «Триколор»?

Да. Один раз, когда мне было десять лет.

* * *

Помнишь, папа, ты когда-то подарил мне марку для коллекции. Я собирал животных, цветы и пейзажи. А ты однажды откопал у себя в шкафу какую-то красную марку и гордо протянул ее мне:

– Вот! Очень редкая штука! Наверняка ни у кого в классе такой нет.

Это была марка-виньетка, напечатанная в 1942 году в честь Легиона «Триколор», гравюра Пьера Гандона. Того же художника, который сделал для вишистского правительства серию марок в честь маршала Филиппа Петена, а потом, в 1945-м, – марку «Освобождение» в честь Свободной Франции и первую послевоенную виньетку с Марианной.

Под надписью «Почта Франции» был изображен профиль грозного вояки в берете, со стиснутыми челюстями, а на заднем плане офицер под развернутыми французскими знаменами вел в атаку гвардейцев империи.

Я не знал, куда поместить эту марку, и ты посоветовал мне наклеить ее на обложку альбома.

– Когда-нибудь поймешь, какая это ценная марка.

И вот теперь я понял.

* * *

– Так вот откуда взялся Легион «Триколор».

Отец вытянул правую руку, нахмурил брови и, закрыв глаза, прошептал:

– Клянусь честно служить Франции и в мирное время, как я служил ей в армии.

Я сидел не шелохнувшись.

– Подумать только, прошло сорок пять лет, а я все еще помню клятву.

– И ты был одет как немец?

Он покачал головой:

– Нет, это не мы, а ребята из другого легиона – французских добровольцев против большевизма – носили немецкую форму с трехцветной нашивкой на плече. А мы боролись с коммунизмом во французской форме.

Он осмотрелся по сторонам. Как всегда, хотел знать, обращают ли на него внимание, боясь, что его услышат, и в то же время тайно на это надеясь.

– Знаешь, какое знамя было у легионеров?

Я не знал.

– Трехцветное! – Отец так и сиял. – Настоящий французский триколор!

Он размашистым жестом написал в воздухе девиз легионеров:

– Честь и Родина! По-твоему, это значит быть «не на той стороне»?

Он ударил себя кулаком в грудь:

– «Легион – наследник нашей воинской славы!» – это сказал Петен.

У меня пересохло в горле несмотря на выпитое пиво.

– Легион «Триколор» возрождает Францию.

– Но дедушка говорил, что видел тебя одетым как немец.

Отец улыбнулся.

– Не спеши, дружок! Война – дело долгое. – Он посмотрел на сиротливые пустые стаканы. – Немецкая форма – это было позднее. Когда я вступил в «Шарлемань».

Он заказал еще одну, последнюю, кружку. От военных рассказов у него разыгралась жажда.

– И когда это было?

Он пригубил пиво. У него покраснели глаза, нервно дергались руки, и говорил он нарочито громко. Я пожалел, что мы встретились на людях.

– В декабре сорок второго года Гитлер распустил Легион «Триколор». Не захотел оставить ничего французского. Тогда я пошел на ту работу, какую мне предлагали: разнорабочим на завод подводных лодок в Германии. Но там была скукотища. – Он полоснул взглядом соседей и заговорил тише. – Стоять на конвейере – не по мне. Я был солдат, а не рабочий. Тогда я записался в 33-ю гренадерскую дивизию Waffen-SS.

Я окаменел.

– Ты был в войсках SS?

Отец пожал плечами.

– Разумеется. Батальон «Шарлемань» был подразделением SS, а как ты думал?

Он пристально посмотрел на меня. Я едва дышал. Пощупал себе пульс – сердце бешено билось.

– Но надо помнить – это не те эсэсовцы, каких ты видел в фильмах, которые пытали партизан и всё такое прочее! Мы, французы, никогда не трогали своих, французов. Это было не по нашей части. Наша задача – бить Сталина, вот и всё!

Отец был пьян. У него заплетался язык. Голос стал гнусавым, как у докучного клиента бара в час закрытия.

– Ты убивал фрицев, как Бельмондо?

Мой голосок из детства.

– Ты убивал русских?

Он развел руками:

– Приходилось выбирать: или они, или я.

Я повторил свой вопрос.

– В Померании да[6].

– По телефону ты говорил про Россию и Украину.

Он как будто не помнил. Беспомощно махнул рукой. Я процитировал его слова на автоответчике:

– «Парни трагически погибли. В разных местах… Мои товарищи… Вижу их всех».

Он сник.

– Ты еще про Берлин говорил. «В Берлине, в последние дни. Это было ужасно».

– Ужасно…

Он явно был уже не здесь. Видел что-то свое. Ускользал от меня.

– Ты участвовал в боях за Берлин, папа?

– Да, с батальоном «Шарлемань». Метро. Последний рубеж.

Он откинул голову на спинку скамьи, закрыл глаза.

– Мы защищали бункер Гитлера вплоть до второго мая сорок пятого года.

Он утомился, обмяк. Не только из-за пива. Сказывалась и болезнь.

– А когда отошли, выяснилось, фюрер уже два дня как был мертв.

Слово «фюрер» он произнес с почтением.

Я был раздавлен. Задыхался. От его признаний несло пивным перегаром и тлеющими руинами. Я встал. Надел пиджак. Он тоже поднялся. Никак не мог попасть рукой в рукав пальто. Я помог ему. И мы вышли на улицу.

– Ты попал к русским в плен?

Он посмотрел на грозовое небо.

– Некоторые сдались, но не я. Мы, несколько человек, трое суток шли на запад, к Висмару. Добрались до британских аванпостов на окраинах, и там почти все ребята подняли руки. Даже наш гауптштурмфюрер сдался англичанам. – Он повернулся ко мне. – И представь себе, те передали их русским! Стоило столько мучиться!

– А ты?

Он хитро усмехнулся и подмигнул.

– Я не такой дурак! Отделился от всех у городской заставы. Спорол трехцветную нашивку с рукава и пошел на юг.

Он вел меня к набережной Соны.

– Шел весь день, а вечером лег спать на берегу какого-то озера. Замаскировался кустами, да тут еще туман – ничего не видно. – Он взглянул на меня. – Но знаешь что?

Нет.

– Я проснулся от лая собак. Английские парашютисты.

– И что ты сделал?

– Хороший вопросик! – Он хохотнул и остановился. – Выбор такой: или меня схватят Томми[7], или я решусь на нехилый заплыв.

Он держал паузу.

– Ну и?

– Дополз до озера и сиганул в воду. – Он снова взглянул на меня. – Ничего себе, а?

Фары проезжающих автомобилей освещали его лицо. Теперь он смотрел на меня неотрывно.

– То есть не сразу, сперва я, понятное дело, трусил. Озеро-то здоровенное! – Он развел руки, чтобы показать, какое оно было огромное. – К тому же дождь, я весь облеплен грязью, за спиной котомка. Прикинь!

Я прикинул.

– Но свистки и собачий лай – все равно что пинки в зад.

– И что потом?

– Потом они меня засекли.

Снова пауза.

– Фонарями. Прямо в лицо!

Он соединил руки над головой, как на краю бассейна перед прыжком.

– Ну и, была не была, я сиганул. Туман был такой густой, что воды не видать. Эти сволочи стреляли по мне вслепую.

– И ты не боялся?

– Некогда было. Когда на кону твоя жизнь, шпаришь вовсю. – Он улыбнулся. – Я прыгнул и сказал себе: не дрейфь, дружок, доплывешь! – Он все не спускал с меня глаз. – Вслух сам себе сказал, для храбрости, будто нас было двое. Понимаешь?

Я кивнул. Он засмеялся моему удивлению. Да, я был ошарашен. Только что понял, откуда взялась эта детская кличка – дружок. Он называл меня так же, как себя, когда втайне от всех разговаривал сам с собой.

– А так уверился, что доплыву.

Он гордо выпрямился.

– И доплыл.

Стоя на месте, он показал руками, как плыл кролем.

– А то как же, дружок! Плыл несколько часов. И переплыл это озеро. – Он подбоченился. – Представляешь? Твой отец переплывает озеро ночью, под пулями?

А еще солдатские фонари рыщут по тростнику, и белый луч прожектора обшаривает гладь воды, да бешено лают собаки… да. Я себе представлял.

– Это же настоящее геройство, а?

Скорее отчаяние.

– Я потом целый день лежал в тине у берега, прежде чем выйти и обсохнуть. – Он взглянул на меня. – Мокрый, грязный – прикинь!

Я прикинул.

Он сунул руки в карманы и зашагал дальше. А немного пройдя, сказал, как будто сам себе:

– Озеро, черт побери, переплыл!

Мы шли вдоль Соны.

– А что потом?

Отец пожал плечами.

– Потом я прятался на одной ферме. Добрые люди дали мне штатскую одежду, обувь и карточку сельского работника.

– Зачем?

– Чтобы я мог примкнуть к французам, которых угнали на принудительные работы, а теперь освободили.

Он поднял воротник куртки.

– Позднее я узнал – озеро называется Трессовер.

– Ты туда ездил после войны?

– Нет, не получилось. Это территория ГДР. – Он улыбнулся. – Да мне и Соны вполне хватает.

* * *

Вода в реке была свинцово-серой. Многие годы у отца и Соны был секрет. Тут, пониже на набережной, находилось отцовское убежище, он приходил сюда, чтобы побыть одному, вдали от города, подышать. И просто от всех отдохнуть. Нам он про это ничего не говорил. Однажды вечером, после школьной экскурсии, я увидал его там. Мы всем классом ходили в музей, была зима, уже стемнело. Отец сидел на ветру, у самой воды и светил на воду карманным фонариком. От него веяло тоской и одиночеством. Он увидал меня издалека и помахал рукой. А за ужином объяснил:

– Это единственное место в Лионе, где ничего не слышно.

Он ел, как обычно, шумно чавкая.

– Ни машин, ни обормотов – тишина! Поэтому, когда я устаю от всего этого, – он поднял руку с вилкой, – ухожу туда посидеть на ступеньках.

– И знаешь что? – Он посмотрел на меня.

Я помотал головой.

– Когда становится темно, мне кажется, что я на берегу озера.

Отец поднес к глазам стакан воды. Меня он уже не видел. Он часто будто проваливался куда-то. Взгляд становился рассеянным, движения замедлялись.

– И главное, – он улыбнулся и снова обратился ко мне, – никто не достает меня там. Однажды заявился какой-то тип с собакой. Я подумал: пропустишь одного, так этому конца не будет.

Мама была на кухне. Он тихо спросил:

– И знаешь, что я сделал?

Я не знал.

– Я встал, а руку опустил в карман, как будто у меня там пушка.

Я молчал. Мама всегда говорила: «Ты же знаешь отца, ему только дай порассказывать».

И он рассказал. В тот вечер он прикинулся полицейским. Будто бы он с коллегами выслеживает убийцу собак, который ошивается на набережных Соны и Роны, нападает на жертвы по всему городу. Прохожий ни о чем таком не слышал.

– Да как же, в «Прогрессе» была большая статья!

Отец спросил, не видел ли он кого-нибудь подозрительного, не заметил ли чего-нибудь странного. Нет, ничего, ответил тот и побледнел от страха. Ему было поручено предупредить всех владельцев собак. Он пообещал и ушел вверх по ступенькам на улицу.

– Больше я этого дурня не видел.

Отец расхохотался и стукнул по столу пустым стаканом, как костяшкой домино.

Так он всегда и сидел на этом месте. Не на скамейке, не на траве, а на уходящих в воду каменных ступеньках. Сидел, застыв, глядя на плещущие волны и держась рукой за чугунное причальное кольцо.

И лишь в тот день я понял. Рассказывая, как он убегал, как за ним гнались английские парашютисты, как он нырнул в ледяную воду, он не сводил глаз с реки. Не на лионской набережной целыми днями грезил мой отец, а на берегу померанского озера. Это лионское убежище было его военным воспоминанием. Маслянисто-черная вода с блестящей лунной дорожкой, расчерченная лучами фонариков, прошитая пулями, оскверненная лаем ищеек, который слышался все ближе. В тот день он приказал себе не трусить. Поклялся, что сделает то, что задумал. Переплывет это озеро. Выберется на тот берег. Уйдет от погони.

От Соны шел запах тины. Ты вздрогнул, хотя майская ночь была теплой.

– Сколько ты тут еще пробудешь?

Три дня. Или больше.

Я хотел, чтобы он рассказал все до конца.

– Ну а потом? После озера что ты делал?

Беседа его утомила.

– После озера я смешался с другими: освобожденными из плена, из концлагерей, вывезенными на принудительные работы – словом, с толпами всяких бездельников. Иди знай, кто я такой. А если меня останавливали на блокпостах, рассказывал то же, что и остальные. Что делал во время войны? Работал в поле: окучивал картошку, пропалывал свеклу, разбрасывал навоз, выкорчевывал пырей, таскал уголь и держал рот на замке. В какой деревне? Не помню – какое-то немецкое название, язык сломаешь. Но хозяйку звали Урсулой, а муж ее погиб на фронте. Поэтому она страдала от нехватки мужской силы.

Он в первый раз засмеялся.

– И знаешь что? Тут я подмигивал солдату, который задавал мне вопросы, и мы оба ржали, как товарищи по казарме.

Я посмотрел на него.

– И что, он пропускал эсэсовца?

Отец вытащил руки из карманов.

– На счастье, эти парни были не большого ума, а то тебя, дружок, не было бы на свете!

* * *

Я остановился в гостинице недалеко от площади Белькур.

– Мой отец был эсэсовцем.

Всю ночь я потратил на то, чтобы переварить эту фразу, обильно запивая ее вином. Я повторял ее про себя, скитаясь по старому городу, сидя то в одном, то в другом баре, пока хозяин не принимался протирать стойку мокрой тряпкой и не приказывал мне выметаться. А потом я еще повторял ее вслух, словно хлестал себя бичом:

– Мой отец был эсэсовцем.

Я вспомнил отца, каким знал его в детстве – нависающую надо мной грозную тень, – вместо ласки я получал от него только побои. Он лупил меня всегда. Дрессировал сына, как собаку. И когда бил, орал на меня по-немецки, как будто наш язык щадил. Бил с перекошенным ртом, изрыгая солдатскую ругань. И в это время из моего отца превращался в кого-то чужого, в какого-то Минотавра из страшных снов. Этот кто-то меня унижал. Он все знал, все испытал, прошел войну, все войны! Он рассказывал про Индокитай и Алжир. Насмехался над всеми, признавал лишь себя. Всех остальных отметал своей любимой приговоркой:

– Мне ли не знать!

Однако на сей раз я поверил ему. Вспомнил деда, нагнувшегося над плитой. Он видел моего отца во вражеской форме. Это доказывало, что всё правда.

Мой отец был эсэсовцем. Я понял, что значит «сын негодяя». Сын убийцы. Но отцу я ничего тогда не сказал. Ни слова. Ничего не возразил. Это было ужасно. Раньше я представлял себе отца в берете французской милиции, и этот берет, пожалуй, казался мне потяжелее немецкой каски. Значит, отец был не уголовником, который, пользуясь войной, терроризировал беспомощных людей, а беглым солдатом, который дорого заплатил за свои убеждения. Не мерзавцем, преследовавшим евреев во Франции. Он их не грабил и не мучил. Не был, как Лакомб Люсьен[8], гестаповским прихвостнем, ловившим несчастных в закоулках квартала Круа-Русс, выкрикивая «Немецкая полиция!» с лионским акцентом. Не был нацистским гончим псом. Не выслеживал партизан, не арестовывал патриотов, не пытал героев. Я даже почувствовал какое-то облегчение.

Отец заманил меня в ловушку. Заставил выбирать между двумя чудовищами: милицией и SS. Между выродками, которые убивали в нашей стране, и палачами, орудовавшими по всему свету. Этот его гипнотический взгляд, эти вкрадчивые речи. Он снова одурачил меня, своего сына, как обводил вокруг пальца союзников на блокпостах, рассказывая им байку про одинокую фермершу. Промолчав тогда, за столиком кафе, я стал его сообщником.

За несколько часов под несколько кружек пива ему удалось проделать очередной номер. Выдать негодяя за героя. В того, кто хоть и выбрал, по словам его собственного отца, «не ту сторону», но рисковал при этом жизнью. Дед тоже был антикоммунистом, и именно на этой почве, как я помню, они с отцом ссорились уже после войны.

– Ты ругаешь Москву из своей кухни, – кричал отец. – На большее ты не способен!

Дед не хотел с ним связываться и молчал.

– А я по-настоящему сражался с красными!

Тогда я ничего не понял в их перепалке, только очень испугался. И крестная в успокоение дала мне в тот день целых два мятных леденца. Когда же я спросил у мамы, кто такие эти «красные», с которыми папа сражался, она отмахнулась:

– Да просто бредни твоего отца!

Там, в кафе, я услыхал от него только, что он не тронул пальцем ни одного француза.

Мозг терзали кадры из России, Польши и Украины. Айнзацгруппы, расстрелы Холокоста, бойня в Бабьем Яру, застреленная в спину женщина, прикрывающая свое дитя, старики на коленях, выстроенные по краю рва, перед тем как им всадят пулю в затылок, колонны обреченных на смерть. Вернувшись в гостиницу, я поклялся, что снова позвоню отцу и заставлю его признаться во всем, что он содеял, пока носил немецкую форму. Преступления SS записаны в черных хрониках, но что совершил лично он, двадцатилетний парень из луарской деревни?

Мой отец был эсэсовцем. Я уснул под грохот этого кошмара. А когда проснулся, устыдился вчерашнего чувства облегчения. Он никого не трогал во Франции – и что же? Может, он убивал в других местах. Я порывался позвонить ему в то же утро. И на следующее. И через день. Но не стал. Так и вернулся в Париж с этим каменным грузом на душе. И слышать больше не хотел об отце.

Мой отец был эсэсовцем.

Мне исполнился тридцать один год, и я должен был жить дальше с этим бременем, с этим позорным клеймом.

* * *

В первые же дни в Париже я решил все узнать. У меня больше не было сил воображать отца в камуфляжной форме с рунами SS на воротнике и нашивкой «Франция» на рукаве. Я отправился в библиотеку искать фотографии и тексты. В каталоге нашел обе книги, которые стояли у отца на полке под телевизором.

Первая – сочиненная неким Жаном Мабиром хвалебная песнь дивизии «Шарлемань» и солдатам SS, «древним германским воинам, восставшим из лесов и льдов». Реабилитация нацизма. Я узнал рисунок на обложке. Пилотка с черепом, мрачный взгляд. «Боевые действия французских подразделений SS в Померании».

И вспомнил:

– Ты убивал русских?

– В Померании да.

Тогда я прошерстил каждую страницу. Видя перед собой его лицо, тогда еще совсем мальчишеское, в тяжеленной каске. Прочитал книгу не как документ, а как роман, впрочем, она им и была. Слишком много слов во славу погибших. Слишком много лирики. Слишком много пафоса. И мало тишины. Автор раскрывал перед читателем величие поражения. Я представлял себе, как отец читает эти строки со слезами на глазах.

Вторую книгу, «Умереть за Берлин», написал тот же автор. Это рассказ о «последних французских воинах SS, защищавших бункер Адольфа Гитлера». В обоих опусах я находил целые эпизоды из отцовского рассказа. И, не будь дедова свидетельства, я мог бы подумать, что это снова вранье. Одна из басен, каких он наплел мне великое множество. Но нет. На этот раз, я чувствовал, отец не врал. И не из этих книг он вычитал свою жизнь. Напротив, книги нас в эту жизнь приглашали. Ну и потом, одно дело рассказывать сыну, что ты – секретный агент, летчик-истребитель или тайный советник генерала де Голля, – подобная выдумка льстит рассказчику и ослепляет слушателя. Но SS? Кто станет хвастаться тем, что предал свою страну и примкнул к худшему врагу, чтобы убивать мужчин и женщин, сражающихся за свою землю? Какую славу может принести такая мерзость? Зачем спустя столько лет, когда нацизм побежден, осужден, проклят, стал синонимом варварства, зачем признаваться, что ты лично участвовал в злодействе? Абсурд какой-то. Если бы не дед, отец бы ни о чем не заикнулся. Если бы 21 марта 1983 года он не решил, что умирает, у него не возникло бы желания облегчить свою совесть.

Однажды он предложил мне взять обе эти книги с собой в Париж и прочитать, потому что в них сказана «правда, которую все скрывают». Это было в 1975 году, я уже работал журналистом. Но я отказался.

– Не пытаться узнать, не пытаться понять – типично левацкие замашки, – сказал тогда отец.

Но и только. Обычное дело: отец рассердился на двадцатитрехлетнего сына.

– А знаешь, за что я тебя все-таки люблю?

Я ждал какой-нибудь гадости.

– За то, что у тебя есть убеждения и ты за них дерешься. Крайне правые и крайне левые в этом сходятся. Те и другие готовы голову сложить за свои идеи.

Он посмотрел на меня так, как будто говорил: «Мне ли не знать!»

– Помни, что во время войны один процент французов сотрудничал с немцами, один процент сопротивлялся, а девяносто восемь сидели с удочкой. И я тебя люблю за то, что ты не рыболов.

Комплимент – хуже не придумаешь.

* * *

Я трижды звонил отцу, чтобы побольше узнать о дивизии «Шарлемань».

Хотел захлопнуть наконец огромную книгу войны.

Сколько эсэсовцев-французов еще осталось в живых? Он не знал. Есть какой-то клуб бывших добровольцев Восточного фронта, но ему это не интересно. Все его друзья умерли. А с выжившими ему нечего делать.

В другой раз я спросил, почему у него под мышкой нет татуировки с номером группы крови, как у всех эсэсовцев.

Он не ответил.

– Ты что, завел на меня дело?

Нет, конечно. Просто вычитал в одном историческом журнале. И не помню, чтобы видел что-то такое на его теле. Только уродливые шрамы на груди и спине.

– Они там, в твоем журнале, небось не знают, что это называется Blutgrppentätowierung и что ребятам из Легиона «Триколор», которые перешли в «Шарлемань», татуировок не делали. Тебя просто надули. Вот так-то. Но, знаешь, я как-то не жалею, что у меня такой нет.

Он рассмеялся.

Наконец я спросил про рубцы у него на спине.

– Три рукопашных боя, штыки и граната.

Я онемел.

– Ясно, дружок? Не один, а целых три боя! Твоему отцу, можно сказать, повезло.

Я сопел в телефон.

– Я даже получил за это бронзовую медаль. Значок за отвагу в ближнем бою. Я носил его в боях за Берлин.

– И он у тебя сохранился?

Отец засмеялся.

– Я его выкинул вместе с нашивкой «Франция», военной формой и прочей дрянью.

Пауза.

– Хотел засунуть его в какой-нибудь карман поглубже, но это было слишком опасно.

Снова смех и пауза на то, чтобы сделать глоток пива.

– Жаль, а то бы отдал его тебе. А ты бы показал своим приятелям-левакам.

4

Когда умерла крестная, мои родители не сохранили ни одной ее вещицы. Выкинули на свалку всю ее жизнь. Мебель, дешевые безделушки, незатейливую одежку, свадебный костюм мужа. Он висел в гардеробе рядом с ее белым платьем. Жилье дед с крестной, как и мои родители, снимали. Никаких семейных реликвий у нас никогда не водилось. Моя мать взялась освободить от вещей их крошечную двухкомнатную квартирку. Позднее она сказала мне по телефону, что нашла большую, величиной со шляпную, металлическую коробку, разрисованную альпийскими эдельвейсами, сурками и сернами. В ней крестная хранила мои письма, открытки и статьи начиная с 1973 года.

– Их там сотни, у меня рука не поднимается выкинуть.

– Разберемся потом, – ответил я.

На крышке коробки была наклеена этикетка с моим именем. Матери не хотелось, чтобы отец рылся в том, что принадлежало мне. И, главное, чтобы он узнал, что все это время я не переставал писать крестной. Посылал ей поцелуи из Москвы или приветы из Бейрута. Поэтому коробка оказалась на шкафу в конторе, где мать всю жизнь работала секретаршей. Она много лет прятала ее от отца, потом забыла про нее, так что ко мне она попала не скоро.

Я осторожно открыл ее. И зарылся в бумаги. Сначала шли мои фотографии. Мальчонка в коротких штанах на резинках щурится на солнце. Подросток в вязаном узорчатом жилете, на лбу смешной, закрепленный лаком завиток. Тут же черно-белый снимок – дедушка на каком-то банкете вместе с сослуживцами из страховой компании, все в пиджаках, жилетах, в шляпах, и перед каждым на столе бутылка вина.

Потом пошли десятки моих статей. Судебные и прочие репортажи. С моими же рисунками, которые газета публиковала, пока не обзавелась профессиональными художниками. Дальше разбирать содержимое коробки я не стал. Меня нещадно мучила совесть. Прошло столько времени… Я представлял себе, как крестная сидит в своей малюсенькой гостиной, вырезает из газет каждое мое слово и аккуратно ставит дату на полях. А я ни разу ее не навестил. Только посылал открытки из далеких краев, да и то желая скорее похвастать, как много стран я объездил, чем что-нибудь рассказать ей, никогда не выезжавшей из Лиона.

Каждая открытка прилагалась к определенному материалу. К репортажам о резне палестинцев в Сабре и Шатиле прикалывался скрепкой вид площади Мучеников, который я прислал ей из Бейрута. К статье об Ирландской республиканской армии – новогодняя открытка из Белфаста.

Эта благоговейно сохраненная хроника меня больно ранила. Была мне немым укором. Поэтому я поставил коробку на дно платяного шкафа. И долго к ней не прикасался.

Не прикасался до тех пор, пока редакция не поручила мне освещать суд над нацистом Клаусом Барби в Лионском суде присяжных. Я был потрясен – событие такой важности! Первый во Франции процесс по делу о преступлении против человечности. Настоящий, честный процесс, по всем правилам. Не то что балаганные чистки на скорую руку с приговорами, вынесенными от имени Истории, а не Правосудия. Время, когда требовали «оба ока за око и всю челюсть за зуб», прошло. Франция собиралась судить изменника-палача. Свести его лицом к лицу с жертвами. Задание было очень значительным. И болезненным для меня. Меня терзал вопрос: имеет ли право сын предателя служить рупором важнейших свидетельств нашего времени.

Тогда-то я и вспомнил о коробке с реликвиями. Представил себе, что крестная жива. То-то она обрадовалась бы, что я возвращаюсь в Лион на время процесса. Теперь, чтобы следить за моими репортажами из ее родного города, ей не понадобилась бы открытка с видом площади Терро.

И как-то субботним утром я снова открыл коробку.

* * *

Истина ждала меня там много лет, зарытая среди сафьяновых корочек и засушенных эдельвейсов, в груде пожелтевших газетных вырезок и потрепанных фотографий. Два листка бумаги, протершиеся до дыр, оттого что их без конца складывали и разворачивали, в длинном крафтовом конверте. Выписка о судимости отца и справка об освобождении его из тюрьмы.

Отец отбывал срок в тюрьме.

Я разложил листки на письменном столе, но сразу читать не стал – отошел к окну. Шел дождь. У меня было совсем нечего выпить. Я надел куртку, кепку и вышел. Лестница, тротуар, мостовая. Через несколько недель мне предстояло отправиться в Изьё делать материал о детях, которых депортировал Клаус Барби. И я боялся той минуты, когда надо будет позвонить в дверь приюта. Не мог отделаться от мысли, что оскверню их память. И вот пожалуйста – нынешним мартовским утром крестная подкинула мне детали для этого пазла. Я купил бутылку первого попавшегося молодого белого вина, оно продавалось прямо на кассе. Но домой вернулся не сразу. Вместо того чтобы перейти через улицу, сначала обошел вокруг дома. Мне было боязно. Я страшился того, что узнаю из завалявшихся листков. С этим не могли сравниться ни ужасные слова, которые произнес дед, разводя огонь, ни длинные речи, которые вел отец, устремив куда-то отсутствующий взгляд. На этот раз передо мной были документы, составленные казенным почерком на бланках. С заверенными подписями. С подлинными печатями. Имеющие достоверность официальных бумаг. Юридическую, судебную достоверность. Было холодно. Матовое, будто заиндевевшее стекло бутылки, ледяной дождь в лицо. Дома я сел к столу. Прямо в куртке и кепке. Вино даже не откупорил.

В выписке по форме № 3 из реестра судебной регистрации фигурируют апелляционный суд Лиона и суд первой инстанции Монбризона. «Имя, фамилия…» Мой отец, имена его родителей, даты и место его рождения. Ниже – таблица.

«Даты вынесения приговоров. Судебные инстанции. Состав преступлений или правонарушений. Точные даты преступлений или правонарушений. Вид и срок наказаний».

Я откупорил бутылку. Рука у меня дрожала, горлышко стучало о край рюмки. Похоже на нервный тик. 18 августа 1945 года отец был приговорен судом города Лилля к одному году тюремного заключения и пяти годам ограничения в гражданских правах за совершенные в 1942 году «деяния, наносящие ущерб национальной обороне». Я выпил рюмку до дна. Справка об освобождении, выданная в департаменте Нор, удостоверяла, что отец поступил в следственный изолятор округа Лос 20 декабря 1944 года и был освобожден 13 февраля 1946 года из тюрьмы города Лилля. «Продуктовых карточек указанному лицу при освобождении не выдано», – сказано в справке. Только денежная сумма в 19,30 франка. Подпись главного надзирателя тюрьмы Лос.

Почему Лос? Почему Лилль? Обвинение в «нанесении ущерба национальной обороне» – это понятно, про службу у немцев отец мне порассказал достаточно, но никогда не упоминал тюрьму. И вдруг у меня застучали зубы. Холод ворвался снаружи и пробрал меня до костей. Спина, живот заледенели. Я десять раз перечитал вписанные от руки даты. Прекрасным каллиграфическим почерком с изящными завитушками, несообразными смыслу слов.

Поступил 20 декабря 1944 года, осужден 18 августа 1945 года, освобожден 13 февраля 1946 года.

Вот он, отец, сидит напротив меня, своего сына, и перед кружкой пива. Вот я смотрю на него, задыхаясь, он допивает последнюю кружку, закидывает голову, закрывает глаза. Бросает вызов всему миру.

– Мы защищали бункер Гитлера вплоть до второго мая сорок пятого года.

Ты снова мне солгал. Пока твои товарищи в книге умирали в полях России и Украины, ты сидел в тюрьме на севере своей родной страны. Как сотни других французских преступников. Оглушенный, я и на стуле уже не держался, а повалился навзничь прямо на пол и закрылся локтями от света. Сил больше не было. Хотелось одного: заснуть на целый год и проснуться не раньше, чем эти жуткие новости как-то уложатся в голове. Я почувствовал и облегчение, и смятение.

Облегчение, потому что ты все-таки никогда не носит эсэсовских рун на воротнике. А смятение – потому что ты мне опять, даже на смертном ложе, солгал.

Ты никогда не выпускал кишки ни одному русскому партизану. И никто никогда не вручал тебе орденов и медалей. Когда я был маленький, ты иногда носил в петлице красную ленточку, помнишь? И поднимал воротник пиджака, чтобы спрятать ее от встречного полицейского. Чтобы он, как ты мне говорил, не завидовал. А помнишь, как ты прикреплял к лобовому стеклу своей машины голубую карточку инвалида войны? И притворно хромал, если кто-нибудь смотрел на тебя подозрительно? И говорил мне, насмехаясь над теми, кого одурачил:

– Ну и болваны же они все!

Ни ордена Почетного легиона от Франции, ни значка за отвагу от нацистской Германии ты не получал. Ты не герой Сопротивления и не тевтонский рыцарь.

Но тогда кто же ты, папа?

И за что тебя приговорил послевоенный французский суд?

На другой день я без твоего ведома написал с Лилльский суд, в Министерство юстиции и даже в мэрию по месту твоего рождения. Ответили мне органы правосудия департамента Нор. Твое уголовное дело находилось в архиве. Но, по закону, принятому в 1979 году, доступ к нему мог быть открыт лишь по прошествии ста лет с того времени, когда оно было заведено.

* * *

С тем я и приехал в Изьё.

Отец мой – предатель, но что именно он совершил, я не знал. Сто лет! Мне тогда было тридцать четыре. Чтобы узнать, что ты делал на войне, мне придется дожить до девяносто двух лет. Ужас!

Итак, я сел на обочине. Оглядел холм, скалистые уступы, первые лесные деревья. Оглядел горы. И пожалел, что тебя нет со мной. Несмотря ни на что. Пусть бы тебе терзали душу страх и слезы погибших детей из приюта. Пусть память об их трагедии заставила бы тебя взглянуть в глаза твоему собственному сыну.

И наконец сказать ему всю правду.

5

Суббота, 2 мая 1987 года

Мне позвонил отец.

– Скажи-ка, я смогу присутствовать на процессе Барби?

Это был не вопрос. Его сын – журналист левой газеты, он расторопный, не стоит с удочкой на берегу. Устроить так, чтобы отца пустили в зал судебных заседаний, для него плевое дело. Я был ошарашен. Присутствовать на процессе? Зачем тебе это надо?

– Ну, не каждый же день во Франции судят оберштурмфюрера SS, – ответил он.

Аккредитацию запросили около восьмисот журналистов со всего света. И еще нужно было усадить 149 жертв, их родственников и друзей, их 39 адвокатов, десятки истцов и свидетелей. Это помимо представителей власти местного и республиканского уровня. Школьные учителя просили разрешить им приводить своих учеников, на процесс рвались молодые адвокаты, студенты Национальной школы судопроизводства, члены всех и всяческих клубов, обществ и федераций. Ни одно помещение в лионском Дворце правосудия не могло бы вместить такую толпу. Муниципалитет предложил было использовать спортивный комплекс, но обвинение воспротивилось: суды на стадионах ничего хорошего не сулят. Тогда в зал заседаний был переоборудован огромный вестибюль, и слова «СУД ПРИСЯЖНЫХ» на главном фронтоне теперь торжественно красовались над головами судей и коллегии.

Как же я мог контрабандой провести отца? Да и нужно ли, чтобы он тут сидел? По какому праву человек, осужденный и отсидевший в тюрьме за «деяния, наносящие ущерб национальной обороне», может сидеть в одном ряду со своими жертвами?

– Не уверен, папа, что это возможно.

– А ты узнай! Как-никак, историческое событие!

Как-никак. Я пообещал сделать что могу. Но мне претила мысль о том, что в зале будет отец. Видеть разом его и Барби – невыносимо. Что он будет делать, если проникнет на процесс? Как поведет себя? Возраст ничуть не смягчил его бешеный норов. Он мог взорваться не только дома на кухне, но и на улице, в магазине, в кино, если фильм ему не по вкусу – просто встать в темном зале и высказаться при всем честном народе. У него не было ни малейшего представления о благопристойности и о том, насколько приемлемо его поведение. Иной раз он и не помнил, что вокруг люди. Считал, что он у себя дома. Я вздрогнул – представил себе, как отец с улыбкой подходит к Барби и протягивает ему руку. Или вдруг прерывает по-немецки выступление свидетеля. Или аплодирует стоя какой-нибудь реплике Жака Вержеса, адвоката обвиняемого.

Вразумила меня коллега по редакции, Жермена. О моем отце она ничего не знала. Я никому не рассказывал о его прошлом. Это же твой отец, вот и всё!

– Ты что, позволишь, чтобы твой отец стоял в дверях!

Жермена была старше нас всех. И больше всех хлебнула в жизни. Ей так досталось от людей, что она любила только животных. Родилась она в Алжире, в городе Боне. Еврейка, сирота, неимущая. В семнадцать лет ее продали сутенеру, который держал ее взаперти. Кромешный ужас: десятки клиентов выстраивались в очередь, боль, позор, унижения. Публичные дома в Алжире, потом парижская панель. Ад бульвара Барбес. Жуткая нищета. Во время восстания проституток в 1975 году Жермена встретилась с журналистами. Она была умная, бодрая, всегда в хорошем настроении. За свои сорок лет она выстрадала больше, чем мы все, вместе взятые. Пережитое придало ей сил и научило смотреть на вещи трезво. Нас она звала «ребятками». Ей хотелось выбраться из ямы, и редакция ей помогла. Она стала работать секретаршей на телефоне. По телефону подружилась с Симоной Синьоре и Ивом Монтаном, звонившими в редакцию чуть не каждый день поскандалить по поводу какой-нибудь статьи или заголовка. С Брижит Бардо она сошлась на почве любви к кошкам. Потом ей предложили печатать на машинке статьи, которые репортеры диктовали по телефону или писали от руки. И наконец она стала журналисткой – писала колонки о животных. И писательницей – опубликовала книгу о жизни уличной женщины в Алжире. Не знавшая родителей, она не могла понять, почему я пренебрегаю своими.

– Да ладно тебе! Посадишь его где-нибудь в уголке, и пусть делает что хочет!

Я не устоял перед ее смехом и алжирским выговором и уступил.

– Пойдем, я познакомлю тебя с тетей Фортюне!

Жермена никогда не говорила мне о своей тете, которая выступала истицей на процессе. Трое ее детей жили в Изьё, когда туда нагрянули Барби и его люди.

Отцу я сказал по телефону всё как есть. Никакого пропуска, никаких привилегий. Хочет присутствовать, пусть становится в очередь при входе, как все. Он попробовал возразить:

– Но я читал, что бывает какая-то оранжевая карточка. Такая штука, ее вешают на шею…

– Аккредитация для прессы?

– Да-да. С твоими связями ее легко достать?

Я объяснил ему, как работают судебные репортеры, сколько мест зарезервировано для них в зале и как трудно туда попасть. Он выслушал молча и недоверчиво.

Но несколько рядов за прессой отведено для публики, и надо приходить пораньше. Заседания будут проходить во второй половине дня. Процесс начнется в понедельник 11 мая. Пусть не забудет взять с собой паспорт, а портфель брать не стоит, – он повсюду таскал с собой этот канцелярский причиндал, чтобы прохожие думали, будто он идет на работу.

Отец два раза мне перезвонил. Первый раз – чтобы спросить, обязательно ли надевать галстук. Странный вопрос. Интересно, а 18 августа 1945 года на скамье подсудимых в Лилльском суде он был при галстуке?

Во второй раз он предложил мне пообедать вместе в первый день процесса, перед началом заседания. Я отказался. Соврал, что у меня телефонное совещание с редакцией – уточнение последних деталей. Мне не хотелось, чтобы он примазался ко мне и попытался пройти по моему оранжевому пропуску.

– Тогда встретимся там, внутри?

Вот правильно. Внутри.

– Но поговорить-то мы сможем?

После заседания? Пожалуйста. Если он хочет.

Я – не особенно.

После того как я нашел отцовские судебные документы, меня даже голос его раздражал. Каждое слово казалось лживым. Мы с ним не виделись два месяца, и я не знал, какой у него теперь взгляд. В марте я расстался с побежденным солдатом. А в мае снова встречусь с презренным вруном. У меня кулаки сжимались от злости. Но надо держать себя в руках. Судить будут не отца, а Клауса Барби. Надо сосредоточиться на стеклянном боксе подсудимого, а не на стуле в задних рядах. Я должен слышать только голоса жертв.

6

Процесс Клауса Барби

Понедельник, 11 мая 1987 года

«Вот он входит, изможденный старик в черном костюме». Это первые слова для статьи, которые я написал на правой странице нового блокнота. Клаус Барби протянул скованные руки полицейскому. Тот снял с него наручники и указал на стул.

Полная тишина. Ни шепота, ни малейшего шума в переполненном зале. Никто не кашлянет, не скрипнет стулом. «Этот человек не Клаус Барби», – записал я, когда он сел. Он не похож на свои прежние фотографии, не похож на того, кого мы видели и слышали в кинохронике, снятой в тюрьме Ла-Паса перед экстрадицией. Это не тот Барби в белом свитере, с твердым взглядом и высоко поднятой головой, какого показывали по телевизору перед его появлением во Франции. Не тот, кто улыбался на камеру и чеканил каждое слово, презрительно кривил губы и уверял, что этот процесс не сулит Франции ничего хорошего. И не тот человек с пронзительными, бегающими глазами, которых, по словам обвинявших его, они никогда не забудут. Человек, который вошел и сел на стул, был обыкновенный заключенный.

Он инстинктивно усвоил характерную для узника повадку: сгорбленная спина, втянутая в плечи голова. Мы привыкли к мягкому лицу, вызывающему своими округлостями не столько расположение, сколько неприязнь, но лицо человека, сидящего под прицелом множества объективов, не мигающего от фотовспышек и бесстрастно выдерживающего сотни устремленных на него взглядов, напоминало сухой совиный лик. Нос как клюв и венчик седых волос, подчеркивавших худобу. «В память врезаются его рот и глаза», – написал я в блокноте. Глаза, запавшие так глубоко, будто они зарождались где-то в недрах черепа и едва дотягивали до бровей. Рот – штрих дрожащей кисточкой по мертвенно-белой коже.

