Зои Сомервилл

Дом на болотах

Алексу и Джесси

1

С тех пор как дом построили, казалось, что ему там самое место. Как обломку кораблекрушения, чем он и был; корабль, севший на мель в соленом болоте.

Каркас у него был деревянный, обложенный кирпичом и песчаником, как у большинства местных домов, но он отличался от всех остальных. Кособокий, скрюченный, в стенах слишком много мелких окошек, похожих на орудийные порты. Его выстроили из бруса, собранного после крушения в Котловине. Может, так и навлекли несчастье. Говорят, он построил дом для нее, для молодой жены, которую привез с Востока, в надежде, что она смирится с дальним переездом сюда, на берег устья реки и моря, где у нее никого не будет, кроме вида на Котловину; что она родит ему розовощеких детей, взрастит их на соленой воде и небе. Только вышло все несколько иначе, правда?

Он назвал дом Сволфилдом, по участку, на котором тот стоял, но вскоре все стали говорить «Дом на Болотах». Он все свои сбережения на него потратил – проводка, вода, слив, все, – но свет мигал, а слив забивался, и с болот в поисках еды приходили черные крысы. К тому времени, когда его дочка стала превращаться из ребенка во взрослую девушку, соль и испарения болот пропитали дерево, заставив сочленения и стены распухнуть и вздуться, дорожка заросла, и никто больше туда не ходил.

В доме много лет никто не жил, когда они прошлой зимой сюда приехали. С того самого переполоха в тридцать четвертом.

Я за ней наблюдала из своего окна. Наш коттедж, понимаете, смотрит на Дом на Болотах. Снизу вверх смотрит, через проулок. С дороги наш коттедж не увидишь, он спрятан, почти ушел в болото. Задняя стена как раз над устьем реки. Когда сидишь в сортире, снизу щиплет от соли.

В проулке других домов нет. Говорю же, никто сюда не ходит.

Дело шло к Рождеству, когда она объявилась. Снег еще не выпал, но холод стоял лютый, и я возилась у плиты, как сейчас. Больше в доме нигде толком никогда было не согреться. Я услышала шум машины, а потом по дороге проехала эта вырвиглазно-оранжевая тварь – мерзкий яркий оранжевый, невозможно не смотреть, потому что все вокруг бесцветное по зиме. На ней шуба, а рядом бледный слабенький на вид ребеночек и мелкая брехливая белая собачонка. Я за ней смотрела из окна.

Сперва подумала, что эта мелочь собачья растревожит животных. Особенно пса.

Вижу, на капоте у нее вмятина. А глаза опухшие, и на щеках следы слез, и черные дорожки тянутся, как паутина, по хорошенькому личику. И тут я думаю – ну, приехали.

Только я не удивилась, что ее увидела. Нет, она самая. Мы ее ждали.

2

Дом на болотах

21 ДЕКАБРЯ 1962 ГОДА

Оно выскочило из ниоткуда. Мэлори свернула на углу, и, наверное, на дороге был лед, потому что показалось, что машина заскользила, как на коньках. Низкое зимнее солнце било в глаза, Мэлори сощурилась, крепко держа руль, склонилась вперед, чтобы что-то увидеть под пылающим светом. Дорога изогнулась влево, и тут в поле ее зрения метнулась темная тень, выпрыгнула перед машиной. Она вильнула, чтобы увернуться, – или ее уже занесло, – но было поздно. Машину ударила в нос живая изгородь. Мэлори заорала. С заднего сиденья что-то кричала Фрэнни. Мощный удар сотряс тело Мэлори.

Когда она открыла глаза, в ветровое стекло упирались заиндевевшие колючие ветки, а сквозь них сосульками торчал свет. Скулила собака. Руки Мэлори, затянутые в перчатки, по-прежнему сжимали руль, щеки вдавило в шерсть. Шею пронзило резкой болью. Господи, подумала она. О господи. Снаружи на изгородь вспорхнула малиновка, так близко, что Мэлори различила ее черные глазки-бусинки и перышки на красной грудке. Фрэнни? Она обернулась, представляя себе кровь, – только Фрэнни на месте не было. Но снизу доносилось скуление Ларри, а потом она услышала:

– Мам?..

Приподнявшись на сиденье, она развернулась, наклонилась, и – вот они, ее дочь и собака, распластались на полу.

– Цела? Встать можешь?

Из сумрака за передними сиденьями на нее уставились белки глаз Фрэнни. Она обо всем расскажет Тони; Мэлори снова захотелось заорать.

Она медленно задышала носом и протянула руку, чтобы дотронуться до Фрэнни, которая забилась глубже под сиденье. Ларри принялся лаять.

– Все хорошо, все хорошо. Подними его, Фрэнни.

– Он тяжелый, – ответила та, но сделала, как велели, и Мэлори чуть не заплакала от облегчения.

Веки у Фрэнни покраснели, из носа подтекало. Восемь лет, постоянно простужена. Мэлори улыбнулась дочери, но Фрэнни уставилась на нее с непроницаемым лицом.

Мэлори попыталась дать задний ход. Передние колеса закрутились, но машина не двинулась. Перебравшись через рычаг передачи, Мэлори открыла пассажирскую дверь и почти вывалилась на землю. На дороге было тихо, никого, просто бешеное солнце горело над изгородью и наваливалось сверху огромное бледно-голубое небо. Крышка капота спереди оказалась сильно помята, словно в нее врезалось тяжелое животное. Но никого не было видно, ни следа. Убрав с лица выбившуюся прядь, Мэлори осмотрела переднее колесо, заглянула под машину. Она ведь точно что-то сбила – насмерть? Но что бы это ни было, оно исчезло. Что это вообще могло быть? Порывшись в памяти, Мэлори решила, что видела черное животное – не птицу, – слишком крупное для кошки и слишком темное для зайца.

– Что это такое?

Фрэнни как-то удалось выбраться наружу. Мэлори съехала по боку машины и привалилась к нему, чувствуя сквозь юбку уже твердую от приближающихся ночных заморозков землю.

– Не знаю, – сказала она.

Может быть, если притвориться, что ничего этого нет, оно исчезнет. Так несправедливо, все это несправедливо: ссора с Тони; его роман; жуткая машина, которую он ей купил; чертова собака, которую он подарил Фрэнни вместо братика, сестрички или друзей; молчание Фрэнни всю дорогу от Лондона. Холод. Пустота в голове. И хуже всего – то, что она привезла их не куда-нибудь, а именно сюда. Сюда, неподалеку от того места, где она выросла и где похоронены ее родители. Но в квартире полно вещей Тони. Это его квартира, и она не может больше там оставаться. А в дом – в этот дом – можно уехать.

В хосписе пахло плесенью. Она хотела открыть окна, впустить свежий воздух, но был октябрь, и шел дождь. Конденсат стекал по стеклам, собирался лужицами на подоконниках. Она не хотела связываться с этим мертвым местом. Просто хотела со всем покончить. Неделю назад ей позвонили.

– Вы можете приехать, миссис Кэвендиш?

Ваша мать вас спрашивает.

– Уверены?

Мать лежала в постели, очень маленькая и белая, в ее дряхлой руке стояла капельница.

– Ты приехала. Мэри.

– Нет, мама, я Мэлори.

Никто ко мне не приходит. – Уголки глаз у нее были влажными, Мэлори не могла вспомнить, видела ли когда-нибудь, чтобы мать плакала. – Мэри. Ты была такая худющая. Подойди. Подойди ближе. Я обещала твоему отцу, что я… Ох…

Ее лицо исказилось от боли. Она казалась такой старой и беспомощной. Мэлори знала, что не такая она и старая, но рак ее состарил, гниль разрослась внутри, и теперь мать словно уменьшилась в размерах, как будто из нее уже высосали жизнь. Тонкая рука матери ухватилась за руку Мэлори. Голос у нее дребезжал.

– Возьми. Возьми это. – Она сунула в руку Мэлори пластиковый на ощупь прямоугольник вроде фотографии. – Я не могу тебе рассказать. Слишком поздно. Не могу, Гарри, не могу.

Она смотрела на Мэлори с застывшим лицом, на котором мешались стыд и обида. Ее ум был так затуманен морфином, что она говорила со своим покойным мужем.

Мэлори посмотрела на то, что мать вложила ей в руку. Фотография. Черно-белый снимок дома. Он выглядел знакомо, но Мэлори не понимала почему.

– Остальное я отдала тому приятному мужчине.

– Кому? Какому мужчине?

– Твоему приятному мужчине. Он всегда был лучше, чем я.

Кто – Тони? Но мать, казалось, говорила скорее сама с собой, чем с дочерью.

– Ему это оказалось легче, чем мне. Лучше бы остался он, а не я. Он с тобой управлялся лучше, чем я. Хороший был человек, Гарри. Хороший отец.

– Папа? Папа хотел, чтобы это было у меня, мама? Почему папа хотел мне это отдать? Я там была?

Но мать снова погрузилась в морфиновое беспамятство.

– Кофе?

Тони стоял на пороге со стаканчиком отвратительной жижи, которая в хосписе сходила за кофе. При звуке его голоса у матери задрожали веки.

– Я с ней посижу, – сказал он. – Иди отдохни.

– Да, – ответила Мэлори, – хорошо. В руке она так и держала фотографию.

Почему мать с ней просто не поговорила, когда умер папа? К чему все эти чертовы шпионские игры? Ладно, в семье есть какая-то позорная тайна. И что? Ей наплевать. Папа умер. Это все уже не имело значения. Мэлори чувствовала, как закипает, клокочет от ярости, у которой, казалось, не было ни источника, ни выхода.

По дороге домой Тони отвечал уклончиво.

– Нет, мать ничего не говорила. Но она сказала, что говорила. Сказала, что что-то тебе отдала.

– А, это. Просто кое-какие бумаги, Мэл. Я их не просматривал, они в чемодане. В ее словах не больно много смысла, правда? – Он приобнял Мэлори. – Сейчас не время.

Мэлори надулась, злясь на мать за то, что та заставила ее переживать, злясь, что мать заставила ее злиться. Потом мать умерла. А к тому времени ее уже поглотила смерть собственного брака. Похороны состоялись только в ноябре, в линялый, цвета сепии день. Как на негативе фотографии, остались только тени.

Она чувствовала – что? Ей не то чтобы хотелось чем-то заполнить пустоту, это было слишком просто, но образ этого дома ее не отпускал. Если бы только папа был рядом, чтобы с ним поговорить! Он хотел передать ей фотографию. Наверное, она для него что-то значила, что-то, о чем мать не хотела ей рассказывать. На обратной стороне кто-то написал старомодным почерком: «Дом на Болотах, Стиффки». Дата не указана. На фото был изображен неуклюжий асимметричный дом с крытым крыльцом посередине и щипцом сбоку, к нему шла изгибавшаяся дорожка, по обе стороны стояли темные деревья, передний план терялся в тени. Деревня на северном побережье Норфолка, это Мэлори знала, но больше ничего. Она понятия не имела, какое отношение к дому имеют – если имеют – ее родители. Она думала, они оба из Нориджа. Но их уже не спросишь.

В тумане после похорон она позвонила в агентство, занимавшееся арендой недвижимости. Вероятность того, что дом доступен, казалась ничтожной, но она не оставляла попыток, пока не нашла кого-то, кто сказал: да, он пустует, она может его снять, если ей так хочется. Сказано это было таким тоном, что затея показалась чистым безумием. Поначалу она собиралась просто съездить взглянуть на дом, но мысль начала оформляться и расти, пока не превратилась в ее единственное желание. Они поедут туда на Рождество. Отметят праздник как положено, по-семейному, она и Фрэнни. Ей нужно что-то делать, что-то хорошее. Подальше от грязи и сажи Лондона, от затхлого отравленного воздуха ее неудавшегося брака. Они смогут продышаться, распрямиться, побыть вместе.

Она не хотела, чтобы все вышло вот так.

На колено ей легла рука. Фрэнни. Прижимает к себе собаку. Фрэнни смотрела на мать, разбитую, заплаканную, сломленную, сидевшую посреди деревенской дороги, с такой тревогой, что Мэлори стало смешно.

Никто не умер, – сказала она, и голос у нее в голове прошептал: «Еще как умер». Но она притянула негнущееся тельце Фрэнни к себе и погрузила ее обратно в машину. На бормотание Фрэнни она внимания не обращала. Пока она толкала и выпихивала машину обратно на дорогу, небо сделалось густого цвета фуксии.

– Ты посмотри, какой цвет! – крикнула Мэлори.

Дом был чуть дальше по дороге. Машина свернула в проулок, и слева встали деревья, прямые и темные, как часовые. В ее воображении сквозь эти деревья сочилось солнце и она гуляла под ветвями по ярко-зеленому туннелю. Ближе к концу проулка слева стоял дом, единственный дом. Проулок шел дальше в болота. В голове у Мэлори возник образ дома, излучающего свет, приглашающего ее войти. Она подалась вперед, внезапно отчаянно захотев его увидеть.

3

Вышивка

Cвета не было. Просто виднелось что-то темное. Мэлори охватило резкое сокрушительное чувство, что она совершила ошибку. Множество мелких глаз дома – она насчитала на фасаде по крайней мере восемь окон – были слепы, и в сумраке его сложенное из песчаника и кирпича лицо казалось тусклым и неприветливым. Может, дело во времени суток. Выступающее вперед крытое крыльцо, за которым пряталась входная дверь, зияло темным провалом, как разинутый рот. Мэлори выключила двигатель, и все затопили сумерки. Гдето на другой стороне проулка яростно лаяла собака. Затылок у Мэлори закололо, словно кто-то на нее смотрел, и она обернулась. Ей показалось, что среди деревьев за дорожкой что-то шевельнулось. Схватив шубу, она выскочила из машины, но деревья все скрыли. Она попыталась вспомнить, что сказал агент. Они должны встретиться здесь? Темнело; скоро станет еще холоднее. Надо попасть внутрь. Гдето должен быть ключ.

– Мама? Что ты делаешь?

Фрэнни стояла рядом, держа на руках собаку.

– Мне нужно найти ключ.

– Где море? – заныла Фрэнни. – Ты сказала, он на море.

– Рядом, – ответила она.

Где он может быть? Под ковриком? Коврика не было. Возле двери стоял старый глиняный горшок. Наверное, там. И правда там – под сырым горшком ржавый старый ключ. Она облегченно расслабила плечи. Все будет хорошо.

Дверь была тяжелая, деревянная, с грязным окошечком и потемневшим дверным молотком в форме якоря, тускло поблескивавшим в угасающем свете дня. Длинный ключ немного заело в замке, и на ужасное мгновение Мэлори показалось, что он не повернется. Ее снова затрясло от паники, но она заставила себя выдохнуть. Попыталась еще раз. Ключ повернулся, замок клацнул, и дверь распахнулась. Внутри оказалось ненамного теплее. Повеяло пылью и старостью. Правда, электричество было, слава богу. Мэлори щелкнула выключателем, мигнув, засветились старомодные медные бра, и в их бледном свете стали видны потертый ковер, низкий ряд панелей на стенах и обои в цветочек. На консольном столике темного дерева с резными ножками стоял вертикальный телефон с отдельной трубкой – как из антикварного магазина. По крайней мере, двадцатый век у них наступил. Но дальнейший осмотр показал, что дом застрял за несколько лет до него. Потолки были низкими, с балками; обои, покрытые густым переплетением стеблей с мелкими желтыми цветочками и зелеными листьями, отставали по краям. От стен шел плесневелый запах заброшенности и сырости, и Мэлори задумалась, когда здесь в последний раз открывали окна. Она прошла в кухню в глубине дома. Там обнаружились древние шкафчики, старая газовая плита и потрескавшаяся эмалированная мойка под окном. Пыльное окно выходило в длинный двор, и Мэлори сразу, даже в сумерках, поняла, что там, сразу за низкой стеной в конце, болота. Завтра они туда сходят. Будут гулять по тропинкам вдоль ручьев и смотреть на гладкие головы тюленей.

– Я есть хочу, – сказала стоявшая на пороге кухни Фрэнни; она так и держала на руках собаку, та зарылась носом в ее пальто.

Мэлори отправила ее осмотреться в доме, а сама взялась разжигать газовую плиту (спички она нашла в ящике и снова поблагодарила бога – или надо было агентство?) и ставить чайник. На полке над плитой рядком стояли пыльные коричневые пузырьки вроде аптечных. Внутри оказалась темная тягучая жидкость. Мэлори взяла пузырек и вынула пробку, но оттуда пахнуло тухлятиной, и она тут же сунула пробку обратно. Тостера не было, но они привезли нарезанный хлеб, его можно пожарить под грилем. Она справится. Правда, молока и масла тоже не было, и на мгновение она ощутила, как колеблется и шатается прямо на ледяном полу.

Ужинали двумя кружками черного чая и тостами с джемом без масла. Угля тоже не оказалось, камин не разжечь, так что было еще и жутко холодно. При виде чая Фрэнни скорчила рожу, но тост съела, а корочки скормила собаке, которая сидела возле ее стула и клянчила.

– Мам, если мы тут будем на Рождество, нам нужны игрушки и елка.

Сегодня какое? Двадцать первое. Солнцеворот. Завтра суббота. В воскресенье все магазины будут закрыты, а потом уже сочельник. Она и подумать не могла о том, чтобы хоть что-то пытаться сделать в сочельник. А если Тони и приедет и ничего не будет, он так сложит губы, что она опять почувствует, что облажалась. Надо ехать завтра.

– Мам, – сказала Фрэнни, – а папа когда приедет? Скоро, – ответила она.

– Завтра?

– Нет, не завтра. В воскресенье. Или в понедельник. Скоро.

Всего два дня прошло, но она едва могла вспомнить тот разговор. Схватила его за руку, но он ее оттолкнул. «Мне нужно идти». – «Ну, иди». И он ушел. Ушел к ней, к той девушке в клубе. Мэлори задумалась, сколько ей лет, может, столько же, сколько было ей самой, когда они познакомились, молодое тело, не тронутое родами. Он не вернулся, и Мэлори наврала Фрэнни, что он на работе.

Казалось, Фрэнни готова заплакать. Под глазами у нее залегли серые круги. Дочке снились кошмары, она редкую ночь спала, не просыпаясь.

– Пора в постель, – притворно жизнерадостным тоном сказала Мэлори и повела Фрэнни наверх.

Ларри поплелся следом. Потолки здесь были такие же низкие, площадка будто загибалась вверх. Стены на площадке покрывали панели темного дерева, как внизу, но тут они доходили до потолка, из-за чего казалось, что ты в перевернутой лодке.

– Вот моя комната, – сказала Фрэнни. – Я ее уже нашла.

Детская с сумрачно-розовыми обоями и узкой кроватью под покрывалом в розовых веточках. Крошечное низкое окошко выходило на дорогу.

– Смотри, – сказала Фрэнни, показывая на стену над кроватью.

К ней была прибита пожелтевшая вышивка, изображавшая дом среди островков песчаного тростника и море позади. Тот самый дом, где они сейчас, Дом на Болотах, вышитый ровными стежками, серыми, где песчаник, и красными, где кирпич. Мэлори вытянула шею, чтобы рассмотреть получше, и задохнулась. Перед домом была изображена странная женщина, стоявшая возле большой похожей на волка собаки с желтыми глазами. А рядом с ней – девочка с длинными черными косами и зелеными крестиками вместо глаз, державшая на руках каштановую собачку. По другую сторону дома – невысокая темноволосая женщина с опущенными углами рта. Вдоль верхнего края красными нитками был вышит текст: «Пусть правда с чистотой меня ведут во всем отныне, неопытность мою хранят от чванства и гордыни».

Вышитое внизу Мэлори прочла вслух:

– Работа Розмари Райт, восьми лет.

Мэлори подумала о своем светленьком пухлом отце – с трудом верилось, что эти люди могут быть с ним в родстве. Но она постаралась подавить первоначальное разочарование. Он мог быть связан с домом как угодно. Мог здесь работать, мог быть другом семьи. Какаято связь точно есть.

По лицу Фрэнни блуждала непонятная улыбка.

– Ей было столько же, сколько мне. И у нее тоже была собака, как Ларри. Это ведь этот дом, да?

– Да, судя по всему, да, – сказала Мэлори с облегчением: хотя бы Фрэнни повеселела.

Фрэнни без капризов почистила зубы и дала расчесать свои длинные волосы. Без капризов приняла таблетку от нервов и легла в постель, обнимая плюшевого мишку Фредерика, послушная девочка. Расцветкой она удалась в Мэлори: бледная с темными волосами, на свету отливавшими медью. Видя их рядом, все говорили:

«Ну вылитая» и все такое. Но вообще это было неправдой, просто всех вводили в заблуждение волосы и зимняя землистая кожа, летом становившаяся грязно-бурой. На самом деле у Мэлори были болотно-серые глаза и мелкие черты лица, а само лицо круглое, из-за чего она выглядела по-детски; и волосы тусклые, прямые, как палки. Она зачесывала их назад, подкалывала наверх, но с ними никак не получалось что-то сообразить. Все всегда думали, что она моложе, чем есть, а дочь выглядела старше своих лет. У Фрэнни глаза были зеленые, цепкие, и между бровями залегла хмурая складка, которую Мэлори хотелось разгладить. Ларри свернулся в ногах узкой кровати клубком кремовой шерсти. У Фрэнни хотя бы есть собака, с ней и не так одиноко, и теплее.

Оставшись одна в кухне, Мэлори открыла бутылку хереса, которую привезла на Рождество, налила себе бокал, потом села, завернувшись в шубу, которую ей купил Тони, и стала пить херес и курить оставшийся «Ротманс», одну за другой. Окошко отражало свет кухонной лампы. За ним была темнота, пустота сельской природы, только дом отделял их с дочерью от того, что лежало снаружи. Пространство неведомого – свое уединение – Мэлори ощущала как нечто физическое, как огромное давящее объятие темноты; ей пришлось упереться головой в столешницу. Она представила, как лезет в сумку за люминалом, который выписал врач, как глотает таблетку, запивая ее хересом. И так легко, и отпускает. Но она заставила себя прекратить. Она стала слишком часто хвататься за таблетки, нуждаться в них, стала опять погружаться в ступор, как тогда, когда Фрэнни была маленькой.

Несколько лет назад, когда Мэлори поставили диагноз «нервное истощение», врач посчитал, что спровоцировала его смерть отца, но оно уходило куда глубже. У нее просто не было таланта к счастью. Она боялась, что если снова начнет принимать таблетки, то уже не остановится. Она так устала, что не могла уйти с кухни, так устала, что ничего не могла, и после трех бокалов тошнотворного хереса слишком устала, даже чтобы пить. Может быть, у нее получится сегодня поспать после долгой дороги.

У нее закололо затылок. Было что-то – на самом слуховом пороге, – что она никак не могла уловить. Она застыла, закрыла глаза; напрягла все остальные чувства. Ничего. Мертвая тишина, и все. В деревне ей было так непривычно, что делалось тревожно. Если очень-очень сосредоточиться, услышишь, как поскрипывают, подаваясь и оседая, стены, как задувает в печные трубы и вылетает прочь слабый ветерок. Потом что-то заскребло; тихое царапанье наверху. Мыши.

В спальне в глубине дома Мэлори улеглась в бугристую холодную постель, потерла друг о друга ноги и постаралась зарыться в шершавые простыни, чтобы хоть как-то согреться. Имелась еще одна комната, побольше, – она открывала дверь и заглядывала туда, – но мебель была накрыта чехлами, а света, казалось, не хватало, чтобы осветить ее полностью. Похоже было скорее на зал прощаний в похоронной конторе, чем на спальню, так что Мэлори выбрала ту, что выходила на восток. В конце концов она прекратила попытки согреть застывшие ноги и отыскала пару носков и тяжелое шерстяное одеяло. Все не так уж плохо. Они здесь. Они справились. Если у них получится еще только одно это семейное Рождество, все пойдет на лад. Утром все будет иначе. Завтра будет лучше.

В ту ночь она проснулась от сна, в котором фигуры с вышивки ожили и лица у них поменялись на ее лицо и лицо Фрэнни. Они с Фрэнни во сне шли по болоту.

Разбудил ее крик чайки. Ноги снова заледенели. Занавески были белые, тонкие, лунное сияние наливало их стеклянистым блеском. В темноте слышался какой-то шум, похожий на детский плач. Наверное, чайки во сне; она не до конца проснулась. Вот, опять. Окно застучало в раме. Ветер. Она закрыла глаза, попыталась снова погрузиться в сон, но звук повторился, и тут она проснулась и села в постели. Наверное, Фрэнни. Она поплотнее запахнула халат и на цыпочках вышла из комнаты. На площадке она остановилась: плач прекратился. Но проверить все равно не помешает. Она открыла дверь и шагнула в комнату. Здесь луна светила сильнее, придавая комнате какой-то сюрреалистический вид, словно на картине или во сне. И Фрэнни, и Ларри спали, но дочка ворочалась в постели и постанывала. Наверное, это Мэлори и слышала. Повернувшись к выходу, она бросила взгляд на странную вышивку над кроватью. Ее наполовину освещала луна. Наверное, по небу прошло облако, потому что по ткани скользнула тень и фигуры почти зашевелились. Потом луну снова закрыли тучи, и комната погрузилась в сумрак. Мэлори поежилась и потерла глаза.

Вернувшись в холод пустой постели, она никак не могла уснуть. Ветер стих, и теперь наверху что-то шуршало. Наверное, опять мыши. В голове у нее промелькнула старуха с вышивки. Мозг жаждал тишины и покоя, но Мэлори видела только большую черную собаку с желтыми крестиками стежков вместо глаз – словно тварь из ночного кошмара.

4

Температура падала. Это было видно по тому, как распушились птицы, как зашныряли белки, как крысы полезли в тепло под стропила.

Ей это не понравится, так я думаю. Из-за всех этих мерзких раздувшихся городских крыс людям всякое в голову приходит про животных. Наши крысы мелкие, черные, не как те страшные бобровые крысы, что разбежались с меховой фермы под Норфолком, они маленькие и безвредные. По крайней мере, большей частью.

5

Стиффки

22 ДЕКАБРЯ

Сквозь покрытое льдом окно Мэлори не видела ничего, кроме густого серого тумана. Она прижалась лбом к стеклу и закрыла глаза. Горло саднило, в затылке ныла тупая боль. Нельзя поддаваться отчаянию. Она ногтями соскребла лед, протерла запотевшее стекло рукавом халата и вгляделась сквозь размазанные капли воды. Через дорогу от дома тонули в тумане тени деревьев, но в остальном пейзаж казался безлюдным. За углом двора виднелись черные голые ветви и темная купа елок. Туман сливался с тусклым небом, и больше ничего нельзя было разглядеть. Мэлори воображала, как распахнет окно навстречу сверкающему морскому виду, но моря все равно что не было. Она с усилием открыла старое окно и втянула воздух. Да, море-то рядом, не ошибешься. Легкий привкус соли, мокрый запах сырой земли и еще что-то, острое, что она не могла угадать. Она открыла рот, попыталась его попробовать на вкус и глотнула сырости и морской соли. Низкая темная тень скользнула вдалеке вдоль дороги. Собака, которую она вчера слышала? За животным двигалась тень повыше. Бурый плотный человек в каком-то головном уборе. Мэлори хотела его окликнуть, но порыв ветра захлопнул окно, и она отпрыгнула. Ее едва не ударило по носу. Когда она снова выглянула наружу, тени скрылись.

Снизу послышалось, как Фрэнни сюсюкает с Ларри. Ее бедная одинокая девочка. Это Тони пришло в голову купить ей домашнее животное, а Мэлори, которая к ним не привыкла, сопротивлялась. Но теперь она радовалась. Маленькая собачка была единственным существом, к которому Фрэнни относилась с теплом. Мэлори вспомнила, как дочь металась во сне, но не могла точно сказать, не приснилось ли ей это. Она попытается найти Фрэнни друзей. Должны же в деревне быть дети. Но она уже знала, что это безнадежно – мысль о том, что ее молчаливая девочка с кем-то подружится, казалась смехотворной. В лондонской школе про нее говорили, что она «застенчивая» и «воспитанная».

«Держится отстраненно». Мэлори видела у всех в глазах упрек за то, что не произвела на свет счастливого, беззаботного ребенка, что оставила Фрэнни без братьев и сестер; на нее смотрели, поджав губы, у нее странненькая дочь, и виновата в этом мать. Тони считал, что она несет чушь, никто так не думает. Но Мэлори не верила ничему, что он ей говорил.

Спор повторялся снова и снова. Еще один ребенок, еще раз рожать. Но она болела, она не справилась бы, у нее отец умер. Всегда что-то находилось. А потом она стала подозревать, что он спит с другими женщинами. Она еще глубже ушла в свою личную боль. Было уже поздно.

– Я, может, на Рождество поеду в Норфолк, – сказала она.

Ему было все равно. Он уже много лет ее не слушал. Теперь ему все равно не будет, подумала она.

Она попыталась представить его лицо, когда он увидит, что в квартире пусто, а его дочь исчезла. От этого внутри отвратительно булькнуло удовольствие. Из-за Фрэнни он взбесится. Ну и пошел он. Мэлори представила, как он запускает двигатель своего «Остина» и мчится обратно в квартиру над клубом. Представила изгибы тела Барбары. Он станет звать ее Бабс, как саму Мэлори звал Мэл. Прекрасное тело Бабс. Она приложила ладони ко лбу и надавила. Так не годится. Не надо об этом думать.

Она теперь тут, так ведь? Сделала, как собиралась. Уехала из Лондона. От него, от его наглого вранья, от пустой квартиры и таблеток. Все вышло не так, как она себе рисовала, но что и когда выходило так? Ни замужество, ни материнство, ни работа. (Что еще за работа? Нет никакой работы. Все секретарские заказы улетучились с тех пор, как появилась Фрэнни.) Родители – оба умерли. Дочь. Все получалось как-то неправильно. С изъяном. Ломалось. Она вдавила ногти в ладони, чтобы остановить поток чернильной темноты, хлынувший в голову. Она не станет принимать таблетку. Не станет. Хлопнуло окно, и Мэлори вздрогнула. Она не задвинула шпингалет.

Бог с ними, с туманом и холодом, надо вывести Ларри к морю.

Она быстро оделась в ледяной комнате, думая о том, что нужны запасы еды и угля для огня, и о том, что надо было обо всем этом подумать до того, как она загрузила всех в машину в Лондоне. На площадке она остановилась. Чтото случилось этой ночью, что-то, что она помнила только отчасти. Она заглянула в розовую спальню, но ни Фрэнни, ни собаки там не было. Старая вышивка над кроватью. Суровая женщина, старуха со злобной на вид собакой, девочка с косичками, держащая в руках книгу. У Мэлори заболела голова. Она зажмурилась. Просто жутковатая старая картинка. Надо выпить чаю. Если спускаться по лестнице, то справа по коридору гостиная, слева – пустая комната. Дверь гостиной была приоткрыта, и Мэлори увидела Фрэнни, свернувшуюся на потертом старом диване, обложившуюся одеялами; Фрэнни читала книжку, в ногах у нее лежал Ларри.

Фрэнни посмотрела на нее с упреком.

– Я есть хочу.

– Да, детка, понимаю, что хочешь. Сколько времени?

Фрэнни пожала плечами.

– Мам, – сказала она, – а что с елкой? Нам нужно поставить елку. Папа бы мне нарядил елку.

В Лондоне у них была маленькая искусственная елка, которую Тони купил в «Хэрродс». Идиотски дорогая, но Фрэнни она нравилась. Мэлори знала, что в его семье всегда ставили огромную настоящую елку, но он говорил, что они такую в свою квартирку не втиснут, так что искусственная – лучший выбор. Ее родители, которые жили в пригороде Нориджа, всегда считали, что их елка из «Вулворта» вполне себе годится, все как у людей. Мэлори всегда хотела настоящую. Это было частью ее представлений об идеальной жизни. В книжках, которые она читала в детстве, дети собирались вокруг высоченной мерцающей елки. Ей почему-то казалось, что, если она сможет воплотить этот образ – все сидят возле елки в домашних халатах, носки для подарков висят над камином, – это будет означать, что у нее получилось что-то хорошее. Ради этого образа нужно поставить настоящую елку. Все просто: надо ее себе срубить. По краю участка растет куча елок. Никто и не заметит, если она срубит одну маленькую.

– Мама?

– Сделаю я тебе елку, – ответила она с улыбкой.

Кухня была в глубине дома, плиточный пол холодил даже сквозь носки и тапочки. Часы на стене показывали девять утра. Время здесь вытягивалось и сворачивалось: она каким-то образом проспала. Ларри шел за ней, поскуливая, и она открыла заднюю дверь, чтобы выпустить его. Воздух был тяжелым и сырым от тумана. На пороге песик ощетинился и замешкался, опасаясь окутанного серым сада, но Мэлори подпихнула его ногой. Снаружи он принялся лаять. Казалось, он лает на изгородь, и, когда Мэлори присмотрелась, вдоль нее по земле скользнуло что-то темное. Она разглядела длинный хвост – крыса – и передернулась. В том, что Ларри сможет как-то исправить положение, она сомневалась, но все равно подпихнула его еще дальше во двор; оттого что он рядом, ей стало легче.

Вернувшись в гостиную, после еще двух кружек черного чая и тостов с джемом без масла («Я сегодня куплю, Фрэнни, обещаю») она вспомнила, что нужен огонь. Сглотнула всхлип, зародившийся в горле, и перебила горький вкус чая клубничным джемом.

Когда они одевались, зазвонил древний телефон, и обе они вздрогнули. Первая ее мысль была о Тони, сердце так и заколотилось. Он хочет извиниться, он совершил ошибку, он ее любит. Но она не оставила номер телефона, она его даже не знала. Он понятия не имел, где они. Телефон продолжал звонить, эхом отзываясь в доме, дразня ее.

– Ты отвечать собираешься?

– Да-да, – с тоской сказала она. Прижала к уху трубку. – Алло?

На той стороне что-то стукнуло.

– Алло? – повторила Мэлори, но стук сменился монотонным сигналом. – Наверное, линия неисправна, – сказала она и вернула трубку на рычаг.

Снаружи потеплело, хотя под ногами похрустывал ледок, а дыхание вырывалось белым паром. Сквозь иней торчал бурьян, в жидком туманном утреннем свете Мэлори увидела, что на крыше недостает черепиц, а стекла в нескольких окнах треснули. Бледно-серый песчаник сливался с туманом, и казалось, будто дом как-то сам по себе вырос из земли. Мэлори взглянула на него с той же точки, с которой, наверное, снимал фотограф. Но фотографию, похоже, сделали летом, и запущенность, если она тогда была видна, скрадывало солнечное сияние. Сейчас дом обнаруживал всю степень своего упадка. Разрушенные водостоки, из которых росла трава. Выкрошенные кирпичи, похожие на шелушащуюся кожу. Стекло в одном окне было разбито, на деревянной раме чернели пятна гнили. Дому нужны свет, тепло и люди. А не глухая зима.

Она взглянула на чудовищную машину. Поначалу яркий оранжевый ей понравился. Почему нет? В Лондоне он выглядел стильно и весело. Но здесь он был неуместен, будто что-то из современного кричащего мира забросили в прежний. И вмятина при свете дня выглядела хуже – уродливый след чего-то неправильного. Окна машины покрывал толстый слой инея. Нужно его стереть, соскрести лед. Но сколько тут до деревни? Не может же быть далеко. Собаку пора выгулять, а ей, помимо всего прочего, нужны сигареты. Она порылась в кошельке розовыми от холода пальцами. Недельные деньги на хозяйство и еще немножко оставшихся от прошлой недели. Придется обойтись этим.

– Идем, Фрэн, догуляем до деревни и купим все для Рождества. Устроим себе приключение. Она может поспрашивать, вдруг кто-то в деревне знал ее отца. Фрэнни нахмурилась, наморщив лоб, но кивнула. Лентяйкой ее уж точно не назовешь.

Когда они уходили, Мэлори услышала тот же волчий вой за дорогой. Наверное, та собака, которую она видела утром, а значит, кто-то там живет. Переходя проулок, она вспомнила фигуру с вышивки, ту, с похожей на волка собакой, и почти ждала, что навстречу ей из-за деревьев выйдут старуха и черная собака. Было непохоже, что там что-то есть, только густая, высокая живая изгородь, узловатый плющ и боярышник. Но потом она увидела дыру в изгороди, железную калитку, заросшую плющом, и узкую тропинку, ведущую к приземистому одноэтажному кирпичному жилищу, больше похожему на сарай, чем на дом; крыша так просела, что казалось, вот-вот обвалится. Сквозь толстый слой темной грязи на окошках не было видно ни света, ни признаков жизни. Но было в доме нечто, из-за чего ей сразу захотелось развернуться и бежать прочь. Перекошенный замарашка словно глядел на нее исподлобья. Она с усилием рассмеялась.

– Ма-а-ам.

Фрэнни надоело ждать.

Мэлори наконец отвернулась от дома. Она испытала странное облегчение, когда они отошли настолько, что он пропал из виду.

Слева в конце грязной дорожки появилась стена из кирпича и песчаника, а за ней – старая заброшенная часовня, построенная в начале века. Таращились пустыми глазами разбитые окна. Туман так и не поднялся, пока они шли до деревни. Они брели вдоль дороги, соединявшей деревню с Уэллсом с одной стороны и Блэкни – с другой. Дорога рассекала деревню между болотом и полем, единственным цветом вокруг был цвет низких зимних живых изгородей. Дойти до деревни и увидеть что-то, кроме неумолимого бело-серого тумана, уже было передышкой. Деревня, казалось, состояла из беленого паба под названием «Герб Таунсенда» и стоявшего чуть дальше по улочке, прямо перед мостом через мелкую речку, магазина, который служил, судя по знаку снаружи, еще и почтой.

«Магазин Стиффки», а ниже – вывеска поменьше с надписью «Вл-ц Д. Бейфилд». За эркерным окном в свинцовом переплете были аккуратно выставлены старые коробки «Персила» и банки «Боврила», выцветшие до пастельных тонов от долгого стояния в витрине, а над ними висели эмалированные таблички с рекламой шоколада «Фрайс» и сигарет «Кэпстен». Как будто лавка времен войны, твою мать. Даже, твою мать, довоенная. Когда они вошли, звякнул колокольчик, что-то шумно упало, и из глубины магазина послышался голос: «Иду!» Из двери за прилавком появилась краснолицая женщина, примерно одних с Мэлори лет, хотя так и не поймешь – на голове голубой шарф, а каштановые волосы накручены, как подумала Мэлори, на старомодный манер. Бедняжка, застряла тут.

– Ой! – сказала девушка, округлив от удивления рот. – Я других ждала. Вы, наверное, те приезжие на оранжевой машине. Чем вас порадовать?

Мэлори внезапно ощутила, какую глупость затеяла. Что она будет делать, когда кончатся хозяйственные деньги? Попросит у Тони еще? В груди у нее завязался панический клубок, и ей пришлось выдохнуть, чтобы собраться и заговорить. Она сверилась со списком, который спешно составляла утром, и хорошенькая девушка (Мэлори решила, что она моложе, чем кажется, просто выглядит старше из-за прически) пошла по пунктам, отвешивая, нарезая и составляя стопками консервные банки. В лавке был крошечный прилавочек с мясом и сыром, и Мэлори купила несколько ломтиков. Стилтон здесь не продавался, только чеддер и красный лейстерский, но сойдет и так. Ни окорока, ни паштета, только консервированная ветчина, а хлеб твердый, как камень. Но был маргарин и жирные на вид сосиски, грязная морковь и картошка, а еще девушка сказала, что спросит отца насчет индейки или гуся. Она исчезла в глубине магазина. В тамошнем сумраке Мэлори различила только силуэт невысокого мужчины в кепке; голос у него был хриплый, с медленным норфолкским выговором. Фрэнни стояла рядом с ней перед прилавком, дулась и шаркала ботинками по опилкам на полу.

– Он для вас зарежет, – сказал продавщица, вернувшись к прилавку.

Мэлори от этой мысли содрогнулась. Господи, пусть тогда и ощиплет. С этим она точно не готова иметь дело. Фрэнни громко шмыгнула носом.

– Высморкайся, – шепотом сказала Мэлори, сунув ей платок.

Продавщица перегнулась через прилавок и ласково произнесла:

– И как же тебя зовут? Чего-нибудь сладенького тебе. Хочешь?

Фрэнни подняла на нее глаза и очень тихо ответила:

– Фрэнсис.

Девушка хихикнула, взобралась на стремянку, чтобы снять с верхней полки банки с конфетами. Протянула Фрэнни леденец на палочке, потом насыпала в кулек горсть других конфет.

– Спасибо, – сказала дочка продавщице, потом повернулась к Мэлори. – Можно, я выйду на улицу?

Мэлори махнула в сторону двери.

Девушка заворачивала последние «закупки» в бумагу. Мэлори поняла, что спрашивать, знала ли она Гарри Скиннера, бесполезно – она была слишком молода, – но хотела спросить о доме и о том, живет ли по соседству женщина с большой собакой. Она как раз подбирала слова, когда девушка заговорила:

– Вы ведь в Доме на Болотах, да? Там давно никто не живет, я еще не родилась, а он уже пустой стоял. Мамка говорит, место это чудное. Всякое там бывает.

Мэлори собиралась спросить – какое? Но девушка рассмеялась, увидев ее лицо.

– А, это все сказки, так я считаю. Здешние любят порассказать. Слышали ее прошлой ночью? Завывала, аж кровь стыла.

– Слышала – кого? По-моему, меня разбудил ветер, но потом я опять заснула.

– Да какой ветер. Это потеряшка. Девочка та, что во мге заблудилась.

– Мге?

– В тумане. Мге с моря. Она громче кричит, когда мга приходит.

– Кто?

Девочка. Нэнси ее звали. Мамка говорит, они вышли с ребятами по ракушки на Блэнкнокскую банку, на лиманы – там лучшие сердцевидки, – когда мга легла и ее от остальных отрезало. Ил там топкий. И накат пошел, ну, вы понимаете. Она кричать стала. Все рыбаки, все деревенские слышали, как она голосит, но никто ее в тумане среди топи не отыскал. На следующий день тело нашли, во рту водоросли.

– Ужас какой.

Мэлори поняла от силы половину слов, но почувствовала, насколько мрачна эта история. Подумала о странных звуках в ночи и ощутила, как по ее коже побежали мурашки. Это был ветер, захотелось ей сказать.

– Вам еще не говорили, что в том доме случилось?

– Нет, – ответила Мэлори.

Девушка ее раздражала. Почему сразу не сказать все как есть?

– Да все это, скорее всего, чушь, но папка говорит, там умер кто-то.

Мэлори про себя улыбнулась. Бога ради, везде кто-нибудь умер.

– Спасибо за все, – сказала она, выкручиваясь из разговора. – Пора мне. А по поводу индейки или гуся… Не думаю, что мой муж сможет…

– Папка что-нибудь занесет послезавтра. На сочельник. Сегодня зарежет. Он в сочельник зайдет.

– Спасибо, – повторила Мэлори. – И я забыла узнать насчет угля или дров. Простите, так неловко.

Девушка кивнула.

– Мы посмотрим, что найдется, и завезем.

Холод-то какой. Теперь Мэлори точно было пора, но у нее оставался еще один вопрос.

– И можно спросить, в проулке живет пожилая женщина с большой черной собакой?

Девушка снова рассмеялась.

– Может, это Черная Лузга была, – сказала она, комически закатив глаза. – Нет, шучу я. Я бы на вашем месте из-за старухи не переживала. Она тут с незапамятных времен. Здешняя она, понимаете.

Мэлори не понимала, но снаружи дожидалась Фрэнни.

Когда она выходила из лавки, зазвонил колокольчик, и девушка крикнула ей вслед:

– Снег будет. Вы осторожнее там!

Пока они втроем – Мэлори, Фрэнни и собака – шли от магазина по деревне, Мэлори чувствовала, как взгляд продавщицы жжет ей спину. Ей стало легче, когда она вышла. Девушка ничем это не заслужила, но Мэлори пыталась подавить неприятное отвращение, которое она у нее вызывала. И с этими разговорами про мгу, и Черную Лузгу, и жуткие звуки в ночи она забыла спросить про фигуры на вышивке.

Она сорвала обертку с первой из двух купленных пачек сигарет и закурила, глубоко вдыхая дым на ходу, добавляя собственные серые кольца к туману.

6

Я опять стояла у плиты, когда они вернулись. Вид у них был потерянный. Особенно у нее, у матери. Что-то с ней было не то. Не выглядела она взрослой женщиной, хотя я понимала, что не девочка уже, с таким-то большеньким ребенком. Чахлая какая-то, как дерево, которому света и воздуха не хватало. Что-то ее поймало и держало в городе, где она дышать не могла. А ребеночек – ребеночек-то хваткий. Услыхала то, что девочка ей не сказала, увидала то, чего не должна была видеть. Мамка искала, а дочка найдет. Я все гадала, скоро ли.

7

Чердак

Когда они вернулись к дому, у входной двери лежала стопка нарубленных дров. Мэлори не понимала, как бакалейщику удалось так быстро сюда добраться. По дороге проехала всего пара машин, но это не мог быть он. Она глянула на ту сторону проулка, ожидая, что за ней кто-то наблюдает, но там никого не оказалось, просто темнела изгородь. Как бы то ни было, с дровами уже легче.

На кухне она поставила на подоконник транзистор и стала крутить ручки настройки, шаря по частотам. Сквозь статику прорвались обрывки морского прогноза, потом опять пропали. Зазвенели колокола, из шипения возникли и опять уплыли рождественские песнопения. Потом – мужской голос, неожиданно громкий и серьезный для кухни:

«В большинстве районов Великобритании ожидается снег. Осадки от умеренных до сильных, в восточных районах со штормовым восточным ветром. Этой ночью ожидается повсеместное понижение температуры».

Девушка была права. Может, и Рождество будет снежным. У Мэлори забилось сердце. Это было бы волшебно – Рождество, которое Фрэнни запомнит навсегда.

После скудного ланча, состоявшего из вчерашнего хлеба с маргарином, сыром и консервированной ветчиной, Фрэнни скрылась в розовой спальне, за ней последовал Ларри. Мэлори взялась наконец-то разжигать камин. Холод становился невыносимым, они обе надели майки, блузки и по два джемпера. Ей удалось добиться бледных слабеньких язычков пламени, которые не грели.

Будь здесь Тони, он бы по крайней мере помог ей развести огонь – но одна мысль об этом была нелепой. Тони Кэвендиш в жизни не разводил огня – для него это делала прислуга. А у ее родителей камин всегда был газовый. Придется просто справиться самой.

В конце концов пламя стало лизать дрова, пошел дым, и Мэлори протянула руки к слабому теплу, когда вошла Фрэнни.

– Мама, я нашла потайную дверь.

Она поднялась за Фрэнни по лестнице. В конце площадки среди панелей обнаружилась дверца, которую Мэлори до сих пор не замечала. Ведь смотрела на эту стену несколько раз и не видела. За дверью оказалась еще одна узкая лестница, винтовая, по которой взобралась Фрэнни. Мэлори стояла, глядя на нижние ступени, уходившие в темноту, вспоминая, как скреблись прошлой ночью грызуны.

– Давай, мам, поднимайся! – раздался сверху голос Фрэнни.

Мэлори, согнувшись, влезла на темную лесенку. Высунула голову и увидела низкий чердак; сумрачный, пыльный, но старые сундуки по нему были расставлены аккуратно. Она тщательно прислушалась, но не услышала ни царапанья, ни шороха. Ее взгляд упал на деревянную детскую кроватку, с которой осыпалась белая краска.

– Смотри, что тут, – сказала Фрэнни, и Мэлори пришла в себя.

Она пошла за дочкой на середину чердака, где сквозь трещины в крыше виднелось туманное небо. Фрэнни копалась в открытом сундуке.

– Какие красивые.

На соломенной подложке лежали чудесные елочные игрушки: ангелы, звезды, яблоки и фонарики. Даже в тусклом свете они мерцали, а когда на них падал туманный луч снаружи, начинали сверкать. Мэлори взяла каждую в руки, подержала на ладони, изумляясь их изящной хрупкости. Они были из тончайшего стекла, раскрашены великолепными яркими красками: зеленой, золотой и красной.

Из другого сундука Фрэнни достала деревянную шкатулку, покрытую сложной резьбой в виде листьев.

– Смотри! – сказала она.

Мэлори подмывало схватить шкатулку и открыть ее, но она заставила себя ждать. Когда Фрэнни отдала шкатулку ей, она ахнула от восторга. Внутри была сцена Рождества, вырезанная из дерева, крошечная и тщательно сработанная, каждая фигурка выполнена в мельчайших деталях. Деревянная Мария, Иосиф с бородой, младенец Иисус размером с самый маленький ноготь Мэлори. Были и овцы, и осел, и вол, и колыбель с настоящими соломинками, и, конечно, ясли, вырезанные так же любовно. Совершенство.

– Мама, смотри. Смотри, что я нашла!

Голос Фрэнни звучал с противоположного конца чердака, она забралась под низкий скат крыши. Мэлори была так поглощена вертепом, что даже не заметила, что дочь отошла. В голосе Фрэнни слышалась увлеченность, какой давно не бывало.

Боком, согнувшись вдвое, Мэлори двинулась по чердаку и увидела, что у Фрэнни в руках бумажка. Вырезка из старой газеты с побуревшими, загнувшимися краями.

– Смотри, – повторила Фрэнни. – Это девочка, девочка с картинки. Розмари.

Мэлори взяла вырезку из рук Фрэнни. На ней была фотография молодой женщины, смотревшей прямо в объектив. Волосы убраны под уродливую шляпку-клош, вокруг глаз темные кляксы. Протокольная фотография, подумала Мэлори, из полиции, дерзкий взгляд на того, кто ее снимал, кем бы он ни был, – на весь мир. Подпись внизу гласила: «Розмари Райт, 19 лет», – но газетной статьи под фотографией не было. Глаза девушки, казалось, смотрели в глаза Мэлори, как будто она ее знала.

– Где ты это нашла?

– Вон там.

Небольшой потертый чемодан коричневой кожи. Внутри не было ничего, кроме кучи бумаг, но сквозь хлопковый кармашек на резинке, предназначенный для белья, как показалось Мэлори, что-то проступало. Она промолчала.

– Интересно, что с ней случилось, – сказала Фрэнни.

Снизу донесся лай Ларри.

Начинай носить игрушки вниз, – сказала Мэлори. – И посмотри, что там с Ларри. Я спущусь через минутку. На этом чердаке, полном чужих историй, она чувствовала, что копается в чьих-то воспоминаниях. Она поняла, что хочет остаться с этим чемоданом один на один. Вроде как из уважения к частной жизни.

Она быстро пролистала бумаги. Поначалу они ее разочаровали – одни старые счета, объявления о политических митингах, несколько листовок на выцветшей желтой или розоватокрасной бумаге с лозунгами вроде «Британцы, проснитесь!» и «Профсоюзы – вы жертвы». Все датированы началом тридцатых. Жутковато. Заглянуть в то, как думали фашисты. Теперь все это казалось древней историей. Правда, он так и брюзжит, Мосли, – этим летом в Лондоне вышел. Она вспомнила, по телевизору показывали. На транспаранте написано:

«Мосли говорит». Его повалили на землю, все опилки из него повыбили. «Толпа кричала:

«Мосли, проваливай!» – и он провалился», – сказал диктор. Но тогда был его звездный час, в тридцатые. Тогда он был на коне.

Но Мосли ей был, в общем, безразличен, о нем скоро перестанут говорить. Если те, кто здесь жил, его поддерживали, это не очень хорошо, но британцы отвергли фашизм, все уже в прошлом.