Однако такое впечатление держалось всего лишь миг. Едва мы успели удивиться этому явившемуся средь бела дня призраку, как он снова стал Клаусом Барби.

Его вернула улыбка. Тонкая улыбка, адресованная адвокату и сидящей справа переводчице. Морщинки разбежались вокруг глаз. Видно было, что человек слегка расслабился. Мэтр Вержес встал, повернулся к стеклянному боксу, облокотился на покрытый серым ковролином барьер. Что-то тихо сказал своему клиенту, Барби рассмеялся. И только тогда первый раз, с тех пор как председатель пригласил его в зал, он медленно поднял голову и оглядел всех пристально смотревших на него людей. Именно тогда, в этот момент первого дня процесса, на лице его появилась и навсегда застыла холодная улыбка. Одни из моих соседей-журналистов прочитали в ней издевку, другие – презрение. Я же написал: «Он улыбался, будто все его забавляло». Так точнее. Его забавляли толпящиеся журналисты с аппаратами и камерами, взволнованная публика, несколько тесно заполненных рядов потерпевших. Забавлял весь процесс, будто судили не его, а другого человека, за которого его приняли по ошибке.

– Он желает говорить по-немецки, – сказала переводчица.

Голоса обвиняемого мы пока не слышали. Он снова окинул беглым взглядом зал, и на миг глаза его вспыхнули, как у загнанного зверя.

– Ваше имя и фамилия? – спросил председатель суда Сердини.

Обвиняемый ответил стоя. Внушительным, спокойным хриплым голосом.

– Клаус Альтман, родился 25 октября 1913 года в Бад-Годесберге, близ Бонна.

Зал с колоннами загудел, раздались выкрики и свист.

– 3 октября 1957 я натурализовался в Боливии, – продолжил обвиняемый теперь уже по-французски, – под двойным именем: Альтман и Барби.

В этом месте я обернулся. Поискал глазами отца. Зал набит битком. И я знал, что еще многие остались стоять на улице. Но отец сумел войти. Я увидел его в самом конце зала, у барьера, и порадовался, что он сидит, пусть и у самой стенки. Приставив к уху рупором ладонь, он улыбался.

Отец улыбался. Атмосфера вокруг, как на службе в соборе: трудно дышать, полные слез глаза, насупленные брови, мрачные взгляды, нервные руки, теребящие платочки, – а отец улыбался. Видно, так распотешил, так восхитил его этот трюк с фамилией обвиняемого. Они тут собрались судить Барби, а перед ними Альтман. Старый нацист будет отвечать ударом на удар.

Я запретил себе пялиться на отца, но все равно постоянно чувствовал его спиной. Знал, что он будет вести себя так, будто сидит у себя дома за столом, вместе с женой и сыном. И только надеялся, что не услышу его голос.

Барби с интересом следил за жеребьевкой присяжных, читая по губам судей, и чрезвычайно внимательно разглядывал и выслушивал каждого адвоката. Снова проступил профиль хищной птицы. Его защитник отклонил пять кандидатур. Одну женщину забраковали, потому что она жила в Лионе во время оккупации; несколько обиженная, она заняла место в зале.

Перечисляя свидетелей-евреев, секретарь водил пальцем по списку и с трудом выговаривал имена. Я не решался обернуться и посмотреть на отца. Шестерни судебной машины пришли в движение, и пафос как-то растворился. Даже эмоции исчезли. Никого больше не удивляло присутствие этого седовласого господина. Первые журналисты покинула зал. Адвокаты переходили от одной скамьи к другой, вынуждая председателя призывать к тишине. На вопрос, успевает ли Барби следить за дебатами, немец ответил:

– Я всё прекрасно понимаю.

– Ну как? – спросил меня отец, когда после заседания мы, как договаривались, встретились на улице Сен-Жан. Чтобы выпить на террасе кафе кружку-другую пива и закусить крутым яйцом. Он уже ждал меня.

– В каком смысле?

– Как он тебе показался?

Пока трудно сказать. Он мало что успел сказать. Ну, показался сосредоточенным.

Отец рассмеялся.

– Здорово получилось с Альтманом, да?

Да просто время потянул. Отец сел поудобнее.

– А по-моему, неплохо придумано.

Еще ему понравился Вержес. Больше, чем «все остальные». Адвокат назвал процесс «юридической нелепостью» и упрекнул коллег в нерадивости, а истцов – в том, что они своевременно не заявили себя пострадавшими. И после каждой язвительной реплики в сторону соперника с улыбкой утыкался в свои записки.

Отец посмотрел на пол:

– Будь добр, подними мою трость.

Трость упала под столик, и я ее не заметил. Самшитовая трость, оплетенная стальной проволокой, с массивным серебряным набалдашником в виде грозной головы орла. Обычно отец ходил без всякой трости.

Он встал и тяжело, точно дряхлый старик, оперся на трость. У меня дрогнуло сердце.

– Что это с тобой?

Он улыбнулся. Надел пальто и показал его лацкан – красная ленточка.

– А как, по-твоему, я вошел во Дворец правосудия?

Он достал из портфеля льготную транспортную карту, выданную Министерством ветеранов и жертв войны. И табличку «инвалид войны» для автомобиля.

– Видел бы ты молодого полицейского на входе. – Отец подмигнул мне. – Он чуть навытяжку передо мной не встал.

Он постучал тростью об пол, обхватив набалдашник.

– Это трость-шпага. Правда, хороша?

Я задыхался. Вся эта ложь как будто пачкала меня.

– А про меня ты не говорил? Что твой сын журналист?

Отец пожал плечами:

– За кого ты меня принимаешь?

Первое заседание ему понравилось. Он собирался приходить каждый день. И хотел знать, где сижу я. Так где же? Где придется. У нас нет закрепленных за каждым мест. Он обнял меня, засмеялся и проковылял несколько шагов, нарочито согнувшись и опираясь на трость.

– Какие же люди болваны!

А потом повернулся спиной и зажал трость под мышкой, как стек английского офицера. Кем он себя воображает вот в эту минуту? – задумался я.

7

Процесс Клауса Барби

Среда, 13 мая 1987 года

Клаус Барби в своем черном пиджаке, сидевшем на нем, как слишком большое пальто, оставался совершенно безучастным. Ни одного протестующего взгляда или жеста. Видали мы подсудимых, которые, сидя в боксе, демонстративно удивлялись или притворно возмущались. Каждое обвинение встречали смехотворной пантомимой невиновности. Но не таков Барби. Пока секретарь зачитывал пять статей обвинения, шеф лионского гестапо рассматривал коринфские колонны зала. Ни тени эмоции за несколько долгих часов. Все знали перечень его преступлений и выслушивали его уже в который раз. Клаус Барби, обвиненный в арестах, пытках, депортации и убийстве 83 евреев из лионского комитета UGIF[9]. Клаус Барби, подписавший после ареста детей Изьё и их наставников телеграмму: «Задание выполнено». Клаус Барби, единолично приказавший отправить 11 августа 1944 года 650 человек «последним эшелоном в Германию», сначала в эльзасский лагерь Штрутгоф, затем в Дахау, Равенсбрюк и Аушвиц. И наконец, Клаус Барби, ответственный за смерть Марселя Гомпеля, еврея, участника Сопротивления, за пытки, которым подверглась Лиза Лезевр, и за уничтожение ее семьи.

Все это Барби выслушал молча. Как будто был тут посторонним. Даже обычно мучительная процедура вопросов-ответов ни к чему не привела.

Что значит быть нацистом, месье Барби?

– Этот вопрос относится к событиям сорокалетней давности. Я не могу на него ответить.

Евреи?

– Мне несвойственна ненависть. Я не испытывал ненависти ни к каким меньшинствам.

Что он делал в качестве шефа лионского гестапо?

– Многие, знаю, говорят, что я вел себя как сумасшедший, преследовал евреев, отправлял в лагеря. Это не так! Я подчинялся приказам. И не был хозяином Лиона.

Однако Барби разговорился, и стало ясно, что он все тот же. Закоренелый нацист, ни о чем не жалеющий и даже упрекающий бывших «партийных бонз» в том, что они набили карманы и «предали соратников, свернув с пути национал-социализма». И так до тех пор, пока адвокат не наклоняется к своему клиенту, чтобы его одернуть. Тогда Барби разводит руками:

– Но наступил день, когда пришлось взглянуть в лицо реальности. Германия проиграла войну.

Дважды я оборачивался. Отец смотрел на подсудимого, не отрывая глаз. Меня заслонял от него один английский журналист. Так что я его видел, а он меня нет. Он одобрительно кивал на доводы защиты и морщился, слушая истцов. Клевал носом, когда кто-нибудь из адвокатов углублялся в толкование юридических тонкостей. А в перерывах непринужденно, как начальник, инспектирующий войска, разговаривал с полицейскими.

В ту среду на утреннем заседании Барби подошел к микрофону – он хотел сделать заявление.

– Не очень длинное? – осведомился председатель.

Нет. Просто чтобы напомнить, что его зовут Альтман, он гражданин Боливии, его незаконно вывезли из тюрьмы в Ла-Пасе и судят во Франции.

– Так что я больше не намерен представать перед этим судом.

Ледяное молчание в зале. Изумление, ропот. Председатель привстал:

– Вы хотите сказать, что отказываетесь участвовать в заседании.

– Именно.

Адвокаты потерпевших разом вскочили. Одни протестовали, другие лихорадочно записывали впрок свои аргументы.

Недаром Жак Вержес накануне посоветовал им:

– Завтра примите успокоительное!

Удар был явно приготовлен заранее.

Зал помертвел, по рядам пробежала дрожь. Каждый понял: тот, кто должен ответить за все, вот-вот ускользнет. И тут встрепенувшимся львом поднялся Пьер Трюш, прокурор. Седая грива, горностаевая мантия. Подсудимый имеет такое право, – спокойным голосом напомнил он.

– Применять силу – устаревший метод. Демократия все равно одержит победу над нацизмом.

Отсутствие подсудимого – болезненный удар, но прокурор его принял.

Отец был ошеломлен. В полном смысле слова. У всех в зале лица пылали гневом, у всех, только не у него. Лиза Лезевр, которую почти три недели пытал Барби, утерла платком слезу. У всех пылала в глазах бессильная ярость, у всех, только не у него. Подсудимый сыграл злую шутку с Лионом, с правосудием, со всей Францией. И был доволен – видно по гла-зам. Председатель снова приблизился к микрофону, а я все не спускал глаз с отца. Смотрел ему в лицо, а к суду повернулся затылком. Я был отщепенцем в этом зале – следил за реакциями одного-единственного человека, того, который не имел права тут находиться.

– Вы не желаете присутствовать на заседании, я правильно понял?

– Ja, – по-немецки ответил обвиняемый.

Отец вздрогнул. Потом медленно улыбнулся и скрестил руки на груди, как будто наслаждаясь волшебным мигом. Боливиец Альтман ответил на немецком.

Когда суд удалился на совещание, отец стал искать меня взглядом. Он все еще не понял, где я сижу. Казалось, посреди всеобщего смятения – адвокаты истцов в бешенстве, журналисты волнуются, жертвы растеряны – он один вполне владел ситуацией. Его обступило несколько стариков, все молча слушали. А он обвел широким жестом ряды прессы. Наверняка объяснял, что будет дальше.

Судьи вернулись через час и при гробовом молчании зала заняли свои места.

– Введите подсудимого, – приказал председатель.

– Он не хочет идти, – ответил жандарм.

Тогда судья потребовал именем закона, чтобы подсудимому предъявили официальное предписание. И упомянул правоохранительные органы. Но все и так поняли. Вместо того чтобы каждый день силком затаскивать Барби в стеклянный бокс и провоцировать скандал, его будут доставлять в суд против воли, когда присутствие его будет необходимо. Например, чтобы взглянуть в глаза жертвам. Которые изо всех сил старались дожить до того дня, когда предстанут перед ним.

Пристав отправился во внутреннее помещение, чтобы вручить предписание подсудимому, с ним пошел, крайне напряженный, Жак Вержес. Бесполезно. Вержес и пристав вернулись в зал одни. Пристав держал бумагу с датой и подписью: «Клаус Альтман».

* * *

В ту же среду 13 мая 1987 года, вечером, я первый и последний раз в жизни поднял руку на отца. Выйдя из зала, я его не встретил. Его не было ни на ступенях Дворца правосудия, ни в убежище на берегу Соны.

Он покинул лионский процесс, как и Клаус Барби.

Я знал все любимые места, в которые он мог заглянуть по дороге домой, и нашел его на террасе кафе на той же улице Сен-Жан, одного, перед кружкой пива. Он фальшиво улыбнулся мне.

– А, это ты?

Кто же еще!

Почему он ушел? Потому что. Все кончено. Ничего этот процесс теперь не стоит.

– Как это ничего не стоит?

Отец разозлился.

– Ничего, ноль, пустое место, ясно? Если Барби не будет, то всему грош цена!

Я уже слышал такие речи от журналистов, выходящих из суда. «Фуфло!» – крикнул один французский репортер.

Помрачнели и иностранные коллеги. Их радиостанции, телеканалы, газеты теперь точно их отзовут. «Хоп! – и полный трындец!»

Барби, Барби, Барби. Его имя у всех на устах. Выходит, всем нужен он и никому нет дела до жертв. Все ждали взрыва, неожиданного поворота. Конечно, процесс никуда не делся, но как же все те обещания, которые адвокат защиты раздавал любителям сенсаций! Неразлучный со своей сигарой Вержес клялся: будет на что посмотреть. Его клиент не собирался сдаваться. Что, если он назовет мерзавца, выдавшего Жана Мулена? А? Как вам это понравится, господа журналисты? Да, у него имеется такая информация! Да, он может выложить этот козырь в любой момент! А что, если предателем окажется кто-нибудь из ваших великих героев Сопротивления? И его имя прозвучит из стеклянного бокса Лионского суда присяжных? Во что тогда превратится процесс Барби? Да, обвиняемый владеет тайнами, которые могут сильно испортить национальную легенду. Да, он может показать победителей этой войны совсем в другом свете. И сам стать обвинителем. Доказать, что французы в Алжире действовали как палачи, а на Мадагаскаре – как преступники. Да, он может утверждать, что колониальная политика Франции ничем не отличается от нацизма. Он может спутать все карты, увести в другую сторону дебаты, насмехаться над судом, – и уже начал, когда заявил, что он не то лицо, которое судят.

И вдруг взял да улизнул через служебную дверку, как статист с немой ролью.

Досада, разочарование, обида… жадные до скандалов зрители оказалась перед пустым боксом из пуленепробиваемого стекла. И когда им говорили, что жертвы все-таки будут выслушаны, некоторые только закатывали глаза.

Жертвы? Но ведь нужна была схватка между ними и их палачом.

Отец мой думал иначе. Мученики были ему безразличны. Он пришел на процесс шефа лионского гестапо. Барби ушел со сцены? Значит, процесс окончен. За второй кружкой он заговорил со мной о правосудии-мести.

– Ты видел юристов другой стороны? – Он наклонился ко мне. – Сплошь прокуроры!

Я пожал плечами.

– Это не суд, а линчевание!

– Как ты можешь говорить такое?!

– Да, линчевание! – Он злобно скривил рот. – Все ополчились на Барби: обвинители, жертвы, присяжные, пресса, публика, – ты только посмотри! Никто не говорит о справедливости! – Он заговорил громче. – Послушай их! Твердят одно и то же! – И гнусаво протянул: – Долг памяти!

Я осмотрелся. На нас поглядывали с любопытством.

– А что это значит – долг памяти? Вот и твоя газета о нем талдычит!

Он залпом допил кружку.

– Это уже не суд, а съезд историков!

Мне было неловко.

– Пожалуйста, потише!

Отец отмахнулся.

– Как ты можешь писать, что это беспристрастный суд?

Он поднял пустую кружку, поискал глазами официанта, но звать его не стал.

– Победители судят побежденного. Если бы войну выиграл Барби, на его месте сейчас были бы вы!

– Прошу тебя, замолчи!

Отец злорадно засмеялся:

– Что, правда глаза колет?

Присутствие Барби как будто придавало ему сил, раздувало гнев и ненависть. Глядя на эсэсовца, на то, как он улыбается, слушая, с какой спокойной уверенностью он говорит, отец набирался энергии. Я с первого дня процесса надеялся, что он опомнится. Снова почувствует себя двадцатидвухлетним мальчишкой-коллаборационистом перед судьями, вынесшими ему приговор в 1945 году. Измерит пройденный путь. Наконец заговорит со мной. И после заседания мы выпьем в кафе по кружке правды. Нет, папа, в сорок пятом ты не был в Берлине. Не сражался вместе с последними бойцами дивизии «Шарлемань». Ты, дурень, сидел в тюрьме! Какой ты, к черту, француз! Вот в чем ты обязан признаться мне между заседаниями. Вот о чем рассказать! Мне надо знать, кто ты такой, чтобы понять, где мои корни. Я хочу, чтоб ты заговорил со мной, слышишь, я требую! Я уже не в том возрасте, чтобы верить на слово, мне надо все услышать и принять. И ты должен сказать мне правду.

– Ты должен сказать мне настоящую правду!

Это вырвалось у меня, когда я отхлебнул глоток пива.

– Что-что я тебе должен?

Я оцепенел под пристальным взглядом его глаз с набрякшими веками и людоедскими бровями.

Я нечаянно проговорился. Мне стало страшно. Я пробормотал тусклым голосом:

– Ты должен и дальше ходить на процесс.

Отец отодвинул свой стул.

– Что такое я должен тебе сказать? Какую правду? Отвечай!

На нас стали оборачиваться. Отец злобно оглядывался. В приступе ярости он был способен вскочить, опрокинуть стол, кого-нибудь ударить.

– Ты сам просился на процесс, и я не хочу…

– Какую правду? Ну?

Я поднял руки – сдаюсь.

– Правда в том, что ты должен вернуться.

Он сплюнул на пол. Как часто делал на улице, чтобы прочистить горло.

– Правда в том, что ты и этот твой процесс мне осточертели!

Он швырнул на столик две купюры и ушел, оставив трость у спинки стула. Я допил пиво. Подождал, пока остынет голова, отпустит живот. На левом кулаке проступили белые косточки. Потом я встал. Нагнал его быстрым шагом около фуникулера. Окликнул, протянул ему трость, держа ее, как железный прут. Он уловил мой взгляд. Я – его беспокойство.

– Я забыл трость?

Я не ответил. Бросил на землю трость с орлом, обеими руками схватил отца за грудки и толкнул его к железной шторе какой-то лавки. Прошло столько лет, а я так и не знаю, откуда взялся у меня этот жест. И как я осмелился на него.

Отец врезался спиной в штору, железо загрохотало, и я словно очнулся. Я держал его, как добычу, чуть не касаясь лицом его лица. В его глазах ни капли страха или удивления. Как будто он наблюдал эту сцену со стороны. Я надеялся, что теперь испугается он, но дрожал только я сам. Я поймал Минотавра. Всего на несколько секунд. Я ждал, когда он освободится, и он без труда это сделал. Я отпустил его. Гнев схлынул. Отец так и стоял, прижатый к железу. Я подобрал его трость. Наша стычка заставила прохожих замереть. Теперь они молча пошли кто куда. Какая-то женщина смотрела на нас из окна.

Я протянул трость отцу, он схватил ее и выпрямился. Губы его сжались в презрительной гримасе. Я думал, он меня ударит, побьет, как собаку, палкой. Но нет. Он повернулся ко мне спиной, бросил:

– Бедный мой дружок!

И пошел своей дорогой.

Редакция сняла мне на время суда номер в гостинице недалеко от площади Якобинцев. Но в тот вечер я в гостиницу не вернулся. Позвонил из автомата Алену. Сказал, что готов ко всему. Время пришло. И я хотел все знать.

8

Четверг, 14 мая 1987 года

С Аленом я познакомился в 1970-м, мы были товарищами по борьбе и так верили в неизбежность Великого Вечера[10], что спали в армейских ботинках, готовые ринуться в бой на рассвете. Но после множества поражений и разочарований мы оба отказались от идеи изменить ход Истории. Он предпочел изучать ее, я – рассказывать о ней. Я стал журналистом, он поступил в университет. Мы оба опустили руки. Наступили общие сумерки.

Отец моего друга воевал в FTP[11]. Его дядя был председателем судебной палаты по очистке города Эна. Воспитанный под красными и трехцветными знаменами, Ален смолоду стал интересоваться поисками ставших на сторону врага. И посвятил свою жизнь этой странице французской истории. Его героями стали Роберт Пакстон, Жан-Пьер Азема, Серж Кларсфельд[12]. Под влиянием их книг он стал специалистом по режиму Виши, французскому коллаборационизму и послевоенным судебным процессам.

В его-то дверь я и постучался 14 мая, прихватив с собой выписку о судимости и справку об освобождении отца. Потому что Ален был историком и моим другом. Одним из немногих, кому я пересказывал легенды о войне, которые отец рассказывал мне в детстве. И единственным, кто все их по одной развенчивал. Ради меня он находил ветеранов Дюнкерка и операции «Динамо» – так, как сделал бы это для своего научного исследования. Я знал, что отец сражался в Зюйдкоте не по соседству с Бельмондо, но, когда Ален выложил передо мной рассказы участников событий, солдат разгромленных полков, о том, как солоно им пришлось, моего отца среди них не оказалось. Его там вообще никогда не было. Ален все разузнал и об антинацистской акции в лионском кинотеатре. Все правда. Кинозал, превращенный в Soldatenkino, бомба, пятьсот раненых. Только случилось это 17 сентября 1942 года в Париже, в «Гран-Рексе», и организовала взрыв ячейка Сопротивления «Вальми».

Незадолго до того, когда я впервые показал Алену отцовские документы, он с улыбкой сказал:

– Да хранит тебя Лаврентий Римский!

– Кто это такой?

– Святой покровитель архивистов.

Дядя Алена работал в Центральном архиве департамента Нор. В 1952 году его приняли в качестве помощника хранителя с испытательным сроком в три месяца, и единственным его документом было свидетельство о французском гражданстве. Сегодня он сам стал живым архивом. Он помнил рассказы бывших сотрудников о том, как эвакуировали архивы в 1939-м, как их переместили сначала в бывшую лилльскую тюрьму, а потом, после ее бомбардировки, в подвалы юридического факультета. Отца судили именно в Лилле, а сидел он в тюрьме Лос. Где-то там, на металлических полках, в ведомстве дяди Алена, валялось его досье.

Однако, прочитав документы, Ален покачал головой:

– Всего год по такому серьезному обвинению – очень странно.

Он был прав. В августе 1945-го, когда отец предстал перед судом, с внесудебными расправами было покончено. Но все же для большинства обвиненных французов четырех стен тюрьмы не требовалось – хватало и одной. Следствие, приговор, расстрел. Как могло быть, чтобы этому парню, которого мой дед видел в оккупированном Лионе в немецкой форме, определили наказание как за кражу кур?

Ален спросил, разрешаю ли я ему провести свое расследование.

Разумеется, да.

Тогда он позвонил в Лилль.

Известный всем архивистам и библиотекарям как автор десятка работ о коллаборационизме, он сказал им, что собирает материалы для статьи о чистках в запретной зоне»[13] между 1944 и 1949 годом. Во время процесса Клауса Барби и национального покаяния Франции добросовестный историк, сын героя Сопротивления и племянник судьи-патриота, легко получил особый, досрочный допуск «в научных целях» к юридическому досье моего отца.

– Тебе не придется ждать сто лет, приятель! Посмотришь, когда захочешь.

* * *

И вот я позвонил Алену в тот день, когда вцепился в отца.

Я захотел. Я готов. Немедленно.

– Когда ты хочешь ехать?

– Сейчас.

Ален засмеялся.

– На ночь глядя?

– Да.

– У тебя так всегда: всё или ничего. Ну ладно, давай ко мне.

Ален встал мне навстречу из-за стола смущенный. Неувязка: поездов на Париж больше не было, и ни с какой другой пересадкой до Лилля тоже не добраться.

– А на твоей машине?

Сам я машину не водил. Даже экзамен на права никогда не сдавал. А теперь уже поздно. Машину сыновья получают в подарок от отцов, но мой отец не из таких. Я ездил только пассажиром – клюющим носом рядом с водителем или без умолку болтающим позади.

– Ну, ты наглец!

Но я посмотрел на него несчастными глазами побитого ребенка. Ален рассмеялся. И позвонил своему дяде.

Уже стемнело.

– Даже если ехать очень быстро, ты никак не попадешь на процесс Барби к завтрашнему дневному заседанию.

Неважно. 14 мая речь пойдет о боливийце Альтмане. Будет разбираться время сразу после войны, когда горстка нацистов в разных странах мира надеялась снова захватить власть. Я предупрежу редакцию, они пришлют на один день нашего специалиста по Латинской Америке. А коллеги из «Матен» и «Франссуар» поделятся со мной своими записями.

Весь долгий путь я молчал. Ален тоже. Только несколько слов прозвучали в ночи, чтобы нарушить тишину. И отвлечь от бесконечной дороги. Я дремал. И просыпался, только когда мы останавливались на обочине. Было холодно, мы ехали с закрытыми окнами. Проехали Труа и Реймс. Фары с трудом пробивали туман. По радио пела Анита Эллис, передавали Put the Blame on Mame[14], песню из фильма «Гильда», где ее голосом пела Рита Хейуорт, которая только что скончалась. Я приник лбом к стеклу. Луна вычерчивала силуэты весенних деревьев. В желтом свете фар блеснули глаза какого-то зверя. По радио одна французская актриса, говоря о Хейуорт, процитировала слова этой кинозвезды, которую публика предпочитала видеть в атласе на страницах глянцевого журнала, а не в жизни – утром, босой и без макияжа. «Люди ложатся спать с Гильдой, а просыпаются со мной».

Ален, не отводя глаз от дороги, улыбнулся:

– А ты с каким отцом проснешься?

Я пожал плечами.

В лицо нам ударили фары встречного грузовика.

– Ты сможешь прожить так долго, чтобы перевернуть страницу?

– Сначала я хочу ее прочитать.

Спорить он не стал.

Я попросил, чтобы Ален взял меня с собой, но меня бы не пустили. Войти в архив, зарегистрироваться на входе, получить допуск в читальный зал и просмотреть досье № 9W56 Лилльского уголовного суда мог только он.

– А сфотографировать или скопировать документы ты сможешь?

– Ни то ни другое, – ответил он.

Закон 1979 года разрешает только делать выписки.

– Только выписки?

Ален помахал рукой.

– Ну, есть закон, а есть мой дядя.

Я не понял.

– Он всю неделю заведует читальным залом.

Все равно не понял.

Ален усмехнулся.

– Ладно. Это не твоя, а моя проблема.

Мы доехали к утру. Наспех выпили кофе. И Ален встал в длинную очередь перед архивом с удостоверением личности наготове.

– А мне что делать?

Он улыбнулся:

– Тебе? Ждать и надеяться.

* * *

Часом позже мы встретились за столиком кафе напротив вокзала. Ален сел.

– Ни о чем не спрашивай.

И я не спрашивал.

Он потер руки.

Я заглянул ему в глаза.

– Пиво?

– Нет, яблочный сок.

Алкоголь погубил его отца. Он неодобрительно посмотрел на мои пустые кружки.

Свой сок он пил медленно, закатывая глаза. А потом прошептал:

– У меня есть всё.

– Всё?

– Вся история твоего отца.

– И ты обернулся за час?

Он поднял бровь.

– Святой Лаврентий не подкачал.

Алена ждал у администратора готовый конверт. Его дядя втихую скопировал все 124 страницы отцовского военного прошлого.

Я был ошарашен. Так просто? Ален улыбнулся.

– Хватит уже задавать вопросы. Лучше займись ответами.

Ничего больше рассказывать он мне не стал. Нагнулся, открыл свой кожаный портфель, двумя руками вытащил объемистый серый конверт и положил на стол.

Мы сидели за столиком, а между нами – его сок, мое пиво и целая жизнь моего отца.

Поначалу я только разглядывал плотный конверт. Не прикасаясь и не открывая его. Ален еще со времен нашей бунтарской юности знал, как мучит меня отцовское прошлое. Когда наша политическая организация самораспустилась, вместо того чтобы упорствовать в насильственных действиях, все мы твердили, оправдывая этот отказ, что нам нечего искупать. У нас, в отличие от немецких, итальянских или японских товарищей, не было ни нацистов, ни фашистов, ни ослепленных восходящим солнцем, и наше прошлое овеяно славным Сопротивлением. Наши отцы и матери прогнали Гитлера и его орды, Петена и его свору. Мы – дети победы и гордимся этим. Никакая коллективная вина не могла оправдать политическое насилие. И я, сын предателя, о котором мало что знал, аплодировал со всеми вместе легенде о наших отцах. Об этом знал только Ален. И не выдал меня. Ни разу не усмехнулся, не подмигнул мне хитро. Я, как все, был из числа кристально чистой молодежи, которая могла смело смотреть в глаза старшему поколению. А эти старшие все пытались вдолбить нам, что объявлять себя сторонниками Сопротивления в 1970 году так же бессмысленно, как орать на улицах CRS – SS[15].

Ален все это знал. Знал о моих мучениях, сомнениях, вопросах без ответов. И все последующие годы был рядом со мной. Но как настоящий друг никогда не лез мне в душу. И вот он положил передо мной на столик кафе документы с подписями и печатями, которые наконец откроют мне правду.

Я протянул руку. Но взять обжигающий конверт не смог. Посмотрел на Алена. Он понял. В эту минуту я должен быть один.

– Слушай, я обещал привезти Лоле пирожное, какие делают только тут. – Он встал. – Ничего, если я ненадолго оставлю тебя?

Мы улыбнулись. Слова излишни. Таким тактичным он оставался все последние пятнадцать лет.

Я так и не взял конверт со стола, только приоткрыл клапан. Внутри лежала толстая папка, застегнутая на две резинки. Я вытащил ее.

Открыл.

Первая страница – обложка дела моего отца. На ней надпись: «1944 год» и ниже: «Канцелярия Лилльского уголовного суда». В документе указано, что дело возбуждено против отца. Имя его было выведено красивым почерком и подчеркнуто выцветшими красными чернилами. Возраст – 22 года. Профессия – безработный.

Безработный?

Блеск!

Я улыбнулся. Это единственная профессия, о которой он забыл мне рассказать.

Состав преступления: «Ущерб государственной обороне. Коллаборационизм».

Я отхлебнул пива. «Коллаборационизм» – это слово я держал в голове, выговаривал, но никогда не видел его написанным в официальном документе. На нем стояло две печати с датами: 20 декабря 1944 года, когда о деле был информирован правительственный комиссар, и 18 августа, когда суд вынес приговор – год тюрьмы и пять лет поражения в гражданских правах. Позорное наказание.

Я провел пальцами по фотокопии. Хоть она не цветная, но на ней все было видно. Все следы времени, складки, пятна на бумаге, выцветший шрифт, полоски от скотча. И пометки разными почерками – всех тех, кто должен был тебя допрашивать. Какие-то цифры мягким карандашом или чернилами, исправление рассеянного писаря.

Номер твоего досье – 202. Имя судьи – Анри Вюлье.

Я закрыл папку, закрепил резинками и вложил в конверт. Столик бистро в четверг утром – неподходящее место для такого торжественного дела. Чтобы проследить твое прошлое, мне нужно время, решимость, одиночество и тишина.

Листать хронику твоих преступлений, как какой-нибудь журнальчик, я не мог.

Когда я допивал третью кружку пива, вернулся Ален. Он купил для дочери лучшую в городе нормандскую шоколадную меренгу. И еще одну – для меня, в самый раз, чтобы подсластить горечь. Ален увидел распечатанный конверт на столе. Но ничего не спросил, а я ничего не сказал. Благородство настоящего друга, к которому можно завалиться среди ночи, он пустит тебя без расспросов и, не моргнув глазом, провезет туда и обратно через всю Францию.

Ален сел за руль. Я положил папку с отцовским досье себе на колени.

Он взглянул на меня.

– Расскажешь?

– Конечно.

Но пока что я решил повременить.

Сен-Кантен, Лан, обратный путь был долгим и трудным. Мы два часа поспали, остановившись на обочине, перекусили хлебом с ветчиной. В Лион прибыли, когда Дворец правосудия уже закрылся. Я позвонил маме. Отец не выходил из дома. Может быть, пойдет на суд завтра. Она была встревожена.

– Что ты ему сделал?

– Ничего, мама.

Ничего, мама. Только шарахнул его о железную штору.

– Все хорошо, сынок, ты уверен?

– Да, мама, все отлично.

Да, мама, все отлично. У меня на подушке лежит уголовное дело папочки-коллаборациониста.

– И с тобой ничего не случилось?

– Нет, мама.

Нет, мама, просто мне кажется, что я предаю своего отца и твоего мужа.

9

Процесс Клауса Барби

Пятница, 15 мая 1987 года

Вечером, после пятого заседания, отец оставил мне записку в гостиничной ячейке, рядом с ключом. Сложенный вчетверо листок в клеточку:

«Хорошо, что ты настоял, я вволю посмеялся».

Он вернулся через два дня после нашей потасовки. Уселся на прежнее место в задних рядах. Обычно он оставлял на сиденье своего стула карточку из ресторана с надписью «занято». Войдя в зал, я не стал с ним здороваться. Досье я пока так и не открыл. Слишком тяжко. Ночью я почти не спал. Меня грызло чувство вины. Мало того что я поднял руку на отца, так теперь еще собираюсь залезть в его прошлое. Тогда, на улице, он даже не пытался защищаться. Вообще-то, ему ничего не стоило проломить локтем шкаф, набить кому-нибудь морду за неосторожное слово, а тут – ничего. Мы оба в тот раз были на себя не похожи. Откуда во мне столько злобы, а в нем – такое спокойствие? Почему он стерпел? Потому что я стал мужчиной? Потому что я его сын? Ведь мы могли бы подраться всерьез. И кто из нас одержал бы верх, я не знаю. Я мысленно пересматривал эту сцену, пока ехал в машине Алена. И подумал, что, возможно, отец защитил меня от него самого. Это было чересчур милосердно и потому невыносимо. Так что я не подошел к нему в зале. Не хотелось ни извиняться, ни объясняться, ни даже просто давать ему знак, что я здесь.

Из Лилля я привез еще одну отцовскую жизнь.

Папаша вволю посмеялся. Мэтр Вержес паясничал, оставшись без клиента.

Адвокаты другой стороны политику пустого стула не одобрили. Первый раз за время процесса они выступили не единым фронтом, а вразнобой.

– Приведите его в суд силой! – кричали одни.

– В нашей стране это не принято, – возражали другие.

– Я представляю еврейскую общину, и мнения в ней разделились.

Потешался только адвокат защиты, сидя в огромном пустом боксе. Он дразнил каждого выступавшего со стороны потерпевших: раздувал щеки, вращал глазами, насмешливо качал головой, глядя в глаза взбешенного собрата. И чем больше он кривлялся, по-детски отмахиваясь от оппонентов – «ну-ну, болтай, болтай!», тем больше они злились. Мэтр Поль Ломбар встал и попросил судью пресечь эти ужимки.

Вержес невинно поднял брови – какие ужимки?

В предыдущие два дня отсутствие обвиняемого не помешало разбирательству. Суд исследовал преступную деятельность Барби в Боливии после войны. Сбежав в эту страну и воспользовавшись смутой, он стал офицером боливийской армии. При поддержке своих друзей-эсэсовцев и итальянских фашистов он создал военизированное формирование «Женихи смерти», которое действовало там, куда не решались сунуться регулярные войска. Он также помогал создавать концлагеря для коммунистов и профсоюзных активистов, места, где допрашивали и пытали.

Когда далеко позади остались Изьё, облава на улице Сент-Катрин, последний эшелон смерти, Альтман вновь превратился в Барби.

Наконец поднялся обвинитель Пьер Трюш – он хотел покончить с разногласиями.

– Сюда явится дряхлый безмолвный старик на коляске. Я не хочу делать из него мученика, – сказал он тем, кто требовал во что бы то ни стало доставить обвиняемого.

Но в час, когда выступят «свидетели, одинокие, слабые люди, пострадавшие лично и в лице своих потомков», немого противостояния быть не должно. И слезы не прольются впустую.

Председатель суда снова констатировал «необоснованный отказ» обвиняемого явиться на заседание и объявил, что его присутствие не является необходимым. Прибавив однако:

– По крайней мере в данных обстоятельствах.

По рядам журналистов пробежал ропот. Суд не исключил возможность появления обвиняемого в будущем. Репортеры вышли из зала – отправились диктовать свои сообщения. Вержес уткнулся в бумаги, черепаховые очки прятали его взгляд. Комический вояка отыграл свой номер. Ближайшие дни, он знал, будут тяжелыми. Но сегодня адвокат защиты рассмешил моего отца. И дал ему повод продолжать ходить на процесс. Завтра отец вернется с гордо поднятой головой, хоть родной сын и толкнул его среди улицы, будто они, как два старьевщика, выясняли отношения.

10

Суббота, 16 мая 1987 года

Сегодня мне исполнилось тридцать пять лет. В детстве по дням рождения меня не баловали подарками, но в это утро мне захотелось подарить себе немного истины. Я открыл твое досье и решил прочитать протокол первого судебного заседания. Остальное может подождать. Обвинительное заключение, постановление об аресте, множество показаний, следственные поручения, документы с печатями Национальной жандармерии, Лилльского суда, следователей из разных мест, постоянного Военного трибунала 1-го региона – ничего этого я читать не стал. Прочел только шапки на бланках да первые строчки, неровные, напечатанные разболтанной пишущей машинкой на папиросной бумаге. И просмотрел имена новоиспеченных победителей. Кто из них пришел из отряда маки[16] с руками, пахнущими порохом? Или выбрался из землянки? Инспекторы, комиссары, судьи. Посты, запачканные четырехлетней гнусностью, снова стали видными и почетными.

И вот я вижу тебя загнанным в угол, отец. Вы все, ты и они, сидите вокруг стола. Ты, подозрительный, и они, безупречные. Чиновники пустили в оборот бланки петеновской полиции. На них еще значилось: «Французское государство». Чистки проводились в срочном порядке. Спешка, а типографий нет. И потому, чтобы покарать негодяев вроде моего отца, использовали ту же бумагу, на какой писали приговоры героям. На некоторых формулярах вишистскую диктатуру перекрывала новая чернильная печать «Французская республика», но такая бледная, что ублюдочное государство проступало из-под нее.

Представляю себе, как эти люди слушают тебя, нахмурив брови. Пытаюсь увидеть в этом молодом заблудшем парне своего будущего отца. В мальчишке, которого надо заставить признаться в предательстве. Как выглядел Виктор Арбонье, начальник Лилльской службы безопасности? А Анри Вюлье, следователь, который вел твое дело? А Робер Пюньер, помощник главного комиссара Лиона? А писарь Деблов? А инспектор Ренар? И остальные, расспрашивавшие тебя, родившегося на Луаре и перешедшего на вражескую сторону? Все, кто подписывал эти документы, смазывая ненароком свежие чернила рукавом. Вижу серую комнату, табачный дым, погасшую трубку в пепельнице, плащи, висящие на крючках. Суровые взгляды, усы по тогдашней моде, ленточка Почетного легиона, которую снова вдел в петлицу один из полицейских.

А сам-то ты как выглядел тогда? Двадцать два года. Образование, как я узнал только что из твоей анкеты, «начальное. Умеет читать и писать». Всего-навсего. Мальчик заканчивает местную начальную школу, дожидается возраста, когда уже можно работать, и принимается чистить типографские машины, потом таскает ящики с одеждой, пока не устраивается рабочим конвейера на заводе велосипедных педалей в департаменте Луара.

Надо бы разложить все документы из досье в хронологическом порядке, один к одному, но у меня не хватает духу. Может быть, завтра. Воскресенье для меня всегда пустой день, который надо чем-то заполнить. А пока что я выудил из папки двумя пальцами листок, фотокопию, каких там много. Это протокол № 20, допрос свидетеля Андре Бордри, соседа твоих родителей по Форе, городку, где они жили. Я и его себе представил. Гордый сознанием своей важности, он 15 июня 1945 года в 17 часов переступает порог 14-го отделения жандармерии департамента Луара, чтобы дать показания о «дурных нравах и поведении» семьи предателя.

Это о моем отце? «Он вырос в семье алкоголиков, особенно сильно пила мать. Воспитанием его занималась бабушка». И это о нем? «Во время оккупации я слышал от многих соседей, что его видели в Сент-Этьене одетым в немецкую форму. Хотя лично я его не видел». Воображаю, как старший сержант Клодиус Дюкрё, бригадир жандармерии коммуны Андрезьё, заставлял свидетеля изменить, уточнить одну фразу: «Я слышал также, что, возможно, по его приказу были арестованы несколько человек». Я вздрогнул. «Слышал, что…»

Какие выводы сделает из этих показаний монбризонский следователь?

11

Процесс Клауса Барби

Среда, 20 мая 1987 года

И вот они явились. Хрупкие имена, ломкие голоса, прерывистые фразы, сгорбленные или гордо выпрямленные спины, пальцы, вцепившиеся в кафедру, воспоминания, которые теснятся или ускользают, жгут память или выпадают из нее, слезы ручьем или сухие глаза, глухой гнев, безмятежность, ноги, распухшие от стоячей работы, седые волосы, роскошные костюмы, скромные наряды, призраки.

Свидетели – наконец-то! Наконец, после долгих часов, потраченных на говорение всяких слов: острых, тупых и резких, на процедурные придирки, ожидание, позерство, на ежедневные бесплодные попытки вызвать в суд Барби и бурные бесплодные споры по этому поводу, в зал вошла Леа Кац. Она подошла к свидетельскому микрофону. Сумку поставила на пол. Откинула со лба седые волосы и тихим голосом начала свой рассказ.

9 февраля 1943 года к шестнадцатилетней Леа Кац, которая жила с матерью в меблированных комнатах в лионском предместье Виллербан, пришли из французской полиции проверить документы. Дом уже был оцеплен. Показывая свои бумаги, девушка слышит разговор двух полицейских о том, что на другой день устроят облаву на Тильзитской набережной[17]. Как только оцепление снимают, Леа бежит предупредить раввина Каплана.

– Он мне сказал, что завтра его в синагоге не будет, и послал к другому раввину, который находился тогда в отделении UGIF на улице Сент-Катрин.

UGIF? Всеобщий союз французских евреев, – объяснила Леа. В эту организацию, созданную правительством Виши, чтобы держать евреев под контролем, приходили самые бедствующие, самые обездоленные люди. Здесь они, гонимые нуждой, находили поддержку, могли получить помощь, моральную или материальную, немного денег, добрый совет, утешение. В тот день распределялась помощь беженцам, и секретарше UGIF велели говорить всем, что никакие справки по телефону не даются. По всем вопросам надо лично обращаться в контору. Это была ловушка.

Гестапо, по приказу Клауса Барби, устроило засаду на всех этажах.

– Только я открыла дверь, как увидела людей в черных кожаных плащах. Один из них втащил меня внутрь и захлопнул дверь у меня за спиной.

Я поднял голову. Журналисты молча записывали слова Леа. Мне было трудно дышать. Я обернулся. Отец сидел, скривив рот. Такая гримаса означала, что ему скучно.

В понедельник суд всеми силами старался установить ответственность Барби за отправку последнего эшелона в Аушвиц. В отличие от эпизодов с детьми Изьё и облавой на улице Сент-Катрин, никаких документов за его подписью, обличающих его причастность к депортации 650 человек 11 августа 1944 года, не сохранилось. Это было единственное слабое место обвинения.

Еще до того, как Барби привезли в Лион, он клялся, будто «ничего не знал» о том, что происходило в лагерях. Судьбу евреев, по его словам, определял лионский отдел немецкой полиции безопасности, он же, шеф гестапо, понятия не имел о том, что творится в соседнем кабинете. Более того, Барби, как и Гельмут Кнохен, его начальник, управлявший полицией оккупированной зоны, утверждал, что только во время Нюрнбергского процесса узнал, какая участь ждала несчастных. А до этого думал, что под «окончательным решением» подразумевается создание независимого еврейского государства.

На этот раз отец кивнул. Не для публики, не для меня, а сам себе. Едва заметный знак согласия. Мы с ним не разговаривали с тех пор, как он оставил мне записку в гостинице. Он не ждал меня после конца заседаний, и сам я не искал встречи. Но и в понедельник, и во вторник, и сегодня он приходил. Внимательно слушал дебаты. В последние два дня держал на коленях блокнот. Что-то вроде кожаного органайзера. Оборачиваясь, я часто видел его с ручкой в руках. Как будто в ряды публики затесался журналист.

Но во время рассказа мадам Кац отец ничего не записывал. Жертвы его не интересовали совсем. И в истинности этого свидетельства он, как я понял, сомневался.

* * *

А мне в последние два дня было трудно следить за процессом, трудно сосредоточиться, вникать в дебаты. В твоем досье я первым делом изучил приговор. Прочитал – и меня затрясло. Ален, узнав, что тебе дали год тюрьмы и пять лет поражения в правах, испугал меня:

– Наверно, за донос.

И теперь я перебирал документы – искал подтверждение тому, что отец выдал полиции еврея или продал патриота врагу, но ничего такого не было. Ты не стукач, не доносчик. Я почувствовал облегчение. И стыд.

* * *

– У меня заболела мать, я пришла вызвать врача, – говорит Леа Кац схватившему ее гестаповцу.

И сегодня взрослая женщина всхлипывает почти так же, как сорок пять лет назад девочка, предъявившая свое удостоверение. Председатель Сердини внимательно слушает. Свидетельница трижды назвала его мэтром.

– Простите, господин председатель, я волнуюсь.

Увидев красную печать на ее карточке, гестаповец ухмыляется:

– Ага, еще один еврейский щенок!

У нее вырывают сумку из рук и вталкивают в переполненную комнату, а дверь оставляют открытой.

– Те, кто там был, делали мне знаки: убегай! А я не понимала.

Потом увели всех мужчин.

– Помню одного высокого, с седой бородой, он молился в углу.

Тут безошибочный инстинкт сказал ей: подходящий момент наступил!

– Надо попробовать, – подумала я.

И она обратилась к какому-то находившемуся там «господину в черном».

Леа Кац снова вздохнула, судорожно, глубоко, так что пробрало всех сидящих в зале.

– Ну, я и говорю ему, что у меня дома больная мать, я схожу предупрежу ее и вернусь.

«Говорите по-немецки!» – велел полицейский. Она повторила то же самое по-немецки. Гестаповец дал ей две пощечины.

Леа Кац взглянула на присяжных:

– А потом он сказал: «Ты, маленькая дрянь! Врала, что не говоришь по-немецки, а как понадобилось клянчить, так заговорила!»

Эти слова навеки врезались ей в память – она повторила их по-немецки.

Решительный момент. Леа глядит на полицейского. Что происходит? О чем он подумал? Поддался жалости? Вспомнил о собственной матери? Или просто – ей повезло. Улыбнулась удача. Немец ее отпустил. Велел явиться на следующий день в гестапо, то есть в гостиницу «Терминюс де Перраш». Она свободна.

Она бегом спустилась по лестнице. Помчалась по улице. Вспрыгнула на подножку седьмого трамвая и рассказала пассажирам, что спаслась от облавы. Кто-то дал ей билетик в обмен на почтовую марку. Потом она перекрасила рыжие волосы в черный цвет, и они вместе с матерью ушли в подполье. Теперь здесь, в зале суда, она благодарит «французские семьи, которые прятали нас с риском для жизни».

– Назвать примеры?

Все закивали.

После бегства с улицы Сент-Катрин у Леа не было документов – они остались в руках гестапо. По совету подруги она подала заявление о пропаже в полицейский комиссариат района Сен-Жан. И тамошний сотрудник закрыл глаза. Без всякой проверки вписал в справку все, что сказала девушка. В другой раз в Виллербане она снова попала в облаву. В участке комиссар приметил среди пойманных стиснутую на скамье девчушку и спросил своих людей: «А эта что тут делает?» Те ответили, что у нее нет документов, только какая-то подозрительная справка. Тогда их начальник, пожав плечами, соврал: «Ерунда! Оригинал у меня в кабинете». И велел отпустить ее.

Я не успел сдержаться. Стыдно. В блокноте появилось три пятнышка. Капнули три слезы и размыли чернила. Я тайком утер глаза. Обернулся – отец писал. Случайно я встретился взглядом со знакомой журналисткой. У нее от слез блестели щеки. И она не стеснялась. Я записал: «Имен этих полицейских никто не знает, никто им не рукоплещет. Но из таких деталей складывается картина подлинного мужества».

В перерыве мне вдруг пришло в голову, что именно такие полицейские сидели перед тобой за столом. Такие же парни, как те, которые во время оккупации, рискуя жизнью, нарушали подлые законы, не исполняли преступных приказов и лгали начальству, чтобы спасти еврейскую девочку, которую видели первый и последний раз в жизни. И вот я напра-вился через гудящий зал – переговаривались адвокаты, шумела публика, журналисты переводили иностранным коллегам отдельные эпизоды заседания – к задним рядам, шел и думал: эта Франция прекрасна. Она судила тебя с полным правом. Поэтому я и согласился, чтобы ты присутствовал на процессе. Чтобы посмотрел ей в лицо. И детям Изьё. И депортированным. Чтобы после каждого заседания ты выходил из зала суда, как с боксерского ринга, шатаясь от ударов, нанесенных людьми, чья история так сильно отличалась от твоей. Но тебя ничем не пронять.

Ты вышел на улицу. Я увидел тебя на ступенях Дворца правосудия – ты стоял, окруженный студентами, которых привел сюда их куратор, и что-то громко им рассказывал. Блокнот ты оставил на стуле, с засунутой под резинку шариковой ручкой. На кожаной обложке органайзера был вытиснен герб: сплетенные ветви оливы и дуба, окруженный тиснеными золотыми буквами «ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВО РЕСПУБЛИКИ».

Когда в зал вошел Мишель Гольдберг, отец только-только пробрался на свое место, потревожив соседей. Звонок прозвенел уже давно. Отец позволил себе расслабиться. Как и отец Мишеля Гольдберга в день облавы на улице Сент-Катрин. Он хотел взять сына с собой в еврейский центр, но было холодно, шел снег, а башмаки у мальчика прохудились. Мишелю Гольдбергу было четыре года. Будь погода получше и найдись у мальчика другая пара обуви, поцелее, он пошел бы с отцом в UGIF и, так же как отец, никогда бы не вернулся.

– Я не знал, что я еврей, господин председатель. Не знал, что это значит – быть евреем.

Он тоже благодарил соседей, которые «теряли» документы, чтобы отдать их евреям. Благодарил того француза, который спас его, спрятал, заботился о нем, а когда пришло время сделать ему фальшивые бумаги, записал своим внуком.

Но отца ребенок больше не увидел. Он вырос, стал взрослым, сохранившим травму от этой потери и немой бездны лагеря.

– Остался вечный траур.

Я снова оглянулся на отца. Он зевал, даже не прикрывая рот рукой. Я так и думал. Еще один депортированный? И сколько их будет тут выступать? Ему подавай не слезы, а цирк. Он наслаждался гневными тирадами Вержеса, раздорами среди обвинителей, которые ослабляли их позицию. Суд представлялся ему чем-то вроде телешоу, с сюрпризами, неожиданными поворотами, драматическими эффектами. Ораторы, а не нытики привлекали его. Жан-Луи Тиксье-Виньянкур и Жак Изорни – так звали его кумиров. Первый добился оправдания Селина, второй защищал Петена.

– Твои адвокаты все какие-то невзрачные, – сказал он мне в самом начале процесса.

Его адвокат был один-единственный, моих же – целый легион.

– И все хотят попасть на фотографию, – посмеивался отец.

Но все же двое из защитников жертв были милы его сердцу, так военный летчик приветствует в бою достойного противника. Это Серж Кларсфельд, потому что он «всю жизнь боролся», и Франсуа Ла Фуонг[18], потому что это «лионский тенор, которого травят парижские шавки».

Я знал, что станет рассказывать Мишель Гольдберг. Поэтому встал и прислонился к одной из коринфских колонн зала заседаний. Мне хотелось наблюдать за отцом, но так, чтобы он меня не видел.

В 1974 году, когда Верховный суд Боливии отказался экстрадировать Клауса Барби во Францию, Мишель Гольдберг решил его убить. Он достал револьвер и сел в самолет, чтобы лететь к нему. Отец ничего не писал. Бросил кривляться. Слушал, подавшись вперед и подперев голову кулаком.

– Я не воображал, что у меня есть мандат еврейского или французского народа. Никто не возлагал на меня никакой миссии или обязанности. Это было сугубо личное дело.

Ропот в зале. Свидетель выдал себя за журналиста и целый час провел лицом к лицу с убийцей своего отца. Интервьюировал его. «У меня было больше власти, чем у генерала», – бахвалился Барби. Но сказал, что евреями не занимался. Чем больше распоясывался эсэсовец, тем тяжелее становился револьвер в кармане сироты.

– Я понял, что презираю его. Он противоречил сам себе, был полным ничтожеством. И я не почувствовал той ярости, которая нужна, чтобы выстрелить.

Отец был потрясен. Как будто встретил человека себе под стать.

– Тогда я подумал, что надо сделать это хладнокровно. Представил себе, что мы существа разной породы.

Свидетель выпрямился, поднял голову и посмотрел судьям в лицо.

– Я этого не сделал, господин председатель.

Отец нервно мигал. Он покачал головой, прошептал «ну, дружище», – так он приговаривал, когда был сильно удивлен. Взглянул направо и налево – искал другие изумленные лица.

* * *

После заседания я подошел к нему.

– Ну как?

– Невероятно! Эта байка про малого, который чуть не застрелил Барби!

– Это не байка.

Он всплеснул руками:

– Ты на это повелся?

И, понизив голос, сказал:

– Барби убил его отца, у него есть револьвер, убийца перед ним, и он не стреляет?

– Нет. Он хотел, чтобы Барби судили по закону.

Отец казался чуть более сутулым, чем до нашей ссоры. Он спустился по ступеням и остановился на тротуаре.

– Но ты же понял, что все это лажа.

– Как это лажа?

– Добрые французы, которые ни на кого не доносят, все прячут евреев, полицейские выдают им фальшивые бумаги, немцы отпускают подозрительную девчонку во время облавы и велят ей прийти на другой день, Барби принимает журналиста-еврея, зная, что на него охотится Моссад? – Он передернул плечами. – И вдобавок этот парень, сын депортированного, который так долго ждал возможности укокошить Барби? Наконец встречается с ним один на один, с револьвером в кармане, и что он делает? Не стреляет, потому что убийца отца оказался «полным ничтожеством»! Благородная Франция, Сопротивление! – Он подмигнул. – История, переписанная победителями. – Он говорил на ходу и вдруг остановился. – И что ты напишешь в своей газете? Суть этого процесса – победа демократии над варварством? Жестокость, поверженная милосердием?

Я готов был взорваться. Отец рассмеялся и покрутил пальцем у виска:

– Неплохо бы пошевелить мозгами.

Он поставил портфель и обеими руками подтянул брюки.

– Немножко подумать для разнообразия и чтобы сделать мне приятное.

Он поглядел на небо, на реку и на свое пристанище вдали.

– Хорошо, что отец помог тебе взглянуть на все трезво, а?

И наконец прощально помахал рукой.

– Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо.

12

В восемнадцать лет ты даже не дождался призыва. В первом протоколе от 18 ноября 1944 года, заверенном новенькой печатью с лотарингским крестом, комиссар Лилльской службы безопасности указал, что ты записался в 81-й полк горной пехоты в Монпелье 9 февраля 1940 года. Вступил во французскую армию за четыре месяца до перемирия.

Я выглянул в открытое окно, посмотрел на хмурое небо. Итак, ты ушел со своего завода велосипедных педалей и отправился на другой конец Франции, чтобы записаться именно в этот батальон. Почему? Потому что его называют «огненным», так как ему поручена охрана вечного огня на могиле Неизвестного солдата? Потому что на его знамени вышиты слова «Вальми» и «Фландрия»? Нет. Ты, парень из Форе, ничего этого не знал. Мог бы и дальше оставаться мальчиком в коротеньких штанишках, разнорабочим без образования, живущим с бабушкой в захолустном городке, но тебе захотелось повоевать. Война твоя кончилась быстро – едва ты успел в начале июня 1940 года прибыть на фронт, как твой полк попал в окружение и несколько дней спустя – в плен. А между тем ты утверждаешь, что сражался в Майенне и что тебя разоружили немцы в Нормандии, в одном дне пути от расположения полка. Я вычитал в одной книге о разгроме, что этот полк был расформирован в районе Аббевилля. Части личного состава удалось переправиться в Англию, остальные капитулировали. Ты был среди поднявших руки. И вот, как сотни тысяч других молодых французов, ты стал бродить по дорогам побежденной страны без оружия и портупеи, в замызганных армейских ботинках и расхристанной военной форме.

«Мне удалось сбежать, я раздобыл гражданскую одежду и явился в Лион, где был демобилизован 20 июля 1940 года».

Этот отважный побег, о котором ты подробно рассказал первому допрашивавшему тебя в 1944 году комиссару, нигде больше в твоем досье не фигурирует. Лилльскому следователю 27 июля 1945 года ты просто говоришь: «Был демобилизован после перемирия». Ни плена, ни побега – эти славные страницы исчезли, были благоразумно стерты после семи месяцев пребывания за решеткой.

Что ж, ты демобилизован, вернулся к своей семье и работе, но теперь тебе надо выбрать родину. Ты рассказываешь, полицейский печатает на машинке. И это умопомрачительный рассказ. Я же, читая протоколы, вижу тебя, повзрослевшего, ставшего отцом. Вижу, как ты в детской размахиваешь руками, как увлажняются твои глаза, слышу, с каким пафосом ты говоришь, как присвистываешь, изображая летящие пули.

По твоим словам, 4 февраля 1941 года ты приехал в Марсель, чтобы двинуться в Португалию, а оттуда – «в армию генерала де Голля в Сирии». Эту фразу ведущий допрос комиссар отметил на полях. Но твоя затея провалилась. Тогда под видом браконьера ты попытался баскскими горными тропами перебраться в Испанию и снова потерпел неудачу. Пришлось повернуть назад. Дойдя до Перпиньяна, ты задумал теперь попасть в Касабланку. А для начала записаться в 6-й полк сенегальских стрелков «Армии перемирия», жалкой горстки воинских частей, которую Берлин позволил сохранить вишистскому правительству, чтобы дать Франции иллюзию, будто у нее еще остались солдаты. Что дальше? Цель все та же – вступив в эту игрушечную армию, дезертировать и примкнуть к голлистам. Но «на это требовалось слишком много времени», поэтому ты завербовался в 5-й Сент-Этьенский пехотный полк, ядро ублюдочного воинства. В деле есть фотодоказательства. Вот ты снова во французской форме с аксельбантом на плече и пилоткой в руке. Вместо того чтобы примкнуть к генералу, пристроился к маршалу.

Но все так же мечтая о Свободной Франции.

Свидетельствует твой дядя Клод, вызванный 12 июля в полицию Сент-Этьена. Он тебя помнит.

«Племянник приходил к нам на ужин, и из разговоров с ним я понял, что он мечтает о военных подвигах. Он неоднократно изъявлял желание примкнуть к силам де Голля в Англии. Чуток, как говорится, зациклился на этой идее».

Чуток зациклился и малость привирал. Когда в 1944 году другой полицейский поймет, что на предыдущем допросе ты сказал неправду, и спросит:

– Почему вы солгали?

Ты ответишь:

– Хотел показать себя в лучшем свете.

Я жирно подчеркнул эту фразу красным карандашом. «Показать себя в лучшем свете». Тебе было двадцать два года, когда ты это произнес, но и сегодня, сорок три года спустя, в этом твоя беда и наш ужас.

Солдатик 5-го пехотного полка, ты служишь в «армии переходного периода», ошметке прежней мощи страны. Но надеть эту форму еще не значило стать предателем. И между прочим, ты на это напираешь в каждом протоколе, твоего начальника звали Жан де Латтр де Тассиньи. Жан, как тебя. В октябре 1941-го, за два года до того, как взбунтоваться против немцев и примкнуть к «Свободной Франции», он якобы послал тебя в Пюи-ле-Дом на курсы инструкторов по физической подготовке. «Я, – пишешь ты, – закончил эти курсы, но последовать за генералом в Африку мне помешал шейный лимфаденит».

Тебе, моему отцу, якобы помешала примкнуть к 1-й Французской армии, высадиться в Провансе, участвовать в победоносной Рейнско-Дунайской кампании, дойти до озера Констанца и водрузить французский флаг в Ульме, как Наполеон в 1805 году, какая-то воспаленная железка на шее.

Над Лионом опять собиралась гроза. Ветер рвал ставни. Небо вспорола первая молния. Я встал закрыть окно. День был чернее ночи. Дождь колошматил стекла – просил пустить его в дом. На минутку. Только глотнуть пивка. Прохладная горечь, улыбка. Фотография отца – образцовый француз, которому распухший узелок помешал лететь на помощь своей стране.

«30 октября 1941 года меня положили в больницу в Сент-Этьене».

Инфекция оказалась серьезной – врачи перевели тебя в Лион, потом в Сен-Рафаэль и выписали только в январе 1942-го. После четырех дней отпуска ты должен был вернуться в полк. Но не вернулся. Сбежал.

18 августа 1942-го, когда прошло семь месяцев, тебя объявили дезертировавшим из французской армии в военное время.

На допросе в ноябре 44-го ты признал этот факт. Куда деваться – перед следователем лежали приговор военного трибунала первого округа Лилля и постановление о розыске.

Да, ты дезертировал из 5-го пехотного полка.

Хуже того, на другой день после приговора, 19 августа, ты завербовался до конца войны в Легион «Триколор», сражавшийся с Советским Союзом. Тогда-то, несмотря на то что на рукаве твоей формы красовалась нашивка «Франция», ты окончательно предал родину.

«Ты не останешься в истории безымянным героем», – кричали развешанные по всему Лиону афишки легиона. Остаться безымянным – этого ты всю жизнь больше всего боялся. А тут зазывалы в пивной сулят тебе героическую эпопею. В каком-то смысле во славу Франции. Ты, как ребенок, творил невесть что. Сначала дезертировал, потом завербовался, хотел последовать за де Голлем, но, вместо того чтобы откликнуться на его призыв, встал на сторону врага. Зачем? На этот вопрос ты отвечал и в тот день, когда тебя арестовала французская полиция, и потом, на допросах. Причем на этот счет говорил неизменно:

«К де Голлю я попасть не смог и решил записаться в легион, чтобы собирать и передавать разведданные».

Передавать разведданные, но какие? И кому?

«В частности, список тех легионеров, которые подписали письмо, осуждающее Эдуара Эррио», бывшего председателя Палаты депутатов, который вернул Петену свой орден Почетного легиона в знак протеста против награждения этим орденом изменников.

И кому же ты передал эти данные?

«Одному человеку, его имя мне неизвестно, он регулярно посещал кафе «Ребята с Севера» около Северного вокзала в Париже.

Побывав французским солдатом, ты теперь выставлял себя двойным агентом. Этаким смельчаком, проникшим в ряды коллаборационистов, чтобы добывать информацию. Полицейский на первом допросе усомнился в этой истории. А следователь дал поручение разобраться. И вот полицейский комиссар парижского квартала Рошашуар посылает своих людей. А 18 июля 1945 года в 10 часов утра Шарль Рувийе, владелец заведения «Ребята с Севера и из Па-де-Кале», что на улице Сен-Кантен в Париже, дает показания старшему сержанту Роже Элину. «Мое заведение действительно служило местом встреч для руководителей разных ячеек Сопротивления». Ну а тебя-то он помнит? «Нет, человека с таким именем среди тех, кто был на связи с Сопротивлением, я не знал». Видимо, следователь вслед за вопросом показал ему твою фотографию из досье. «Но, глядя на фото, кажется, припоминаю – видел этого человека в немецкой форме, он заходил в мое кафе».

Видишь, папа, для порядочных людей форма петеновского легиона была вражеской, хоть к ней и присобачили триколор.

Получив поддержку хозяина кафе, ты попытался заручиться свидетельством Латтра де Тассиньи. Написал ему из тюрьмы, и он ответил. Но не тебе, а твоему следователю. Ответ из канцелярии генерала датирован 11 сентября 1945 года, когда твой суд уже месяц как закончился:

«Господин следователь!

Несколько недель тому назад генерал де Латтр получил письмо от своего бывшего подчиненного, которого обвиняют в сотрудничестве с врагом и который утверждает, что вступил в Легион „Триколор“ лишь в интересах Сопротивления.

Генералу ничего не известно по поводу этого человека, однако он был бы рад узнать результат рассмотрения этого дела».

Как, интересно знать, ты принял эти показания? Хозяина кафе, участвовавшего в Сопротивлении, который видел тебя перед барной стойкой в форме предателей. А потом героического генерала, который говорит, что не давал тебе никаких поручений.

Как ты отнесся к их опровержениям, как ты себя повел, папа? Возразил? Пожал плечами? Увернулся? Настаивал на своем? Что ты сделал, когда на допросе в полиции тебе предъявили письменные показания хозяина кафе? Какая буря разразилась в голове двадцатидвухлетнего подсобного рабочего? Такая же, как та, что бушует сегодня в нашем городе? Ты подумал, что это конец? Игра окончена? Правосудие безжалостно карает предателей, а это слово вопиет с каждой страницы твоего досье. На кону твоя голова, тебе это известно. Время такое, что головы сотнями слетают с плеч. Твой главный козырь бит. Не понимаю, почему ты так уверенно бросил его на зеленое сукно. Какая наглость – призвать свидетелем хозяина кафе, патриота, заранее зная, что он скажет. Чего ты добивался, папа? Хотел затормозить дело обилием следственных поручений? Завалить его протоколами? Добавить к фактам побольше имен, к признаниям – побольше дат, чтобы все запутать? Сбить с толку полицейских, жандармов, следователей? Или надеялся заморочить голову писарям? Пытался выиграть время, понимая, что кончится все очень плохо?

К чему было дерзко запрашивать свидетельство будущего маршала Франции, ведь ты прекрасно знал, что не получал от него никаких приказов?

* * *

В декабре 1942-го твое подразделение Легиона «Триколор» после четырех месяцев учений в казарме королевы в Версале послали в Крушину, это в Польше. В Польше? Но что, боже правый, тебе было там делать? Там, где сотнями тысяч истребляли евреев? Французская полиция не задавала тебе этого вопроса. Когда тебя допрашивали первый раз, фабрике смерти в Аушвице оставалось работать еще целых два месяца. Уничтожение европейских евреев никому пока не инкриминировалось. Ни в прокуренном лилльском полицейском участке, ни в жандармериях и кабинетах следователей еврейский вопрос на повестке дня еще не стоял. Это на процессе Барби при слове «Польша» меня передернуло.

Но ты-то, ты что там делал, скажи?

Помнишь предсмертное сообщение, которое ты наговорил мне на автоответчик? О твоих товарищах по Waffen-SS, погибших «в разных местах – на полях Украины, России»? Помнишь, как плачущим, дрожащим голосом вспоминал, что было «в Берлине, в последние дни»? Помнишь свои трагические слова: «Это было ужасно… Ужасно… И я ни о чем не жалею… Вот так… Ни о чем…» В ту ночь ты говорил, что видишь их всех. И потом, помнишь, снова говорил мне то же самое за кружкой пива? Теперь и я наконец-то увидел твоих друзей. Все они тут, их имена напечатаны на скверной бумаге, в приложении к одним из твоих показаний. Пьер Клемантен, Марсель Тевено, Эме Крепе, Мариус Бонсанбьен убиты там русской зимой или приговорены к смерти здесь после Освобождения. «Вижу их всех». Но где ты видишь их, папа? Они-то и вправду отправились воевать на русской фронт.

На этом главном поле битвы, о котором ты мне когда-то рассказывал, они сражались без тебя. Тебя не было с ними в Смоленске, в брянских лесах, не в тебя летели гранаты на Березине. Ты видел всех их со спины. Когда они шли умирать. Никто во французской полиции не спросил тебя, как получилось, что ты не пошел вместе с ними на фронт, а преспокойно вернулся в Версаль, как записали за тобой дознаватели? Вот твои показания:

«Через три дня после прибытия в Польшу я отказался присягать Гитлеру».

Это ты втюхиваешь полицейским. Мелкий изменник, нанявшийся бороться с большевизмом, не желает воевать в России? Больше того – отказывается клясться в верности фюреру, в то время как уже попирает своими армейскими ботинками польскую землю? Молоденький петушок двадцати двух лет от роду ерепенится перед немецким орлом, – нет, дескать, затея-то оказалась никудышной? И вообще я болен. Хочу домой, в Луару, к бабушке.

«Я добился, чтобы меня отправили на родину», – говоришь ты полицейским дознавателям, а они записывают, не поперхнувшись.

«Его направили в Польшу, а потом ввиду болезни отослали обратно в Версаль, – автоматически пишет руководитель службы безопасности Лилльского региона. Ему важно одно: вражеский приспешник вернулся во Францию. А чем он занимался за ее пределами, его не волнует.

«Я был списан в запас по болезни и получил приказ отправляться в Лион и ждать повестку в Германию».

Итак, ты стал временной перемещенной рабочей силой рейха и двинулся через всю искалеченную Европу в обратную сторону ждать, чтобы оккупанты нашли тебе другое применение. Дезертировав из французской армии и не подчинившись приказам немецкого командования, ты гуляешь себе по улицам родного города, ездишь в Луару навестить бабушку, сидишь на террасах кафе в Сент-Этьене, и тут тебя посылают в Эмден, порт на севере Германии, работать на тамошнем заводе. В феврале 43-го ты едешь туда на поезде, этаким туристом в военное время. Из беглого солдата снова превратившись в молодого рабочего, который изготавливает детали для вражеских подлодок. Про это ты мне сам рассказывал. И снова ты проделываешь тот же фокус, что прежде с Латтром и Гитлером, – ссылаешься на недомогание. Не знаю, что за хворь преследовала тебя с самого детства, если не считать железки, помешавшей тебе стать героем. У меня есть твоя фотография, сделанная годом раньше в Сент-Этьене, в больнице Бельвю. Ты на ней с забинтованной шеей. Вряд ли что-то серьезное. Ты держишься за плечо другого парня, а третий опирается на трость.

Однако на сей раз ты не осилил работу на конвейере. «Непригоден» – постановили немецкие наниматели. Тебя сочли ленивым и нерасторопным. Французским следователям ты клялся, что нарочно работал плохо. Слова «саботаж» не произносил, но чувствовалось, что оно вертится у тебя на языке. Так-то. Сначала ты якобы отказался присягнуть рейхсканцлеру, а потом портил детали и сбивал ритм военного производства. Как же тебя наказали? Никак. Мало того, еще и наградили.

«Меня отправили во Францию с правом недельного отпуска и бумагой, с которой я должен был явиться в Организацию Тодта по адресу: Елисейские Поля, 33».

Представляю себе: ты говоришь без умолку, полицейские записывают. И сорок три года спустя здесь, в гостинице, ощутил, как в допросной повисла неловкая пауза. Организация Тодта? Военное и гражданское инженерно-строительное учреждение Третьего рейха, приданное Министерству вооружения и боеприпасов? Строители Атлантического вала?[19] Представляю, как комиссар поднял глаза от листа бумаги и быстро глянул на тебя. Тодт? Что делать этому мальчишке среди его сотрудников – инженеров, архитекторов и технических советников нацистской Германии?

Прочтя твое уголовное дело, я завел себе особую черную тетрадь. И в ней записал: «Слишком много сумятицы. Слишком много дат и имен. Слишком много болезней. Слишком много неправдоподобных поворотов». Ален, историк, рассказал мне, что после роспуска Легиона «Триколор» его бойцам дали право не ехать в Россию в составе Легиона французских добровольцев против большевизма, или Waffen-SS. Вместо этого они нанимались работать в Германии.

Вот так-то, папа. Ты отказался воевать в России. Но от Гитлера не отрекся, а по доброй воле поехал работать на вражеской территории. Но и рабочего из тебя не вышло. Вечно одно и то же, ты ни на что не годен. В школе, в типографии, в ателье, на педальном заводе. Из тебя ничего не вышло. Ты это слышал всегда и от всех.

Немцы послали тебя обратно в Лион и велели ждать распоряжений. Ты снова получил свободу выбора. Но вместо того чтобы найти достойный выход: раствориться в хаосе военного времени, уйти в маки или как-то уклониться, ты повиновался рейху. Немецкая полиция велела тебе явиться в Организацию Тодта по адресу: Елисейские Поля, 33. И ты явился. Согласился чистить нацистам сапоги и числиться в их армии. Отныне ты становился настоящим немецким солдатом. Никакой больше патриотической отмазки. Придется признаться в этом, ведь французская полиция знает о тебе все или почти все. Как же на этот раз ты сможешь оправдать свое поведение на войне, чтобы оно не выглядело ни смехотворным, ни плачевным?

* * *

Я закрыл досье.

Подумал о следователе Анри Вюлье. Наверно, он схватился за голову, читая твои сногсшибательные показания. 21 июня 1945 года ты написал ему письмо из камеры № 60 сектора D тюрьмы Лос, в котором жаловался, что он тебя все еще ни разу не вызвал. Следователь подчеркнул некоторые места в этом письме. Вот это, например: «Я бы хотел как можно скорее получить возможность послужить Франции, которую люблю всей душой». И эту потрясающую фразу: «Простите, господин следователь, за нескладное изложение, но я солдат, а не писатель».

13

Процесс Клауса Барби

Четверг, 21 мая 1987 года

Адвокат Клауса Барби ни разу не позволил себе оспорить перед лионским судом присяжных слова кого-либо из прямых свидетелей событий на улице Сент-Катрин. На втором заседании, посвященном облаве, несколько выживших снова говорили о том дне или рыдали в микрофон. Жак Вержес без единого слова слушал проникновенное выступление Виктора Сулькальпера, также угодившего в западню. Молча наблюдал слезы Жильберты Жакоб, рассказавшей, что́ ей пришлось выстрадать. И снова склонялся над своими бумагами и что-то записывал.

Противоречить свидетелям было бы для него губительно, и он это знал. Тем более что никто из них не говорил, что видел в тот день Клауса Барби на третьем этаже дома по улице Сент-Катрин. А уж они бы не забыли. Немецкие эксперты повторили в суде, что телеграмма с отчетом об облаве была подписана оберштурмфюрером SS Барби и что все, касавшееся евреев, делалось с его ведома. Неважно. Для Вержеса как адвоката отсутствие обвиняемого на месте действия давало основание усомниться в его вине.

Вот почему он вместе со всем залом вздрогнул, когда секретарь вызвал Мишеля Тома. Он единственный их всех свидетелей утверждал, что видел Клауса Барби на улице Сент-Катрин.

Отец покинул зал, когда заплакала Жильберта Жакоб. И, по своему обыкновению, прохаживался перед Дворцом правосудия, дожидаясь, когда начнется «что-то серьезное».

– Что-то серьезное?

– Не причитания, а свидетельства.

После перерыва он вернулся.

На дневное заседание я зачем-то взял с собой вместе со своими записями, блокнотом и обвинительным заключением Клауса Барби то самое письмо отца к следователю. Когда отец снова занял свое место, я обернулся. Он давно приметил, где сижу я, на крайнем стуле. Пока суд ждал главного свидетеля, отец поднял руку и улыбнулся. Я в ответ помахал. У меня на коленях лежали три исписанных листочка из школьной тетрадки. «Номер 9431, заключен под стражу 20.12.44, сектор II, камера 60». Я посмотрел на лицо отца, взрослого человека, потом на почерк – его же, но совсем молодого. «Я солдат, а не писатель». Он смотрел, что я делаю. Поднял голову, вопросительно вздернул брови. Я тайно свел в одном зале отца и его историю. Его ложную жизнь и его подлинный военный путь. Я смотрел то на отца, встречаясь с ним взглядом, то на его письмо, и так до головокружения. В зал, где судили Клауса Барби, я внедрил дело своего отца. Большая история сомкнулась с малой. В пустом боксе подсудимого хватит места для похождений этого французского юнца. Для отца, сидящего в конце зала и проникшего сюда обманом. Его судили за преступление, которого он не признал. Тысячи других людей представали перед судьями свободной Франции, потупившись от стыда, тогда как мой отец с ними спорил и морочил им головы детскими сказками. Уже тогда, подумал я, тренировался, чтобы много позже усыпить ими меня. Меня, свою семью, друзей, всех, с кем общался после войны. Зачаровать нас, как искусный флейтист.

Он не заплатил за прошлое. Заплатить – не значит отсидеть в тюрьме, это значит посмотреть в лицо самому себе. И сказать правду мне. Он отвечал перед судьями, но не перед своим сыном. Им он кричал о несправедливости. А мне преподносил выдуманную реальность. Как будто так ничего и не понял и ни о чем не жалеет.

Когда Мишель Тома подошел к свидетельской трибуне, выражение лица Жака Вержеса изменилось. Взгляд его выражал презрение и гнев. Между тем человек этот был настоящим героем. Еврей, апатрид, родом из Польши, он не собирался говорить тут как мученик. Свидетельствовал боец Тайной армии[20]. Он сражался в маки в Изере, состоял в спецслужбе Первой французской армии, освобождал Лион вместе с американскими войсками, носил их форму, пошел с ними дальше, участвовал в освобождении Дахау, встретил победу в каске янки и потом служил в оккупационной армии в Германии. Облава на улице Сент-Катрин? Короткий эпизод его боевого пути. Несколько минут его жизни.

– Я попросил UGIF подбирать бойцов для Сопротивления, но руководство организации было категорически против того, чтобы их сотрудники занимались нелегальной деятельностью.

Председатель не перебивал свидетеля. Вержес что-то записывал.

И вот в день облавы Тома решил сам пойти в отделение UGIF и поискать добровольцев. Опытный подпольщик, он из предосторожности взял с собой папку акварельных рисунков, чтобы выдать себя за художника. И уже на пороге почуял «что-то неладное». Его схватил человек «в черных сапогах» и швырнул в комнату, где находились десятки других пленников.

Вержес что-то строчил с легкой улыбкой на губах.

Накануне он спросил одного их выживших жертв облавы, помнит ли он, чтобы там, в UGIF, был какой-то художник с папкой рисунков. Этот свидетель, как и другие, сохранил в памяти все подробности. Имена всех, кто был в помещении UGIF 9 февраля 1943 года. Лица друзей, соседей. Мать с дочерью, бабушку в слезах, старика с седой бородой, который молился в углу. Леа Кац, которой удалось уйти. Помнил лица немецких полицейских, оцепивших квартал и стоявших в засаде на лестнице. Их голоса, приказы, их одежду, их грубость. Но художника с папкой? Он пожал плечами. Нет.

– Я притворился, что не понимаю по-немецки. Услышал сзади щелчок – кто-то зарядил пистолет.

– Один спокойно сказал второму: «Этого лучше прикончить. Куда ему пустить пулю: в затылок, в висок или в ухо?»

Тома понял, что его проверяют, и заставил себя не дергаться.

– Вам нужны мои документы?

Он протянул им фальшивое удостоверение, которое сделали для подпольщиков в какой-то мэрии в Веркоре[21].

Человек, стоявший прямо перед ним, был Клаус Барби. Все это он повторил в суде. Как он его узнал? По «несимметричным ушам», «желчной циничной» улыбке, взгляду «бегающих крысиных глаз».

– Это лицо навсегда врезалось мне в память.

Свидетель театрально повернулся к пустому боксу.

– Так его здесь нет? Я хочу его видеть.

Отец все больше раздражался. Я тоже. Дебаты приняли какой-то неприятный оборот. Мишель Тома не говорил, а декламировал. Призывал «ангела смерти». Его слова, его пафос, эффектные жесты – все контрастировало с тем, как держались несчастные жертвы пыток, стоявшие на трибуне до него. Какой-то опереточный свидетель.

– И тогда Барби спросил, что я тут делаю.

Тома ответил. Дескать, он художник, его работы приглянулись одному покупателю, и здесь у него назначена встреча с этим покупателем, чтобы показать ему другие рисунки. Эсэсовец поверил и отпустил его. И он, свидетель Тома, до сих пор благодарен пойманным евреям.

– Они узнали меня, но не подали виду, чтобы я не попался.

Затем Тома привел в действие существовавшую между подпольщиками-патриотами систему предупреждения, и другим евреям дали знать, чтобы они туда не ходили.

В этот момент поднялся Вержес. Во всех его жестах, во взгляде, в вопросах сквозило презрение. Первый раз за все время он дал ему волю.

– Кого вы знали в UGIF?

– Разных людей, – ответил свидетель.

Адвокат кивнул.

– А кто вам сказал, что в тот день будут раздавать помощь беженцам?

– Не знаю, не помню.

Вержес наигранно удивился.

– Не помните?

– От кого-то из сотрудников UGIF. Я в этих кругах не вращался. Я был в Сопротивлении.

– Кто из руководителей UGIF отказался подбирать молодежь для вашей ячейки?

Свидетель начал нервничать. Адвокат этого и добивался.

– Имена не имеют значения.