Мэлори слышала, как у нее за спиной, в другом углу чердака, возятся мыши – или крысы? Она вспомнила, что видела крысу, и про себя взмолилась, чтобы та не появилась. Сунула руку в кармашек для белья, ожидая найти там что-то вроде тех же листовок. Но коснулась чего-то совсем иного – чего-то с твердыми краями.

Что-то вроде книги. Стопка качественной бумаги в темно-красной обложке из жесткой кожи, немногим больше ладони, с медными заклепками и именем «Розмари Райт», золотом вытисненным на крышке. На вид – ручной работы. Хотя бы не очередная фашистская чушь. Мэлори открыла книжку. Страницы были исписаны черными чернилами, почти нечитаемым почерком. Она дрожащими пальцами пролистала их, чувствуя, что подглядывает за чужой жизнью, потом захлопнула книжечку и снова сунула руку в карман чемодана. И пошатнулась, нащупав еще один тонкий красный томик. Снимок девушки в газете. Что-то с ней случилось. Вряд ли, конечно, но, может быть, здесь есть какой-то ключ, который подскажет, что хотел сообщить ей отец.

Чердак, казалось, ждал, как она поступит. Слышалось только тихое царапанье. «Я просто на время его возьму», – подумала Мэлори и, вцепившись в ручку чемодана, быстро спустилась по лестнице, стуча чемоданом о ступеньки, прежде чем какие-нибудь животные выйдут из укрытия.

Фрэнни выложила несколько игрушек на деревянный пол, и они сверкали в свете камина, как сокровища, найденные в пещере. Фрэнни и Ларри свернулись у огня, отсвет пламени озарял лицо ее дочери, тела их наконец-то согрелись, и Мэлори почувствовала, что, возможно, привезя всех сюда, все-таки не ошиблась.

Мэлори сидела без сна в холодной спальне. Она наполнила две грелки, чтобы согреть постели, но огонь давно погас, ее грелка остыла, и уснуть не получалось. Она прислушалась, не мечется ли Фрэнни, не кричит ли собирательница ракушек, но все было тихо и спокойно. Включила лампу, открыла библиотечную книгу. Современный роман, «Марни», вполне увлекательный. Марни – так звали плохую девчонку, врушку и воровку, выдававшую себя за разных людей – и не совсем нормальную. Мэлори она нравилась. Но сегодня читать невозможно. Слишком похоже на ее собственную жизнь, только без преступлений. Вместо этого Мэлори вытащила из-под подушки записные книжки и перелистала страницы первой. Внутри черными чернилами было крупно, с наклоном написано от руки:

«Записки Розмари Райт».

Но кто-то явно вырвал из книжки первые несколько страниц. Мэлори зарылась в постель. Непонятно почему, она ощущала разочарование. Потом перевернула страницу; дальше, тем же почерком, только помельче, потеснее, девушка написала: «Холлуэй, Лондон. Март 1935 г. Отчет о событиях за период с июля 1931 г. по август 1934 г.».

Мэлори быстро подсчитала. Она понятия не имела, сколько было отцу, когда она родилась, – он всегда оставался все тем же мягким человеком с морщинками у глаз. Он воевал – это, если верить матери, и вызвало сердечный приступ. «Он так и не оправился». Так что, наверное, в 30-е он был молодым. Значит, можно предположить, что о нем что-то есть в этих записках. У нее ускорился пульс.

Это оказалось что-то вроде дневника. Она перелистала страницы, потом открыла вторую книжку. На ней тоже золотыми буквами было вытиснено имя Розмари Райт, внутри она была исписана тем же тесным почерком, черными чернилами. Страница за страницей, чернильные строчки. Мэлори помедлила. Неправильно читать чужие записки? Но дело давнее, и потребность сбежать в чью-то чужую жизнь – настоящую жизнь – была слишком сильна. Она просто просмотрит записи и, если там будет что-то скучное, или неприличное, или слишком личное – или это никак не будет касаться ее семьи, – просто прекратит читать. Она начала с самого начала.

Первая записная книжка

ЗАПИСКИ РОЗМАРИ РАЙТ

ЛИЧНЫЕ И ТАЙНЫЕ

Холлуэй, Лондон. Март 1935 г.

Отчет о событиях за период с июля 1931 г. по август 1934 г.

8

Я постараюсь как можно вернее изложить то, что привело меня в эту камеру. Эти записные книжки я попросила прислать сразу, как только меня сюда привезли, но их только что доставили. Наверное, из-за того, что ко мне начали относиться помягче. Я собираюсь заполнить эти книжки своей историей, так что если ты когда-нибудь это прочтешь, то сможешь понять все, как понимаю я, и решить, что обо мне думать, независимо от того что говорят газеты и сплетники. Мне, в общем, всегда была по душе мысль о том, чтобы писать, а теперь у меня наконец есть такая возможность. Полагаю, все дело в тщеславии, в желании что-то оставить после себя. Я не собираюсь писать как в дневнике: случилось то, потом это. Вместо этого я хочу дать понять, как оно было на самом деле. Я собиралась начать с приезда в деревню семьи Лафферти, потому что после этого все и изменилось, но решила, что сначала нужно рассказать о моей семье, потому что иначе как ты меня поймешь?

Всю жизнь я прожила здесь, на болоте, в доме, который мой отец построил для матери, но к тому времени остались только мы: моя собака Утрата (если коротко, то Утя, хотя миссис Фейрбразер звала ее Уткой и пинала, если она подходила к кухне), и садовник Роджерс, который жил тут всегда, вел непрекращающуюся войну с крысами, приходившими с болот. Джейни говорила, что он уже был, когда приехала мать, как и толстая Фейрбразер, которая обращалась со мной так же сурово, как с собакой.

Четыре года назад, в мой день рожденья, отец подарил мне набор из трех записных книжек в кроваво-красных кожаных переплетах. Я в них ничего не писала, кроме всяких детских почеркушек, и еще начинала несколько детективных рассказов. Я с ума сходила по романам миссис Агаты Кристи. Как бы изумилась та, молодая я, увидев себя нынешнюю. Автора и главную героиню собственной загадочной истории.

Я сперва расстроилась из-за книжек, потому что хотела, чтобы мне подарили «Убийство в доме викария», но отец сказал, что это неподходящее чтение. Совершенная бессмыслица, потому что я уже прочла «Убийство Роджера Экройда», «Тайну Голубого поезда» и «Загадочное происшествие в Стайлзе». Я брала их в библиотеке в Уэллсе, а от отца прятала. Он считал, что хорошие книги – это Вальтер Скотт, или Троллоп, или тот, другой мужчина, который писал длинные романы с кучей героев и кучей морали. Он считал, что миссис Кристи или Дороти Сейерс – это «для женщин». Для того, кто зарабатывает на жизнь, печатая слова, он не очень-то любил настоящие истории. Но он сказал, что, раз я все время таскаю у него бумагу для своих почеркушек, мне нужны свои записные книжки, чтобы делать с ними, что пожелаю. Мне понравилось, как они смотрелись вместе, их темные корешки скрывали чистые страницы, ждавшие, чтобы я заполнила их чернилами.

Мне тогда исполнилось пятнадцать, и мое тело менялось, хотя я этого и не хотела. Пришли месячные, но об этом никто не знал. От них мерзко болел живот, простыни я стирала сама и никому-никому не говорила, даже Джейни, хотя она довольно быстро поняла. Если бы мать была с нами, я бы могла сказать ей. В день рожденья я часто грустила, когда думала о ней. Мне сказали, что она умерла от туберкулеза, когда я была совсем маленькой, но я знала, что это неправда. Иногда я слышала, как они говорят про «миссис», и из-за этого думала, что она не умерла, но где-то спрятана.

Я ее совсем не помню. Нет, это не вся правда. У меня есть одно воспоминание – как мы сидим на песке под ярким солнцем. Я чувствую песок между пальцами ног. Мать протягивает мне ракушку, и я беру ее маленькой ручкой. По крайней мере, я думаю, что это воспоминание. Я могла это выдумать.

Еще одно воспоминание, не такое давнее: однажды, незадолго до начала событий, о которых я расскажу, я услышала, как Фейрбразер говорит Роджерсу, что хозяин едет по делам в Норидж. Печатный станок стоял в Кромере, так что можно было догадаться, что речь не о том, о чем обычно.

– По делу миссис Луизы, я так поняла, – сказала она.

Я сидела на каштане, который уже покрылся пышной листвой и мягкими золотистыми колосками, там можно было спрятаться. Я крепко ухватилась рукой за кору, она разрезала мне ладонь, но я не могла вскрикнуть, иначе они бы меня увидели, и мне влетело бы за подслушивание. Луизой звали мою мать. Отец рассказал, когда я на него насела, что меня назвали в честь его матери, Мари, и моей. Розмари Луиза Райт. Мне нравится думать, что мать назвала меня Розмари, чтобы по-своему увести мою судьбу от моего отца. Она, наверное, уже знала тогда, что он за человек. И Джейни мне сказала, что это означает «морская роса», и мне это тоже всегда нравилось.

– Надо понимать, – сказал Роджерс, но от лопаты глаз не поднял.

Не думаю, что Фейрбразер это понравилось, потому что она затопала обратно в дом.

Как только они скрылись из виду, я слезла с дерева и побежала стучать в дверь Джейни, а Утя потрусила за мной на своих коротеньких ножках. Джейни была нашей единственной соседкой и единственным в мире человеком, кто интересовался мной. Дом у нее был поменьше, потемнее и посырее нашего. Дом на Болотах запутывал и сбивал с толку, сплошь маленькие комнатки и деревянные панели на стенах, а коттедж Джейни был приземистым, осевшим, его скрывал ряд густых деревьев, и в нем была всего одна комната на первом этаже, там Джейни ела, готовила и спала, а в глубине двора – сортир, выходивший на болота. Дом был забит бутылочками разного размера, травами, свисавшими с балок, выщербленной посудой и соломенными куклами, которых Джейни плела из болотного тростника. Воздух всегда был влажен от соленых испарений или оттого, что она готовила на старой плите. Рядом вечно были животные: ее черный пес, Пачкун, лягушки (она звала их жабами) в пруду, белые мыши, которых она со смехом называла своими чертенятами, и пчелы в улье. Дом она неукоснительно убирала, но шерсть, грязь с болота и соль все равно в него проникали. Вокруг валялось в беспорядке столько книг, что не было видно пола. Сама постройка была неухоженной, теплой и страшно воняла, как и сама Джейни. Мне там нравилось.

Я с порога спросила ее, что случилось с моей матерью, и она ответила:

– Я уж не знаю, что отец позволил бы тебе знать, но вижу, что ты уже чегой-то вызнала. Она совсем не в себе была, когда тебя родила, Рози, да так и не выправилась. Пришлось мне тебя временем к себе брать[1].

Такая у нее была манера говорить.

– Что значит «не в себе»? – спросила я, решив во что бы то ни стало получить ответ.

– Не в порядке, значит. Как словно у ней беда с головой. И я ей помочь не смогла, что ни делала.

– Но раз она не умерла, где она?

– Это я тебе сказать не могу, – ответила Джейни и положила старую руку мне на макушку. – Но ты себя не вини. Тут дело не в тебе. Роды скверно пошли, а больше ничего.

Такая у нее была манера говорить.

– Что значит «не в себе»? – спросила я, решив во что бы то ни стало получить ответ.

– Не в порядке, значит. Как словно у ней беда с головой. И я ей помочь не смогла, что ни делала.

– Но раз она не умерла, где она?

– Это я тебе сказать не могу, – ответила Джейни и положила старую руку мне на макушку. – Но ты себя не вини. Тут дело не в тебе. Роды скверно пошли, а больше ничего.

Но из-за того, что она сказала, я подумала, что это я виновата в том, что мать нездорова, что это из-за моего рождения она заболела. Джейни меня принимала, ведь так? Она мне много раз об этом рассказывала: о «поганой буре» в ту ночь, о том, что доктора вызвали, но он не приехал вовремя. Она говорила, что я застряла и мать потеряла много крови, а когда я вышла, то ни звука не издала. Они с Фейрбразер, которая тоже помогала, думали, я мертвая.

Я так и спрашиваю себя: что с ней на самом деле случилось, почему ее увезли? Дети в деревенской школе меня дразнили, говорили, что она в сумасшедшем доме.

Еще одно воспоминание, из начала того лета. Я шаркала подошвами по улице, идя в сторону нашего проулка, когда с другой стороны показалась стайка детей из школы. Один из них, вожак всей вшивой шайки, тощий парень со злым лицом и красивыми кудрями, которого звали Джордж, всегда насмехался надо мной.

Я помнила его по давно прошедшим школьным дням. Джордж Бейфилд ненавидел меня. А я его. Так что, увидев его и его шайку, я бросилась бежать.

– Вон она, – сказал он, указывая на меня, – сумасшедшая девица с болот. Где твоя мамочка, Полоумная Мэри?

– Одна из шайки, сопливая девчонка, пропела: В дурдоме, вот она где.

Я не сбавила скорость. Я так и бежала к ним со всех ног, сердце мое тяжело стучало от волнения, и, когда я поравнялась с этим мальчишкой, он отшатнулся, словно я – серп, который готов его скосить. Я им и была. Я бросилась на него с кулаками, я бы ударила его точно в челюсть, если бы он не успел уклониться. Мой кулак скользнул по краю его подбородка, и в тот же миг кто-то схватил меня за косу и дернул назад, так что я упала на твердую дорогу. Небо надо мной стояло ясным светло-голубым куполом. Потом в голубом куполе появилось кольцо темных голов. Они встали вокруг меня и таращились, как будто я – странное создание, вылезшее из трясины. Сперва я подумала, что они станут кидать в меня камнями или тыкать палками, и напряглась, чтобы броситься на них, оскалив зубы. Но они, перешептываясь, попятились. Кто-то плюнул возле моей головы, потом кольцо расширилось, и они потянулись прочь. Я приподнялась на локтях. Теперь они стояли на обочине, все на безопасном расстоянии. Кроме одного. Сына бакалейщика, Джорджа.

Он медлил в шаге от моей головы, потом вдруг рванулся вперед и прошипел мне в ухо:

– Я до тебя доберусь, ведьма полоумная!

Но удрать он не успел, я схватила его за руку.

Нет, не доберешься, – сказала я. Впилась ногтями в его руку, и он завыл от боли, как собака.

Я отпустила его, и он отпрыгнул, с ненавистью глядя на меня.

– Ты меня даже поймать не сможешь, – сказала я.

И побежала домой, не оглядываясь, ликуя и мучаясь одновременно, отрезанная от всего остального мира.

Почему я не спросила о ней отца? Я спрашивала, когда была младше.

Однажды в мрачной ярости я заорала на него:

– Дети говорят, мама в дурдоме!

Темное облако боли прошло по его лицу, но он произнес спокойно, словно сдерживаясь изо всех сил:

– Твоя мать умерла, Розмари. Чем быстрее ты это примешь, тем лучше для тебя.

И отвернулся.

Видите, еще до того, как все началось – то, что привело меня сюда, – еще до того у меня в этом мире почти никого не было. Была собака Утя, была Джейни. И все. Отец не проявлял ко мне жестокости, но и не слишком обо мне пекся. Маленькой он посылал меня в деревенскую школу, но к тому времени я уже давно туда не ходила. Меня там не любили, и я никого не любила. Дети считали, что я важничаю и вообще странная. Звали меня Болотной, что отчасти было правдой. У меня какое-то время была гувернантка, мисс Кэннедайн. Она мне нравилась, она была ко мне добра, но потом внезапно уехала, как сказал отец, из-за того, что «у нее что-то случилось». Когда она уехала, я плакала без остановки. Он временами грозился отправить меня в интернат, но так и не отправил. Думаю, у него денег не хватало. Как бы то ни было, к пятнадцатому моему дню рождения обо мне все почти забыли.

Целыми днями я исследовала округу, читала или коротала время у Джейни. Джейни меня звала своей «розой-дичком», и, наверное, так оно и было. Меня ничему не учили, по дому я почти ничего не делала, и никто за мной не приглядывал. Я сносно умела читать и писать благодаря мучительному школьному детству – и тому, что милая мисс Кэннедайн заставляла меня учить буквы, – но считала из рук вон плохо. Иногда я вбегала в дом и пугала отца, и он смотрел на меня так, словно одичавший ребенок, живший в его доме, вызывал у него отвращение. «Ты похожа на дворняжку», – говорил он, а еще называл меня диким зверьком. Кричал, призывая Фейрбразер, та пыталась расчесать мне волосы и, когда у нее не получалось, ругаясь, отстригала их по плечи и смазывала жиром, чтобы расческа прошла сквозь колтуны. Она дергала меня за волосы, рывками, пока на голове не начинала болеть кожа, а в глазах у меня не появлялись слезы. Каждую неделю в субботу она упихивала меня в ванну – у огня, если дело было зимой, – и скребла до ссадин, пока не обдирала, как выпотрошенную рыбу.

По воскресеньям мы строем шли в церковь и я ерзала на твердой скамье, не слушая, что говорил толстогубый священник, а представляя, что я сейчас далеко от всех, на дереве, или ушла на много миль по берегу, за болото. У священника своя фантастическая история, и он не задержится в моей, но об этом дальше. Через день я убегала по мостикам через болота, пополнять свою коллекцию, а за мной с лаем бежала Утя. Я собирала свой мир. Пустую скорлупку птичьего яйца; росток сведы или морской лаванды; похожий на сердце камешек. Я выкладывала их рядком на подоконнике у себя в комнате, давала им имена и каждый день трогала на счастье. Джейни говорила, что я начала собирать, когда уехала мать, и у меня нет причин ей не верить. Первой в коллекции была ракушка, которую, как я думала, дала мне мать. Теперь я знаю, что это могла быть просто ракушка, но в моем детском уме ракушка была от нее, а раз ее дала мне мать, это делало ее особенной. С тех пор все, что попадалось мне на глаза, бывало изучено и либо отброшено, либо избрано. К моим пятнадцати коллекция занимала весь подоконник и крышку комода тоже. Время от времени Фейрбразер грозилась все выкинуть, чтобы не разводить грязь и наверняка заразу. Но не выкидывала – думаю, боялась моего гнева.

Если я не пополняла коллекцию, найти меня можно было в темном домике Джейни. Она рассказывала мне истории о нежити, призрачных собаках и путниках, пропавших на болотах; о луне, которую поймали дикие твари, и о девочке, перехитрившей призрака. Она рассказала мне, как называются все птицы в саду – и те, которые прилетали на болота в разное время года, и еще те, которых они с Роджерсом называли по-своему, не как в моем определителе птиц Британии: знобуши и бугайки, юрки и шестерки, мельнички и шаглы, ремезы и пугачи. Мы пили чай, который она заваривала из трав, росших у нее в саду, и ели пироги на меду, собранном ее пчелами.

Если бы все не изменилось, я бы, возможно, по-прежнему была там, где мне самое место, – под огромным открытым небом, а не под замком, как животное в клетке.

9

Днем, когда все по-настоящему началось, стала пятница после моего дня рождения, когда я все еще верила, что величайшая драма моей жизни – исчезновение матери. В тот день отец отвел меня в Старую Усадьбу.

Фейрбразер уже не первый месяц не унималась по поводу прибытия. Должна была приехать новая семья, и я обдумывала, какие приключения ждут меня с тамошними детьми. С детьми, которые станут моими друзьями.

– У них мальчик есть, – как-то подслушала я разговор Фейрбразер с Роджерсом, пока он раскладывал крысиный яд на пороге кухни. – Высокий, бойкий такой светленький мальчик. Постарше мисс будет. Так мне принца Уэльского напомнил. Красавчик хоть куда.

Даже я знала, кто такой принц Уэльский, все знали. Но он был взрослым, а не мальчиком. Когда я пыталась расспросить отца о новой семье, о том, есть ли там дети, сколько их, сколько им лет, он меня прогонял, говорил, что мы не должны их беспокоить, что нас скоро позовут в гости. Но сначала я увидела мальчика.

Отец ушел из дома вскоре после завтрака. Сказал, что у него встреча в деревне с важными людьми, но не сказал с кем. Это было подозрительно, потому что никаких важных людей в нашей деревне не водилось. Священника он презирал, а врача в Стиффки не было.

Я дожидалась, пока он уйдет, стоя на подъездной дорожке, пока он не скрылся среди мелких завихрений утреннего тумана. Сначала мне пришлось быстро впихнуть Утю в дом, потому что иначе она бросилась бы за мной и могла попасть под машину.

Когда отец ушел, я побежала по Грин-Уэй и увидела, как он перешел Черч-стрит к реке. Он направился прямо к реке, быстрым шагом, а я последовала за ним; вокруг были только поля по одну сторону и деревья, заслонявшие нас от дороги. Я подумала, что он идет в церковь, но вместо этого он свернул на узкую дорожку, ведущую к большому дому. Только Старая Усадьба – это не дом. Она не похожа на Дом на Болотах, с его лестницами, по которым гуляет сквозняк, крошечными окошками, покосившимися стенами, напоминающими борта лодки, и темной спальней, где она меня родила и куда никто не заходит. Это скорее замок. Средневековый сказочный замок.

Старая Усадьба. Название довольно скучное, правда? Но она не скучная, все знают. Там есть башни, и внутренние дворики, и множество окон, и она на самом деле роскошная. Я всегда играла в тамошнем саду. Когда я была маленькая, там жила старая дама, слишком медлительная и дряхлая, чтобы меня прогнать. Она смотрела из верхнего окна, стучала по нему тростью, и я убегала. Потом Усадьба опустела и вместе с болотом стала моей игровой площадкой.

Меня так и тянуло постучать в парадную дверь и спросить, можно ли представиться новой семье. Но я оробела.

Вместо этого я увидела мальчика с кладбища Святого Иоанна Крестителя. На кладбище рядом с одной из разрушенных башен рос старый дуб, на него было легко забраться, и оттуда я могла увидеть восточную сторону двора. Я ждала долго, но не скучала, я привыкла себя занимать. Я захватила с собой кусок пирога со свининой и яблоко из кладовки и перекусывала ими, пока ждала. Рано или поздно он должен был появиться. Надо мной громко запел дрозд, но в остальном было очень тихо. С высоты я видела лиловое марево морской лаванды на болотах за нашим домом. Солнце выжгло весь утренний морской туман, становилось жарко. Я сняла чулки и сунула их в карманы платья. Отец рассердится, если застанет меня в таком виде. Он вечно велел мне прикрыться, не то почернею, как цыганка. Кажется, он не понимал, что, раз у меня не было ни школы, ни гувернантки, ни матери, некому было мне указывать. «Она дикарка», – говорила Фейрбразер, но считала, что в ее обязанности моя дрессировка не входит, а Долли, девушка, которая приходила стирать, была робкой и указывать мне могла не больше, чем огру.

От пирога меня сморило, я привалилась к толстой ветке, к подушке из листьев, и подумала, что могу закрыть глаза и немножко подремать, но, разумеется, едва я это сделала, со двора внизу донесся шаркающий звук. Мальчик. Высокий и светловолосый, как говорила Фейрбразер. Казалось, он о чем-то напряженно думает, потому что глаз он не поднимал. В каком-то приступе умоисступления я швырнула огрызок яблока ему в затылок, и тогда он поднял глаза, потому что огрызок пролетел у самого его уха. Я была меткой, я бы на самом деле могла в него и попасть.

– Эй! – сказал он. – Ты кто?

– Он и правда был очень красивый, хотя и лопоухий. И я заткнулась. Все находчивые ответы умерли у меня на языке. Спускайся сейчас же, мартышка ты негодная.

И он – о ужас – пошел ко мне, сидевшей на дереве, и я слишком поздно увидела, что в руке у него ружье. Он встал под деревом, поднял ружье и наставил его на меня, и на одно ужасное мгновение я подумала, что он сейчас подстрелит меня, как птицу.

– Надо бы мне выстрелить да добыть тебя с этого насеста. Шпионишь за мной, да?

Но я увидела, что он весело улыбается, а его глаза – такие голубые! – поблескивают, словно все это – отличная шутка.

– Так давай, – ответила я с бьющимся сердцем.

– Ха, – сказал он, а потом и правда выстрелил, и у меня зазвенело в ушах.

Я почувствовала, как свистнул воздух, как пробежала рябь по листьям. Дрозд с криком взлетел в небо. Я завизжала, как ни жаль это признавать, и упала навзничь, рухнув на твердую землю. Со мной все было в порядке – просто руку ободрала и ногу оцарапала, – так что я вскочила на ноги и бросилась наутек.

Я со всех ног пробежала через кладбище, мимо церковных ворот, услышала, как он кричит мне вслед, но знала, что надо торопиться, чтобы успеть домой прежде, чем узнает отец.

Я знаю, кто ты! – донесся голос мальчика из-за церковной ограды. Но я не остановилась, я неслась дальше, склонив голову, и влетела прямо в священника, едва не опрокинув его, потому что роста он был небольшого.

Священник схватил меня за плечи.

– Помедленнее, мисс Розмари, что это вы затеяли, бегаете, как мальчишка, в святом месте?

Я отшатнулась и сжалась. Оглянулась. Мальчик меня не преследовал.

– Мне нужно домой, мистер Дэвидсон.

Священник был смешной – губы у него были толстые, мясистые, казалось, они сейчас что-то сжуют, а брови походили на мохнатых гусениц, ползущих по лбу. Фейрбразер утверждала, что он прекрасный проповедник, из-за чего он мне нравился еще меньше. Его пальцы впились в мои лопатки, и мне захотелось кричать.

– Меня отец ждет, – выдохнула я.

И, выкрутившись, как угорь, из его хватки, метнулась по дорожке, через улицу, в наш проулок, к дому. Я знала, что он за мной не пойдет, потому что отец не был усердным прихожанином. С тех пор, как родилась я.

Но думала я об одном – о светловолосом мальчике из Усадьбы, хотя меня ждали серьезные неприятности, если об этом узнает отец.

10

В моей памяти, хотя она может быть искажена, то лето полно ослепительного солнечного света, который принесла в мою жизнь семья, вселившаяся в Старую Усадьбу.

Дочь звали Хильдой. Ей тогда уже исполнилось восемнадцать, и я считала, что она – настоящая леди. Фрэнклину было семнадцать. Он и был ушастым мальчиком, которого я видела с кладбища. Они жили большей частью в своем лондонском доме, а в Усадьбу приезжали на выходные, когда я приходила их повидать. Беспокоиться мне было не о чем, он явно не рассказал отцу, что я за ним шпионила, потому что в тот вечер отец вернулся домой и сказал, что мы оба приглашены в Старую Усадьбу к чаю. Отец очень сдружился с их родителями, полковником и леди Лафферти, так что у меня наконец появилась компания. Мне больше не было дела до того, что меня ненавидели деревенские.

Помню, как летом, вскоре после того, как они приехали, мы ездили к морю в Кромер. У них был автомобиль! Мне нравилось слушать тр-тр-тр, когда он приближался к нашему дому, и смотреть на облака дыма, вырывающиеся сзади. Утю не взяли, и она с лаем бежала за машиной, пока Фейрбразер не затащила ее обратно в дом. Меня укололо чувством вины, но они так быстро скрылись из виду, что трудно было долго об этом думать. Меня ждало приключение! Я сидела сзади, втиснувшись между Хильдой и Фрэнклином, а леди Лафферти сидела спереди с отцом и полковником, который любил водить машину в особом облачении – летный шлем и водительские перчатки. На леди Лафферти была огромная соломенная шляпа, завязанная под подбородком, и фиолетовые ленты развевались за ней по ветру. Хильда оделась по лондонской моде (так она мне сказала) – широкие брюки и розовая мягкая панама поверх коротко остриженных волос; ее мать неодобрительно поднимала брови при виде этой стрижки, но на самом деле Хильде и Фрэнку позволялось делать все, что они пожелают. Хильда была не такой красивой, как Фрэнк, но тоже немалого роста, держалась она дерзко, то и дело закатывала глаза и смешила меня. Фрэнклин (он велел называть себя Фрэнком) был весь в белом, ветер, летевший нам навстречу, пока мы ехали вдоль побережья в Кромер, ерошил его песочные волосы. Мы сидели так тесно, что я чувствовала, как его нога плотно прижимается к моей. Я смотрела мимо него на проносившиеся мимо поля, дивилась ощущению скорости и красным макам, кивавшим на ветру среди пшеницы возле Кромера.

Потом я почувствовала на своей ноге его руку. Она забралась мне под юбку и легла на внутреннюю сторону бедра. Я уставилась на Фрэнка, а он в ответ уставился на меня и смотрел, пока я, покраснев, не опустила глаза в пол; у меня кружилась голова. Он не убирал руку с моего бедра до конца поездки, а я не знала, как мне поступить.

Мы погуляли вдоль моря, пообедали в гостинице на берегу, выходившей на пирс, – она называлась Hôtel de Paris, – но мне было сложно хоть на чем-то сосредоточиться из-за воспоминания о руке Фрэнка на своей голой коже. Я подумала о матери, о том, чего она могла бы от меня ждать. Он был такой славный, и все они были так ко мне добры, и мне это нравилось, но я боялась, что скажет отец, если узнает.

– Ступайте вперед, молодежь, развлекайтесь, – сказал полковник, и отец нахмурился, но леди Лафферти положила руку ему на рукав. Будет вам, Ричард, Розмари вполне можно оставить с моей Хильдой, а вы, джентльмены, сможете обсудить грехи этого мира, не опасаясь, что вас станут перебивать. Я должна рассказать вам о своей работе с Обществом помощи девушкам.

– Веди себя как подобает, Розмари, – предупредил меня отец, но разве мог он после такого меня не отпустить?

Он был уже далеко, слушал леди Лафферти, я представила, как потом они беседуют наедине с полковником. Наконец-то он нашел кого-то еще, чтобы поговорить о Проблеме Капитализма или Коммунизма, Инерции Британской Демократии и Вопросах Того, Что С Этим Делать. Хотя он и рассуждал о «цельности человека, занятого фермерским трудом», он ни разу не ходил в «Таунсенд» и не выпивал с фермерами. Мы жили в изоляции, отец и я, жили сами по себе, и оба потянулись к Лафферти, как жаждущие к воде.

У воды Хильда взяла меня под руку, а Фрэнк ушел вперед. Когда родители остались далеко позади, он пригнулся и побежал по склону к морю.

– Давайте, девочки, подышим морем!

Он широко улыбался, и от этого лицо у него сияло. Какой же он был красивый, золотистый и весь в белом. Я заметила, что губы у него темно-розовые, как ссаженная кожа, и задумалась, каково было бы к ним прикоснуться. Единственным мальчиком, который мне нравился до него, был сын Роджерса, Билли, но отец не позволил мне с ним дружить, потому что он «из другого круга», и он к нам больше не приходил. Всякий раз, когда я видела, как он собирает на болотах морской укроп или ракушки для матери, я махала ему, и он всегда улыбался мне и махал в ответ, но ни разу не подошел.

Песок на берегу был горячим, мы сняли башмаки и чулки. Фрэнк закатал брюки, и я увидела на его стройных лодыжках золотистые волосы. Мне ни разу не приходилось оказываться так близко к телу мальчика, с тех пор как мы с Билли плескались в ручьях, когда я была маленькая. Мне всегда нравилось чувствовать песок под босыми ступнями, нравилось, как он сочится между пальцами ног. Фрэнк побежал к морю, и мы с Хильди побежали следом, взявшись за руки и хохоча. Море оказалось ледяным, оно плеснуло нам на ноги, и Фрэнк, дразнясь, обрызгал нас морской водой. Мы визжали, смеялись, солнце пекло нам головы. Вскоре мне стало нехорошо, потому что мы бросили шляпы там же, где и башмаки.

– Если бы только у нас с собой были купальные костюмы, Розмари! В следующий раз нужно обязательно их захватить. Непременно. Пока не началась осень и не стало слишком холодно. Я подумала, каково будет надеть купальный костюм, выставить напоказ перед Фрэнком свои бледные руки и ноги, и, наверное, покраснела, потому что Хильди схватила меня за руку и сказала:

– У тебя чудная фигура, Розмари, милая, ты будешь дивно выглядеть. Я точно знаю. И подумай о стрижке. Сможешь носить распущенные волосы. – Она взяла одну из моих косичек и покрутила ее между пальцами. – Такой чудный цвет, но, пойми, ты подчеркнешь лицо, если подстрижешься и избавишься от этих детских косичек.

Как я хотела искупаться с Хильди и Фрэнком! Но сама мысль о том, что отец позволит мне расхаживать на людях с голым телом, была смехотворна.

– У нее необычный для английской девушки цвет кожи и волос, как думаешь? – обратилась Хильди к Фрэнку.

Он прищурился, склонил голову набок, оценивая меня. Я покраснела.

– Не можем же мы называть ее Розмари, это слишком старообразно, – сказал он. – Давай звать ее Рози в честь ее розовых щек.

От этого я покраснела еще сильнее.

Потом мы с Хильди лежали на песке, позволяя солнцу греть нам ступни; она закатала брюки, я подоткнула юбку выше лодыжек. Фрэнк сидел рядом, курил, и, думая, что он не смотрит, я украдкой взглянула на него. Хильди тихонько засопела, ее аккуратная грудь вздымалась и опускалась.

– Чем ты занимаешься в Лондоне, Фрэнк? – спросила я, расхрабрившись от морского воздуха.

Он посмотрел на меня сверху и выдохнул дым через нос.

– Чем занимаюсь? Да ничем особо важным, милая Рози. Мама хочет, чтобы я сделал что-то хорошее. Отец хочет, чтобы я приносил пользу. – Он произнес это с крайним презрением. – Он же приносил. И мой старший брат. Армия, все такое. Война. Я это, конечно, не застал.

– У тебя был брат?

– Два. Мы с Хильди – дети от второго брака отца. Остальных давно нет.

– Ой, – сказала я, как дурочка, не в силах придумать, что добавить, пытаясь понять, сколько же полковнику лет.

– Но я ни в чем никогда не был хорош, – продолжал Фрэнк. – Отец думает выдвигаться в парламент, знаешь ли. Хочет, чтобы я ему помогал. Только я ничего хуже и представить не могу.

Меня это озадачило. Я не понимала, как можно вообще ничем в жизни не заниматься.

Но разве ты не хочешь что-то делать? – Я знала, что ему не приходится зарабатывать на жизнь, как моему отцу, который вечно беспокоился о деньгах, как все в деревне и ее окрестностях, но мне казалось, что это так невыносимо скучно.

Он рассмеялся.

– Я помогу отцу с кампанией, раз он считает, что я должен, но люди, которые у нас бывают, так унылы, что это будет нелегко выдержать. Они ужасающе серьезны, а я, боюсь, так и не смог взрастить в себе интерес к чему-то, кроме спорта. Правда, думаю, твой отец к нам примкнет.

– К чему примкнет?

– К партии. – Он выдохнул в мою сторону струю дыма, и я закашлялась.

Фрэнк потянулся, взъерошил мне волосы, и я почувствовала, как кожу у меня на голове закололо.

– Ты скоро все сама увидишь, милая Рози. Отец устраивает для них в Усадьбе грандиозную вечеринку в конце лета, и твой отец приглашен. Полагаю, он тебя возьмет. Хильди будет на этом настаивать. И я тоже.

Тут он склонился и поцеловал меня в губы. Невинный поцелуй, просто прикосновение, но тем не менее вкус его сигареты, тепло его дыхания, морской ветерок у меня на коже слились в чудо. Я была так поражена, что отшатнулась и врезалась в бедную Хильди, спавшую у меня за спиной, – она зевнула и потянулась. Фрэнк встретился со мной взглядом, улыбнулся, широко раскрыв глаза, и приложил палец к губам (к губам, которые коснулись моих!).

– Боже, сколько же я проспала? – спросила Хильди. – Умираю с голода. Безусловно, пора пить чай.

И мы пошли обратно по набережной к машине, Фрэнк крутил в руке ракушку, его длинные пальцы гладили ее края и шелковистое нутро.

– Какая красивая, – сказала я.

– Она? – Он поднял руку, словно и не думал о ракушке. – Держи, это тебе.

Я робко улыбнулась и сразу спрятала ракушку в карман платья.

Добравшись домой, мы с отцом поужинали салатом и холодным пирогом с яйцом, которые нам оставила на столе Фейрбразер. Я скормила половину Уте, потому что без меня ее обижали. Долли, поденщица, давала ей вкусненького, если набиралась смелости, но Фейрбразер всегда говорила, что собаку мы испортили.

Тебе пойдет на пользу общение с людьми вроде Лафферти, Розмари, – заметил отец, и меня бросило в жар, хотя в его словах не было ничего дурного. – Леди Лафферти просила меня пригласить тебя на собрание, которое они устраивают для каких-то важных людей из Лондона, и я от твоего имени отказался, сказал, что ты – девочка наивная, выросла без матери и не привыкла к обществу.

– Отец, – начала я, пылая от негодования, – я не наивная!

Но отец улыбнулся мне одной из редких своих улыбок – больше она походила на гримасу, но все-таки была своего рода улыбкой, – поднял руку и сказал:

– Отставить атаку, дитя. Она решительно настаивала на твоем участии, и я уступил. Но ты должна вести себя как леди, Розмари, а не как дикарка, что у тебя вошло в привычку.

– Я буду! – воскликнула я и вскочила, чтобы обнять отца, но он меня оттолкнул.

Сердце мое металось. Фрэнк меня любит? Он за мной ухаживает? Я не знала. Я знала только, что очень любила бы Хильди, стань она моей сестрой, а к Фрэнку меня тянуло так, что болело сердце. Но он был старше меня и намного искушеннее, и я гадала, не смеялись ли они, когда я вернулась в наш темный дом на краю болот, над моими деревенскими привычками, над тем, что я не знаю ни лондонского общества, ни политики – вообще ничего. Я боялась, что перед всеми этими лондонцами предстану той, кто я есть на самом деле, и Фрэнк меня не полюбит.

В тот вечер, раздеваясь, я нашла ракушку, которую он мне дал, и бережно выложила ее на подоконник к прочим своим сокровищам. Внутри она была розовой, перламутровой и напомнила мне открытый рот.

До званого вечера нам с Хильди выпала возможность надеть купальные костюмы. Фрэнклин предложил отправиться на лодке в Заводи, на этот раз только нам втроем. Всю неделю перед поездкой я от волнения едва могла есть и спать. Лето разгулялось напоследок, день стоял ясный и теплый. Хильди была за рулем отцовской машины, дух захватывало, я сидела рядом с ней, а Фрэнклин сзади. Мне приходилось придерживать шляпу от солнца, чтобы она не слетела с головы, и я невольно оборачивалась посмотреть, как дорога убегает прочь, как местные глазеют на модную машину и как улыбается мне Фрэнклин, откинувшийся на кожаную спинку заднего сиденья. Невозможно было не улыбнуться в ответ, так меня переполняла радость.

На лодке Фрэнклин встал за штурвал – в белой морской фуражке и рубашке с расстегнутым воротом. Хильди тоже надела фуражку и комбинезон с длинными брюками, в котором выглядела невероятно высокой и элегантной. На мне, конечно, было длинное кремовое платье, у меня ничего, кроме платьев, не водилось, но под него, так чтобы отец не заподозрил, я надела горчичного цвета купальник, который нашла для меня Хильди; сама она из него давно выросла. Я никогда раньше не надевала купальник. В реке или море я плавала в панталонах и белье или, если рядом никого не было, как чаще всего и бывало, вообще без всего. Я хотела чувствовать воду на коже – так мне казалось, что я водяной ребенок, морская нимфа, русалка. Купальник Хильди был броского василькового цвета, как летнее небо в зените, а купальная шапочка – ярко-розовая, так что она выделялась, как экзотический цветок среди английских маргариток.

Лодку они взяли напрокат такую, какой я раньше не видела: моторный катер, называвшийся «Танцующий свет», он походил на яхту, только с мотором, а не с парусом. Фрэнклин смеялся и говорил, что это «чертовски легко, легче, чем ходить под парусом», и что я могу попробовать, если пожелаю.

– Резво бегает, – отметил он.

Главное было не слишком разгоняться, чтобы все остальные на своих старых парусных лодках и гребных шлюпках не злились, как сказал Фрэнк.

Мы забрали катер на причале в Уорксхэме и пошли по реке Бьюр к Хорнингу, где пообедали и выпили пива, сидя на траве в таверне «Лебедь». Я раньше никогда не пила пива, но они сказали, что в жаркий день это то, что нужно, и, хотя рот мне свело от резкого вкуса, а пена попала в нос, из-за чего я закашлялась, я допила все до дна, и они разразились одобрительными возгласами.

Потом мы с Хильди лежали на катере, пока он полз по реке. Мы уже были в купальниках, и я остро осознавала, какие у меня худые руки и ноги, как они торчат у всех на виду, и какое у меня тело – не совсем женское. Длинные, бледные конечности Хильди сияли на солнце. А у Фрэнклина, закатавшего рукава до локтей, предплечья были золотыми. Лежа на катере впереди – «на носу», как мне сообщили, – я решила, что могу подглядывать за ним, стоявшим у штурвала, так, что он не заметит. Но, когда я пялилась на изгиб его челюсти, там, где она переходила в шею, он меня застукал. На долгую секунду мы встретились глазами, и я вполне уверилась в том, что он знал, что я на него смотрю.

– Как тебе?

– Потрясающе, – сказала я, используя одно из их словечек.

– Скажи, да? По-моему, именно такое отец называет «буколической идиллией». Он считает, что современному человеку следует вернуться к природе, подальше от нездоровья и порочности общества.

– Я понятия не имела, о чем он говорит, но села, выпрямилась и постаралась сделать вид, что понимаю. Он полагает, что я – вроде символа этого современного недуга, – сказал Фрэнк со странной улыбкой. – И, возможно, он прав. В конце концов, он именно поэтому купил Старую Усадьбу. Поэтому ему тут нравится, вдали от цивилизации. – Голос его звучал насмешливо и дразняще, но глаза были печальны. – Он стремится к настоящей Англии. Никаких иностранцев, никакого упадка. – Казалось, он снова меня заметил. – И, если бы мы сюда не приехали, я бы никогда с тобой не встретился. Благодаря таким, как ты, милая Рози, мир кажется хорошим – это все твоя неиспорченная прелесть. Ты сама не понимаешь, насколько ты особенная.

От его слов у меня звенело в голове. Как могло что-то быть хорошо благодаря мне – мне, подумать только! Но он смотрел на меня с такой горячей мягкой нежностью, что я в ней таяла.

– Красота, правда? – продолжал он, поглаживая блестящее дерево штурвала.

Я представила, что его руки ласкают меня так же, как он прикасался к штурвалу, и, хотя больше он ничего не сказал, глаза его оставались прикованы к моим, пока я не почувствовала, как запылала моя кожа, и не была вынуждена опустить взгляд. К счастью, в это время показалась лодка, полная болтавших молодых людей и девушек. Они курили, смеялись, мужчины были в черных купальных костюмах, а девушки – в ярких, как у Хильди. Когда мы проплывали мимо, они замахали нам снизу, и, стоило мне помахать в ответ, один из молодых людей с шумным всплеском нырнул в воду. Когда он вынырнул на поверхность, его зачесанные назад волосы облепили голову, а с его загорелой кожи капала вода, как у водяного бога.

– Ого, – сказала Хильди, которая, как мне казалось, заснула, пока загорала. – Фрэнк, нам надо бы найти местечко, чтобы искупаться, как думаешь?

Фрэнклин согласился, и вскоре мы добрались до уединенного места на реке, где компанию нам составляла только ветряная мельница. Мы с Хильди спрыгнули с катера и поплыли в прохладной полной тростника воде, а Фрэнклин отказался, сказав, что не захватил костюм; он сидел и курил, наблюдая за нами с борта. Над зарослями тростника порхали голубые стрекозы, на зеленой, как огурец, воде плясало солнце, и это напомнило мне, как назывался катер:

«Танцующий свет».

Несколько часов спустя, когда солнце уже клонилось к закату, мы выпили чаю, чтобы согреться, вернули катер на пристань и поклялись, что в следующий раз возьмем его на подольше. В следующий раз, подумала я, прижимая эту мысль к сердцу. На обратном пути в Стиффки машину вел Фрэнк, а я сидела рядом с ним, с меня сползал мокрый шерстяной купальник, кожу еще пощипывало от прохладной воды, усталость мешалась во мне с восторгом, и хотелось, чтобы этот день не кончался.

Я запомнила его навсегда. Тот день стал сияющим образом прошлого, беспечной юности, надежд и роскоши. Конечно, тогда я его так не воспринимала, я не знала, что он так надолго сохранит свой блеск. Я думала, впереди еще много таких же дней, и они были – но теперь, оглядываясь назад, я вижу, что тот первый раз на Заводях сияет ярче всех. Дразнящий проблеск жизни, которой я могла бы жить.

11

Вскоре после той поездки на Заводи погода переменилась, пришло унылое начало осени, но мне было все равно, потому что приближалась долгожданная вечеринка в Старой Усадьбе. День выдался отвратительный, порывы ветра несли с болот морось, света почти не было. Стены в доме отсырели, полы леденили ноги. Я выбралась наружу и провела весь день у Джейни, готовя в темной парилке ее домика любовное зелье. Когда я пришла, она собирала с потолочных балок пауков-балдахинников. Она бережно брала каждого пальцами, потом сажала в ладонь. Пауков она держала в густой копне своих жестких седых волос, «потому что они счастье приносят». Мне это всегда нравилось. Зелье предназначалось для лечения моего насморка, но с самого детства Джейни казалась мне волшебницей. Я верила, что она может вылечить что угодно, даже разбитое сердце. Она не только принимала роды и обмывала мертвых, деревенские приходили к ней с самыми разными напастями, в том числе и с любовью.

Ее полки были заставлены пыльными бутылками зеленого и коричневого стекла с темными жидкостями внутри, но что в них содержалось, я знала только отчасти. Хотя кое-что из того, чему Джейни меня учила, я запомнила и могу рассказать сейчас, как заклинание без результата. Одуванчик был от непорядка с кровью, окопник от растяжений и ран, верхушки крапивы от кашля, алоэ от ожогов, тысячелистник от поноса и несварения, мандрагора для кожи. Были и пустые бутылочки, в которые Джейни складывала обрезки ногтей и волосы тех, кто думал, что их заколдовали. «Сейчас таких почти нет, но ты диву дашься, сколько народу приходит за всяким». Потому что, несмотря на то что вера в ведовство шла на убыль с течением века, – так говорила Джейни, – люди по-прежнему боялись того, чего не понимали, и шли к ней с тоской и необъяснимыми болезнями, от которых не было исцеления. Она пыталась помочь травными снадобьями и, наверное, произносила какието слова, которые звучали как заклинания, хотя я не знаю, были ли ими на самом деле. Но если те, кто к ней приходил, верили в эти средства и им это помогало, какая разница? В тот день она дала мне тысячелистника. Сказала, чтобы я оторвала один из его зазубренных листочков и пощекотала себе нос изнутри, повторяя:

Деревей, деревей, Белым цветом цвети. Если милому мила, Носом кровь пусти.

Я изо всех сил сморкалась в платок, но вышла только липкая слизь, ни капли крови. Джейни хихикнула и сказала, что этого и следовало ждать, он же меня едва знает. По-моему, она меня дразнила.

В любовное/противопростудное зелье входили: вербена; жженый можжевельник; мед.

Все это она принесла из своего сада или из улья, вместе с тайной составляющей, «эликсиром», как сказала Джейни, который пах очень похоже на камфару. На вкус зелье было горькосладким и оставляло на задней стенке глотки древесный, сосновый привкус.

К вечеру, когда должен был начаться прием, я не сомневалась, что оно сработало и Фрэнклин найдет меня совершенно неотразимой. Из носа у меня больше не текло, мне казалось, что я сияю здоровьем.

Людям, выросшим в других условиях, может показаться странным, что я цеплялась за эти верования и суеверия, несмотря на то что мне открывался современный мир. Но здесь, в деревнях вроде моей, на забытом участке побережья, вдали от отдыхающих, от городской жизни и так называемого движения прогресса, время идет иначе. Здесь еще есть люди, которые следуют обычаям, отличающимся от тех, что несут с собой коммерция и время, созданное человеком. Есть то, что старше машин, электричества и телефонов, то, что сохраняется, как черный слой ила на болотах, скрытое под верхним слоем рациональности. Я не говорю, что эти обычаи лучше, но они есть, нравятся они вам или нет.

Место почти кончилось, и к тому же я пишу уже два дня в перерыве между работами в саду, и я устала. «Что вы пишете, мисс?» – спрашивают меня. Но я им не скажу. Завтра возьму следующую книжку. Мне еще многое нужно написать.

12

Церковь

23 ДЕКАБРЯ

Порыв ветра ударил в окно, заставив его застучать, и что-то светлое с тихим стуком упало на пол. Голова Мэлори рывком поднялась от книжки. Ничто в полутемной комнате не шевелилось. Она медленно осознала, что ночь возвратилась в жутковатую тишину, словно все шумы заглушил какой-то туман. В полусне Мэлори посмотрела на лежавшие на прикроватном столике часы; их циферблат освещала лампа. Самое начало первого.

Сидя в темной спальне, Мэлори потерла глаза. Сквозь занавески сочилось серебристое сияние. Наверное, луна. Надо было попытаться закрыть окно, и она выскользнула из постели, задохнувшись от холода. Пошевелившись, ощутила в глубине головы какое-то легкое дребезжание вроде начинающейся мигрени или похмелья. На полу у окна лежала ракушка, перламутрово-розовая изнутри, должно быть, она упала с подоконника. Мэлори подержала ее на ладони и попыталась понять, почему она кажется знакомой. Снаружи тихо падал снег, и все укутывало тонкое покрывало серебристой белизны.

Мэлори вцепилась в край подоконника и нечленораздельно вскрикнула. Что-то – кто-то? – двигалось в снегу. Тень. Рука Мэлори поднялась, словно хотела до нее дотянуться. Смутная, бледная тень, легкое затемнение в бесконечно белом, словно фигура, одетая в снег. И – ничего. Мэлори чувствовала себя глупо – в деревне ей было так непривычно, все эти звуки и крадущиеся ночные тени, так далеко от знакомой безопасности уличных фонарей, магазинов и баров. Снаружи был только снег, он мягко падал огромными хлопьями, белые пушинки в темноте. Завороженно стоя у окна, Мэлори ущипнула себя за голую руку, ощутила боль. В постель. Она не в себе. Надо вернуться в постель. Спотыкаясь, она добрела до кровати, рухнула туда и укуталась в одеяла. Боль в затылке отпустила, но мозг полностью занимала эта девушка – девушка с фотографии в газете, девушка в записной книжке, которая, казалось, говорила с ней напрямую. Книжка так внезапно оборвалась. Страницы еще оставались, но пустые, словно писавший чего-то недоговаривал. Это не могло быть концом истории. И не было, Мэлори это уже знала. Снимок девушки на газетной вырезке – дерзкий взгляд прямо в камеру.

Несколько часов спустя, всплыв из неспокойного сна, Мэлори открыла глаза и увидела комнату, залитую холодным светом. Не было слышно ни звука. Ни птиц, ни ветра, ни даже моря. Ничего, только легкое поскрипывание изогнутых стен дома. Мэлори хотелось пить, но ее стакан был пуст. Тишина казалась плотной, как вата. Еще не раздвинув занавески, Мэлори поняла почему. Все лежавшее перед ней было укутано глухой белизной.

Отвернувшись от окна, Мэлори увидела на полу у кровати тонкий прямоугольный пакет, перевязанный красной лентой для волос. Наверное, он выпал из записной книжки. Она подняла его и неловкими пальцами развязала ленту.

Внутри лежали две фотографии. Ее это неожиданно удивило, словно она читала вымышленную историю, а не рассказ о чьей-то жизни. На одной был юноша – привлекательный белокурый молодой человек в светлом костюме, небрежно прислонившийся к стене старого здания. Мэлори ощутила укол узнавания. Он напомнил ей Тони, каким тот был, когда они только познакомились, – такие всегда получают, что хотят. Но этот юноша был пожестче, чем Тони: прищуренные веселые глаза смотрят надменно, губы слегка искривлены, на лице высокомерное выражение. У Тони никогда не было намерения вести себя жестоко. Не то что у этого. Кто он, было очевидно. На обороте кто-то – Розмари, Мэлори узнала ее почерк, – написал: «Фрэнклин, август 1931 г.».

Из-за этого Фрэнклина по коже Мэлори побежали мурашки – странная смесь притяжения и отвращения. На ум ей пришел Тони, как он соскальзывает на вечеринке с дивана и берет ее ладонью за грудь. Он даже имени ее не знал. Она его оттолкнула, но его это, казалось, не обеспокоило. И вот теперь она мерзнет в бугристой постели в уединенном доме на краю Норфолка, а что делает Тони? Ей было невыносимо об этом думать. Несомненно, на какой-то очередной вечеринке, в каком-нибудь крутом месте в Сохо. В этом весь Тони. Он всегда к этому возвращался. К пустоте темных подвальных баров и виски. И к лебезящей перед ним женщине, которая подавала напитки. Как она ошибалась, думая, что он вообще захочет жить с ней и Фрэнни. Здесь ему все было бы противно – в этом холодном, темном доме у моря.

На другой фотографии была молодая женщина. Сначала Мэлори подумала, что это сама Розмари. Но фотография была более старая, из другой эпохи. Женщина в длинном светлом платье с высоким кружевным воротником сидела на ротанговом стуле, вокруг стояли пальмы. Возможно, снимали это в студии. Маленькая бледная женщина с темными волосами, тонущая в жестком объемном платье, совсем еще ребенок. Неприятно вздрогнув, Мэлори поняла, кто она. Отсутствующая мать, потерянная мать Розмари, Луиза. И точно, на обороте другой рукой было написано: «Мисс Луиза, февраль 1912 г., Дели».

Мэлори сунула фотографии обратно в записную книжку и запихнула обе книжки под подушку, прежде чем накинуть кардиган поверх ночной рубашки и выйти на площадку. Из комнаты Фрэнни не было слышно ни звука. Внизу Мэлори умудрилась добиться того, что огонь, плюясь, ожил, и уселась перед ним, дожидаясь, когда тепло разольется по коже. Жар покалывал ей пальцы, но она не убирала руки. Спина, обращенная к комнате, оледенела, от шеи вниз сбежала дрожь, будто кто-то провел пальцем по позвоночнику. Кто-то прошел по моей могиле. Мэлори резко обернулась. Ничего – только диван и дурно написанный морской пейзаж со штормом. Промелькнуло воспоминание – ктото, что-то – о белизне в саду. Среди ночи. Наверное, ей снилась девушка из записной книжки. Розмари, сказала она себе. Читать ее слова – все равно что заглядывать кому-то в мозг. Зря она стала читать. «Личные и тайные» – так там было написано. Она подсматривает, она – Любопытный Том. Но зачем писать, если не думаешь, что люди станут читать? А Розмари на самом деле хотела, чтобы кто-то это прочел, – даже написала что-то такое. Вместе с этим Мэлори думала, когда сможет улизнуть и начать читать вторую книжку. Она хотела знать, что случилось с девушкой. Чувствовала за нее какую-то ответственность, словно прочитать ее слова было долгом перед нею. И возможно, да, возможно, что в этих словах найдется какой-то ключ к тому, почему отец хранил фотографию этого дома. Мэлори вдруг поняла, что, пока читала, совершенно забыла об изначальных причинах, побудивших ее взяться за записные книжки. Но там ничего не было, ни слова о Гарри Скиннере или ком-то, кто мог им быть. Но, возможно, будет.

«Мне еще многое нужно написать». Мэлори услышала шаги и застыла. Оборачиваясь к двери, она мысленно увидела девушку в белом платье, входящую в комнату. Встревоженно вскрикнула. Это оказалась всего лишь Фрэнни, державшая на руках засыпанного снегом Ларри.

Мэлори выдохнула, у нее тряслись руки и ноги.

– Что случилось?

– Она засмеялась безумным фыркающим смехом, заставившим Фрэнни посмотреть на нее с подозрением. Ничего, милая. Ничего. Просто ужасно спала ночью. Ты выходила? Где была?

Фрэнни надела какой-то грязный желтый халат, цвета старого банана, поверх ночной рубашки, и большие толстые носки. Бледное лицо раскраснелось от холода.

– Ларри нужно было выгулять, мам. Весь сад засыпало снегом. Я замерзла.

Она подошла и села рядом с Мэлори, положив пса, который вытянулся у огня.

– Смотри, что я нашла.

Она протянула находку Мэлори – кусок песчаника, напоминавший сердечко. Но стоило Мэлори покрутить его в руке, он перестал походить на сердце. Просто камешек.

– Нужно повесить игрушки, пока папа не приехал.

Мэлори поморщилась. Ей не хватало духу – или смелости – сказать дочери.

Все утро Фрэнни развешивала игрушки, которые они нашли на чердаке, пристраивала древние выцветшие бумажные гирлянды и старые расписные фонарики на все карнизы, крючки и дверные ручки, потом выдвинулась наружу в пальто и резиновых сапогах лепить снеговика и срезать остролист и омелу, а за ней, почти скрытый снегом, помчался, лая на изгородь, Ларри. Мэлори поначалу не выходила из дома. Снова попыталась настроить транзистор, но не смогла найти среди помех станцию и выключила приемник. Бродя по комнатам – кормя Ларри, помогая Фрэнни развешивать игрушки, прибираясь, – она все возвращалась к девушке в записной книжке. Ее поражало, что эта деревня была домом Розмари, и в ней тоже должны были сохраниться следы ее жизни. И возможно – ну возможно же, – жизни самой Мэлори.

– Фрэнни, – позвала она, стоя у задней двери, – я собираюсь в деревню, хочешь со мной?

Она никогда не понимала, каким тоном разговаривать с дочерью. Вот этот веселый тон, которым она сейчас говорила, звучал фальшиво. И Фрэнни ощутила ее неловкость, как собака чует слабость. А вот Тони, чертов никчемный Тони, как-то понимал, как с ней надо, как ее рассмешить. Он поднимал дочку и кружил ее как нечего делать. «Я – не настоящая мать, – подумала Мэлори. – Просто играю роль».

На другом конце сада, в тени заснеженных деревьев, она различала коричневую шерстяную шапку Фрэнни, ее темно-синее пальто и желтые резиновые сапоги.

– Не хочу.

– Ну пожалуйста, – сказала Мэлори.

Господи, этот упрямый ребенок никогда не делал того, чего она от него хотела. У нее не было над ним власти. Фрэнни неподвижно стояла в снегу. Ее волосы выбились из-под шапки, которую связала мать Мэлори, прежде чем начала угасать. Их покрывали кристаллы снега.

– Ладно, – крикнула Мэлори. – Я ненадолго.

Она отыскала шубу и сапожки на меху, которые купил ей осенью Тони. На этот раз она пошла другой дорогой. Подумала, что, если дойти до конца проулка, можно увидеть море. Но, когда она туда добралась, болото тянулось до горизонта, застывшее, унылое, испещренное дырами, где поджидало бог-знает-что. Мэлори сокрушенно осмотрелась по сторонам, не понимая, куда идти. Над ней по гребню шла череда голых деревьев, хватавших воздух сучковатыми пальцами. По спине Мэлори пробежала дрожь, и она почувствовала, что нужно идти вдоль деревьев. Так сделала бы Розмари. По пути ее ничто не тревожило. Побыть одной после фиаско, которое она потерпела с Фрэнни, было утешением. Нетронутый чистый снег поскрипывал у нее под ногами. Ни людей, ни животных. Морозный тихий пейзаж выглядел апокалиптическим, или средневековым, или доисторическим. Не из этого времени. Она вырвала пучок перистой от снега травы, подумав, что это, наверное, и есть болотная трава, по которой бегала Розмари. Трава была грубой и колола кожу. Вскоре Мэлори вышла на тропинку, которая, как она решила, вела в деревню. Тропинка была древняя, без каких-либо признаков современной жизни. Вглядываясь в ее темный желоб, Мэлори думала, что могла бы так идти в любой момент за несколько последних столетий. 1960-е сюда не добрались. Узкая тропинка шла под уклон, насколько тут вообще мог быть уклон, и, хрустя девственным снегом, Мэлори чувствовала, как высокие изломанные деревья по обе стороны замыкают пространство, словно там таится чтото, что может на нее броситься. Она пошла быстрее, глядя только прямо перед собой.

Тропинка вывела ее на зады магазина, рядом с мемориалом обеих войн и поблекшей на вид деревенской ратушей с облупленной зеленой крышей, но людей поблизости видно не было. Мэлори замедлила шаг. Теперь она сознавала, что снова пошла по следам Розмари на другой конец деревни, где стояла церковь. Когда дорога, изогнувшись, покинула деревню, Мэлори заметила справа башни большого дома за высокой стеной, а рядом с ним серый шпиль церкви из песчаника. Перед воротами кладбища стоял деревенский дорожный знак с металлическим силуэтом птицы, а за ним заколоченное здание, которое, наверное, прежде было школой.

Стена перед большим домом была слишком высокой, чтобы за нее заглянуть, но Мэлори знала, что это и есть Старая Усадьба. Она ощутила гул волнения оттого, что идет там же, где тридцать лет назад ходила Розмари, что она на том же самом месте, словно и не прошло столько лет. В Усадьбу с дороги вели железные ворота, а на столбах по обе стороны стояли осыпавшиеся каменные изваяния уродливых кабанов, выставивших в небо клыки. Но Мэлори почти ничего не видела дальше пары футов: над дорожкой плотным пологом нависли деревья. Пройдя еще несколько шагов вдоль стены, она добралась до ворот в ограде церкви, там не было снега, так что Мэлори побоялась, что встретит сторожа или еще кого-нибудь, но все равно вошла. Со двора величественное здание по соседству можно было рассмотреть лучше. Прямо перед ней, за дальней стеной ограды, стояла разрушенная башня. Рядом с ней не было дерева, которое описывала Розмари. Наверное, его срубили. Судя по тому, что Мэлори разглядела, привстав на цыпочки, дом был просторный и вычурный, с покрытой снегом черепичной крышей, выщербленными стенами из песчаника, множеством башен и бесчисленными стрельчатыми окнами, но его прятали деревья, росшие вдоль стены. Мэлори не сомневалась, что это сделано нарочно, чтобы укрыться от любопытных глаз. Она смотрела во все глаза, но не увидела признаков жизни.

Церковь внутри оказалась голая и, слава богу, пустая. Мэлори без толку поискала какие-то упоминания о семьях Райт и Лафферти – их словно никогда не существовало. Никаких Скиннеров тоже не было. Вернувшись на улицу, она осмотрела надгробия. Нашла странный видавший виды камень с двумя черепами и скрещенными костями, но надпись у его подножья так стерлась от времени, что Мэлори не смогла ее прочесть. В дальнем углу кладбища под тисом она обнаружила каменный крест, наполовину покрытый желтеющим мхом и бело-серыми пятнами лишайника; крест был воздвигнут в память о Гарольде Фрэнсисе Дэвидсоне, священнике, упомянутом в записной книжке. На табличке у подножья креста была вырезана цитата:

Ибо на вере в человека

И подлинной любви к человеку

Должны быть основаны

Все поиски истины

Она понятия не имела, откуда эти строки или когда он умер, но, по крайней мере, он существовал на самом деле. Теперь, увидев это надгробие, она преисполнилась еще большей решимости найти на кладбище упоминание о Райтах. Что-то должно быть. Но, пока она искала, вглядываясь в каждое полустертое имя и выцветшую эпитафию в слабом, пасмурном свете зимнего утра, становилось все холоднее и холоднее, и вскоре Мэлори поняла, что уже слишком давно бродит по кладбищу, оставив Фрэнни в безлюдном доме.

На обратном пути она заметила плющ, который увивал стену кладбища и свисал с куста боярышника в углу. Она потянула одну плеть, следом оторвались еще несколько, осыпав снегом ее лицо и руки, и в результате у Мэлори оказалась целая охапка плюща. Можно повесить его в доме. Пока она запихивала плющ в хозяйственную сумку, из него вывалился камешек. Кусочек песчаника, блестящий, гладко-серый с одной стороны и грубый, песочного цвета – с другой. Он напомнил Мэлори Дом на Болотах.

Она пробиралась по снегу так быстро, как только могла, по дороге ей попался только одинокий пешеход – старик, который кивнул ей изпод кепки, – и один фургон проехал мимо. Удивительно, какая пустота. Когда она была моложе, в такой снежный зимний день на улице было бы полно детей, играли бы в снежки. В окне лавки горел желтый свет, и Мэлори замедлила шаг.

– Утро доброе, – сказала девушка-продавщица, когда Мэлори зашла; она сразу почувствовала, что о ней узнали в деревне и уже успели обсудить. – Что для вас? Вы сегодня без малышки?

Доброе утро. Она играет в снегу. Я просто хотела вас поблагодарить за дрова, которые ваш отец оставил вчера возле дома. Очень любезно. Девушка оторвалась от бухгалтерской книги с озадаченным видом.

– Дрова? Я думала, он их повезет вместе с индейкой.

– Да? Интересно…

– Кто-то за вами приглядывает, как ни крути. Как снег-то валит, а? Говорят, сурово будет в этот раз.

– Правда? Можно, я вас кое о чем спрошу? Я думала, может быть, вы или ваша семья знали мальчика по имени Гарри Скиннер?

– Не припомню. А что?

– Я думала – просто пришло в голову, – он мог иметь какое-то отношение к дому.

– Что, к Дому на Болотах? Может, и так, наверное. Спрошу у папки.

Мэлори вздохнула. Имя здесь никому не известно, и на кладбище не было Скиннеров. Фотография, наверное, не имеет к отцу никакого отношения. Так с чего вдруг он захотел, чтобы она досталась Мэлори? Что-то она упускала вроде имени, которое не можешь нашарить в глубине мозга. Чем больше пытаешься его ухватить, тем глубже оно проваливается во мрак.

– И… Мне интересно узнать, что за люди жили в доме.

Место там странное, вот правда. Я только знаю, что, когда я была маленькая, он уже стоял пустой и заколоченный. Мы друг друга на слабо подначивали дойти до конца проулка, но внутрь никто ни разу не зашел. Смешно, да? Просто дом же. Родители нам никогда не говорили, что с ним не так, просто – плохой дом, и все. Но теперь-то он, уверена, хороший, – добавила она, увидев, как нахмурилась Мэлори. – Вам точно ничего не нужно?

– Возьму газету, – ответила Мэлори, беря сегодняшнюю газету. Она быстро подсчитала в уме. У нее осталось всего несколько шиллингов, а мог понадобиться бензин. – И эти… – Она поставила на прилавок две банки томатного супа. – Я тут подумала, – добавила она. – Где все дети?

– А, они ходят кататься на санках в Чертову Дыру.

– Чертову Дыру? Девушка пожала плечами.

– Старая тропинка из деревни. Про нее есть какая-то давняя история. Говорят, она никогда не намокает, потому что там было совершено преступление. Но снегу там полно. Мы всегда там катались, когда снег шел.

По дороге домой Мэлори разглядела заголовок местной газеты: «В снегу найдено тело рыбака». Она прибавила шагу, ей не терпелось зайти в дом.

13

Я видела, как она шла из деревни, и поняла, что она что-то вызнала, поняла, что она искала. Ей нужны были свидетельства. Доказательства. Факты. Как будто все ей так и выдадут, чтобы рядком разложила и все сошлось. Но так просто не бывает. Могилы не здесь. Кости стали прахом. Не могилы рассказывают историю, историю жизни. Ее отыскать куда сложнее, но, если знаешь, где искать, можно и найти. Она себя явит. Все по-прежнему здесь, если только ты готов увидеть. В осыпающейся стене, в царапине на балке, в звуке шагов на лестнице. Но большинство-то не видит, где им.

14

Снежная девушка

Они пообедали банкой томатного супа, который Мэлори купила в лавке, разогрев его, и поджарили наполовину зачерствевший хлеб. Плющ грудой лежал у задней двери. Мэлори снова вышла следом за дочерью во двор, посмотреть на снеговика.

Небо так не прояснилось, солнце не вышло, но белое покрывало, застилавшее лужайку и деревья, отражало ей в глаза тусклый отблеск. У задней двери рос большой куст розмарина, осыпанный белым. Старый, одеревеневший, но еще живой, ветки покрыты тысячами острых темно-зеленых иголочек. Мэлори нагнулась, сорвала пару веточек, и глубокий сладкий запах наполнил ее обоняние. Розмарин – это для памяти.

– Мама!

Фрэнни стояла посреди лужайки, как злобный эльф, рядом с девушкой из снега. Она слепила молодую женщину с волосами из опавших листьев и глазами из угольков, в длинном снежном платье.

– Здорово, – сказала Мэлори. – Что тебя на это натолкнуло, зайка?

Фрэнни нахмурилась.

– Не знаю. Просто в голову пришло. Мэлори обняла ее.

– Что ж, это очень необычно.

Стоя посреди двора, она словно вернулась в прошлую ночь, когда смотрела в окно. Было темно, падал снег, кто-то смотрел на нее. Та фигура – фигура девушки в белом.

– Перестань меня давить, мам, больно.

– Прости.

– Когда ты поставишь нам елку? Завтра уже сочельник. Нужна елка, чтобы класть под нее подарки.

– Елка?

Господи, она забыла. И нужно завернуть в бумагу подарки, которые она запихала в машину, – все подарки, которые Тони расточительно купил своему единственному ребенку. Она задумалась, материт он ее сейчас или вздохнул с облегчением, что избавился от них. По крайней мере, от нее.

– Ты обещала.

Обещала. Я срублю елочку. Их тут полно. – Она понятия не имела, как рубить деревья. И чем, если на то пошло? – Ты мне поможешь?

– Я замерзла. – Фрэнни повернула к дому, глядя в землю.

Мэлори снова ее подвела. Она ощутила прилив ни на кого не направленной злости, но подавила его. Это же Рождество – надо постараться.

Фрэнни она отправила в дом, Ларри поплелся следом. По левую сторону двора стоял разваливающийся сарай, выкрашенный облупившейся коричневой краской. Дверь покосилась, но заперта не была, и Мэлори удалось ее открыть. Внутри в тусклом зимнем свете она поначалу увидела только паутину и ряды горшков. Наверное, сарай принадлежал садовнику. В голове у нее отец вышел из своего обожаемого сарая в подстриженный аккуратный прямоугольник сада в Норидже, бывшего их гордостью и радостью. Посмотрел вверх и рухнул на газон. Голос матери, которая позвонила ей в ее лондонское жилье, звучал неуверенно и тихо. Похороны были пыткой. Тони поехал с ней, уравновешивал ее своей уверенностью. Она прижималась к нему и ощущала немилосердное облегчение от того, что теперь у нее есть он, что ее место больше не там. Мать позволила Тони подержать себя за руку и смотрела на него с такой искательной благодарностью, что Мэлори была рада, что выкрутилась. Даже ее мать предпочитала, чтобы ее утешал Тони, а не собственная дочь.

Если мать не лгала, отец хотел ей что-то сказать. Она всматривалась в сарай, словно могла увидеть его в полумраке, склонившегося, как всегда, над какой-то работой. Если бы только она сейчас могла с ним поговорить. Если бы она была дочерью получше. Вот, снова, чернильная темнота за глазами. Если ей позволить, она разольется по всему черепу, просочится в мозг, затопит все ее существо, как было после рождения Фрэнни, пока не станет такой тяжестью, что Мэлори не сможет пошевелиться. Тони как-то, придя с работы, нашел ее с нечищеными зубами, в ночной рубашке – она спала, а обделавшийся ребенок плакал, но не мог ее разбудить. Мэлори быстро заморгала. Надо сосредоточиться на том, что сейчас, на Рождестве.

Пока ее глаза привыкали к сумраку внутри сарая, тень отца испарилась. Она начала различать очертания инструментов, висевших на задней стене. Пара лопат, грабли, какие-то большие ножницы – секаторы, – несколько совков и что-то, названия чего она не знала: длинная рукоятка и металлическая головка-полумесяц. И, самое приятное, топор. Она представить не могла, как с ним обращаться, что уж говорить про то, чтобы срубить дерево, но делать нечего, придется. Выяснилось, что это невероятное удовольствие. Топор был тяжелым, его трудно было удержать руками в перчатках, и, когда она в первый раз попыталась замахнуться на подходящую с виду сосенку у края двора, у нее получилось только слегка царапнуть ствол, а топор едва не упал ей на сапоги. Но потом она поупражнялась, несколько раз махнула им взадвперед. На третий раз она направила топор под прямым углом в ствол, он вошел в дерево и застрял там. Пришлось повозиться, вытаскивая его, но, когда получилось, первый надрез был уже сделан, а дальше пошло легче. Когда дерево упало, Мэлори пришлось отпрыгнуть в сторону. Оно обдало ее лицо снегом, но она улыбалась, чувствуя на языке снежинки, с удовольствием осознавая боль в плечах.

– Ты правда это сделала.

Фрэнни следила за ней с порога задней двери. Мэлори почувствовала детский прилив гордости. Она что-то сделала самостоятельно. Без Тони. Без родителей. Они обменялись быстрыми улыбками. Дочь подошла и принялась тянуть упавшее дерево в сторону дома.

– Надо поставить ее в ведро, – сказала она, но Мэлори по-прежнему держала в руке топор.

– Я только нарублю дров для камина, – отозвалась она.

– Фрэнни, казалось, ждала. Просто оставь ее здесь. Я ее занесу, через минутку. Я недолго.

Ритм замаха, свистящий звук разрубаемого дерева на стволе, который она использовала как колоду, пощипывание боли в руках – это затягивало. Отец, распростертый на газоне. Тук. Непроницаемое лицо матери. Тук. Тони, подумала она, которого не было рядом. Тук. Тук. Фрэнни, которую она не понимала. Тук. Она плохая мать. Мать-неудачница. Тук.

Темная тень скользнула по краю ее поля зрения. Кто-то за ней наблюдал.

Мэлори вскрикнула, топор выпал из ее руки, пробив клин в снегу возле ее сапога. Небо потемнело, единственным источником света было окно дома, один желтый квадратик. На другой стороне белой лужайки, за деревьями, возле домика неподвижно стояла старуха.

Мэлори говорила вслух? Старуха ее слышала?

– Здравствуйте!

Голос Мэлори пресекся. Кто эта женщина? Надо сказать ей спасибо за дрова – наверное, это все-таки она их оставила.

– Ей вспомнились слова из дневника: «Джейни меня принимала». Она представила себе женщину, присматривавшую за домом еще до того, как он был построен. Присматривавшую за этой девушкой, Розмари, и ее матерью. По-прежнему здесь, по-прежнему смотрит. Джейни? – неуверенно позвала Мэлори. Ей показалось, что женщина в ответ наклонила голову. Потом повернулась и исчезла. Мэлори смотрела, как бурая фигура скользнула обратно в густую листву. Теперь, когда старуха ушла, Мэлори почувствовала себя глупо. Наверное, это вообще не та женщина.

Мэлори занималась деревом: искала ведро, в которое его можно поставить, посылала Фрэнни найти камни для груза, подрезала ветки, – пока оно не стало выглядеть почти как правильная рождественская елка, просто без украшений. Все это время Ларри сидел у огня, топорща загривок. Мэлори не понимала, почему он просто не спит там на коврике, как нормальная собака.

– На чердаке, по-моему, есть свечки для елки, – сказала она.

– Гирлянды? – спросила Фрэнни.

– Надеюсь. Я схожу. Оставайся тут, развесь оставшиеся игрушки.

Согнувшись в три погибели, она на коленях подползла к кроватке, которую видела накануне. Сама того не желая, протянула руку и провела по нижнему краю. Их кроватка была почти такая же. Крошечное тельце, как морская звезда, распростерто посередине; круглый ротик разинут, мяучит; она спеленута, укутана, спит. Потом кроватка сто лет стояла у нее в комнате, дожидаясь, пока Мэлори достаточно оправится, чтобы завести второго ребенка, пока наконец, нехотя признав, что второго ребенка пока не будет, Тони не разобрал ее и по частям не отнес на чердачок над их квартирой на втором этаже. Кроватка стала символом одной из неудач Мэлори.

Она уронила руку.

На четвереньках продвинулась туда, где Фрэнни нашла старый чемодан. Отыскала коробку, задвинутую под свес крыши, ее пришлось с усилием тащить наружу, прежде чем открыть. Поднялись клубы пыли, Мэлори закашлялась. Коробка была тяжелой. В ней лежали книги. У Мэлори слегка зашлось сердце, но это оказались не записные книжки и даже не романы Агаты Кристи, в основном ученические тетради тех времен, когда у девочки была гувернантка. Мэлори полистала их, но там не обнаружилось ничего интересного. Просто каракули временами прилежной ученицы, спряжение латинских глаголов, арифметика, яростные зачеркивания. Мэлори села на пятки, выпрямилась, коснувшись головой крыши. Ее охватило необъяснимое страшное разочарование. Она была так уверена, что что-нибудь найдет.

Тихий шорох заставил ее вздрогнуть. Точно, у нее над головой снова скребут когти. Господи, она надеялась, что ни одной не увидит. Она терпеть не могла крыс. Тони ее все время дразнил, говоря о крысах в лондонских канавах.

Никаких сокровищ тут, наверху, не было, никаких тайн, только коробки с книгами и крысы.

Но ей нужно было найти гирлянды. Она стала удрученно рыться в одной из рождественских коробок и вытащила пригоршню мелких белых свечек. Придется обойтись ими.

Спустившись обратно на второй этаж, Мэлори заглянула в открытую дверь спальни. У нее зудели пальцы, так хотелось открыть вторую записную книжку, затеряться в мире Розмари. Он ждал ее под подушкой. Но сейчас она читать не могла. Нужно было восхищаться елкой, готовить Фрэнни ужин, укладывать ее, ждать, терпеливо ждать. Она остановилась на мгновение, вбирая запах чего-то теплого и сладкого. Это оказался розмарин, который она сорвала, он лежал в кармане ее блузки. Мэлори улыбнулась и выложила его на подоконник. Тезка девушки из записной книжки – ее целебная трава, ее цветок.

Когда она вернулась вниз, Фрэнни прищепками, найденными в одной из коробок с игрушками, прикрепила свечи к веткам и зажгла их, озарив покоробленные просевшие стены золотыми отблесками. Мэлори раньше не видела елку, освещенную настоящими свечами, это было так красиво. Пока она заваривала чай, отражение ее лица в окне над раковиной смотрело на нее. Она представляла Розмари здесь или, как Фрэнни, в соседней комнате у огня, где она сидит и вышивает. У задней двери лежала груда плюща, который Мэлори принесла с кладбища. Его можно развесить по дому. Потом она вспомнила про кусочек песчаника в кармане пальто и тихонько его вынула, отнесла наверх в спальню и положила на подоконник рядом с уже лежавшими там веточками розмарина, щупальцем плюща и ракушкой.

В ту ночь, пока огонь еще горел, Мэлори свернулась на диване и поставила на коврик рядом бутылку вина, захватив пакет сливочных крекеров и первую пачку сигарет, купленных в лавке. Фрэнни уже спала – или должна была спать, – а Ларри снова свернулся у нее в ногах. Он стал все время к ней жаться и скулил, когда она его оставляла.

Мэлори принесла вниз вторую записную книжку. Последнее, что она прочла, было описание того, как девочка выпила любовное зелье. Она вспомнила, как познакомилась с Тони в восемнадцать, как в девятнадцать вышла замуж. Но ей по крайней мере уже исполнилось восемнадцать – какая-никакая взрослая. Она уж точно считала себя взрослой. Сбежала из душного дома в Норидже, где пищу принимали строго по часам, а для культуры были только «Ридерз Дайджест» и «Радио Таймс». Она выглядела в своих глазах такой взрослой, с этой бабеттой, сумочкой и высокими сапогами. Она только что переехала в Лондон, устроилась на работу в секретариате (скоро найдет что-нибудь получше; папа всегда говорил, что она умница), сняла квартиру пополам с подружкой Клеменси, которая считала себя без пяти минут аристократкой изза того, что ее отец раскошелился на школу «Бидлз». Клеменси отвела ее в подпольный бар в Сохо и познакомила с Тони. Боже, он был неотразим: эти облегающие рубашки и кубинские каблуки. Не привлекателен в традиционном смысле: слишком полные губы, слишком высокий лоб, – но излучал такую уверенность, что Мэлори в этом сиянии становилось тепло. Она так хотела стать частью лондонской жизни, стряхнуть с себя Норфолк и неловкие отношения с родителями, и Тони – с его работой в модном баре, квартирой неподалеку от Сохо и тем, как легко он тратил деньги, – вселял в нее надежду. Он, наверное, думал, что заведет с ней просто мимолетный романчик. Но Фрэнни это все прекратила.

Они поженились на скорую руку в регистрационной конторе Мэрилебон, из гостей были только Клем и приятель Тони Себ. В качестве свадебного платья Клем отдала ей одно из своих, длинное, горчично-желтое, которое уже относила один сезон. Не белое. Как можно, в ее-то положении? Все это казалось ей приключением, бунтом. Она написала родителям, сообщила, и все. Все случилось так быстро, что не было времени подумать, – Тони был обещанием жизни, которой, как ей казалось, она хотела, роскошной и свободной. После свадьбы выпивали в грязноватом баре, но ее мутило, и она рано ушла. Тони ввалился на следующее утро, упал с ней рядом и уснул, от него несло бренди и сигаретами. Ее затошнило. Она ощутила, как желудок подкатил к горлу, и метнулась в ванную. Осела на линолеум и смотрела, как стекает по стенкам унитаза вода. На пальце у нее было дешевое кольцо, временное, как сказал Тони. И это ее жизнь.

Теперь у нее кольцо классом повыше. Не фамильная драгоценность, как он ей обещал (она предполагала, что его сестра закатила из-за этого скандал), но крупный брильянт в золоте с Бонд-стрит. Мэлори подняла брильянт к слабому свету, чтобы тот засверкал в полутемной спальне.

Его родители ее явно не одобрили – они были из простого района, – но она старалась об этом не думать. Отчасти все и было так здорово именно потому, что они оба порвали с тем, как их воспитывали, разве нет? Ее родители встречались с Тони всего пару раз. Мать перед ним заискивала, на нее произвели впечатление его машина, одежда, его четкий выговор. Отец про себя не одобрял, называл его «показушником». И, хотя она уговаривала себя, что это не имеет значения и теперь ее семья – это Тони, было обидно. Она перестала им звонить, не могла вынести его разочарование. Когда появилась Фрэнни, отец уже умер, свалился в своем обожаемом саду с сердечным приступом. Он так и не простил ей Тони. Это было хуже всего – унижение от сознания своей ошибки. Он с самого начала был прав насчет Тони.

В ту жуткую ночь в Лондоне, перед своим уходом, он показал свое истинное лицо. И она тоже. Он назвал ее сукой. А она что сделала? Дала ему пощечину? Выругалась? Орала, кричала? Нет. Она плакала, разваливалась на куски, не могла себя защитить.

– Не начинай, – сказал он.

– Не можешь же ты меня бросить, – сказала она.

Он не ответил, просто взял шляпу и ушел. Ей было так стыдно, словно на ней позорный колпак.

Снаружи ухнула сова, и Мэлори пришлось поджать ноги от сквозняка. Окно было непроглядно-черным. Снаружи, в темноте, могло таиться что угодно. Их все видят, их всего двое, они застряли здесь в одиночестве, и из защитников у них только маленькая собачка. Бога ради, там никого нет, строго сказала себе Мэлори и вернулась к книжке.

Она начала думать, что на этих страницах не найдется ничего, что объясняло бы, почему мать дала ей фотографию этого дома. Но потребность читать пересиливала все. Она с треском раскрыла вторую книжку. Та была исписана, как и первая, тем же наклонным неразборчивым почерком.

Вторая записная книжка

15

Думаю, эту часть своей истории я буду писать с удовольствием. Она напомнит мне, что когда-то я была совсем другим человеком, и, хотя теперь я обитаю в месте, похожем на замок с мерлонами и башнями, есть другое, схожее с ним, далеко на побережье Норфолка – однажды оно казалось сказочным дворцом.

Мы с отцом шли в Усадьбу под большим зонтом. Дождь кончился, но серое небо темнело и висело низко. Дорогой мы не говорили, но мне было все равно. Темные деревья, раскачивавшиеся на ветру, казалось, торопили нас, и я убежала так далеко вперед, что отец сокрушался, что я потеряю шляпку.

Дом освещали тысячи свечей в канделябрах и сияющие электрические огни, из гостиной доносилась веселая танцевальная музыка. Их дворецкий (они привезли слуг из Лондона) забрал мое старое черное бархатное пальто, которое мне было уже сильно мало. Я сразу же почувствовала себя глупо, потому что единственным моим нарядным платьем было то, что отдала Хильди, темно-синее шерстяное с отложным воротником, но оно на мне не смотрелось. На Хильди, думала я, оно бы выглядело шикарно, в интеллектуальном, «синечулочном» стиле, дополненное одной из ее маленьких шляпок, но меня оно превращало в неуклюжего ребенкапереростка. Дома, на болоте, оно казалось нарядным, даже элегантным, но здесь стало видно, что оно никуда не годится.

Хильди стояла в углу комнаты в длинном шелковистом платье кремового цвета, с ней флиртовал мужчина средних лет с роскошными усами и редеющими волосами. Вид у нее был скучающий и блестящий. Как всегда. Я помахала, она шевельнула пальцами в мою сторону и подняла и без того сильно изогнутые брови еще выше.

– Дорогая, выглядишь изумительно, – сказала она совершенно неубедительно. – Извините, Джеральд, я должна снабдить это бедное дитя напитком.

Она освободилась от мокрогубого усатого мужчины и, взяв меня за локоть, повела к одному из одетых в смокинг официантов, которых они, наверное, наняли в помощь своим слугам (где они их нашли? В Норфолке?! Я в жизни ничего подобного не видела), и взяла у него два бокала шампанского. Я раньше не пила шампанское – чуть не захлебнулась, пузыри пошли носом, – но вкус мне скорее понравился, и скоро оно кончилось.

– Господи, – вздохнула Хильди, – какой же он утомительный. Говорит только о своих лошадях.

– Кажется, ты ему нравишься, – сказала я.

– Он в меня влюблен, всегда был, – ответила она. – Бедный Джеральд!

Потом она взглянула на меня, как будто только что увидела.

– Ты в этом платье похожа на школьницу, которую отпустили на день, – сказала она, глядя на меня свысока.

– Оно твое.

– Я знаю, глупенькая. И понимаю, что нужно было дать тебе что-нибудь более подходящее для вечера.

– Кто все эти люди? – спросила я, окидывая взглядом комнату, мужчин в смокингах и женщин в платьях с открытыми спинами.

Папины лондонские друзья. Есть военные, есть политики. Вот этот, – она указала на противоположный конец комнаты, – женат на Диане Митфорд. Она самодовольная и старая, но ее считают редкой красавицей. Ты наверняка о ней слышала. Митфорды все такие бездельники. Гиннесс скучный, но ужасно богат. Я слышала, она влюблена в кого-то другого, но никто не знает в кого. Ужасно романтично.

Я посмотрела по сторонам на безупречно вылепленные головы, попыталась найти красавицу. Была одна женщина с золотыми волосами и поразительными синими глазами, царившая над всеми, но Хильди уже перешла дальше.

– Вон та, – говорила она, указывая на видную женщину в зеленой шляпке-клош, – была знаменитой суфражисткой.

В углу комнаты кто-то играл на арфе. Разносили канапе, и я попробовала все до единого. Копченый лосось, фаршированные яйца и помидоры, я съела все.

– Боже, Рози, тебя что, не кормят? – сказала Хильди. – Прожорливый ты поросенок.

– Хрю-хрю, – ответила я, угощаясь тостом с куриной печенью.

Я не хотела ей говорить, что никогда в жизни не ела ничего подобного. Дома у нас готовили только жирные пироги и вареные овощи.

– Все это время я не сводила глаз с Фрэнклина, но он стоял рядом с отцом, и с ним бесконечно кто-то разговаривал. Вряд ли я могла к нему подобраться. Боже, – внезапно произнесла Хильди, понизив голос до шепота, – бежим, это мама.

И правда, по комнате плыла стройная леди Лафферти. Бежать было некуда.

– Милые, – сказала леди Лафферти, – как вы тут?

– Чудно, мама, – понуро ответила Хильди.

– А ты, Розмари, дорогая, у тебя все хорошо? Боюсь, кому-то, кто не привык к подобным вещам, это скромное собрание может показаться претенциозным.

– Мне все нравится, спасибо, – сказала я самым вежливым тоном.

– Я заметила, что мы не часто видим тебя в церкви, дорогая.

– Мама!

Леди Лафферти выпрямилась, но сохранила на изысканном лице терпеливую улыбку.

– Мой отец не очень расположен к священнику.

– Полковник тоже, Розмари, но Господь предпочел бы видеть тебя в церкви, несмотря ни на что.

– Да, леди Лафферти, – сказала я в то же время, как Хильди произнесла:

– Не думаю, что у Господа есть мнение по этому поводу, мама.

– Хильда Мэй, – сурово оборвала ее мать, бросив на меня жалостливый взгляд.

Она прикоснулась длинными пальцами к моей щеке, оценивая меня, так же как Фрэнклин в тот день на пляже, и я поняла, что прежде на меня никто толком не смотрел и не прикасался ко мне, как они.

– Розмари, дорогая, у тебя такое прекрасное имя, как название целебной травы. И ты такая искренняя. Не позволяй моей дочери тебя изменить, дорогая.

И она оставила нас, погладив меня по голове. К нам подошла устрашающего вида женщина.

– Что вы думаете о положении с безработицей?

Я уставилась на нее. Она была высокая, с иссиня-черными стрижеными волосами, в строгом, шикарном костюме, а на лацкане жакета у нее красовалась брошь в виде скорпиона.

– Не знаю, – сказала я.

– Нет, конечно, нет, – отозвалась она, – вы еще совсем дитя.

– Но такое милое, – насмешливо сказала Хильди и ущипнула меня за щеку.

Мне начинало казаться, что все решили надо мной подшутить, но в чем шутка, понять не могла. Эти люди были всем, о чем я мечтала в своей жизни, но они каким-то образом понимали, что я не одна из них. Я была диковинкой.

Мой бокал все наполнялся и наполнялся шампанским, а живот – пузырьками. Хильди смеялась над одной из пожилых дам, решительно задиравшей нос, – она явно считала себя очень важной персоной. Я начала уставать и хотела присесть, но потом возле меня, как кролик из шляпы фокусника, появился Фрэнк.

– Осторожней, Рози, ты напилась. Почему бы тебе не пойти со мной, пока кто-нибудь не заметил?

Он взял меня за руку, и его прикосновение было похоже на раскаленное клеймо.

– Со мной все хорошо! – сказала я, но у меня кружилась голова.

Я увидела, как Фрэнк с сестрой переглянулись, и попыталась высвободить руку, но он крепко ухватил меня за локоть и повел из гостиной по длинному коридору в оранжерею в глубине дома, где росли десятки экзотических папоротников и кактусов. Я повалилась в плетеное кресло.

– Ты злой, – сказала я, но была рада, что он меня оттуда увел.

Он закурил, встал надо мной.

– Ты просто перебрала, вот и все. Нельзя же, чтобы ты ставила отца в неловкое положение. Не при всех этих скучных стариках.

– Ты вроде бы не скучал.

– Я просто играл роль, Рози. Ты к этому не привыкла. – Он сел рядом со мной, положил руку мне на ногу и принялся ее гладить. – Поэтому ты мне и нравишься. Ты неиспорченная.

– Правда? – спросила я.

Я сознавала, что у меня срывается голос. Он был так близко. От него сильно пахло одеколоном, какой, как мне казалось, должны носить аравийские принцы. Я подозревала, что он слышит, как у меня колотится сердце, оно так билось, что было больно.

– Сейчас да, правда, – сказал он. – Сейчас ты именно такая, какой должна быть.

Он поднял руку, провел по моим косам, которые в кои-то веки были уложены на голове, потом сорвал оранжерейную лилию, росшую в горшке, и воткнул ее мне в волосы.

Я не вполне понимала, что он имеет в виду. Меня-то совсем не радовало, какая я. Я хотела быть такой, как Хильди, знать жизнь, путешествовать, как Лафферти, по всему миру без сомнений и страха. Но рядом со мной был красивый, безупречно уверенный в себе мальчик – уже мужчина, ему исполнилось восемнадцать, – и я ему нравилась, я. Я закрыла глаза, дожидаясь, чтобы он меня поцеловал, и он, разумеется, поцеловал – совсем легко, словно коснулся шкуркой персика. И на мгновение там, в этом огромном старом доме, где за стеной шла вечеринка, я стала счастливее, чем когда-либо в жизни. Не думаю, что я в тот восхитительный миг понимала, что проведу остаток зимы, страдая по Фрэнку.

16

Должна предупредить, эта часть рассказа может показаться вульгарной, даже шокирующей. Я не нарочно. Это может прозвучать высокопарно, но я чувствую, что мой долг – рассказать правду. В таких местах это случается. Чтение будет странное, даже неприятное, но, надеюсь, ты дочитаешь.

Фрэнклина я снова увидела не раньше, чем появились подснежники.

В день, когда приехали Лафферти, Джейни увидела, как я бегу по дорожке, и крикнула:

– Ты, я погляжу, всем довольна, Роза.

– Они вернулись, – сказала я, – Лафферти вернулись.

И тут, казалось, вся тропинка распустилась и ожила, и птицы хором запели только для меня.

– Она нахмурилась. Ты береги себя, детка, – сказала она. Я остановилась, уперлась руками в бока.

– Я не ребенок, Джейни.

– И да, и нет. Вот то-то меня и пугает.

Я крепко ее обняла и прижалась к ней, вдохнула ее особенный запах: болотная грязь, соль и отвар шиповника.

Зимой они много недель не приезжали в Норфолк, и я совсем впала в уныние. Отцу я надоела до крайности, он сказал, что мне придется отправиться в школу, если я не перестану дуться. Я знала, что это пустые угрозы. Печатный станок почти не приносил денег, если верить ворчанию Фейрбразер. Я не получила ни одного письма от Фрэнка, только от Хильди, она рассказывала о представлениях, которые видела, о людях, с которыми встречалась, о вечеринках, на которые ходила. Письма были усыпаны именами, как сверкающими драгоценностями: художник Огастес Джон, Гарольд Николсон, величественная леди Астор, блистательные сестры Митфорд, особенно Диана Митфорд, теперь Гиннесс, шокировавшая всех тем, что стала любовницей Освальда Мосли. Год назад я знать не знала, кто эти люди, они ничего для меня не значили, но благодаря письмам Хильди они стали казаться кем-то вроде персонажей из книжки с картинками, нарисованных ярко и броско. Я начала понимать, что Хильди, у которой не было титула, презирала это общество и смеялась над ним, но в то же время стремилась стать одной из них. Она вскользь упоминала Фрэнклина, но они, судя по всему, не могли приехать, потому что с «новой партией Освальда» все «с ума посходили». Я не понимала, почему это означает, что они не могут приехать в Норфолк.

Но когда они наконец вернулись в Старую Усадьбу, все стало как прежде. Мы все время проводили вместе, Хильди, Фрэнк и я, заводили музыку на их граммофоне: веселые песни, джаз и медленные мелодии, записи из Америки; у певцов были имена вроде Оззи, и Луис, и Скип, и голоса, истекавшие патокой и медом. Фрэнк кружил меня по гостиной, так что, полузакрыв глаза, я чувствовала себя одной из ярких женщин, прекрасных, вечно танцующих, смеющихся и радостных. Когда их не было, я подолгу гуляла, замерзая, на болотах, представляя, как придет лето, которое будет еще более блестящим воплощением прошлого. Я слышала музыку в птичьем пении вокруг меня – оркестр играл в воздухе и струился сквозь тростник на болотах. Я мурлыкала слова, которые смутно помнила: мечтай обо мне… милый и чудный… миска вишни. Я чувствовала, что приходит весна, чувствовала кожей и сердцем. Мне было почти шестнадцать, и я ощущала, как во мне расцветает из глубины жизнь, открывается навстречу солнцу.

Как-то в субботу утром Хильди с матерью уехали повидать подругу, которая жила возле Кингс-Линн, – виконтессу, ни больше ни меньше. Фрэнк сказал мне, что сочинил что-то про охоту и ему позволили не ехать. Полковник в тот раз остался в Лондоне. Судя по всему, он был нужен мистеру Мосли, чтобы организовать митинги партии. Я все это знала, потому что Фрэнк тут же примчался в Дом на Болотах на велосипеде и позвонил в дверь. Я потом радовалась, что сама открыла ему, хотя должна была бы понимать, что такой, как Фрэнк, придумал бы какой-нибудь предлог.

– Фрэнк? Ты почему здесь? – спросила я, но он ухватил меня и захлопнул за собой дверь, сказав: «Тс-с».

– Твой отец дома? – спросил он, но я его заверила, что отец в печатне в Кромере и вернется только последним поездом.

С того лета с Лафферти отец встречался по всей стране с разными политиками. Каждый раз, возвращаясь домой, он говорил мне, что встреча прошла «весьма благоприятно», но я очень смутно представляла себе, кто все эти люди и почему он с ними встречается, просто знала, что они имеют какое-то отношение к отцу Фрэнка, полковнику, и не любят ужасных Рэмзи Макдональда и Стэнли Болдуина. Еще я знала, что это как-то связано с людьми, которых мы видели осенью на званом ужине в Усадьбе, – лондонцами в красивых костюмах – и новой партией мистера Мосли. Я предполагала, что отец надеялся получить от них какие-то деньги. Он говорил, что в них будущее нашей страны.

Тут Фрэнк расслабился, и мы приятно провели час за чаепитием и болтовней. Он рассказывал мне последние новости из Лондона, рассказывал про фильм по оперетте Ноэла Кауарда «Горечь и сладость», который, как он заявил, в подметки не годился оригиналу, про другие фарсы и мюзиклы, которые смотрел, и про всякие мелочи лондонской жизни. Все это казалось очень далеким и роскошным, но я почти все забыла, потому что, когда дело шло к полудню, Фрэнк сообщил, что умирает с голоду. Мы собрали в кухне все для пикника и отправились на болота.

– Я в настроении взглянуть в небеса, крошка Рози, – сказал он, прикладывая руки к моим щекам, так что у меня зазвенело в голове.

– Я не крошка, – ответила я пресекающимся голосом.

Он взглянул на меня сверху вниз.

Нет, – сказал он. – Ты становишься совсем взрослой. Мы ушли из пустого дома, вслед нам смотрели только окна, двинулись по Грин-Уэй в сторону болот. Он держал меня под руку. Я все время росла и «округлялась», как неодобрительно говорила Фейрбразер, хмуро глядя на мою натянувшуюся блузку. Я осознавала каждое движение своего тела, когда шла рядом с Фрэнком. Голова моя доходила ему до плеча, он легко придерживал меня за руку. Когда мы дошли до болота, он взял меня за руку в перчатке, подтянул к краю и стал расстегивать ботинки.

– И ты тоже, – сказал он, улыбаясь.

– Но мы же замерзнем, Фрэнк, – ответила я.

– Ты же не трусиха, Рози? – сказал он, с вызовом глядя на меня.

Я могла только подчиниться. И вот, пожалуйста, мы запихали чулки в ботинки и шагнули в холодную хлюпающую болотную грязь. Он увел меня далеко вдоль ручья, туда, где был кусочек суши. Его укрывали заросли болотной травы, за которой можно было спрятаться так, что никто не увидит. Мы пробежали по песчаному холмику и со смехом упали на той стороне. Вышло солнце, было почти тепло – как в первый день весны. И я удивилась, хотя не имела на это права, когда он сразу же притянул меня к себе и стал целовать, по-настоящему, в губы. Он не впервые меня целовал, но в этот раз все было по-другому. Наши ступни покрывала сохнущая грязь, наши голые ноги переплелись, я почувствовала, как под брюками у него набухает, и гадала, что мне делать. Он все трогал меня за выросшую грудь, водил пальцами, вжимался туда головой и издавал стонущие звуки. Потом он сунул руку в брюки, и, казалось, его охватил какой-то спастический припадок, пока наконец он не закинул голову и не завыл в ясное голубое небо у нас над головами. Все это время он одной рукой держал меня за талию, крепко впиваясь мне в ребра. Он упал на дюну, тяжело дыша, с красным лицом, в каком-то непонятном восторге.

Какое-то время мы молчали, просто лежали на спине, глядя в небо, и я ждала, что он сделает. Я надеялась, что не снова то же самое, но мне хотелось, чтобы что-то произошло. Нам так мало рассказывали и я так недолго училась в школе, что только смутно понимала, что он делал, – я знала, что это как-то связано с желанием, но в то же время это было что-то совершенно из другого мира. Я начала замерзать, но мне не хотелось нарушать это чувство – что мы с Фрэнком одни в целом мире. Он придвинул голову ко мне и зашептал мне на ухо, так что стало щекотно:

– Ты меня любишь, Рози?

– Да, – ответила я, едва дыша. Хорошо, – сказал он, – потому что я не знаю, сколько еще смогу это вытерпеть. Милая малышка Рози-Валентина. – И снова меня поцеловал, на этот раз медленно, ощупывая языком все изгибы моего рта.

Больше ничего не было, но, когда мы брели обратно вдоль ручья и грязь холодила мне ступни, а по ногам поднимались мурашки, я чувствовала, что жива, вся без остатка. В мире были только мы двое, Фрэнк и я.

В конце марта, в день, полный текучих облаков и внезапного солнца, Фрэнк остался в Усадьбе один. Леди Лафферти, как обычно, ушла в церковь, полковник отправился на прогулку верхом, а Хильди уехала кататься на машине с настойчивым Джеральдом.

Когда я шла в тот день, живот и пах мне кололи серебряные иголочки желания. Прислугу тоже отпустили на выходные – в доме были только Фрэнк и кухарка, но она спала в кухне. Он ел апельсин, когда открыл дверь, – его запах вошел в мое тело, как какое-то сладкое вино. Фрэнк оторвал дольку и поднес ее к моим губам. Я открыла рот, чувствуя себя глупо, как птенец, которого кормит мать, и Фрэнк сунул ее внутрь. По моему подбородку потек сок, я поморщилась от кислоты. Фрэнк рассмеялся:

Готов поспорить, ты нечасто их ешь, да? Я покачала головой, не в силах ничего сказать: рот у меня был полон апельсина.

Джейни как-то мне сказала, что, если мужчина хочет девушку, он должен взять апельсин, наколоть кожуру иголкой и проспать ночь, держа его под мышкой. На следующий день он должен сделать так, чтобы девушка, которую он любит, съела апельсин. Помню, я подумала, что звучит это совершенно ужасно, но, стоя в огромном вестибюле Старой Усадьбы, не могла не вспомнить это из-за апельсина во рту и не представить, как его зачарованный сок стекает мне внутрь, заставляя меня любить Фрэнка.