– Назовите хотя бы одного из тех людей, которые вас узнали.

– Я не помню имен.

Я обернулся. Отец смеялся.

Вержес повысил голос:

– Имя хоть одного человека, входившего в эту вашу систему предупреждения?

Нет ответа. И тут плотина лопнула. Свидетель заявил, что даже если бы знал имена, то никогда не стал бы отвечать адвокату Клауса Барби. Он был взбешен, его трясло. И вдруг он назвал Жака Вержеса «месье Мансур». Так прозвали Вержеса в партии Фронт национального освобождения во время Алжирской войны[22]. Защитник Барби больше не сдерживал ярости и желания в свою очередь ударить противника побольнее.

– И Барби не удивился вашему выговору?

– Не понимаю.

Адвокат перегнулся через барьер и отчетливо проговорил:

– Фашему стганному фыговогу?

Мансур не остался в долгу.

– Расист! – крикнула какая-то женщина из зала.

На этом все кончилось. Свидетель тряс фотокопиями, доказывающими, что он действительно служил в американской армии. Но председатель только поблагодарил его. Вержес улыбался. Рыдающая правда была для него убийственна, а гонор и пафос позволили поднять голову.

* * *

Мы решили пройтись по набережной. Размяться после бурных событий. Потом ты пригласил меня посидеть вдвоем на каменных ступенях. Я не знал, что там были еще и другие, покрытые водой. Первый раз ты кого-то пустил в свое убежище. Я сел и свесил ноги. Сначала ты молча глядел на расходящиеся от баржи волны. Потом улыбнулся – вспомнил, что было в суде. Вержес произвел на тебя сильное впечатление, если не считать упоминания о Мансуре с его алжирском прошлым (ты был сторонником французского Алжира).

– Вот адвокат, которого надо иметь про запас! – сказал ты со смехом. – Стганный фыговог! Хотя это уж немножечко чересчур.

* * *

У библиотеки Сен-Жан ты направился к фуникулеру.

– Устал топать, поеду по бечевке[23].

Ты собирался не глядя приобнять меня – формальный жест, и тут я вынул из портфеля свой блокнот.

– Постой.

Я сделал вид, будто что-то ищу, полистал страницы.

– Ага, вот! Ты знаешь, что на вечернем заседании говорили о Легионе «Триколор»?

Тень пробежала по твоему лицу. Ты насторожился. Но быстро овладел собой.

– О чем?

Я притворился, что разбираю слово в блокноте.

– О Легионе «Триколор».

Мы стояли у скамейки, и ты грузно сел на нее, не сводя с меня глаз.

– С чего это о нем заговорили?

Я дернул плечом: как с чего?

– Он промелькнул в свидетельстве мадам Жакоб.

– Той, что все время ревела? Я в это время вышел.

Я захлопнул блокнот.

Взгляд его стал спокойным, недоверчивость исчезла.

– И что она сказала о «Триколоре»?

– Просто упомянула.

– В какой связи?

– Сказала, что это была политическая милиция, как и все немецкие подразделения в Лионе.

Отец засмеялся. Совершенно искренне. У него отлегло от души.

– И Вержес не ответил, что «Триколор» был вовсе не немецкий?

– Нет. Он ничего не сказал.

Отец встал.

– Ты со мной на бечевку?

Я уж решил, он сорвался с крючка. Но нет. Он складывал фразы в уме.

– В «Триколоре», знаешь, те еще были слабаки.

Я вопросительно на него посмотрел.

– Когда легион распустили, эти трусы попросились работать в Германии или вернуться домой к папе с мамой, вместо того чтобы пойти на фронт в Россию. Оп-ля! В родное гнездышко. Ветер переменился, никому не хочется умирать в немецкой форме.

Он остановился.

– В милиции были одни сволочи, я уж тебе говорил. А эти парни из «Триколора», которые нас предали, – просто трусы и пидоры.

Он поискал в бумажнике билетик на фуникулер.

Я ответил не сразу.

– Но ты и сам поехал в Германию на завод подводных лодок.

Как он скривился! Какое презрение!

– Только на время, дружок, пока не сформировалась дивизия «Шарлемань»!

Он заговорил о другом. Тактика, знакомая мне с детства.

– Я никогда не рассказывал тебе о Пьере Клемантене?

Я видел это имя в его досье.

– Вот это был клевый парень! – Он показал большой палец. – Пошел вместе со мной на Восточный фронт.

– Он умер?

Отец, уже подходя к дверцам фуникулера, обернулся.

– В Берлине. На моих руках.

Он тряхнул головой.

– До конца жизни не забуду, как он сквозь слезы звал меня по имени.

Он посмотрел мне в глаза.

– Мы ведь совсем мальчишки были, знаешь?

Да, я знал.

Потом он помахал мне рукой и привычно нырнул в туман.

В приложении к протоколу судебного слушания есть показания отца о Клемантене. «Рост 1,78 м, волосы темно-каштановые, телосложение слабое». Указал он и возраст друга – 31 год. Не такой уж мальчишка. В библиотеке Сен-Жан есть откровенная книжка о Легионе французских добровольцев против большевизма, – из тех, что сочинялись наспех и кое-как сразу после войны, в которых каждая фраза трепетала ненавистью, как флаг на ветру, о Пьере Клемантене там сказано в сноске. Он воевал в легионе в 1942–1943 годах и не умер в 1945-м в Берлине на руках у моего отца, шепча его имя, а был заочно приговорен к высшей мере после Освобождения. Несколько дней назад Ален даже нашел какие-то его следы в одной ультраправой статье. После войны Клемантен растворился не то в Германии, не то в Италии, а спустя много лет вернулся во Францию, амнистированный, как многие другие. Скончался он в Париже в 1978 году, неизвестно на чьих руках.

14

Мама после долгих лет работы на благо общества уходила на пенсию. По этому случаю она устраивала прощальный ужин для коллег в блинной неподалеку от их офиса. Сразу после войны, когда Франция лежала в руинах, она поступила в Министерство реконструкции. Государственная служба. Ее мечта со школьных лет.

– Спокойно и зарплата постоянная, – говорила она подругам.

И всегда сердилась на тех, кто этого не понимал.

– И что они все насмехаются над чиновниками?

Франция стала другой, но работа у мамы осталась та же. Красный и синий карандаши, чернильная печать, дать или не дать разрешение на строительство в зависимости от резолюции начальства, наложенной на документ. Как и в жизни, она ни разу не решилась вмешаться в ход вещей. Изменить «нет» на «да». Сделать шаг в сторону. Раскладывала запросы по папкам и ставила штамп, какой велели.

Когда завершилась послевоенная реконструкция, она перешла в Министерство строительства, затем в Министерство снабжения. Названия становились все более звучными, но офис ее оставался неизменным. Разве что механическая машинка сменилась на электрическую. Сорок с лишним лет мама раскладывала по папкам разрешения на постройку жилья для других. Сама же всю жизнь жила на съемных квартирах и каждый месяц исправно платила за них. Она была честной. Машинистка-стенографистка с первого до последнего дня службы, она никогда не возражала, ничего не требовала, не принимала самостоятельных решений. Была обычной служащей в ведомстве общественных работ с ранней юности и до того дня в мае 1987 года, когда, получив последнюю прибавку за выслугу лет, благодарила сослуживцев.

Мое появление было сюрпризом. Сын рядом с ней, они вместе выпьют сладкого сидра! Лучший подарок, который я мог ей сделать. Я пришел, когда праздник подходил к концу. Через окно блинной были видны мадам Бланшо, которой до пенсии оставался год, молоденькая девушка-стажерка и охранник паркинга месье Терре.

Увидев меня, мама встала из-за стола:

– Сынок! Вот это сюрприз!

Я давно не видел, чтобы она улыбалась. Веселье в семейные обязанности не входило.

– Садись. Хочешь блинчик?

Охотно. Я примостился на банкетку, а месье Терре тут же встал.

– Я вас оставлю, посидите по-семейному!

Мама возразила, но очень робко. Никогда в жизни она никому не перечила. За Терре встали мадам Бланшо и стажерка. Стажерка пожала маме руку и вежливо поблагодарила. Двое других коллег пообещали, что будут рады видеться. Мама вытащила из рукава платочек и утерла слезу. У мадам Бланшо тоже стояли слезы в глазах. Все кивнули мне и ушли. На улицу и обратно в министерство – им еще час предстояло штамповать бумаги. Мама проводила их взглядом, потом посмотрела на меня, потом на открытый подарочный пакет на столе. Я подошел и сел.

– И кто же у тебя тут был?

– Ты сам всех видел! Катрин, Эрве и эта симпатичная девушка. – Она наклонилась, прижимая руку ко рту. – Но я совсем не помню, как ее зовут.

Я оглядел столик. Бокалов было только три. Девушка не пила.

– А кто был до того, как я пришел?

Мама удивленно развела руками.

– Да никого больше не было.

Сорок лет совместной работы, и только двое коллег пришли проститься.

– А из начальства никого?

– Из начальства? – Она засмеялась. – Что ты, ведь я не министр!

Я заказал блинчик с сахаром. Но жирное тесто не лезло в глотку.

– Кажется, получилось неплохо. Выпили сидра с пирогом, все остались довольны.

– И ты тоже?

Мама выпрямилась.

– Я рада, что они смогли освободиться. Должны были прийти еще подруги, но, видимо, не смогли.

– Какие же это подруги, мама!

Она взглянула на меня.

– Что ты такое говоришь!

Я замолчал, да и рот у меня был полон сладкого теста. Раньше я побежал бы в министерство и все там разнес в куски. Мамин стол, стул, машинку, за которой она сорок лет стирала пальцы и портила себе глаза. Опрокинул бы шкаф со всеми папками и разрешениями на строительство. Заляпал бы чернилами пол, стены, потолок. Побил бы стекла. Проштамповал бы первого, кто попытался меня остановить, наставил бы на нем печатей «отказать». Отомстил бы за маму. Но она была счастлива, что из сотни коллег двое оказали ей честь, забежав на минутку. И прихватили с собой угоститься задаром малолетку, которую пристроил в отдел сортировки какой-нибудь родственник.

– Она пришла вместо месье Монсе, замначальника, который не смог вырваться. Правда, мило?

Мама смотрела в окно на небо. С довольной улыбкой. Только что об нее вытерла ноги администрация, показав свою подлость, жестокость, равнодушие, а она ловила лучик солнца. Вдруг она вздрогнула.

– Я ведь тебе не показала!

И осторожно вытащила из подарочного пакета салатницу матового стекла с изображением яблока, груши и лежащей на листьях грозди винограда.

Ужасно.

Вслух я этого не сказал.

– У меня давно не было салатницы. Так приятно.

– Где ты ее купила?

Мама опять рассмеялась, совсем по-детски.

– Глупыш!

Она открыла лежавший в пакете конверт. И гордо пояснила:

– Это мне подарили к выходу на пенсию.

Я развернул белый лист. Десяток имен и больше ничего. Несколько великодушных лицемеров кинули маме по горстке монет, как уличной нищенке.

– Правда, красивая?

Она стала прикидывать, куда лучше поставить подарок: в посудный шкаф или в буфет за стекло. Я едва не заплакал.

– Как ты думаешь?

Я не знал. Так или иначе, я сказал, что рад за нее. В самом деле. Рад, что ей удалось организовать такое милое прощание и что она получила такой щедрый подарок. Эта женщина прожила сорок лет с моим отцом. Он превратил ее в незаметное суетливое существо. Трудно жить в тени легендарного героя. Трудно не стать серой мышкой. Трудно шагать в ногу с ним под трубные звуки Истории.

Я оплатил ее счет. Примерно столько же стоило бы заказать приятелям рюмочку в баре.

– С ума сошел! – воскликнула мама, но все-таки позволила мне заплатить. Я немножко прошелся с ней вместе, пока не улегся смертоубийственный порыв.

– Как себя чувствует папа?

Она пожала плечами.

– Папа? Да ничего. Нормально.

– Не слишком волнуется из-за суда?

Мама взглянула на светофор.

– Зеленый.

– Он ничего тебе не рассказывает?

– Ты же знаешь отца. Ему это все давно известно.

– Но хоть чуть-чуть он должен волноваться?

Мама остановилась посреди тротуара.

– Ну, вчера он первый раз вспомнил о своей военной травме.

Я взял у нее сумку с тяжеленной салатницей.

– О какой травме?

– Ты же знаешь, во время войны он долго лежал в госпитале.

Ага. Недавно узнал.

– И почему он вдруг заговорил об этом?

– Потому что ему сейчас трудно дышать, и он думает, что это последствия той травмы.

Ее автобус должен был скоро подойти. И тогда мы расстанемся.

– Последствия чего, мама?

Она посмотрела на меня как на несмысленыша.

– Как чего – немецких газов, конечно.

Автобус приближался. Мама рассказала, что в 1940-м отец, служивший во французской армии, попал под газовую атаку немцев, защищая свой окоп. И ему до сих пор бывает трудно дышать.

– Свой окоп?

– Ну да. Французы сидели в окопах.

Потом она вошла в автобус, села на свое любимое место и положила салатницу на колени. Ни слова, ни взгляда – точно так же уходили только что ее сослуживцы.

Окопы. Отважный бородач в небесно-голубом мундире. Жертва газовой атаки в солдатских обмотках.

Дознавателям во время чистки впарить эту байку отец все же не осмелился!

15

Я запутался в твоих россказнях так же, как полицейские, жандармы и следователи. Вот их карандашные вопросительные знаки на полях дела. Ты прошел войну под разными знаменами, оставшись целым и невредимым. Засыпал каждый вечер с приставленным к виску пистолетом. И просыпался каждое утро как новенький. Черт знает что! Одни люди словно только для того и рождаются, чтобы их похоронили, другие, как ты, считают себя бессмертными.

Итак, в марте 1943-го, показав себя негодным работником в Германии, ты явился в Организацию Тодта на Елисейских Полях, 33, чтобы тебе, добровольцу, подыскали другое применение. Но кто ты? Не инженер, не архитектор, делать ничего не умеешь, и немецкая администрация направляет тебя во французское отделение National Sozialistisches Kraftfahr Korps[24], полувоенной организации, призванной поставлять моторизованные отряды нацистской партии. NSKK нуждалось в неквалифицированной рабочей силе. И вот тебя послали в Бельгию, в Граммон, вместе с семью другими молодыми французами, прельстившимися жалованьем в 3040 франков в месяц. Комиссару Арбонье ты прямо сказал: «Я надел новую форму и был прикомандирован к 5-й роте NSKK. Я должен был чинить дороги и выполнять прочие тяжелые работы». Отныне ты носил железную каску с серебряным орлом и свастикой. Язык оккупантов с начала войны ты успел выучить. Никакого больше намека на триколор ни в амуниции, ни в поведении. Ты был теперь в самой утробе врага.

Французские полицейские записали эти твои показания. Вопросов задали немного.

Комиссар: «Если предположить, что вы говорите правду, то почему, очутившись во Франции, вы не ушли в маки, хотя неоднократно изъявляли такое желание, ведь это было так легко?»

Ты: «Я признаю, что в то время был совершенно свободен, но ничего не сделал, чтобы уклониться от приказов, полученных от немцев, потому что мне это просто не пришло в голову».

Комиссар: «Вы предпочли подписать контракт с NSKK. Почему?»

Ты: «Я записался туда с намерением саботировать, что удастся».

Саботировать? Надо было придумать что-нибудь посильнее. Я закрыл глаза. Представил себе, как ты скорчился на стуле и ищешь, чем бы пронять полицейских. Вижу их насупленные брови и твою мальчишескую физиономию. Было ли в комнате окно, куда можно уставиться? У меня в детской ты выуживал истории о твоих военных геройствах из этого небесного квадратика. Рассказывал, не глядя на меня, или бросал взгляд в самом конце, чтобы насладиться восторгом, написанным у меня на лице. Как-то вечером, в грозу, когда над Лионом полыхали молнии и гремел гром, ты вспомнил про взрывы гранат. В дождливые дни говорил, как тяжела промокшая шинель. Когда на небе сияли звезды, шептал о ночном бивуаке накануне боя. Удалось ли тебе, думал я, и там, в лилльском комиссариате, призвать хоть одно облачко себе на помощь.

«Однажды в расположение нашей части привезли двух пленных американских парашютистов и заперли в бараке. В ночь с 3 на 4 июня 1943 года я был в карауле вместе с неким Перейрой Роже. Около полуночи я подговорил Перейру и выпустил парашютистов. И только в половине шестого дежурный офицер обнаружил побег».

Инспектор Бав наверняка поднял голову и уставился на тебя. Потом с сомнением посмотрел на комиссара Арбонье. Теперь этот юный предатель утверждал, будто спас двух союзников.

Я налил себе пива и подошел к открытому окну. Небо застилали тяжелые дождевые тучи. Должно быть, полицейские попросили тебя повторить. Что-что? Ты, обвиняемый в измене, и некий Роже Перейра, двое французов в нацистской форме NSKK, освободили двух американцев, сбитых над Фламандией, «открыв дверь барака ключом, который висел снаружи».

Наверно, комиссар улыбнулся и воскликнул:

– Вот это да! Потрясающе!

И что же дальше? Какие последствия имел этот побег? Немецкая полиция провела расследование? Подозреваемых допросили с пристрастием, чтобы разоблачить перебежчика, позволившего улизнуть двум врагам? Нет, ничего подобного.

«Поскольку виновных не нашли, весь караульный взвод посадили под арест на трое суток». Трое суток? Да это подарок! Мало того: «Тогда же мне дали отпуск на неделю, чтобы повидаться с больным отцом». И вот ты, молодой француз в немецкой форме, снова свободен и ни в чем не виноват.

* * *

Полицейские записали и этот новый фортель, не задав никаких вопросов. А ты, чтобы заморочить им голову, продолжал смешивать правду и ложь. Прямо сейчас, сидя в комиссариате, выдумывал и разыгрывал перед ними свою жизнь, причем совершенно сознательно. У правосудия уже имелось две причины, чтобы поставить тебя к стенке: дезертирство из французской армии и вступление в Легион «Триколор». Но прежде чем тебя прикончить, победители желали разобраться, каковы были твои истинные побуждения. Если вообще они у тебя были. Чем дальше я читал твои показания, тем больше убеждался: тебя просто манили приключения. Ты упивался ими, не думая о добре и зле, предательстве или патриотизме. Менял военную форму, как театральные костюмы, выдумывая каждый раз новую роль и каждый раз переписывая сценарий.

Ты хорошо понимал одну-единственную вещь: тебя все ищут. Ты ведь, по сути, был ребенком, папа. Изворотливым, как деревенский проказник, который что-то натворил и смылся от жандарма, – изворотливым, но ребенком. Четыре годы войны были для тебя большим школьным двором, где так хорошо резвиться. Игрой на переменке. Ты не дезертировал, а прогуливал уроки. Сбегал из французской армии, из «Триколора», из NSKK, как школьник сбегает с уроков. Дознаватели явно были сбиты с толку. Высокомерие коллаборанта? Отчаянная гордость побежденного? Ни того ни другого. Ты не из тех предателей, которые отказываются от того, чтобы им завязывали глаза перед расстрелом. И не из тех, кто униженно плачет и отрицает свою вину. Ты даже не похож на мерзавцев, которым благодаря оккупантам удалось нажиться или насладиться властью. Нет, полицейские пытались столкнуть вниз канатоходца. Они имели дело со скоморохом, фокусником, ярмарочным плутом. Каждый допрос походил на партию втемную или игру в наперстки. Где эта карта? Здесь? Нет, тут. А под каким наперстком шарик? История твоя была сногсшибательной, но в целом, возможно, вполне достоверной. Это сейчас, когда я перечитываю твой сценарий эпизод за эпизодом, он кажется мне абсолютно неправдоподобным.

Но время массовых приговоров прошло, поэтому полиция добросовестно исполняла инструкцию номер 202. Давались все новые следственные поручения. В деле полно материалов, добытых усилиями десятков жандармов, сыщиков и их помощников. Все делали свою работу. Искали истину в том, что ты наплел.

Например, 27 июня 1945 года следователь Вюлье послал запрос с грифом СРОЧНО в комиссариат парижского квартала Бельвиль. Ты сказал ему, что родители Перейры, парня из NSKK, вместе с которым ты освободил американских парашютистов, держали там химчистку. Четыре месяца спустя 5-й отдел полиции Бельвиля ответил лилльскому юристу: «Попытки найти в квартале Бельвиль человека по имени Перейра Роже оказались безрезультатными».

Полицейские скрупулезно записывали твои россказни, даже если ни на грош им не верили. Комиссар слушал тебя часами, инспектор переводил твои слова на казенный жаргон: «Я двинулся в обратный путь, а затем сел в поезд».

Ты был необычный изменник. Твои показания складывались в целую эпопею.

Ты поехал в отпуск все в той же форме NSKK через всю оккупированную Бельгию, потом через Францию до Лиона. И заехал на несколько дней в Луару повидаться с родителями.

– Я сам видел его одетым как немец, – сказал мне много позднее твой отец.

Где-то там, между Лионом и Сент-Этьеном, ты встретил Полетту. Молодую работницу, мать четырехлетнего ребенка. И влюбился в нее. Предложил ей бежать в Швейцарию. Почему в Швейцарию?

«Я намеревался явиться в консульство какой-нибудь из стран-союзников и попросить отправить мен в Англию», – так ты ответил следователю.

Но все непросто. Полетта замужем, ее муж на принудительных работах в Германии. А ты уже объявлен в розыск в Бельгии как дезертировавший из NSKK. «Не собираясь возвращаться в свою часть», как ты объяснил комиссару, ты подготовил отъезд в Швейцарию. О ребенке Полетты – ни слова, ты говорил только о себе и о ней. Вы сели в поезд Лион – Шамбери. Но в Амберьё по вагонам пошел немецкий патруль. Ты заперся в туалете и попытался смыть водой дату окончания отпуска в увольнительной. Вернулся в купе, и тебя тоже проверили, несмотря на немецкую форму. «Подделка вскрылась».

Тебя опять арестовали. Доставили в Лион, три недели держали в Монлюке, потом с двумя жандармами препроводили в Бельгию, но перед этим ты месяц пролежал в госпитале в Лувене. Полетта наградила тебя гонореей.

После выписки тебя посадили на гауптвахту казармы в Вилвоорде, но вскоре ты ухитрился ускользнуть и оттуда, когда тебя повели куда-то в наряд. Прямо угорь какой-то! «В одном кафе в Брюсселе, около Северного вокзала, я узнал, что можно раздобыть поддельный французский паспорт». И получил такой документ – на имя Жана Астье, уроженца Тулона. Пешком ты пересек весь город, переоделся в гражданскую одежду – «мне дал ее какой-то незнакомый человек», – а форму NSKK засунул в рюкзак. Что потом? По твоим словам, ты поехал на трамвае в Шарлеруа и дальше автостопом, в разгар войны, а 23 сентября вернулся во Францию с 250 франками в кармане. Вернулся к Полетте.

И вот 1 октября ты в Сент-Этьене. Назначил Полетте свидание в городе, в каком-то кафе, но она не пришла. А мать ее сказала по телефону, что она осталась дома с ребенком. На этом окончилась ваша любовь.

Но ты еще на что-то надеялся и задержался в кафе у стойки. Что-то выпил. «Тем временем у меня завязалась беседа с одним из посетителей», – полицейский стучал по клавишам, переформулируя твои слова по-своему. Этот посетитель выглядел славным парнем, у него был открытый взгляд и легкий английский акцент. Ты проникся к нему доверием и все ему рассказал. Про разгромленный полк, Легион «Триколор», NSKK, американских парашютистов, твое дезертирство – всё. Просто так, за барной стойкой. «Тогда он мне сказал, что он из Интеллидженс Сервис[25], и предложил вступить в Сопротивление».

И снова представляю себе лица полицейских. Как они переглядываются поверх пишущей машинки во время паузы на перекур или стакан воды. «Вступить в Сопротивление»: раз – и готово! Беглый солдатик, хлебнув лишка, откровенничает с британским агентом, облокотившись о стойку в сент-этьенском кафе. И тот, не сходя с места, принимает его в подпольщики. И назначает встречу на другой день, 2 октября 1943-го, в 14 часов, в кафе «Ницца» на Ратушной площади, где он познакомит его с человеком из маки.

И правда, на следующий день британский агент, как обещал, ждал тебя в пустом зале кафе. Ты подсел к нему. Но не успел пожать ему руку, как кафе окружили. Фельджандармы, французская полиция, гестапо. Вы оба вскакиваете. Выход отрезан. Ловушка.

12 июля 1945 года хозяин кафе «Ницца» Теодор Брюн свидетельствует перед комиссаром полиции 7-го округа Сент-Этьена, что ты действительно был арестован:

«Я сидел за кассой и читал газету, как вдруг увидел, что двоих молодых людей с поднятыми руками обыскивают немецкие унтер-офицеры и какой-то человек в штатском. Это был единственный раз, когда в мое заведение врывались немецкие военные и гестапо».

Полетта тоже свидетельствовала в твою пользу. Прочитав протоколы твоих допросов, я сильно сомневался, существовала ли вообще эта женщина, или это очередной плод твоей фантазии. Но ее показания имелись в деле. Да, Полетта подтвердила комиссару полиции в Терренуаре – это прежде самостоятельная коммуна департамента Луара, в 1970 году вошедшая в состав города Сент-Этьен, – что тебя при ней арестовали в поезде. Да, у вас была назначена встреча в кафе 2 октября 1943 года, но она не пришла. И да, ее, Полетту, вызывали в немецкую полицию, спрашивали, что она знает о «дезертире из NSKK».

А вот что Полетта сказала о тебе: «Наше знакомство продолжалось недели две, и мы подружились». Она была вынуждена переиначить то, что было между вами. Ее муж работал в Германии. За несколько недель до освобождения его отправили домой по состоянию здоровья, вскоре он присоединился к 1-й Французской армии и вместе с ней стал преследовать отступающих немцев, но прежде успел заделать Полетте второго ребенка. Не могла же она 4 июля 1945 года признаться отечественной полиции, что в отсутствие мужа спала с предателем. Чтобы она, ставшая после войны работницей на оружейном заводе в Сент-Этьене, изменяла мужу чуть ли не с немцем? Немыслимо. Поэтому она клянется: «Ни разу во время нашего общения я не вступала в интимные отношения с этим человеком». Никакой горизонтальной коллаборации. И полицейский комиссар по делам о предательстве письменно подтверждает: «Согласно собранным сведениям, преступной связи между ними не было».

Видимо, ты тоже заступился за Полетту. Честь ее была спасена.

А вместе с тем и твоя в моих глазах, так как показания двух свидетелей придают достоверность этому эпизоду.

Итак, тебя арестовали как дезертира из NSKK и отправили в комендатуру Сент-Этьена. А как же твой друг-англичанин? Он оказался провокатором. Он пришел в гестапо, где тебя допрашивали, и со смехом сказал: «Здорово я тебя, Жан, надул!»

На этот раз немцы тебя не отпустят. Они посадили тебя в лионскую тюрьму Монлюк. В деле есть письмо, написанное твоим сокамерником твоему отцу, от 6 ноября 1943 года. В нем бездна орфографических ошибок. На конверте штемпель полевой почты с орлом и свастикой.

Привет от Жана!

Я пишу от имени Жана, он тут со мной рядом. Он бы сам написал, но нет бумаги. Он просит чтобы вы его навистили в суботу или воскресенье в тюрьме Монлюк. Хочет с вами повидатся. Постарайтись приехать. Жилаю всево харошево от друга Жана.

У Жана все в порядке.

Я перечитал это безграмотное письмо раз десять. Полная несуразица. Почему этот «друг» не мог одолжить тебе бумагу и карандаш? Почему ты сам не мог написать родителям? Твоего отца тоже вызвали в полицию в Лионе 24 мая 1945 года, допрос вел комиссар Пюньер. Он признался, что писал тебе в Бельгию и перед твоим именем стояло звание Sturmmann… Простой солдат 5-й роты NSKK! Это он предоставил следствию письмо от «друга». «Я пытался получить свидание с сыном в тюрьме Монлюк, но ничего не получилось. Мне даже не сказали, правда ли он там находится». «Правда ли»? Выходит, твой отец сомневался: вдруг это новая выдумка.

7 декабря 1943 года тебя перевели из Монлюка в брюссельскую тюрьму Сен-Жиль. А 1 марта 1944-го, «хотя я ни в чем не признался [sic]», – утверждаешь ты, немецкий военный трибунал приговорил тебя к смертной казни за участие в организации побега двух парашютистов. И предполагаемые связи с французским Сопротивлением.

Ну вот, все кончено. Тебя казнят.

Страница 5 протокола допроса от 18 ноября 1944 года начинается так: «15 апреля 1944 года меня привели на расстрел на брюссельское стрельбище».

«…на расстрел».

На этих словах я закрыл твое дело.

Сегодня, 23 августа 1987 года, на вечернем заседании Лионский суд присяжных должен заслушать Лизу Лезерв, участницу Сопротивления, которую пытал Клаус Барби. Одного из ее сыновей казнили, а мужа депортировали, чтобы заставить ее заговорить. Но она молчала. В большинстве преступлений, вменявшихся шефу лионского гестапо, руки его были выпачканы не кровью, а чернилами. Он посылал смертоносные телеграммы, составлял списки приговоренных, подписывал приказы об облавах и смертные приговоры, ставил печати на документы о депортации. Но в случае с Лизой Лезерв его мундир запятнала живая кровь. И я не хотел, чтобы твой голос перекрывал правдивое свидетельство этой женщины. Лионский процесс повелевал оставить тебя перед расстрельным взводом. Отвратить взгляд.

Поэтому я и закрыл твое дело. Чтобы меня не отвлекал звук твоих слов. Из уважения к Лизе Лезерв я должен был оторваться от твоей истории. Мне нужна была тишина в голове, чтобы вместить ее свидетельство. Тишина в душе, чтобы его принять.

16

Процесс Клауса Барби

Пятница, 23 мая 1987 года

К свидетельской трибуне Лизу Лезерв провожал воробей. Она шла, опираясь на трость и держась очень прямо. А он влетел в открытое окно. Воробей порхнул под купол. Стук трости, шорох крыльев и молчание публики.

Восьмидесятишестилетняя Лиза Лезерв, ветеран Сопротивления, жестом отказалась от стула, который подставил ей секретарь. Учтиво поблагодарив за внимательность председателя Сердини, она прислонила трость к стене и схватилась за край свидетельской трибуны. Крепко упираясь ногами, подняла голову и заранее извинилась за то, что собиралась рассказать. О пытках.

В тот день 13 марта 1943 года Лиза, которой было тогда 43 года, инстинктивно почуяла неладное. Ее связной опаздывает, вокзальный перрон патрулируют трое гестаповцев. Она пытается проглотить часть документов, предназначенных Тайной армии, а другие спрятать в перчатках, но за ней наблюдают. Ее задерживает полиция и перехватывает конверт с секретными сведениями, адресованный «Дидье». Кто такой этот Дидье? Молоденький паренек. Просто связной. Лионский мальчишка, который развозит секретные донесения в наконечниках велосипедного руля, между самим рулем и ручным тормозом. Но есть еще другой Дидье, начальник Тайной армии южного региона, которого усиленно ищет гестапо.

Подпольщицу отвезли в Военно-медицинскую школу, где расположилась немецкая полиция и заперли на ночь в подвале.

Пожилая женщина повернулась к боксу, будто желая взглянуть в лицо отсутствующему подсудимому.

– Вошел Барби, он был в ярости. Потащил меня в комнату со столом, на котором, я сразу увидела, лежали какие-то странные инструменты.

Теперь она неотрывно смотрела на Сердини.

– Сначала он надел на меня наручники с шипами. Шипы торчали с внутренней стороны. Каждый раз, когда я не отвечала на его вопросы, он все больше закручивал наручники. Было страшно больно, я думала, у меня отвалятся ногти.

Лиза Лезерв говорила через силу, губы ее дрожали. Но ни слезинки, ни стона. Только слова иной раз выходили со всхлипом.

Весь день и всю ночь одни и те же вопросы: «Кто такой Дидье? Где он?» Лиза отказывается отвечать. Но у Барби и его людей много времени.

– Они подвесили меня за руки и стали бить. Как долго это длилось, не могу сказать. Я приходила в себя и понимала, что лежу ничком на полу. А потом меня снова подвешивали, и я снова теряла сознание.

Клаус Барби был там. Лиза Лезерв запомнила его глаза, его жесты.

– Он всегда носил с собой хлыст или стек. Бил всех, кто попадался под руку. А если бить было некого, похлопывал себя по сапогам. По этому звуку и узнавали, что вести допрос идет он. По ужасным ритмичным хлопкам. А потом он входил – не человек, а настоящий дикий зверь.

Лиза все еще молчала, тогда Барби наклонился к ней и сказал:

– Мы приведем сюда твоего сына и мужа.

Свидетельница оглядела суд и присяжных. Голос ее зазвенел:

– Я знала: пока я одна, у меня хватит сил. Но с ними будет намного труднее.

И вот как-то утром в допросную заводят шестнадцатилетнего сына и мужа Лизы. Все трое бросаются друг к другу, обнимаются, Барби не мешает им. Миг нежности, равный вечности. Любовь и мужество. Муж Лизы велит ей держаться.

Теперь она заговорит? Нет. Все равно нет.

– Их увели, а ко мне пришли среди ночи, разбудили. Барби отвел меня в ванную комнату, где стояла большая ванна. Снял свои ручные часы и повесил на крючок. Предстояло что-то страшное.

Лизе велят раздеться, она отказывается. Полицейские силой срывают с нее одежду и запихивают в ванну.

– Барби следил за кранами. Один мучитель зажимал мне нос, другой заливал в рот воду ржавой жестянкой от печенья.

Она по-прежнему молчит, тогда ей связывают руки за спиной, а ноги обматывают цепью.

– После каждого вопроса они тянули за цепь и окунали меня в воду. Я захлебывалась. Потом товарищи мне говорили, что надо было сразу пить воду, тогда бы я утонула. Но я не смогла.

Лиза ослабла и сгорбилась. Но снова вцепилась в край трибуны и выпрямилась. Изящно поправила рукой седые волосы.

– Каждый раз, когда я теряла сознание и меня вытаскивали, я с ужасом думала: вдруг проговорилась?!

Она перевела дух, вскинула голову:

– Но я ничего не сказала, господин председатель.

Андре Седрини беспомощно развел руками. Как будто извинялся за нынешний допрос. Лиза Лезерв ничего не сказала. Даже теперь ей трудно было раскрывать секреты, которые она так тщательно хранила.

Однажды вечером к ней в камеру пришел какой-то «крупный деятель» рейха и закричал на нее: «Дидье – это вы! Вы – глава Тайной армии!» Лиза клянется перед Лионским судом, что имени его не знает. Но в кабинете Клауса Барби висела фотография в рамке, где этот человек был снят вместе с Гитлером.

– Вы сильная женщина, – прошептал ей нацист, – но мы еще сильнее.

Ее снова пытали. На ночь оставляли в кандалах, руки привязывали цепью к лодыжкам.

– Посреди ночи ко мне заходил немецкий офицер. Обычный, не эсэсовец. Снимал цепь и говорил, что рано утром наденет снова. Видите, господин председатель, некоторые жалели узников.

Каждый день по дороге в камеру пыток Лиза видела лежащих в коридоре окровавленных людей.

– Барби получал невероятное удовольствие от пыток. После допроса никто не держался на стуле. Нас клали на пол. А Барби кончиком сапога поднимал головы, разглядывал лица.

Однажды Лизу привязали к раздвижному столу: к одному концу руки, к другому ноги – и избивали стеком, чтобы мускулы судорожно напрягались.

Вернувшись после какой-то кровавой операции в Юрских горах, Барби и несколько гестаповцев-французов, «несчастных идиотов, его прихвостней», снова измывались над Лизой. Стегали ее, привязанную голой к стулу, кнутом с шипастым шаром на конце.

– Исполосовали мне спину. Барби пил смесь пива с ромом. Кажется, он ничего не соображал. Обезумел.

В зале Лионского суда было трудно дышать. Журналисты, которые на каждом заседании то и дело обменивались ехидными замечаниями, замолчали. Публика застыла. Свидетели, сидящие, навалившись на трость, прикованные к инвалидным коляскам или с воротниками-шинами на шее, не поднимали глаз от пола огромного зала. Одни склонили головы, другие отрешенно уставились в пустоту. Мэтр Вержес спрятался за пюпитром.

Звучал только один голос, ставший всеобщей болью.

Я поискал глазами воробья. Он забился в лепнину колонны. Нахохлился и дрожал. В зале царила тишина. Словно под сводами собора.

Лиза Лезерв потеряла сознание. И очнулась сидящей в кресле.

– В красивой гостиной, перед розой в вазе. Я решила, что помешалась.

Клаус Барби стоит перед ней на коленях. Он не вопит, а говорит спокойным голосом:

– Я восхищаюсь вами, вы очень отважная женщина, но я такого навидался. Все рано или поздно начинают говорить. И вы заговорите. Так почему бы не сейчас?

Лиза отказывается. И Барби стервенеет. Девятнадцать дней продолжались пытки, пока он наконец не заорал своим людям:

– Уберите эту мразь! Не хочу ее больше видеть!

После пародии на суд Лизу приговорили к смерти.

Через несколько дней ее депортировали в одном эшелоне с семнадцатью другими женщинами, которых тоже допрашивали в Лионе. Ее досье осталось в гестапо. О казни больше разговора не было. В поезде она встретилась с сыном. Они обнялись. Позже она узнает, что его расстреляли.

– Друзья Жан-Пьера рассказали мне, что он вел себя как герой.

А муж Лизы умер от тифа в Дахау.

Лиза Лезерв попала в Равенсбрюк, потом ее отправили работать на военный завод. И там эта женщина, бритая наголо арестантка в деревянных башмаках, каждый день делающая записи на случайных клочках бумаги, продолжает бороться. Вместе с товарищами она портит гильзы противовоздушных снарядов, замедляет производство, путает детали на сборке.

Я не мог не обернуться. Там, сзади, ты сидел и слушал. Ты, халтурщик, бездельник, портач, неумеха, которого выгнали с вражеского завода подводных лодок за полную непригодность, слушал рассказ о настоящем саботаже. Правдивый рассказ.

– Мои снаряды не могли убивать, господин председатель.

Заседание окончилось, а я сидел с закрытыми глазами. Мне хотелось сохранить в душе этот негромкий голос. А потом я увидел, как к Лизе в зале подошел ее старший сын Жорж, который во время оккупации действовал под псевдонимом Севран. В сорок первом году он, студент подготовительного курса высшей школы, основал Комитет сопротивления Лионского и Гренобльского университетов, главная цель которого – помогать отказывающимся ехать в Германию на работы и направлять их в маки. Позднее он стал капитаном Французских внутренних сил, присоединился к партизанам в Юрских горах, участвовал в освобождении Франш-Конте и, наконец, воевал в армии Латтра де Тассиньи.

Лиза Лезерв оперлась на руку подтянутого седовласого сына. Он заново пережил муки матери, агонию отца и смерть брата. Но не дрогнул. Ни когда Лиза выступала, ни потом. Героические мать и сын, полные достоинства, с высоко поднятыми головами, вышли из окруженного восемьюдесятью колоннами Дворца правосудия.

Они прошли мимо тебя.

Я посмотрел на них. И на тебя. Две военные истории на расстоянии нескольких метров. Гордость Лезервов и мой позор. Толпа расступилась, пропуская их. Ты тоже встал и вышел, ни на кого не глядя.

Мне не хотелось встречаться и говорить с тобой. В тот вечер все было неважно: где ты служил, какого цвета мундиры носил, не важно, что истина, а что ложь, что ты совершил и чего не делал. Ты был в армии оккупантов. Они – твои товарищи, ты наследник их преступлений. Ты, Барби и все прочие, французские изменники или сын тысячелетнего рейха – вы все соучастники преступления против человечества.

Ты едва посмотрел на меня, будто желая спрятаться. Не знаю, что тебя оттолкнуло. Мои насупленные брови. Суровый взгляд. Или сжатые кулаки. Но ты только устало помахал мне рукой. Пока. И ушел. Сбежал.

В тот вечер разговора у нас с тобой не получилось бы. Героизм той женщины принуждал тебя к молчанию. Но доблесть ее сына должна придать мне смелости подступиться к тебе.

17

Немцы не расстреляли тебя 15 апреля в Брюсселе. Я – живое тому доказательство. Полицейскому, который тебя допрашивал, ты дал какое-то обтекаемое объяснение: «После фиктивной казни меня вернули в тюрьму Сен-Жиль, в камеру смертников».

Фиктивная казнь. Нацисты любили поиграть.

В начале мая, по твоим рассказам, тебя послали в качестве заложника в лагерь Берверло, где формировались отряды гитлерюгенда при 12-й танковой дивизии SS. И оттуда ты, по твоим словам, тоже ухитрился сбежать.

7 мая один, всего один унтер-офицер везет тебя в автомобиле в центр Брюсселя на заседание военного совета. Выйдя из машины, ты протягиваешь своему сопровождающему конверт, который тот забыл на заднем сиденье, но он не обращает на тебя внимания. В конверте твои документы. Во вращающуюся дверь, ведущую в это военное учреждение, ты входишь первым, но турникет прокручивается, и ты снова оказываешься на тротуаре, в то время как унтер-офицер попадает в холл. «Я воспользовался этим обстоятельством и решил бежать», – скажешь ты комиссару. А унтер, увидев, как ты улепетываешь с конвертом в руках, вытащил пистолет и дважды выстрелил тебе вслед, но не попал. «Я свернул в какую-то улочку, добежал до Южного вокзала, вошел там в немецкую столовую и схватил оставленные каким-то солдатом висеть на стене ремень, штык, полицейский берет и винтовку».

На этот раз комиссар Арбонье, начальник Лилльской службы безопасности, не повелся. Он тебя слушал, стучал по клавишам машинки и ни слова не говорил. Но сделал однозначный вывод: «Лжец, наделенный недюжинным воображением. Рассказ о том, как он вел себя перед расстрельным взводом и как сбежал из здания немецкого военного совета, – чистый вымысел».

Ты все еще пытался убедить в своей невиновности французскую полицию, но это безапелляционное заключение уже легло на стол следователя. Более того. Прежде чем поставить на протокол печать с лотарингским крестом и грифом «Секретно», офицер безопасности дал прямые указания тем, кто будет тебя судить: «Хотя прямые доказательства отсутствуют, подозреваемый должен быть признан немецким шпионом с невыясненными полномочиями. Как бы то ни было, он представляет собой значительную угрозу для государства и должен рассматриваться как опасный преступник».

«Хотя прямые доказательства отсутствуют». У меня мелькнула мысль, что именно этой фразе я обязан своим существованием. Она же объясняет, почему правосудие проявило к тебе снисходительность, тогда как должно было поставить к стенке. Ты был немецким шпионом и представлял «значительную угрозу для государства», но сумел посеять сомнение. А вдруг парень не врет? Вдруг он проделывал все это, чтобы просочиться к врагу? На кого он работал? Иди знай. Может, это его собственная затея, а может, он действительно тайный агент, засекреченный до конца своих дней? Он ведь сказал, что проник в Легион «Триколор» по приказу Латтра де Тассиньи? И не побоялся написать ему письмо. Конечно, генерал ясно ответил, что ему «ничего не известно по поводу этого человека», однако его адъютант приписал, что «генерал был бы рад узнать результат рассмотрения этого дела».

С чего бы герой войны, командовавший триумфальной высадкой в Провансе, кампанией «Рейн и Дунай», прорвавший линию Зигфрида[26], взявший Зигмаринген, затем Ульм и, наконец, представлявший Францию при подписании капитуляции Германии, вдруг стал интересоваться судьбой какого-то 22-летнего беглого солдата, предателя родины, «представлявшего собой значительную угрозу для государства»? И почему он был бы рад узнать, к чему привело рассмотрение его дела? Генерал проявляет внимание к какой-то мелкой сошке, к солдату, прослужившему в его части всего несколько месяцев, пока их пути не разошлись?

Разумеется, ты обратил этот допрос себе на пользу. И не только этот. Было еще несколько дружественных свидетельств, аттестовавших тебя как «патриота». Показания твоей тайной подружки Полетты, сказавшей дознавателю, что в разговорах с ней ты высказывал «антинемецкие» взгляды. И показания отца, заверившего лионских полицейских: «Я никогда не считал сына предателем, наоборот. Он говорил, что записался в Легион „Триколор“, чтобы продолжать сопротивление изнутри вражеской армии, и надеялся сделать таким образом много полезного».

Я снова вижу деда, с лопаткой для угля в руке, как он с серым лицом поворачивается ко мне и говорит сидящей в углу кухни жене:

– Он сын негодяя, пусть знает!

Могу себе представить, каково было ему, радикал-социалисту, активисту благотворительного общества, ярому республиканцу, стучаться к немецкую комендатуру, чтобы справиться о своем сыне-изменнике. Пытаться передать ему посылку в немецкую тюрьму. А потом во французскую. Являться в участок по вызову полиции чисток в качестве отца предателя. Ему, ветерану Великой войны, стороннику Эдуара Эррио, всегда одетому в костюм-тройку, брюки со стрелками, всегда в шляпе, гетрах табачного цвета, с тонкими, в ниточку, усиками и зажатой во рту сигаретой «Житан». Ему, начальнику отделения крупной страховой компании, человеку без всякого цвета и вкуса, без всяких историй, внезапно превратившемуся в военное время в отца коллаборанта. Ему, на кого соседи смотрели снизу вверх. К кому ты как-то раз пришел в немецкой форме (прямо-таки «щеголял ею», скажет после войны в полиции некий очевидец). О ком при всем при том полицейский инспектор благоприятно отзовется: «Он пользуется всеобщим уважением в своем квартале, и никто из соседей не слышал, чтобы он высказывался в коллаборационистском духе, скорее наоборот».

Теперь, спустя столько лет, я лучше понимаю гнев деда. Ты выбрал «не ту сторону» и позорил его в течение всей войны. Да и позже. Французская полиция рылась в его вещах, в его чувствах, в его убеждениях. Ему пришлось предъявлять доказательства, как будто он должен был искупить твое поведение. И да, дед долго молчал. Молчал, когда я пересказывал ему байки о твоих героических похождениях, о Зюйдкоте, о бомбе в лионском кинотеатре для немцев. Крестная подкладывала мне пюре, сердито на него поглядывая, а он только пожимал плечами в ответ. Ну а в тот четверг, в 1962 году, я, наверно, сказал что-то совсем уж несуразное. Не помню. И у спокойного деда лопнуло терпение, он вытянул в мою сторону руку с лопаткой чуть ли не угрожающим жестом. В одной фразе прорвалась наконец его злость на тебя за все, что ты натворил. И за все, что ему пришлось вынести, чтобы тебя защитить. Он лгал немцам, лгал французам, лгал самому себе, а теперь передавал эстафету мне. Потому что война давно закончилась, все осталось далеко позади, и теперь пришло время, когда он может протянуть мне лопатку черного угля.

Отец негодяя сообщил внуку, что отныне эта ноша переходит к нему.

* * *

Читаю дальше твой рассказ. Итак, ты снова в бегах. Садишься в трамвай, потом в поезд на Шарле-руа, автостопом добираешься до границы в Жемоне, а дальше идешь пешком, выходишь к какой-то ферме в окрестностях Экля и просишь стакан молока у вышедшей навстречу девушки. Ее зовут Нелли. Комиссар выстукивает имя в протоколе. Ты говоришь, что дезертировал из немецкой армии и ищешь связь с французским Сопротивлением. Выкладываешь все это молоденькой девчушке по имени Нелли посреди северофранцузских пашен. Девчушка приводит какого-то человека, который уводит тебя и тоже где-то в поле представляет трем другим. А те ведут тебя в какую-то будку. Там тебя поджидает полевой сторож. Тебя расспрашивают, выслушивают твои ответы и верят тебе.

«С того дня я стал членом отряда FTP в Сольр-ле-Шато, который действовал в лесах Авенуа в предгорьях Арденн», – заявляешь ты 18 ноября 1944 года комиссару Арбонье и инспектору Бо.

Всего лишь несколько часов назад в их кабинет ввели предателя, 22-летнего дезертира, обвиняемого в сотрудничестве с врагом. Обычное дело. Таких на письменном столе лежит целая стопка. Молодой парень, бывший солдат побежденной армии, прельстился блестящими сапогами победителей. Едва усадив тебя на стул, полицейские, должно быть, уже были готовы вызвать следующего.

И вдруг – нате! Им попался оборотень. Какой-то ловкий акробат. Они слушают тебя и балдеют. Мальчишка-неуч, нерадивый подсобный рабочий, едва умеющий читать и писать, ведет их по всем фронтам. Сидя рядом с тобой – один напротив, другой сзади, – они присутствуют при грандиознейшем в своей жизни спектакле. Ты – герой этого блистательного дефиле, а они зрители. Вот ты французский солдат в Сент-Этьене с эмблемой 5-го пехотного полка на воротнике шинели. Потом ты дезертир, и тут же на тебе берет петеновского «Триколора». И снова дезертир, а вскоре – в немецких сапогах и коричневом кителе NSKK, с повязкой-свастикой на левой руке. «Лжец, наделенный недюжинным воображением», – запишет ведущий допрос комиссар. Конечно. Но ты и в самом деле разыскивался за дезертирство из 5-го пехотного. И в самом деле сидел в вишистской тюрьме после побега из «Триколора». И немцы в самом деле заперли тебя в Монлюке, за то что ты хотел удрать из нацистской армии. За четыре года ты успел сменить три мундира. А теперь ты, антикоммунист, который якобы мечтал сражаться до последней капли крови с Советами и защищать бункер Гитлера, – ты преспокойно говоришь им, что примкнул к FTP на севере страны?

Мне ты чуть ли не со слезами на глазах рассказывал, как храбро воевал в рядах дивизии SS «Шарлемань» и бился за Берлин, а тут оказывается, что ты доблестно боролся с врагом бок о бок с французскими коммунистами?

Я чуть не задохнулся. Но ничуть не удивился. А только нервно засмеялся.

«С того дня я стал членом отряда FTP в Сольр-ле-Шато». Я сотню раз перечитывал эти слова. Читал их вслух довольно долго, сначала тихо, потом громко. Расхаживал по номеру гостиницы и декламировал на все лады, смеясь и плача, как Фернандель в «Шпунце»[27] со своим приговоренным к смерти, который будет обезглавлен. Как, интересно, воспринял это открытие комиссар Виктор Арбонье?

Ты сидел перед полицейским. И что, принял вдохновенный вид? «С того дня…» Или произнес это шепотом, чтобы полицейские изумились и переспросили? У тебя были с собой какие-нибудь записки? Хотя бы карточки?

На чем же я остановился? Ты меня запутал. Солдат, легионер, нацист… А, вот! Партизан! Только этого не хватало.

Может быть, полицейские прервали допрос, чтобы прийти в себя?

Или отметили это коленце как очередной сюжетный поворот?

Ты продолжил давать показания. Дознаватель стучал по клавишам.

«Когда немцы стали отступать, я вместе с товарищами по отряду неоднократно принимал участие в нападениях на них, в частности в акции 6 сентября 1944 года на ферме Кольсонов, в местах, которые прозвали «экльскими Елисейскими Полями»».

Я распахнул окно. Вдохнуть поглубже, умыться холодной водой – надо прийти в себя. Я снова подошел к столу. Потеряно столько лет, я так надеялся наконец-то узнать правду, а ты все водишь меня за нос, как и всех остальных. Меня трясло от злости. Твои россказни после слов Лизы Лезерв – нестерпимо! Я стыдился тебя, стыдился за тебя. Наконец я сел и разложил материалы в хронологическом порядке: показания моего деда, твоей подружки Полетты, заверения твоих друзей детства, подозрения соседей, письмо генерала де Латтра, запросы о розысках, следственные поручения, постановления о помещении под стражу, повестки из комиссии по чистке, твои рукописные обращения к следователю.

Прежде чем закрыть синюю папку, я все же посмотрел, что там дальше. Показания некого Сильвена Леклерка, Поля, Рюгена, супругов Кольсон и две твои фотографии в облике партизана.

У меня снова перехватило дыхание. Но на этот раз я не смеялся. С ума сойти.

Да, ты и в партизанах побывал.

18

Процесс Клауса Барби

Вторник, 26 мая 1987 года

В ту ночь я почти не спал. Лег на рассвете, так и не приступив к показаниям бойцов Сопротивления. Чтобы читать о твоих похождениях в маки, мне потребуется целый спокойный день. Я ведь и собирался знакомиться с делом медленно – протоколы, заявления, – ничего не пропуская. Чтобы распробовать, понять и переварить каждое слово. Я открывал для себя отцовские военные перипетии. Подлинные или лживые – я уже ничего не соображал, но не спешил узнать конец его истории, дочитать ее, как книгу. Изучив досье, я увижу новое, настоящее рождение своего отца, парнишки, осужденного после Освобождения, пораженного в гражданских правах и выходящего из тюрьмы в страну, где всюду еще реют знамена отвоеванной свободы. У этого сына лионского служащего нет ни диплома, ни профессии, ни будущего, ни славного военного прошлого, которым можно хвастаться в пивной за стойкой, и теперь ему надо построить все заново из вранья. Надо скроить себе гражданский костюм по тем же меркам, что и воинскую форму, которую он носил и предавал. 23-летний мальчишка, один как перст, без семейной поддержки, в презирающей его стране. Вот этот его путь мне интересен.

Однако утром, собираясь во Дворец правосудия, я подумал, не отказаться ли от этой затеи. Я слишком устал идти по твоему следу в поисках истины, с трудом терпеть твое присутствие в Лионском суде присяжных. Я заблудился. В полном смысле слова, как ребенок, выпустивший руку матери в дремучем лесу. Когда в Лилле Ален положил передо мной твое полицейское досье, я был полон решимости прочитать его и понять. Радовался, что могу все узнать, и страшился того, что мне откроется. Это был страх обнаружить, что отец – доносчик, негодяй, строчивший анонимки или звонивший по телефону в гестапо. Прочитав, как ты дезертировал из разбитой французской армии и записался в петеновский легион, я надеялся, что на этом все кончится. Безмозглый мальчишка, поверивший в закон сильного и вообразивший себя спасителем отечества. Это бы еще куда ни шло. Это позволило бы мне понять все остальное. Ты всю жизнь упрекал себя в том, что остановился в своей борьбе на полпути, оставил товарищей и не пошел в антибольшевистские добровольцы, а про их дальнейшие деяния читал в книжках по истории и утешался тем, что рассказывал сыну, будто был с ними. Честолюбие, гордость, ложь, хвастовство, безумие – все вязалось одно с другим. Но чем глубже я погружался в твою настоящую историю, которая подкреплялась свидетельствами, заявлениями, письмами, печатями и подписями, тем больше все рассыпалось. Все твои утверждения оказывались небылицами, и в то же время все твои рассказы оказывались правдой. Какая-то дикая путаница, беспорядочные факты валились мне на голову. Я успокоился. Открыл банку пива. И решил продолжать. Будь что будет, плевать на тебя, на меня, на нас обоих. Я так настрадался от твоей лжи, что от правды мне хуже не будет. Оставалось прочитать десяток-другой страниц до протокола твоего процесса. А Клаусу Барби до приговора оставалось с месяц. Ваши судьбы казались мне связанными.

Поэтому я решил позвонить тебе. Не звонил раньше, уверенный, что больше ты во Дворец правосудия не придешь. А теперь твое присутствие было мне необходимо, чтобы покончить с этим кошмаром.

Трубку взяла мама. После свидетельства Лизы Лезерв ты слег на три дня с температурой.

– Он болен, а всё твой процесс! – сказала мама.

«Мой процесс». Я улыбнулся: метко сказано.

Днем стало известно, что Клауса Барби силой доставят на заседание, чтобы он предстал перед четырьмя свидетелями. Я знал, что ты захочешь там быть. И не ошибся. Ты явился к 18.30. Барби вошел в зал через четверть часа. Ты сидел на своем стуле, он – в своем боксе. Ты был бледен. Барби улыбался. То не был злой, презрительный оскал, как в первый день. Нет, на удивление простая, обычная улыбка. С какой учтивый человек входит в гостиную и почтительно кланяется собравшимся. Но на публику он не смотрел, как и раньше. Стоял, высоко подняв голову, в том же, что и 11 мая, черном костюме и синей рубашке, которые теперь стали ему великоваты.

Когда секретарь вызвал Люсьена Маргена и тот вошел в зал, Барби на него даже не взглянул.

– Вам что-нибудь напоминает лицо подсудимого? – спросил председатель Сердини.

– Я совершенно точно узнаю этого человека. Ошибиться невозможно.

– Даже спустя сорок лет?

– По взгляду. И этой его улыбке. Такую физиономию встретишь не часто.

Свидетелю не хватало слов. Он кивнул на Барби.

– Немцы обычно не такие. Они здоровенные блондины.

Только тогда Клаус Барби первый раз встретился взглядом с жертвой. Марген рассказал, что его пытал лично Obersturmfürer, топил в ванне, бил хлыстом и антиугонным велосипедным кабелем.

– Он был красный, тот кабель, господин председатель.

Сердини обратился к Барби:

– Вас обвиняют в пытках, избиениях – что вы ответите на это?

Барби выслушал переводчика, потом развернул лист бумаги и стал читать по-немецки.

– Меня доставили сюда совершенно незаконно. Это похищение и применение насилия. Юридически я отсутствую, а потому не стану отвечать на вопросы.

– У вас нет права зачитывать заявления. Прошу вас ответить на мой вопрос.

Молчание. Подсудимый сложил бумагу.

– Вы отказываетесь отвечать председателю суда присяжных?

– Да. Я отказываюсь отвечать кому бы то ни было.

Судья обратился к жертве:

– Подсудимый действительно сказал вам: «Ты просто исчезнешь, тебя ждет ночь и туман»[28]?

– Да, так и сказал, с тем же выражением лица, какое у него сейчас.

Барби в боксе по-прежнему улыбался. Вежливо и с налетом грусти. Как будто не решаясь прервать разговор, который его не касается.

– Что вы на это скажете?

Барби наклонился к микрофону и через переводчицу ответил:

– Ничего, господин председатель.

В зале мертвая тишина. Отец сидит с закрытыми глазами. То ли наслаждается происходящим, то ли спит.

– Он ведет себя как настоящий эсэсовец, и это хорошо! – прогремел из динамиков голос Люсьена Маргена.

Зал зашумел. Раздались аплодисменты – и зрители, и свидетели, и кое-кто из жертв, которым никак иначе было не выразить свой гнев.

– Тут не театр, а суд! – вскричал председатель. – Прошу тишины!

* * *

Когда в зал вошел Марио Блардоне, все уже успокоились.

– Смотрите на меня и говорите в микрофон, – велел ему председатель.

– Но я и его должен видеть, – ответил свидетель.

Он рассказал, как Барби собственноручно избивал его плетью и пытал, сжимая голову тисками. Как и предыдущий свидетель, он подтвердил под присягой, что видел, как шеф SS спускал на обнаженных девушек кобелей в гоне. Он говорил очень громко и не умолкая.

– Эти холодные глаза, эти губы. Он понимает, что я говорю!

– Месье Блардоне! – перебил его председатель.

– Не беспокойтесь, он прекрасно понимает по-французски. Он допрашивал меня на французском. Смотрите, он закрыл глаза!

– Месье Блардоне!

Но свидетель не слушал. Еще немного, и он рванулся бы к боксу, но изо всех сил сдерживался, впившись в край трибуны, как потерпевший кораблекрушение в доску.

– Подсудимый, хотите что-нибудь сказать?

– Нет, господин председатель.

– Как? Никаких вопросов? – взорвался Блардоне. – Тогда я сам скажу вам кое-что: это эсэсовец, только теперь безоружный – у него нет ни автомата, ни кнута. Одна трусость.

– Присутствовал ли он 19 июня 1944 года во дворе тюрьмы Монлюк на перекличке перед депортацией? – глухо спросил судья.

– Да, – ответил свидетель.

– Я не буду говорить, – бросил Барби.

Тогда вскочил взбешенный адвокат потерпевших и стал упрекать Жака Вержеса за то, что тот молчит. В зале опять зааплодировали. Председатель снова призвал всех к спокойствию. И тут поднялся адвокат Клауса Барби.

– Я не потерплю, чтобы меня тут учили. И не позволяю вам толковать мое молчание. Позвольте, я сам его истолкую!

Реймонда Гюйон подошла к трибуне с большим трудом.

– Это тот самый человек, который грозил расстрелять моего мужа и родителей.

Сказав это, она повернулась спиной к суду и молча пошла к выходу.

Публика обомлела.

– Вернитесь, мадам, – мягко попросил председатель.

Реймонда неохотно остановилась на полпути.

– Пожалуйста, вернитесь.

Она пожала плечами, вернулась к трибуне и снова встала лицом к суду.

Никакого смысла в дебатах она не видела. И правильно делала.

– Хотите что-нибудь сказать? – обратился председатель к подсудимому.

– Nichts, Herr President.

И пожилая дама, прихрамывая, теперь уже окончательно покинула огромный зал заседаний. Клаус Барби второй раз подверг ее пытке.

Когда подсудимого вывели из зала, кое-кто из идиотов-журналистов радовался: наконец есть что-то интересненькое для репортажа. Одиннадцатиминутное присутствие нациста подарило им хоть какие-то диалоги. Они лихорадочно правили свои записи. На другой день многие не придут во Дворец правосудия. Уедут вечерним поездом и будут ждать, когда опять призовут подсудимого. Чудовищные свидетельства жертв им не так важны, как улыбка палача.

– Все и так знают, что в гестапо пытали, это не бог весть какая сенсация, – заметил какой-то щеголь-репортер, закрывая блокнот после исторического выступления Лизы Лезерв.

Однако эти псевдодебаты всё портили. Лучше было больше не демонстрировать Барби. Его присутствие превращало судебный процесс в цирковое представление. Жертвы лили слезы и что-то бессвязно бормотали, вместо того чтобы рассказывать, свидетельствовать. Взгляд нациста портил то, что мы должны были услышать из их уст. Эти люди решались заговорить только при пустом и немом боксе. Многие из них вплоть до сегодняшнего дня никому не рассказывали о своих муках, страданиях и подвигах. Их дети, родственники и друзья впервые слышали тут их истории. Они молчали все послевоенные годы. И не могли бы раскрыть свою боль и страх при человеке, который насмешливо улыбался. Барби не станет отвечать на обвинения в преступлениях. Он сказал это в первый день процесса и не отступит от своего решения. Так зачем таскать его на дебаты, чтобы он отравлял их своим презрением? Появление подсудимого ничего не прибавит к фактам, которые вменяют ему в вину. Не поможет установлению истины. Наоборот, оно отнимает последние силы у жертв. Заставляет их онеметь, оцепенеть. Превращает их свидетельства в невнятные жалобы. Присутствие Клауса Барби умаляло значительность процесса.

Отец был с этим не согласен. Он так и трепетал в присутствии Барби. Не от сочувствия и не от восхищения. Просто он словно читал страницу своей собственной истории, и это приводило его в волнение.

– Представляешь, я мог бы встретиться с Барби в Лионе!

Я представлял, ага. Бесцветные слова. В них ни гордости, ни стыда. Действительно, отец, французский дезертир в немецкой форме, вполне мог встретить этого эсэсовского офицера, когда тот отдыхал от пыток. И много лет спустя у отца захватывало дух от этой мысли.

– Когда ты был в Waffen-SS или в Сопротивлении?

Отец спускался по ступеням Дворца, и до него не сразу дошло. Он с самого моего детства нарассказал мне столько всего, что, верно, уж и сам не помнил, что говорил. Но, сойдя на тротуар, он посмотрел на меня и, помолчав, спросил:

– В каком Сопротивлении?

Потом засмеялся:

– У тебя все в голове перепуталось, да, дружок?

Да, вот именно. Все перепуталось.

19

Пусть теперь говорят другие. Не ты, врущий на каждом слове, не я, ищущий истину, а те, кто встречался с тобой и давал показания в полиции.

Лейтенанту Полю Рюгену было 33 года, когда в декабре 1943 года его выпустили из плена. Но вместо того чтобы благодарить Бога или Маркса за то, что остался жив, и возвращаться домой, он становится подпольщиком в родном Сольр-ле-Шато, а в июне сорок четвертого, спасаясь от преследования немцев, уходит в маки. Действует он отныне под именем Спада. Как-то в июле, часов в шесть вечера, патрулируя лес, он натыкается на будку с проводами высокого напряжения. И находит там молодого немецкого солдата, чуть живого от усталости, винтовка его висит на стене. Партизан берет врага на мушку, но тот не пытается обороняться, а послушно поднимает руки. Он француз. Говорит, что дезертировал из NSKK, нацистской транспортной службы, и хочет примкнуть к патриотам.

Рюген задерживает солдата вражеской армии, отбирает у него винтовку со штыком и ведет к своим. Там решают, что парень «говорит серьезно». Ему без лишних вопросов достают гражданскую одежду и решают принять в свои ряды. Первое время ему все же не слишком доверяют. «За ним приглядывают», но не находят «ничего подозрительного». Прозвище ему дают насмешливое – NSKK. И вскоре он участвует в четырех боевых вылазках против оккупантов.

6 сентября 1944 года ты в числе двадцати других партизан сидишь в засаде, чтобы отрезать путь полусотне отступающих немецких парашютистов. Вооружены они гораздо лучше, чем ваш отряд. Патриоты теряют пятерых, у бошей один убитый. Тебя задерживают во дворе у местных фермеров по фамилии Кольсон. Немецкие парашютисты ведут тебя в дом на допрос. И там ты объясняешь офицеру, что служишь в NSKK и тебя взяли в плен партизаны. Коммунисты и партизаны заставили тебя идти с ними, чтобы выдать тебя американцам.

Пока тебя допрашивали, в лесу поймали двоих ребят из твоего отряда. Один из них, Сильвен Леклерк, расскажет лилльским следователям, что перед тем, как его схватили, он успел выбросить оружие и патроны. Его с товарищем уже «привязали к дереву, чтоб расстрелять». И тут на поляне появился ты, отмытый от всех подозрений, вместе с другими солдатами. «NSKK стал говорить по-немецки, – свидетельствовал Леклерк, – и ему удалось убедить немцев, что мне всего 15 лет и я случайно оказался на дороге, когда началась атака, а одежда на мне грязная потому, что я испугался и спрятался в канаву». Ты сказал парашютистам, что и второго парня-партизана тоже не знаешь, что оба, наверное, какие-то местные школьники. «Немцы поверили и отпустили нас, – записал лилльский комиссар слова Леклерка, – так что я обязан NSKK жизнью. Ему ничего не стоило сдать весь отряд, если бы он захотел. И подтвердить, что я тоже партизан». Дальше Леклерк счел нужным подчеркнуть: «В то время он и сам рисковал жизнью, сражаясь с врагом». А лейтенант Рюген, прежде чем подписать свои показания, прибавил: «Не знаю, что делал NSKK до апреля сорок четвертого, могу только сказать, что во время освобождения нашей территории он вел себя образцово, как настоящий французский патриот».

Эти страницы я читал на берегу Соны, сидя на твоей любимой холодной ступеньке и дыша под ритмичный плеск воды. Камни набережных были стерты – их изуродовали люди и время. На них остались следы от тяжелых грузов, которые в старину сбрасывали на плиты, царапины от цепей, сколы от ударов киркой. Вода подточила ступени, проделала в них трещины, в которых выросла трава. Я пощупал рукой тесаный камень. И понял отца. Это место не принадлежало нашему времени. К тому же я всюду задыхался: в гостинице, в суде, среди коллег-журналистов. Стены, взгляды, вопросы – все меня угнетало. А здесь только безмятежная река, приглушенный городской ропот да хохот чаек вдали. Я знал, что ты не придешь – еще рано. Ты любил укрываться тут, когда стемнеет. Робкие огни на воде. И твой фонарь шарит лучом в черной глуби, как английские фонари в озере Трессовер.

«6 сентября 1944 года, через четыре дня после освобождения наших мест, человек шестьдесят тяжеловооруженных немецких солдат пробрались лесами на нашу ферму, чтобы добыть съестное, – свидетельствовала Жаннетта Кольсон, крестьянка. – Отступавшие немцы. Было часов восемь вечера. И в это время два десятка партизан, узнавших, что тут немцы, напали на них. Мы с мужем при первых же выстрелах спрятались в погреб». Потом Жаннетта вылезла наружу и открыла заднюю дверь, выходившую на дорогу, чтобы партизаны могли атаковать засевших во дворе немцев. «Но немцы одержали верх». Тут-то она и увидела тебя, уже задержанного. «Один парень в штатском разговаривал с немцами на их языке. Мы его знали. У него было прозвище NSKK. А нам он сказал по-французски: «Ради вашей безопасности, уходите из дома». «Велел нам идти в лес», – добавил муж Жаннетты.

Ветер стих. Над горой повисли серые тучи. По темной воде расходились серебристые волны от баржи с песком. Я был растерян. Почему ты никогда не рассказывал мне об этом? Двадцать человек против шестидесяти. Мой отец – герой. Он спас двух партизан и двух крестьян, а сам опять улизнул от немцев. Так ты сказал комиссару, и свидетели подтвердили: в суматошном отступлении немцам было не до тебя. Отбившийся от полка французский волонтер из NSKK? Пусть разбирается сам, хочет – пусть догоняет немецкие части. Парашютисты его не просто отпустили, а взяли с собой. А ты шепнул уцелевшим партизанам: «Вернусь через несколько дней». «И правда, дня через два NSKK снова примкнул к нашему отряду в Сольт-ле-Шато с автоматом и револьвером, которые стащил у немцев, когда убегал от них в Бельгии», – сказал командир ячейки Рюген.

Ты опять дезертировал. Из вражеских парашютистов снова стал бойцом «Свободной Франции», вернувшись туда, где совершал свои подвиги. Но зачем ты вернулся? На это ответила Жаннетта Кольсон: ты пришел вернуть ей куртку, которую она дала тебе взамен гимнастерки. Однако это был предлог. На самом деле тебе было важно, чтобы эти крестьяне хорошенько запомнили твое лицо и твое имя. «NSKK сказал: благодаря мне вы остались в живых. Немцы думали, что вы сообщники партизан и хотели вас расстрелять». Воображаю, как ты стоял посреди кухни, уперев руки в боки. «А я сказал им, что у вас сын в антибольшевистском легионе, воюет в России вместе с немецкой армией, и они успокоились». Ложь во спасение.

Дело было 9 сентября 1944 года.

Не гимнастерку ты хотел вернуть, а заручиться свидетельством этих бедных людей, благоприятным для тебя свидетельством. Чтобы оно послужило тебе страховкой. Придет время – они подтвердят, что ты поступил благородно. Они это и сделали 10 июля 1945 года, через десять месяцев после твоего визита на ферму, – подтвердили, как могли, корявыми словами, старательно записанными полицейским Французской республики: «Думаю, очень даже может быть, что немцы ничего нам не сделали из-за того, что им сказал NSKK».

Ты, как фокусник, достал из рукава этот козырь, когда, казалось, партия проиграна.

20

Процесс Клауса Барби

Вторник, 2 июня 1987 года

Два дня ты не появлялся в суде. Просто так, без всякой причины. И мне от этого было легче. Рассказы об облаве в Изьё и поездке детей в один конец заставили бы тебя только пожать плечами. И я был рад не чувствовать спиной твоей иронической ухмылки. Ты бы, как Жак Вержес, поиздевался над Жюльеном Фаве, 25-летним батраком, которому дети из еврейского приюта приносили по утрам кофе. Единственным, кто засвидетельствовал, что Клаус Барби был в Доме детей в Изьё. Кто указал на него как на главаря облавы. Прежде его, простоватого, не особенно речистого деревенского мальчишку, расхаживавшего по лесу полуголым, с мотыгой на плече, никто не хотел слушать[29]. Теперь мальчишка постарел, один глаз у него белый, мертвый, на голове большой берет, скрывающий шрам от трепанации черепа. Я знал: ты, на месте адвоката Клауса Барби, тоже довел бы Фаве до слез. Ведь в конце допроса старик-крестьянин расплакался. Он не выучил в школе нужных слов. Поэтому я не хотел, чтобы ты опошлил эти трагические минуты.

Кроме того, я все думал, как произойдет разоблачение. А твой взгляд, твои слова помешали бы мне нарисовать в воображении это событие. Иногда, если дебаты буксовали, я отключался и думал о своем. Ты, я и вся эта правда. Как высказать ее тебе? Когда? Открыть досье и вынимать оттуда листок за листком с датами, фактами, именами, рискуя в ответ опять услышать вранье? Застать тебя врасплох или сначала подготовить к удару? Я никак не мог решить. Мысль причинить тебе боль ужасала меня. Вот почему я предпочел не замечать, что твой стул пустует. Но мне очень хотелось, чтобы ты пришел на утреннее заседание 2 июня и выслушал Фортюне Шураки, тетку Жермены, бывшей алжирской проститутки, которая стала журналисткой. Это Жермена убедила меня пустить тебя на процесс. Она думала, что история со свитером тебя тронет. Несмотря ни на что. Я тоже на это надеялся.

* * *

На этот раз ты наверняка протиснешься и сядешь на свое место. Как Вержес, как вся толпа, как журналисты и все на свете. Две женщины должны рассказать нам о невыносимых страданиях. Но как они смогут это сделать? Как можно зайти в этот огромный зал, подняться по ступенькам на свидетельскую трибуну и говорить в микрофон, стоя перед суровым человеком в красной мантии с белым горностаевым воротом, – как, если слова так глубоко застряли? Грифоны на стенах, коринфские колонны, знаки зодиака на сводах, судьи, присяжные, адвокаты, публика, журналисты, порядок судебного заседания, формулировка дела, статьи уголовно-процессуального кодекса. Ледяной холод. Бесстрастная каменная глыба, рядом с которой меркнут разбитые жизни. Будто колышутся лишь силуэты, лишь тени погибших мужчин и женщин.

Ита Халаунбреннер не может ходить. У нее отнялись ноги и помутилось зрение незадолго до начала процесса. Двое полицейских доводят ее до складного кресла. Рядом с ней переводчик для пожилых людей, он негромко повторяет для нее вопросы.

– Ваша профессия, мадам?

– Я родила пятерых детей, – отвечает она председателю. И плачет.

– Суд понимает ваше горе, – бормочет юрист.

Механические слова, пустая вежливость.

– Мое горе зовется Клаус Барби. Он отнял у меня мужа и сына. А сам все еще жив.

Лицо ее в слезах. Она обращается к пустому боксу.

– Такой человек еще жив.

Она плачет, дрожит. Сидящая рядом внучка гладит ее по руке.

– Мне так больно! Мне больно!

Надтреснутый голос с приятным восточным акцентом. Сжатые кулаки. Крик раненого зверя. Побитого ребенка. Ита дернулась, выкрикнула несколько отрывистых слов и замолчала, поникнув. В зале мертвая тишина. Далекий колокольный звон доносится через открытое окно. Ита прижала микрофон к губам, слышно ее тяжелое дыхание.

В 1972 году она выслеживала Барби в Ла Пасе и приковала себя к скамье вместе с Беатой Кларсфельд, чтобы разоблачить живущего в Боливии бывшего эсэсовца. «Эта старуха, приковылявшая на костылях покрасоваться перед камерами, вместо того чтобы сидеть дома», – издевательски сказал тогда немецкий преступник, ставший подручным диктатора.

Она ждала этого часа сорок три года, а теперь не могла говорить.

– Вы требуете справедливости? – подсказал ей адвокат потерпевших.

– Справедливости? – шепнул ей на ухо пристав.

Старая дама повернулась к внучке.

– Ты требуешь справедливости?

Только тогда Ита Халаунбреннер встрепенулась, воздела к небу кулаки и закричала:

– Справедливости! Справедливости!

И всё. 83-летня женщина спустилась по ступеням. Ее муж Жакоб, владелец шелковой фабрики в Виллербане был расстрелян в лионском гестапо. Сын Леон, 14 лет, не вернулся из Аушвица. Дочерей Мину, 9 лет, и Клодину, 5 лет, увезли в грузовике из Изьё.

Пока пристав вызывал Фортюне Шураки, я обернулся и посмотрел на отца. Он был бледен. В глазах, как и у всех, читалось страдание. Вержес заранее спрятался за барьером своего бокса, делая вид, что читает бумаги. Кто мог бы противостоять этой женщине? Вскоре его противниками станут солидные свидетели обвинения: общества Сопротивления, политические деятели, ученые, профессора, специалисты, целые ассоциации, в том числе настолько далекие от пяти пунктов обвинения, что ему представлялось сплошным удовольствием разделаться с ними. Неужели адвокат защиты не разобьет в пух и прах какого-нибудь супрефекта на лоне природы![30] Но что может любой человек против жалобы уходящей Иты или слез сменившей ее Фортюне?

Жермена говорила мне, что у Фортюне совсем мало сил. И вот еще одна крохотная женщина с трудом опускается на подставленный ей стул.

Когда 6 мая 1943 года ее отправляли в Аушвиц, она лелеяла надежду. Перед арестом она успела отдать детей в укромное место – в приют Изьё. Жаку, старшему, было тринадцать. Он обещал присматривать за братьями Ришаром и Жан-Клодом, восьми и шести лет. Фортюне ничего не знала про Изьё, но ей сказали, что это в горах. Чтобы Жак не простудился, она начала вязать ему свитер. Но шерсти во время войны не хватало, как хлеба и мяса. Она связала спинку, перёд и один рукав из ниток гранатового цвета. А на второй рукав не хватило шерсти. Тогда мать насобирала где могла драгоценных шерстяных обрывков и соорудила из них второй рукав – разноцветный.

Свидетельница выступала перед судом, но слов ей тоже не хватало.

– У меня было кровотечение, я чуть не умерла, господин председатель.

По прибытии в лагерь 39-летнюю Фортюне определяют в 10-й блок, Ревир, где врачи-психопаты якобы занимаются научными разработками. Палачи привязывают ее к столу в комнате из металла и кафеля и выкачивают из нее кровь.

– Много-много пробирок, я совсем ослабла, господин председатель.

Как только Фортюне стало лучше, ей делают какие-то «очень болезненные уколы в руки и ноги». Еще ей ампутировали оба яичника – этого она судьям не скажет. Ей прививали тиф и другие вирусы, отчего у нее отказали почки, и она стала на 75 процентов инвалидом. Но все-таки держалась, потому что знала: Жак и малыши в безопасности.

Но однажды ей показалось, что она заметила в строю депортированных детей своего старшего сына. Фигура мелькнула и исчезла, но она запомнила гранатовый свитер.

– У него за спиной был рюкзак, – прошептала она в суде.

А потом ей встретился другой мальчик в этом свитере. Сын лагерной докторши.

– Каждый раз, когда я видела этого мальчика, я трогала свитер. Пока его мать не спросила, что мне от него надо. И я ответила: он носит свитер моего сына.

Докторша ничего не сказала, но ушла и забрала с собой сына и свитер.

А Фортюне побежала в свой барак и залилась слезами.

Все же она еще верила и на другой день искала сына за колючей проволокой. И во все последующие дни. Материнскую надежду поддерживала простая мысль: дети, когда живут не дома, часто меняются одеждой. Так почему бы гранатовому свитеру с пестрым рукавом не очутиться на другом ребенке?

Но нет, Фортюне потеряла всех троих сыновей. Осталась только дочка Иветта, ей было два года, слишком мала для приюта, и ее спрятала у себя одна из тамошних сотрудниц.

Фортюне разрыдалась, как до нее Ита.

– Такая боль, такая боль!

– Суд понимает ваше горе, – снова пробормотал председатель.

Нет, суд не понимал. Никто не понимал, потому что Фортюне не все сказала. Еще много лет после войны она твердо верила, что ее дети живы. Была уверена, что их освободили советские войска и увезли в СССР. И однажды она увидела по телевизору своего Жака, узнала сразу! И в газетах были его фотографии. Она стала вырезать статьи. Он выступал под именем Иван Ребров. Известный певец. Она даже купила его диск «Скрипач на крыше». В надежде, что сын вернется домой, Фортюне диктовала племяннице длинные горестные письма. «Я ваша мать, – писала она этому немецкому артисту, который родился в Берлине под именем Ханс-Рольф Рипперт. Он ей ни разу не ответил.

Фортюне и теперь, в день заседания, не верит, что всех троих ее мальчиков нет на свете, хотя не скажет этого вслух. Вот она в зале, вернулась на свое место, сгорбленная, в простом синем костюме в горошек. Открытый взгляд, непросохшие слезы на щеках, сумочка на коленях.

Я опустил голову. У меня лились слезы. Я спрятал лицо, будто хотел поправить растрепавшиеся волосы. Ты тоже плакал. Я это видел издали. Твое лицо из серого стало кирпичным, глаза не лгали.

Я не хотел тревожить тебя после заседания. Пусть будет так, как будто мы с тобой вместе ездили в Изьё и слышали там голоса детей. Пусть эти минуты останутся неприкосновенными. Буря, которую я привез из Лилля, обрушится на нас обоих. Ни ты, ни я после нее не останемся невредимыми, я это знал. И потому тянул время. Хотел, чтобы ты выслушал все до конца и понял, какое зло творили ты и тебе подобные. Но в тот вечер я увидел, как ты, мой отец, заплакал. И я пошел тебе навстречу, чтобы разделить твое горе и бремя.