Он взял меня за руку, и я пошла за ним по главной лестнице. Я прежде была только в комнате Хильди, у Фрэнка никогда, но я знала, куда мы идем. Я точно не знала зачем, знала только, что он мне уже не первую неделю повторял, что наша любовь (наша любовь!) естественна и любое ее выражение тоже естественно. Я не была настолько наивна, чтобы не знать, чем мужчины и женщины занимаются в супружеских постелях. Я знала, как делают детей, – сам священник об этом говорил. Но до тех пор я не совсем понимала, что имел в виду Фрэнк.

Когда все произошло – это длилось недолго, – было больно, у меня пошла кровь. Фрэнк с отвращением посмотрел на красные пятна на простыне, и из-за этого глаза мои наполнились слезами. Он обнял меня, сказал, чтобы я перестала плакать, и вытер мне глаза белым краем простыни. Но потом сказал, что мне лучше быстренько привести себя в порядок, и, когда я, взяв белье, вышла из комнаты, собрал постель и скатал ее комком, словно не мог вынести вида моей крови. Наверху у них была огромная ванная, которую велел оборудовать полковник, я всегда считала ее роскошной, но в тот день там гуляли сквозняки. Я села на унитаз, и внизу так защипало, что у меня опять полились слезы, но я вытерла их, вытерлась сама, там, внизу, было липко и больно. Вся комната, с этими медными кранами, гнутыми ножками ванны и шторами в оборках, казалось, упрекала меня за чудовищность моего тела, ей были отвратительны все эти телесные дела, эта нелепость.

Когда я вернулась в комнату Фрэнка, он жизнерадостно курил на кровати, откинувшись на подушки.

– Иди сюда, милая Рози, – сказал он, раскрывая объятия, и мне так нужно было утешение, что я пошла.

Я свернулась под его рукой, он погладил меня по голове. Мне хотелось что-нибудь сказать, попросить его больше так не делать, но он поцеловал меня в голову.

Ну вот, было не так и плохо, правда? Теперь ты моя девочка. Несмотря на боль в паху, мне стало так хорошо оттого, что он это сказал. Я была кому-то нужна. Я была чьей-то.

Дома я укуталась, положив в постель грелку, стала слушать, как скребутся на чердаке надо мной крысы, и разрешила Уте угнездиться со мной на кровати. Я не знала, что думать. После всего, увидев мои красные глаза, Фрэнк сказал, что мне начнет нравиться, когда я привыкну, но тогда мне не понравилось, мне совсем не понравилось, и я жалела, что рядом нет матери, чтобы что-то мне посоветовать. Но я хотела Фрэнка больше всего на свете, и это было важнее, чем любое неудобство, какое я могла ощущать. В голове у меня играли слова песни, песни, которую мы крутили всю весну. «Телом и душой я сдаюсь». Наверное, думала я, это и делают ради любви. Сдаются.

17

Было пасхальное воскресенье, мы все собрались в церкви на пасхальную службу, Лафферти сидели впереди, мы с отцом за ними. Все утро было пасмурно и облачно, когда мы шли в церковь, начался дождь. Суд над нашим прежним священником, мистером Дэвидсоном, был в самом разгаре. В нынешнем своем положении я начала его даже жалеть. Сейчас, когда я это пишу, он превратился в жалкую фигуру, в изгоя. Тогда о нем писали все газеты. После того как священник опоздал на службу в честь Дня поминовения, мэр Марсден из соседней деревни, который годами на него жаловался, наконец-то добился того, чтобы церковь начала против него процесс, обвинил его в том, что он использует «невинных девушек» с улиц Лондона ради собственных целей. Священник, думаю, прежде всего был дураком. Если верить газетам и местным сплетням, он находил девушек в чайных «Лайонс» или на улицах и предлагал им помощь, часто приводил их в свой приходской дом. В зависимости от того, какую сторону ты принимал, он или пытался их спасти, или вожделел. Возможно, и то и другое. В тот год в деревне только и разговоров было об этом скандале. А службы тем временем шли своим чередом, иногда их проводил прежний священник, иногда – какой-нибудь другой бедолага, которому приходилось иметь дело с расколовшейся деревней. Ведь остальные деревенские священника по-прежнему любили.

Служба шла как обычно, замещавший нашего священник говорил о том, как Иисус умер за наши грехи. Отец бормотал себе под нос, и, думаю, если бы не благочестие леди Лафферти, мы бы в церковь вообще не пошли.

– Она думает, у нее священный долг, – сказала Хильди, закатывая глаза.

Но потом я задумалась еще и о том, что натворили мы с Фрэнком. Я не могла облечь это в слова, мне было слишком стыдно. Дело было не только в нем, но и во мне. Не с самого начала, но к той Пасхе мне начало нравиться это ощущение. Сложно считать что-то неправильным, если ощущаешь это как взрыв внутри, который расходится до кончиков пальцев, до макушки, и не вдохнуть, и все тело словно оживает впервые, и хочешь, чтобы это длилось и длилось. Но я не должна была так думать, я это знала. Я посмотрела на полковника и леди Лафферти, попыталась представить, как они этим занимаются, чтобы сделать Хильди и Фрэнка, и мне пришлось зажмуриться, чтобы не расхохотаться. Или Фейрбразер, с ее-то толстой задницей. Ужасная мысль.

Когда мы вышли из церкви, дождь кончился, но хмурое небо висело все так же низко. Хильди взяла меня под руку, пока мы ждали ее мать. Леди Лафферти склонила изящную шею к подменному священнику. Потом обернулась ко мне и блаженно улыбнулась, как будто мы сейчас сотворим какое-то христианское чудо. Однако в ее взгляде была пристальность, которая заставила меня поежиться. Я испугалась, что она знает – и, хуже того, что увезет от меня Фрэнка. Я думала, что, наверное, я проклята, и, хотя знала, что должна бы чувствовать себя виноватой и сказать Фрэнклину, чтобы он больше так не делал, не была уверена, что смогу.

Канун Святого Марка приходится на конец апреля, и в эту ночь традиционно гадают. Джейни научила меня, как гадать на суженого. Хотя я толком в это не верила, навлекать на себя несчастье, не совершив обряд, мне тоже не хотелось. В прошлом году я еще не была знакома с Фрэнком, поэтому гадала просто для забавы. Я никогда никого не видела. В том году Джейни дала мне конопляного семени и сказала:

– Надо узнать, кому ты предназначена, раз уж ты затеялась с мальчиком из Усадьбы.

– Джейни, да это просто ерунда, – сказала я, скрывая смущение, но в то же время желая, чтобы это оказался он, нуждаясь в этом.

– Может, и так, но, думаю я, тебе все одно хочется попытаться, а?

– Тогда ладно, – сказала я с притворным безразличием.

Сама Джейни всегда ходила в канун Святого Марка к церкви, потому что, как она мне говорила: «Мертвецы за весь год пойдут». Это очень старый обычай, объясняла она, его больше никто не соблюдает, но она привыкла и не могла от него отказаться, чтобы не пропустить свою собственную смерть. Она говорила мне, что наблюдателю надо следить ночью за входом в церковь и что те, кому суждено умереть на будущий год, войдут в нее и не выйдут. Я в это тоже не верила, но Джейни каким-то чудом предсказывала, кто из деревенских умрет в наступающем году. Год назад предсказала смерть местного фермера.

Незадолго до полуночи в саду было темно, хоть глаз выколи, а земля намокла от росы. Я обулась, прокралась наружу и бросила конопляное семя на краю сада, где протекает ручей. Тихонько пропела:

Стану коноплю сажать,

Выращу урожай.

Суженый мой,

Приходи за мной жать.

Я подождала в темном саду, чувствуя себя немыслимо глупо, прохладная сырость воздуха пропитала мою ночную рубашку и башмаки. Ничего не произошло, только с болот донесся шорох, от которого по моей коже пробежала дрожь. Светил совсем тонкий месяц, и я подумала, что, возможно, что-то прошло мимо меня в сумраке, но это точно был не мужчина-жнец с серпом. Скорее всего, крыса. Рассердившись на себя, я затопала обратно в дом. Что я вообще пыталась доказать? Что Фрэнклин – моя судьба? Я – деревенская девчонка с безумной матерью, а он – Лафферти. Больше всего меня должно было заботить то, как все это прекратить, пока никто не узнал. Но мой мозг уже выкручивался, стараясь оправдать наши поступки. Проклята я или нет, сказала я себе, все будет не так и плохо, если он меня любит, ведь правда? Если мы любим друг друга, то мы, конечно, можем спастись? Это естественно, так он сказал. И это казалось правдой. Естественно, как дыхание. На следующий день я спросила Джейни, кого она видела, когда выходила ночью, она странно на меня взглянула и сказала, что называть их – к несчастью, но молодых не было. Уже легче.

Потом – возможно, в тот же день – я выгуливала Утю вдоль тропинки в конце дороги, которая огибает болота, когда увидела ухмыляющееся лицо Джорджа Бейфилда всего в паре шагов от себя. Я замечталась о Фрэнклине и не замечала ничего вокруг. Теперь мне казалось, что я вышла на открытое место и меня ничто не защищало. Слева от меня лежали болота, одетые легкой весенней зеленью, а справа шелестел на ветру лес Стиффки, отбрасывавший качающиеся тени на грязную дорогу.

– Утя, рядом, – сказала я, но она уже неслась к мальчишке, а он склонился, протягивая ей что-то.

– Славная у тебя собачка, Рози Райт.

– Да, она такая, – надменно, как никогда, ответила я. – Не нужно ее кормить.

– Ей нравится, – сказал он, и действительно, глупая доверчивая Утя лизала его протянутую руку.

– Что тебе нужно? – спросила я так уверенно, как только могла.

– Мне не нравилось, как он улыбается, глядя на меня. Он не злился и не орал, как раньше. Он казался спокойным, и это было куда тревожнее. Тебя повидать, – сказал он.

Теперь он стоял ближе, прямо передо мной.

– С чего бы это, Джордж Бейфилд? В прошлый раз, когда я тебя видела, ты меня ведьмой назвал.

Он, наверное, был хорош собой, этот Джордж Бейфилд, со своими темными кудрями и правильным лицом, и когда-то я даже думала, что он мне может понравиться, но он вечно смеялся над чужими промахами, и на лице у него часто отражалось такое бессердечие, что его тонкие черты искажались.

Он улыбнулся, как будто я смешно пошутила.

– Может, ты ведьма и есть, – сказал он. – Мамка моя говорит, ты приворожила того парня из Усадьбы. Того, знатного. Говорит, ты цыганских кровей.

– Ничего она о нем не знает, – сказала я. – И обо мне тоже.

У меня загорелась шея, и я почувствовала, как от моей груди разливается по горлу румянец.

– Ну, как бы то ни было, я много что про вас двоих слышал, про то, чем вы занимаетесь. Вся деревня знает. Но я думал, сам приду и узнаю, правда ли это.

Теперь у меня горело все тело.

– Оставь меня, или плохо будет, – сказала я.

Да ладно, – отозвался он, – не надо так. И очень быстро, прежде чем я успела убежать или уклониться, схватил меня за затылок и сунул язык мне в рот. Одной рукой он тянул меня за волосы назад, второй шарил по моей груди.

На одно ужасное постыдное мгновение я застыла, так меня ошарашило то, что он сделал. Потом Утя принялась лаять. Я укусила его за извивающийся, дрожащий язык. Он отпрянул, завизжав, как свинья, и прижав руку ко рту.

– И не смей меня больше трогать, – запинаясь, произнесла я, подхватывая на руки тявкающую Утю.

– Ты шлюха, Рози Райт! – крикнул он мне в спину. – Шлюха и ведьма.

По тому, что случилось с сыном бакалейщика на тропинке, я должна была понять, что мне не спастись.

18

Через месяц Дом на Болотах увидел нечто небывалое – праздник в честь дня рождения отца. Отец не питал пристрастия к дням рождения и прочим мелким банальностям, но Лафферти его заставили. Такие уж они были люди. Иногда я думала, что отец проедет верхом на лошади голышом, как леди Годива, если полковник и леди Лафферти ему велят.

Праздник пришелся на чудесный весенний день, цвели яблони. Я всегда представляла себе, что волосы моей матери на свадьбе украшали яблоневые лепестки, как конфетти, но то была детская выдумка. Я пряталась среди деревьев и трясла их, чтобы цветы осыпались на Билли, сына садовника, когда мы были детьми. Леди Лафферти пыталась уговорить отца устроить праздник в Усадьбе, но он отчетливо залился краской и возразил, что если уж праздника не избежать, то мы его, конечно, сможем устроить сами. Они с Фейрбразер и Долли после объявления о празднике пришли в неистовство. Утя, украшенная бантиком, в бешеном волнении носилась по саду. Фейрбразер приготовила огромный трайфл и множество пирожных и заставила меня сшить сотни матерчатых треугольничков для флажков, которые им с бедным Роджерсом пришлось развешивать по всему саду. Большую часть праздничного утра Фейрбразер провела, бормоча про «грозные тучи» и заставляя Роджерса соорудить над двором какое-нибудь укрытие от дождя из простыней. Выглядело оно глупо, походило на палатку для сафари, но облака в итоге унесло, и вторая половина дня оказалась ясной.

Мне теперь вспоминается, что в то лето вообще было удивительно мало дождей. День за днем, когда весна сменялась летом, роса испарялась, утренние туманы выжигало, и солнце неустанно светило на болота. Нас палило, землю и меня, нас горячило и лихорадило.

Меня заставили надеть белое платье, очень старомодное, которое по заказу отца сшила мне на лето одна женщина из деревни: оборки, рюши, совсем устаревший фасон. Я в нем походила на одну из девочек, танцующих у майского шеста, хотя давно уже этого не делала. Хильди постоянно привозила мне журналы, которые читала, и платья в них были простыми, без того, что мы считали «ерундой для младенцев». Она одалживала или отдавала мне свои старые платья, но они большей частью смотрелись на невысокой коренастой мне бесформенно. Или оттенок не шел к моему цвету лица. Я пыталась представить мать, выходившую замуж в длинном белом свадебном платье, но фотографий не сохранилось. Отцу, наверное, было невыносимо любое напоминание о ней. У меня было всего две ее фотографии, которые я нашла в ящике отцовского письменного стола. Я держала их в прикроватной тумбочке и иногда вынимала, чтобы посмотреть. Они были парные: до и после. Одна была снята в Индии, где мать родилась, – мне говорили, что она тогда уже осиротела, и я гадала, не посылали ли эту фотографию возможным женихам. Мать была очень красивой и серьезной, с большими глубокими глазами. Она была в белом, как и на второй фотографии, но платье было летнее, а в руках она держала зонтик. Казалось, это портрет кого-то, чья судьба уже решена. На второй фотографии она, наверное, недавно вышла замуж, но в объектив не улыбалась. На обороте было написано:

«Май, 1912». Очень формальное фото. Она сидела перед свежепостроенным тогда Домом на Болотах на стуле с высокой спинкой, в светлом платье, которое, за исключением длины (мое было короче, хотя и недостаточно коротким), выглядело почти копией того ужаса, который меня заставили надеть на день рожденья. Отец стоял позади, положив руку ей на плечо. Вид у него был гордый, словно он только что поймал лучшую в жизни добычу.

Мне хотелось забраться в ту фотографию и положить матери голову на колени, чтобы она погладила меня по волосам. Но теперь я думаю, что в ее печальных глазах таился страх. Я часто гадаю, знала ли она, что с ней случится. Что, не дожив до года, умрет ее первый сын, потом второй, и что ее разлучат со мной, ее единственным выжившим ребенком. Джейни мне рассказала, что были дети и до меня, едва живые, мои призрачные братья, о которых никто не говорил. Я это знала, но тогда это для меня немного значило – какая девушка задумывается о том, что было до нее? Но о сумасшедшем доме я думала, пыталась представить, что там делает мать. Ее запирали, как меня сейчас? Обривали налысо? Это мне сказала Хильди. Она понимала, как там все устроено, она посещала сумасшедший дом в Лондоне. Я до сих пор об этом думаю. И о том, знала ли она, где я.

Какая ты хорошенькая, Розмари, – сказал Фрэнк по приезде. – Как милая невинная деревенская девочка. Губы у него подергивались, будто ему не терпелось сорвать зубами бантики с моей груди, не сходя с места. Но, возможно, я это придумала, потому что остаток праздника он меня не замечал, беседуя с разными другими молодыми людьми в костюмах и только изредка бросая в мою сторону похотливые взгляды, изза которых я чувствовала себя голой, хотя обвязана была, как индейка. Мне на выручку пришла Хильди, взяла меня под руку, и мы стали прогуливаться по саду с бокалами ревеневого кордиала, поедая маленькие пирожные в лимонной глазури, которую сбивала бедная Долли. Продлилось это, к несчастью, недолго. Едва мы успели разок обойти лужайку, как поравнялись с группой старших гостей, собравшихся вокруг леди Лафферти, – мужчин и женщин вроде миссис Паркинсон, совавшей нос во все в приходе. До меня долетели обрывки их разговора.

– О, она же еще совсем дитя… – сказала одна.

– Цвет лица у нее такой… смуглый, – сказала другая.

– Я всегда думала, нет ли в ней частички, ну, вы понимаете…

– Эта понизила голос и прошептала что-то на ухо соседу, так что я не узнала, частичка чего во мне могла быть. Я слышала, она читает детективы, – сказала еще одна так, словно это было проявлением очень дурного вкуса.

– Она не такая красавица, как ее мать, остается надеяться, что она не… – начала другая, но не договорила.

– Наверное, это из-за того, что Ричард поддерживает политические воззрения полковника, – добавил кто-то.

– Должно быть, ей тяжело без матери, – сказала леди Лафферти. – Бедное дитя.

Я представила, как они окружают меня, тычут и щупают, как будто я призовая овца, которую взвешивают для выставки. Мы с Хильди стояли у них за спиной, нас не видели, и я заметила, как она сардонически подняла бровь под кокетливой маленькой фиолетовой шляпкой. Я задумалась, каково было бы жить с такой доброй, но отстраненной матерью, как леди Лафферти.

Когда мы наконец отошли от толпы, я сказала Хильди:

– Не могу понять, с чего это они вдруг все мной заинтересовались.

– Ох, Рози, какая ты глупышка, – ответила она. – Разве непонятно? Ты похожа на видение девственного девичества. Все чтут девственность, даже если сами ее и не блюдут.

Она отпила из бокала.

Что ты хочешь сказать? Она бросила на меня насмешливый взгляд.

– В моем мире, дорогая, скорее принимается как данное то, что мужчины, а иногда и женщины сбиваются с пути. Не все могут сохранять такую благопристойность, как мама. Это несовременно. Но ты – ты должна это лелеять.

Она махнула рукой, указывая на мой наряд девочки из монастыря.

Моему лицу стало жарко, и я встревожилась, что покраснею. Возможно, Хильди подумает, что я скромница.

Хильди продолжала:

– Бедная мама, правда, так беспокоится за Фрэнка. Он всегда был ее любимцем. Она закрывает глаза на большую часть его выходок, но, думаю, она волнуется, что он подхватит сифилис или еще что-то. Это будет настоящим шоком, даже для ее обожаемого Фрэнки.

Я не знала, что такое «сифилис», и подумала, что это какая-то городская болезнь, но меня замутило при мысли о том, как Фрэнк меня трогал, и о наших отношениях в постели. В то мгновение я представила себе, как бы все на меня смотрели, если бы знали правду. И, несмотря на то что у меня от этого кружилась голова и волнующе подташнивало, я не могла позволить, чтобы оно так и продолжалось. Если все узнают… если узнают, меня не простят. Будут винить меня, а не его. Наверное, я покраснела, потому что Хильди внезапно схватила меня за локоть и подозрительно всмотрелась в меня.

– Ты ведь не позволила никому себя соблазнить?

– Нет, конечно, нет, – горячо сказала я, думая о том, как Джордж Бейфилд засовывал язык мне в рот; о Фрэнклине, тонкими пальцами поднимающем мое платье.

– Ну так и не позволяй, ни в коем случае, что бы они тебе ни обещали. Не будь дурой, дорогая. Пойми, они – рабы своих инстинктов, даже те, что хорошо воспитаны.

Она со значением посмотрела на другую сторону лужайки, где стояла группа мужчин в костюмах, среди которых был и ее упорный воздыхатель, Джеральд.

– Все? – спросила я. – А как же Джеральд? Она рассмеялась, откинув голову.

– Да, Розмари, все. Даже милый старина Джеральд. Даже мой милый братец. Особенно он.

Я опустила глаза, посмотрела на свои туманящиеся ноги.

– А твоя мама знает про… Джеральда? – очень тихо спросила я.

– О да, она приятельствует с его матерью. Розмари, послушай меня. Ты должна понять, что для мужчин все иначе.

Тут ее голос слегка переменился, я подняла глаза, увидела, как ее лицо напряглось, и впервые задумалась, есть ли у Хильди какие-то сомнения. До сих пор она казалась неуязвимой. Потом она снова рассмеялась и белой изящной рукой взяла мою косу. С любопытством на меня взглянула.

– Вот – вот в чем твоя ценность. Без этого… – Она покачала головой. – Я знаю, что тебе нравится Фрэнк, дорогая, но он… он такой же. В общем-то, думаю, он – один из худших. Мама глупеет, когда дело касается его, всегда так было. Будь осторожна.

– Хильди, – сказала я, – мне что-то нехорошо. Наверное, я пойду прилягу.

– Что ты, – ответила она, – не можем же мы позволить тебе испортить праздник. Возьми нюхательные соли или еще что-нибудь. Или выпей глоточек бренди, – крикнула она мне вслед, когда я бежала к дому.

Но я больше не вышла, и Фрэнк на меня потом злился, говорил, что я испортила праздник. Поначалу мне было все равно, я рушилась под таким сумбуром чувств, что особенно не думала ни о чем, кроме Фрэнклина, и того, что мы натворили, и того, любит ли он меня, и что теперь делать. Я добровольно отдала свою девственность. Я не была чистой, как все думали; я отдала себя ему. Он не мог просто отбросить меня.

После ужасного праздника Лафферти вернулись в Лондон. Шли дни, и я начала думать, что, возможно, Хильди преувеличивает аппетиты Фрэнклина. Мужчины глазеют на женщин, это я знала. Но это не значит, что они что-то предпринимают. Но я решила все уладить с Фрэнклином, когда он вернется, как-то дать ему понять, что я боюсь и что он должен меня защитить.

Но моя жизнь в Доме на Болотах была настолько пуста и лишена чего-либо интересного, что сердце мое не могло не взмыть, когда Фейрбразер сказала мне, что Лафферти возвращаются в Старую Усадьбу на выходные к солнцестоянию. Я почти бросилась на шею Хильди, а она – мне, когда мы воссоединились. А когда увидела его и он мне улыбнулся, вышло солнце, несмотря на все мои решения. Не вышло, конечно, день был пасмурный, но внутри было такое чувство. Я знала, что это сентиментально и глупо. Я говорила себе, что Фрэнк, наверное, так улыбается множеству девушек, и пыталась проколоть пузырьки радости, которые во мне поднимались. Но во мне жил дьявол; я чувствовала, как между нами бежит электричество, и мне больше всего на свете хотелось замкнуть наши тела друг на друга. Прикасаться к нему, и чтобы он прикасался ко мне.

Мы сидели в их гостиной за чаем. Мой отец, полковник, Джеральд и мистер Сондерс – худой мужчина с праздника, который, как сказала Хильди, был лично знаком с мистером Мосли, – играли у окна в бридж. Они говорили о Муссолини в Италии, о Митфордах, о последних событиях с принцем Уэльским и о различных других людях, чьи имена постоянно упоминались в газетах.

Я попыталась слушать внимательно, потому что думала, что однажды могу встретиться с кем-то из этих людей и покажусь полной деревенщиной, если не буду знать, кто они.

Леди Лафферти планировала церковный праздник, Хильди пила чай, положив ноги на оттоманку, а я сидела рядом с ней, отчаянно желая, чтобы меня здесь не было.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал Фрэнк, улыбаясь мне со своего места; он стоял, прислонившись к камину, с сигаретой.

Когда Фрэнклин произнес эти слова, я почувствовала, что его мать обратила внимание на меня.

– Да, положительно так, – сказала она. – Подойди, сядь со мной рядом, Розмари.

По мне снова пробежала дрожь страха, что она обо всем знает и собирается это прекратить. Несмотря на все мои благие намерения, думать о том, что я лишусь внимания Фрэнклина, было все равно что задвинуть шторы среди дня. Но я пересекла комнату и села рядом с леди Лафферти на козетку. Она обратила на меня ледяные глаза, и меня обдало холодом, хотя в комнате было тепло. Но потом она произнесла нечто неожиданное:

– Ты – настоящая сельская девушка, Розмари, ты не знаешь, как устроен мир, но я к тебе отношусь как к дочери и сделаю все, чтобы тебя защитить.

Она положила прохладную тонкую руку поверх моей, и по мне побежали мурашки.

– В этом мире есть вещи, которых ты, думаю, не понимаешь, дитя мое. У меня ушло много времени на то, чтобы их понять. Будь осторожна, дорогая. Ты должна сохранять здравомыслие.

Я не знала, что ответить на эту короткую смущающую речь. Пробормотала:

– Благодарю вас, – точно не понимая, от чего меня нужно защищать. От Фрэнка?

– Не можем же мы так и сидеть тут в духоте, – сказал Фрэнк и, загасив сигарету в своей чашке, в два шага пересек гостиную и, наклонившись, взял меня за руку. – Мы с Рози пойдем прогуляемся.

Я попыталась бросить на него гневный взгляд, но его голубые глаза смотрели на меня, и я почувствовала себя насекомым, попавшим в липкую ловушку паука.

– Да, дорогой, ступайте, – сказала леди Лафферти.

В ее голосе слышались усталость и нервозность, заставившие меня задуматься о том, какой властью над ней обладал Фрэнк. Когда я выходила из комнаты, она посмотрела на меня, и я не смогла истолковать этот взгляд, но теперь думаю, что в нем была своего рода жалость. Они вернулись к своим картам, Хильди – к журналу, а мы вдвоем вышли в сад. Было прохладно и сыро после редкого в то лето утреннего дождя, и моя обувь промокла от травы. Я помню, что все время поскальзывалась на гладкой и мокрой лужайке и Фрэнк меня подхватывал. Мы ушли далеко по участку, до беседки, выходившей на реку и поля, убегавшие на юг от Усадьбы. Я там раньше не бывала – круглая постройка с черепичной крышей, открытыми окнами, заплетенными плющом, и каменной скамьей, шедшей вдоль стен. Я знала, что Фрэнк меня сюда привел, потому что беседку не видно из дома. Окостенев от паники, я попыталась держаться непреклонно и неподатливо.

– Хильди говорит, для тебя это обычное дело. С девушками, – выпалила я.

– Это в прошлом, Рози. – Фрэнк устроился на скамье с ногами, а я, дрожа, стояла над ним.

– Ты с ними делал… то же, что мы? Он не ответил.

– Я почувствовала, как в глотке у меня собираются непрошеные слезы, и шмыгнула носом, загоняя их обратно. Ты… ты мне отвратителен, Фрэнк. Ты меня обманом завлек. Я не знала.

– Да ладно, Рози, – сказал он, широко улыбаясь. – Неправда. Тебе нравилось не меньше, чем мне.

– Не нравилось, – ответила я, но это не имело смысла, потому что он знал правду. Не сразу, но потом, вскоре, да.

Он вздохнул и сказал:

– Я хочу только тебя, малышка Рози. Поднял руки, потянул меня на скамью и коснулся моей шеи под волосами. Прижался губами к верхушке позвоночника, и я с огромным усилием отстранилась. Он удрученно выдохнул.

– Что подумает твоя мать, Фрэнклин? Она говорит, я должна быть осторожна.

– Ты ей нравишься. Она думает, ты милая девочка. – Он потрепал меня под подбородком, как ребенка. – Она тебя не знает так, как я. Не знает твоей истинной природы. Иногда я задумываюсь, – сказал он, касаясь моего лица, обводя пальцами мои скулы и линию роста волос, – нет ли в тебе средиземноморской или арабской крови. Это бы объяснило твое неистовство.

Он прикусил мочку моего уха. Я поморщилась.

– Рассказать ей, как ты кричишь? Такова твоя природа, моя неистовая милая Рози. И моя. Мы должны прекратить, – сказала я, но в следующую секунду моя речь превратилась в бормотание, а потом в стон, потому что его губы коснулись моего горла, ключицы, спустились мне на грудь, а его руки нырнули мне под юбку.

Все бесполезно. Я сдамся. Я закрыла глаза и вспомнила свет, игравший тем летом на воде в Заводях, руки Фрэнка на штурвале и то, что в мире не было ничего естественнее этого, этого одного.

19

Накануне Рождества Иоанна Крестителя, в середине года, в сумерки, я пошла с Джейни собирать фенхель, руту и зверобой, чтобы отвести зло, а потом, когда наступила ночь, на ручей в конце нашей дорожки, где Джейни собиралась провести обряд с жабьими косточками. Джейни всегда серьезно относилась к этим обрядам. Как я уже сказала, я в них не верила, но теперь понимаю, что они были частью меня, как и дом, и болото. Это был наш мир: мой и Джейни. Тайный мир, в который больше никто не был вхож. Даже мой отец. Вообще-то особенно мой отец. Смешно, но каждый раз, когда мы совершали один из тех обрядов, я чувствовала себя ближе к матери, чем когда-либо. Когда она приехала в Норфолк из Индии, до того как я родилась, – в тот год, когда построили Дом на Болотах, – она сказала Джейни, что оставила дома айю, это такая няня, которая присматривала за ней, когда родители уезжали управлять Индией, и обучила ее разным магическим ритуалам. Так что я могла представить, что мать рядом со мной на берегу ручья.

Джейни использовала дохлую жабу, которую приберегала заранее (она никогда бы не убила жабу, как другие). За ручьем, в глубине болота, плясали над трясиной голубоватые огни. Джейни вечно рассказывала мне истории про огни, которые заводили путников в беду, но я знала, что это болотный газ и что люди раньше болели болотной лихорадкой. Джейни разжигала костерок из сухого тростника под розоватой Луной Роз (моей Луной, говорила Джейни), и в полночь, при свете костра и болотных огней, мы клали мелкие косточки в илистую воду и отпускали их прочь. Я знала, что, пока смотришь на косточки в воде, с них ни в коем случае нельзя сводить глаз. Джейни мне говорила, что должна следить за ними взглядом, иначе потеряет силу. Даже если бы мир вокруг нее стал рассыпаться, ей нельзя было оторвать взгляд от жабьих костей. Когда она наконец вышла из транса, то выловила из ручья одну косточку и сказала, что это тазовая кость. Она собиралась отнести ее домой, запечь, истолочь в порошок и спрятать в коробочку; масло из костей позволяло творить могучее древнее волшебство. Остальные мелкие жабьи косточки блестели в свете костра и луны, а потом исчезли среди мерцающих отражений. Я про себя вознесла молитву Господу, чтобы Джейни всегда защищала меня от темного колдовства, чтобы ее силы, какими бы они ни были, уберегли меня от зла. Я думала о том, как Фрэнк прижимался губами к моей шее и как Джордж Бейфилд меня хватал. Гадала, достаточно ли сильно масло из жабьей кости, чтобы отвадить их прочь, и решила, что спрошу у Джейни заклинание. Я чувствовала, что стою на краю чего-то отчаянного и вместе с тем неимоверно унизительного.

В ту ночь я прибавила к коллекции на своем подоконнике пучок фенхеля, руты и зверобоя, положила его рядом с ростком сведы и белыми, сухими скорлупками яиц морской улитки.

На следующий день, когда я помогала Джейни готовить травяной чай, она вышла, чтобы дать Пачкуну кость, и я взяла с полки один из флакончиков с жабьим маслом. Она посмеялась надо мной, когда я попросила заклинание, сказала: «Не ведаю я такого колдовства, Рози, сама знаешь», – и взъерошила мне волосы, как ребенку.

Я и не думала его брать, просто взяла. Я тогда не знала, что стану с ним делать, до следующего воскресенья, пока не увидела, как семья бакалейщика выходит перед нами из церкви, не увидела блестящие черные кудри на затылке Джорджа. Я шмыгнула вперед, поравнялась с ним и прошептала ему на ухо:

– Я хотела извиниться за тот день. Он бросил на меня быстрый взгляд.

– У меня кое-что для тебя есть, Джордж.

Он покосился на меня, видимо, опасаясь, после того раза, когда я укусила его за язык. Но глаза и голодные, и жадные. Я слышала, как он дышит, часто и хрипло.

– Приходи в сумерки на болота, – сказала я. – Я тебе это отдам.

Я смотрела на него не отрываясь, пока он не покраснел и не пробормотал:

– Ладно.

– В это время года солнце садилось поздно, так что после ужина я сказала, что мне нужно вывести Утю. Расстегнула верхние пуговицы на лучшей воскресной кружевной блузке, чтобы открыть горло. Вечер был теплый, мне нравилось, как ветерок касается моей кожи. И, кто бы сомневался, в конце Грин-Уэй, где простирались болота и темнеющее небо, маячила низенькая худощавая фигурка сына бакалейщика; он щурился от солнца, пламеневшего на закате рыжим у меня за спиной. Руки он держал в карманах брюк, словно дожидаться меня на краю болота было для него пустячным делом. Так что ты мне принесла? – спросил он. На этот раз он не приблизился. И мне впервые пришло в голову, что он действительно чего-то от меня ждет, и я не знала, что он сделает, если разозлится.

– Тебе придется подойти поближе, чтобы посмотреть, – сказала я, облизнув нижнюю губу.

Он нахмурился, посмотрел на меня из-под ладони.

– Откуда я знаю, что ты не выкинешь что-то дикое, как в прошлый раз? – спросил он. – Что ты меня не укусишь?

– Не укушу, – ответила я и добавила: – И потом, готова поспорить, тебе на самом деле понравилось.

– Ты не в своем уме, – сказал он, но лицо у него покраснело, как раньше, и я увидела ту же смесь ненависти и желания, что и прежде.

– Иди сюда, – сказала я.

В кармане платья я сжимала открытую бутылочку с жабьим маслом.

Джордж сделал два шага ко мне, и я вынула бутылочку из кармана и швырнула ее точно ему в лицо. Липкая жидкость полилась с его лба в рот. Его руки взлетели к глазам, я стояла и смотрела, как он заорал, как попятился, спотыкаясь, оступился и упал навзничь на тропинку. Утя прыгала, лаяла на него, поднимая птиц с деревьев, и они с криком уносились в сумрачное небо. Джордж пытался стереть маслянистое вещество с лица, но оно по-прежнему залепляло ему глаза. Он ничего не видел.

Я повернулась к нему спиной и пошла домой, рядом со мной трусила Утя. Я думала, что на этом с молодым Бейфилдом будет покончено, волшебным образом или нет.

Когда я шла домой вдоль ручья, трава заколыхалась, и перед нами выскользнула серебристо-серая гадюка. Утя на нее залаяла, но змею это, казалось, не встревожило. Она обратила на меня красные глаза и высунула раздвоенный язык, прежде чем уползти, извиваясь, обратно в траву. Я решила спросить Джейни, приносит ли гадюка удачу.

Но защититься все-таки не получилось.

Где-то неделю спустя, незадолго до моего дня рожденья, нас с отцом позвали в Старую Усадьбу на прием в саду. День, на который он был назначен, оказался самым жарким в том году. Когда мы с отцом шли в Усадьбу, у меня под мышками щипало от пота. Я думала, не пришел ли тот момент, когда меня будет ждать мать Фрэнка. Когда она меня проклянет.

Этот прием в саду был не похож на тот, что устроили по поводу отцовского дня рожденья. Он был совсем другим. Стеклянные чаши с клубникой и сливками, огромная меренга с пухлыми фруктами и густыми волнами сливок сверху, настоящий оркестр во фраках, игравший джаз в патио, и красивые люди, роившиеся вокруг с мундштуками и обнаженными коленями. На мне было бледно-желтое летнее платье, все в белых веточках, под ним белые чулки. На той стороне лужайки я увидела леди Лафферти в струящемся розовом платье цвета внутренней части ракушки; она помахала в мою сторону веером. Я несколько минут побродила в поисках Хильди и Фрэнка, прислушиваясь к сплетням о священнике и разговорам о митингах в Лондоне и Бирмингеме. Но меня там, можно сказать, и не было, пока Фрэнклин не взял меня под руку и не повел в беседку. Мы просто поговорим, сказала я себе. Я не позволю этому случиться. Я не могу. Он взял меня за руку, и мне хотелось, чтобы взял. В этом состояла вся глупость происходящего. Я хотела, чтобы он обо мне заботился, чтобы вывел меня из моего уединения. Его кожа светилась от жары. Он закатал рукава, обнажив светлый пушок на руках, золотившийся на солнце. Я почувствовала, как у меня на верхней губе выступает пот.

Сперва он поцеловал меня в щеку, потом в губы. Я ощутила трепет в паху, но отстранилась.

– Что такое? – спросил он. – Не опять же у тебя началось. Невозможно.

Нет. Ничего, – сказала я. Он играл с подолом моего платья. Захватил пригоршню ткани и поднял его до моего бедра, открыв кожу над чулками. Я слышала, как звенят бокалы шампанского, слышала трубу и тромбон в оркестре, смех, похожий на колокольчики.

– Не здесь, Фрэнклин, – сказала я. – Увидят.

– Здесь никого нет, кроме садовника, а он, уверен, и не такое видел. Тебе нравится? – добавил он, прикасаясь к мягкой коже на внутренней стороне моего бедра.

Да, подумала я. Мне нравится. Не останавливайся никогда.

– Так нельзя, – сказала я, собрав всю волю в кулак, и отвела его руку в сторону.

– Не дразни, – сказал он.

И снова поцеловал меня, и на этот раз навалился сверху, так что мой позвоночник уперся в твердый камень скамьи, огибавшей беседку по кругу. Одна его рука легла мне на шею, а второй он стянул мое белье и сунул пальцы в меня. Он не был нежен, и я попыталась отодвинуться.

– А так? – сказал он, резче двигая во мне рукой.

Его ногти царапали изнутри. Губы тыкались мне в ухо, и я чувствовала влажный жар его дыхания и запах алкоголя.

– Больно, – сказала я.

Но он не ответил. Я понимала, что он меня не слышит. Теперь он тяжело дышал, возясь с собственными брюками. Я попыталась его оттолкнуть, но он был сильным, он схватил меня за обе руки и прижал их, вдавив кости моих запястий в камень.

Когда он вошел в меня, я хотела закричать, но не могла, потому что он зажимал мне рот рукой. Мой затылок был прижат к грубому краю скамьи. Выли трубы, кто-то в патио разбил бокал, и все весело заголосили. Моего обнаженного бедра коснулся ветерок, и я поежилась.

Потом Фрэнк попытался меня поцеловать, но я отвернулась, так быстро, что его губы уткнулись мне в щеку.

– Что с тобой такое? – спросил он.

Я подтягивала то, что осталось от моих чулок.

– Ничего, – сказала я.

– Иди сюда, – сказал он, и голос его прозвучал мягко. – Иногда я забываю, какая ты еще маленькая. Ты меня заставляешь тебя хотеть, Рози. Я не могу остановиться.

И, несмотря на унижение, сердце мое забилось чаще, и я позволила Фрэнку поцеловать себя еще раз.

Домой я возвращалась одна, тем же путем, которым шла в Усадьбу, и день был тот же. Тот же жаркий тихий день, ветер едва шевелил листья деревьев. Я не бежала, я переставляла ноги, одну за другой, в каком-то оцепенении. Душно, нечем дышать. Я не понимала, почему мои туфли по-прежнему шаркают по той же пыльной дороге, почему солнце по-прежнему жжет мне шею и почему в окнах домов по-прежнему висят те же грязные занавески. Солнце пекло мне макушку и шею так же, как когда я шла в Усадьбу. Все было точно так же, как раньше. Только теперь у меня стучало в затылке, на запястьях были отметины, а в паху болело.

Я больше ни разу не надевала то платье.

Хотя я его по-прежнему ясно вижу, то платье, желтое, как солнечный свет, и по нему, как звезды, разбросаны белые цветочки. Было бы славно, будь у меня возможность посмотреть на что-то красивое теперь, когда я всегда в сером. Но только не на то платье. Я думаю про одно из тех, что носила Хильди: фиалковых, лавандовых, кремового шелка. Такие красивые, завораживающие, ткань и покрой так изысканны, что, казалось, они созданы для ее высокого стройного тела. Я думаю о грубой ткани, которую ношу сейчас, она словно для кающейся грешницы. Наверное, этого от меня и хотят.

20

Я сидела на краю ванны, прислонившись щекой к холодному фарфору раковины на втором этаже. В ней стояла лужа розовой, как лососина, рвоты. Мое тело произвело нечто того же цвета, что и платье, которое отец подарил мне на шестнадцатый день рожденья.

Я ненавидела это платье, длинное и немодное. Еще он подарил мне «Барнеби Раджа» Троллопа, и от него я тоже была не в восторге. Фрэнклин прислал из Лондона шоколадные трюфели в красивой жестяной коробке с тиснением, с узором из голубых цветов по краям, но мне они показались мерзкими на вкус, и меня от них затошнило. Я собиралась выяснить почему.

За спиной у меня раздался суровый, грубый голос Фейрбразер.

Это ты падшая, – объявила она с мрачным удовлетворением. – Все спустила в трубу. Дверь была не заперта и приоткрыта.

– Я всегда знала, что ты плохо кончишь.

Я ее поняла – я слышала, как говорят деревенские, и мне хотелось закричать: «Нет, я не такая!» – но она уже побрела прочь.

– Отец должен узнать, до чего ты докатилась и что натворила.

Тут я захлопнула дверь, слишком поздно, и прислонилась к ней спиной. Что я натворила? Этого не может быть. Мое тело бунтовало против чего-то, что было у меня внутри, – но не от этого, точно нет. Наверное, я заболела.

Вызвали врача. Старого, не из деревни, не всегдашнего нашего доктора. Фейрбразер усадила меня на кровать.

– Вам же не обязательно тут быть?

– Твой отец меня попросил, – сказала она, скрещивая руки на огромной груди.

– Пожалуйста, лягте, – сказал врач.

Голос у него подрагивал, словно ему было противно. Мне хотелось закричать им, что ничего этого мне не нужно. Моя Джейни прекрасно справилась бы, она же меня принимала. Она видела, как я вышла, в крови, с криком, из моей бедной матери. Она бы знала, что делать. Но Джейни даже не приглашали в дом, теперь нет. С тех пор, как увезли мать.

Я зажмурилась, сжала кулаки и легла на кровать. Мои бедра были сведены, но он взял меня за коленки и раздвинул их, отчего мне стало там холодно. Его ледяные пальцы воткнулись в меня, тяжелое лицо смотрело в сторону. Я чувствовала, как он часто неглубоко дышит. Он двинулся вверх, заталкивая пальцы в меня, пока, видимо, не нашел, что искал. В животе у меня появилась тупая давящая боль. Я плотнее сжала губы, прикусила нижнюю. Все это время он со мной не разговаривал, говорил только с Фейрбразер, которая стояла рядом и смотрела, как тюремный надзиратель. В уголках моих глаз выступили крупные глупые слезы, потекли по щекам, и я яростно их стерла.

Когда все кончилось, врач вымыл руки в тазу с горячей водой, который принесла Долли, умыл после меня свои холодные белые руки. Он чтото прошептал Фейрбразер, а потом сказал, обращаясь к стене надо мной:

– Можете одеваться.

Стоял конец июля, обычно Лафферти в это время были в Лондоне. Поэтому меня охватило смятение, когда вскоре после визита врача унылым днем я услышала, как зазвонил дверной звонок, и Фейрбразер шумно засуетилась.

– Это ее милость, ее милость! У нас ничего для нее нет. Долли, Долли, иди сюда сейчас же!

Я на цыпочках вышла из комнаты, где читала, и ждала на площадке, пока леди Лафферти впускали, ставили в стойку ее зонтик, забирали у нее пальто – на улице моросило – и провожали в гостиную.

Долли послали туда отнести чай. Когда она вышла, пятясь и низко склонив голову (ох, Долли, подумала я, не надо!), я подкралась к двери, чтобы послушать. Услышала я только это:

– Ричард, я знаю, вы не особенно привержены церкви после всего, что вынесла эта деревня, но, прошу вас, ради меня…

Послышалось шарканье, потом повисла тишина, я не слышала, что говорили. А потом раздался голос моего отца, хриплый, болезненный:

– …глубоко сожалею, что моя семья навлекла такой позор…

– Нет, – вступил голос леди Лафферти, мягко и негромко, – это меньшее, что мы можем для вас сделать. Вы знаете, как я ценю вашу преданность моему мужу, Ричард. – Она помолчала. – И вашу доброту ко мне.

Раздался шорох. До меня долетели слова «одинок» и «Луиза», потом громкий скрежет и шаги, и я побежала, тихонько, поспешно, обратно вверх по лестнице.

Мне собирались помочь. Возможно, речь о санатории, особом месте, куда отправлялись девушки, которым не повезло, чтобы избавиться от неловкости. Я представила себе большие белые комнаты и стеклянную стену, выходящую на замерзшее озеро. Я не знала, как леди Лафферти обо всем узнала, но могла догадаться – Фейрбразер и ее болтливый язык. К тому времени я уже достаточно знала о том, как жили люди, подобные Лафферти, и знала, что они находили пути, чтобы сгладить нежеланное. Меня охватило такое облегчение, что захотелось петь.

Когда она ушла, отец вызвал меня к себе в кабинет. Это было из ряда вон – мне редко позволялось войти в его святилище. Кабинет заполняли бумаги – памфлеты и книги валились со стола на пол. Стопки и стопки. На столе я увидела фотографию, снятую на осеннем празднике. Отец стоял рядом с леди Синтией и ее вызывающим тревогу мужем, мистером Мосли, человеком, похожим на кинозвезду. Полковник и леди Лафферти тоже были на фотографии, но мой взгляд остановился на Фрэнке. Он сиял, глядя в камеру, словно был именно там, где хотел быть.

Я едва слышала, что говорил отец. Он сказал, что они с полковником и леди Лафферти согласились, что будет лучше для всех вовлеченных, если состоится свадьба между их сыном – «и тобой, Розмари, учитывая твое положение». За окном кабинета шел дождь. Его стук по стеклу заглушал голос отца. Так, значит, вот как. Мое будущее было определено. На одно странное, ошеломляющее мгновение мне захотелось растаять, стечь в половицы и превратиться в толстохвостую крысу, живущую на болоте. Меня ждал сон наяву, самое заветное девичье желание, предел мечтаний. Но в ту минуту мне так не казалось. Я не понимала, почему я не схожу с ума от счастья. Скорее, я чувствовала себя маленькой и напуганной. Я не понимала, как это – у меня будет ребенок. Я молилась, читала заклинания и мечтала, чтобы Фрэнклин меня полюбил, но никогда не думала о детях.

– Розмари, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, – сказал отец, прорываясь сквозь мое невнимание.

Я подняла на него глаза и встретилась с ним взглядом. У него на лице была тень печальной улыбки. Возможно, он смягчился.

– Я чувствую ответственность за то, что произошло. Я должен был отправить тебя в школу, чтобы тебя обучили достойному поведению.

Я ничего не сказала, просто смотрела в окно на дождь, шелестевший в саду.

– Я должен был снова жениться, уже давно, чтобы у тебя была мать…

– У меня есть мать, – ответила я.

…чтобы у тебя была мать, которая могла бы тебя направить, и, возможно, ты не сбилась бы с пути так безвозвратно. – Его лицо помрачнело. – Но… – Он с удовлетворением взглянул на фотографию на столе. – По крайней мере, ты перейдешь на попечение хорошей семьи. Со временем ты научишься быть благодарной. Ты будешь женой и матерью.

– Я не хочу быть ни той, ни другой, – угрюмо ответила я.

Я видела из окна, что дождь прекратился и небо проясняется.

– Вздор, – сказал он. – Иного пути нет. Неизбежность упала мне в живот, как камень.

Это случится, чего бы ни хотела я сама.

– Тебе очень повезло, что я тебя не выгнал. Что держал тебя при себе все это время. Что не отослал прочь при рождении. А теперь тебе предложено убежище, которого ты, честно говоря, не заслуживаешь. И вот как ты отвечаешь. Неблагодарная.

Голос его звучал тихо и сурово.

– Я не знаю, зачем ты меня оставил. Лучше бы не оставлял. Ты выставил мать, так и от меня надо было избавиться, – сказала я.

– Если не хочешь превратиться в свою мать, делай, как я велю.

– Ты говорил, она умерла, – дерзко сказала я.

Его лицо потемнело и, казалось, запульсировало от ярости. Я испугалась, что он меня ударит, и сжалась в ожидании пощечины. Но с его лица ушло всякое выражение, и он закрыл глаза.

– Ступай! – сказал он.

Я выбежала из кабинета, нарочно не придержав дверь, чтобы она хлопнула, и бросилась прочь из дома, к Джейни.

Она провела меня в свою комнату все-водном, как я ее про себя называла, свою гостиную-тире-столовую-тире-кухню. На конфорке побулькивал котелок, в воздухе пахло супом.

– Хочешь чашечку чего-нибудь?

Я никогда не отказывала Джейни. Так что мы выпили чаю, который она сама составляла. На вкус он горчил, и его подслащали медом. Снаружи было не холодно, на самом деле даже распогодилось, но здесь, в доме Джейни, всегда стояло одно и то же время года – неопределенный полуосвещенный мир, единственная разница была в травах, которые она развешивала сушить, и в том, что варилось в котелке.

– Что случилось, девочка? Вываливай.

– Врач говорит… врач говорит – я беременна. И меня хотят выдать за Фрэнклина.

Слова были тяжелыми, я все еще шаталась от их силы.

Сидя со склоненной головой, я скорее почувствовала, чем увидела, как она придвинулась ко мне. Учуяла запах моря, которым она всегда пахла, и тогда мне захотелось заплакать, о том, как все было прежде, о своем детстве. Джейни позволила мне уткнуться в себя и рыдать в свое старое тряпье, в свою знакомую мягкую грудь.

В конце концов я услышала над собой ее голос. Я боялась, что она скажет «я тебя предупреждала», но вместо этого она сказала:

– А я-то думала, ты обрадуешься, так ты с этим мальчиком носилась…

– Я рада… Наверное. Я просто не хочу…

Не хочу… – Я едва могла говорить.

– Я знаю, – сказала она. – Но ты считаешь, они захотят, чтобы ты венчалась, если ребенка не будет?

Я шмыгнула носом.

– Не знаю.

Мысль о том, чтобы выйти за Фрэнка, была мечтой, в которую я не смела поверить. Я не понимала, как Лафферти вообще могли признать меня подходящей своему золотому мальчику. В глубине души я знала: леди Лафферти увидела, что я ношу его ребенка, только поэтому она меня захотела. Другие причины у нее тоже были, но тогда я о них не знала.

– А ты сама? Чего ты хочешь? Любишь его? Никто никогда не спрашивал меня, чего я хочу.

– Я попыталась задуматься. Я хотела того Фрэнклина, с пляжа; того, каким я его помнила в первые дни, когда он был со мной милым. Хотела, чтобы он меня любил. Да, я его любила. Да, – сказала я.

– А его хочешь? Дите?

Ребенка? Хнычущее беспомощное существо? Как я буду за ним присматривать? Нет. Но, возможно, рассудила я, с ребенком он будет сильнее меня любить. Тогда я представляла себе нас троих как семейный союз, то, чего у меня никогда не было.

21

Вечером накануне своей свадьбы я вернулась домой от Джейни и обнаружила, что в моей комнате пусто. Ни книг, ни щетки для волос, ни одежды, ни лука со стрелами и, что хуже всего, ни следа коллекции сокровищ, которую я держала на подоконнике. Утя залаяла на пустую комнату, лишенную всего, что делало ее моей.