– Настоящие обвинители в суде – эти матери.

Ты посмотрел на меня. Кивнул, помолчал, прочистил горло и сказал:

– Хорошее кино с этим свитером, правда?

Я был ошеломлен.

– Просто отличная история со свитером.

И ты направился к выходу, не дожидаясь меня.

21

Между документами затесались две твои фотографии. Почти выцветшие до светлой сепии. На первой вас трое. Трое партизан где-то на ферме, в саду. Первый справа смотрит на тебя, смеясь и держась за бока. Никакой подписи на обороте, но так я представлял себе лейтенанта Рюгена. Элегантный, рубашка песочного цвета, платок на шее, брюки для верховой езды, заправленные в высокие сапоги, на рукаве повязка FFI[31]. Рядом с ним партизан в шлеме танкиста. Он тоже смотрит на тебя и улыбается. А ты валяешь дурака. Одет в рабочую одежду, а не по-военному, как двое других. Джемпер под горло, спецовка с крупными пуговицами и широкие штаны. На голове берет, сдвинутый вправо, а не влево, как у петеновской милиции. Трехцветная повязка на рукаве.

Я рассмотрел фотографию сначала в обычную лупу, потом – в текстильную. И определил дату. Снимок был сделан между 7 сентября 1944 года, когда ты вернулся в маки, и 10 октября того же года, когда лейтенант Рюген дал тебе увольнительную на десять дней, чтобы съездить в Лион. Вот не знал, что в маки давали увольнительные, как в регулярной армии, но дед подтвердил, что отпуск был.

Он принял тебя дома несмотря на ваши разногласия: «Я снова увиделся с сыном 11 октября, он приехал из Собр-ле-Шато. Одет был как боец FFI». А оружие, которым ты потрясаешь на фотографии, позволяет датировать ее с еще большей уверенностью. Это немецкий автомат МР40, тот, который ты похитил у врагов. И теперь он висел у тебя на ремне. Ты, видно, отколол какую-нибудь из своих коронных шуточек. И смеешься вовсю. Веселый новобранец рассказывает славную историю товарищам по казарме.

Вторая фотография сохранилась хуже. Ты стоишь, одной рукой облокотившись на немецкую зенитку, вторую заложив в карман, и улыбаешься. Я вгляделся. Ты обут в городские ботинки на шнурках. Тебе 22 года. Детское лицо. Я попытался понять эту улыбку и этот взгляд. О чем ты думал в тот день, когда приятель щелкнул тебя своим фотоаппаратом? Что было в твоей мальчишеской башке? Еще с месяц назад ты носил на левой руке свастику, а теперь – повязку национальных цветов. На той же руке. Сменил повязку, как рубашку. Я ничего не прочитал в твоем лице. Ни страха, ни иронии, ни гордости – ничего. Молоденький французский партизан позирует около трофейного орудия. Снимок на память, каких полно в книгах, на стенах под стеклом, в сундуках на чердаке и в семейных альбомах. Но это тоже вещественное доказательство. Вид у тебя такой же гордый, как у твоих товарищей, но ты знаешь: твоя жизнь в опасности. Для них война почти окончена, а для тебя не кончается. Она будет отравлять твой покой, твое будущее, твою и мою жизнь. Не победитель и не побежденный позировал под осенними деревьями, а человек, в ком было понемногу от того и от другого. Растерянный. Успевший с февраля сорокового года побегать что есть духу во все стороны. И вот теперь очередная лживая улыбка. Ты уже знал: очень скоро тебе понадобятся подтверждения хорошего поведения в маки, такие как эта фотография или справка о геройстве, за которой ты являлся на ферму Кольсонов.

Так же, разве что скромнее, улыбаешься ты на удостоверении добровольца. Тут фотография официальная. «Французские внутренние силы, Французские франтирёры и партизаны. 48-я рота 11-го батальона FTP, личный номер 28–43815. Псевдоним NSKK». Так и написано, черным по белому на карточке, подтверждающей твое участие в «войне за освобождение и независимость Франции» – ты ухитрился натянуть нос обеим сторонам.

Патриот и предатель сошлись в одном и том же документе с трехцветной полосой. Ален, когда увидел это, был потрясен. Ничего подобного он никогда не видал.

– Ну и артист, ей-богу!

Если я спотыкался на каком-нибудь документе, имени или звании, я звонил Алену или показывал ему при встрече в суде. Я доставал ему приглашение на каждое интересное для него заседание. Сначала это удостоверение показалось мне фальшивым. Но Ален, осмотрев его, проверив штамп «Регион А» и подпись представителя «штаба региона Нор», покрутив так и этак, заключил:

– Подлиннее не бывает.

Твоя военная история привела моего друга-историка в изумление. Однажды, когда мы обедали вместе, он спросил: может, мне легче было бы знать, что мой отец – «всего лишь» коллаборант и только? Все было бы просто, ясно, хотя и ужасно, пришлось бы это или принять, или проклясть, но мне досталось другое, еще худшее наследство. Я метался в густом тумане вроде того, что стоял над твоим немецким озером. Ты все еще представлялся мне загадкой, а твои военные перипетии – безумием. Я не мог ни понять тебя, ни простить.

И снова злился на тебя. Я был уязвлен. Твоя правда оказалась такой же бессмысленной, как и твое вранье.

22

Процесс Клауса Барби

Среда, 3 июня 1987 года

На вечернем заседании твой стул пустовал. Твое отсутствие становилось привычным. В начале процесса я дал тебе расписание дебатов, и ты выбирал, что поинтереснее, не советуясь со мной. Я знал, что ты не придешь слушать грандиозное свидетельство Эли Визеля, немыслимый рассказ выжившего. И что тебя не будет с нами, когда зайдет речь о страшном последнем эшелоне в Аушвиц, поезде номер 14166, отправившемся с лионского вокзала Перраш 11 августа 1944 года, за двадцать три дня до освобождения города.

Оккупанты спешили разгрузить свои застенки. Тюрьмы Монлюк, Сен-Поль и Сен-Жозеф были переполнены участниками Сопротивления, отловленными евреями, евреями из подполья, коммунистами. Союзники подступали, партизаны ежедневно нападали на военные эшелоны. Очень скоро французские железные дороги могли стать недоступными для рейха. Тот поезд был последним, проследовавшим дорогой смерти. В нем было от 618 до 650 обреченных. Точная цифра до сих пор неизвестна. Половина из них – евреи. В надвигающемся крахе нацисты уже не так скрупулезно вели свою душегубскую бухгалтерию.

Тебе «эта история с поездом» неинтересна, так ты и сказал. Ты ждал, что Клаус Барби назовет имя француза, который выдал Жана Мулена. Мечтал, что вскроется что-то сенсационное, наносящее удар в спину всему Сопротивлению, его мифам и легендам. А поезда, лагеря? Это тебя не волновало.

– И вообще, легко говорить, что все всё знали, сейчас, спустя сорок лет.

Тебя интересовал только сам Клаус Барби, шеф 4-го отделения лионского гестапо. Пребывание этого человека в твоем городе с февраля 1943-го по сентябрь 1944-го. Когда он прибыл в Лион, ты был в Бельгии, ждал расстрела, а когда он уехал, ты позировал приятелю для фото в патриотическом берете и с трехцветной повязкой на рукаве.

– Прикинь, я ведь мог встретиться с Барби в Лионе! – как-то сказал мне ты.

И снова соврал. И знал, что врешь. Но тебе доставляло удовольствие воображать его на твоих знакомых улицах и площадях, в твоих любимых кафе, представлять себе, как он в своем автомобиле едет вдоль твоей реки, мимо твоего убежища. Как будто он занял город, который ты оставил. Как будто был одновременно дирижером и свидетелем всего, что ты упустил в Лионе за эти месяцы. Вот это тебя возбуждало. Остальное – нет. Что там творил палач Барби в Нидерландах, на русском фронте, в Дижоне и Эне, в Юре и Верхней Савойе или в Вогезах под конец войны, тебя не занимало. И еще меньше – его деятельность после войны как наемника боливийской диктатуры или агента американской контрразведки во время холодной войны.

Не говоря о том, что творилось в том последнем эшелоне.

Мне было жаль, что ты не видел, как обвинитель Трюш встал и осторожно спросил Шарлотту Варди, одну из оставшихся в живых:

– Мало кто соглашается говорить о том, что происходило в этом поезде. Вы чувствуете себя в состоянии это сделать?

Свидетельница, кажется, не поняла вопроса.

– Было очень жарко. Мы голодали, – просто ответила она.

Как и другие, Шарлотта не стала рассказывать, как люди ночь за ночью ехали стоя, как они страдали, какие страшные вещи одни из них делали в темноте с другими. На предыдущих заседаниях мы слышали из уст Симоны Лагранж, участницы Сопротивления, что мертвый занимал лишнее место в вагоне. Один в то время молодой человек рассказал, как жестоко скрутили его товарищи по несчастью, чтобы он не убежал. А когда свидетель Марио Блардоне поведал, что все депортированные поклялись никогда не рассказывать, что происходило в этих поездах, суд перестал задавать вопросы.

Там затаптывали женщин и детей, царапались ногтями за каплю воздуха и света, кусались в темноте, утихомиривали кулаками истерики, облегченно вздыхали, когда хрип умирающего затихал. Но как сказать об этом вслух мирным июньским днем 1987 года? Как рассказать присяжным, журналистам, затаившей дух публике, всей стране, что отчаяние и дикий страх не всегда порождают ту благородную солидарность, о которой некоторые вспоминали в суде со слезами?

И снова, как в Изьё, я хотел, чтобы ты был со мной, чтобы слушал все это. Слушал узников лагерей. Узников Аушвица. О том, что такое голод.

– Про это все давно известно.

Так ты сказал мне. И опять был не прав.

К свидетельской трибуне подошел Исаак Латерман, и после первых же его слов весь зал оцепенел.

– Коры на деревьях не осталось на высоту человеческого роста, всю съели. И траву тоже съели.

Еще один свидетель – Отто Абрамович. Он говорил, потупившись.

– Один человек сделал лезвие из крышки консервной банки, отрезал им куски от ягодицы мертвеца и ел.

Тут он поднял глаза.

– Я видел, как едят человечину, господин председатель.

Тебя не было и когда выступали свидетели государственного обвинения, не имевшие прямого отношения к конкретным преступлениям и к тем, кто их совершил, но на этот раз я тебя не осуждал. Разговор перешел от историй людей к большой Истории. От страданий к словам. Эмоциональный накал последних дней сменился скукой академической лекции. В зале зевали, прыскали в кулак, ерзали на стульях, смотрели на часы или на потолок – казалось, все пропало. Но, к счастью, появилась Женевьева де Голль-Антоньоз.

Ее, тогда студентку исторического факультета, участницу Сопротивления, схватили, били, отправили в Равенсбрюк, на суде она говорила о зверствах нацистов по отношению к тем, кого они считали «недочеловеками». Говорила ровно, без жалоб, слез и рыданий. Племянница Шарля де Голля заставила нас увидеть, как топят в ведре новорожденных младенцев. Как принудительно стерилизуют восьмилетних цыганских девочек. Негромким голосом она рассказала, во что играли дети-сироты, жившие за колючей проволокой.

– Они играли в лагерь, господин председатель. Один был эсэсовцем, остальные – узниками.

Как мне хотелось, чтобы ты все это услышал.

Чтобы увидел ту прекрасную хрупкую женщину на ступенях Дворца правосудия – ей стало плохо с сердцем прямо там, когда она вышла после заседания, подавленная тем, что ей повторно пришлось пережить и от чего она повторно умирала ради нас.

23

Покинув ферму Кольсонов со справкой о патриотическом поведении в кармане, ты снова от всех откололся. В деле есть записи последних допросов твоих товарищей по Сопротивлению. Да, ты вместе с ними «зачищал округу от немцев» вплоть до 10 октября 1944 года. В тот день твой начальник, лейтенант FTP Поль Рюген, дал тебе отпуск на десять дней, а ты воспользовался этим, чтобы снова исчезнуть. И на этом всё. Конец. Никаких больше следов. Ты сам рассказал, что делал с момента, как дезертировал из маки, и до того, как тебя арестовали американцы 16 ноября 1944 года в районе Экс-ла-Шапель, в Германии. Никаких имен, никаких деталей ты при этом не называл, так что теперь никак нельзя было отследить твой путь. И больше ни одного следственного поручения для поиска следов не давалось. Комиссару Арбонье и инспектору Баву в Лилле оставалось только записывать твои показания. Верить тебе или сомневаться.

Навестив родителей в Лионе, ты поехал на поезде в Париж. Поселился в гостинице на улице Дюнкерк под своим настоящим именем. Там ты познакомился с «молодым бельгийцем» родом из Лувена, который собирался вступить в батальон американских рейнджеров[32], тех, что высадились 6 июня в Омаха-бич и взяли штурмом Пуэнт-дю-Рок.

Почему ты пошел в рейнджеры? «Я узнал, что отряды FTP будут расформированы, поэтому решил записаться к американцам».

И вот 28 октября ты вместе с этим парнем явился в Фор-де-л’Эст под Парижем. «Учитывая мой военный опыт, меня определили рядовым в командную роту». Оттуда ты отправился в казарму FFI[33] у заставы Клиньянкур на медосмотр. Американский военный врач в чине лейтенанта признал тебя годным, однако французский полковник счел недостаточными представленные бумаги о твоем участии в Сопротивлении.

На этом месте я прервался. Чтобы французские и американские военные в казарме FFI вместе занимались проверкой рекрутов? Никогда о таком не слышал! Однако комиссар ни о чем тебя не спросил. Дал говорить дальше и только потом, позднее, поставил на полях протокола вопросительный знак напротив фразы:

«Но лейтенант взял на себя ответственность за мое зачисление в ряды американской армии и велел мне съездить в Сент-Этьен и Лион за документами о военной службе до Освобождения». Больше того – он выдал тебе удостоверение рейнджера, на твое имя и с фотографией.

Но что ты хотел доказать? С 18 августа 1942 года французская полиция разыскивала тебя как дезертира. Потом твое имя значилось в полицейских списках сотрудничавших с врагом. Так что? Что ты собирался найти, вернувшись на места своих преступлений?

Ты уверял дознавателей, что 1 ноября 1944 года в Сент-Этьене, будучи в американской форме, был арестован FFI. А в ночь с 8-го на 9-е сбежал из какого-то здания на улице Виктор-Дешан. На этот раз ты скрупулезно указывал, где был, в каких гостиницах ночевал, называл точные дни и даже часы. Так всегда: множество правдивых деталей в подтверждение самых неправдоподобных рассказов.

Далее ты добрался до Лиона, «когда пешком, когда автостопом», взял у отца две тысячи франков (он это подтвердит). Оттуда вернулся в Париж и «поездом в 9.20» поехал в Лилль. Зачем? Да в рейнджеры же! Так ты сказал дознавателям. Но когда 12 ноября прибыл в казарму FFI в Кенуа, близ Валансьена, один друг по маки предупредил тебя, что ты разыскиваешься как дезертир из американской армии. Война еще свирепствовала повсюду, но для тебя она почти закончилась. Пять раз дезертировавший из пяти разных армий, ты снова вынужден скитаться, как затравленный зверь. Валансьен, переход через бельгийскую границу в Кьеврешене, поезд до Монса, трамвай до Брюсселя. Ты переночевал «у мадам Гарнье, на улице Бель-Вю, 34». На этот раз следователь никакого поручения в Брюссель не давал и наводить справки об этой женщине не стал. Твоя история подходила к концу. Правосудие спешило с ней разделаться. Потом на другом трамвае ты поехал в Льеж. Там ночевал в бомбоубежище. Дальше шел пешком по ночам, миновал разные городишки – от Вервье до Эпена, дошел до Германии и остановился в Экс-ла-Шапеле, месяц назад занятом американцами.

Там ты спрашивал у штатских немцев, где проходит передовая.

«Я хотел во что бы то ни стало обойти американский пропускной пункт, который находился чуть дальше на дороге», – сказал ты комиссару Арбонье через два дня после ареста. А когда он спросил почему, раз ты собирался в рейнджеры, объяснил: «Там какой-нибудь американский обалдуй заставил бы меня заполнить кучу бумаг и послал бы меня в какую-нибудь контору. А я хотел скорее на передовую – воевать».

Полусотней километров восточнее, в лесу Хюртген, бушевала решающая битва между американцами и немцами. Янки прорвали линию Зигфрида, но встретили неожиданное сопротивление. Американское командование полагало, что моральный дух врага сломлен после высадки десанта, но Хюртгенский лес слишком густой. Несмотря на усилия артиллерии и авиации союзников, рейнджеры, солдаты 1-й армии и их товарищи продвигались без поддержки и с большим трудом. Они сражались против немецких танковых дивизий и штурмовали неприступную высоту 400, важный стратегический пункт противника.

Ты вошел в ад. Там, в лесу, тысячи молодых солдат гибли под пулеметными очередями, снарядами и бомбами. Не знаю, была ли на тебе форма. Ты ничего об этом не сказал. Один из дознавателей как-то обмолвился про американскую форму, но, думаю, этого быть не могло. Чтобы ты проделал весь этот путь, начиная с медосмотра у рейнджеров и дальше – трамваями, автостопом, – и никто тебя ни о чем не спросил. Так или иначе, ты оказался участником едва ли не самого страшного сражения на Западном фронте. Нацисты тайно готовили зимнее контрнаступление в Арденнах. У них был приказ – не отступать ни на шаг.

Передаю тебе слово: «Я углублялся в лес, искал американские форпосты». Было холодно. Туман, дождь, у тебя с собой только вещмешок на спине. «Когда я понимал, что лесом не пройти, то возвращался на дорогу, надеясь сдаться американской военной полиции». В тот день в немецком лесу, где шло сражение, ты поднял руки. «Меня задержал американский военный, я пошел за ним, представился французом и сказал, что пришел воевать с немцами в их рядах». Протокол допроса заканчивается бесподобной в своей простоте фразой: «Ему мое появление показалось подозрительным, и я был арестован».

Ну вот, отец, твоя война закончилась. Американцы передали тебя французам, и теперь ты едешь в Лилль в полицейской машине связанным по рукам и ногам.

* * *

Перелистнув последнюю страницу допроса, я вышел пройтись по Лиону. Послушать шепот мирного города. Навстречу мне попались мать и дочь. Они как-то странно на меня посмотрели. Я разговаривал на улице вслух сам с собой. Что ты чувствовал, когда поднял руки? Страх? Ненависть? Облегчение? Ты, преступник, наконец сдался полиции. Больше тебе не придется убегать, изворачиваться, лгать, прятаться по подвалам, прыгать по крышам. Что чувствуешь, когда весь этот цирк окончен? Возвращается надежда или уходит жизнь? Каково это, когда больше не надо жонглировать фальшивыми именами, адресами, солдатскими формами? Каково – переходить границу в обратную сторону и ехать через всю страну, где каждый готов вцепиться тебе в горло?

И как же тебе снова повезло, отец! Лес, где тебя поймали, стал могилой 24 000 твоих сверстников. А ты? Выкрутился без единой царапины. Конечно, тебя мучили голод и жажда, тебе было страшно, но ты остался жив и готовился предстать перед следствием. Интересно, переступая первый раз порог полицейского участка, ты уже сочинил бесподобную фразу: «Думаю, ни один француз не пострадал от бошей так, как я»? А вот эту, которую ты написал следователю из тюрьмы: «Я считаю, что много сделал для страны, когда носил немецкую форму»? Ты их составил заранее? И с первого дня держал в голове?

Не скрутило живот, когда арестовавший тебя рейнджер выложил документы, которые ты прятал? Не ёкнуло сердце, когда вся твоя жизнь рухнула, как неудавшаяся карточная комбинация?

В карманах у тебя нашли французское удостоверение личности, выданное 26 августа 1944 года в Сольр-ле-Шато служащим патриотической мэрии по имени Жан Дедьё. Американское удостоверение рейнджера на твое имя с печатью «Rangers Security. Bat 10/22» и датой 28 октября 1944 года. Еще одно удостоверение от FTP с трехцветной полосой в левом углу и каллиграфически выведенным псевдонимом «NSKK». Но и это не всё! Я прочитал и судорожно рассмеялся. «В декабре 1938 года в Виллербане я записался в коммунистическую ячейку», – клялся ты дознавателям в доказательство того, что ненавидишь нацистов. И вот спустя шесть лет американский солдатик нашел в твоей котомке редкостный документ с красным знаменем и звездой – членский билет движения Французской коммунистической молодежи № 006473 с печатью Федерации, южной зоны и девизом: «Быть молодым – значит надеяться, бороться и побеждать».

Я дошел до самого озера в парке Тет д’ор и стал смотреть на лодки, водные велосипеды и лебедей. С легкой душой.

Подумать только, папа! Из одной-единственной страницы протокола я узнал, что ты, легионер «Триколора» и солдат NSKK, хотел сражаться в форме американской армии бок о бок со своими старыми армейскими друзьями. Ты, выставлявший себя доблестным антибольшевистским рыцарем в шлеме, со щитом и мечом, врагом Сопротивления, носил партизанский берет и повязку. Ты, с твоих слов, черный солдат Waffen-SS, готовый умереть за то, чтобы избавить нас от советского гнета, носил припрятанный у сердца красный билет товарищей-большевиков.

Если только, как подумали занимавшиеся чисткой офицеры, все это не было надувательством. Если все эти доказательства верности родине не были сфабрикованы неприятелем. Инспектор, комиссар, жандармы – все были убеждены, что твои шастанья туда-сюда по Франции, Бельгии, Германии трамваем, поездом, автобусом, пешком – часть какого-то немецкого плана. Мыслимое ли дело, чтобы мальчишка 21 года, не имея ни опыта, ни образования, так вот запросто шлялся в военное время.

И прежде всего, на какие деньги?

Наверно, немцы поймали тебя, когда ты дезертировал из Легиона «Триколор». Так подумали полицейские. И для тебя, рассудили они, было только две дороги: на фронт или в предатели. Прочитать твои похождения свежим глазом – это же что-то умопомрачительное! Наняли тебя рабочим на немецкий завод подводных лодок. Ты оказался негодным – Гитлер дает тебе отпуск. Вступил в NSKK по направлению Организации Тодта и освободил двух американских парашютистов – Гитлер снова дает тебе отпуск. Ты дезертируешь – Гитлер тебя арестовывает, судит, понарошку приговаривает к смерти и позволяет убежать через вертящуюся дверь в духе Чарли Чаплина.

По мысли следователей, партизаном под конец ты стал, чтобы проникнуть в Сопротивление. Спасение двух парней и четы фермеров послужило отличным прикрытием. Твоей задачей, как они считали, было не поймать какого-нибудь мальчишку с рогаткой или крестьянку с вилами, а проникнуть в маки. И выдать главарей.

Ты был храбрым бойцом, сказали твои товарищи. Но где доказательства? Стрелял ли ты хоть раз в солдата вермахта? Или, по своему обыкновению, только шумел и суетился для виду? После схватки, где два десятка отбивались от полусотни, ты уходишь с немцами, которые принимают – или признают? – тебя за своего. А уже через два дня возвращаешься в маки с захваченным у немцев оружием, автоматом и револьвером. Ты в одиночку загипнотизировал целый батальон. Вот это да!

«Наверняка состоял в гестапо», – делает однозначный вывод один из дознавателей. Все их расследование свелось к этому хилому «наверняка». Я прочитал еще раз страшное заключение, подписанное комиссаром Арбонье и адресованное судебному следователю: «Хотя прямые доказательства отсутствуют, подозреваемый должен быть признан немецким шпионом с невыясненными полномочиями». То есть ты враг, а доказательств нет. Но внутреннее убеждение подсказывало и комиссару, и свидетелям, и всем допрашивавшим тебя военным, что ты был немецким шпионом. С первого дня войны до ареста в лесу. Потому что французские полицейские, естественно, не поверили ни одному слову в рассказе о том, как ты блуждал между линиями фронта в поисках звездно-полосатого флага. Для них все было предельно ясно. Рейх на грани краха, и ты хотел затесаться в их разгромленную армию и исчезнуть. Тебя искала вся Франция. Тут тебе светили виселица или расстрел. Тогда как в Германии ты стал бы просто одним из побежденных солдат. И так, незаметным в серо-коричневой толпе, пересидел бы несколько лет, пока не забудутся старые счеты. «Совершенно очевидно, что не американские, а немецкие передовые позиции искал этот человек, когда был арестован», – приписал комиссар в постскриптуме. Чтобы присяжные и судьи, когда придет время, не пожалели тебя.

24

Процесс Клауса Барби

Среда, 17 июня 1987 года

Ты не был со мной в Изьё, но обещал выслушать рассказ о детях Сержа Кларсфельда. Прийти, когда адвокат будет их воскрешать. И сдержал свое слово.

В тот день ты явился заранее. Молча стоял у ограды, опершись на барьер. Без трости, без портфеля, без президентского органайзера, без всяких фальшивых штучек. Ты был в темном галстуке и очках, в которых дома смотрел телевизор. На улицу ты их никогда не надевал. Говорил: «Они меня старят».

Ведь если ты не рядился в героя войны, то разыгрывал из себя молодого. Но в тот день тебе действительно хотелось видеть как следует. Не только контуры происходящего, расплывчатые пятна лиц и говорящие тени. Тебе нужно было прийти, чтобы послушать детей Изьё, о которых, возможно, я тебе говорил. Но главное – увидеть выступление Сержа Кларсфельда.

– Его жизнь – просто блеск!

Тебя не слишком волновала суть вещей, был бы блеск. Завербоваться мальчишкой в дивизию Шарлемань – это блеск. Упорная борьба сына депортированного французского еврея – тоже блеск. И ты хотел насладиться этим блеском. Дрожал при мысли, что прикоснешься к Истории и к людям, которые ее творили. Мечтал увидеть битву теноров, Кларсфельда против Вержеса.

* * *

Вечером мы вышли из суда вдвоем. Оба молчали. Ты, подавленный, ждал, сидя на своем стуле, пока я подойду. Давным-давно не случалось, чтобы чей-нибудь голос заставил тебя онеметь. Голос, полный словами детей. Сойдя со ступеней Дворца, ни ты, ни я не спросили, куда теперь. Куда идти после такой оглушительной речи? На улицу Сен-Жан? В сторону Сен-Поль? Направо, налево? Все равно. Я был не в себе, ты, по-моему, тоже.

– Я бы, пожалуй, выпил пива, – сказал ты наконец.

Живое слово пробилось.

Раз так, мы двинулись направо. Притихший ты, ошеломленный я.

* * *

Серж Кларсфельд не ораторствовал. Не воздевал руки к лепнине потолка, не прибегал к голосовым эффектам. Он говорил с печалью. Не как адвокат. Ребенок, спасшийся во время облавы за тонкой перегородкой шкафа с двойным дном. Историк, борец, охотник за нацистами, человек, которого не отпускает мысль о еврейских детях приюта Изьё, он просто произнес их имена. Одно за другим, сорок четыре имени замученных детей прозвучали в мертвой тишине. По-настоящему мертвой. В глухой могильной черноте. А потом, переполненный болью, он прочитал несколько писем, которые они написали родителям до 6 июля 1944 года.

Стоя лицом к пустому боксу убийцы, он словно впустил этих детей в огромный зал. И они вошли, парами – старшие держали за руку младших. Они предстали перед нами, перед тобой, в летних шортах, в носках, сползших на слишком большие ботинки, со скорченными смешными рожами – такие, какими запечатлели их немногие сохранившиеся фотографии. Собрав эту надрывающую сердце процессию на ступенях Дворца, Серж Кларсфельд впустил ее внутрь, провел через весь зал мимо нас, усадил на скамьях пострадавших. Он всех заставил опустить глаза. А Жака Вержеса – скорчиться за пюпитром. И даже с твоего лица слетела спесь, оно стало растерянным, жалким.

«Сами Адельсгеймер было всего пять лет. Ее мать Лору депортировали 20 ноября 1943 года. А девятью эшелонами позже увезли и Сами, и обратно она не вернулась».

– Ты видел, как у Кларсфедьда дрожали руки, когда он читал?

Отец кивнул. Конечно, он заметил.

«Максу Лейнеру было семь лет. Макс не вернулся назад. Эгону Гамиелю было восемь. Эгон не вернулся. Ренате и Лиане Крохмаль было восемь и шесть. Они не вернулись. Марсель Булка, тринадцать лет, он заботился о Коко, четырехлетнем братишке. Ни Марсель, ни Альбер не вернулись. Люсьене Фидлер было пять. Люсьена не вернулась».

В зале сидели школьники, подростки. В начале заседания они вертелись на стульях, разглядывали внушительную обстановку. Но все они притихли, когда зазвучали имена. Рты приоткрылись, взгляды затуманились. На лицах… нет, не гнев. Изумление в чистом виде. Шок и боль.

«Когда выпадает много снега, мы катаемся с горки на санках», – писал Фриц Лёбман. Фриц, десять лет, не вернулся. «На Рождество мы ели пряники, шоколад, повидло из айвы. Пили овомальтин[34]. Мне подарили коробку красок. Весь дом украшен. Мы будем собирать тутовые ягоды, черные, белые и красные. Миллиард поцелуев». Жоржи Альперн, девять лет, не вернулся. «Здесь очень красивые горы, внизу видна Рона. Мне тут очень нравится». Нина Аронович, двенадцать лет, не вернулась. «Я буду хорошо учиться, чтобы ты была довольна. Вот кончится война, и ты увидишь, что мы оба очень умные, а не какие-нибудь ослы». Жозеф Гольдберг, двенадцать лет, и его брат Хаим, тринадцать лет, не вернулись.

Отец смотрел на потолок. Не позволял себе расчувствоваться. Он надеялся посмотреть на битву титанов, двух великих адвокатов, но теперь уже ничего не ждал от Вержеса. Адвокат защиты напряженно застыл. Прижался спиной к стене и вглядывался в публику, пытаясь прочитать эмоции на лицах. Каждая слезинка на щеке – проигранное очко. Время улыбаться кончилось. Казалось, он не дышит. Стоит под ударами. И так же, как я, как мы все, содрогается от этого ровного голоса, этой бесстрастной литании, этого тихого кадиша.

«Господи, как ты добр. Как ты милостив. Ты направляешь меня, Господи. И я всегда, до последней минуты жизни, буду думать о Тебе. Господи, пусть мои родители вернутся. Пусть они, бедные, вернутся. Защити их. Я так верю в Тебя, что заранее говорю спасибо». Лилиана Герештейн, десять лет, не вернулась. Сара Цульклапер, одиннадцать лет, не вернулась. Морис Шпигель, десять лет, не вернулся.

И Алиса, Клодина, Пола, Марта, Сента и Ганс, Отто, Тео, Майер, Зигмунд и Арнольд, Мина, Герман, Эли и Жакоб, и Эстер, и Барух, и Жан-Поль, Жиль и Клод, Изидор и Анри, Шарль, Макс-Марсель и Эмиль, нежный малыш, которому надо было каждый вечер рассказывать перед сном сказку. Жан-Клод, Ришар и их брат Жак в гранатовом свитере. Все-все они были тут, все – без криков, без слез и без страха. Как будто снова сидели за партами в Доме Изьё и поднимали палец, когда учительница со свистком устраивала перекличку перед началом урока.

Я обхватил руками голову. Закрыл глаза. Их имена должны были звучать в темноте. И я снова увидел забытую грифельную дощечку и на ней слово «яблоко». Увидел пальцы, перепачканные мелом. Услышал, как он скрипит, выводя буквы на тонкой каменной пластинке. Я не хотел сейчас ни июньского солнца, заливавшего светом зал. Ни судей, ни присяжных, ни адвокатов, ни толпы журналистов – никого. Ни публики с ее скорбью. Я углубился в ледяную пещеру, пробитую в толще скалы. Ровный голос перечислял имена. Тысячи свечей с трепещущими огоньками уходили вглубь бесконечным коридором. Пусть каждый ребенок будет нам вручен. Пусть каждый из нас станет их общей могилой.

* * *

– Представляешь, если бы против Вержеса был один Кларсфельд? Вот был бы блеск!

Я кивнул. Меня трясло. Мы шли вдвоем по набережной.

– А то слишком много их против одного Барби. Целая свора.

– Но это потерпевшие, папа.

Он отмахнулся:

– Ясное дело, всем хочется попасть в объектив. – Он взглянул на меня. – Прямо как Каннский кинофестиваль, правда же?

Я не знал, что ответить.

– Стоит появиться камере и микрофону, так сразу набегают!

– Ну а дети?

Отец скривился:

– А что «дети»?

Он говорил на ходу.

– Это же было потрясающе?

Он, не глядя на меня:

– Да, для тех, кто раньше ничего не знал.

Я замедлил шаг.

– А для тебя, папа, нет? Все эти дети?

Он провел рукой по лицу.

– Это, конечно, ужасно.

Он свернул на какую-то старую мощенную камнем улицу.

– Но Барби говорит, что он тут ни при чем.

Я посмотрел на отца. Он верил этой брехне.

– А как же телеграмма о депортации с его подписью?

Отец усмехнулся.

– Я тебе сколько хочешь наделаю таких телеграмм.

Я замолчал.

Он остановился у кафе.

– Судят не Гиммлера, а Барби.

И с улыбкой:

– Пивка?

– Но он его сообщник, ты же знаешь!

Опять с улыбкой:

– Поговорим об этом за столиком?

Нет. Не сегодня. Но поговорить мне с ним надо. Это важно для нас обоих, так я ему и сказал. Только не в бистро, не за пивом и не сейчас. Лучше дома, как-нибудь утром, когда не будет мамы.

Он взглянул на меня. Ни удивления, ни тревоги, ни спешки в этом взгляде.

Развел руками.

– Ладно, раз так! Выпью пивка один.

И, уже взявшись за ручку двери, опять посмотрел на меня.

– А вообще, в чем дело? Это важно?

Не глядя на него, я кивнул.

– Думаю, да.

Он помедлил.

– Ты нашел имя подпольщика, который выдал Жана Мулена, да?

Засмеялся.

– Даже если и так, твой журнал, я уверен, не посмел бы это напечатать.

Он не выпускал медную ручку.

– Нельзя же пятнать прекрасную французскую историю!

Музыка, запах кофе, среда, вечер – мирный гул голосов.

Глумливая улыбка.

– Конечно. Быть левым не всегда легко, дружок.

* * *

Я пошел дальше, свернул на четвертую улицу, заглянул там в кафе и тоже выпил кружку пива в одиночестве, да не одну. В честь того, что нас ждет. Я еще раньше, слушая имена детей Изьё, решил, что пора разоблачить твое вранье. Через несколько дней обвинение потребует для Барби пожизненного заключения. Вержес в ответ произнесет свою речь, и мы расстанемся. Ты – с легким сердцем. Я – очумевший от твоих военных приключений.

Когда я был ребенком, твой отец сказал мне, что ты выбрал «не ту сторону», это был маленький черный камушек, который я засунул поглубже в карман. Но сегодня, став взрослым, я везу целый мешок камней. Тащу телегу твоей жизни, груженную булыжниками, и мне нужна помощь. Ты не можешь оставить меня один на один с твоей историей. Это слишком тяжелая ноша для сына.

Нет, но ты сам-то понимаешь? Твоя военная эпопея – просто блеск! Я поражен. А еще двадцать страниц досье не дочитаны. Дезертир, коллаборант, дезертир, партизан, дезертир – и каждый раз ты был полон решимости отстоять свою жизнь любой ценой. Каждый раз обманывал смерть. Водил за нос по очереди то врагов, то своих.

Ты великолепно выпутывался. Ухитрялся даже заработать на одном поле и славу, и позор. И вообще твоя история – не то чтобы сплошная грязь. Кое-чем ты мог бы гордиться. Мог бы записать себе в плюс. Поделиться со мной. Я, папа, готов выслушать все. Может быть, даже все принять, если бы это была правда. Но ты ведь даже на псевдосмертном одре наплел мне что-то про падение Берлина. Своей невероятной жизни предпочел нагромождение лжи.

Когда-то дед сказал мне, что я сын негодяя.

Да. Но не из-за твоих беспорядочных метаний во время войны, не из-за немецких сапог, не из-за спеси и безумия, которое везде тебе сопутствовало. Не поэтому ты негодяй. И не потому, что менял роли: был то показным эсэсовцем, то случайным патриотом, то мнимым партизаном, спасавшим французов ради того, чтобы сорвать аплодисменты. Нет, трусость или храбрость тут ни при чем.

Негодяй тот, кто вышвырнул своего сына в жизнь, как мусор. Без всяких ориентиров, проложенных троп, без проблеска света и капли истины. Кто на войне только и делал, что захлопывал за собой двери. Кто попадал во все ловушки и считал себя сильнее всех: нацистов, которые его допрашивали, партизан, которые его подозревали, американцев, французских полицейских, профессиональных судей и народных присяжных. Кто забросал их словами, датами, фактами, запутал все следы. Кто всю свою жизнь, и в мире, и в войне, жульничал и уворачивался от чужих вопросов. Как теперь от моих.

Отец, который меня предал, вот кто негодяй.

Ты пытался ослепить меня блеском, а на самом деле лишил зрения. Чего ты хотел? Чтобы я не разлюбил тебя, повзрослев? Лучше бы в детстве ты не выставлял себя другом Жана Мулена, партизаном, взорвавшим немецкий кинотеатр, героем Бельмондо в Зюйдкоте, а рассказал мне вместо всего этого про 5-й пехотный полк, про все твои побеги, про NSKK, про Сопротивление на севере, про рейнджеров Дальнего Запада. Я бы хотел, чтобы ты все это вечер за вечером выложил мне по секрету. Может, я ничего бы и не понял, но ты бы говорил со мной по-настоящему.

Тогда бы ты сбросил маскарадный костюм вояки и остался в человеческой одежде. Надел бы костюм отца.

Представляешь, как нам обоим стало бы хорошо? Как светло стало бы в нашем доме? Какое ты почувствовал бы облегчение? От какой тяжести избавил бы меня? Тебе не пришлось бы ничего опасаться, ни от меня, ни от других. А со временем я бы понял растерянность и горечь мальчишки, который меч-тал о воинском мундире и винтовке покруче. Который вместо школьной формы носил серую рабочую спецовку. Лионского паренька, никогда ничего не имевшего, ни в чем не разбиравшегося и мечтавшего о воинских подвигах. Ребенка, который мало что видел, плохо соображал и потому хватался за красивые цацки, как будто играл в войнушку на деревенском дворе.

Я бы все принял, все-все, понимаешь? И никто никогда не имел бы права судить тебя второй раз. Я бы этого не позволил. Заступился бы за тебя. Потому что эта изломанная жизнь, эти дикие выходки, безумные авантюры – все это касалось моего отца. И он мне во всем признался. И, даже если он был осужден своей страной, родной сын никогда бы его не унизил.

И я не был бы сыном негодяя.

25

Четверг, 18 июня 1987 года

Я позвонил тебе утром. Мама на весь день уехала к племяннице Габриель в Божоле, а на суд ты не собирался. Тебе были неинтересны юридические распри о праве судить Клауса Барби. Законно ли нацистский преступник был выдан Боливией Франции? Какая разница! Может ли суд присяжных города Лиона судить того, кто выдает себя за Клауса Альтмана?

– Адвокатский треп!

Будет ли приговор эсэсовцу действительным и легитимным? Можно ли судить Барби повторно, по тем же фактам, если он уже был дважды приговорен к смерти заочно, в 1952 и 1954 годах? Не станет ли он жертвой закона победителей? И прежде всего, что такое преступление против человечности? Тебе все это безразлично, и мне ты был бы лишь обузой.

Поэтому я предложил, что сам приду к тебе.

– Часов в десять?

– Давай. Мне как раз нечего делать утром.

Тебе всегда нечего делать. Утром, днем, вечером – так ты привык.

Ты шумно дышишь в трубку и противно хлюпаешь носом.

– Ты скажешь мне, кто выдал Жана Мулена?

Смешок.

– Нет. Мы поговорим о тебе.

Молчание.

– Мое здоровье – это мое дело.

Повесил трубку.

Его здоровье. Я насторожился. Он что-то скрывает или строит систему защиты? Отец всегда был мастером встречного огня. Поднимаясь к Сен-Жюст на фуникулере, я совсем растерялся. Не знал, что делать. Идти в атаку или выждать еще?

Он встретил меня в пижаме и старых кожаных шлепанцах. Запах как в погребе, меня сразу замутило. Родители никогда не открывали ставни и жили в полумраке. Летом на улице бывало слишком жарко, зимой – слишком холодно, их раздражало все, что доносилось снаружи: городской воздух, шум, огни. Открываешь дверь – и будто входишь в пещеру, где пахнет старьем: пылью, чем-то затхлым и кислым. Цветы у них искусственные, скатерти – пластмассовые под кружево. Что на стенах – картины? Конфетные коробки в рамках. Гоген, Тулуз-Лотрек. И прямо над входом – Джоконда.

– Это не настоящая, репродукция, – когда-то с серьезным видом объяснила мама подруге, разглядывавшей «Паломничество на остров Киферу» Ватто на стене гостиной.

Отец впустил меня и тотчас вернулся к креслу, сел, скрестив ноги, на старое, вытертое, ни на что не годное одеяло и обложился пятью засаленными подушками. Мне он не предложил ни кофе, ни даже воды. Родители никогда не умели принимать гостей. У него явно было хорошее настроение, на лице играла хитрая улыбка.

Я сел перед ним на табуретку и положил на колени холщовую сумку.

– Ты не пошел сегодня в суд?

– Сегодня утреннего заседания нет, и тебе это известно, папа.

Известно. Он глянул на клочок неба в окошке, потом опять на меня.

– Так что? Что такого важного ты хочешь мне сказать?

Он вытянул ноги, уперся руками в ляжки и наклонился вперед.

У меня пересохло во рту. Стучало в висках. Сердце трепыхалось, живот отяжелел. Все фразы, заготовленные за много дней, насмешливо кружили в воздухе. С чего начать?

– Папа, я всё знаю!

– Знаешь – что?

Он еще мог увернуться.

– Ты носил форму NSKK?

– Немецкую форму? Ну да, я ведь тебе говорил.

– Ты был в Сопротивлении на севере?

– И что с того? Это и есть твое открытие?

– Я знаю, что ты не был в Берлине с дивизией «Шарлемань».

Слишком сильный удар. Слишком в лоб. Он выгонит меня, прежде чем я успею достать документы, которые принес с собой.

И я поступил так, как он. Как фокусник, как иллюзионист или игрок в покер. Вытащил из сумки его удостоверение добровольца с трехцветной полосой. Доказательство принадлежности к FTP, почетный документ доблестных борцов за освобождение и независимость Франции с печатью генерального штаба региона Нор. Пристально глядя на отца, я положил фотокопию на низкий столик. Он взглянул на листок. Очки его висели на веревочке. Он взял копию. И вдруг лицо его рухнуло. Уголки глаз и рта, морщины на лбу, впалые щеки, подбородок – все сползло вниз. Впервые в жизни я увидел, что он дрожит. Дрожали руки, губы. Он словно впал в транс, как курица перед меловой чертой. Ни слова, ни взгляда. Только листок в руках дрожал мелкой дрожью.

Он стал хватать воздух ртом. Кожа его посерела, как у покойника. Он положил листок на подлокотник. Надел очки. Снова взял документ, прочитал его раз, другой, сотню раз, не говоря ни слова. 18 июня 1987 года, через сорок три года после того, как американские военные отняли у него эту охранную грамоту, он получил ее из рук сына.

– Я все знаю, папа.

Страха в его глазах я тоже никогда прежде не видел. Глаза у него не расширились, как у удивленного ребенка, а, наоборот, почти закрылись. Взгляд стал потусторонним, будто отец был при последнем издыхании. Никогда, никогда не видел я его таким: безмолвным, безответным, беззащитным. Он поник в кресле.

Голосом хриплым, гортанным, бесцветным сказал:

– Пошел вон.

Тогда я выложил на столик фотографию из маки. Ту, где он, держа в руках немецкий автомат, дурачится с товарищами.

Он узнал ее издали. Быстро схватил. Разорвал надвое и еще раз надвое. Скомкал свое удостоверение. И швырнул эти обрывки прошлого мне в лицо. Гнев пересилил страх. Он попытался встать. Но снова упал в кресло. Сжатые кулаки побелели.

– Пошел вон, мерзавец!

То был не крик, а шепот. Он запустил пальцы в волосы. Эти фотографии, он понимал, появились у меня не сами собой. Понимал и то, что теперь между нами разразилась настоящая война. Я наклонился и, еще больше распаляя его бешенство, положил на стол выписку о судимости и справку об освобождении из тюрьмы.

– Ты никогда не был эсэсовцем, папа.

Передо мной был дикий зверь.

– Когда дивизия «Шарлемань» оставила Берлин, ты был в тюрьме Лос.

Отец вцепился в подлокотники. Смел со стола все улики. С усилием поднялся. Сделал три шага вперед. Я был готов к этой вспышке. Все содержимое досье скопировал заранее. Я тоже встал, прижимая к себе сумку. Отец впился в нее глазами. Он ненавидел эту адскую сумку и хотел знать, что в ней еще. Что ж, я достал и бросил ему под ноги девять листов его первого допроса. Даже не нагибаясь, он увидел заголовок «Протокол», печати, свою подпись простым карандашом и подпись следователя. Открыл рот, отступил и опять рухнул в кресло. Ошеломленный, он смотрел на разбросанные бумаги. Дрожал всем телом. Не только руки, но и голос, и опущенные веки – всё дрожало. Я распахнул окно в холодную зиму 1944 года, в ее темное чрево. Вытащил его голым на снег, под плети ледяного ветра.

Он был похож на блестящий шарик электрического бильярда, который мечется по полю и всюду натыкается на перегородки. Или на суматошную, ошалевшую от страха и света бабочку, которая бьется об армированное стекло. Я и сам испугался, но сделать ничего не мог. После всех этих лет обратной дороги не было. Я разбудил лунатика. Сказал готовому взлететь ребенку, что фей не бывает. Прикончил единорога. Убил Деда Мороза. Мне стало ясно, что он всегда выживал потому, что никто не развенчивал его сказки. Никто, мужчина, женщина – неважно, не потрясал перед ним доказательствами его вранья, такой опасности он никогда не подвергался. Он жил этими выдумками. То был его фундамент, его костяк, его сила. Отец столько времени повторял небылицы, тщательно разукрашивая каждую, что они стали реальностью и перестали быть ложью. Сперва мальчишкой, потом молодым человеком, взрослым мужчиной, отцом он за долгие годы выковал себе изумительные доспехи, делающие его неуязвимым. Броню из подлинных поддельных воспоминаний. И кто посмел бы бросить ему вызов?

Но вот сегодня, сейчас, в его собственном доме его собственный сын покушается на эту картину памяти.

Я много лет соглашался не перечить тебе, чтобы не ранить, не сердить, не вынуждать тебя убегать еще дальше в воображаемый мир. Для тебя ложь стала жизнью. Мне же она представлялась пожизненным заключением. Поэтому я хотел заставить тебя принять правду. Пусть даже это разоблачение окажется мучительным для нас обоих.

Однако, видя, как тебя корчит от ярости, я вдруг засомневался. Я считал, что во мне говорит стремление к свету, а это оказалась гордыня. Я хотел спасти тебя от безумия, а на самом деле отнимал у тебя иллюзии. Я надеялся на очищение, надеялся, что ты родишься заново, с новой кожей и взглядом ребенка, а получалось, что я просто сдираю с тебя старую отцовскую шкуру и в глазах у тебя только ужас. Я был не прав. Вместо того чтобы спасать, я окончательно губил тебя. Мне не удалось вывести тебя из мира теней в мир живых. Я просто-напросто пытал тебя. Допрашивал, как полиция. Выносил приговор, как суд. И готов был тебя казнить, как эта шлюха жизнь.

Я стоял посреди гостиной. Отец сидел в кресле, поникший, безжизненный. Перед тем как поникнуть, он сдавленно икнул, весь выгнулся и дернулся назад. Такие штуки он нам не раз откалывал, когда я был маленький. Чтобы услышать, как мать закричит:

– Жан! Жан! Что с тобой?

И бросится к нему, будет трясти, рыдать и просить прощения.

Притворялся мертвым, чтобы сделать из нас убийц. Например, если я капал на ковер чернилами или мама резко ему отвечала. Умирал всякий раз, когда мы позволяли себе что-то пикнуть. Подавлял в нас проблески жизни. Помню, наутро после одного такого громкого скандала он не встал с постели – лежал с открытым ртом, неподвижный, стараясь не дышать, и открыл глаза, только когда мама в панике стала звонить врачу.

– Ты убьешь мать! – кричал он, когда я приносил из школу плохую оценку.

Но убивал ее он.

А она говорила:

– Это всё из-за войны.

И рассказывала мне, сколько он пережил за те годы, о которых сама-то ничего не знала. Проклятая война изломала тебя, сделала скверным отцом. Война превратила юношу в дьявола.

* * *

– Как же! – фыркнул однажды дед. – Он и раньше таким был!

Деда бесила выдумка о том, как бедняга вернулся с войны больным и буйным. Как-то раз, в четверг, он повел меня в кондитерскую выпить лимонада и рассказал, как в четырнадцать лет отец пошел работать почтальоном. К тому времени его успели выгнать из лионской типографии как ни на что не годного, и он устроился на два летних месяцев на почту в деревне, где жили родители. Ему нужно было утром и вечером развозить корреспонденцию по двум соседним поселкам. Он вырос в тех краях, знал там каждый луг, каждую ферму, каждую тропинку. И всех жителей по именам. Парень он был озорной, но и все местные ребята были такими. У них же не было ни кино, ни павильона для игр, ни даже площадки. Поэтому они играли около кладбища за церковью и на дороге около леса. Тренировались в скуке на всю жизнь.

Отца взяли почтальоном по просьбе деда. Как отказать в услуге старожилу, начальнику филиала крупной страховой компании, руководителю местного благотворительного общества, главе клуба игроков в петанк? Работа была временная, отец кого-то заменял, но дед надеялся, что сын там закрепится. Почтовое ведомство – это солидно. Сначала поразвозит письма на велике, потом может стать постоянным сотрудником, обслуживать клиентов в окошке, а там, глядишь, и до начальника отделения поднимется. Или даже, чем черт не шутит, его заметит почтовый министр Жорж Мандель, возьмет в помощники, и там он проявит себя таким отличным работником, что министр замолвит за него словечко президенту Лебрену.

У деда в голове таких бредней не было, когда сынок первый раз сел на велосипед «Ласточка» в серых шортах, фуражке с галуном и сумкой через плечо.

Чего не скажешь об отце.

Дед видел в службе на почте стабильное положение, обеспеченное будущее для непутевого мальчишки. А тот, крутя педали, мечтал покорить Францию.

Через неделю стали поступать первые жалобы.

Кому-то не доставили телеграмму. Кому-то – важное письмо. Дочь не получила посылку от матери. А некоторые говорили, что почтальон вообще больше не появлялся. Не заезжал на фермы и не сигналил в клаксон. Однажды июльским утром молочник увидел отца спящим в каком-то овражке, велосипед валялся рядом с ним. Между тем в почтовых ящиках обоих поселков вот уже девять дней как было пусто.

Когда начальник почты спросил, в чем дело, паренек заплакал. Сказал, что в понедельник в Большой долине на него напали какие-то люди, одетые как индейцы. А на другой день и во все следующие нападали бандиты и требовали отдать им все, что у него было. Начальник позвал деда и полицию. Вот когда состоялся твой первый допрос. Все подумали, что юный почтальон крал письма и посылки. Но нет, он их выкидывал. Всю корреспонденцию за девять дней нашли разбросанной по кустам и по лужам, спрятанной под камнями.

Себе отец взял только одну открытку, которую молодому местному производителю игрушек прислали из Соединенных Штатов. Редкость для сельского жителя. Отец признался полицейским, что его соблазнил большой штемпель «Нью-Йорк». И марки. Фиолетовая United postage с крылатым земным шаром, красная с Вашингтоном и зеленая с Джефферсоном. Самая дорогая – земной шар, 5 центов. Эту открытку полицейские нашли в ящике стола у него в комнате. Когда они спросили, зачем отец тщательно смыл водой имя и адрес получателя и вместо них вписал свои, он ничего не ответил. На оборотной стороне открытки была напечатана по-английски реклама фирмы American Character, которая делала целлулоидных кукол. Стрелка карандашом указывала на занимавшую все место черно-белую картинку. «Sally Joy doll», голыш в матерчатом платье, с закрывающимися глазами, темными волосами и в кружевной шляпке.

Дед ничего не сказал полицейским и начальнику почты, но только тут понял, что у его сына не было никакого американского друга, как он ему недавно клялся. Якобы один приятель из Монбризона, чьи родители уехали в Америку работать в игрушечном бизнесе. Этот приятель и прислал ему открытку с марками, штемпелем и фотографией куклы. И он сам, когда вырастет, поедет к другу, потому что у того в комнате две кровати, для хозяина и для гостя. А когда-нибудь он вернется в родную деревню с полными карманами золота, в ковбойской кепке, за рулем фисташкового «бентли». Точно такого же, как машинка, которую ему подарили на Новый год.

– Так что видишь? Сбрендил он не на войне. Мой сын недоумок! Кретин! – дед разгорячился.

Я боялся, что нас услышат за соседними столиками.

– Брехун – таким и уродился!

* * *

Отец слегка пошевелил пальцами левой руки, потом локтем. Он трудно, с присвистом дышал. Я же так и стоял посреди комнаты, вплотную к низенькому столику. И не спешил к нему на помощь. Теперь я не верил ему ни в чем. Его слова, его взгляды, агония – всё вранье.

– Я сказал – убирайся!

Я подождал, пока он сядет поудобнее, посмотрит мне в лицо. И сказал – чуть не шепотом:

– Может быть, нам пора поговорить?

Отец пришел в себя – те же глаза, тот же рот, тот же гонор.

– Кто ты такой? Гестапо?

Я опустил глаза.

– Я твой сын, мне тридцать пять лет, и я хочу знать.

Стертые доски пола, потрепанный ковер, рваные бумажки.

– И что же ты, гестаповец, хочешь знать?

– Прошу тебя, перестань.

– Halts Maul, du kleiner Franzmann![35]

– Я не понимаю по-немецки.

– Да что ты вообще понимаешь? Ничего! И никогда не понимал!

– Это наш последний шанс, папа.

Он вскочил.

– Цыц, засранец!

Я отшатнулся. Голова гудела. Его слова отскакивали от нее. Я их больше не слышал. Они лупили по животу.

– Если я сейчас уйду, ты меня больше никогда не увидишь.

Отец уперся в бока кулаками:

– Ну и что? Я и так не видал тебя много лет! Скучал по тебе? Да ни капли.

Он стал топтать свой протокол допроса, порвал его тапками и скомкал босыми ногами.

– Другого случая не будет, папа.

– Не зови меня больше папой! – взревел он.

И обошел вокруг столика. Я инстинктивно отступил.

– Ты мне не сын!

Он раздавил пяткой клочки фотографии.

– Ты пес! Легавый пес! Все вы такие!

– Я твой сын.

– Затрахали уже ты и твои приятели-ищейки! Сорок лет никак не отцепитесь!

В углах рта у него выступила белая пена. Я знал, что он принимает лекарства – сердечные и для мозга. Он явно искал глазами, что бы такое грохнуть, разбить, чем в меня запустить. Глыба гнева и ненависти.

– Хочешь убить свою мать?

– Нет. Ты прекрасно знаешь.

Схватив с комода телепрограмму, он швырнул ее мне в лицо, опять рухнул в кресло и раскидал по комнате подушки.

– Видеть тебя больше не хочу.

Голос его поник. Глаза потухли. Он прижал руку к груди.

– Я не хотел, чтобы так получилось, папа.

Он свирепо взглянул на меня.

– Ты явился ко мне с какими-то фальшивыми фотокарточками, поддельными бумажками и думал, что я тебя расцелую?

Отец захохотал безумным смехом.

– Да ты совсем свихнулся, журналюга хренов!

Я закрыл сумку.

– Небось ты это все состряпал со своим приятелем, этим вшивым историком?

Он позеленел.

– И сколько вам платят за такие фокусы?

Я тряхнул головой. И онемел – язык прилип к гортани.

– Ну, говори, писака? Сколько получишь за свою брехню?

Я отступил на несколько шагов.

– Давай-давай вали отсюда, пес легавый!

Я посмотрел на него. Потом закрыл глаза. Набрался духу. И выпалил:

– Тебя допрашивал комиссар Арбонье. Твоего следователя звали Анри Вюлье. У тебя была любовница по имени Полетта, фабричная работница из Сент-Этьена.

Отец опешил.

– Ты дезертировал из 5-го пехотного полка, потом из Легиона «Триколор», потом из NSKK, немцы приговорили тебя к расстрелу, но ты сбежал.

Таким я никогда его не видел. Он был похож на рыбу, выброшенную на берег, которая борется за жизнь.

– В декабре 1938-го в Виллербане ты получил членский билет коммунистической партии. Переметнулся от немцев в Сопротивление.

Я широко раскрыл глаза. Передо мною в кресле – соляная статуя.

– Твоим начальником в FTP был лейтенант Поль Рюген. Ты спас от смерти молодого партизана Сильвана Леклерка – сказал немцам, что он студент.

Я знал, что больше отец меня не перебьет. Он сидел без сил в углу ринга, закинув руки за веревки, и ждал конца. Не шевелился. Не возражал. Вытаращил глаза и судорожно хватал губами воздух.

– Еще ты спас семью Кольсон, фермеров. Жену звали Жаннетта. А через три дня ты к ним вернулся за своей курткой.

Ты закрыл рот, но челюсть еще дрожала.

– А дальше, ты же знаешь… Американские рейнджеры, арест, суд.

В ответ ни звука. Я перевел дух.

– Но мы-то с мамой? Почему, папа?

Он явно не понял вопроса.

– Почему ты просто не рассказал нам правду?

Опять ни звука.

Но вот он опустил веки и, чуть дыша, усталым голосом проговорил:

– Богатая же у тебя фантазия, журналюга.

Потом обвел глазами фотографии, листы допросов, разорванную выписку о судимости, справку об освобождении. И скривился в желчной улыбке.

– И много у тебя ушло времени, чтобы все это сварганить?

Я пристально смотрел на него.

– Небось было нелегко?

Я молчал.

– Подделать печати, бланки, фотографии – пришлось попотеть, а, тварь ты этакая?

Я задохнулся. Ледяной холод сковал меня. Я чувствовал себя так, будто стоял над отцовской могилой и проклинал его, лежащего в гробу.

– И сколько ж я, по-твоему, сменил военных форм?

Но я уже не слушал. Я еле сдерживал слезы. У меня ничего не вышло.

– Материал для отличного романа!

Я отвернулся и вышел из комнаты.

– Что, стыдно смотреть мне в глаза?

В коридоре пахло затхлостью, старьем, мертвечиной.

– Ну, хоть удовольствие получил?

Я снова повернулся к нему. По щеке у меня ползла слеза. Но он ничего не заметил.

– Гордишься собой?

Я подошел к двери.

– Чтоб ноги твоей больше тут не было! – крикнул отец.

Резкий холодный голос бил мне в спину.

– Ты, журналюга, знать, совсем обезумел.

Я открыл дверь. Мне было совсем худо. С порога я обернулся и прошептал:

– Это ты обезумел, папа.

И тут он вскочил, опрокинул столик, уронил вазу с пыльным бумажным подсолнухом. Раздался звон разбитого стекла. И истошный вопль. Приказ убираться, потому что он видеть больше не желает мою рожу.

– Raus hier! Ich will deine Fresse nicht mehr sehen!

Отец прогнал меня из своей жизни по-немецки.

26

Процесс Клауса Барби

Понедельник, 29 июня 1987 года

Не знаю, почему я посмотрел на отцовский стул. Вот уже целых одиннадцать дней и восемь судебных заседаний, как я его не видел и ничего о нем не слышал. Мать тоже не звонила. Должно быть, он подобрал бумажки, осколки вазы и промолчал о нашей встрече.

Но сегодня он снова пришел и занял свое место. Даже издали я заметил фальшивую ленточку Почетного легиона на лацкане. Руки сложены на серебряном орле-набалдашнике трости. Он пристально смотрел в спину обвинителя. Тот с самого начала процесса носил приколотые к горностаевому отвороту кресты офицера Почетного легиона и Национального ордена за заслуги. В зале и некоторые другие носили розетки и ленточки. Одним из них прикинулся – опять – и мой отец, со своей пижонской тростью рядом с костылями и инвалидными колясками выживших жертв.

* * *

Волнение неизбежно. Даже когда на тебе красная мантия с горностаем. Даже когда ты прокурор в Лионском суде присяжных и тебя зовут Пьер Трюш. Если только это не действие духоты. В зале было нечем дышать.

Когда Пьер Трюш встал, чтобы произнести обвинительную речь, было явственно видно, что ему не по себе. Стиснутые за спиной руки, сухое покашливание в микрофон, капли пота на лбу. Все семь недель Трюш был великолепен. Всегда держался безупречно, кроме одного раза. В тот день адвокат подсудимого поймал его в ловушку: вовлек в опасный и не относящийся к делу разговор об Алжирской войне. Тогда он был вынужден затронуть трагическую тему о том, сколько алжирских детей погибло во французских временных лагерях во время войны за независимость.

Трюш упорно избегал отклоняться в сторону и не вдавался в досужие споры. «Это единственный мой противник», – говорил о нем Жак Вержес. В отличие от других участников процесса Трюш никогда не поддавался искушению произносить эффектные фразы и предпочитал выступления в суде уличным заклинаниям. Вот и на этот раз он собирался обращаться исключительно к суду. Многие пылкими речами подогревали публику в зале, он же неизменно стоял к ней спиной. Важно только дело, без пафоса, трюков и драматических сцен.

– Преступление против человечности, – начал прокурор, – означает прежде всего разгул бесчеловечности.

Меня не отпускали мысли об отце. Все эти дни он неотвязно присутствовал в каждом моем репортаже. Отец в нацистской форме маячил между строк, когда я вечером в гостинице писал о детях Изьё. Его улыбка сводила на нет слезы жертв. А когда он сидел в зале, я то и дело невольно оборачивался, следил, как он отреагирует, как себя поведет. Я слишком многого ждал от процесса. Не думал, что отец настолько туп. Ни жалость, ни сочувствие, ни человечность не проснулись в нем, и эта буря не заставила его задуматься о собственном прошлом. Перед ним медленно проходила вереница мучеников, а он поглаживал лацкан пиджака. Поправлял складку на брюках. Зевал. То и дело зевал. Без стеснения, даже не пытаясь прикрыть рот рукой. Потягивался, клевал носом, показывал всем своим видом, как ему скучно.

– Эти женщины и мужчины набрались мужества публично рассказать такое, чего не слышали от них даже самые близкие. Об этом я не стану говорить.

Я записывал слова обвинителя. Каждое драгоценно. И меня снова пробрала дрожь – я почувствовал, что переживаю миг исключительной важности. Эта речь войдет в историю.

– Не из профессиональной сдержанности. Все сказанное я воспринял так же, как и вы. У меня просто нет слов. Я промолчу в знак уважения и сострадания. Мой долг – говорить только по существу дела.

– Какой смысл судить кого-то спустя сорок лет? – помню, фыркнул однажды отец.

– Потому что время не стерло память, ни личную, ни коллективную, – ответил ему Пьер Трюш.

Я обернулся. Это превратилось в какой-то тик. Как когда дергается веко. Отец протирал очки. Подышал на стекла. Потом запрокинул голову и поднял очки обеими руками, чтобы проверить на свет, хорошо ли они очистились.

– Матери до сих пор оплакивают своих детей. Некоторые из бывших депортированных рассказали нам, что все сорок лет не спят по ночам. Приговор должен быть вынесен, потому что люди должны понять, что такое преступление против человечности. Этот приговор должен стать частью нашей цивилизации.

Не оборачиваться. Не смотреть на отца. Опять потерять его. Еще в начале процесса сидевшая позади меня немецкая журналистка, которой надоело, что я вечно верчусь на стуле, досадливо от меня отмахнулась. Она решила, что я оборачиваюсь на нее. Тогда я понял, как это выглядит.

Пьер Трюш говорил четыре с лишним часа. Его речь была детально продумана. Он от и до читал ее по бумаге. Над делом Клауса Барби он работал целый год. И эти минуты стали него самыми трудными. На него одного была возложена обязанность предъявлять обвинение. И ровным, изредка срывающимся голосом он изложил все с самого начала. Нацистскую доктрину, решение Гитлера истребить французских евреев, роль Клауса Барби в действии этой машины смерти. Проливать свет, бить в барабаны прокурор не собирался. Он работал ради свершения Правосудия. Подобно плотнику за верстаком, строгал, тесал, обтачивал, шлифовал, подгонял каждую деталь дела, мастерски соединяя шпунты и пазы.

– Если Трюш в хорошей форме, то может уложиться за один раз, – говорил кто-то из журналистов перед началом заседания.

Но Трюш не спешил. Мы скоро поняли, что обвинительная речь продолжится и завтра.

Отец ушел из зала, не дожидаясь конца. Я поискал его глазами в толпе на ступенях перед двадцатью четырьмя колоннами. Прошел вдоль Соны. Издали увидел, что его убежище пустует, на лестнице никого нет. Зачем он вообще приходил во Дворец правосудия? Зачем вырядился ветераном? Судя по виду, это был для него более или менее обычный день. Со мной он не поздоровался, ни разу на меня не взглянул, но оставался совершенно спокойным. Верно, просто пришел, и всё. Показывал мне, что сидит на своем законном месте и имеет полное право. Законно присутствует на процессе так же, как пострадавшие, судьи и адвокаты. Никто и ничто ему не помешает.

Я позвонил маме из телефона-автомата.

– Папа с тобой, сынок?

Нет. Он ушел еще до конца заседания.

– У тебя все в порядке?

– А у тебя?

– Все хорошо. Но какая жара!

– Ну так уже почти июль.

– Все равно. Уф, какая жарища.

– А как папа?

– Как обычно, ты же знаешь.

– Ничего я не знаю.

– Ну, все эти военные истории.

– То есть?

– По-моему, этот твой процесс его расстраивает.

– А в остальном?

– Все хорошо.

– Хорошо?

– Ну да, бывало хуже.

– Он ничего тебе не рассказал?

– О чем? – поспешно переспросила мама. С тревогой в голосе.

– Ну, не знаю, обо мне, о моих статьях?

– Да нет. Он же не читает твою газету. Предпочитает обо всем составлять свое мнение сам.

– И что он думает о процессе?

– Очень доволен разговорами с прокурором. Они хорошо ладят.

Смешок.

– Папа кое-что подсказал ему для обвинительной речи.

Я потряс головой.

– Алло, сынок?

– Я слушаю, мама. А как ты?

– У меня-то всегда все нормально.

В трубке какой-то шум. Слышно, как хлопнула дверь. Мама торопливо зашептала:

– Отец пришел. Пока, сынок.

27

Процесс Клауса Барби

Вторник, 30 июня 1987 года

Виновен. Пять раз – виновен и без всяких смягчающих обстоятельств. Виновен в том, что участвовал в депортации 21 еврея и 38 бойцов Сопротивления. Виновен в том, что организовал облаву в лионском офисе UGIF и отправил на смерть 86 пойманных евреев. Виновен в том, что отдал приказ схватить 44 еврейских ребенка и 5 взрослых из персонала приюта в Изьё. Виновен в том, что набрал 650 человек и погрузил их в последний эшелон, отправленный из Лиона в Аушвиц 11 августа 1944 года. Обвинительная речь Пьера Трюша была построена так, что на второй день в зале не возникло ни тени сомнения.

Отец опять явился. Трость-шпага, розетка в петлице.

Прокурор перешел к заключению, по-прежнему стоя спиной к публике. Все уже было изложено накануне. Он педантично выстроил прочное здание и теперь проводил нас по нему ускоренным шагом. Весь обход длился не дольше полутора часов. И что же в итоге? Какое наказание должен назначить суд – обычный с юридической точки зрения суд присяжных, перед которым очутился человек, обвиненный в лишении свободы 842 и убийстве 373 человек?

Журналисты ждали, затаив дыхание, готовые в любой момент рвануться к телефонным будкам. Воцарилась гнетущая тишина. Пьер Трюш наклонился к судьям и девяти присяжным и произнес одну-единственную фразу:

– Прошу вас приговорить Барби к пожизненному заключению.

* * *

Я догнал отца на тротуаре. Он обернулся, увидел меня. Расцвел улыбкой.

– А, ты здесь!

Где, интересно, я должен быть?

Он двинулся дальше, опираясь на трость, принадлежность почтенного пожилого господина. Мы шли мимо домов, пересекли две улицы. Я наблюдал за ним исподтишка. А он смотрел на небо.

– Хорошая погодка, а?

Я ничего не ответил.

– Говорят, весь июль будет ясным.

Такого отца я тоже знал. Истощенного после бури. Не глядя на меня, он улыбнулся.

– А в январе-то, помнишь? Холод, снег. Такого не бывало с сорок пятого года.

– Это когда ты был в тюрьме? – вырвалось у меня невольно. Я тут же пожалел. А папа не ответил.

– Но расслабляться не стоит – дождь может хлынуть ни с того ни с сего.

Мы перешли улицу Бомбард. Железный наконечник трости стучал по мостовой. Отец шел медленнее, чем обычно. С улыбкой посмотрел на вспорхнувшую из-под ног стайку голубей.

Я остановился. Отец шагал дальше, обратив ко мне мощную спину.

– Ты издеваешься, папа?

Отец обернулся. Сделал большие глаза.

– Что?

Я догнал его.

– Издеваешься, говорю?

Казалось, он искал ответ в ближайших витринах. Потом пожал плечами:

– А что, по-твоему, я должен говорить? Это же было ожидаемо.

– Что ожидаемо? О чем ты?

Он снова пошел вперед медленным шагом.

– Пожизненное заключение. Это же было ясно?

Я обогнал его шага на три и преградил путь.

– Я не о Барби, и ты прекрасно понимаешь.

Отец скроил удивленную мину.

– А о чем же?

Он обошел меня и сделал несколько шагов, глядя в землю.

Я снова догнал его и встал поперек дороги.

– Посмотри на меня.

Он улыбнулся, вскинул голову, уставился на меня.

– Слушаюсь, комиссар.

Я поднял руку.

– Прекрати!

Он снова обошел меня. Я – за ним.

– Ты не можешь вот так взять и сбежать! Это невозможно!

– Я никуда не бегу, просто иду домой.

– Пожалуйста!

Он перехватил трость, будто собирался ударить меня.

– С дороги!

Лицо его исказилось. Он снова стал злым отцом. Замахнулся своей стальной палкой.

– Пошел прочь!

Я заслонился рукой. Как в детстве.

– Сопляк!

– Давай поговорим.

Он смерил меня взглядом и презрительно процедил:

– Ты бы и десяти минут не продержался против русских в Берлине.

– Ты не был в Берлине, – поддел его я.

Он снова глянул на меня:

– Придурок.

И пошел дальше. Я вплотную за ним.

– Сказать тебе, кто был в Берлине?

– Отцепись.

Я поравнялся с ним.

– Пьер Клемантен – вот он был!

Отец, не глядя на меня, хохотнул:

– Браво, журналюга! Сенсация! Я же тебе это и сказал.

Он прибавил шаг.

– Он умер у меня на руках!

– Вранье! Он умер в своей постели в 1978 году!

Он покосился на меня и зашагал еще быстрее.

– Чушь!

– Вот Тевено – тот действительно умер в Берлине.

Отец в изумлении остановился.

– Да, Марсель Тевено.

Мы стояли у каких-то ворот. Он прислонился к деревянной створке.

– Откуда ты взял это имя?

– Тевено, твой приятель. Помнишь его?

– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал?

– А Эме Крепе, своего начальника в «Триколоре», помнишь? Его убили в берлинском зоопарке.

Передо мной стояла тень. Не человек, не мой отец, никто. Поникшая рыхлая тень. Глаза провалились. Рот хватает воздух.

– А Мариуса Бонсанбьена?

Отец пошатнулся. Оперся на трость. Наконец-то она ему пригодилась.

– Он, Мариус, погиб в России.

На лице у него выступили капли пота. Его сковал ужас.

– Как Лео Вольмарк из Тулона. Он тоже там погиб.

Отец часто моргал, у него дергались губы.

– А еще был Перейра, ты звал его Танго, он наврал тебе, что записался в Waffen-SS, помнишь?

Он застыл, онемел. Лицо – как восковая маска.

– Ну, вспомни, Роже Перейра, он был с тобой в NSKK!

Отец был на грани обморока.

– Да как же! Ты еще сказал полицейским, что он помогал тебе освобождать двух американских парашютистов!

Один глаз закрылся.

– Его родители держали красильню в Бельвиле!

Он выронил трость. Стальной орел со звоном грохнулся на тротуар.

– На самом деле этот твой Перейра никогда не был в дивизии «Шарлемань». После NSKK он вернулся в Париж, к родителям. И затаился там.

Я вытащил из папки письмо, которое отец писал следователю из тюрьмы Лос 21 июня 1945 года.

– Вот это помнишь?

Снова страх. Отец узнал свой юношеский почерк. Я держал письмо перед ним и неотрывно смотрел в его померкшие глаза.

«Я считаю, что много сделал для страны, когда носил немецкую форму».

Кивок.

– Помнишь?

Я перевернул страницу.

– А это?

«Прошу вас, господин следователь, выслушать меня, я бы хотел как можно скорее получить возможность послужить Франции, которую люблю всей душой».

У меня подкашивались ноги, глаза пылали, сердце колотилось. Душила боль.

– А это, папа, послушай!

«Прошу вас, господин следователь, учитывая мои заслуги в деле Сопротивления, принять во внимание это письмо».

Я не мог сдержать слез. Слова перед глазами расплывались. Дальше читать невозможно.

«Надеюсь, вы разберетесь, кто я: шут или патриот».

– Почему шут, папа? Ты играл роль? Все это было неправда?

Отец закрыл глаза.

– Подонок.

Я сложил письмо и убрал его.

– А вот это, папа?

На этот раз наизусть, я успел выучить эту фразу:

«Простите, господин следователь, за нескладное изложение, но я солдат, а не писатель».

Вдруг он, словно в замедленной съемке, сполз по створке ворот. Я молча сел рядом на порог. Стер печаль тыльной стороной ладони. Отец и сын у каменного косяка. Прохожие не глядели на нас. Никому не было дела до двух доходяг. Старого и помоложе. В небе над нами пищали ласточки. Вдалеке коротко прогудел автомобиль. Я посмотрел на отца. Никакого торжества я не чувствовал. Мы оба потерпели поражение: он – оттого что лгал, я – оттого что пытал его. И в ту минуту понял: он никогда не заговорит. Никогда не скажет мне правду. Да, я все узнал, но из полицейского дела. Из проштампованных бумажек. А мне нужно было услышать это от него самого. Нужно было, чтобы он произнес это вслух, чтобы я мог простить его, помочь его беде и наконец избавиться от своей. Я надеялся, что мы ухватимся друг за друга – глазами, руками, душами. Мечтал, как сядем выпить по пивку и чокнемся кружками.

– Уйди.

Он поник головой. Я наклонился к нему.

– Не могу.

Шумный вздох.

– Ты мне ничем не поможешь.

Я встал. Подал руку ему.

– Вставай.

Он медленно покачал головой. Совершенно беспомощный.

– Ну же, папа.

Он недоуменно посмотрел на мою руку.

– Пожалуйста, пойдем.

Он снова поднял на меня потерянный взгляд. И прошелестел:

– Без меня.

Я сел на корточки.

– Что?

Он уронил голову.

– Оставь в покое мою жизнь.

Тогда я поднялся. Подобрал папину боевую трость, поставил, прислонив к стене. И ушел. А его так и оставил сидеть на каменном пороге чужого дома. Пошел вперед. Пересек улицу, другую. Взглянул назад – отец не шелохнулся. Издали можно было принять его за бродягу. Пьяный устроился ночевать под воротами. Несчастный бездомный.

Но это был мой отец. На этот раз без сжатых кулаков, без ярости, без гневных криков, без лжи, без всяких выдумок, без прошлого, без формы, без рассказов о войне. Он больше не пустит сыну пыль в глаза. Не предаст его больше. Никогда.

28

Процесс Клауса Барби

Пятница, 3 июля 1987 года

Только Жак Вержес встал, чтобы произнести защитительную речь, как зазвонил церковный колокол. Мрачный погребальный звон с собора Сен-Жан проникал в зал через открытые окна, наполняя его скорбью. Адвокат, на секунду оторопевший, стал ждать, положив руки на пюпитр. Но рыдающий колокол не унимался. Тогда Вержес шагнул назад, спиной оперся на перила, скрестил на груди руки, вопросительно посмотрел на публику и улыбнулся. То же сделал и прокурор. Председатель суда скрыл улыбку ладонью. Смешки среди адвокатов потерпевших. В зале шум, сдержанный кашель и скрип стульев. Защитнику Клауса Барби нелегко говорить о сорока четырех убитых детях под звон за упокой их душ.

Колокол смолк, но Вержес заговорил не сразу. Дождался, пока стихнет и забудется даже эхо.

– Прежде всего от имени защиты я бы хотел сказать, что преклоняюсь перед борцами французского Сопротивления, – начал наконец Жак Вержес.

Кто в публике посмел бы усмехнуться? В семнадцать с половиной лет наш адвокат пошел в Сопротивление. Потом, в 1943 году, в Лондоне вступил во Французские свободные силы. Получил медали за итальянскую кампанию и за освобождение Франции, а закончил войну в унтер-офицерском звании.

После этих слов он бросился в контратаку. Нет, Барби не было в Изьё 6 апреля 1944 года. Накануне он участвовал в акции против партизан в Глиере. На другой день вернулся в район Юра и в то время, когда детей Изьё швыряли в грузовик, готовил операцию против Сопротивления. Кто же узнал его во дворе приюта?

– Один-единственный человек! Жюльен Фаве, чьи показания похожи на затверженный урок.

И он снова отверг рассказ батрака, присутствовавшего в молодости при налете. Фаве простоват. Фаве одноглаз. У Фаве травма черепа. Разбитое лицо. Фаве темный, тупой, он мальчишка. Вержес вовсю издевался над беднягой, говорил о нем свысока, будто хозяин о слуге. Пустил в ход все свое красноречие, чтобы разбить в пух и прах косноязычное свидетельство. Фаве ничего не видел, Фаве солгал, Фаве хотел покрасоваться перед судом присяжных, им кто-то манипулировал, управлял дистанционно, Фаве – несчастная игрушка в руках обвинения. Адвокат с отвратительной методичностью и злобой смешал с грязью «сельского работника».

А где другие доказательства? Что связывает подзащитного с убийством детей? Дубликат телеграммы, подписанной рукой Барби, с сообщением о том, что все, кто был в еврейском приюте в Изьё, арестованы.

– Грубая фальшивка! – заявил Вержес.

Этот документ был обнаружен Сержем Кларсфельдом в Чехословакии. Он хранится там в Центре еврейской документации и не приобщен к делу. Его не подвергало экспертизе ни следствие, ни хоть какая-нибудь лаборатория. Всё это правда. Но мог ли шеф лионского гестапо не знать, что делалось по его приказу? Мог ли он, как уверял его адвокат, будучи хозяином Лиона, не знать об аресте лионских евреев? Он, подписывавший каждый рапорт, каждое поручение, ничего не слышал из того, что творилось в соседних кабинетах? Он отдавал приказы об арестах, допросах и о депортации подпольщиков, а к смерти детей не пожелал быть причастным.

Но как же Центр еврейской документации?

– Фальсификаторы! – крикнул Вержес.

А его клиент Клаус Барби?

– Подставная жертва!

Зал слушал в напряженной тишине.

* * *

До сих пор Жак Вержес, поддерживала его публика или нет, оставался в роли защитника.

Накануне, в первый день своего выступления, он с помощью коллег Жан-Мартена Мбембы и Набиля Буайты, сенегальца и алжирца, пытался разбить доводы обвинителя. Облава в UGIF, последний эшелон смерти, депортация отдельных людей – он приложил все силы, чтобы опровергнуть эти факты или поставить рядом с ними другие, из славного прошлого Франции. Мучения чернокожих строителей железной дороги Конго – Океан, жестокое подавление восстания на Мадагаскаре, резня в Сетифе, которую устроила французская армия, уничтожая тех, кто сражался в ее воинской форме, скотское отношение к сенегальским стрелкам, Алжирская война.

– Мое присутствие здесь хотя бы позволит бросить в лицо сторонникам нацизма, что они были вынуждены прибегнуть для защиты одного из своих к помощи негра. И тем самым признать, что негр тоже человек, – заключил свою речь сенегальский адвокат Мбемба.

Когда он закончил, адвокаты пострадавших встали поприветствовать его. Тот, кого один из защитников противной стороны прозвал «бамбулой[36] Вержеса», в отличие от своего французского коллеги, ни на минуту не желал пощады для Барби.

Однако на второй день выступления защиты Жак Вержес сорвался и дал волю злости. Ему были известны ставки в этой игре. И он пустился во все тяжкие. За два часа он уничтожил собственную репутацию участника Сопротивления, адвоката и человека.