Я сбежала обратно по лестнице, сердце мое колотилось. Отец писал у себя в кабинете.

– Что случилось со всеми моими вещами?

Где моя коллекция?

Он озадаченно поднял на меня глаза, словно не понимал, что я здесь делаю.

– Я попросил миссис Фейрбразер очистить твою комнату, если тебе нужно знать.

– Но зачем?

– Ты, конечно же, будешь жить в Старой Усадьбе. С завтрашнего дня, когда выйдешь замуж. Но мои книги! Моя коллекция!

– Я отослал твои книги и одежду в Усадьбу, хотя, уверен, тебя там обеспечат более изысканными вещами. И, если под коллекцией ты имеешь в виду кучу мусора и гнили, которую ты держала на подоконнике, это было нездорово, и лучше о ней не вспоминать.

В кабинете тикали часы, я смотрела на отца, набираясь смелости, чтобы заговорить, не заплакав.

Наконец, когда он отвернулся от меня, я спросила:

– Где она?

Он не посмотрел на меня, сказал, глядя в стол:

– Она все выбросила, как я и распорядился. Тебе повезло, что я раньше этого не сделал. Ты выходишь замуж, Розмари. Ты не можешь больше вести себя как язычница. Прошлому конец, бога ради, бессмысленно за него цепляться.

Я стояла перед ним, и у меня тряслись плечи. Я не могла придумать, как объяснить ему, что он наделал. Как я могла рассказать о годах, которые провела, собирая предметы, которые он называл мусором, об их значении, которое я и сама не могла постичь?

На пальце у меня было тяжелое золотое кольцо, которое подарил мне Фрэнклин. Его украшал сапфир, и каждый раз, когда на него падал свет, камень сверкал синим. Сперва оно меня радовало – я поверить не могла, что ктото вроде меня мог носить такую красоту. Я никогда ничего подобного не видела. Что случилось с украшениями матери, я не знала. Но кольцо было мне мало. Пальцы у меня были толще, чем у Лафферти, и кольцо натирало мне кожу. Теперь оно казалось слишком тяжелым, слишком тесным, и ослепительный блеск камня выглядел в доме неуместно. Место ему было в Старой Усадьбе. Я бы в тот миг обменяла прекрасное синее кольцо на свое птичье яйцо.

Я даже не заплакала – я выбежала, хлопнув дверью, и легла на пол своей комнаты, распростерлась, чтобы удержать ее в своем теле. Каждой частью себя я касалась половиц: кончиками пальцев, низом живота, коленями, лбом. Я колотила по полу, пока не ободрала костяшки, пока не улеглась бушевавшая во мне ярость. Я снова выскочила из дома и неверными ногами побежала по Грин-Уэй, так далеко, как могла, пока не уперлась в ручей. Стояла осень, болота желтели, с юга прибывали стаи перелетных камышовок. Я сняла обувь и чулки и стала бродить по илистой воде, радуясь ее обжигающему холоду на ступнях и лодыжках. Сверху надо мной смеялась огромная чаша синего неба.

Я шлепала по ледяному ручью, не останавливаясь, когда трава хлестала меня по щиколоткам, когда липкая грязь сочилась у меня между пальцами ног. Без шляпы я шагала и шагала по болоту, подол намокал, по лицу хлестал ветер. Наконец я дошла до песчаной дюны, куда приводил меня Фрэнклин, рухнула на мокрый песок и заплакала. Думая, что никто меня не услышит, я дала полную волю ужасу от того, чему позволила случиться. Я кричала поверх воды, и она шумела в ответ, не ведая обо мне. Утя прибежала за мной следом, уткнулась мокрым носом мне в лицо, когда я легла, роняя слезы в песок.

Я не могла сказать, о чем плачу, просто мне казалось, что всему конец. Как будто у меня снова отняли мать.

В какой-то момент я услышала, как своим ухающим окликом, словно сова кричит, меня зовет через болота Джейни. Она отыскала меня, поставила на ноги и мягко пожурила за грязную мокрую одежду и сырые башмаки. Она уговорила меня вернуться в дом, сказала, что я еще соберу себе коллекцию, другую, но я не понимала, как вернуть то, что утратила.

На следующий день, в день свадьбы, я об этом не говорила, но все изменилось навсегда. Часть себя я потеряла вместе со своими сокровищами.

Давай я нарисую тебе картину, портрет юной девушки. Ее глазницы окаймлены серым из-за бессонных ночей и от того, что внутри нее существо, которое пожирает все ее силы. Ее черные волосы помыли, завили и закололи на затылке. Она маленького роста – ниже всех своих знакомых, если не считать Долли, словно весь ее рост ушел в живот. Ее бедра немного округлились, грудь маленькая. Да, животик есть, но он едва виден, и никто бы не понял, если бы все уже не знали, что ребенок ждет ребенка. Ее нарядили, как восковую куклу, в венок из шитых белых цветов и жемчуга, к которому прикреплена тонкая тюлевая фата, окаймленная тончайшими кружевными цветами. Она в жизни не видела ничего прекраснее этой фаты, принадлежавшей ее матери. Денег на новое платье у нее нет, поэтому свадебное платье ее матери умело распорола и перешила одна женщина из деревни, чтобы скрыть набухший живот, и платье падает водопадом сливочно-белого до самых ее ног, обутых в шелковые туфельки. Когда фату опускают ей на лицо, та напоминает саван.

Она – это я, конечно. Отражение, смотревшее на меня из зеркала в комнате матери. Становилось не по себе оттого, что я выгляжу совсем как она на фотографии, снятой перед домом. Я ощущала прилив гордости, что меня выбрали, но в то же время мне было тяжело. Я была сама на себя не похожа.

Хотелось бы мне сейчас поговорить с той девочкой, как-то ее предупредить. Но девочка эта, упрямица, все равно не стала бы слушать.

Само венчание было тоскливым, хотя, возможно, это моя память его таким делает. С деревьев сыпались мертвые листья, превращавшие улицы в бурое сырое месиво. Венчали нас в церкви Святого Иоанна Крестителя, церемонию проводил новый священник. Идя через кладбище от машины под руку с отцом, я посмотрела на свои любимые надгробия – то, на котором два черепа и скрещенные кости, и то, что из черного мрамора, похожее на задрапированный гроб. На краю кладбища стояла разрушенная башня Старой Усадьбы, а рядом с ней дерево, на которое я тогда залезла. Казалось, это было давным-давно.

Когда мы вышли из церкви и двинулись по дорожке к машине, из-за стены на меня волком смотрел Джордж Бейфилд. Я вскинула голову и не взглянула на него. Кто-то позвал деревенских девочек забрасывать нас цветами по местной традиции, но, поскольку стояла осень, у них были только ягоды шиповника и сушеные розовые лепестки, которые хрустели под ногами. Это напомнило мне, как кидают цветы в могилу мертвым, – но, когда я встретилась взглядом с девочками, бросавшими цветы, их глаза горели завистливым огнем. На пальце у меня было золотое кольцо и кольцо с сапфиром. Я подняла руку и поиграла кольцами, нарочно, чтобы все видели. Обернулась к Джорджу Бейфилду и торжествующе улыбнулась в его сторону.

Теперь я была Лафферти.

Хильди на венчании выглядела, как всегда, самой собой: высокая и царственная, в сиреневом шелковом платье, которое струилось вокруг нее волнами, делая ее похожей на одну из киноактрис в журналах. Она наклонилась, чтобы поцеловать меня.

– Рози, дорогая, – сказала она, – добро пожаловать в семью.

Потом она сделала то, что делала всегда: взяла меня за руку и держала всю дорогу до дома. Их повар устроил в гостиной небольшой прием, и Хильди протянула мне бокал, до краев полный шампанским.

– Такое облегчение для мамы, – сказала она.

– Облегчение?

Ну, знаешь, после той истории с девушкой в Лондоне Фрэнк в обществе персона нон грата. Хвала Господу за тебя. Я не сказала ей, что понятия не имею, о какой истории она говорит и кем она назвала Фрэнка, но удержала это внутри, запихав под ребра.

В тот день я ничего не ела, меня тошнило. Когда Фрэнк повел меня наверх, в постель, под одобрительными взглядами улыбающихся гостей – наши собственные семьи были исключением, они знали, что все уже свершилось, – у меня кружилась голова. Фрэнк был беспечен, красив и галантен, так же как всегда. От шампанского на голодный желудок я расслабилась – я это поняла, потому что взяла Фрэнка за руку, и не противилась, и прижималась к нему, пока мы поднимались по лестнице. Я думала, он оставит меня в покое, – теперь, когда мы женаты, он потеряет ко мне интерес, – завоевывать больше не было нужно, и без того предполагалось, что мы вступим в «супружеские отношения». И под моим хитро пошитым платьем торчал животик, отчетливый признак моей беременности. Конечно же, решила я, он не проявит интереса. Я хотела одного – спать.

Но в спальне он сел на кровать и велел мне снять всю одежду. Я застеснялась и замешкалась. Мое тело изменилось. Оно искривилось, распухло, оно больше не было моим. И, думая о Фрэнке рядом со мной, я вспоминала только каменную скамью в беседке под своими бедрами, его руку, зажимавшую мне рот, и грубое вторжение в меня.

– Это обязательно, Фрэнк? Я устала.

– У тебя теперь есть обязанности, Рози. Это твой долг как моей жены. И к тому же должны же быть какие-то выгоды от всех тех неприятностей, которые ты мне причинила.

Я думала, он шутит. Голос у него был нетвердый, и я поняла, что он в тот день много выпил. Я не подошла к кровати, так и стояла у двери. Ковер между нами, огромный, как и сама комната, казался слишком узким, кровать была словно в двух шагах. Я засмеялась. Он улыбнулся, но не засмеялся в ответ.

– Иди сюда, – сказал он, – не надо нервничать. Раньше ты никогда не нервничала.

Он сидел на кровати, такой красивый в своем черном фраке и белом жилете. Цилиндр он бросил на пол, и его песочные волосы были зачесаны назад с высокого лба. Он откинулся назад, опираясь на руки, и рассматривал меня, подзадоривая подойти ближе. Я не шелохнулась.

– Выражение его лица изменилось, словно по солнцу прошла туча. На мгновение я подумала, что он сейчас встанет и потащит меня в постель, но вместо этого он вздохнул и вынул портсигар. Он медленно выдыхал дым изящными кольцами. Хотя бы сядь, Рози. Мне из-за тебя не по себе.

Я присела на край кровати.

Он сбросил фату с моих плеч и обвел руками скромные линии платья.

– У тебя есть преимущество, моя нецеломудренная девочка. Большинство девушек узнает, каковы супружеские отношения, жестко, в брачную ночь, – сказал он, покатав на языке слова «супружеские отношения». – А ты нет, ты уже знаешь, как это происходит, и, в отличие от большинства девушек, знаешь, как это может быть приятно.

Я поморщилась. Ничего приятного в этом не было.

– Не делай так, – сказал он, и я прикусила губу, чтобы не заплакать.

Вскоре ему надоело трогать шелковистую ткань свадебного платья, он развернул меня и одну за другой расстегнул пуговки на спине, а потом, вместо того чтобы с отвращением посмотреть на мой округлившийся живот, прикоснулся ко мне и поцеловал выпуклость.

В ту ночь он недолго на мне пробыл. Все быстро кончилось, первое облегчение, и вскоре он уснул рядом со мной. Я обвела взглядом просторную спальню с высоким потолком. Теперь это был мой дом. Тут я заплакала, тихонько, чтобы не разбудить Фрэнка. Я поняла, что не имело значения, чего я хочу или что мне нравится. Значение имел только он. Позволив Фрэнклину владеть своим телом, я отдала всю свою свободу. Такова была цена, мне пришлось ее заплатить. Но этого я и хотела. Я отчаянно хотела его, и я его получила. Меня укололо то, что Хильди сказала про Фрэнка и Лондон, но мне пришлось это утаить. Из всех девушек, на которых он мог жениться, он выбрал меня. Важно именно это, сказала я себе, и вытерла слезы. Теперь я в сказке.

22

Лицо в окне

Мэлори выронила книжку. Ей казалось, что она побывала под водой, погрузилась в мир этих записок. Ей нужно было перевести дух. Голова у нее кружилась, полнилась вопросами об этой девушке. Фотография с газетной вырезки, которую нашла Фрэнни, снова всплыла в ее памяти – этот вызывающий взгляд прямо в камеру. Она глотнула вина. Мозг мутился, его заволакивали тяжелые тучи. Она закрыла глаза и свернулась на диване. В затылке разрасталась острая боль. На краю ее поля зрения замерцал свет. Наверное, луна отражается в стене за ее спиной. Она застыла, лежала совершенно неподвижно. Кто-то был в комнате, у нее за спиной, рядом с окном. Не смотри. Если не смотреть, оно уйдет. Но не смотреть было невозможно – она почувствовала, как все ее сознание тянет к тому, что за ней наблюдает. Она повернула голову.

Через окно на фасаде на нее смотрело лицо. Бледный овал в одном из черных прямоугольников в свинцовой рамке. Это было лицо с газетной вырезки, те же немигающие глаза, те же черные волосы вокруг лица. Темно-зеленые глаза. Глаза, которые ее видели.

Из ее рта вырвался сдавленный звук. Винный бокал упал, и ее руки взлетели к глазам, чтобы их закрыть.

Откуда-то сверху долетел стон. Она открыла глаза и раздвинула пальцы щелочкой. На нее уставилось ее собственное лицо, бледное, с черными глазами. За ним была лишь тьма, пустое стекло и серебряное сияние луны. Дрожь облегчения прошла по коже Мэлори. Это ее лицо отразилось в окне, в обманчивом свете луны. Просто ее лицо и луна. Игра света. В голове у нее по-прежнему стоял туман, ясности не было – нужно поспать. Дрожа, она поднялась и задернула старые ветхие занавески, закрыв окно, словно от любопытных глаз, потом рухнула обратно на диван. Снаружи никого не было, вообще никого, но Мэлори не хотела, чтобы на нее светила луна, и не хотела, чтобы темнота проникала в дом. Если она будет думать об огромной чернильной тьме снаружи, то не уснет. Струйки вина пролились на коврик, по половицам бежали ручейки, но Мэлори оставила все как есть. Ее тело, не переставая, колол холод, словно крошечные осколки стекла. Она снова встала, рывком, неуклюже, подобрала уцелевший бокал и ногой растерла разлившееся вино по коврику и полу. По-прежнему дрожа, направилась неверными ногами к себе в спальню. Надо перестать читать эти записные книжки. Надо перестать думать об этой девушке.

Но когда она свернулась в холодной постели, молясь, чтобы пришел сон, лицо никуда не делось, темно-зеленые глаза продолжали ее сверлить. Уснуть было невозможно. Она лежала в оцепенении, лицом к двери, почти ожидая что-нибудь увидеть. Но ее веки тяжелели, и чем дольше ничего не происходило, тем больше она уверялась в том, что сама все напридумывала, и чувствовала себя дурой из-за того, как перепугалась.

23

Я всегда жила в этом коттедже, с тех пор, когда дома еще не было. Издавна, до того как сюда начали приезжать на выходные, на отдых, на своих машинах, тогда ездили только на лошадях, иногда в повозке, или пешком. Я присматривала за ее матерью и за ней присматривала. Она была моей любимицей. Ребеночек был не из обычных. Все это знали, но то, что они в ней видели, их пугало, а я-то видела бесценное, как цветок с пятнышком, который из-за этого считают порченым, но он такой один. Ее нужно было защищать, девочку мою, не рвать. Стоило ее сорвать, она увяла. Я бы все сделала, чтобы ее защитить.

Когда я вытащила ее, вопящую, из ее бедной матери, я сразу увидела, что она дикая, Роза моя. А дикие создания – они опасные.

24

Идеальное рождество

СОЧЕЛЬНИК

Вo рту у Мэлори пересохло, горло болело. Она перевернулась, отворачиваясь от белого утреннего света, из-за которого было больно глазам. В глубине ее сознания маячило лицо девушки, но, стоило ей попытаться на нем сосредоточиться, оно схлопнулось в точку и исчезло.

Ночью она слышала плач и утром вспомнила историю о девочке, увязшей в болоте: полон рот водорослей, захлебывается, кричит, а ее никто не слышит.

Ей совершенно не хотелось вставать. Сегодня же, вашу мать, сочельник. Положено заниматься чем-то праздничным: печь мясные пирожки, петь песни, или что там делают другие. В прошлом году она водила Фрэнни на представление в Вест-Энд, и они ели горячие каштаны из бумажного пакета, обжигая пальцы, и смотрели на цветные электрические рождественские огни, решая, какой им нравится больше. Она так и видела, как они стоят вдвоем и на лицах у них мерцают отсветы неона. Когда Тони в тот вечер пришел с работы, уже подвыпивший, Фрэнни развесила носки над газовым камином, и Мэлори с Тони пили «снежки».

В своих воспоминаниях она превращала это в идиллию и знала, что все было не совсем так. Фрэнни посчитала представление слишком детским, а когда Мэлори и Тони наконец добрели до кровати, она его отпихнула. От него пахло духами, и не ее духами.

Но в этом году, в этом году все должно быть иначе. Что она наделала? Прекрати. Бога ради, прекрати. Она плакала, выводящие из себя слезы текли по носу, капали в рот. Она заставила себя шмыгнуть и втянуть их обратно.

В доме было тихо. Не полная тишина, полной тишины здесь не было никогда: постоянное подводное течение поскрипываний, шепота и шороха, словно дом мотало по морю. Но она ничего не слышала снаружи. Наверное, опять пошел снег.

Мэлори вынула из-под подушки записные книжки и покрутила их в руках, трогая гладкие медные заклепки и тисненые золотые буквы. Темно-красная кожаная обложка алела у нее в руках. Когда она вышла на площадку, оказалось, что дверь в спальню Фрэнни открыта и постель пуста. Над кроватью Мэлори увидела самый краешек вышивки. Из любопытства зашла в комнату. Теперь, когда она снова смотрела на вышивку, ей казалось странным, что на ней нет мужчины, ничего, указывавшего на то, что у девочки был отец; странным было и то, что ребенок вышил отсутствующую мать и чудаковатую соседку с огромным псом, которую, как Мэлори уже знала, звали Джейни. Она так походила на женщину, которую Мэлори вчера видела в саду, что делалось не по себе.

– Когда приедет папа? – так ее поприветствовала Фрэнни.

Мэлори понимала, что нужно сказать: «Он не приедет». Но не могла.

– Слушай, – сказала она вместо этого, – а почему бы нам не съездить в ближайший город? Посмотрим на огни, выберем на завтра вкусненького. Я тебе куплю горячего шоколада.

Фрэнни наморщила лобик.

– Ладно. А вдруг мы разминемся с папой?

– Не разминемся, – ответила Мэлори и отвела глаза, пока Фрэнни не встретилась с ней взглядом.

Ей и думать не хотелось о том, как она поведет машину по чудовищно извилистым деревенским дорогам. Снег шел всю ночь и сейчас покрывал слой льда еще большей белизной.

– Ларри тоже хочет поехать, – сказала Фрэнни.

– Нет, Фрэнни. Ему нельзя. Ему в городе не понравится.

– Он из Лондона. И он хочет поехать.

Да черт его возьми, день начинался уже хуже некуда.

В заднюю дверь робко постучали, и она чуть приоткрылась, впустив холодный сквозняк. Мэлори вздрогнула. В щель просунулась мужская голова.

– Извиняюсь, мисс. Дочка просила вам привезти.

Он был укутан для Арктики, в шапке и шарфе до самых ушей, и без обиняков поднял, держа за шею, огромную птичью тушку. Мэлори вскрикнула:

– Господи!

Мужчина отступил на шаг и странно в нее всмотрелся. Невысокий, с острым носом, наверное, когда-то был хорош собой, как дочь. Он разглядывал Мэлори, словно пытаясь понять, кто она.

– Простите, – сказала она. – Я просто не ожидала… что птица такая большая.

Да все в порядке. Я тогда ее тут оставлю, – сказал бакалейщик и положил огромную птицу в раковину. – И угольку вам тоже привез, мисс, – добавил он, со стуком опуская мешок на плитки кухонного пола.

– Спасибо, – отозвалась она, устыдившись того, как невежливо с ним говорила.

Но он держался напряженно и настороженно, и из-за этого ей было не по себе.

Он протянул крепкую грубую руку, и Мэлори ее слегка пожала обеими руками.

– Заметил, у вас остролиста на двери нет, мисс.

– Мы его по всему дому развесили, – ответила она.

– Я бы и над дверью повесил на вашем месте.

И плющ. От ведьм.

Это заставило Мэлори задуматься о суевериях, которыми были пронизаны записки девушки, обо всех маленьких дарах, которые посылают богам и богиням судьбы, о темной магии. И о его дочери, которая рассказала ей о мертвой девочке на болотах.

– Удивляюсь я, что вы тут одна. Ваш муж-то приедет, да?

– Да, – поспешно ответила она.

Он взглянул на нее, недоверчиво нахмурившись.

– Ладно, – в конце концов сказал он. – Пойду я тогда.

Спасибо, – ответила Мэлори. – Мистер… Она не могла вспомнить, говорил ли он, как его зовут. Но к тому времени он уже почти дошел до конца дорожки.

Вернувшись в дом, Мэлори еще немножко поспорила с Фрэнни, потом сдалась. Пусть Фрэнни остается дома с собакой.

– Я ненадолго, – пообещала Мэлори.

Когда она уходила, Фрэнни вешала над крыльцом остролист.

– Можешь и плющ, который я нашла, тоже повесить, – сказала Мэлори.

Машина сперва не хотела заводиться, и Мэлори пришлось раскидать снег на дорожке, но он был всего несколько дюймов глубиной.

По дороге она вспомнила, как последний раз ехала в машине с Тони, они возвращались через весь город от его родителей после катастрофического обеда, а Фрэнни спала на заднем сиденье.

Он попытался ее поцеловать.

– Что не так? – Голос у него был холодный.

– Ничего.

Она чувствовала, что к глазам подступают слезы, и про себя орала, чтобы не смели.

Он откинулся на спинку сиденья.

– Только не это опять.

– Я ничего не могу с этим поделать. Не могу.

Уже не первую неделю. Ты меня вот так отталкиваешь. Что с тобой не так? Мы не сможем сделать еще одного ребенка, если ты не позволишь мне к себе прикасаться, разве нет?

Она молчала. Как им заводить второго ребенка, если у них все вот так?

– Я не знаю, хочу ли я второго.

Она никогда раньше это не произносила вслух, но теперь, пожалуйста, слова слетели с ее губ.

– Что?

– Может быть, если бы ты не… Не знаю…

– Я не – что?

– Ничего.

Он ехал дальше, ни слова не говоря и не прикасаясь к ней. Она чувствовала, как он излучает гнев. От печки шел теплый сухой воздух, но она все равно дрожала. Пальцем она промокнула под глазом, чтобы тушь не потекла по лицу.

– Ты смотрела, что за бумаги тебе мать оставила?

Он произнес это так, словно уже знал ответ.

И знал же, так чего спрашивать?

– Нет, пока нет, – ответила она. Он вздохнул.

– По-моему, ты должна это сделать.

– У нее заболела шея, так она напряглась, чтобы не ответить. Ее губы были плотно сжаты, и она видела, как пульсируют на его шее над чистым белым воротником вены. Они долго ехали в молчании. Мать всегда говорила, что с тобой будет непросто.

Он не смотрел на нее, смотрел прямо, сжимая руль. Она хотела сказать: «Посмотри на меня, Тони. Скажи это мне в лицо».

– Твоя мать? Как ты можешь такое говорить? Бога ради, Тони, разве она может судить. Она сама не образец, правда?

– Не смей ничего говорить про мою мать.

– Но она же чертова алкого…

Его рука встретилась с ее щекой. Ее голова ударилась о кожаный подголовник. Лицо обожгло болью, но она стиснула зубы. От шока слезы высохли.

– Ох, детка, господи. Я не хотел. – Он свернул на обочину и притормозил. – Иди сюда. Не дело это.

Она прислонилась к нему, принимая тепло его пальто и его рук. Щека у нее так и горела от его руки, а голова ныла. Он целовал ее в волосы. Он не хотел, он никогда этого не хотел. Он просто слабый, так он говорил. Скор на гнев, скор на любовь. Это звучало как строчка из песни, которую он выучил наизусть.

Повернув ключ в зажигании и поехав дальше, он одним глазом посматривал на нее и трогал ее лицо. Хотел убедиться, что она еще здесь.

Почему ты спросил про бумаги? Это всегда было источником напряжения между ними разница в воспитании; ее отчуждение от своих родных, близость Тони к его. Он ей не доверял. Что ты за человек, если семью не любишь? «Я любила папу, – следовало бы сказать ей, – но из-за тебя он отдалился».

– У меня сложилось впечатление, что твоя мать хотела, чтобы ты прочла, что там.

«Почему?» – подумала она. Издала неопределенный звук в знак согласия.

Он бы не понял, если бы она попыталась объяснить, что она не хотела думать о матери. Мать ни разу не попыталась сказать под конец что-то доброе. Ни разу не сказала, что любит ее. Мэлори не хотела, чтобы на нее давил вес материнской вины, или протеста, или что там это было. Что бы мать ни хотела сказать, что угодно, это нужно было сказать вовремя. Все эти тайны, все умолчания, нехватка честности. Мэлори от этого тошнило. Она не хотела, чтобы ее жизнь была связана с кем-то настолько холодным, далеким, настолько лишенным тепла. Ее собственная ответная холодность была источником вины, и ничто из того, что она могла сделать, эту вину теперь не загладит.

По Уэллсу-у-Моря бродили толпы народа, укутанного в пальто, в надвинутых на уши шапках. Странно было оказаться здесь после нескольких дней уединения. Идя по голым улицам с кучами старого снега по обочинам там, где владельцы магазинов расчистили дорожки, Мэлори чувствовала себя актрисой, играющей сцену, как будто она не вполне здесь присутствовала, не была связана со всем остальным миром. На нее пару раз бросали пристальные взгляды, и она поняла, что ее шуба и кожаные сапоги на меху должны выдавать в ней «лондонскую». Внезапно ей пришла в голову неприятная мысль, что это последняя дорогая одежда, которую ей выпадет поносить, если Тони ее бросит. Это ее испугало – то, что придется выживать без него. Дело было не в одежде, во всем сразу. В покинутости. В зияющей пустоте и ужасающей неопределенности будущего. Она никогда не жила сама по себе. Она даже не знала, как это. Как она будет платить по счетам и обеспечивать их с Фрэнни? Она увидела себя и Фрэнни в холодной убогой квартирке, а Тони и его семья забрасывают ее дочь подарками, окружают удобством и роскошью. Тягаться с ними будет невозможно, Фрэнни станет на нее обижаться, и Мэлори сделается желчной, как мать.

Пабы были открыты, мужчины спасались в них от приготовлений к Рождеству, изнутри слышалось пение. Мэлори купила того-сего, потратив последние хозяйственные деньги: бутылку бренди, крекеров и сыру, пирожков для Фрэнни, – но возвращаться в дом, к молчаливой осуждающей дочери, ей пока не хотелось. Захотелось к морю, и она пошла по набережной, пока не удалилась от толпы покупателей и не осталась совсем одна. За лодочками в гавани лежало море, серо-стальной клокочущий простор, взбитый добела ветром. Мэлори села на скамью. Впервые с тех пор, как они приехали в Норфолк, она ощутила хоть немного покоя. Именно это ей и было нужно. Больше ничего. Просто ничего. Пустота. Широкая серая пустота.

Она выудила из сумочки сигареты и закурила, глядя в море.

25

Собака

Только заметив, что ее пальцы, сжимавшие сигарету, влажны, а лицо пощипывает, Мэлори поняла, что снова плачет. Эти слезы мог бы вызвать ветер из советской степи, пролетевший над всем Северным морем, но дело было не в нем. Как ни странно, часы показывали двадцать минут четвертого, и Мэлори сглотнула, вытерла глаза, собралась, надела перчатки и поспешила обратно по пустой улице. Нужно сказать Фрэнни правду об отце, нужно с этим покончить.

Пока она ехала, стемнело. Вскоре фары пробили в темноте два узких туннеля. Живые изгороди по обе стороны дороги были припорошены снегом, который вспыхивал белым, когда на него падал свет фар. Мэлори положит подарки Фрэнни под елку; выпьет виски, бренди, что там у нее есть, чтобы отупеть. Все будет хорошо. Но с каждой милей что-то все больше обрывалось внутри, когда она думала о том, что ее ждет. О том, как испортит дочери Рождество, как Фрэнни ее возненавидит, о пустой лондонской квартире.

Температура в машине упала, и Мэлори поплотнее укуталась в шубу.

Когда впереди наконец появился проулок, она пробормотала:

– Слава богу.

Но стоило ей свернуть ко входу в Дом на Болотах, машина выскользнула. В начале проулка замаячили деревья.

– Господи, – сказала Мэлори, пытаясь удержать руль.

Она с усилием напрягла все мышцы лица, сосредоточилась, пытаясь выровнять машину. «Не старайся контролировать ситуацию, – услышала она в голове голос Тони. – Въезжай в нее».

Поздно. К ней быстро приближались ветки. Она вот-вот вылетит и ударится в них. Но в последнее мгновение машина чудом увернулась от деревьев. Ее занесло и продолжало нести. Она разобьется. Она ухватилась за руль и приготовилась к удару. Потом впереди возникло что-то черное. Животное, тень. Скрежет тормозов. На секунду Мэлори ослепла. Она ничего не видела, ей показалось, что она услышала откуда-то глухой удар, возможно, вскрик. Может быть, свой собственный. Машина заскользила и остановилась перед домом.

Мэлори понятия не имела, что произошло.

С минуту она просто сидела на месте, тяжело дыша. Ее тут же отбросило на несколько дней назад, в тот вечер, когда они приехали, когда она вильнула и врезалась в изгородь. То же чувство дезориентации охватило ее и сейчас. Фары попрежнему горели, освещая дом. Он был погружен во тьму, если не считать единственной вертикальной желтой полоски света между занавесками на втором этаже и шаров слабого сияния от свечек на елке в гостиной. Что-то шевельнулось у нее за спиной, и она резко обернулась. Ничего, только темнота. Но что-то было – что-то черно-белое.

Мэлори трясло оттого, что она едва избежала аварии, пока она доставала из багажника покупки и заносила их в дом.

В коридоре появилась Фрэнни.

– С Ларри что-то сделалось, он выбежал в сад и так и не вернулся… – Ее лицо вытянулось. – Где папа?

У Мэлори заболела голова.

– Нужно было мне сказать тебе раньше. У него дела в Лондоне, милая. Он не сможет приехать. – Голос ее звучал устало.

– Глаза Фрэнни уже были полны слез. Через мгновение они прольются, потекут по ее личику. Мэлори так не могла. Мне так жаль, детка. Мне правда жаль. Она шагнула вперед, чтобы обнять дочь, но Фрэнни вскинула плечи и отшатнулась, впечатавшись в стену.

– Это ты виновата, – сказала она, – ты сделала так, чтобы он не приехал.

– Нет, Фрэнни. Все не так. Не так.

– Так. Так!! Ты врешь!

И она побежала вверх по лестнице. Мэлори услышала, как хлопнула дверь.

Мэлори стояла у окна кухни с бокалом бренди. Она пила второй бокал и начинала чувствовать, как разжимаются мышцы, как унимаются трясущиеся руки. Ее взгляд упал на бутылочки над плитой. Она взяла одну. На них не было этикеток. Мэлори открыла бутылочку и понюхала. Раньше, она помнила, запах был неприятный, как будто перегнали что-то протухшее. Но теперь, вдохнув его, она словно перенеслась в прошлое. Пахло травами, маслом и плесенью. Но еще темной магией, ночью и болотом. Может, это было жабье масло, настойка от болезни; а может, и ничего особенного. Держа бутылочку в руке, Мэлори обернулась к окну, ожидая – почти желая – увидеть Розмари или Джейни. Но увидела только темноту и глядящее на нее собственное лицо.

Она просмотрела газету, которую принесла.

Что-то о ядерной ракете, о снежной буре, накрывшей Европу, и – об Агате Кристи. «Королева детектива» лежала в Багдаде с гриппом. Это напомнило Мэлори о Розмари и записных книжках.

Ей хотелось оказаться где-то в другом месте, не в своем теле, не у себя в голове, не в своей жизни. Охваченная внезапным приливом энергии, она быстро взбежала по лестнице в спальню, чтобы еще раз заглянуть в чемодан. Одни бумаги. Бесконечные, бесконечные пачки бумаг. Опять чертова фашистская литература. Плакаты с заголовками вроде «Фашизм означает свободу для британских женщин. Завтра мы начинаем жить» и отвратительного «Мосли зовет – Британия во власти евреев».

– Мам, – позвала ее снизу Фрэнни.

– Иду! – откликнулась она. К черту.

Под бумагами, на дне чемодана, лежала мягкая ткань, на ощупь как плюш или бархат. Мэлори сдвинула ткань, и ее пальцы коснулись чего-то еще. Чего-то гладкого, холодного, с острым зазубренным краем. Гладкого, как кость. Она с волнением откинула бархат с того, что он скрывал.

– Ма-ма! – донесся снизу голос Фрэнни.

– Минутку, – ответила она.

В сумраке спальни заблестела белизна костей. Черепа. Черепа разных размеров, некоторые с крысиную голову, некоторые с овечью, все с пустыми глазницами. Мэлори по одному поднимала их к бледному лучу, косо падавшему из окна, и лунный свет отражался от кости. Странная, жутковатая коллекция для девушки, непохожая на те предметы, которые Розмари, по ее словам, собирала, куда более мрачная. Мэлори сунула мешок обратно в чемодан и захлопнула крышку.

Фрэнни стояла на площадке, прижимая к себе потрепанного игрушечного мишку, и смотрела на него с беспокойством. Вид у нее был брошенный, потерянный, и Мэлори ощутила в груди укол боли.

– Я волнуюсь за Ларри. Я свистела ему, как папа учил, но он не пришел.

– Не волнуйся, детка, мы его найдем, – сказала Мэлори и тут же пожалела об этом.

Вдвоем они вышли в сад, надев сапоги, шапки и пальто. Мэлори видела только беспокойное блуждание фонарика по изгородям, траве и деревьям, он освещал кружок снега и делал остальную темноту только гуще.

– Ларри! – звали они, но в ответ не раздавался лай, не топали лапы.

Только шум машины, ехавшей вдалеке по прибрежному шоссе. Мэлори водила лучом фонарика по саду, но не светила в темные углы, боясь того, что они могут найти. Она все думала о том, как ее занесло, когда она выехала в проулок. Но Ларри был домашней собакой, ручной, он боялся далеко отходить от Фрэнни. Зачем он вообще от нее убежал? А если бы она его сбила, они бы его уже нашли.

– Давай пока прервемся, Фрэн, пора ужинать. Вернувшись в дом, они собрали ужин из того, что она нашла в городе. Ломтики ветчины и сыра – немного стилтона для нее, чеддер для Фрэнни, – пирожки, Фрэнни запивала все это чаем, а Мэлори, красным вином. У них была миска ярких оранжевых мандаринов, и Мэлори вспомнила Розмари с текущим по подбородку соком. Ели они у огня. О собаке не упоминали. Фрэнни посадила мишку на стул у камина, и Мэлори решила ничего не говорить. Она натужно пыталась поддерживать жизнерадостную беседу о том, что делает на Северном полюсе Рождественский Дед. В тишину ворвался шум. Настойчивый дребезжащий звонок. У Мэлори ушла пара секунд на то, чтобы понять, что это телефон. Она подпрыгнула. Фрэнни вопросительно на нее посмотрела.

– Что это?

– Я возьму, – сказала Мэлори.

– Что?

Она поднесла трубку к уху. Послушала треск и стрекот, метель белого шума. Потом все затихло, остался только тонкий гудок. В пустой коридор сквозь грязное стекло в двери светила луна. Мэлори поежилась и с облегчением вернулась в гостиную.

– Связь ужасная, – сказала она. – Ничего не слышно.

– Ты о чем? – Фрэнни смотрела на нее, как будто она спятила.

– Телефон.

– Какой телефон? Я ничего не слышала.

– А, – ответила Мэлори, – наверное, это ветер.

Но она думала, что на самом деле слышала звонок.

Вскоре у Фрэнни начали закрываться глаза.

– Пора спать, детка, – сказала Мэлори и попыталась поднять дочь, но та была слишком тяжелой.

– А как же Ларри? – Она зевнула. – Он там замерзнет в снегу.

– Я пойду найду его, Фрэнни.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Когда Мэлори опустилась на колени возле ее кровати, Фрэнни сказала:

– Мамочка, – глядя снизу большими темными глазами, – почему папа не едет?

Мэлори закрыла глаза, вдавила костяшки пальцев в глазницы.

– Папа очень занят в Лондоне, я же сказала.

– Но ведь Рождество. Да, знаю. Он… ему очень жаль. Он хочет тебя увидеть, правда хочет. У него для тебя в Лондоне много подарков.

Фрэнни не отводила взгляд, и Мэлори задумалась, простит ли дочь ее когда-нибудь, поймет ли, или им суждено отдалиться друг от друга, как отдалились они с матерью.

– Он тебя очень любит, – добавила она, поцеловала Фрэнни в голову и подоткнула одеяло ей и мишке. – И я тоже.

Из кровати не ответили, Мэлори закрыла дверь и привалилась к ней без сил.

Раз уж пообещала, нужно было в последний раз поискать собаку. Теперь она вышла через парадную дверь. Хрустя льдом, пошла по проулку, свет фонарика и тусклое сияние свечек на елке за окном, расплывавшееся пушистыми золотыми кругами, не давали ей сбиться с пути.

На обочине проулка, в нескольких шагах от машины что-то лежало. Свернувшееся, полузасыпанное снегом. Она нагнулась. Барсук? Лиса? Пусть бы. Пожалуйста, пусть. Она опустилась на колени и протянула руку. Не трогай это!

– О нет, – сказала она. – О боже.

Это был не барсук и не лиса. Но ее мозг никак не мог заполнить пробелы. Фонарик освещал мертвое животное. Это был Ларри, замерзший и окостеневший, его кремовая кудрявая шерстка покрылась инеем и льдом, он был твердым на ощупь. В снегу виднелись глаза, стеклянные и черные, испуганно распахнутые, а пасть застыла в уродливом черном оскале. У Мэлори подломились колени, она села в снег. Что она натворила?

Но это не могла быть она – бедный зверь явно замерз. Но почему он вообще сюда вышел? Это неважно, нужно спрятать его, прежде чем узнает Фрэнни. Мэлори начала снимать шубу, не понимая, что делает, потом принесла из машины одеяло.

Она завернула маленькое оцепеневшее тельце в одеяло и отнесла его за дом. Можно похоронить его за сараем, так чтобы не видно было из окна. Повозившись с замком, она открыла сарай и нашла лопату. Земля окаменела от льда и снега. Мэлори раньше даже ям не копала, что говорить о могиле. Лопата била по неподатливой земле, но откалывались только кусочки льда, и облачка дыхания уплывали в темноту. Она в жизни не сможет вырыть достаточно глубокую могилу, чтобы его похоронить. Надо спрятать тело, она не может допустить, чтобы Фрэнни увидела свою собаку, холодную и безжизненную. Если снова пойдет снег, его засыплет, но снег может и не пойти. Руками в перчатках Мэлори опять подняла окоченевшее тельце, стараясь не смотреть на голову, и положила его так далеко под деревьями, росшими вдоль дороги, как только могла. Потом она начала сгребать лед и снег, чтобы его прикрыть. Со снегом попадались ветки и грязь, но она продолжала его наваливать, пока под боярышником не образовалась неуклюжая насыпь. Если не знать, что он там, то и не заметишь. Пока не растает снег.

Мысли Мэлори ползли по кругу. Обледеневшая дорога, занос, темнота, что-то черное выскакивает из-за деревьев. Тень чего-то звероподобного мелькнула у нее в мозгу. Его убил какой-то дикий зверь? Она представила маленького песика, раненого и потерянного, умирающего от переохлаждения. Он останется замороженным, застынет в мгновение смерти, пока не придет оттепель, когда его тело наконец разложится, и в конце концов останется только скелет. Она подумала о черепах на чердаке, о надгробии с черепами и скрещенными костями, о молчаливой женщине, которую видела. Волна холода медленно скатилась по ее спине.

О боже, бедная девочка. Что она скажет?

Отца нет. Собаки нет. Только бесполезная мать, загубившая Рождество.

В гостиной елочные огни отражались в хрустальном бокале, который Мэлори нашла в буфете. Пальцы у нее покраснели и окоченели от снега и льда и, когда она принялась их растирать, заныли и заболели от жара, исходившего от огня. Ей нужно было услышать что-то, кроме собственных мечущихся мыслей. В углу гостиной на тумбе рядом с елкой стоял старый заводной граммофон и несколько пластинок на 78 оборотов. Они не пытались его включить – он казался слишком пыльным и древним, чтобы быть исправным. Тони бы слушал джаз. Мэлори завела граммофон, покрутив ручку, вынула одну из тяжелых пластинок из конверта и поставила ее на диск, потом бережно опустила на нее иглу. В динамике затрещала статика. Мэлори позволила себе слабо улыбнуться. Потом послышались ноты, медный рев трубы, и сквозь треск просочилась песня, восходящая парящая нота, потом фортепьяно. Песня была старая, но она наполнила комнату, как родная. Мэлори взяла книгу, но сосредоточиться было трудно. Она недостаточно отвлеклась, у нее никак не получалось не думать о том, в какой сумбур она превращает все, за что возьмется.

Она сдалась: вернулась наверх, сжимая в руке бокал, порылась в верхнем ящике и вынула конверт с таблетками. Всего одну. Ей нужно, иначе она сделает что-нибудь, о чем потом будет жалеть. Все шло не так. Все просто валилось у нее из рук. Это было авантюрой, дурацкой затеей. В этом доме не было ничего, связанного с ее отцом. И образ семейного Рождества, который она себе представляла, был испорчен. Она вытрясла из конверта таблетки и держала их на ладони трясущейся руки. Такие маленькие, такие безупречно круглые. Такой приятный оттенок зеленого. Как конфетки. Сладенькое. Нет. Нет, нет, нет. Она не может. Ее дыхание звучало в тихой комнате часто и громко. Она закатила глаза под лоб, уронила таблетки обратно в конверт и запихнула его вглубь ящика, ударившись все еще холодной рукой о дерево. Поморщилась и залпом выпила остаток бренди.

Ей хотелось сказать голосу в голове: это не я. Снизу по-прежнему слышалась музыка. Закольцованные духовые, кружатся и поскрипывают. Она что, оставила пластинку включенной? Мэлори затаила дыхание, прислушалась. Вступила труба, низко и скорбно. Голос, старый, глубокий, похожий на Луи Армстронга. Но потом звук прыгнул и заскрежетал. Голос прервался, застрял. Он все повторял одно и то же слово. Душа, говорил он, душа. Надо бы спуститься и выключить, но она так устала. Наконец он поплыл и замер. Наверное, кончился завод.

Мэлори лежала без сна, то проваливаясь в дремоту, то рывком выходя из нее, внутри у нее все ходило ходуном, никак не успокаивалось. Она сознавала, что в рождественское утро Фрэнни разбудит ее рано, что нужно будет чтото придумать про бедняжку Ларри. Она снова прокрутила в памяти последовательность событий, приведших к тому, что она нашла его окостеневшее, замерзшее тельце. Почему он вообще оказался снаружи? Должно быть, песика что-то встревожило. Он дергался и скулил с тех пор, как они приехали в этот дом. Наверное, испугался, выбежал в заснеженный сад – в конце концов, он же был городской собакой, не привык к деревне, к ее темноте, странным звукам и диким животным, – потерялся, заблудился и в итоге замерз. Просто несчастный случай, чудовищное несчастье. Вот что скорее всего произошло, если рассуждать логически. И тем не менее машина, собака, темная тень, которая так и мелькала у Мэлори перед глазами, – из-за всего этого ей было не по себе, словно снаружи таилось что-то недоброе, что-то, что желало им зла.

26

Полночь в сочельник. Тихое время, и всегда было, когда мир затаивает дыхание, когда темнота не дает злу приблизиться. Но в том доме жила печаль. Печаль собиралась вокруг девушки и ребеночка. Она исходила из стен и полов, из трещин в потолке. Она всегда там была, эта печаль, с тех самых пор, как дом построили. А разве может быть иначе, если строишь дом из обломков кораблекрушения? Он никогда не затихал, Дом на Болотах-то. Его кости так и помнили бурю, из которой явились. Он все забывал, что он не корабль. Я чувствовала его печаль, когда мисс Луиза захворала, когда младенчики умирали и когда родилась моя Роза. Она всегда там была, гнула балки, заставляла гаснуть свет, приводила под стропила болотных крыс точить его кости.

27

Инжирный пудинг

РОЖДЕСТВО

– Мама, Рождество, просыпайся.

В утреннем тумане полусна Мэлори видела черного пса, гнавшегося за белой собачкой. Потом Фрэнни принялась толкать ее в бок, тащить из ночи в день.

– Что тебе принес Рождественский Дед? Несколько недель назад Тони вернулся домой с вычурным кукольным домиком для дочери, и Мэлори привезла его с собой, спрятав под одеялом в багажнике.

– Ларри он обратно не принес, – сказала Фрэнни.

О господи, собака.

– Может быть, он отправился помогать Деду разносить подарки, – в отчаянии сказала Мэлори.

Но он бы уже вернулся, – возразила Фрэнни. Мэлори не нашлась с ответом.

– Я спущусь через минутку, – сказала она. Когда Фрэнни ушла, она открыла комод.

Там, под ее чулками и панталонами, лежал конверт с таблетками. Все в порядке. Она ни одной не приняла. Она устояла. Ночь выдалась непростая, вот и все. Она чувствовала, как у нее под ребрами бьется сердце, словно беспокойная птица, пытающаяся выбраться наружу. Руки было никак не унять. Прими она хоть одну, это бы ее успокоило, но она помнила, какое у Тони было лицо там, в Лондоне. Он в ней разочаровался, вернее, в том, что она опять оправдала его ожидания и не справилась. Нет, ей нельзя поддаваться. Она запихала конверт обратно под одежду и задвинула ящик.

После завтрака Фрэнни отправилась на бесплодные «поиски Ларри» в замерзшем саду, а Мэлори занялась рождественским обедом. Ей пришлось иметь дело с распухшей отвратительной белой тушкой индейки. Она вытащила потроха, натерла пупырчатую белую кожу маргарином и сунула птицу в духовку, а сама стала бездумно чистить и резать, и тут в белом прямоугольнике окна появились тени, и она закричала, воткнув нож себе в палец.

Снаружи было лицо, точно лицо. Старуха в коричневой шапке. Мэлори сходила с ума, там никого не могло быть. Она замотала кровоточащий палец кухонным полотенцем и порубила еще одну морковь. Но ведь она кого-то видела. Наверное, старуху из домика напротив. Бурое лицо, морщинистое и съежившееся, как чернослив, укутанное в тряпье. Ее охватила потребность посмотреть.

С колотящимся сердцем Мэлори подошла к задней двери. За ней никого не было, но на ступеньке лежал круглый сверток. Форма для пудинга, обернутая в марлю. В саду было бело и пустынно. Сквозь кухонное полотенце проступили пятна крови, Мэлори сунула его в ведро и отыскала в косметичке пластырь. Потом надела сапоги и, хрустя снегом, вышла в сад. Следы могли быть ее или Фрэнни, с прошлой ночи.

– Это старухины следы, – сказала она вслух, чтобы придать этому нормальность. – Фрэн! – позвала она.

Фрэнни стояла на другом конце сада, у подъездной дорожки, вид у нее был безутешный.

– Ты не видела, кто-нибудь подходил к двери?

– Нет, – ответила Фрэнни.

– Ладно.

Но, с другой стороны, ее дочь вполне могла не заметить кого-то, кто шел тихо. Она была вечно погружена в свой мир.

– Это что? – спросила Фрэнни, глядя на сверток в руках Мэлори. Думаю, это пудинг, – ответила Мэлори, – нам к обеду. – Она обняла худые плечи дочки одной рукой. – По-моему, тебе пора в дом. Может быть, поиграешь с подарками?

Свет покинул дом и сад так быстро, что, казалось, день состоял из одной темноты. Обед прошел сносно. Индейка, которую привез бакалейщик, пропеклась, и картошка не превратилась в кашу. Фрэнни держалась тихо и замкнуто, и, хотя Мэлори старалась ее развеселить шутками из дорогого набора хлопушек, который привезла из Лондона, ничего не помогало. Инжирный пудинг был просто объеденье, и Мэлори удалось вызвать у Фрэнни улыбку, когда она полила его бренди и подожгла. Голубое пламя замерцало на блестящем коричневом куполе, веточки остролиста в его свете блестели зеленым и красным.

Фрэнни сморщилась. Вытащила изо рта серебряную монетку.

– Дай посмотрю, – сказала Мэлори.

– На одной стороне монеты была голова короля. Не королевы, а ее деда, Георга V. На другой – дубовые листья, желуди и слова «Шесть пенсов, 1935». Мэлори держала монету на ладони, ощущая липкие крошки и ее вес. Она появилась словно из ниоткуда, артефакт из другого мира, результат сбивающего с толку фокуса. Это на счастье, – в конце концов сказала Мэлори и протянула монетку обратно Фрэнни, хотя хотелось еще ее подержать. – Не потеряй.

– Кто это? – спросила Фрэнни, глядя на монету.

– Так, просто король, который уже умер. Когда Фрэнни вернулась к своему кукольному домику, Мэлори откинулась на спинку стула и закурила. Посуда была сложена в потрескавшейся керамической раковине, но сил заниматься ею не было. Она тянула бренди, который достала из буфета, и чувствовала, как теплая мягкость обволакивает ее горло. Наверное, Фрэнни поставила пластинку, потому что Мэлори слышала музыку. Она звучала знакомо, как вчерашняя мелодия, та же печальная труба сквозь потрескивание старой записи. Наверху заскрипели половицы. Мэлори допила бренди, докурила, загасила сигарету в объедках, лежавших на ее тарелке. Теперь можно ускользнуть, Фрэнни не заскучает. Фрэнни по ней не заскучает. Это же и правда так.

В спальне до Мэлори долетели обрывки все того же медленного джаза. У Фрэнни был только кукольный домик, чтобы отвлечься от того, что с ней нет отца и собаки. Недавно Мэлори сумела поймать по радио прогноз погоды, но то, что в нем сообщили, не слишком радовало.

«Норфолк отрезан от остальной части страны. Все основные дороги, ведущие на запад, заблокированы, до границы Кембриджшира. Королевское общество защиты животных сообщает, что получило столько просьб о помощи от фермеров этой местности, что не знает, с чего начать».

Чемодан, в котором Фрэнни обнаружила вырезку из газеты, а Мэлори – две записные книжки и мешок костей, лежал под подоконником, но она его уже весь обыскала, нашла все, что можно было найти. Сверху послышался звук – крысиная возня, – и она ощутила, как ее тянет на чердак. Она знала, там есть что-то еще. Еще какие-то записи, какие-то вещи. Чердак был забит сундуками и коробками. В них должны были храниться еще какие-то свидетельства жизни Розмари.

Поднявшись на чердак, она почувствовала, что уже знает здешнее пространство – его очертания, карту его содержимого: старая кроватка, на которую она старалась не смотреть; коробки с детской одеждой, на которую она взглянула, но не стала вынимать. В глубине, возле того места, где Фрэнни нашла чемодан, был угол, который, как ей казалось, она изучала, но теперь ни в чем не была уверена. Там, под дальним свесом, стояло с полдюжины небольших коробок. Она ощупала их, коснувшись толстого слоя пыли на крышках. К тому времени ее глаза привыкли к темноте достаточно, чтобы разглядеть, что коробки были размером с обувные и в каждой лежали бумаги. Светя фонариком, она наскоро просмотрела все коробки и нашла семейные документы.

Договоры о продаже земли, чеки на купленную мебель, свидетельство о браке (Ричард Райт и Луиза Мулкани, 1912); свидетельства о рождении (Филип Ричард Райт, 1913; Себастьян Джон Райт, 1914; Розмари Луиза Райт, 1916). Получается, Розмари всего на сколько? – сейчас ей сорок шесть – на девятнадцать лет старше Мэлори. Входит в средний возраст. Казалось, здесь не было ничего, принадлежавшего Луизе, никаких записей о ее жизни до брака. Были свидетельства о смерти (Филип Ричард Райт, 1913; Себастьян Джон Райт, 1914). Они прожили всего по несколько дней. Это были бумаги Ричарда Райта, а не его дочери. Но в той же пачке бумаг было нечто, принадлежавшее самой Розмари. Наверное, ктото положил не туда. Еще одно свидетельство о рождении. Ричард Чарльз Лафферти, родился 21 января 1933 года. У нее был сын. Мэлори внезапно охватило острое чувство, что она не должна этого видеть – она забежала вперед в истории девушки, и Розмари не сказала ей этого напрямую. Но это было смешно.

Снизу постучали, и в мысли Мэлори вклинился бестелесный голос Фрэнни:

– Мама? Я закончила с кукольным домиком.

Хочу тебе показать.

– Минутку, – крикнула она в ответ.

Она слышала, как Фрэнни вздохнула, и ее шаги вниз по лестнице.

Оставалась еще одна связка бумаг. И свидетельство о смерти. Мэлори поежилась от холода, словно по комнате пронесся сквозняк. Это было свидетельство о смерти ее мальчика. Умер 15 февраля 1934 года. Прожил совсем немного. Причина смерти: энцефалит. Она не знала, что это такое. Тусклый чердачный свет качнулся. Мэлори отпрянула и стукнулась о чемодан. Череп давил на мозг. Ей нужно было уйти, выбраться отсюда.

– Пожалуйста, – произнесла она вслух, – мне нужно идти.

И, так же быстро, как появилось, давление ушло. Не было никаких призраков, за ней никто не наблюдал. Просто пыль, бумага и годы – и последняя коробка, в которой лежало чтото, очертаниями напоминавшее записные книжки. Сердце Мэлори забилось. Она вынула две. Но они были не той формы. Черт. Это оказались романы Агаты Кристи. Что, если это просто коробка бесполезных книжек? Но, по крайней мере, это ее коробка. Коробка Розмари. Глубже, под вязаным одеялом, пальцы Мэлори наконец нащупали то, что могло быть жесткими ребрами еще одной записной книжки. Она улыбнулась, сидя в одиночестве на чердаке, и почувствовала, как вокруг нее сгущается воздух, словно в ожидании. Слабый звук, как будто кто-то скребся в дерево, раздался возле ее уха, и она вскинулась. Ударилась макушкой о балку и подумала, что она, как Алиса в Стране чудес, слишком велика для этого дома. Скоро ее голова пробьет крышу.

Мэлори выскользнула с чердака, не оборачиваясь, прижала к себе книжку и спустилась в гостиную, к готовому кукольному домику, чтобы вернуть к жизни огонь в камине. Она замерзла, ей нужны были свет и тепло, нужно было прикоснуться к чему-то настоящему, почувствовать его. Фрэнни в комнате не оказалось, граммофон молчал. Кукольный домик освещали свет камина и мягкое сияние свечей на елке. В гостиной домика на диване сидели мужчина и девочка. Кукла-женщина была на кухне, отдельно от всех. Рядом с ней лежал в кукольной кроватке кукольный младенец с крохотным желтым завитком, нарисованным на лбу. Второй ребенок, чтобы семья была полной. Мэлори смотрела, как поднимается и растет огонь в камине, протянула к нему ладони, пока их не закололо от жара. Надо отвезти Фрэнни обратно в Лондон, надо оставить ее отцу. Она зациклилась на этой девушке из прошлого, а ведь у нее есть настоящая девочка, здесь и сейчас. Никакой Розмари нет.

И все же. Она переживала надежды и страхи этой девушки как свои собственные. Огонь опал, потянулся дымок. Она была настоящей. Она на самом деле когда-то была. Если бы только Мэлори могла прочесть последнюю записную книжку. И все. Потом они уедут. Господи, да где же Фрэнни? Дело шло к вечеру, снова опускалась темнота.

Мэлори вышла в своих мехах из парадной двери, но ни дочери, ни ее следов на дорожке не было. Она инстинктивно обернулась к странному осевшему домику напротив, но там не было видно явных признаков жизни.

– Фрэнни! – позвала Мэлори и замерла, прислушиваясь, будет ли ответ.

Только ветер шумел в кронах. Внутри у нее заполыхала паника, она бросилась за дом и увидела, как в сером сумраке мелькнул красный шарф Фрэнни. Та стояла в глубине сада, глядя себе под ноги. У Мэлори оборвалось сердце. Могила, жалкая куча снега, где она спрятала собаку. Боже, пожалуйста, пусть Фрэнни не узнает.

– Фрэнни, уже темнеет, иди в дом. Я сделаю чаю, и ты мне покажешь кукольный домик.

В ответ Фрэнни повернулась и побрела назад. На лице дочери Мэлори не увидела ни намека на то, что та знала, что лежало под кучей снега.

В ту ночь у себя в спальне Мэлори зарылась поглубже под одеяла в поисках местечка потеплее. Она видела Розмари, пьющую шампанское на свадьбе; Розмари, идущую к Фрэнклину, который развалился в ожидании; Розмари, извивающуюся от боли – на этой самой кровати. Возможно, подумала она… возможно. Если Розмари всего сорок шесть, может быть, можно ее найти… вернуть ей дневники. Поговорить с ней.

Мэлори включила лампу и села. Дверца шкафа была приоткрыта. Она не вешала туда ничего из своей одежды, ей казалось, что не стоит затеваться, но теперь у нее возникла потребность заглянуть внутрь. Она быстро встала, чтобы не успеть передумать, и распахнула шкаф. Там ничего не оказалось, кроме пары одеял и кусков ткани на дне. Она встала на колени, подняла ткань и ахнула. В руках у нее был длинный, тонкий кусок белого кружева, траченного молью. Она поднесла его к лампе, и свет засиял сквозь отверстия, делая кружево похожим на узор снежинки. Это была ее фата, Мэлори не сомневалась. Фата Розмари. Розмари общалась с ней. Все эти ключи: ракушка, камень, бутылочки, а теперь вот это. Она говорила: «Это было моей жизнью».

Мэлори схватила третью записную книжку. На кровать выпал листок бумаги. Толстой кремовой писчей бумаги, на которой изящным почерком с наклоном вправо было написано письмо. В нем говорилось:

Дорогая Розмари,

Я так сожалею о том, что с тобой случилось. Мне было трудно соединить милую сельскую девушку, которую я знала, с тем, что ты наделала, и я чувствую ответственность из-за того, что не увидела раньше, что ты явно очень нездорова.

Отец и мать совершенно безутешны, как ты можешь представить. Они продают Старую Усадьбу и не хотят больше никогда бывать в Норфолке.

Я завтра уезжаю в Рим. Похоже, там происходит нечто захватывающее, и я хочу быть там, где разворачивается действие. Итальянцы несут модернизацию Африке, и я чувствую, что в Италии и в какой-то степени Германии на самом деле складывается современное мышление. Джеральд по-прежнему пытается пришпилить меня браком, но он связан своей работой в банке. Я еще какое-то время его подержу на расстоянии. Я жажду нового. Возможно, вместо этого познакомлюсь с итальянцем.

Отвратительно так писать. Я не знаю, что написать. Надеюсь, книги тебя порадовали.

Твоя Хильда

«Что ты наделала». Но что она наделала? На письме стояла дата 16 марта 1935 г. 1935-й. Мэлори взяла первую записную книжку и перечитала самое начало. Март 1935-го. Письмо было написано тогда. Но в нем ничего не говорилось ни о том, что же сделала Розмари, ни о том, что с ней сталось. У Мэлори не было выбора, кроме как читать дальше.

Просмотрев первую страницу книжки, Мэлори увидела только несколько кратких абзацев о беременности и замужестве. Она полистала книжку, ища упоминание о ребенке. Розмари писала о том, в какой тишине живет, о своем растущем животе. К началу 1933 года она стала писать, что в Старой Усадьбе ее покидают и изолируют точно так же, как в Доме на Болотах. И там у нее было меньше, чем здесь. Глаза Мэлори скользили по страницам, ища то, что, как она знала, должно было произойти, и она это нашла. Строчки шли неровно, бумага была усеяна брызгами чернил, иногда разраставшимися в кляксы. Она начала читать всерьез. «Я слушаю, – подумала она. – Рассказывай».

28

Я вижу их двоих в саду, где она играла. Девушка, которую она слепила из снега, так и стояла там, застыв во времени. Я вижу их двоих, одна у двери, вторая на краю сада, недалеко от того места, где мать спрятала мертвую собаку. Обе стоят, ссутулив плечи, словно готовы подраться. Не думаю, что хоть одна видит, насколько они похожи.

Третья записная книжка

29

У меня ушла почти неделя на то, чтобы написать прошлый дневник, сейчас вторая неделя марта, и я не знаю, сколько времени у меня осталось. Так что надо продолжать и переходить к моему мальчику.

Новый год только начался, когда пришла боль. Глядя на гостей в смокингах и шелковых платьях, собравшимся в Старой Усадьбе, можно было подумать, что вместе с Новым годом к нам приходит Новая Англия, но после того, как над моей фигурой и положением поумилялись, я сослалась на усталость и рано ушла в постель. Намного позже рядом со мной улегся вусмерть пьяный Фрэнклин, но прикасаться ко мне не пытался. К тому времени я и моя фигура в равной мере отвращали и завораживали его. «До тебя не доберешься, – говорил он. Или: – Ты похожа на свиноматку с фермы Блекера». Но бывало, что он ласкал мою грудь, хоть она и распухла. Он даже как-то припал к ней ртом и взглянул на меня своими светло-голубыми глазами, проверяя, посмею ли я ее отнять. Его зубы захватили саднящий сосок, но я не шевельнулась. Я знала, что лучше его не бесить. Он облизал розовато-коричневый кружок, и я подумала, как когда-то, очень давно, пришла бы от этого в восторг, от этого почти болезненного прикосновения его языка, его зубов к самым нежным моим местам.

Он словно понял, о чем я думаю, пальцы его правой руки крепче сдавили мою грудь, но я закрыла глаза и стала думать о другом. О саде Джейни, сбегающем к болоту. О себе и своем ребенке (я надеялась, что девочке), о том, как мы собираем травы для котелка. Он вскоре кончил, помогая себе второй рукой. Он даже не хотел быть во мне. Он этого не говорил, но я знала, он думал, что это как-то неправильно, и я с облегчением приняла эту передышку. Я держалась за мысль о том, что все изменится, когда родится моя девочка, – мы с Фрэнклином сможем снова стать прежними.

Когда пришла настоящая боль, внизу и в глубине, Фрэнклин и прочие Лафферти пребывали в Усадьбе, потому что полковник заинтересовался охотой, а тогда как раз был сезон. Меня отправили в постель почти на весь январь. Мне говорили, что это для моего же блага, но я знала, что это ради следующего Лафферти, не ради меня. Кольца глубоко врезались мне в палец, но никто бы не позволил их срезать. Поначалу я обрадовалась боли, когда она только начала меня перемалывать, потому что подумала, что скоро все кончится и меня выпустят из заключения в спальне. Но скоро не получилось.

Послали за местной акушеркой, которую знал врач, но она была не Джейни. Она была холодной, неулыбчивой женщиной, которая отчитала меня за то, что я встала. От муки я стала звать свою подругу. Я плакала, кричала и говорила врачу, что не хочу, чтобы ко мне прикасалась чужая женщина. За дверью пошептались, а потом она наконец пришла.

Джейни держала меня за руку, прикладывала холодные примочки ко лбу и вполголоса бормотала заклинания. Больше никто не заходил. Настала ночь, а ребенок не появился. Кабинетные часы внизу пробили полночь, потом час, два. Вскоре после того, как они смолкли, кричащего ребенка достали из моего тела, разорвав меня в клочья.

Сейчас я не могу вспомнить ни боль от того, как ребенка тащили наружу, ни кровь, которой, говорят, я потеряла много, ни даже то, как младенец выглядел, потому что помню только, что чувствовала странное отчуждение от корчащегося, стонущего животного, которое произвело на свет мальчика (о, как они были довольны!), истерзанного существа, все еще лежавшего на кровати. Джейни поднесла ребенка к окну и, осмотрев, сказала:

– Слава богу. В отца удался.

Полагаю, она имела в виду, что они будут довольны, что он похож на Лафферти.

Она помолчала.

– У него не будет дара видения, он родился не под звон. Но живой, кричит.

Когда его наконец принесли мне – ненадолго, было ясно, что мне его доверить нельзя, – он оказался щупленьким и сердитым, и лицо у него было ярко-красное, напомнившее мне Фрэнклина, когда тот бывал в ярости. Кормилица, которую они наняли, быстро унесла его в детскую, и Джейни пришлось уйти. Джейни погладила меня по голове, мое лицо было мокрым от слез. Когда она ушла, я отвернулась к стене и задумалась, когда придет любовь. Я не видела связи между собой и извивающимся существом, которое из меня вынули. Грудь у меня болела и саднила, из нее начало течь на простыни. Когда пришел врач осмотреть меня, я стиснула зубы и стала ждать, когда его ледяные толстые пальцы оставят в покое мои больные места.

Он укрыл меня и обернулся поговорить с леди.

– Лафферти, которая стояла на пороге. Повреждения есть, но заживут. Она поправится. Но не сразу, имейте это в виду. Дайте ей пару недель, миледи.

Пару недель до чего? Вскоре я это выяснила.

Лафферти хотели окрестить его пораньше, поэтому я едва оправилась, как нам пришлось снова выдвинуться с ребенком в церковь Святого Иоанна Крестителя. Я по-прежнему не испытывала к ребенку интереса – кормилица его кормила, мне его приносили спеленатым, в одеяле, наружу торчала только маленькая головка, но он все равно напоминал мне миниатюрного, закутанного краснолицего Фрэнклина. У него был красивый нос Фрэнклина, его миндалевидные глаза, его розовые губы. От себя я в нем ничего не видела. Он принимался плакать каждый раз, когда мне его давали, и я хотела одного: чтобы его унесли. Кормилица суетилась, говорила: «Он просто пить хочет», или «Наверное, переодеть его нужно», или «Бедный малыш проголодался». Всегда что-то находилось. Меня не интересовало ничего: ни мой новорожденный сын, ни мир, живший за окнами дома, ни даже я сама.

Наконец, накануне крещения Хильди, нарочно приехавшая из Лондона, сказала, что она мной «займется».

Дорогая, пора встряхнуться. Ты исполнила свой долг. Подарила нам Дики, и это замечательно, но не нужно быть такой мрачной. И посмотри, что у тебя с волосами.

Я читала в библиотеке – я часто там бывала, потому что больше туда никто не ходил, – хотя детективы у меня кончились, и пришлось читать скучные книжки, стоявшие у них на полках. К счастью, я нашла Уилки Коллинза, наверное, кто-то из гостей его забыл, и с радостью обнаружила, что у него тоже есть элементы детектива. Не то чтобы я на самом деле читала. Мои мысли блуждали, и служанка спрашивала, хочу ли я кофе, нетерпеливо, как будто не в первый раз. Хильди потащила меня наверх, в свою комнату, где было огромное окно, выходившее на заброшенное поле, простиравшееся до самого леса. Она усадила меня за свой туалетный столик. Я и правда выглядела ужасно. Лицо землистое и нездоровое, волосы, все еще длинные, густые и черные, были сальными и спутанными. Хильди принялась расчесывать мне волосы, очищать кожу и наносить румяна. Сперва я выглядела раскрашенным трупом – яркие пятна румян на смертельно-бледном лице, – но она продолжала надо мной трудиться, и к концу я по крайней мере казалась живой, хотя и неестественной формой жизни.

Его назвали Ричардом Чарльзом Лафферти, в честь моего отца и полковника. Мне не дали выбрать; в то время мне и не было до этого особого дела. На крещении он не плакал, что было странно. Новый священник посмотрел на меня и ласково улыбнулся.

Фрэнклин, должно быть, счел оживление в моей внешности знаком того, что нужно возобновить отношения. В ту ночь он пришел в мою спальню и, задрав мне ночную рубашку, стал меня там внизу щупать. Я сжала ноги, словно могла его оттолкнуть, но он принялся гладить меня по бедрам изнутри, и я вздрогнула.

– Ты меня больше не хочешь? – сказал он детским голосом и взглянул на меня, видимо, переживая.

– Конечно, хочу, – сказала я.

– Ну, по тебе не заметно, – отозвался он.

На это я не могла ответить, потому что это было правдой, но я позволила ему продолжить, хотя было больно, и так закусила нижнюю губу, что пошла кровь, но не вскрикнула от боли, потому что это вызвало бы у него раздражение и мне потом пришлось бы расплачиваться.

Смешно, я многого не помню до конца того года. После всего, что произошло, он стерся, и от него осталась череда сцен, как стопка фотографий. На одной из них тот раз, когда Фрэнклин вернулся в Усадьбу в форме чернорубашечника. От Хильди я знала, что первая жена Мосли, Симми, скоропостижно умерла в мае и он уехал в Европу с одной из своих любовниц. От того, как этот кумир Фрэнклина обращался с женой, которая родила ему троих детей, мне было не по себе. В то же время я читала в газетах, чего добивалась партия Мосли. Не все отзывы в прессе были благоприятными, но я видела номер «Дейли Мейл», который оставил полковник, и, казалось, им он очень даже нравится. Если я вообще что-то об этом думала, то это то, что в новой форме они выглядят довольно глупо, как притворная армия, по образцу чернорубашечников Италии или «коричневых рубашек» Германии – или наоборот? Но до того лета я об этом вообще почти не думала. А потом приехал Фрэнклин в этой форме. Он взял Ричи на руки, взъерошил ему волосы, и все это время меня не оставляло назойливое неприятное ощущение. Он был привлекателен, как всегда, – золотая кожа и волосы сияли, форма, черная рубашка с высоким воротом и бриджи, ему шла, но это был не он. Это был костюм, представление, и к тому же мерзкое.

Я вскочила и забрала у него Ричи.

– Почему ты так одет? – спросила я.

– Дороти устроила митинг возле Хиллингтона. Пытаемся увеличить число сторонников в графстве. Ты с мальчиком тоже могла бы прийти. Будет на что посмотреть. Но зачем тебе так одеваться? Это политическая партия, а не армия.

– Мосли думает, что это привносит в наши ряды дисциплину. У женщин, кстати, форма тоже шикарная. Надо тебе завести. Хотя, если подумать, тебе не пойдет.

Он склонился и ущипнул меня за щеку.

Я представила Фрэнклина с девушкой-чернорубашечницей.

– Не думаю, что это хорошо для ребенка, – сказала я.

Все лето он приезжал и уезжал, то на один митинг, то на другой, иногда вместе с полковником, иногда один. Казалось, его это увлекло. Поначалу я думала, что этого хочет его отец, но потом, когда Фрэнклина выделили как блестящую молодую надежду партии, ему начало нравиться восхищение, внимание, успех. Он повторял странные вещи: «Здоровая и сильная нация должна уходить корнями глубоко в родную почву», – хотя в деревне его заботили только спорт и митинги. Он очень мало знал о сельской жизни. Среди слуг шептались, что у него в штабе партии была любовница, но я старалась не слушать.

Как-то я спросила Хильди о том, что она сказала мне в день свадьбы.

– Ох, Рози, тебе не нужно этого знать.

Пожалуйста, – сказала я. У нее дрогнули губы.

– Просто отец девушки поднял шум, и все. По-моему, Фрэнклин ее бросил… и она… не знаю… попала в беду, и… – Она замолчала и обняла меня за плечи. – Дорогая, не надо. Не надо так. Он тебя обожает, ты же знаешь. Мы все тебя обожаем. Ты тут, в этой благословенной местности, единственная, кто чего-то стоит, как по мне.

И все-таки я пыталась не обращать на это внимания и говорила себе, что он меня любит. Приходилось, ради Ричи.

Еще одно воспоминание у меня связано с Рождеством. Идеальным, как с картинки, снежным, ледяным и прекрасным Рождеством.

Хильди – которая теперь носила брошь с фашистским символом, чем-то вроде молнии, – купила мне в подарок два романа Агаты Кристи в красивых обложках, которые нашла в Лондоне, и я была так благодарна, что чуть не расплакалась. Это были «Загадка Ситтафорда» и «Убийство в Доме на Краю». Мне понравилось заглавие второй книги, потому что оно напомнило мне о Доме на Болотах, но первая была особенно интересна, потому что в ней в Дартмуре идет снег и в отдаленном месте совершается ужасное убийство. Я подумала, какой чудесный детективный сюжет сложится для всех нас в этом огромном старом доме, если нас отрежет от остального мира. Но кто из отвратительных персонажей, окружавших меня, должен стать жертвой убийства? Я ела их еду, пила их вино и спала в их жилище. Я играла с их наследником, моим сыном, на ковре у камина и показывала ему свечи на елке, глядя, как их искры отражаются в его огромных младенческих глазах. Я слушала их болтовню о Диане и Освальде, о том, какая они красивая пара, хотя он все еще «отчаянно скорбит» о бедной Симми, как говорила леди Лафферти, и он «невыносимо постыдно» с ней обращался. Я думала, какая я маленькая, худородная и деревенская по сравнению с такими людьми.

В начале нового года, когда на земле еще лежал снег, мы вышли в сад, я и ребенок, ему было тепло в шерстяной шапочке и пальто, а мне в моих, и тут он начал извиваться у меня на руках и брыкаться. Я с готовностью опустила его, и он пошел, переваливаясь с одной короткой ножки на другую, оставляя следы на покрытой снегом лужайке. Я побежала за ним, чтобы поймать его, и он, пошатнувшись, упал мне в ноги. Я подняла его, и его прекрасные глаза, той же формы, что у отца, но такие доверчивые, посмотрели в мои. До тех пор вокруг Ричи суетились слуги, а семья не обращала на него внимания – в том числе, как ни стыдно, и я. Я винила его в том, что Фрэнклин меня разлюбил. Винила в том, что разлюбила из-за него Фрэнклина. Но в тот день, когда он смотрел на меня с таким доверием, я подумала, что должна любить своего ребенка.

Я начала привыкать к самой мысли о Ричи, принимать то, что стала матерью. Я была его матерью. Он меня звал, это во-первых. Раньше никто этого не делал. Никто никогда, казалось, не хотел меня и не нуждался во мне. Я стала просить, чтобы его приносили ко мне, читала ему книжки, которые доставили в дом по моей просьбе: «Питера Пэна», «Алису в Стране чудес» и всю Беатрикс Поттер. Думаю, мне нравилось читать больше, чем ему – слушать, но это успокаивало его, когда он плакал, и вскоре он стал рассматривать картинки, показывая на глупых животных в шляпах и фраках. Иногда, когда я читала, усадив Ричи на колени, появлялся Фрэнклин. Я знала, чего от меня ждут. Чтобы я отдала Ричи няне и поднялась в спальню. Я закрывала глаза и уши от слухов и пыталась не представлять его в черной форме.

30

Эту часть я расскажу быстро, потому что мне все еще больно. Я откладывала, но это нужно сделать. Положить руку в огонь.

В конце зимы я начала уходить в Дом на Болотах каждый раз, когда Фрэнклин уезжал. Он часто бывал в Лондоне по делам партии, и я проводила больше времени у болот. Это делало жизнь выносимой и отчасти избавило меня от одиночества. Я могла видеться с Джейни, гулять с ней у ручья. Ричи мы несли на спине, или он ковылял между нами, держа нас за руки, по пляжу. Она рассказывала Ричи истории – все старые сказки, которые рассказывала мне, когда я была ребенком, – про «Зеленых детей», «Бесстрашную девочку» (эта была моей любимой) и «Морской язык», – и я снова могла быть девчонкой. Ричи больше всего любил то место в «Мертвой Луне», где боггарты выходят из болот. Его глаза зажигались от волнения каждый раз, когда Джейни произносила: «Непослушные боггарты поскакали по болоту», – и мы дружно смеялись.

– Луна, – говорил он, тыча толстеньким пальчиком в небо.

Это было его первое слово после «мамы».

Вскоре после того, как я перевезла нас в Дом на Болотах, у него началась лихорадка и сыпь, и его пришлось положить в карантин в моей старой детской, чтобы он никого не заразил. Меня к нему особенно упорно не пускали, чтобы я не подхватила болезнь. Привезли врача, но он сказал, что худшее позади и вскоре, при достаточном количестве жидкости и свежем воздухе, он будет «как огурчик».

Февральским днем – в моей памяти это скверный день, но он мог быть и ясным, как летом, кто знает? – Ричи играл в детской у моих ног. Лихорадка спала. Теперь я приходила в детскую каждый день, потому что хотела быть с ним больше, чем с кем-то еще. Я читала, погрузившись в роман (то была «Женщина в белом», которую я украла из никем не читанной библиотеки Лафферти), так что не знаю, когда с ним это началось, но что-то заставило меня поднять глаза – по-моему, мимо окна пролетела птица, и я услышала, как в домике Джейни просто так завыл Пачкун, – и я увидела, что он спит на ковре. Еще не наступило время укладывать его, и в то утро он, казалось, чувствовал себя хорошо. Щека у него была розовая, светлые кудряшки прилипли к потному лобику. Я едва не вскрикнула, но потом заметила, что его грудь поднимается и опадает.

– Ричи, – прошептала я и потрогала его лоб. Он был горячим. Его губы бутончиком были слегка приоткрыты, дыхание казалось влажным. Наверное, вернулась лихорадка. Я подняла его, и он повис у меня на руках, как тряпочка, его ручки мотались по сторонам. Помню, он был тяжелым, и я подумала о «мертвом весе». Я побежала вниз, мимо Фейрбразер, которая мыла полы, на подъездную дорожку, покрытую инеем. Утя залаяла, почувствовав мою панику, и помчалась со мной через проулок к Джейни, где я изо всех сил заколотила в дверь.

– Я собиралась к вам с ребятенком, Рози, – сказала она, но, увидев его, не произнесла больше ни слова, просто забрала его у меня.

Она остудила его холодной тряпочкой, положила что-то ему на язык. Опустила его на одеяло перед очагом, и Утя, ходившая за ней, заскулила, улегшись рядом с ним. Старый Пачкун встал на страже возле двери. Ричи наконец открыл глаза, но они были покрыты блестящей пленочкой, и он, казалось, меня не замечал. Я видела только отражение огня в его стеклянистых глазах.

– Что с ним такое, Джейни? Ему было лучше. Ему уже не первую неделю лучше.

– Лихорадка в нем заново поднялась, – сказала она. – Но теперь сильнее.

Следующие несколько часов мы сидели возле него. Он временами просыпался и бормотал, но так, казалось, меня и не увидел. В какой-то момент я уже подумала, что он поправится, но он снова провалился в тяжелый сон, его ручки и ножки обмякли, дыхание стало хриплым. Ты когданибудь слышала, как ребенок хрипит при дыхании? Это ужасающий звук. Неестественный. Я не знаю, сколько мы сидели в этом бдении, но тени над его спящим телом вытянулись и в домике стало темно. Джейни зажгла масляные лампы, тени затрепетали и закачались, выросли, приняв жуткие очертания, и съежились до дрожащих зверушек на стенах.

Розовый свет угас до темного, когда Утя заскулила и лапой потрогала его бок. Пачкун скорбно завыл. Я заметила, что Ричи как-то не так двигался – он настолько глубоко провалился в сон, что лапа Ути его не потревожила. Но меня парализовало ужасом от того, что это означало.

Джейни встала.

Отнеси его домой, – сказала она. – Лучше будет вызвать врача. Я раньше никогда не слышала, чтобы она говорила о врачах.

Я умоляла ее. Но она подняла его и положила мне на руки, взяла меня за плечо и вытолкала за дверь, в ночь, с ребенком на руках. Я перешла дорогу в Дом на Болотах.

Там он и умер. Все это разворачивалось передо мной, а я могла только беспомощно смотреть. Приехал врач, но это ничего не изменило. Было слишком поздно.

– Нет, – сказала я.

Я все повторяла: «Нет». Больше у меня не осталось слов.

Его увезли, положили в коробку и похоронили у церкви в горький серый день, но, казалось, они похоронили что-то другое – животное или куклу. Может, и вовсе ничего. Не прекрасное создание, которое я из себя вырвала.

Джейни потом сказала, что он был «слишком хорош для этого мира». И может, это правда, потому что его вины в том, что он так походил на отца, не было. Его вины не было ни в чем. Вся злость, которую я чувствовала к его маленькой душе, испарилась, как горячий воздух. Я позволила себе полюбить его, а теперь его не стало.

31

– Она тоже деток-то теряла. Вот и еще у вас общее, – сказала Джейни.

– Что с ней случилось, Джейни? Почему мне никто не рассказал?

Она нахмурилась.

– Не знаю, хорошо ли это, чтоб ты знала. Несчастливая там история, бедная моя девочка.

– Мне уже семнадцать, я замужем, и я сама – мать. Была…

– Я крутила в пальцах серебряный медальон, в котором хранила золотой локон, и слезы, сдавившие мне горло, заставили меня закашляться с брызгами. Все текло: мой нос, глаза, рот. Джейни притянула меня к себе, и я вдыхала знакомый запах гвоздики, шиповника и бульона, пока, вздрогнув, не замерла. Я хочу знать, – сказала я и взглянула в ее маленькие яркие глаза со всей неистовой настойчивостью, какую могла в себе найти.

Она вздохнула.

– Я знаю только, что ее увезли вскоре после того, как ты родилась. Она нездорова была, понимаешь, головой нездорова. Не ела, на тебя, считай, не смотрела, все время уходила бродить. Так ей стало скверно, что твой отец послал за лекарем. Но я не знала, куда ее увезли, Роза, она к тому времени уже на меня злилась, винила в своей хвори, говорила, что это я ее прокляла.

– Он мне не говорил, – сказала я.

Но я поняла, что могу сделать, что нужно было сделать уже несколько лет назад.

Я дождалась, когда он уедет по делам, и заперлась в его кабинете. Стала рыться в его письмах. Он не был педантом, бумаги лежали бесконечными стопками, в основном счета, неоплаченные. И среди них нашлось письмо, отправленное из больницы Святого Андрея. Мое сердце радостно подпрыгнуло. Предвкушение так захватило меня, что я едва могла дышать. В письме было сказано немногое. Состояние вашей супруги остается стабильным. Ей нравится гулять по территории и рисовать. Общие места – ужасные, ничего не значащие общие места. Но это была она, я не сомневалась. И она была жива. Но вместо огромного утешения и радости меня охватило необъятное ощущение брошенности. Она так мало меня любила, что оставила здесь, наедине с отцом; она оставила меня без матери. Какое слабое существо позволит себе так поступить? Где она была каждый раз, когда я нуждалась в ней? Меня пронзила еще одна жуткая мысль: что я так же слаба, как она, что во мне есть то же, что и в ней, – чем бы это ни было. Я могла быть матерью не больше, чем она. Я взяла маленькую ракушку, которую считала ее ракушкой, и выбросила ее из окна спальни.

32

Мэлори оторвалась от чтения и опустила отяжелевшие веки. Температура упала, она насквозь продрогла. Она лежала в спальне на краю болота, на животе, уткнувшись лицом в подушку, вдыхая собственное влажное дыхание, спиной к комнате. Никакие тени не могли до нее добраться. В любом случае это не имело значения, все тени были у нее в голове.

Подумай о другом, подумай о чем-нибудь другом, повторяла она, но это было невозможно. Темные пятна в мозгу раздулись, разрослись и слились, пока ничего, кроме них, не осталось. Она чувствовала, как они ее окутывают, как ее окружают их мягкие очертания. Она билась в колодце тьмы. Это было не то же самое. Ее горе не было такой бездонной расщелиной, как горе Розмари, – потеря ребенка, оставленность матерью, – просто большой сумрачный сгусток темноты. Не за что было ухватиться.

Откуда-то доносился шум, вроде прибоя в шторм. Лицо Мэлори было мокрым. Она потянулась за платком, но, поднеся его к лицу, увидела, что это старая кружевная фата. Она вытерла ею слезы и уставилась красными глазами в потолок. Она слишком устала, чтобы думать или горевать. У двери появилась тень.

Давление воздуха, что-то плотное, но невидимое прижало ее к кровати.

– Оставь меня в покое, – простонала она. Съежилась в постели. На краю поля ее зрения замерцал свет. Если не смотреть, оно уйдет. Но голова сама повернулась. В темном дверном проеме, там, где была тень, стояла тонкая фигурка в белом. То же лицо, которое, как ей казалось, она видела в окне гостиной. Лицо Розмари. На ней было платье, похожее на свадебное, и фата – та фата, которую Мэлори держала в руке, – а ее маленькие прозрачные руки лежали на животе. Он торчал, выступал вперед, раздувшийся живот женщины на позднем сроке беременности.

Руки Мэлори автоматически прижались к ее собственному пустому животу. Взгляд, словно его тянули, поднялся с тела на лицо фигуры. Глаза Розмари посмотрели в ее глаза – чернильно-черно-зеленые, бездонное море. Казалось, они видят ее насквозь, видят сквозь нее. И вдруг ничего не стало. Все исчезло. Просто дверь. Мэлори старалась не закрывать глаза, она хотела видеть и дальше. Она сопротивлялась, но проваливалась все глубже в черное море сна. Сон вползал ей в голову, тащил в свою мягкую темноту. Сон был милосердным и полным, густочерным и глубоким.

33

Теперь это называют акушерством. Я столько ребетят в мир привела, вытянула, вытащила на свет, плачущих, вопящих. А не то тихих, и вот тут-то надо было волноваться. Он был прекрасным младенцем, благословенным. Я так хотела, чтобы он принес ей радость. И получилось, ненадолго.

После смерти ребенка у меня духу не хватало пойти к церкви в канун Святого Марка, поглядеть, что нас ждет на будущий год. Я боялась того, что мне явится. Но все равно пошла. Просто никому не сказала, что видела. Может, надо было сказать, как теперь подумаю.

34

К морю

ВТОРОЙ ДЕНЬ РОЖДЕСТВА

Занавески были раздвинуты, водянистый желтый свет заполнял комнату. Было так холодно, что окна изнутри окаймлял иней. Мэлори заставила себя встать, надела халат и подышала на оконное стекло, но ее дыхание вырвалось белым облачком и не оставило на льду следа. Она царапнула ногтями иней. Р-О-З-А. На мгновение замерла в замешательстве, потом быстро принялась стирать буквы. Поежившись, она сунула руки в карманы халата. В кармане лежал мятый кусок белого кружева. У Мэлори все поплыло перед глазами. Она увидела девушку в фате, смотревшую на нее. По ней прокатилось что-то вроде холодной морской волны. Она взяла белое кружево и запихала его вглубь верхнего ящика. Это могло быть что угодно, вовсе не та фата. Ее мозг путал прочитанное, сон и реальность. Ей приснился кошмар. Сегодня. Вот сегодня – это настоящее.

Небо было ясным, светло-голубым, наст мерцал на солнце. Свежевыпавший снег покрыло толстой коркой льда. Солнце вышло впервые с тех пор, как они сюда приехали, и это наполнило Мэлори хрупкой надеждой. Они смогут наконец-то сходить к морю. Она расскажет Фрэнни про Ларри. Нет, расскажет ей невинную ложь, добрую ложь – что он убежал. Пообещает купить ей новую собаку. Спасет то, что осталось от Рождества.

Она быстро оделась и поспешила вниз. На первом этаже пахло тостами. Фрэнни грызла один в гостиной, сидя у огня.

– Чая нет, – сказала Фрэнни. – Вода не идет. О боже, наверное, трубы замерзли – чудо, что не раньше. Мэлори понятия не имела, где брать воду. Опять она не справляется.

– Почему ты меня не разбудила? – спросила она и сразу пожалела об этом. Надо начать заново. – Ты сама приготовила завтрак?

– Извини, – ответила Фрэнни, потупившись. – Мы сегодня уедем?

– Не извиняйся. Да – но мы же еще не ходили к морю.

– Слишком рано. Море так близко – в конце проулка, – что его видно из спальни. Не может быть, чтобы до него нельзя было дойти. А потом уедем?

– Да, – сказала Мэлори. – Потом уедем.

– А если мы не найдем Ларри? Мы не можем уехать домой без него. Не можем же мы его здесь оставить.

– Детка. – Мэлори опустилась возле Фрэнни на колени и взяла ее холодные руки в свои. – Может быть, Ларри сбили… сбился с пути – убежал. Наверное, ему очень хорошо там, где он сейчас, но мы можем его и не найти.

– Но ты сказала, что ты его найдешь.

– Иногда люди говорят что-то, когда хотят, чтобы это было правдой, но не могут сделать это правдой.

– Не надо было обещать.

Лицо Фрэнни застыло от печали и злости. Она вырвала руки у Мэлори, схватила пальто и сапоги и выбежала из дома.

– Фрэнни, – крикнула Мэлори ей вслед, но ее нигде не было.

Ни следа дочери в саду, но ее сгорбленная сердитая фигурка удалялась в сторону болот.

От пронзительного ветра у Мэлори выступили слезы, и она не была уверена, что не плачет сама. Когда они направились прочь от дома, ей показалось, что за ними кто-то наблюдает из окна. Она заставила себя смотреть вперед. Бледно-серое небо висело низко. Под ногами хрустел заледеневший, слежавшийся снег на тропинке к ручью, над головой с криками носились птицы – кажется, подумала она, они называются черные крачки. Весь мир был монотонным; только красный шарф Фрэнни выделялся ярким пятном. Дойдя до конца тропинки, они вышли к ручью, который бежал справа илистым потоком вдоль ряда деревьев на небольшом пригорке, тянувшихся голыми ветвями в небо. Тут они обе остановились. Глаза Фрэнни обрамляла красная кайма. Надо было что-то ей сказать, как-то утешить. Пока они стояли, над ними, гогоча, пролетела в сторону болота стая больших птиц, похожих на гусей.

На одном дыхании, не глядя на свою нахмурившуюся девочку, Мэлори произнесла:

– Фрэнни… Я должна тебе сказать… Я нашла Ларри. Детка, он… Наверное, его что-то испугало, и, думаю, он очень замерз. Так замерз, что у него остановилось сердце. Я… я сделала ему могилу в снегу.

Она опустила взгляд, и сердце ее разорвало болью. Злость на лице дочери сменилась отчаянием, она внезапно показалась такой маленькой, что Мэлори ничего не оставалось, кроме как потянуться к ней и крепко обнять. Фрэнни застыла, не поддаваясь, но уткнулась головой в мех материнской шубы, и ее маленькое тельце сотрясалось от беззвучных рыданий.

– Надо было раньше тебе сказать. Бедный Ларри, – наконец произнесла Фрэнни, отрываясь от меха. И тут же: – Я хочу его увидеть.

– Он спит, детка. Ему теперь спокойно.

– Он не спит, – надувшись, ответила Фрэнни.

– Нет, не спит. Ты права. Но, послушай, может быть, сходим на море, раз уж мы здесь? Мы совсем рядом.

– Хорошо, – сказала Фрэнни.

– Наверное, нам сюда, – предположила Мэлори, с облегчением от того, что начало положено.

Море было еще далеко у горизонта, но она уже чувствовала запах соли в воздухе. Она осторожно стала пробираться по узкой заросшей тропинке, которая, казалось, вела через болота к морю. Подумала: только поскользнись, и уйдешь по щиколотку, а то и хуже, в черную ледяную воду. Они перешли по деревянному мостику над другим ручьем. Тропинка исчезала, уходя в никуда.

– И что нам теперь, к черту, делать? – Голос ее прозвучал хныкающе, как у ребенка. Как же плохо она готова к тому, чтобы быть родителем.

– Я устала, – сказала Фрэнни.

До него не может быть далеко, – ответила Мэлори, устремляясь вперед по тому, что когдато могло быть тропинкой, – месиву из камней и грязи между островками травы и купами кустарника. Она должна показать Фрэнни море. Для родителей это в порядке вещей. Теперь они были уже близко, она видела впереди гребни низких дюн, бледно-желтый блеск песка и серую линию моря. Вдали слева виднелись остовы старых лодок, с них осыпалась выцветшая и потрескавшаяся синяя и красная краска. Они то и дело натыкались на новые ручьи с торчащими из них гниющими столбами. Некоторые ручьи упирались в берег; некоторые, подлиннее, вились по болоту, но те были узкими, и вдоль них росли кусты, которые можно было перепрыгнуть. По обе стороны стояли черные заводи, открытые, словно раны. Что за мерзкие твари там таились? Тут уж точно не захочешь заплутать среди ночи, как бедная собирательница ракушек, застигнутая приливом и туманом.

Они шли дальше, пока не добрели до ручья пошире, который лег перед ними глубокой преградой.

– Как мы через него перейдем? – спросила Фрэнни.

Наверное, нужно было повернуть обратно.

Здесь было так грязно.

– Давай, уже почти пришли, – ответила Мэлори. – Послушай.

Это было правдой. Она слышала тихий шелест волн сквозь ветер, летевший через кустистое болото. Фрэнни сказала:

– Смотри.

Она указывала вниз. Там, скрытая в лощине, лежала доска, которая служила – могла послужить – мостом.

Они спустились на мостик и перебрались на другую сторону, слегка оскальзываясь в липкой грязи. Но теперь, через несколько шагов, они наконец-то дошли, и перед ними открылся пляж – бледное песчаное пространство, убегавшее на восток и на запад так далеко, как только было видно, покрытое пятнами льда, а за ним – белая полоса прибоя, море цвета тюленя и редкий туман, нависавший над водой.

Ветер с моря вздымал песок, морские брызги летели Мэлори в лицо. Она отвернулась, чтобы уберечь глаза. Чуть поодаль Фрэнни собирала на пляже ракушки, сняв варежки.

Мэлори пошла к морю, а потом вдоль линии берега. Она смотрела, как прибой лижет песок и отступает, оставляя полоски пены, как улитка – слизистый след. У нее под ногами что-то заблестело. Она нагнулась, придерживая шапку рукой, и выудила блестевшее из песка. Раковина, раковина с розовым нутром, как та, которую Фрэнклин дал Розмари. Мэлори держала хрупкую, ломкую вещь на ладони, и смешно, как из-за нее она чувствовала себя ближе к девушке из записных книжек, словно эта ракушка существовала сразу и в ее мире, и в мире Мэлори.

Родители возили ее на море, когда она была маленькой, – но куда-то в другое место, как ей, вроде бы, запомнилось, где скалы огромных дюн осыпались на пляж, но в остальном то был такой же длинный, широкий песчаный пляж и то же бурое Северное море, которое под солнцем становилось серовато-синим. Это было что-то вроде ритуала, эти поездки на море: мать в шарфике, крепко завязанном под подбородком, с корзинкой, набитой яичными сэндвичами, тщательно завернутыми в бумагу, бутылкой газировки для себя и термосом чая для них двоих. И, самое лучшее, ванильный бисквит. Они часами сидели на песке, мать читала один из своих жутких любовных романов (Мэлори стала так думать, как только достаточно выросла, чтобы чувствовать презрение), отец дремал, закатав брюки, накрыв веснушчатое лицо шляпой. Мэлори, предоставленная себе самой, рыла ямы, вытаскивала из луж у камней морских тварей, собирала коллекцию ракушек. Смотрела, как другие дети прыгают с дюн и плещутся в море, но никогда не отваживалась сделать это сама. Они никогда не заводила друзей среди детей на пляже – она их опасалась. Этот образ из детства колол ей сердце: вот она стоит в стороне от шумных компаний других детей, визжащих в воде от удовольствия. А вот ее собственная дочь в обществе одной лишь матери собирает на пляже ракушки, совсем одна. В конце долгого дня у нее был полон рот песка, ее кожу покрывали хлопья соли, папа вытирал ей ноги полотенцем. Она помнила, как смотрела на его розовую кожу, проглядывавшую сквозь светлые редкие волосы, когда он опускался возле нее на колени, помнила утешительную величину его руки, когда он вел ее обратно к машине. Где они бывали? Теперь она не могла точно вспомнить. Может быть, и здесь. Ей помнились дюны, холодное море…

На дальнем краю ее поля зрения, за дюной, на болотах мелькнуло какое-то движение. Темная фигура показалась ей знакомой. Круглый силуэт, рядом создание величиной с тигра. Это точно та старуха и ее огромная черная собака. Мэлори вскинула руку и крикнула:

– Здрасьте!

Ей показалось, что фигура – старуха, она была в этом уверена, – кивнула в ответ, но она не могла сказать наверняка. С моря наползал туман, и старуха словно таяла в нем.

– Здравствуйте! – крикнула Мэлори, но старуха исчезла.

Мэлори медленно пошла обратно к Фрэнни.

– Видела пожилую женщину, Фрэн?

– Где? На другом конце пляжа. Она выгуливала черную собаку.

Фрэнни наморщила лоб.

– Может быть, – сказала она. – Я кого-то видела, но не знаю кого.

Это наверняка старуха, подумала Мэлори. Она вспомнила, как продавщица рассказывала ей про здешнее море. Можно выходить на пляж только в отлив. Она сказала: когда начинается прилив, полосу песка отрезает от суши, и любой, кто по глупости там окажется, попадет в ловушку. Море что, стало ближе, чем когда они сюда пришли? Они же здесь всего ничего. Но, задумавшись, Мэлори поняла, что понятия не имеет, когда начинается прилив. Может быть, старуха только что пыталась их предупредить?

– Мне нравится на пляже, – сказала Фрэнни. – Ларри бы тут понравилось.

– Фрэнни, послушай. Я заведу тебе другую собаку. Как только вернемся домой.

– Я не хочу другую собаку. Я хочу Ларри. Мэлори смотрела на белые ленты своего затрудненного дыхания в холодном воздухе. Она не знала, как ей дальше быть. Без Тони, без родителей. Слишком много всего.

– Мама, что с тобой?

– Ее щеки горели и были мокрыми от щипавших кожу слез. Ничего, – сказала она, вытирая слезы перчаткой. – Я знаю, что ты хочешь Ларри, мне так жаль.

Фрэнни смотрела себе под ноги, но ничего не говорила. Море за ней, казалось, еще приблизилось.

– Давай-ка возвращаться, – сказала Мэлори, боясь, что начнется прилив и их отрежет.

Она представила, как сгущается туман, как идет накат, как она не понимает, в какой стороне земля, а в какой открытое море. Можно кричать и кричать, тебя могут и услышать, но никто не сможет тебя отыскать. Она ускорила шаг, прочь от морского тумана.

Когда они возвращались тем же путем, что пришли, туман смешался с густыми облаками, и опять пошел снег, сперва легкими хлопьями, а потом повалил гуще и гуще. Силуэт Фрэнни едва виднелся, ее коричневая шапка с помпоном двигалась вверх-вниз, словно кокос на шесте, в который надо попасть мячиком, красный шарф летел сзади, алая полоса на белом. Она не волочила ноги, как всегда, а прыгала и перескакивала ручейки и кусты. А она ловкая, с удивлением заметила Мэлори и подумала, как мало Фрэнни давали возможностей быть настоящим ребенком – бродить где вздумается, переживать приключения. Как мало она замечала собственную дочь. Волна вины накрыла ее, как внезапный порыв ветра, она качнулась назад на пятках. И побежала, поднимая брызги и оскальзываясь в грязи.

Догнав Фрэнни на дороге, она засмеялась:

– Ты глянь только на наши сапоги!

Сапоги у них обеих были покрыты блестящей черной грязью, которую теперь усеивали белые крапинки снега. Под скользкой бежевой слякотью лежал другой слой, илистый черный. Она представила, как из промоин и заводей лезут болотные твари, осклизлые, истекающие черной грязью. Она не позволит им себя поймать. Она взяла Фрэнни за маленькую ручку в варежке и сжала ее. Дочь посмотрела на нее с удивлением, но не отняла руку.

Когда они дошли до проулка, ведшего к дому, их пальто и шапки покрывал снег, а лица были мокрыми от него. Она крепко держала Фрэнни за руку. Деревья в конце проулка казались просто угольными прутиками среди белизны.

Сквозь падающие хлопья к ним кто-то шел. По его движениям Мэлори поняла, что это мужчина и что он что-то несет в мешке. Рука Фрэнни выскользнула из ее руки.

– Эй! – крикнул мужчина. – Я как раз зашел, принес…

Он остановился. Мэлори, шагавшая вперед, поняла, что это бакалейщик. На его обветренном лице было выражение такого потрясения, что Мэлори ощутила, как ее пронизала холодная дрожь, и отступила от него на шаг назад.

– Что такое? – спросила она.

Мужчина еще мгновение смотрел на нее, открыв рот, потом нахмурился и приложил руку ко лбу.

– Да ничего. Я поклясться был готов… Нет, нет, просто вы так выглядели, когда шли по проулку. Снег этот, что его, прямо в глаза. Наверное.

Ее губы дрогнули, обозначая улыбку. Ей не нравилось, как он на нее смотрит.

– Вы нам что-то привезли?

– Да, точно. Привез. – Но он продолжал на нее смотреть. – Дочка сказала, вам угля нужно. Я вам притащил маленько, когда индюшку завозил, но с этой погодой решил, вам нужно еще. Теперь пришла очередь Мэлори нахмуриться.

– Спасибо, – сказала она. – Вы очень добры, но мы сегодня возвращаемся в Лондон, так что, боюсь, уголь нам больше не понадобится.

Мужчина сощурился в небо.

– Тогда поезжайте скорее, мой вам совет.

Скоро по дороге будет не проехать, так валит.

Мэлори вспомнила мужской голос по радио:

«Не выезжайте без крайней необходимости».

– Конечно, поедем, – сказала она, стремясь поскорее уйти. – Еще раз спасибо. Я так понимаю, вы не здешняя, да?

– Я из Нориджа, – сказала она, – но живем мы в Лондоне.

– В Лондоне, – повторил он, растягивая слоги, так что это прозвучало, как будто речь о другой планете. – Ладно, – сказал он. – Точно. Просто… Просто я никак… Нет, ничего.

Она чувствовала, что рядом Фрэнни, та тянула ее за руку.

– Мама, – говорила она, – идем в дом. Я замерзла.

– Так вы лучше поезжайте, пока не завалило все. И осторожней там.

– Да, спасибо, постараемся, мистер?..

– Бейфилд, – сказал он.

Бейфилд. Имя было ей знакомо. Конечно, это имя значилось на магазине. И, поняла она, так звали мальчика из дневника, который задирал Розмари. Он был настоящим. Она словно призрака увидела или ожившего книжного персонажа.

– Вы знали девочку по имени Розмари, она жила в этом доме?

Он ушел в себя, нахмурился, словно Мэлори сказала что-то ужасное, и попятился.

– Знал. Да. Давно это было. А вам для чего?

Но она не ответила. Ей остро не хотелось ни с кем делиться девочкой из записной книжки.

– Я просто думал, может, вы родня или кто, – сказал он, с любопытством в нее вглядываясь. Родня? Нет. Но вообще-то я здесь из-за своего отца, Гарри Скиннера. Вы его знаете? Он оставил мне фотографию этого дома. Дома на Болотах.