По поводу одной свидетельницы, женщины, изнасилованной в кабинете Барби собакой, он сказал:

– Эта пытка – вымысел, имеющий сексуальную природу. Чтобы пес мог изнасиловать женщину, надо чтобы она его на это спровоцировала, по крайней мере приняла непристойную позу.

Возмущение в зале. Два адвоката вскочили.

– Пес не может овладеть женщиной, только сукой на четырех лапах.

Свидетельница, рассказавшая об этой сцене, тоже встала и крикнула:

– Я говорила правду!

Вскочила вне себя и Симона Лагрань, девушка, которую пытали на глазах родителей, – вскочила, разрыдалась и снова рухнула на свое место. Вержес, не обращая ни малейшего внимания на эти протесты, продолжал:

– Безудержные фантазмы некоторых свидетелей могли бы представить интерес для психиатров, но не для правосудия! – Он усмехнулся. – Послушать все, что было тут сказано, так можно подумать, будто у Барби в кабинете были собаки, кошки, целый зверинец!

В зале тишина. Журналисты, склонив головы, записывают.

Я в своем блокноте написал: «Что он хочет сказать: что жертвы шли на пытки по собственной воле или что этой гнусности не было вовсе? Не имеет значения. Вержес уже не старается, чтобы его поняли. Он говорит сам для себя. Всё в сторону – нет больше ни статей обвинения, ни фактов, нет никакого дела Барби. Он вспоминает об убийствах палестинцев в Сабре и Шатиле, жестокие чистки 1944 года, план согнать всех евреев на Мадагаскар[37], преступления колониализма. Все вперемешку, беспорядочно. Какой-то вихрь, бред, исступление».

Шепот на скамьях прессы:

– Что он несет?

Вержес взмок. Он дошел до последних минут. И тут завопил в лицо присяжным:

– Мы выходим за границы конкретной эпохи и хотим вломиться в Божественное право. Опомнитесь! Это не столько кощунство, сколько колдовство. Барби – черт, скроенный по меркам своего времени!

В окна волнами вплывала жара. Блокнот приклеивался к вспотевшей ладони.

– Франция должна перестать цепляться за годы оккупации и прекратить болезненное растравление старых ран.

Он вытянулся всем телом и сдавленным голосом закончил:

– Во имя человечности, права и Франции оправдайте Клауса Барби.

* * *

Твоего, отец, адвоката звали мэтр Рубе, как город. 5 января 1945 года председатель Лилльской коллегии адвокатов написал судье, что поручил ему заниматься твоим делом. Но больше в досье нет никаких его следов. Ни слова. Только карандашная записка от того же председателя, извещающая о том, что он вынужден в срочном порядке назначить мэтра Гобера «взамен мобилизованного мэтра Рубе». К началу суда защищать тебя согласился мэтр Фрейриа. Должно быть, ты выводил из себя всех адвокатов по очереди. Или, может, они все уклонялись?

Я перечитал выданное тебе предписание явиться в субботу 18 августа 1945 года в суд города Лилля, как являлись до и после тебя 384 других обвиняемых. Из камеры тебя вывели ночью. За несколько дней до того ты высказал пожелание, чтобы тебя перевели на гауптвахту при Вандомской казарме, но она была закрыта санитарной службой в связи с эпидемией.

Материалов о самом процессе почти не сохранилось. Разве что это предписание и трехстраничный протокол судебных прений, напечатанный заранее, с пробелами для имен судей и твоего имени и адреса, заполненными вручную каллиграфическим почерком. Типовые документы, которые подписываются поточным методом. Неприятное впечатление, как будто читаешь газету, изуродованную купюрами цензуры.

«Подсудимому, французскому подданному, предъявляется обвинение в том, что в 1942 году, находясь во Франции, он подписал контракт с Легионом „Триколор“, тем самым совершив предательство, обратил оружие против Франции и ее союзников в войне с Германией и всячески способствовал вражеским проискам».

Итак, тебе вменили в вину лишь несколько месяцев в петеновском легионе. И всё. Ни за дезертирство из французской армии, ни за сотрудничество с организацией Тодта, ни за участие в нацистском военном формировании NSKK тебе отвечать не пришлось. В 1945 году судей интересовали только проступки, совершенные на территории Франции.

И как же ты защищался?

«Были выслушаны объяснения подсудимого», – гласит протокол судебного заседания.

Какие объяснения? Уже никто никогда не узнает. Ничего, кроме одной этой фразы.

Что говорили твои свидетели в суде? Твой отец, твоя девушка, хозяин ресторана, партизаны, крестьяне? Неизвестно. В досье о них ничего нет. Сама графа «свидетели» зачеркнута чернилами. Ни о ком из них ни малейшего упоминания. Видимо, никто не пришел и не поклялся говорить правду и ничего, кроме правды, без боязни и неприязни.

А какие доводы приводило обвинение?

«Суд выслушал обвинительную речь месье Картиньи, представителя государственной прокуратуры». И больше ничего.

А как вел себя твой новый адвокат?

Ему, и это сказано в протоколе, было сделано предупреждение: «Г-н председатель довел до сведения адвоката подсудимого, что он не должен выказывать неуважительное отношением к законам. И должен соблюдать умеренность и благопристойность в выражениях». Благопристойность? Умеренность? Но защитительной речи нет в помине. Единственная фраза в протоколе: «Защиту подсудимого осуществлял мэтр Фрейриа».

И это всё? Это было всё. Но что услышали присяжные? Что они о тебе узнали? Пока громыхал Жак Вержес, я представлял себе взволнованный голос Леонса Фрейриа. Вержес метался в своем закутке, как дьявол. А я мысленно видел Фрейриа – как он сидит на своем стуле, ссутулившись, подавленный помпезными атрибутами Республики. Вержес воздевал обличающий палец к небу, а твой защитник, наверно, взывал к милосердию присяжных. Сцена в духе старого черно-белого кино.

И вообще, какой он был, этот твой адвокат? Сколько ему было лет? Я подумал о Ремю в «Незнакомцах в доме»[38], как он умолял председателя суда выслушать его, а перед тем, как занять место на скамье защи-ты, перерыл все шкафы в поисках старой мантии. И о Шарле Ванеле, защищающем «Истину» Брижит Бардо в фильме Клузо. А твой Фрейриа? Какой он – трагический? пылкий? бесцветный? Он возмущался? Расхаживал по залу суда, чтобы присяжные не забывали, что он, адвокат, здесь у себя дома? И что защитник тут – такое же полноправное лицо, как обвинитель и как все выносящие приговор? Перебрал ли он твое досье по листочкам? Размахивал ли твоим свидетельством участника Сопротивления? Выставлял ли напоказ вступление в компартию? Твой рейнджерский пропуск? Он защищал тебя всерьез или только указывал рукой на дрожащего, позеленевшего от страха парнишку на скамье подсудимых? Как долго длилась его речь? А речь прокурора? Как проходит весь суд? Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал мне все это. Мне, твоему сыну, судебному репортеру. Все время, пока шел процесс Барби, я мечтал следить за твоим. Не для того, чтобы осуждать тебя, а чтобы лучше услышать и вникнуть. Чтобы ты объяснил, а я понял.

«По завершении защитительной речи и после того, как подсудимый сказал, что не имеет ничего добавить, председатель объявил прения законченными и приказал увести подсудимого. После чего присяжные отправились в совещательную комнату для обсуждения и голосования согласно статьям с пятьдесят первой по шестьдесят вторую включительно Указа от двадцать восьмого ноября тысяча девятьсот сорок четвертого года».

* * *

Клаус Барби отказался слушать приговор. Он по-прежнему не желал являться в суд, однако Трюш потребовал, чтобы его доставили силой. И вот он вошел в огромный зал суда присяжных. Его появлению предшествовала необычайная тишина. Напряженная, заряженная любопытством и тяжелая, как спертый воздух в зале. На подсудимом была та же похожая на плащ куртка, та же синяя рубашка с широким воротником, тот же черный галстук.

В зале сидела его дочь Ута Месснер. Он вскользь улыбнулся ей, дошел до своего бокса и пожал руку утомленному шестичасовой речью адвокату. Короткий взгляд на судей и присяжных, та же учтивая улыбка. И наконец он сел и сложил руки на коленях.

Председатель Сердини наклонился к микрофону:

– Имеете ли вы что-нибудь сказать в свою защиту?

Барби встал. Тоже наклонился. И глухим, хрипловатым, но твердым голосом сказал:

– Да, господин председатель, я скажу несколько слов по-французски.

По залу прошелестел вздох, и снова тишина. Только слышно, как дышит в микрофон немец.

– Облаву в Изьё совершал не я.

Пауза.

– Принимать решения о депортации было не в моей власти. Я боролся с французским Сопротивлением, боролся довольно жестко.

Барби бросил взгляд на безмолвный зал.

– Но тогда была война, а теперь войны давно нет. Благодарю вас, господин председатель.

Андре Сердини встрепенулся, словно вышел из оцепенения, и стал зачитывать 341 вопрос, на который должны были ответить девять присяжных и трое профессиональных юристов.

Барби, мертвенно-бледный, исхудавший, с торчащими во все стороны седыми патлами, склонившись к переводчику, внимательно слушал перечень вменяемых ему преступлений. В эту минуту шеф лионского гестапо выглядел бледной тенью за стеклом бокса.

Всё, вопросы зачитаны. Времени – почти 18 часов. Председатель Сердини объявил перерыв, присяжные ушли совещаться.

А я пошел в гостиницу сочинить и надиктовать начало своего репортажа. Все знали, что совещание коллегии продлится не один час. Я начал было с описания Барби: бледное лицо, провалившиеся глаза, профиль полуживой хищной птицы. Нет, не то. Сильнее всего было его заявление на французском. Он прекрасно изложил свою мысль, хотя раньше уверял, что не понимает наш язык. Я набросал две-три фразы. Нет. Опять не то. Что было самым впечатляющим в последний день процесса? Оскорбления Вержеса в адрес пострадавших женщин? Внезапно возникшие в его речи колониализм и алжирская война? Тоже нет. Я зачеркнул все, что написал. И начал с заупокойного звона, который все еще звучал в моей душе. С того момента, когда все замерло и наконец заговорили мертвые.

* * *

Накануне ночью я прочитал самую удивительную бумагу из твоего досье. Заключение коллегии присяжных. Я открыл окно, чтобы впустить прохладный воздух в разогревшийся за день гостиничный номер. Выпил банку пива. Выпил вторую.

То был простой лист бумаги, без шапки, номера и печати. Как будто после приговора его можно было разорвать. Председатель суда записал от руки два вопроса, поставленные перед народной коллегией. Она состояла из четырех патриотов, назначенных местным комитетом Освобождения и юристом. Я прочитал их имена. Нарсис, Огюст, Мари, Шарль, трое мужчин и одна женщина. Обвинение представляли прокурор и его секретарь. Почерк у председателя – красивый, беглый.

«Виновен ли подсудимый, французский подданный, в совершении предательства, поскольку в 1942 году, находясь на территории Франции и ее союзников в войне против Германии, он подписал контракт с Легионом „Триколор“, тем самым обратив оружие против Франции и действуя в интересах врага?»

Ниже написано: «Большинством голосов – нет».

Добавочный вопрос, той же рукой:

«Виновен ли он в том, что в 1942 году, находясь на территории Франции и ее союзников в войне против Германии, сознательно совершал в военное время поступки, наносящие ущерб национальной обороне, и действовал в интересах врага? И все это вследствие добровольного подписания контракта с Легионом „Триколор“?»

Должно быть, судья устал – последние слова были написаны кое-как, неразборчиво.

Под этой фразой ответ: «Большинством голосов – да».

Из второй формулировки исчезли два пункта. «Предательство» и «обратил оружие против Франции». Эти обвинения присяжные отвергли. Нет, ты не предавал Францию и не убивал французов. Но да, ты воевал в Легионе «Триколор». И да, ты наносил ущерб своей стране и ее народу. Судьи оставили без внимания сомнения участников следствия, включая полицейских и жандармов, которые были убеждены, что ты всех одурачил. Заключение следствия гласило:

«Хотя прямые доказательства отсутствуют, подозреваемый должен быть признан немецким шпионом с невыясненными полномочиями. Как бы то ни было, он представляет собой значительную угрозу для государства и должен рассматриваться как опасный преступник».

Один из дознавателей написал карандашом на полях протокола с твоими показаниями: «Гестапо?» Другой добавил и уже без вопросительного знака: «Внедренный нацистский агент». Французской полиции было ясно: ты с первого дня выбрал сторону врага. А немцы старательно соорудили тебе легенду. Готовили тебя два года и запустили. Вот зачем ты проник к партизанам в немецкой форме и с оружием в придачу. Вот зачем воевал в FTP.

Жандармы пытались разобраться. Полицейские ловили тебя на нестыковках, но ты стоял на своем. По их мнению, нацистскую куклу, в которую ты превратился, разломали американцы. Им было мало одной фотографии, где ты кривляешься с патриотической повязкой на руке. И ты ударился в панику.

«Весьма вероятно, что американцы задержали его, когда он пытался перейти через линию фронта к немцам», – написал комиссар Арбонье в записке с грифом «секретно» на имя командующего 1-м военным округом департамента Нор. Для всех, кто по многу часов тебя допрашивал и много дней наблюдал, ты был презренным шпионом, которого надо судить в Свободной Франции. Матерым врагом, которого, как и других таких же, надо ставить к стенке в тюремном дворе.

Обвинение требовало твоей смерти, но Нарсис, Огюст, Мари и Шарль решили иначе. Еще одна строчка от руки в конце документа: «смягчающие обстоятельства» – и дальше: «большинством голосов – да».

В самом низу приговор: «Решение – один год тюрьмы. Пять лет поражения в гражданских правах». И подписи. Одна похожа на стремительную, бегущую вправо подпись какого-нибудь банкира. Другая – на закорючку школьника, повторно обведенную пером. Третья простецкая, явно крестьянская. Последняя, четвертая, рядом с инициалами председателя, – вообще клякса из детской тетрадки.

Что ж, видно, Леонс Фрейриа защищал тебя хорошо. Твоя жизнь была спасена. А значит, и моя. Придушенная твоим молчанием, она началась спустя семь лет.

* * *

Около десяти часов вечера я сидел на ступенях Дворца. Мы всё еще ждали решения суда присяжных. Надиктовав статью, я позвонил маме.

– Папа дома?

– Он спит, сынок. Поэтому я говорю шепотом.

– Как он?

– Нормально. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

– Всё хорошо. Ну, ты его знаешь, как обычно.

– Я не видел его сегодня в суде.

– Да-да, он не ходил. Все эти разговоры о войне его, ты знаешь, утомляют.

– Знаю, да.

– А ты где, сынок? Я слышу шум машин.

– В автомате около Дворца правосудия.

– В такое время?

– Сейчас должны вынести приговор.

– Прямо ночью?

– Да. Ты не следила за процессом?

В трубке смешок.

– Я-то? Да я в таких делах, в политике, не больно понимаю.

Она опять засмеялась.

– Моя забота – что твоему отцу завтра на обед приготовить.

Пауза.

– Ты тут, сынок?

– Да.

– Ну, давай всё, уже поздно.

– Так с отцом точно все хорошо?

Беспечность улетучилась. Голос матери стал тревожным:

– Ты что-то от меня скрываешь?

– Вовсе нет. Просто спросил.

– У него всё как обычно, говорю же.

– Вот и хорошо.

– Сегодня рано лег спать, а так – все хорошо.

* * *

Ночь, десять минут первого. Всюду – вокруг Дворца правосудия: на пешеходном мосту, на набережной Соны – толпится за металлическими загородками народ. Все стоят молча, устремив взгляд на двери суда. Внутри появились облаченные в мантии адвокаты. Поспешно сели на стулья двое секретарей.

– Всем занять свои места, – скомандовал пристав.

В зал вошли судьи и присяжные. Уселись в кресла после шестичасового совещания. Лица у всех утомленные или же так казалось от духоты и искусственного света.

– Введите подсудимого, – распорядился председатель Сердини, не поднимая головы. И когда вошел Клаус Барби, он все еще перечитывал свои бумаги. Барби сел, потом встал. В боксе защиты трое адвокатов, прислонившись к стене, напряженно смотрели на присяжных. Их коллеги со стороны обвинения тоже все были в сборе. Серж Кларсфельд, покинувший заседание, чтобы не слышать про Изьё из уст Вержеса, вернулся на свою скамью.

Ни звука. Ни вздоха.

– Слушайте внимательно, – проговорил председатель, глядя на подсудимого.

Тот стоял, наклонившись вплотную к переводчику.

– На все вопросы относительно виновности и отягчающих обстоятельств ответ «да» большинством не меньше чем в восемь голосов.

Пауза – время переводчику, чтобы он успел прошептать все это по-немецки.

– На вопрос 341 о наличии смягчающих обстоятельств ответ «нет» большинством не меньше чем в восемь голосов.

Пожизненное тюремное заключение.

Жак Вержес не шелохнулся. Барби не дрогнул. Редкие аплодисменты. И только. Кто-то в душном зале не сдержал радость, но все быстро стихло. Однако Вержес сделал жест рукой в сторону публики, словно указывая на то, что к нему относятся с ненавистью, чего на самом деле не было. В стенах Дворца правосудия адвокату защиты обеспечено уважение. Конечно, не обошлось без гневных возгласов и гримас, но то были мгновенные выплески эмоций. Всего лишь. Никакого сравнения с тем, что происходит в каком-нибудь провинциальном суде во время процесса над убийцей ребенка.

Как и другие журналисты, я выбежал из суда и рванул к будкам телефонов-автоматов, пока их не пришлось брать приступом. Приговор был ожидаемым. Признан виновным по всем статьям – все так и знали. Газета заранее приготовила второй выпуск. Я только должен был подтвердить, что всё так и есть, и отправить несколько строчек для подзаголовка.

Вернувшись, я застал около здания суда гнусное зрелище. Там собрался чуть не весь город, толпа требовала линчевать преступника на месте. Жаку Вержесу не удалось выйти. Он вернулся во Дворец правосудия и, пробивая себе путь среди последних задержавшихся журналистов, что-то отрывисто им говорил. Злился, обещал обжаловать приговор.

– Это дело – насилие над правом! Оно позорит Францию, хотя в Израиле, конечно, праздник!

Его предупредил сотрудник службы порядка – вокруг здания сотни взбешенных людей. Улицы полны негодующих горожан. Журналисты предложили Вержесу выйти из Дворца через заднюю дверь.

– Ни за что!

Полицейские в отчаянии. В зале толкучка. Последние вопросы, скорые ответы.

– Да! Подадим апелляцию! Немедленно! В понедельник!

Толпа народа у выхода на большую дворцовую лестницу. Люди толкают, пинают друг друга, кричат. Яркие лучи телевизионных прожекторов, фотовспышки на тротуарах.

– Это Вержес! – выкрикнул кто-то.

И хаос выплеснулся в ночь. Теплую, влажную, нескончаемую ночь. В десяти шагах оттуда молодежь купалась в фонтане. Легкие платья, открытые рубашки. Такая ночь словно создана для танцев и летних клятв.

Вержеса окружили. Глаза его слепил резкий свет.

Он стоял наверху, над толпой. А толпа бушевала. Полетели ругательства. За металлической загородкой кто-то вскинул руку в непристойном жесте. У многих радиоприемники. Слышен металлический голос новостного диктора. Вержес всё еще отвечал репортерам, повторяя одни и те же слова, взгляд его метался между камерами и толпой. Наконец он пошел вниз по лестнице в окружении полиции.

Поднялся дикий вой. На вышедших из суда обрушился гнев. Адвокат, полицейские, журналисты – все мерзавцы. «Смерть!» – орали мужские и женские голоса, кто-то пытался дотянуться кулаками. Кто-то скандировал:

– Вержес – эсэс!

Я был потрясен. На исходе процесса я думал, что теперь слова вновь обретут точный смысл. Что преступление Клауса Барби навсегда останется только его преступлением. Что никакого полицейского, даже самого поганого, никогда не станут обзывать эсэсовцем. Никакого адвоката никогда не смешают с его подзащитным. И оказался не прав. Толпа старалась всех растерзать. Полицейские вооружились дубинками и лупили вслепую. Ненависть хлынула и на журналистов с оранжевыми бейджами – все они заодно!

Мужчины и женщины, люди молодые и постарше вперемешку. Одни были на дебатах в зале, другие набежали с улицы, взбудораженные приговором. Потерпевшие отцепили свои белые бейджи и влились в общую ярость. Брань, насмешки, бессвязные крики. Какая-то девчонка прокричала обезьяной вслед африканскому адвокату. Толпа вошла в раж. И лицо Вержеса посреди всего этого. Мертвый взгляд. Продолговатые стекла очков неистово сияют в свете прожекторов.

Он наконец получил свое линчевание. Самое настоящее, безобразное. Какое искажает лица и оскорбляет разум. Вот теперь он мог громко заявить о травле, он же мечтал о ней с первого дня. Но за два этих месяца никто ни разу не сорвал заседание. Все, кого мучили, пытали, унижали, обращали свой гнев на отсутствующего. На нацистского палача, а не на его адвоката. Мученики давали юристам потрясающий урок благородства. Но достоинство правосудия было поругано на улице, – так на прохожего нападает из-за угла хулиган. Рев толпы обесчестил процесс. Справедливость приговора втоптали в грязь. Это было мерзко.

– Смерть! Смерть! – снова заголосила какая-то женщина.

И тогда полиция эвакуировала Вержеса, введя его обратно во Дворец через заднюю дверь, которой он недавно пренебрег. На этом всё кончилось. Толпа стала рассеиваться в душной ночи, но в груди у каждого полыхал гнев.

Я пошел в гостиницу, держа в руке смятый бейдж представителя прессы. На улицах никого. Весь город, не считая собравшихся на двух тротуарах, давно спал. Все стихло, я брел по пустынным улицам и не мог прийти в себя. Сжатые губы, кулаки… как жаль, что Клауса Барби в его пожизненную камеру не провожало молчание. Как жаль, что Жак Вержес не сошел со ступеней Дворца правосудия в не нарушаемой жертвами тишине. Полной, почтительной, тягостной. В той тишине, что оставили дети Изьё. В оглушительной тишине великого страдания.

В мертвой тишине.

29

Суббота, 4 июля 1987 года

Телефонный звонок. Три часа ночи, мне только удалось заснуть.

Страшно взволнованный мамин голос:

– Сынок, это мама. Отец сошел с ума!

Не включая свет, я сел в кровати.

– Успокойся. Что случилось?

– Он болтает невесть что. Мне страшно.

Я прижал трубку подбородком к плечу и включил лампу у кровати.

– Что он болтает, мама?

– Черт знает что! Болтает черт знает что!

Я набрал воздуха в грудь.

– Ну, успокойся, мама. Скажи толком. Что папа говорит?

– Какую-то чушь про войну.

Я встал.

– Что именно про войну?

– Что-то про немцев, про американцев! Сынок, мне страшно!

Пауза. Дрожащий вздох.

– Мама?

– Да-да, сынок.

– Что он делает?

– Он рано лег, без ужина. И вдруг проснулся с криком. Бросился в ванную и запустил стаканом в зеркало. Похоже было, будто он с кем-то ругается. Я даже подумала, что он не один.

– Что он кричал?

– Что за ним гонятся американцы, русские, что все хотят его убить.

Она всхлипнула.

– А потом он перерыл весь дом. Искал, что ли, какие-то камеры, микрофоны.

– Не плачь!

– Сорвал даже мою «Джоконду», проверил, не спрятано ли что под ней.

– А что еще он говорил?

– Говорил… нет, этого я не могу повторить!

– Пожалуйста!

– Он говорил, что ты из американской… или английской… я не поняла, полиции. Ужасно кричал.

– Дай ему трубку, мама.

– Да его нет, он ушел.

– Куда ушел?

– Не знаю.

– Он тебя не тронул?

– Только несильно оттолкнул, когда я заслонила дверь.

– Я найду его, мама.

– Но где? – голос жалобный, как у маленькой девочки. – Ты знаешь, куда он пошел?

– Не уверен. Но думаю, да.

– Осторожнее, в доме он все перебил.

– Что именно?

– Разбил мою вазу из Анси, салатницу, которую мне подарили на работе.

Во мне закипал гнев. И ненависть.

– И свой большой детский портрет в красивой рамке, из спальни.

Она замялась.

– Им он меня и ударил.

– Ты не порезалась?

– Немного. Только руку. Надо же было все убрать. Везде валялись стекла.

– И больше ничего?

Она опять помолчала.

– Не хотела тебе говорить, но он еще разбил стеклянного Пиноккио, которого ты мне привез из Венеции.

– Разбил лжеца…

– Что-что?

– Ну, Пиноккио, мама!

Она пыталась припомнить детскую книжку.

– Помнишь, у него вытягивался нос, когда он врал.

Молчание.

– Если найдешь его, сынок, будь осторожен. Он был страшно зол. Хлопнул дверью и крикнул, что никто никогда его не догонит.

Она снова вздохнула.

– Ладно, мама. Постарайся заснуть.

– Увидишь его – скажи, пусть вернет нашу семейную книжку[39]. Он порвал ее, но я попробую склеить.

– Он ее что, унес с собой?

– Да. И еще трость. Знаешь, которая ему совсем не нужна.

30

Воскресенье, 5 июля 1987 года

Я сел на парапет, идущий вдоль набережной. А он сидел прямо подо мной, пристроившись на одной из уходящих в воду каменных ступенек. Больше деваться ему было некуда. После того как он ушел, хлопнув дверью, из дома, от матери, там уже было ненадежно. А мне он никогда не доверял. И вот он здесь, сгорбленный, один, у самой реки. Классический образ изгнанника. Ко мне он сидел спиной. Ботинки опущены в воду. Края брюк тоже мокрые. Он был готов отправиться в путь.

Я плохо видел его в темноте. Какое-то время он сидел неподвижно, глядя на реку. Потом наклонился и снова застыл, опершись на трость. На черной Соне ни птицы, ни лодки, ни ночной баржи. Он и река, и больше никого.

Я уже собирался подойти к нему, как вдруг залаяла собака. И я увидел довольно далеко на берегу две густые тени. Собака и ее хозяин в июльской ночи. Хозяин играл с собакой – быстро вычерчивал карманным фонариком световые круги на набережной, а собака бегала за лучом и скулила, когда он исчезал. Когда же хозяин снова зажигал фонарик, выхватывая из темноты то камни, то бурьян, она принималась лаять и скакать.

Отец вздрогнул, вскочил. Схватил трость, как оружие. Я понял: он испугался. Ему сейчас 22 года. Солдаты с собаками окружили его на берегу озера Трессовер.

Я встал, пошел вниз по лестнице, крикнул:

– Месье! Пожалуйста, уберите собаку!

Человек с собакой вдалеке остановился.

И тут отец закричал. Что-то бессвязное. Слова, полные ужаса и злости:

– Сволочи! Вам меня не поймать!

Он поднял трость, зажав набалдашник с орлом между плечом и подбородком, и прицелился как из винтовки.

– Назад, английская мразь! – завопил он, держа палец на воображаемом спусковом крючке.

Я спрыгнул на берег и побежал с криком:

– Папа!

Мне стало страшно.

Отец спустился на ступеньку, потом еще на одну, зашел в воду по колено.

Тот человек светил фонарем, пытаясь понять, что происходит. Отец попал в луч. И тут же к нам помчалась собака. В свете фонарей стало видно, что это здоровенный рыжий боксер с белой мордой. Он несся, весело визжа и прыгая во все стороны.

– Пакман, ко мне сейчас же! – издали закричал хозяин пса.

Отца била дрожь. Он держал на прицеле собаку.

– Убери свою псину, мерзавец! Я буду стрелять!

Не знаю, что различил там, в потемках, хозяин, но, когда я, чтобы отпугнуть собаку, подбежал к ней с воплем и замахнулся, он крикнул:

– Эй вы, скоты! Что вы делаете?

Собака заскулила и побежала к нему, припадая к земле.

– Психи!

Он увел собаку прочь, выкрикивая, что нас мало убить.

– Вам меня не поймать! – еще раз крикнул ему вслед отец.

Голосом пьяницы после драки.

Теперь он стоял по бедра в воде и яростно отбивался в темноте неизвестно от кого и от чего. Я побежал к нему. Он услыхал мои шаги и обернулся. Удивленно отпрянул. Безумный взгляд, на лице ужас.

– А тебе что тут надо?

Я подошел к воде. Он вскинул трость.

– Не подходи!

Все так же не спуская с меня глаз, он отступил еще на ступеньку.

– Папа!

Я протянул к нему руки. Он навел на меня ствол с головой орла.

– Папа, умоляю!

Еще ступенька вниз. Он поскользнулся, но удержался на ногах.

Я затаил дыхание. Руки дрожали. Я сделал шаг вперед. Еще один.

– Никто за тобой не гонится. Тут только ты и я.

Он плюнул в мою сторону.

– Ври больше!

От меня до кромки воды оставалось несколько метров.

– Назад!

Я остановился. Поднял руки. Сдаюсь!

– Папа, мы в Лионе. Сейчас мир.

– Заткнись! Знаю я ваши штучки!

Он снова погрозил мне тростью, на этот раз направив ее на меня, как шпагу.

– Меня так просто не возьмешь!

– Никто тебя не ловит, папа.

«Может, он пьян?», – подумал я.

– И тебе нечего бояться. Ни меня и никого.

Он спустился еще на ступеньку. По пояс в воду. Это последняя ступенька, дальше плавный спуск по булыжникам и битым плитам.

Вода плескалась у его груди.

– Я никого не боюсь! И ничего, ты слышишь?

– Да, знаю, ты никого не боишься.

Я поставил ногу на первую ступеньку.

– Назад!

– Не могу.

– А что ты вообще можешь? Никогда ничего не мог!

Я протянул ему руки. Он скривился.

– Думаешь, я не смогу доплыть до того берега?

Я закивал:

– Сможешь, конечно, папа. Я знаю, что ты сможешь.

– Тогда скажи это громко! – взревел он.

– Ты сможешь доплыть до того берега.

– Громче!

– Ты сможешь доплыть до того берега!

Он задрал подбородок. Вода раздула его брюки. Полы куртки плавали поверху.

– Ты ведь не верил, что я переплыл озеро Трессовер?

Я снова кивнул.

– Верил, верил!

Он медленно опрокинулся на спину, по-прежнему глядя на меня.

– Врешь!

Он выпустил трость.

Я видел, как блеснула и исчезла в глубине голова орла.

Я спустился еще на две ступеньки. Было скользко.

– Вы никогда мне не верили! Ни ты, ни другие!

Я тоже зашел в воду. Холодную, черную, маслянистую. Мне обожгло живот. Я дошел до последней ступеньки, до обломков и тины. Вода по грудь. Зрелище смехотворное. Отец барахтается, стараясь не отплыть от берега, я тяну к нему руки, умоляя вернуться. Мои брюки, карманы, рубашка постепенно пропитываются водой. Тьма непроглядная. Ни звезд, ни городских огней. Мы оба по подбородок в воде. Оба едва касаемся ногами дна, нас болтает на изнурительно однообразных, плещущихся о берег речных волнах.

– Иди домой! – крикнул отец и повернулся, собираясь плыть.

Я обхватил его сзади, пытаясь удержать.

Так мы играли с ним, когда я был маленьким. Когда купались в озере в Анси. Ни лодки, ни катамарана, ни даже надувного круга у нас не было, мы просто бултыхались вдвоем. Он поднимал меня над головой и со смехом бросал как можно дальше в воду. А я быстро возвращался, прыгал ему на спину и обхватывал его под мышками. Играть в крабика – так это у нас называлось. Он должен был отцепить по одному мои пальцы, потом одну и другую руку и снова швырнуть меня, как какой-нибудь тюк, через голову. Я вопил, кувыркался между небом и водой и плюхался, подняв тучу брызг. Никогда в жизни я так не восхищался отцовской силой. Никакие его военные рассказы: ни о береге Бельмондо, ни о нападении на немецкое кино – не впечатляли меня больше, чем эта игра, когда он, великан, хватал меня, вытаскивал из воды и швырял, как совсем еще кроху.

И вот я, увязнув ботинками в тине, играю в крабика.

Так, прижавшись щекой к мокрой папиной куртке и вцепившись пальцами в лацканы, я простоял долго, целую минуту. Отец с сыном, сцепившись друг с другом в воде. А потом он стряхнул меня со спины, заставив разжать руки. Обернулся. Лицо – серым пятном в темноте. Я угадал его взгляд. Умоляющий.

– Пожалуйста, – прошептал отец.

Тогда я сдался. Отстранился. Шагнул назад. Отступился от него. Он понял, что свободен. Что ни я и никто другой больше не смогут его поймать.

Я возвращал ему его прошлое, его жизнь.

– Спасибо, – сказал он.

Мы все еще стояли на расстоянии вытянутой руки. Но ты не подошел ближе. Остался вне досягаемости. Прочь из моих объятий, из моего сердца. Ты презирал наши слабости. Твоя куртка промокла насквозь, набрякший воротник задрался к затылку. Ты прерывисто дышал. Я не мешал тебе идти назад. Еще два шага. Ты раскинул руки. Посмотрел на небо. Понемногу светало. Я не смог удержать эту ночь. Ты пошел вглубь, зашатался, оторвался от дна.

Знакомый отцовский голос проговорил:

– Будь спокоен, дружок, я доплыву.

Кажется, прежде чем раствориться в предрассветных сумерках, ты мне улыбнулся.

Вода поблескивала на твоем лице, словно высекая его резцом. По моему не скатилось ни единой слезинки.

Потом ты повернулся и отдался реке. Холодная, тяжелая, черная жижа подхватила тебя. Ты не поплыл. Не стал бороться с течением. Оно медленно уносило тебя, как отломанную бурей ветку дуба.

Я был спокоен.

Я знаю, ты переплыл свое немецкое озеро.

И ждешь меня на другом берегу.

Барби умер в Лионе, в тюрьме Сен-Поль, 25 сентября 1991 года.

Ему было 77 лет.

Мой отец умер в Лионе, в психиатрической больнице Винатье, 21 марта 2014 года.

Ему было 92 года.

Материалы его дела, которое рассматривал Лилльский суд, хранятся в архиве департамент Нор – досье номер 9W56. Я получил к ним доступ 18 мая 2020 года, через шесть лет после его смерти. Благодаря стараниям внимательной и тактичной Мирей Жан, директора архива, и ее сотрудников.

Примечания

1

Дети (нидерланд.). Здесь и далее примеч. пер.

2

Жан Мулен (1899–1943) – один из руководителей французского Сопротивления. Его собственноручно пытал и замучил до смерти Клаус Барби.

3

Клаус Барби (1913–1991) – нацистский преступник, шеф гестапо города Лиона, известный зверской жестокостью. Он лично пытал многих героев Сопротивления, отдавал приказы о расстрелах и депортациях, в том числе депортации детей Изьё. После войны Барби сначала был агентом американской тайной службы, затем эмигрировал в Боливию, жил там под именем Клауса Альтмана. В 1980–1981 гг. был советником по безопасности боливийского диктатора Луиса Гарсиа Месы. Барби был несколько раз (в 1947, 1952 и 1954 г.) заочно приговорен во Франции к смертной казни. Французские журналисты Серж и Беата Кларсфельд нашли его в Боливии еще в начале 1970-х гг., однако добиться его выдачи Франции удалось только в 1983 г. Процесс проходил в Лионе с мая по июль 1987 г. Барби был приговорен к пожизненному заключению. Сорж Шаландон присутствовал на процессе и писал репортажи о нем для газеты «Либерасьон».

4

Эме-Жозеф Дарнан (1897–1945) – глава французской коллаборационистской карательной милиции.

5

Военное формирование петеновского правительства, которое существовало всего несколько месяцев – с июня по декабрь 1942 г. Немецкие власти распустили Легион, большая часть ее бойцов влилась в подконтрольный Германии Легион французских добровольцев против большевизма (ЛФД).

6

Имеется в виду Восточно-Померанская операция (февраль – апрель 1945 г.) советской армии против нацистской Германии.

7

Прозвище британских солдат.

8

Лакомб Люсьен – герой одноименного фильма Луи Малля (1973 г.), сценарий для которого он написал совместно с Патриком Модиано. Это молодой деревенский парень, который по недомыслию становится помощником гестапо.

9

UGIF – Union générale des Israélites de France – Всеобщий союз французских евреев, легальная организация, через которую регулировались отношения французских евреев с правительством Виши и оккупационными властями.

10

Великий Вечер (le Grand Soir) – в лексиконе анархистов, социальная революция.

11

Franc-tireurs et partisans – франтирёры (вольные стрелки) и партизаны – коммунистическая организация французского Сопротивления.

12

Роберт Пакстон (Robert Paxton) и Жан-Пьер Азема (Jean-Pierre Azéma) – крупные специалисты по истории Второй мировой войны, Вишистского режима, Сопротивления и коллаборационизма во Франции; Серж Кларсфельд (Serge Klarsfeld) – французский адвокат и историк. Вместе с женой Беатой они отыскали немало скрывавшихся нацистских преступников, в частности – Клауса Барби.

13

Запретной зоной (zone interdite), предназначенной для заселения немцами, оккупанты объявили два северных департамента Франции – Нор и Па-де-Кале.

14

Во всем виновата Мейм (англ.).

15

CRS (Compagnies Républicaines de Sécurité – Республиканские роты безопасности) – полиция, занятая охраной порядка. Слоган CRS – SS, приравнивающий полицейских к эсэсовцам, появился вскоре после войны, когда были жестоко подавлены протесты шахтеров, и был подхвачен бунтующими студентами в 1968 г.

16

Маки (maquis) – французские партизаны.

17

На Тильзитской набережной в Лионе расположена синагога.

18

Франсуа Ла Фуонг представлял на процессе Барби интересы потерпевших. В молодости он выступал на сцене.

19

Атлантическая стена – система полевых укреплений длиной в пять с лишним тысяч километров, построенная Германией вдоль европейского побережья Атлантики в 1940–1944 гг., чтобы помешать вторжению союзников на континент. Руководил строительством рейхсминистр вооружения и боеприпасов Фриц Тодт.

20

Подпольная военная организация внутри французского Сопротивления, действовала в 1942–1944 гг.

21

Горный массив Веркор в департаменте Изер стал центром партизанского Сопротивления.

22

Фронт национального освобождения (Front de la liberation nationale) – алжирская политическая партия, которая возглавила радикальное национальное движение против французских колонизаторов.

23

Лионцы называют свой фуникулер «бечевкой».

24

Национал-социалистический механизированный корпус.

25

Англ. Intelligence Service – общее наименование разведывательных и контрразведывательных служб Великобритании.

26

Немецкая оборонительная линия, построенная в 1930-х гг. напротив французской линии Мажино.

27

Имеется в виду знаменитый эпизод из фильма Марселя Паньоля «Шпутц» (1938), в котором герой, которого играет Фернандель, на все лады произносит фразу: «Каждый приговоренный к смерти будет обезглавлен».

28

«Ночь и туман» (Nacht und Nebel, сокращенно NN) – секретная директива Гитлера, которая предписывала похищение и физическое устранение участников антинацистского Сопротивления в оккупированных странах.

29

В 1947 г. был суд над Люсьеном Бурдоном, которого обвиняли в том, что именно он выдал «детей Изьё» и их педагогов. На этом процессе Жюльена Фаве не вызвали свидетелем, хотя он опознал Бурдона среди приехавших устраивать облаву.

30

«Супрефект на лоне природе» – баллада Альфонса Доде из цикла «Письма с моей мельницы».

31

FFI – Faorces Françaises Intérieures – Французские внутренние силы.

32

Рейнджеры во время Второй мировой войны – разведывательно-диверсионные подразделения армии США. Летом 1944 г. во время Нормандской операции часть рейнджеров высадились на Омаха-бич, другие были сброшены на парашютах за линию фронта.

33

FFI – Forces Françaises de l’Intérieur – Французские внутренние силы, единые вооруженные силы французского Сопротивления, созданы в феврале 1944 г.

34

Растворимый порошок из ячменного солода, сухого молока и какао.

35

Заткнись, ты, французишка! (нем.)

36

Бамбула – гаитянский барабан, сделанный из бочонка из-под рома.

37

Имеется в виду разрабатывавшийся в Третьем рейхе план переселения европейских евреев в резервацию на острове Мадагаскар. Впоследствии от него отказались в пользу «окончательного» решения еврейского вопроса.

38

Имеется в виду фильм Анри Декуэна (1942) по одноименному роману Жоржа Сименона, в котором актер Ремю сыграл роль старого адвоката Лурса.

39

Документ, в котором записывают даты брака, рождения детей и т. п.

Content

Сорж Шаландон
Сын негодяя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Примечания