Он снова нахмурился.

– Не припоминаю. Простите, мне еще заказы развозить.

Мэлори смотрела ему вслед, опустошенная тем, что никто не знал, кто такой Гарри Скиннер. Но этот мужчина, Бейфилд, знал Розмари. Он и был тем мальчиком, о котором говорилось в дневниках. Хотя Розмари его ненавидела, и по какой-то непонятной причине Мэлори казалось, что она предает Розмари, разговаривая с ним.

Зайдя в дом, они повесили мокрые пальто в кухне и дали воде стечь на плиточный пол. Мэлори велела Фрэнни собираться. Она сняла со шкафа записные книжки и села на кровать, положив их на колени. С собой она их взять не могла – как можно? – они ей не принадлежали. Так какой выход? Мысль о том, чтобы оставить Розмари и недочитанные книжки, была невыносима. Но это было необъяснимо. Она так привязалась к этой девушке. Вся история выглядела так неправдоподобно. Она позволила себе ею увлечься, а автор – кто бы это ни был – всю дорогу ею манипулировал, заставлял ее поверить в абсурдный мир сторонников фашизма и похожих на ведьм старух. А еще она позволила жутковатому старому дому лишить себя покоя. Она спутала две вещи: собственную настоящую печаль и тоску и чувства химеры, выдуманного персонажа. И даже забавная старуха не была такой уж странной, если подумать. Наверное, просто старая сплетница, сующая во все нос. На самом деле – в мозгу Мэлори словно зажегся свет – вот оно! Старуха пыталась ее отвадить. Она все это время пыталась ее напугать, издавала странные звуки, подкладывала записные книжки, чтобы Мэлори их нашла. Может, она их и написала. Господи, Мэлори, какая же ты дура, доверчивая дура. Была какая-то женщина, это правда, но она могла быть кем угодно. Она, без сомнения, пыталась отпугнуть Мэлори, потому что думала, что та собирается купить дом! Наверное, Мэлори выглядела как типичная понаехавшая из Лондона. Здесь таких ненавидели до мозга костей. Да, мужчина поначалу был приветлив, но ей не понравилось, как он отреагировал на имя Розмари. Ей от этого стало не по себе, учитывая, что она прочла о нем в дневнике – это могло быть правдой, а могло и не быть.

Теперь невозможно проверить, насколько правдиво то, что написано в книжках. В любом случае, чем скорее они с Фрэнни вернутся в Лондон, тем лучше.

Не зная, что еще делать, она запихнула книжки под диван. Когда все чемоданы были уложены в машину и они вдвоем тоже уселись, затуманив общим дыханием стекла, Мэлори услышала позади голос Фрэнни:

– Я не могу оставить здесь Ларри. Ему будет одиноко.

Она не дала себе сказать: «Нет, не будет, он умер». Сглотнула.

– Прости, Фрэн, мы не можем его взять с собой. Мы можем… вернуться.

Она и сама себе не поверила. Повернула ключ в зажигании.

Колеса закрутились. Машина не двинулась.

Двигатель работал попусту и кашлял.

– Фрэнни, тебе придется выйти и толкнуть.

– Мама, я не могу!

– Но она сделала, что велели. Колеса снова завращались, Мэлори подумала, что чертова дрянь не стронется, но потом внезапно машина высвободилась, рванулась по дорожке и выехала в проулок, поднимая белые фонтаны с обеих сторон. Мгновение неясности, совершенной пустоты, снег летит наискосок через окаймленный льдом овал лобового стекла, ветер полощет деревья и ее, в мехах, за рулем. Потом ветер стих, снег стал падать вертикально, а не горизонтально. Она обернулась, словно хотела попрощаться с домом, но его было едва видно сквозь густой снег. Мам! – услышала она издали, снаружи. Слишком поздно она нажала на тормоза; машина заскользила. На нее надвинулась белая стена. Машина с глухим стуком остановилась. Ее занесло в твердый снежный гребень.

Сугроб был так высок, что загораживал вид сквозь лобовое стекло. Они бросили машину и вернулись с чемоданами в дом, волоча тяжелые ноги по проулку. Все было плохо, Мэлори умом понимала, что дела плохи, – но в душе она чувствовала тревожное, головокружительное облегчение. Им придется остаться. Теперь у нее нет выбора, нужно дочитать записные книжки, и в то мгновение ей было все равно, правда в них или нет; она должна была их дочитать.

Когда они заходили на дорожку к дому, Мэлори могла бы поклясться, что видела, как из трубы домика напротив поднимается дым.

35

Мать

В тот вечер они поужинали остатками рождественского обеда. Мэлори натопила снега и понадеялась, что, если она прокипятит эту воду для чая, опасности не будет. Пока она заваривала чай, Фрэнни ушла и опустилась на колени перед снежным холмиком, где была похоронена собака, оставила в качестве подношения немножко листьев и камешки. Когда она вернулась, настроение у нее было подавленное, она согласилась поиграть в карты, но все больше молчала. Мэлори пыталась найти по радио музыку, но помехи были слишком сильными. Когда Фрэнни ушла в гостиную читать, Мэлори осталась в кухне пить вино. Третья книжка ждала ее в спальне, на своем месте. Мэлори чувствовала, как та тянет ее к себе, но откладывала. Она не могла понять почему, но одновременно хотела вернуться в мир Розмари и опасалась его. Она думала о маленьком мальчике, который умер здесь, и о матери девушки, гнившей в сумасшедшем доме. Ее мысли переключились на собственного ребенка.

Роды прошли так, что она и не моргнула. Все говорили, что она молодец, что девочка у нее здоровенькая, красивая, и только посмотрите, разве не лапочка? Такая крошечка. Но она, мать, боялась ребенка. Крошечная тщедушная зверушка, которая на нее полагается. Когда ее попытались приложить к груди, Мэлори охватило отвращение – этот сосущий рот, это яростное дерганье ее соска. Младенец не желал вести себя спокойно и плевался молоком. Оно стекало по халату Мэлори. В конце концов медсестра произнесла что-то вроде «низкие показатели» и «постельный режим». Их обеих увезли в отделение для новорожденных. Когда младенца унесли в детскую палату, Мэлори почувствовала только благодарность. Каждый раз, когда ее приносили обратно, сморщенное лицо малышки искажалось от воющего крика, и Мэлори понятия не имела, что делать, чтобы прекратить этот плач. Ей дали искусственное питание, и она пыталась кормить малышку из бутылочки, или из соски, или с пальца. Пыталась укачивать, гладить, слегка подбрасывать ее на своем все еще болевшем животе, утешать, ворковать. Ничто из этого не работало. Каждый раз она с радостью отдавала младенца умелой на вид медсестре, и его уносили обратно в палату, осуждающе глядя на Мэлори.

Тони сказал, что надо дать ей имя. Хочешь, назовем в твою честь, Мэри? Нет, сказала она, Мэри ее назвали при рождении, а она стала использовать второе имя, Мэлори, как только переехала из Нориджа в Лондон. А в честь матери? Она скорчила гримасу. Нет. Она не могла выбрать, как назвать ребенка. В конце концов Тони предложил Фрэнсис в честь своей бабушки. Его матери это понравится. Хорошо, сказала она и снова провалилась в давно желанный сон. Она, казалось, не могла проснуться с тех пор, как ей прописали люминал. Но что-то ее неизбежно будило, вытаскивало из тишины: грохот тележки, радостное приветствие медсестры, раздвинутые рывком занавески, крик ее ребенка или чьего-то чужого ребенка. Однажды среди ночи ее разбудил плач. Тихий плач, не младенческий, женский. Она лежала и думала, хорошо бы у нее нашлись силы позвать эту женщину и сказать ей: «Я здесь. Я знаю, каково это. Ты не одна». Но она боялась. В итоге женщина шмыгнула носом и замолчала, и в палате снова воцарилась временная тишина.

Дни растянулись в недели, недели – в месяцы. Медсестра в отделении матери и ребенка сказала, что время Мэлори вышло. Когда их выписывали, она представить не могла, как будет сама присматривать за ребенком. Каждый день, каждая ночь с малышкой в квартире, пока Тони был в клубе, оказались испытанием. Мэлори сейчас не любила вспоминать те годы. Однажды, когда Фрэнни только начала ходить, они были в парке – наверное, Фрэнни шла сама, потому что она отказывалась ездить в прогулочной коляске. Если Мэлори пыталась ее туда усадить, она отказывалась сгибать ноги и плакала, так что они пошли в парк – в заросший кустами прямоугольник с грязной травой и несколькими качелями на бетонной площадке возле их квартиры – пешком. В парке гуляла еще одна мать с дочкой, примерно того же возраста. Мэлори толком не могла вспомнить, сколько тогда было Фрэнни, – почему она не помнила? Та, другая мамочка была аккуратно и красиво одета: весеннее пальто цвета нарцисса и удобные туфли. Она была не такая хорошенькая, как Мэлори, и, наверное, старше. Мэлори тогда был примерно двадцать один. Но та женщина выглядела счастливой. Сияющей – так тогда говорили про молодых матерей. И малышка ее выглядела счастливой, пухлой и здоровой. Мэлори помнила, что подумала: «Как им это удалось?» Откуда та мать знала, что делать? Она подняла Фрэнни и впихнула ее в коляску. Малышка тут же издала отчаянный крик, и Мэлори зашагала прочь из парка со слезами на глазах, полная ярости на идеальную мать и ее идеального ребенка, на свою несовершенную, ненавидевшую весь мир дочь и на себя саму, бестолковую и никчемную.

Приехала ее мать, прибралась, все перемыла, подготовила бутылочки и пожаловалась на то, как в Лондоне грязно. Мэлори была ей благодарна, но мать не могла дать ей совет, как почувствовать связь со своим ребенком, и уехала в Норидж, не обещая вернуться. Мэлори изо всех сил пыталась не думать о том, как бы отцу понравилось быть дедушкой; он умер всего за несколько месяцев до рождения Фрэнни.

Она большей частью избегала других матерей в своем районе. У их друзей, Клеменси и прочих, детей не было. Мэлори брала Фрэнни с собой на вечеринки и клала ее на кучу одежды. Или слышала, как Фрэнни плачет, когда пыталась танцевать, и чувство вины с ненавистью тяжелыми камнями падали ей в живот. Однажды она, спотыкаясь, выходила с вечеринки, когда Тони поднял орущего младенца.

– По-моему, ты кое-что забыла. На его лице было отвращение.

По дороге домой, в такси, Мэлори сказала:

– Она и твоя тоже.

Что ты за мать такая? – отозвался он. Что она за мать? Она сама задавала себе тот же вопрос.

Фрэнни превратилась из трудного младенца в замкнутого ребенка. И вот, пожалуйста, ей восемь, она вечно обижена, у нее нет друзей – и расслабляется только, как казалось Мэлори, в компании своего бесполезного, ненадежного отца, который предпочитал проводить время в своем чертовом клубе, а не с дочерью. Она слышала в голове собственный поскуливающий голос: «Это несправедливо». Но это было справедливо, и в этом состояла жестокая правда. Одинокий человек произвел на свет другого одинокого человека. И все. И с чего бы их дочери не предпочитать общество отца? С ним веселее. Ее отвратительная жалость к себе питалась самой собой. Ее выворачивало от собственной печали, все росшей и росшей внутри, как удушающий сорняк, заволакивавшей каждую проклевывавшуюся мысль, пока она не начинала ненавидеть всех и вся.

Покачнувшись, она взяла полупустую бутылку вина и стакан с красным следом на краю и понесла их наверх, в спальню. Дом поскрипывал, в трубе тихо подвывал ветер. Было поздно, пора спать, но она не устала, она вся дрожала от нервного напряжения. Что она за мать? Та, что так и не узнала собственной матери, даже в самом конце, когда та умирала. Она вспомнила бумаги, которые мать отдала Тони в тот последний раз, когда они приезжали в хоспис. Она избегала мыслей о том, что осталось позади, не желая признавать пустоту, образовавшуюся после смерти родителей. Казалось, ее легче не замечать, чем иметь с ней дело. Их история была ей не нужна. Но что, если она объясняла связь Мэлори с этим домом? Она задумалась обо всей этой хаотической путанице неполноценности, гнева и обвинений. О тайнах, которые передаются из поколения в поколение, – и признала наконец, что ей просто нужно просмотреть эти бумаги. Он сказал, они в чемодане. Чемодан был у нее с собой, тот самый, который она брала в хоспис, где даже не потрудилась распаковать вещи. Наверное, бумаги там.

Пальцы у нее цепенели и холодели, пока она рылась в куче джемперов и кофт, и вот она нашла бумаги, так и лежавшие на дне. Покрутила в руках большой коричневый конверт. Пролистала пачку документов, письма из банка, всякое такое, обломки маленькой жизни, с которыми никто не хотел разбираться. И конверт с надписью:

«Открыть после моей смерти». Бога ради, мама, зачем так эмоционально излагать? Почему только тогда, скажи на милость? Почему не при жизни? Внутри лежали официальные на вид документы. Но не было письма, не было объяснения. Внезапно лицо и шею Мэлори обдало жаром.

Странное ощущение, что падаешь. Документы об удочерении.

Ребенок, имя: Мэри Скиннер. Родители: мистер и миссис Скиннер. Больше ничего. Места рождения нет. Это она. Она едва дышала. Дата удочерения: 3 августа 1935 года. Ее день рожденья.

К свидетельству была скрепкой прикреплена фотография. Темноглазый младенец в пеленках и улыбающаяся женщина в униформе медсестры. На обороте было написано: «Мэри, три месяца, с миссис Бэббидж».

Мэлори поняла, что это она, что младенец на фотографии – это она, так же как и то, что Луна вращается вокруг Земли. Но она не понимала. А потом, внезапно, знание хлынуло внутрь, и она поняла. Вытянутое лицо матери в хосписе. То, как она смотрела на что-то за окном, а не прямо на Мэлори. Комната начала вращаться. Мэлори издала какой-то гортанный стон, сделала неверными ногами два шага к окну и открыла его в ночь.

Высунула голову из окна. На ее волосы и обращенное вверх лицо мягко падал снег.

Ее мысли метались. Кто такая эта миссис Бэббидж? Может быть, ее можно найти. Кто ее настоящие родители и почему они ее бросили? Ее мать. Ее мать. Само слово изменилось. Мэлори хотелось засмеяться.

Она подумала обо всех тех годах, когда они могли бы ей рассказать. Ее родители. Ее мать. Ее отец. Ее папа. От этой боли у нее, казалось, физически заболело сердце, как от удара ножом, повторяющегося снова и снова. В голову просочились слова матери: «Я не могу тебе сказать. Слишком поздно». Она и была постыдным секретом. Она сама.

Из гостиной внизу донеслась музыкальная нота. Одинокая, низкая и печальная труба. Наверное, она это выдумала. Опять эта песня, та песня, которую она все время слышала. Она прижала ладони к ушам, но песня никуда не делась, звучала тихо, но внятно.

Мэлори сбежала по лестнице в гостиную, где на тумбе безобидно стоял граммофон. Он молчал.

Внезапно лишившись сил, она рухнула на диван. Ты пережила страшное потрясение, сказала она себе, как говорят жертвам преступления. Это было ужасное потрясение. Но еще она чувствовала небольшое облегчение оттого, что когда-то была ребенком другой матери, и тупую печаль от того, что проявляла такую чудовищную неблагодарность к тем, кто ее выбрал, кто заботился о ней как о родной. А еще грызущее, болезненное чувство, что она никогда не сможет сказать отцу, что любила его. Почему они ей не сказали? Почему не дали ей знать, что она была избрана? И еще один вопрос, который беспокоил ее сильнее всего: почему они выбрали ее, когда она явно вызывала у них такое изумление? Почему ее мать никогда не давала ей понять, что любит ее? И немыслимое осознание: потому, что не любила.

36

Началось оно в тридцать четвертом. Где-то летом. Жаркое было лето.

Ей тогда было восемнадцать, еще совсем малышка, и не выросла вовсе. Но, как и та, молодая, которая сейчас в доме, только злее. Могла казаться такой лапочкой, когда хотела, эта Роза. У обеих глаза зеленые, как у кошек. Чудное было время, с одной стороны, она радовалась, что вернулась домой, ко мне и отцу. Но ребенка она потеряла и стала вести себя как зверь, когда логово обустраивает. Она всегда это делала, гнездилась. Когда была помладше, таскала всякий мусор с берега к себе в комнату – все, что прибоем выносит, чему в доме не место: сухие водоросли, корни деревьев, старые куски голубой лески, всякое такое. Не знаю уж, зачем она это делала, разве что море любила. Потом отец ее от всего избавился, когда она вышла замуж. Но в тот раз, про который я, все было по-другому. Каждый день она ходила к болоту, через него к морю, до песка, собирала жуткое, странное. Большей частью кости. Потом приехал тот мальчик, и за ней пришел, и стал уводить ее обратно в Усадьбу. Я знала, к чему он клонит. Лучше бы оставил бедную девочку в покое, но он вечно вздыхал, и нашептывал ласковые слова, и покупал ей подарки. И ребеночка у нее больше не было, так что, думаю я, она не знала, что ей еще делать. Я пыталась ей сказать, потому что я-то знала, но что ты скажешь такой мечтательной девчонке, она от меня ушла, или мне так казалось.

А все ж таки она была с ним связана. Про это я много сказать не могу. Знаю, есть места, где люди так и скачут по чужим постелям, и тогда такие бывали, уж вы мне поверьте. Но ей тут выбирать особо не приходилось, в Норфолке. Ее все равно что не было. И женились-то они, в конце концов, по нужде, она беременная была.

Всякий раз, как он уезжал в Лондон, она возвращалась в Дом на Болотах, но мне не нравилось, как она выглядит. Она все худела и худела, непонятно отчего, если подумать, какая у них в Усадьбе еда была. Кости торчали, щеки запавшие, будто леденец сосет. Не дело это было.

– Ты хоть ешь? – спрашиваю я.

– Конечно, ем, – говорит она, но смотрит в сторону. – Просто устала, и все.

Но про него она больше не говорила. Весь блеск с него сошел, открылся дешевый пустой горшок. Мы были у меня в саду. Там мои пчелы сновали и такая жара стояла, что птицы затихли. Сидели на заднем крыльце – она вытянула ноги, коричневые, как орех, но лицо было больное, как будто она недоедает.

– Ты всегда сможешь сюда прийти, – говорю я. Но мои слова вроде как на нее не подействовали.

Она едва кивнула, словно не верила в то, что я сказала, и я подумала, что же у нее там с этим мужем, если она такая невеселая. И вспомнила Луизу после того, как детки ее умерли и когда Роза родилась. Как будто в ней поселилась какая-то хворь и отравляла все хорошее и доброе. Надо было догадаться, к чему все идет, такая она тогда была.

37

Снежный занос

27 ДЕКАБРЯ

Было темно, и Мэлори не понимала, где находится. Она сонно приподнялась на локтях. Она в гостиной. Вот елка, которую она срубила, вот камин, а над ним зеркало. Она не помнила, почему оказалась здесь. От двери тянуло холодным сквозняком. Голова у Мэлори болела, во рту было сухо.

В коридоре сосулькой стоял свет. Входная дверь была приоткрыта, и за ней виднелось белое. Деревянный пол припорошило снегом. На Мэлори были толстые носки и халат, но от двери тянуло ледяным пронизывающим холодом.

Как лунатик, она двинулась к двери. Снаружи густыми хлопьями падал снег. Он уже стоял высокими сугробами, высился вдоль живых изгородей, тяжело лежал на ветках. Все казалось нереальным. Она стояла, завороженная его холодным великолепием, пока не заметила внезапное движение в темноте, среди деревьев напротив. Что-то качнулось, с дерева осыпался снег. Вглядываясь в белый сад, она вспомнила тупое потрясение после прочтения бумаг, чувство растерянности. Она стояла на пороге, не понимая, в чьем она теле. Она Мэри Скиннер? Мэлори Кэвендиш? Или кто-то еще?

Она поднялась в спальню. За дверью Фрэнни не было слышно ни звука, так что она вернулась на кухню заварить чаю и нарезать оставшийся хлеб для тостов. Они успокаивали, эти автоматические мелкие движения. Она покрутила ручки приемника и в конце концов нашла местную станцию. Слова плыли сквозь привычную плотную волну помех.

…железнодорожные пути между Шерингемом и Холтом закрыты из-за ночного снегопада, но Британские железные дороги заверяют, что движение скоро возобновится… Сугробы высотой до трех футов в некоторых прибрежных районах… в Уэнсаме и Норидже гололедица…

Приемник так и продолжал то ловить частоту, то уходить с нее, выдавая обрывки о гололеде по стране. Мэлори попыталась представить, как катается по реке на коньках. Звучало волшебно, как в Нарнии. Они как-то ходили на лодке в Уэнсаме, взяли прогулочную от парома Пулла до Торп-Сент-Эндрю, ей было лет десять, а ее родители (приемные родители) ей казались уже стариками. Поездка была не такой, как та, о которой писала Розмари, на «Танцующем свете» в Заводи, Мэлори была просто ребенком с родителями, но в каком-то смысле не слишком от нее отличалась. Когда ты на воде, что-то тебя выводит из времени. Их лодка называлась – она напрягла память – никак не называлась. Отец суетился у штурвала, а мать сидела, вцепившись в сумочку, и отказывалась смотреть за борт на бегущую мимо реку или на птиц на ветках деревьев, мимо которых они проплывали. Мэлори все очень понравилось, но больше такое не повторялось. Она снова спрашивала себя со вспышкой обиды: почему они ее выбрали? Она что, была для них таким ужасным разочарованием? В пабе в Торпе они сидели на траве с бутылкой газировки. Отец взял пиво и показывал руками фокусы, чтобы ее рассмешить. Было чудесно, такое время вдали от самих себя. Шипение газировки в носу, гул чужих разговоров, мерцающая вода всего в нескольких шагах. Но по реке приплыли лебеди, и мать закричала, чтобы Мэлори от них отошла, так что все вернулись за столики в паб. Так всегда было. Мать всегда что-нибудь да раздражало. Что-нибудь, что делала Мэлори. Свет в кухне мигал и гудел. Казалось невероятным, что он еще есть, учитывая вчерашнюю метель. Молоко, купленное в сочельник, кончилось, и даже если в этот дом доставляли покупки, в чем Мэлори сомневалась, никто не сможет сюда добраться. Она снова вскипятила талую воду, выпила солоноватого черного чая и погрызла тост. Она пыталась представить себя ребенком, который ест тосты с родителями: обычное детство, типичная сцена завтрака. Но она всегда еле-еле ковыряла свою порцию. Ешь почеловечески, говорила мать. Она всегда пыталась заставить ее есть. Мэлори охватили злость и жалость – к матери и к себе. Она вспомнила кое-что, что мать ей говорила. «Ты была такой худенькой малышкой. В чем душа держалась». Она говорила это так, словно Мэлори была в этом виновата. Теперь, когда она это вспомнила, все встало на места. Ее родители были невысокими, коренастыми людьми. Ее худоба, ее нематериальность, наверное, казалась оскорбительной – постоянным напоминанием, что она не их. И волосы у нее были не светлые, и глаза не голубые, какие, кажется, были у всех девочек вокруг. Она была темненькой, серой мышкой с глазами цвета пруда. Другие девочки заплетали друг другу волосы. К ней никто не прикасался. Только перебравшись в Лондон, она поняла, что может быть желанной. Нужно было шевелиться, дойти до машины, посмотреть, можно ли выбраться. Незачем им вдвоем торчать тут еще день. Рождество прошло. Оставаться дольше не имеет смысла. Собственное тело казалось Мэлори тяжелым, словно на нее давил груз ее настроения. Медленная, но уверенная мысль вползла в ее мозг, как слизень. Дочь.

Наверху странно пахло. На верхней ступеньке лестницы она повернула направо, а не налево и вошла в пустую спальню. Будто во сне, она увидела, как открывает в ночном воздухе окно и высовывает голову наружу. Сейчас окно было закрыто, но она слышала сквозь него, как стонут на ветру деревья. Ничего, кроме белизны и белого шума. Ледяные узоры покрывали окно снаружи и изнутри, ветер подхватывал снег и разносил его вихрями и смерчами, насколько хватало глаз. Комната выходила на север, на море. Внизу, в саду, там, где должны были быть деревья, чтото двигалось. Дрожа, Мэлори протерла окно, и – да, теперь она в этом не сомневалась – на краю сада что-то было. Словно дежавю, в памяти вспыхнуло, что она уже видела нечто подобное в снегу, какую-то белую фигуру. Наверное, то был один из снов, которые стали ей сниться с тех пор, как она сюда приехала. Она собиралась открыть окно, когда услышала за спиной кашель и вернулась к свету дня. Фрэнни. Странный запах шел из комнаты дочери. Пахло сладко, лакрично. Мэлори затошнило, ей пришлось зажать рот рукой. Фрэнни лежала на кровати, наполовину сбросив одеяло. Кровать была высокой и узкой, но Фрэнни, казалось, стала в ней меньше и младше. На секунду Мэлори вспомнила дочь младенцем, хрупким созданием из кожи и костей, которое поразило ее своей уязвимостью. Открытая кожа Фрэнни – предплечья, шея и лицо – была бледной, ее покрывали розовые пятна и жирный блеск.

– Фрэнни, что случилось, ты заболела?

Глаза девочки окаймляли серые круги, отчего они казались на маленьком лице огромными и запавшими. Она кивнула, попыталась заговорить.

– Очень устала, – сказала она.

– Не говори и не шевелись, – сказала Мэлори и метнулась вниз за водой, а потом к себе в комнату за таблетками.

Она что, забыла вчера дать Фрэнни лекарство? Высыпав таблетки на ладонь, она взяла одну кончиками пальцев. Так тянуло проглотить одну самой. Один глоток. И нет ее.

Она попыталась посадить Фрэнни, но та тяжело обмякала. Поднесла стакан к запекшимся губам дочери, но Фрэнни выпила всего глоточек и мотнула головой, как будто ее укусила муха.

Попей еще, детка, тебе нужно. Но Фрэнни покачала головой.

– Не хочу, мама.

– Нет, зайка. Надо выпить таблетку. Просто открой ротик. Давай.

Она сунула маленькую таблетку между губами Фрэнни и снова поднесла ей стакан воды. Фрэнни проглотила, потом затряслась от кашля. Это для ее же блага. Сначала это Тони предложил. Фрэнни всегда нервничала – застенчивая, замкнутая, – и он хотел, чтобы она была увереннее, чтобы у нее не так менялось настроение. Он думал, люминал поможет. Мэлори согласилась. И в самом деле, какая разница, давать эти таблетки или травы, которые дают люди вроде Джейни? Но в глубине души она знала, что уделяет дочери недостаточно внимания. Она слишком погрузилась в собственную боль.

– Все хорошо, детка. Все будет хорошо.

Она приложила ладонь к голове дочери.

Та горела.

Фрэнни содрогнулась, и ее вырвало на покрывало – яркая розовая лужа растеклась по розовому полу, и затхлый запах болезни перебила кислая вонь рвоты.

– Ох, Фрэнни, – сказала Мэлори.

У Фрэнни на глазах выступили слезы.

Все хорошо, детка. Она погладила дочь по влажной щеке, принесла ведро и тазик воды, вытерла Фрэнни рот и подбородок.

Со стены над кроватью на нее смотрела вышивка. Она чувствовала, что знает изображенные там фигуры, как саму себя. Они были для нее реальнее всех на свете. Глядя на вышивку, она увидела то, чего раньше не замечала. Мелкие детали в углах были не узором, как она думала раньше, а картинками. Ракушка, пучок травы, волна и, отчего делалось не по себе, череп. Нужно увести Фрэнни из этой комнаты. Это сама комната насылает на нее болезнь. Она понимала, что это бессмыслица, но все равно бережно подняла Фрэнни. Здесь умер мальчик. Она внезапно увидела это так ясно, как будто сама там была: мертвый ребенок на кровати, темноволосая девушка стоит перед ним на коленях, раскачивается и воет. Она захлопнула дверь в розовую комнату.

Тело девочки у нее на руках, когда она несла ее через площадку, казалось совсем легким. Ее было так мало. Мэлори уложила ее в постель в своей комнате и сидела с ней, пока она не уснула лихорадочным сном.

Мама здесь, – снова и снова бормотала она.

38

В то утро, в день, когда это случилось, пришла последняя перед осенью жара. Я выгуливала Пачкуна на болотах и на пляже, и было так жарко, что он прятался в тень, где только найдет. Убегал полежать под развалинами старого садка для мидий на дюне. Обычно он носится везде, гоняет куликов и песчанок. А в тот день нет. Мы недолго пробыли, бедный зверь захотел пить. В полдень я была в доме, задернула занавески, чтобы солнце не палило. Помню, открыла заднюю дверь в сад, там все звенело от пчел, ос и кобылок. Пачкун повалился на пол и временами зубами щелкал, когда его какая муха доставала. Когда я вышла в сад собрать травы для супа, небо так и сияло, голубое, ни облачка. Солнце стояло высоко, обжигало нас. Ходики, которые кто-то мне подарил за то, что свела со старика бородавки, пробили и прокуковали два, три, четыре. Становилось все жарче и жарче. Я задремала на кушетке, разбудил меня стук в дверь. Я потерла глаза, потянулась и поволокла старые кости открывать, но не успела, она ворвалась сама. Дверь была не заперта, я никогда не запираюсь. Моя Роза, так ее и подбрасывает. Лицо красное, запыхалась, волосы всклокочены, болтает что-то, всю трясет. Так сбивчиво говорила, что я не понимала, о чем она. Усадила ее, дала стакан воды, велела отдышаться. И она наконец толком заговорила.

Сказала, ему нехорошо. Заблевал всю гостиную, а теперь лежит на полу и не шевелится. Она не может его расшевелить. Сказала что-то про болотную лихорадку.

Таращилась на меня этими своими кошачьими зелеными глазами, и я на секунду засомневалась в том, что она говорит, так жестко она смотрела, не моргала.

Но она взмолилась, чтобы я поглядела, и я пошла за ней через проулок к дому. Чувствовала, будет беда.

39

Яды

Мэлори выглянула из окна спальни, но метель не унималась. Тони будет ее винить. Он уже винит ее во всех их несчастьях. Но сейчас ехать нельзя, у Фрэнни лихорадка, даже если удастся откопать машину, а она не думала, что сможет. Можно пойти в деревню за помощью. Попросить того мужчину. Джорджа Бейфилда. Она не может пойти той же дорогой, какой они с Фрэнни шли в первый день, потому что там все занесло. Казалось, это было много недель назад, хотя прошла всего – что? – неделя? Нет, пять дней. Всего пять дней. Она с тех пор почти никого не видела. Она стояла у окна в носках, перекатываясь с мыска на пятку. Все это притворство, старания быть правильной семьей. Она не знает, как это делается. Она все провалила. Она вынула белый конверт с таблетками. Он лежал на белой кружевной фате. Всего одну. Она примет всего одну. Нужно успокоить колотящееся сердце. Проще, если отупеешь, если все чувства уйдут. Она старалась, чтобы таблетки ей не были нужны, но она недостаточно сильна. Может, принять две? Она положила конверт в карман, на потом.

Запила таблетку водой.

Ничего не произошло. Она села на пол спальни, прислонившись спиной к двери. В голове было пусто. Хорошо. Лучше, когда пусто, чем когда по тебе течет это дикое электрическое напряжение.

С постели донесся стон. Она выпрямилась. Сперва ей показалось, что в комнате двое. Ктото еще сидел на краю кровати. Белое платье. Она привалилась к дверному косяку и взглянула еще раз. Просто старый халат лежит кучкой. Окно стучало в раме, но Фрэнни не просыпалась. Мэлори понятия не имела, сколько времени прошло. Она смутно помнила, что завтракала, а потом все мешалось. Пустота.

Ветер снаружи, казалось, усилился. Снег колотил в окно. Тени от приглушенной лампы заколыхались, а потом свет совсем погас. Мэлори сжалась в углу комнаты. Это ветер, это ветер, повторяла она про себя.

Она попыталась включить лампу, но та не работала. Внизу она попробовала нажать выключатель в коридоре, потом в кухне. Ничего. Электричества не было. Снег продолжал идти, и трудно было понять, но казалось, что свет снаружи угасал. Часы Мэлори показывали почти два, но в это не верилось, словно дом искривлял само время. Как может темнеть так рано? Куда исчезло время? Снаружи не доносилось ни звука, только снег стучал по стеклам и мучительно скрипели деревья, терзаемые метелью.

Мэлори поплотнее обмотала шею шарфом. Она была одна, ни Тони, ни Фрэнни, ни собаки. Что случилось с собакой? Она попыталась вспомнить. Свет угасал, и она подумала: «Мне нужно сейчас же отсюда выбраться – пока он совсем не погас».

Сквозняк, задувший из-под входной двери, разрезал комнату, и Мэлори съежилась от него. Она должна была что-то сделать, но не могла вспомнить что. Над головой у нее, она слышала, с тихим царапаньем шныряли крысы. Она передернулась. Почувствовала, как глаза обращаются к потолку, как ее тело тянет к книжке. Третья книжка. Со всей этой неразберихой из-за снегопада и бумаг, а теперь еще и болезни Фрэнни она не дочитала. Казалось, жизненно важно это сделать.

Достав книжку из футляра, она вернулась в теплую гостиную. Елка стояла в углу, снова темная, свечи не горели. Она зажгла свечу, утвердила ее на тарелке, и от нее разбежались по потолку темные пляшущие тени. Мэлори налила себе бокал бренди, сложила дрова в камине. Спичка за спичкой, зажженные дрожащими руками, вспыхивали и гасли, пока наконец одна не разгорелась и огонь не занялся. Граммофон и пластинки никуда не делись, но она не стала ставить музыку, в ее голове и так хватало шума, там не унималось жужжание. Медленное тепло от огня растеклось по верхней части ее тела, внутри горело бренди. Она распадалась на куски, но ее сердце бешено стучало. Таблетка не работала. В руках она держала третью книжку. Огонь мерцал, освещая почерк Розмари прерывистым светом. Казалось, она смотрит на старого друга. Здесь, на этих страницах, она нашла утешение, нашла кого-то, кого можно было слушать, кого-то, чья жизнь была бесконечно хуже ее собственной, кого-то, с кем было не так одиноко. Она жадно смотрела на слова. Она хотела всосать их и проглотить, как еду. Если ее отец, подумала она, хотел, чтобы у нее была фотография Дома на Болотах, возможно, дом как-то связан с ней самой, а не с ним. В книжках не было ничего, что позволяло бы это предположить. Но это уже не имело значения. Она просто хотела, чтобы Розмари продолжала с ней говорить.

Еще несколько страниц были посвящены остатку лета 1934 года, когда Розмари бродила по болотам, собирала всякое, включая странный продолговатый череп неизвестного животного с нетронутыми зубами, и приносила их в свою детскую комнату. Чернила были темнее, брызги разлетались по всей странице, когда она писала о приездах Фрэнклина, словно перо сильно давило на бумагу.

Но спустя несколько строк почерк изменился, превратился в каракули, шедшие под углом и почти нечитаемые.

Третья записная книжка

Продолжение

40

После смерти Ричи я почти не ходила в Старую Усадьбу. Фрэнклин там редко бывал – он часто уезжал по делам отца на встречи и митинги по всей стране. В каждом письме он уверенно рассказывал, что поддержка партии растет, что «Дейли Мейл» за них и что победа на выборах будущего года им обеспечена. Я просилась домой, и Лафферти и мой отец согласились, что так будет лучше, по крайней мере на время. Светлые, с высокими потолками комнаты Старой Усадьбы напоминали мне о детстве Ричи и о той зиме, когда я начала его любить. Утешения здесь для меня не было. Лафферти были не из тех, с кем можно обсуждать то, что утрачено, и о нем не говорили. Теперь, когда Ричи не стало, меня мало что связывало с этим местом – брак, устроенный так поспешно, казалось, забылся так же быстро, как начался. В Доме на Болотах утешения тоже не было, но его мрачные комнаты и кривые низкие стены мне подходили. Это я была виновата в том, что он умер, – я его недостаточно любила. Я хотела наказать всех и все, что не было моим ребенком; эта темнота, это сырое уныние – большего я не заслуживала. Каждый день я уходила в отлив на болота, шагала и шагала, пока не доходила до моря. Я почти не видела ни одной живой души, кроме Джейни. Отец, занятый работой, не замечал, сколько времени я провожу вне дома. Единственным человеком, кто меня утешал, была Джейни. Она была единственной, кто знал мою мать, знал меня. Я написала Луизе, своей матери, десяток писем, но так и не отправила их. Я их все сожгла, не в силах найти верные слова. Я и себя-то едва могла простить, что говорить о ней.

Я смотрю на ту, кем была тогда, и мне хочется встряхнуть ее, закричать ей в ухо, что она пропускает свою жизнь, вязнет в яме, вместо того чтобы выбираться из нее. Тогда еще было время, чтобы ее найти, чтобы все исправить. Но я не знала, как мало у меня времени.

Время года сменилось, и, хотя я не думала, что меня это коснется, я стала замечать, как меняется все вокруг. Пришла весна, черные крачки полетели своим путем высиживать птенцов. Болото превратилось из бурого в зеленое. Я почти не думала и не чувствовала, просто была частью земли. Я начала собирать останки мертвых: идеально белый хрупкий череп птицы, который нашла уже совсем чистым; сломанную кость, напомнившую мне ушко Ричи; чешуйчатую кожу мертвого угря; скелет одной из крыс, попавших в ловушку Роджерса; черный русалкин кошелек, в котором еще виднелся прозрачный эмбрион ската. Со временем моя спальня, комната, где я росла и где умер мой сын, стала чем-то вроде мавзолея болота. Я собирала вокруг себя кусочки. День за днем блуждала в обществе одних только кроншнепов над головой и изменчивого неба. Пейзаж был таким же плоским, подавленным и унылым, как я сама, но он был моим. Моя грязь, моя жесткая трава, моя мутная вода. Летом морская лаванда окрашивала болото в фиолетовый, и я чувствовала, как солнце печет мне спину. Мои пальцы похудели, кольца с них сваливались, но медальон все время был у меня на шее, вечное напоминание о моем мало прожившем сыне.

Если бы меня так и оставили, ничего этого бы не случилось. Но так не могло продолжаться долго.

Стоял теплый душный день в конце мая. Я прошла вдоль всего ручья до самого пляжа, как делала каждый день. Я как раз склонилась, стоя на коленях на песке, гладила окатанный камешек, когда почувствовала за спиной какую-то тень. Меня схватили за талию, я закричала, забилась и повалилась ничком на песок. На зубах у меня захрустело, я подавилась. Села, выплюнула песок изо рта. Весеннее полуденное солнце стояло высоко в небе за спиной того, кто на меня напал, окружая его горящим световым нимбом.

Пережив первое мгновение ужаса, я поняла, что это Фрэнклин. Больше никто в мире не отважился бы так ко мне прикоснуться. Не было больше никого – и за это я была благодарна, – кто не умолкал и не чувствовал себя со мной неловко после Ричи.

– Я скучал по моей сладкой девочке, – сказал он, присаживаясь рядом со мной.

– Я не сладкая, – сказала я. Он рассмеялся.

– Нет, но ты моя.

Я не ответила. Положила камешек в карман. Фрэнклин протянул мне горсть конфет в ярких обертках.

– Бонбон, – сказал он, – из Парижа.

Я покачала головой, хотя мой рот наполнился слюной.

Он снова рассмеялся.

– Не глупи, – сказал он. – Я их тебе купил.

Я всегда была сладкоежкой. Я взяла конфету из его ладони, развернула сверкающую бумажку. Маленький шарик, покрытый белым порошком. Когда я ее раскусила, она оказалась сладкой и твердой, как карамельная тянучка, а белый порошок на вкус был как лимонный шербет. Он зашипел у меня на губах. Я словно вернулась на годы назад, когда была маленькой, и моя добрая гувернантка, мисс Кэннедайн, приносила мне по пятницам конфеты, и я сжирала их все, каждая казалась вкуснее оттого, что была совершенно недозволительной. «Ты ни за что не должна рассказывать отцу», – говорила мисс Кэннедайн, одобрительно мне улыбаясь. И я не рассказывала. Смешно, но единственным, кто еще приносил мне конфеты, оказался Фрэнклин. В этом он был сообразителен.

Мы ели его конфеты, он рассказывал мне o Париже, Риме и Берлине. Все это звучало так загранично, так экзотически – это не имело никакого отношения ко мне и моему мертвому мальчику. Но он взял в руку мою косу и погладил ее, как будто я была его домашним животным, и я провалилась в сладкую дрему, убаюканная мягким биением волн, горячим песком под ногами и ритмом ласки Фрэнклина.

Он поцеловал меня в макушку, пробормотал:

«Рози» – мне в волосы, и там, где его губы касались моих волос, те вставали дыбом, наполняясь электричеством от корней. В конце концов он меня поднял, и мы – я все еще в полусне – пошли по пляжу. Песок в отлив был мокрым и ребристым, вокруг нас ничего не было, кроме отмелей, ручьев слева и сзади и песка, простиравшегося перед нами до самого сверкающего моря. Когда показался Кэббедж-Крик, рассекавший берег, впереди на песке появилось что-то темное. Подойдя к нему, я увидела, что это серый тюлень. Приблизившись, можно было учуять сладость гниения. Я вспомнила о кашалоте, которого как-то видела еще ребенком, – огромная серая тварь, выброшенная на берег в Тичуэлле, мы все ходили на него глазеть. Я потрогала бок бедного полумертвого животного, пока Фейрбразер не закричала, чтобы я отошла. Но я помнила, что его кожа была изрезана бороздами, как гравировкой, и я заглянула в его глаз, размером с мою собственную голову, и увидела там страдание. Другие дети кидались в него песком, но матери на них шикали, чтобы отошли. Мужчины пытались его поливать, пока не придет прилив и не унесет его обратно в море. Он умер до прилива и много недель гнил на берегу. Кости того кита так и лежат там, как обломки гигантского кораблекрушения.

Я подумала о крошечных жабьих косточках, уплывающих под Розовой Луной.

О косточках Ричи, похороненных под землей на кладбище. Фрэнклин увел меня от мертвого тюленя, и мы вернулись по своим следам на пляже к ручьям Стиффки и Дому на Болотах. Ему нужно было вскоре возвращаться в Лондон, так он сказал. В «Олимпии» должен был состояться важный митинг. У ворот дома он взял меня за плечо.

– Все в прошлом.

Я не поняла, о чем он. Он что, говорил о себе и обо мне? На мгновение я пришла в ужас, подумав, что он меня освобождает.

– Не надо тебе больше тосковать и сидеть в этой норе в обществе одной только старой ведьмы. Возвращайся со мной в Усадьбу.

Он говорил о Ричи. Время, отведенное мне на скорбь, кончилось, и он собирался и дальше держать меня при себе.

– Для меня не в прошлом, – сказала я.

– Никакого смысла нет из-за этого киснуть, – отозвался он, и его красивый розовый рот искривился от отвращения, а я почувствовала, что мы далеки как никогда. Как он мог не чувствовать мою боль?

– Как ты можешь быть таким жестоким? – спросила я.

Нет ничего жестокого в том, чтобы сказать, что ты себе вредишь, так убиваясь. И для меня это тоже вредно. – Его лицо смягчилось. – Я по тебе скучаю. Скучаю по моей милой Розе. Он погладил меня по голове. Взял за руку, погладил пальцы.

– Где кольца?

– Они мне велики, сваливаются. – Мне пришла в голову неожиданная, безумная мысль. – Можно, я поеду с тобой в Лондон? И в Париж, и в Рим, и в Вену, и во все другие места?

Он, казалось, изумился.

– Тебе не понравятся эти переезды с места на место, Рози. Ты слишком хороша для города.

– Как это – слишком хороша?

– Ты не поймешь, – сказал он, легко коснувшись моего виска и подбородка, отчего я поежилась.

Так вот оно что. Он хотел, чтобы я была его деревенской игрушкой, не больше. Я возвращалась в Старую Усадьбу, когда он приезжал на выходные, и уходила обратно на болота, когда он уезжал в Лондон. Кольца уменьшили, мне пришлось снова их носить. Я заметила, что Фрэнклин свое не надевает, но, судя по всему, мужчины в семье Лафферти их не носили. Я сдалась ему и иногда, когда он бывал нежен, а он большей частью был нежен, вспоминала, как он меня целовал, когда мне было пятнадцать, до того, как я вышла замуж, родила и потеряла ребенка, – до всего, что отняло простое наслаждение, которое он мне когда-то дарил. Иногда я снова его хотела; я позволяла его прикосновениям отключить мой разум, я даже жаждала их. Но каждый раз, когда он уезжал, я возвращалась на свои болота.

Вскоре после того, как он ко мне вернулся, я узнала, что митинг в «Олимпии» обернулся катастрофой. Были протесты, чернорубашечники повели себя как громилы, и все скатилось к насилию. В «Таймс» свидетель описывал, что видел: «Пять или шесть фашистов вынесли протестующего, держа его за руки и за ноги, еще несколько пинали безжизненное тело». Я этого не забыла. Оно засело у меня в мозгу. «Просто неприятное происшествие», – сказал отец, когда я его об этом спросила. А Фрэнклин в письме ко мне цитировал Мосли: «Мы никогда не начинаем драки, мы их заканчиваем». Но я могла думать только о своем муже в черной форме и сверкающих черных сапогах, о том, как он был собой доволен, и у меня в голове все повторялась и повторялась картинка: один из этих красивых черных сапог врезается в чей-то череп. Это был не он, говорила я себе.

Позже в тот месяц я прочитала в отцовской газете о чистках в Германии. «Герр Адольф Гитлер, канцлер Германии, спас свою страну», – сообщала газета, но я прочла, что было убито больше ста оппозиционных политиков. Все газеты, казалось, считали это необходимым «очищением», но как могло убийство быть очищением? Сам фюрер назвал это «ночью длинных ножей», и это никак не уняло мое растущее беспокойство.

Я дождалась, когда плоть мертвого тюленя сгнила окончательно, и вернулась, чтобы забрать его череп. Смыла песок в кухонной раковине, положила череп у себя на подоконник. Каждую ночь, которую я проводила в Доме на Болотах, я смотрела в его зияющие глазницы и спрашивала, что делать. Как найти способ оживить мою любовь к Фрэнклину.

41

В то лето были поездки на катере в Заводи и походы на пляж, но, когда он приезжал в деревню повидать меня, все было не как раньше. Я знала, что в городе есть другие женщины, хотя не знала, сколько их. Он был попрежнему занят партией, которая, по его словам, разрывалась из-за «еврейского вопроса». Иногда он, как и отец, жаловался на штурмовиков, некоторых из чернорубашечников, но, когда я спрашивала, не часть ли этого всего он сам, он выставлял меня дурочкой, говорил, что я не пойму. Он обращался со мной как с ребенком, но ребенком я уже не была.

Хильди тоже почти никогда не приезжала. Думаю, она опасалась моего горя, и, возможно, вдобавок оно ей наскучило. Я перестала быть домашней зверушкой, с которой они раньше играли. Во мне поменялось и еще кое-что. Меня тошнило по утрам, грудь стала чувствительной. Я знала, что, скорее всего, снова беременна. Я должна была радоваться – этого хотели все. И, конечно, я сама этого тоже хотела. Мальчик, которого можно любить, ребенок, чтобы обожать. Но тошнота отзывалась во всем теле – оно отвергало саму мысль о ребенке. Я не понимала, как у меня получится. Как я могу родить ребенка после того, что случилось с Ричи? Как смогу полюбить другого ребенка? Мой живот, еще так недавно принадлежавший ему, по-прежнему был его. И – в то время это не было произнесено, но теперь я так думаю – я боялась, что ребенок нарушит ненадежное равновесие в моих отношениях с Фрэнклином.

Внешних признаков не было, живот не торчал. Если я быстро приму меры, никто никогда не узнает.

– Я не хочу ребенка, – сказала я Джейни. – Он меня уничтожит.

– Не устраивай драм, – ответила она, – это самое естественное в мире – когда у тебя дети. Женщины все время это делают.

– Моя мать не смогла, – сказала я.

Она нахмурилась, ее лицо собралось морщинами.

– Ее вины в этом не было. А если я такая же? Если у меня не должно быть детей?

– Не наделай глупостей, – сказала она.

– Тогда помоги мне, – ответила я.

В глубине, еще ближе к болоту, чем сам домик, у Джейни был маленький огородик, который она называла своей «аптечкой». Там росли лаванда, тимьян, пижма, арника и мелисса, валериана, примулы и тысячелистник. И еще много всего, я не помню всех названий. Летом, как тогда, воздух полнился соперничавшими друг с другом запахами трав и растений. Под щебечущей какофонией птиц розовые и лиловые эхинацеи, наперстянки и сумрачные клонящиеся головки мака торчали над более зелеными и красивыми растениями. Были даже блестящие темные листья куста мандрагоры, который Джейни раз в год выкапывала, чтобы сделать бодрящие снадобья. Ничего из этого нам, однако, не было нужно; мы пришли за блошиной мятой.

Джейни нарвала мелких ярко-зеленых листьев блоховника, потерла их между пальцами, распространился чудеснейший аромат мяты. Мы набрали пригоршни пышных гроздей сирени и вернулись в кухню Джейни, чтобы приготовить чай.

Я многие из этих трав принимала прежде как лекарство от простуды, оно же любовное зелье, и не волновалась. Вкус тоже был чудесный, совсем мятный. Джейни сказала, что для того, чтобы подействовало, я должна выпить несколько чашек, и к концу третьей меня затошнило, а в животе забурлило.

– Ты себя береги, девочка моя, – сказала она, положив мне теплую руку на голову, когда я решила, что лучше пойду домой, а то отец начнет спрашивать. – Сразу возвращайся, если станет худо. Все, что он должен сделать, это вызвать крови, но если пойдут слишком сильно или еще что не так будет, сразу возвращайся, слышишь?

Я пообещала, но к тому времени меня тошнило, и я хотела одного – прилечь. В Доме на Болотах я сказала отцу, что мне нездоровится, и сразу пошла в постель.

Я обложилась подушками и валиками, попыталась читать один из своих драгоценных романов, но шрифт был слишком мелкий, и он начал двигаться по странице, как процессия пьяных муравьев. Боль в животе накатывала волнами, и, когда в меня била волна, я валилась на постель, ничего не видя, не в силах дышать. Я говорила себе, что потерплю; я хотела, чтобы чай сработал. Пусть придет кровь. Пусть кровь рванется из меня, забирая с собой это бедное существо. Но чем сильнее в меня вгрызалась боль, тем больше я боялась. А что, если не подействует? Или заберет с собой и меня? В какой-то момент я ощутила между ногами теплое движение и подумала, что, наверное, вот оно. Кое-как побежала в туалет в конце коридора. Сквозь высокое окошечко я видела бледную синеву неба, но, казалось, оно не имеет ко мне никакого отношения. Мой желудок сжался. Я склонилась, схватившись за живот. Больше ничего. Ничего из меня не вылилось. Мне было очень нужно снова прилечь.

– Что с тобой такое? – спросила Фейрбразер без тени сочувствия, когда я пробежала мимо нее по площадке, но я только покачала головой и поспешила обратно в постель.

В небольшом зеркале на туалетном столике я увидела свое отражение. Как будто из меня высосали всю жизнь. Зрачки были такими крохотными, что я походила на вурдалака. Когда я заползла обратно в постель, боли в животе стали сильнее и чаще, и я свернулась вокруг них. Мне начало казаться, что меня наказывают. Лицо и шею покрывала испарина, но руки были ледяными, и я никак не могла согреться. Наверное, я стонала, потому что в дверь постучали. Кто-то постоял, потом ушел. Я потеряла счет времени и сознание. В какое-то мгновение мне показалось, что большой черный пес Джейни, старина Пачкун, лижет мне лицо. Я заплакала и зарылась лицом в его шерсть. Боль была куда хуже, чем при родах, – как будто кто-то воткнул в меня нож и поворачивал его снова и снова. Я думала, что умру. Это было жестоким напоминанием о том, что я перенесла, чтобы родить своего потерянного мальчика. Каждый раз, когда меня отпускало, я чувствовала, как по лицу катится пот, ощущала свет и движение, но, когда снова приходила боль, становилось только хуже из-за передышки. Я забыла, что должно было произойти, и забыла, кто я.

Наверное, вызвали врача, потому что кто-то или что-то на меня надавило, и я так громко закричала, что Джейни потом говорила, что услышала меня у себя и подумала, что мое время пришло. Она стучала в дверь, пока не сбила костяшки, но отец зашипел на нее: «Уходи со своей черной магией с моего порога, ты уже достаточно причинила бед». Не думаю, что он имел в виду чай, который я выпила, скорее, что-то касавшееся матери.

– Он всегда не то про меня думал, – сказала Джейни, когда потом рассказывала мне обо всем, очень тихо, поскольку она не любила привлекать внимание к тому, что делала, но я знала, она переживает из-за того, что люди вроде моего отца ее не понимают.

Всю мою жизнь люди приходили в ее сырой домик за лекарствами, или за предсказаниями, или чтобы отвадить какую-то ужасную беду. Немногие считали ее ведьмой, но мой отец считал. Он не пустил ее на порог, так что ей пришлось вернуться к себе.

– Я за тобой присматривала, дитя, – сказала она мне.

Наверное, так и было, потому что на следующий день я очнулась от сна, в котором Пачкун нес меня на спине, и неуемный озноб прошел. Боль уменьшилась до обычной боли в животе, я попила горячей воды. Меня поила Долли, Фейрбразер отказалась исполнять обязанности сиделки.

– Она говорит, ты проклята, – сказала Долли. Я подумала, что Фейрбразер в кои-то веки права. Меня вернули, когда я стояла на краю смерти, но постель не была пропитана кровью; менструация не пришла. Ни капли. Еще оставалась возможность, что чай убил растущее во мне, но я в это не верила. Оно было сильнее, чем я, это создание внутри.

Сейчас сложно вспомнить все сбивчивые чувства того времени. Я волнуюсь, что рассказываю тебе то, что тебя потрясет и напугает, но могу только сказать, как одиноко мне было. В тот момент, в затуманенном состоянии, я не могла представить, что из этого выйдет что-то хорошее.

Через неделю я оправилась и сидела у Джейни, в ее комнате все-в-одном, уронив голову на руки. Отец распорядился, чтобы меня не выпускали, но однажды утром я проснулась рано, под птичий рассветный хор. И подумала, что, если выскользну, пока никто не встал, смогу повидать Джейни.

– Ты мне мало дала, не хватило, – сказала я.

Но винить ее я не могла, я знала, что травы обманчивы и неточны.

– И позволить тебе от нас уйти? Чуть не ушла же, – сказала она, гладя меня по голове.

Я не пыталась ее убедить снова мне помочь. Думаю, я знала, что то, что росло, будет сопротивляться, что бы я ни делала. И я уже не могла это остановить; я даже не была уверена, что хочу. Теперь я рада, что чай не сработал. Тебе нужно это знать, это важно.

42

Однажды в конце июля, во время одного из своих приездов, он повез меня кататься на своей новой машине. Он хотел похвастаться, покрасоваться в ней перед деревенскими зеваками. Это был «Силвер Игл», как он сказал, «гоночного зеленого» цвета. В тот день Фрэнклин был в летнем белом, не в черном, и в фуражке вроде той, какую он надевал два года назад, когда мы катались на катере. Несмотря на все, что между нами было, при его появлении у меня по-прежнему трепетало сердце.

Я давно его не видела. Думаю, отец втайне велел рассказывать, что я больна. Наверное, полковнику, леди Лафферти, Фрэнклину и всем любопытным говорили, что я заразна. В самые черные минуты я думаю, что, как ни грустно, если бы я умерла от чая из блоховника, они все приняли бы это с облегчением. Но когда Фрэнклин подъехал к дому и посигналил, заставив Утю зайтись от лая, я выглянула из окна отцовской комнаты и увидела, как он сидит, закинув руку на дверцу машины, и его белоснежный костюм сияет на солнце. Он снял перчатки для вождения, и солнечный свет играл на его загорелых запястьях и кистях. Свет отражался от белого льна, от сверкающей полировки машины и озарял меня в темном доме, как маяк красоты. Луч во мраке.

Поэтому я крикнула, что спускаюсь, надела одно из старых платьев Хильди, с модной заниженной талией, скрывавшей то, что моя талия раздалась, и вышла на залитую солнцем дорожку.

– Я повезу тебя кататься, – сказал Фрэнклин. – Мама считает, тебе не помешает развеяться.

Так это была идея его матери. Но он мне улыбнулся и сжал мое колено.

– Ты и в самом деле выглядишь немного нездоровой.

– Все хорошо, – сказала я.

Мы поехали вдоль побережья в сторону Кромера, по той же дороге, которой ехали за годы до того, во время нашей первой поездки. Я не чувствовала себя той же девочкой, которая тогда сидела с Фрэнклином на заднем сиденье, девочкой, которая разволновалась из-за его прикосновения к моей голой ноге. Вокруг был почти тот же пейзаж: желтая пшеница в полях, серосинее море, сверкавшее временами в поле зрения, красные крапинки маков, – но теперь он вел машину, а я – я переменилась.

Мы остановились в поле сразу за Кромером, чтобы устроить пикник с вином и крекерами. Я смогла выпить всего глоток вина. Оно было кислым на вкус и густым, казалось, что пьешь кровь, и меня от него затошнило. Солнце палило немилосердно, мне хотелось прилечь и поспать. И, хотя Фрэнклин был все так же красив, когда он уложил меня среди пшеницы и задрал мне юбки, мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не заплакать. Смятые острые верхушки травы царапали мне спину, земля подо мной была сухой и твердой. Пахло нагретой землей, резким одеколоном Фрэнклина. Я отвернулась от его силуэта среди острых колосьев и яростно-алых маков надо мной и сосредоточилась на жуке, медленно ползшем по потрескавшейся земле. Я закрыла глаза, свет ударил в мои веки, и я видела только яркий оранжевый, похожий на цвет пылающего солнца, истекающего кровью в море.

43

У меня осталось совсем немного времени, чтобы писать, так что я расскажу тебе то, что ты на самом деле хочешь знать. Ты сможешь судить, виновна я в тех преступлениях, в которых меня обвиняют, или нет. Я чувствую, что должна тебе все объяснить. Не ради твоего прощения, на это едва ли можно надеяться.

Был конец лета. Мы ели клубнику и пили лимонад в саду Старой Усадьбы. Фрэнклин заставил меня открыть рот и сунул мне ягоду между губами. Я почувствовала себя фаршированным поросенком с яблоком во рту. Можно есть. Он потянулся и прикоснулся к моей лодыжке, стал массировать вокруг косточки. Было щекотно, я поежилась.

Лето почти кончилось, чувствовалось, что воздух переменился. Восточный ветер стал прохладнее, болото меняло цвет – фиолетовый выцветал до бледно-лилового. Мое тело тоже продолжало меняться. Под платьем появился намек на живот. Поначалу я ничего не делала. Продолжала жить, как раньше, собирала на болоте кости, пока в конце августа Фрэнклин не вызвал меня в Старую Усадьбу.

– Ты выглядишь поздоровее, Рози. Почти такая, как раньше. Маленькая девочка, которую я развратил.

Я посмотрела поверх лужайки в сторону реки Стиффки, пастбищ на том берегу, деревьев на пригорке над ними. Увидела просеку, где пряталась беседка, вспомнила, как он взял меня силой, давно, до того, как мы поженились. И я знала, что он и дальше будет это делать, снова и снова, пока я не растолстею из-за детей, которые умрут или выживут. Это не имело значения – в любом случае больше у меня ничего не будет. От меня ничего не ждали, только что я буду рожать – для него, для них. Он будет ездить в Лондон, Париж, Египет, неважно куда, держать любовниц и проституток. Даже Хильди уедет на сезон в Лондон и выйдет за кого-нибудь интересного – или даже не выйдет – и тоже будет путешествовать. Но не я. Я останусь здесь, со своими отекшими ногами и истерзанной утробой, и никто не будет меня любить, кроме Джейни. Все, чего я хотела, как я сейчас понимаю, это чтобы кто-нибудь любил меня, как, в моих мыслях, любила мать. Но никто меня не любил.

Я поплотнее запахнула шаль на плечах, но в тот день не было ветра. Деревья были неподвижны.

– Ты сегодня заночуешь здесь, – сказал он. – А послезавтра у нас с твоим отцом дела в Кромере.

– Какие дела? – спросила я, но он бросил на меня резкий взгляд.

– Я не уверен, что это твоя забота, клубничный мой пудинг.

Я нахмурилась.

– Я не маленькая, – сказала я.

– Позволь не согласиться, – сказал он. – Ты именно такая, и я хочу, чтобы ты такой оставалась. А если ты станешь кем-то еще, мне это совсем не понравится.

– А в Лондоне девушки молодые? – спросила я, чувствуя, как внутри меня извивается червячок бесстрашия. – Те, которые у тебя?

Он ущипнул меня за бедро, довольно сильно, остался розовый след.

Некоторые да, – сказал он, откусывая клубничину. – Но таких милых, как ты, нет. – Он выплюнул зеленый хвостик ягоды на серебряное блюдо на столе. – Есть, знаешь, довольно шикарные. Настоящие леди. Которым надоели их скучные мужья. А есть совсем простые. – Он мне подмигнул. – Тебя это беспокоит? У меня на глазах выступили глупые слезы.

– Я думала, ты меня любишь. Думала, я особенная.

– Ты и есть особенная. В мире больше нет таких, как ты, Рози.

– Ты меня погубил, – тихо сказала я. Он рассмеялся.

– Какая мелодрама. В любом случае я тебя по-своему люблю, если тебе нужно это услышать. Просто… – Он развел руками и улыбнулся мне беспомощной улыбкой. – Я ничего не могу с этим поделать. Да ладно, – сказал он, устав от этого разговора, – не можешь ведь ты быть настолько против. Для мужчин это нормально. Даже твоему отцу нужно… отвлекаться.

– Почему ты на мне женился, Фрэнклин? – спросила я.

Он пристально на меня посмотрел, губа у него подрагивала, словно он хотел меня ударить.

– Ты знаешь почему, не терзай себя.

– Из-за ребенка?

– Да, из-за него. И из-за того, что я нашалил в Лондоне и мама хотела меня обезопасить.

– Что ты сделал?

Но я не хотела знать подробности. Я так поспешно встала, что пролила лимонад на платье, но не остановилась. Побежала по лужайке к реке. Было тепло и тихо, ветер не шелестел листвой, река приветливо струилась, на ней танцевали блики. Я сняла чулки, приподняла платье и зашла в воду. Она приятно остудила ступни и щиколотки. Я помнила, Хильди говорила про какой-то случай в Лондоне, и все складывалось.

За мной возникла тень, раздался голос Фрэнклина:

– Меня предупреждали, что ты пошла в мать.

Совершенно безумна.

Я стояла, глядя вниз, на воду, бежавшую над моими ступнями, зеленую и ласкающую. Услышала его смех, потом всплеск.

– Но этим ты мне и нравишься, ты моя дикая девочка, – сказал он, и я обернулась.

Он зашел в реку. Совсем голый. Невозможно было не ахнуть, невозможно не закрыть рот рукой. Он широко распахнул глаза, склонил голову набок, словно ждал, что меня это шокирует. Я отняла руку от рта и попыталась посмотреть на него спокойно, но глаза щипало от слез. Его тело было золотым от летнего солнца после пляжей Лазурного Берега и солнечных ванн в отелях. Пятнистый речной свет падал на него, образуя кружево из зеленых и темных листьев. Он подошел ко мне и притянул меня к своему обнаженному телу.

– Что скажет твоя мать… Моя мать вручила тебя мне. Я могу делать, что пожелаю, не забывай, – сказал он и прижался губами к моим.

Я чувствовала, как он упирается в меня, чувствовала его голую плоть сквозь тонкую ткань своего летнего платья. Мы были скрыты от глаз в Усадьбе, стоя в реке, и Фрэнклин это знал. Он задрал мне платье, приподняв и подтолкнув, прислонил меня к грязному речному берегу и прижимался, и прижимался к моим бедрам, пока все не кончилось. Я сжала зубы и стала думать о корнях деревьев, к которым прислонена, представлять, как они врастают в меня, прорастают насквозь, лезут из ушей, из носа и рта. В конце, когда его тело возле моего содрогнулось, я взглянула на его выгнутую назад, как у лебедя, шею, на сияющее лицо, озаренное солнцем, на выражение изысканной муки на нем.

– Я испачкал тебе платье, – сказал он потом, натягивая одежду. – Ты похожа на кухонную прислугу, которая путалась с садовником. Мне это даже нравится. – Он взъерошил мне волосы. – Не надо страдать, Рози. Бога ради. Раньше с тобой было весело.

Я заплакала, и его лицо помрачнело.

– Только не это, – сказал он.

И ушел к дому, оставив меня, чтобы я шла следом. В ту ночь он был со мной груб, он снова меня ущипнул. Шептал мне на ухо, что я его. Что это мой долг. Я ему принадлежу. Чем больше я отворачивалась, тем сильнее он щипал и пихал.

Утром у меня на коже был узор из багровеющих синяков.

В то утро я не завтракала со всей семьей. Вместо этого я встала рано, оставив Фрэнклина, раскинувшегося на постели. Солнце уже согревало траву, и я побежала по долине в Пустую Лощину, к Дому на Болотах, во мне кипело такое взрывное смятение, что я думала, меня стошнит лавой ярости.

– Я могу делать, что пожелаю, – сказал он, и я думала: «А я не могу делать ничего, что пожелаю. Совсем ничего».

В своей комнате я попыталась читать, но не могла сосредоточиться. Стоял жаркий, безветренный, тихий день, слишком жаркий для птиц. Утя лежала в ногах кровати, поскуливая, ее пугало мое настроение. Я попыталась закрыть глаза, попыталась забыться и провалиться куда-то. Я бы успокоилась, если бы поспала. Но у меня не получалось унять дрожь в руках и ногах, утихомирить мечущийся мозг, ищущий, что делать, чем заняться. Я сорвалась с кровати, распахнула окно, вдохнула застоявшийся теплый воздух. Утя залаяла, ожидая, что мы пойдем гулять. Как он мог сделать мне так больно? Как он мог, зная, что я родила и похоронила нашего сына? Как он мог спать с другими девушками, другими женщинами, когда я ничего не могла? Несправедливость отзывалась у меня во рту горьким вкусом.

Я хотела тоже сделать ему больно, но была бессильна.

Внизу, под окном, в тени сада Джейни медленно двигалась огромная черная тень Пачкуна. Джейни. Яд. У меня появилась мысль. Не нужно никаких крайностей, но я могу ему навредить, как он навредил мне. Заставить его болеть, причинить ему боль, как он мне. У меня участилось дыхание, сердце забилось сильнее.

Я уже взяла у Джейни мышьяк, до того как он приехал, – наврала, что он нужен Роджерсу от крыс, – но до тех пор ни о чем подобном не думала, разве что принять его от беременности. Я даже не знаю, собиралась ли всерьез так его использовать. Он лежал в кухне под раковиной, я о нем забыла.

Можно бросить немножко в сахар. Это будет несложно, я читала в книгах Агаты Кристи. Никто никогда не узнает. Только я буду знать. Я буду знать, что у меня было что-то против него, у меня была над ним какая-то власть. Я ухватилась за подоконник, солнце жгло мне лицо. Это можно сделать. Да, сахар в его кофе. Совсем капелька, просто чтобы помучился. Может быть, тогда он пожалеет. Он думает, что я ребенок, но я не ребенок. Уже нет.

Итак, в тот день, наутро после реки, увидев синяки у себя на ногах и красные отметины от его пальцев на плечах, где он меня держал, я вспомнила про яд, и он будто ждал меня.

44

На следующее утро, в день поездки в Кромер, я сварила путешественникам кофе.

Для себя тоже поставила чашку. Обычно это делали Долли или Фейрбразер, но Долли занималась стиркой, а Фейрбразер уехала к сестре в Шерингем. Так что никому не было дела до того, что я варю кофе, а Долли была мне разве что благодарна. Я сама принесла поднос в гостиную. Утренний свет лился в окна, и вся комната была озарена. Они двое курили и разговаривали, сидя в парных кожаных креслах по обе стороны камина. Я поставила поднос на кофейный столик между ними и встала на колени, чтобы помешать. Ложка громко звякнула о край, и я понадеялась, что они не заметят, как у меня трясутся руки.

– Спасибо, Рози. Какая чудесная у меня жена, правда, сэр? Когда хорошо себя ведет, – сказал отец.

Я налила им кофе, сосредоточившись на том, чтобы не расплескать, и они вернулись к разговору о планах на день. Фрэнклин собирался сесть за руль «Силвер Игл» и отвезти их в Кромер, где они должны были встретиться с печатниками и выпустить экземпляр нового манифеста (для великого Освальда). Потом они собирались в гостиницу «Ньюхейвен Корт» на ланч.

В чашку Фрэнклина я налила сливок и размешала ложку сахара, но он тут же растворился. Я добавила еще одну. В отцовскую чашку я налила сливки, и только. Я мешала и мешала, пока весь сахар наверняка не растворился. Я села обратно на диван напротив огня, наслаждаясь солнцем у себя на лице и кофе, который сама себе налила. Без сахара. Он был слишком горячим, я обожгла нёбо. Я ждала. Они болтали, никак не вовлекая меня. Но так было и лучше, я не знала, сколько всего могла бы сказать. Я чувствовала, как у меня колотится о ребра сердце. Наконец я увидела, как Фрэнклин двумя большими глотками выпил кофе. Я стала ждать.

– Сегодня без печенья, Рози? Я разочарован.

– У меня не было времени, – сказала я.

Ну, у тебя же наверняка есть что-нибудь вкусненькое в дорогу для нас, деловых мужчин? Я высматривала в его лице признаки тошноты или нездоровья, но их не было. Он отряхивал брюки, что означало, что он собирается встать, но тут отец скривился и сказал:

– Кофе горький, Розмари. Мне придется положить ложку сахара.

Я вскочила.

– Позволь мне, – сказала я, насыпала в его чашку совсем чуть-чуть и села обратно с колотящимся сердцем.

Фрэнклин как раз поднимался.

– Боже, неужели у тебя действительно нет ничего, чтобы мы перекусили, Рози? Умираю с голода.

– Мне ничего не нужно, Фрэнклин, – сказал отец, поднимая руку.

Это был почти лай, который он смягчил только к концу. Я видела, что его раздражает этот молодой щеголеватый бездельник, но он был связан с ним так же, как и я. Фашистскую пропаганду финансировал полковник, а без нее дело моего отца пошло бы под откос.

– Ладно, я быстренько испеку печенье до вашего отъезда.

– Моя ты девочка, – сказал Фрэнклин, широко мне улыбаясь.

Уверена, он бы хлопнул меня по заду, как лошадь, если бы рядом с ним не сидел отец.

На кухне я поспешно смешала сахар, муку и масло, яйцо и семена ванили, слепила кружочки и выложила их на смазанный противень для духовки. На все ушло меньше десяти минут. К тому времени, как они вышли к машине в плащах и шляпах, а Фрэнклин – в своих кожаных водительских перчатках, я принесла им еще теплые печенья, завернутые в полотенце. Он поцеловал меня в губы и помахал из машины, словно он – безупречный джентльмен, любящий муж.

Остаток дня я прожила в своем воображении. Пошла со своими мечтами на болота. Я не могу вспомнить, о чем думала, если вообще думала о чем-то. С собой я захватила пирог со свининой и сырный сэндвич, завернув их в ткань, и съела их там, на высохшей болотной траве, на солнцепеке. Я гуляла и гуляла, отправившись по тропинке, которая шла вдоль края болота, прочь от деревни, в сторону Уэллса, наслаждалась одиночеством, радуясь ему, и вернулась лишь потому, что поняла, что солнце уже почти опустилось. Долли ушла, Утя начала тоненько скулить, когда мы вернулись в дом, но я дала ей косточку, и она затихла.

Все было хуже, куда хуже, чем я ожидала.

Сейчас я не знаю, чего ожидала. Я даже не знала, подействует на него или нет. С тех пор я читала об отравлениях прошлого века и ужасных последствиях для жертв, но тогда я ничего этого не знала. Наверное, для меня это было какой-то фантастикой. Одним из подарков Хильди два года назад были «Тринадцать загадочных случаев». В одном из рассказов мужчина умирает от отравления мышьяком. Возможно, это меня и навело на мысль. С другой стороны, она использует в романах множество других ядов. В первом романе, «Загадочном происшествии в Стайлзе», стрихнин. А в «Убийстве в Доме на Краю» кокаин в коробке шоколадных конфет. Но у меня не было ни того, ни другого. У меня был только мышьяк.

При остром отравлении мышьяк делает с телом следующее.

Он вызывает у жертвы «неукротимую тошноту, рвоту, боли в животе и профузную диарею». Тут я цитирую, это из отчета коронера. Вот что случилось с Фрэнклином.

Он вернулся домой, его привез мужчина, который нашел его в гостинице. Моего отца нигде не было. Фрэнклин был мертвенно-бледен, он едва мог идти, держался за живот, согнувшись пополам от боли. Я знала, что это яд, что он сработал слишком хорошо. Я подхватила его, и мы вместе с тем мужчиной завели его в дом и уложили на диван. Мужчине не терпелось уйти – подозреваю, из-за ужасающего состояния Фрэнклина, из-за того, что он боялся заразиться. Меня охватил тошнотворный страх из-за того, что я натворила, у меня кружилась голова, это не могло происходить на самом деле. Секунду я смотрела на своего молодого мужа, на его несчастное корчившееся тело, которое мне недавно с такой гордостью показывали. В животе у меня затянулся узел, меня зашатало. Он потной рукой схватился за меня. Я опустилась рядом с ним на колени и почувствовала, что его дыхание пахнет чесноком. Он пытался мне чтото сказать. Наверное, «печенье», но я приложила руку к его горячему лбу, а другую высвободила из его хватки и громко сказала:

– Я должна позвать на помощь, дорогой.

Я потрусила к Джейни. Не побежала. Об этом я не подумала. Я была в тумане, как призрак.

– Что с ним случилось? – спросила она.

– Не знаю, – сказала я; слова выговаривались медленно, с болью. – Он вернулся из Кромера, держась за живот, едва мог стоять. Упал в гостинице, по словам мужчины, который его привез. Я не знаю, что могло случиться, если он не…

– Начни с начала, – сказала она.

– Джейни, я боюсь, – сказала я, и я действительно боялась. – Я боюсь, что он умрет.

– У него, наверное, сильное расстройство желудка. Ты лекаря уже вызвала?

– Нет, я не думала, что все настолько плохо.

Сейчас попробую.

– Я побежала к телефону в Доме на Болотах, но линия была занята. За моей спиной в коридоре появилась Джейни. Расскажи-ка мне все, Роза, – сказала она. – И где он?

Я показала на дверь гостиной, но войти не решилась.

– Он… Он приехал утром повидать отца перед тем, как отправляться по делам в Кромер. Он собирался к отцовским печатникам, распорядиться насчет печати каких-то брошюр для БСФ, выпил чашку кофе, но я не знаю, что он ел на завтрак и ланч – мог что угодно взять в Кромере. Я не знаю! Он мог съесть испорченного краба или трубача, да?

Она кивнула, прошла мимо меня в гостиную.

Я осталась в коридоре.

– Думаю, мог. Кто его тогда сюда привез?

– Человек из гостиницы. Он сказал, Фрэнк вошел весь зеленый, держась за живот, потом покачнулся и упал. Мужчина его привез сюда, потому что в Усадьбе никого нет.

– Так он не мог ничего съесть в гостинице, так? И больше ты ничего не знаешь, точно?

– Нет!

Мой голос прозвучал высоко и громко. Дыхание Фрэнклина, лежавшего на диване, стало хриплым, а запах был так чудовищен, что я поняла, что из него выходит.

– Им занялась Джейни. Я знала, что она это сделает. Я за ним пригляжу, Рози. Поспеши в деревню, вызывай врача из автомата, раз твой телефон не работает. Скажи, чтобы шел скорее.

Когда я выбегала из дома, она спросила:

– Где твой отец?

Тут я вспомнила, что отец не вернулся с Фрэнклином. Это было странно – я видела, как он уезжал, но не видела, чтобы он возвращался. Но я весь день провела на болотах.

Я слышала, как в гостиной стонет Фрэнклин, из двери доносился отвратительный запах. Я в испуге отвернулась и открыла дверь в отцовский кабинет. Казалось, отец спит. Его голова лежала на столе, среди бумаг. Густая, острая вонь фекалий заполняла комнату. Меня затошнило, я закрыла нос и рот. Тело отца не двигалось. Я не хотела подходить ближе к вони, но мне пришлось. Я отодвинула волосы с его лба и увидела, что его глаза открыты, что они смотрят, ничего не видя, совершенно холодные. Я отпустила волосы, и они упали обратно. Тут я заметила на столе возле его руки крошки. Крошки печенья, печенья, которое я испекла и дала Фрэнклину. Отец, наверное, взял их на кухне, когда вернулся. Наверное, он съел много. Видимо, я замешала отравленный сахар в печенье.

Все это пронеслось у меня в голове, пока я стояла в тихом темном кабинете, на пол которого бросало оранжевые кинжалы заходящее солнце. Вокруг отца жужжали мухи, я задумалась, сколько он уже вот так. Потом из меня медленно, как гной, вытекло понимание: нужно издать какой-то звук.

Тела увезли, вызвали Лафферти, ночь полетела кошмарным вихрем. Я не могла плакать. Когда они уехали – я сказала, что не поеду в Старую Усадьбу, мне больше не нужно было туда ездить, я так решила, – я осталась в домике у Джейни. Гораздо позже в ту ночь она прямо спросила меня, использовала ли я мышьяк, и я рассказала ей правду. Я просто хотела, чтобы он заболел. Я вовсе не собиралась его убивать. В то время, плавясь от раскаленного горя и ужаса, я хотела, чтобы он страдал так сильно, что стал другим человеком. Мне так жаль, прости меня.

45

Значит, при мне он и умер. Я тогда уже знала, что ничего хорошего не будет.

В Доме на Болотах все было тихо. Все молчит, темно среди жаркого дня. Эта никчемная бабенка, Фейрбразер, наверное, была выходная, потому что, казалось, никого в доме нет. Но пахло так непривычно. В гостиной все горело от заходящего солнца, и я сперва не увидела его, потому что солнце мне в глаза светило. Но услышала с дивана стоны и наклонилась, чтобы рассмотреть получше. Так и есть, мальчик Лафферти, совсем плохой. Едва шевелится, только иногда на него находит вроде судорог, корчится, как рыба, которая дышать не может. Личико его хорошенькое серое в зеленцу, мокрый весь, пот катится, как со старого сыра. Я над ним склонилась, от дыхания его рвотой несет, воняет чем-то сладким и гнилым.

Я ему воротник расстегнула, он взглянул на меня, глаза белым подернуты, и я поняла, что недолго ему осталось. Лекарю ни за что не успеть. Ближайший – старый Харрисон в Уэллсе, но никто из Стиффки к нему никогда не ходил. Все предпочитали доктора Лейси из Блэкни, который не так рьяно взимал долги. Лично я ни с одним из них особо не зналась, но понимала, что ей нужно чемто себя занять, так что отослала ее прочь. Что бы она ни думала о мальчике, я считала, не нужно ей таким его видеть. Когда она уходила, он хватал воздух, смотреть было страшно. Все думали, я ведьма, но я волшебницей-то ни черта не была – ничего я для него сделать не могла, слишком далеко зашло. Лило с обоих сторон, я могла только чуть поудобнее его устроить. Принесла таз, под него поставить, сняла с него обгаженные брюки, вытерла рот, положила прохладное на лоб. Но потом у него начались такие жестокие судороги, он схватился за меня молодыми крепкими пальцами, и я увидела у него в глазах страх. Что бы он ни сделал – а я койчего знала про его дела, – такого конца он не заслужил.

Я услышала, как входная дверь открывается, закричала, чтобы она не входила, чтобы отца нашла. Он должен был быть где-то неподалеку. Потом услышала, как она завопила. Ужасно это было. У меня на руках мальчик бьется, пытается в последний раз вдохнуть, а тут она так вопит, что кровь в жилах стынет. Я ничего не могла сделать. Мальчик умирал. Я позвала: «Роза?» И слышу только всхлипывание, какойто сдавленный плач. Мальчик наконец выдохнул, содрогнувшись, в последний раз и затих. Я его бережно положила на диван, накрыла его тело одеялом. Я слышала, как она воет по ту сторону коридора, а стояла-то она в отцовской комнате.

46

На болоте

В книжке было еще несколько страниц, исписанных теми же торопливыми каракулями, пока все внезапно не обрывалось, и дальше шли только несколько коротких торопливых строчек в самом конце. Но Мэлори не могла дочитать. Ее тошнило, у нее кружилась голова. Запах мертвого тела отца Розмари разъедал ей ноздри, она видела распахнутый рот мертвеца, черный провал, как у замерзшей собаки. Ее душу мутило. Мутило до глубины души. Она поняла, что это значит. Прямо перед ней пряталось что-то гнилое, и теперь оно себя обнаруживало. Оно было внутри нее, оно ее заразило.

Она уронила книжку и в изнеможении откинулась назад. У нее дрожали губы, она понимала, что сейчас заплачет. Она не стала себя сдерживать. По окнам мягко колотил снег, в трубе выла метель. Она началась заново, сильнее, чем прежде. Свеча Мэлори по-прежнему горела, отбрасывая слабый свет на потолок. Трещины в потолке стали ветвями дерева, которое росло и росло, раскручиваясь по штукатурке. Она следила взглядом за тем, как оно ползет по потолку. Ей нужно было поспать. С величайшим облегчением она вспомнила, что положила конверт с таблетками в карман блузки. Сколько она приняла? Какая теперь разница. Она запила еще парочку оставшимся вином.

Ее разбудил вопль, рывком подбросил в темноту. Оранжевое свечение. Глаза. Нет, не было никакого вопля, не было глаз. Наверное, ветер или кричащая собирательница ракушек, зовущая на помощь. Снаружи темно. Огонь чуть теплится. Ее зрение медленно подстроилось, и она увидела, что сквозь тонкие занавески не пробивается свет. Ее свеча погасла, остался низкий белый пенек, перекошенный от капель воска. Угли, оставшиеся от огня, горели на решетке тусклым оранжевым. Жара они уже не давали, и в комнате было так холодно, словно внутрь пробрался снег.

На потертом красном коврике рядом с диваном лежала записная книжка, там, где она ее выронила. Отравление мышьяком и мучительная смерть двоих мужчин. Это все было нереально – вымысел, рассказ. Та девушка, Розмари, переживала фантазию в духе Агаты Кристи. Чем больше Мэлори об этом думала, тем больше ей казалось, что так оно и есть. Это не могло быть правдой. «Отчет» был придуман. Ничего из этого не произошло. Просто писанина скучающей девицы, которой не дали образования. Она уцепилась за эту мысль и безрадостно улыбнулась в темной пустой комнате. Она – Мэлори. Она настоящая. А та, другая девушка – вымысел.

Рядом с книжкой лежала белая масса кружева. Фата. Мэлори поднесла ее к голове и встала, ей было интересно, как она будет выглядеть в фате. В зеркале отразилось измученное лицо девушки, за спиной у которой рушился снежный водопад, такой замерзшей, будто на волосы ей действительно падал снег. Щупальца льда у нее на коже. Она уронила фату.

В записной книжке Фрэнклин умер прямо здесь, где она лежала, умер ужасной, неприглядной смертью, из него лилось, он умирал в луже собственных выделений. Она передернулась.

– Человеческого присутствия здесь не было. Так себя чувствуешь, когда вокруг совсем никого. Комнаты растягиваются в пространстве. Но чтото здесь было, что-то другое, память. Тень памяти о людях, которые здесь жили. Больше ничего. Ты не настоящая! – выкрикнула Мэлори. Словно в ответ, на кухне с треском ожило радио, и она услышала: «На дорогах бросают машины, поскольку сугробы сейчас достигают пятнадцати футов в высоту в…»

Скорбный голос: «Для меня это счастье – отдать свою жизнь…»

Звук шел не из радио, но от граммофона. Медленная сладостная труба становилась все громче и громче. Мэлори зажала уши руками, но все равно слышала ее в голове. Она побежала обратно в гостиную. Из граммофона ревели труба и голос. Как это могло получиться? Она его даже не заводила. Она неловко сорвала пластинку с диска, и та разбилась. Острые куски черного шеллака посыпались на пол.

В коридоре было слышно шипение радио, потерявшего волну, и вой метели в кронах деревьев.

Она метнулась вверх по лестнице. Фрэнни в спальне спала, свернувшись в позе эмбриона, при виде нее у Мэлори сжалось сердце. Метель отбрасывала на лицо ее дочери скачущие пальцы теней, они будто рвали ее когтями. Она приложила ладонь ко лбу Фрэнни. Липкий и теплый. Дышала девочка неглубоко, горячо, от ее дыхания ладонь становилась влажной. Что, если Фрэнни и правда больна? Что, если у нее опасная лихорадка? Нужно добраться до деревни, позвать на помощь, вызвать врача. Она подумала о ребенке, который умер здесь, в этом самом доме. Маленький мальчик со светлыми кудрями. Если что-нибудь случится с Фрэнни – было слишком жутко об этом думать. Тони не доверял ей дочь. Он бы забрал ее, если бы мог. В приливе ярости и страха Мэлори взяла конверт и проглотила еще одну таблетку.

Когда она вернулась вниз, в кухню, задняя дверь была открыта, она качалась на петлях, хлопая и впуская в дом холодный воздух. Мэлори стояла, глядя в снежный провал. Она только сейчас открылась? Мэлори же точно ее закрыла. За спиной у нее хлопнула дверь. Она обернулась. Входная, видимо, тоже была открыта. В сумрачном свете желтые цветы на обоях стали цвета никотина; смоляные лозы завились на стенах и потянулись к двери, словно стремились наружу, к свету. В глухой ночной час дом велел ей уйти. Потолок давил сверху. Ей нужно было наружу. Нужно было позвать помощь для Фрэнни. Стены надвигались. У нее стучало в голове. Наружу. Нужно выйти наружу.

Мэлори схватила шубу с перил, натянула сапоги, которые нашла у задней двери, и стала рыться в кухонных ящиках в поисках фонарика. Снаружи кружился снег. Впереди, в луче фонарика, с дерева сорвался снежный ком, рассыпался белым, как будто кто-то его задел. Она побежала, спотыкаясь в своих глупых городских сапогах. Когда она добралась до ворот, там никого не было, но к домику напротив шли через проулок следы, и из его трубы поднимался дым. Других следов видно не было. Она посмотрела налево, потом направо. Справа был сугроб, застрявшая машина, дорога в деревню. Слева только болото. В конце проулка, где он упирался в болото, высился ряд коренастых деревьев, скрученных и малорослых из-за соли и ветра. Там была тропинка, шедшая на восток. В ее голове всплыло воспоминание. Она уже ходила тем путем и дошла до церкви. Теперь, когда она вглядывалась туда, куда светил фонарик, в сторону моря, среди деревьев скользнула тень. Наверное, какое-то животное. Мелькнуло что-то белое. Птица? Снег упал? Она, спотыкаясь, побежала туда.

Добравшись до заснеженных деревьев, она услышала в оледеневшем подлеске хруст, и в то же время оттуда взлетела ворона, крича среди вьющегося снега: «Кра, кра». Взгляд и фонарик Мэлори взметнулись за ней вверх, за ее черными, как сажа, крыльями в серо-черном небе.

Теперь Мэлори стояла, не понимая, где север, где юг, восток или запад. Моря не было слышно, не было ни звука, кроме шороха снега и воя ветра над болотами. По крайней мере, она думала, что это болота, потому что видеть ничего не видела. Мир сократился до белого вихря, кружившегося у ее головы.

Она услышала, как хрустнул на ручье лед, потом треск раздался ближе. Среди леса стояла тонкая фигурка. Это снова была она, девушка с темными волосами. Горло Мэлори сжалось от страха. Она ее увидит. Она выключила фонарик, и вокруг нее сомкнулась кружащаяся белая ночь, а над головой закричала птица.

Она повернулась, чтобы бежать, но под ногами у нее была пустота, и она упала, взмахнув руками, не в силах ни за что ухватиться, полетела вниз. Она свалилась с берега в ручей, неуклюже разметалась, одна нога у нее подломилась в сторону. Желание закричать застряло в глотке. В голове было пусто.

Кто-то ее звал. Она попыталась зажать уши, слышать только мягкое биение снега о свое лицо. К спине подступала ледяная сырость. Она не знала, зачем она здесь. Она что-то пыталась сделать. Что-то важное.

Кто так шумит?

Кто-то был рядом, дышал на нее, совал руки ей под мышки, поднимал.

– Фрэнни?

Это была девушка с темными волосами, это была Розмари. Она опять попыталась заговорить, но горло было забито. Ей нужно увидеть. Фонарик. Она шарила пальцами, пока не дотронулась до него, он лежал, где упал. Она посветила фонариком туда, откуда пришла, в сторону темного ряда труб на доме, торчавшего над изгородью. Никакой девушки. Мэлори бешено завращала фонариком, отбрасывая в темноту ленту света, но странной девушки видно не было.

Фрэнни. Нужно вернуться. Ее дочка больна.

Теперь она вспомнила. Ее дочь заболела.

Она попыталась встать, но правую ногу пронзило болью. На нее было не наступить. Поморщившись, она перенесла вес на левую ногу, склонилась вперед, к грязному берегу ручья, с усилием подалась вперед и вытащила себя на дорожку. Она скользила и съезжала вниз. Боль в лодыжке была очень остра. Наверное, она ее подвернула, когда падала. Посреди проулка она остановилась и замерла в темноте, согнувшись, чувствуя, как ее затрудненное дыхание бьется о ребра. Ухнула сова. В затылок Мэлори вонзилась боль. Она оглянулась туда, откуда пришла, и увидела нечто, какой-то сгусток темноты, двигавшийся в ее сторону.

Прихрамывая, спотыкаясь и тяжело дыша, Мэлори медленно тащилась со своей ноющей лодыжкой по проулку. Она чувствовала у себя за спиной присутствие девушки. У входа в дом появилась еще одна фигура. Полная женщина в коричневом.

Она двинулась к Мэлори сквозь тени. Она не произнесла ни слова, но Мэлори чувствовала, как какая-то сила вроде крепкого ветра тянет ее к дому. Дюйм за дюймом трубы приближались, пока она наконец не вышла на дорожку. Она остановилась, перевела дух, обернулась, но там была одна темнота, ни девушки, ни женщины. Взобравшись на крыльцо, она пошатнулась и упала через порог в коридор, захлопнув входную дверь.

Врач. Нужно вызвать помощь. Телефон. Она сняла трубку со старого вертикального телефона и поднесла ее к уху. Вслушалась, пытаясь уловить сигнал.

– Алло? – сказала она в трубку. – Алло?

Ничего не было, никакого сигнала. Линия молчала.

47

Битое стекло

Откуда-то доносился голос. Он звучал знакомо. Голос кого-то, кого она знала. Она кое-как поднялась и увидела в старом зеркале на стене гостиной тень. Захромала к ней и поняла, что это молодая женщина с темными волосами, очень прямыми, с мелкими чертами лица и бледной оливковой кожей. Она ее знала. Большие глаза, смотревшие на нее, были глазами девушки с фотографии. Это была Розмари. Собственной персоной.

Что-то сорвалось с ее губ, какой-то потерянный звук.

Она лежала на полу.

Темнота. Над ней кто-то стоит. Она открыла глаза. Над ней появилось лицо. Та старуха, та, которую она столько раз видела. Морщинистое лицо было совсем близко. Вблизи Мэлори видела, что ее глубоко посаженные глаза карие, что они поблескивают, как у грызуна. Волосы, торчавшие из-под коричневой фетровой шляпы, пушились, как звериный мех. Кожа на вид была мягкой, как будто подсвеченной изнутри, а маленький курносый нос, казалось, подрагивал. На шее у нее был плотно намотан коричневый шерстяной шарф. Мэлори подумала о полевках, которых отец ловил и убивал в саду в Норидже, потому что они портили его газон, – об их мягкой бурой шерстке, крошечных черных блестящих глазах и коротких тупых хвостах.

Теперь она вспомнила: женщина была в проулке. И темноволосая девушка тоже.

«Ты осторожнее, девочка, так можно мертвых поднять».

Казалось, это произнесла старуха, но слова прозвучали издали, не в комнате.

Мэлори попыталась встать. Кто-то зажег свечи на елке. Комната была воплощением уютного семейного Рождества, которого она жаждала, но свет свечей порождал на стенах очертания из театра теней вурдалаков, болотных тварей и духов. На стеклянном кофейном столике стояли чашки и блюдца – остатки чаепития, которого она не помнила. Граммофон играл мягко, пела джазовая труба.

За стенами ревела метель. Хлопала входная дверь, потом то же самое начала делать и задняя. Пламя свечей затрепетало; тени на стенах обернулись чудовищами. Музыка запрыгала, стала спотыкаться. Ночь восставала против Мэлори.

«Ты осторожней, девочка, трясешься, как желе». Голос Джейни обращался к ней. Теперь он звучал глухо, его перекрывало возбужденное бормотание, которое, как думала Мэлори, издавал ее собственный мозг.

И вот опять. Лицо молодой женщины в окне. Призрачная бледная голова с глазами, как стоячие озера, смотрела на нее. Над камином, в старом зеркале с пятнами ржавчины, колыхалось то же лицо. Лицо Розмари.

«Давай-ка, девочка, не поддавайся. Это твое лицо, в зеркале. Всего лишь твое лицо».

Старуха говорила что-то еще, потому что ее губы шевелились, но Мэлори слышала только далекий гул. В ее голове звучал еще один голос, помоложе: «Багровые синяки цветут, как гной. Сам напросился. Пил кровь».

Она открыла глаза, и лицо – ее лицо – лицо Розмари – размножилось. Она была в стеклянной крышке кофейного столика. В лице старухи. Бледный овал отражался перед ней в окне, в зеркале, мерцал в свете свечей, снежная девушка с угольными глазами. Мэлори закрыла глаза руками. Лицо по-прежнему было за ними.

Она схватила первое, что попалось под руку, – одну из записных книжек – и швырнула ее в зеркало. Книжка ударилась в стекло, отскочила, упала к ее ногам. Лицо было все еще там. Она схватила фарфоровую чашку и бросила ее. Зеркало треснуло и раскололось, лицо превратилось в сотни мелких черно-белых осколков. Оно по-прежнему было в окне, как полная луна с черно-зелеными глазами, буравило ее взглядом. Мэлори пошарила и бросила еще одну чашку в стекло. Окно разбилось, разбилась чашка, сотни осколков стекла и фарфора посыпались на пол, по комнате разлетелись капли чая. Теперь в дыре разбитого окна была только темнота ночи и белизна снега. В конце концов Мэлори снова подобрала книжку и ударила ею по стеклянной крышке кофейного столика. Появилась тонкая трещина, разбежавшаяся мелкими черточками и фрагментами, как растущее дерево. Откуда-то послышался стон, рыдание, похожее на высокую ноту трубы.

Мэлори стояла на коленях среди битого стекла. В волосах у нее были осколки. Кто-то положил ей руки на плечи, чтобы ее успокоить, – ее трясло. Все это время плотное тело – старуха – держало ее, снова и снова повторяя шепотом: «Моя девочка. Моя девочка. Теперь все хорошо».

Она хотела спросить: «Что хорошо?» Но не могла говорить. У нее свело челюсти.

«Успокойся, девочка. Я тебя не оставлю. Отпусти ее, Роза. Оставь ее. Пора уходить. Я тебя не отпущу».

И снова ее голову наполнил голос девушки: Багровые синяки цветут, как гной Сам напросился

Кофе горчит

Маки как пятна крови

Ее тело раскачивалось от силы, струившейся, бежавшей по ее костям. На кончиках волос потрескивало электричество. Старуха так крепко ее держала, что ей казалось, у нее поломаются кости.

Розмари кричала у нее в голове, все сильнее и громче.

Сливки и сахар, крошки печенья Только для тебя

Мухи жужжат Рыжие кинжалы Кровь, кровь, кровь

Руки старухи вокруг ее головы заземляют ток, унимают его, направляют обратно в землю.

У нее сейчас взорвется череп. Словно открылся клапан, она почувствовала, как в ушах щелкнуло и давление спало. Раздался высокий тонкий крик, словно плакал ребенок.

Тишина.

Снег мягко стучал по окну.

«Ушла. Теперь здесь только ты».

Все чувства ее покинули. Она рухнула на пол. Старый красный коврик был усыпан битым стеклом прямо возле ее глаза, темно-красная обложка записной книжки виднелась там, где она ее бросила.

Лежа на полу, она почувствовала, как ее мазнули по щеке губы Джейни, как будто коснулся сухой лист. Прошелестела коричневая ткань, когда она исчезла за дверью.

И чьи-то маленькие руки обняли ее, потянули обратно к себе.

– Мама.

Перед тем как провалиться во тьму, она увидела прямо перед собой зеленые глаза.

48

Ведьма, ведьма старая

28 ДЕКАБРЯ

Потолок, изогнутый и пятнистый, волны, как на море. Водянистый свет поперек него. Утро. Холод. Пронизывающее зимнее утро. Где она? В доме на болотах. В Доме на Болотах. Образы хлынули потоком – мешанина обрывочных воспоминаний – вышитая девочка с косичками, снежная девушка с глазами-угольками, галька на пляже, замерзшая собака, эдвардианская фотография, кроватка на чердаке, топор, Фрэнни тошнит. Старуха с сияющими карими глазами. Черные крылья среди снега. Все это казалось чужим сном. Слишком ярким сном, который не сходил на нет, так и плескался у нее в голове. Она по-прежнему смотрела на узоры плесени на потолке. Ею владело странное чувство покинутости, тянущая пустота вроде вакуума, который остался у нее внутри после смерти матери. Мэлори набросила на плечи одеяло и села. Лодыжка ныла. То, что возникло у нее перед глазами, трудно было понять. Она была в гостиной, неясно видимой в слабом свете зимнего утра. По погасшим свечам на елке стекал воск, он накапал белыми лужицами на ветки, так что казалось, что дерево покрыто тягучим снегом. Задернутые занавески колыхались, и из-за них тянуло холодом, как будто открыли окно. Зеркало было разбито. К несчастью. В голове у нее всплыли строчки стихотворения: «Разбилось зеркало, звеня. «Беда! Проклятье ждет меня!» – воскликнула Шалот»[2]. Осколки стекла валялись на ковре и на полу. Что-то случилось. Она попыталась вспомнить. Метель. Снаружи, в темноте. Все было слишком странно, слишком сюрреалистично, чтобы быть правдой.

А Фрэнни? Фрэнни больна.

Шум. Повторился. Стучали, стучали во входную дверь. Потом захрустел под чьими-то ногами глубокий промерзший снег. За тонкими кисейными занавесками гостиной мелькнула тень, и Мэлори оттолкнулась от дивана. Стук в окно, вздох, бормотание, в просвете между занавесками появился глаз. Встретился с ее глазами. Мэлори замерла, как будто глаз прибил ее к месту.

Но потом голова отодвинулась, замахала рука. Мэлори увидела, что это женщина, женщина постарше нее в нелепой меховой шапке, словно у нее на голове сидит бурая кошка, – неприглядная, бесформенная версия ее собственной черной русской шапки – и толстом пальто с меховым воротником. Женщина махала рукой в кожаной перчатке в сторону двери. Мэлори поняла: она хочет, чтобы ей открыли.

Распрямив ноющее тело, Мэлори неуверенно встала. Ледяная боль пронзила ее от левой лодыжки вверх по ноге. Что она с ней сделала? Она была в той же одежде, что и вчера. Свитер пованивал. От кожи шел запах тревоги и беды. Левая нога наступила на что-то острое. Нагнувшись, Мэлори сняла с подошвы кусочек стекла. Попыталась расправить мятую юбку, пригладить вздыбленные спутанные волосы.

В дверях стояла не женщина, которую Мэлори видела, там стояла Фрэнни в пальто и шапке, выглядывавшая из-за мощной спины женщины.

– Мамочка? – произнесла она тонким нерешительным голосом.

– Почему ты в пальто? Где ты была?

– Я испугалась. Я пошла за помощью.

– Но ты ведь болеешь, – сказала Мэлори. – Ты была в постели.

– Она притянула Фрэнни к себе и прижала ее к груди. Все прошло, мама, – сказала Фрэнни, дыша ей в грудь.

Поверх головы Фрэнни ей улыбалась женщина.

– Миссис Кэвендиш? Нет слов, чтобы передать, как я рада увидеть вас живой и здоровой. Мы были так расстроены, что не могли с вами все это время связаться. Что, скажите на милость, случилось с окном? Ветка дерева в бурю? Уверена, вы гадали, куда вообще попали. Что за погода, просто не верится. Исключительная, правда? Такого не было с сорок седьмого года. Вы тогда были ребенком, это было куда веселее. Могу себе представить, как ты прекрасно провела время, да, дорогая?

Последнее было адресовано Фрэнни, спрятавшейся под рукой Мэлори. Мэлори хлопала глазами, глядя на женщину. Прямо за ее спиной вставало солнце, но его слабые лучи отражались от снежного покрывала прямо в глаза Мэлори. Она подняла руку, чтобы заслониться, и попыталась понять, что говорит эта незнакомка.

– Простите, – сказала она, сдавшись. – Я не понимаю. Кто вы? Вы по поводу дома?

Да, дорогая. Хотя я бы сюда не добралась, если бы не прекрасные люди, они там чудеса творят, благослови их бог. – Она махнула рукой себе за спину, в сторону дорожки. – Не возражаете, если я зайду? Я должна была составить опись уже давным-давно.

– Простите?

– Опись дома. Проверить, что все на месте и исправно. Я знаю, сейчас поздновато, но лучше поздно, чем никогда, так я скажу.

К этому времени она уже протиснулась в дом и стояла в коридоре, осматриваясь и подсчитывая.

– Надо будет сейчас же заняться этим окном.

Нельзя, чтобы снег несло в дом.

– Прошу вас. Вы не сказали мне, кто вы.

Простите, я заговорилась, дорогая. Меня зовут миссис Хек. Как рыбу. Мистер Поук из агентства послал меня вас встретить, когда вы приедете, но, наверное, мы перепутали даты, потому что я думала, что вы приезжаете в сочельник, а он сказал мне, что двадцать второго, и в любом случае я не смогла сюда добраться из-за снега. Я несколько раз звонила, но не соединялось. Наверное, из-за метели. Так что я должна сказать от имени агентства, что мы очень сожалеем, что вы здесь застряли, и мистер Поук мной очень недоволен, но это было совершенно невозможно. Дорога от Солтхауса была несколько дней полностью перекрыта. Я ему сказала, я сказала, что уверена, что вы поймете. Приличные люди всегда поймут. Я как раз ехала сюда, когда ваша дочь выбежала на дорогу с тревожными вестями о вас, дорогая.

У Мэлори болела голова, прямо над правой бровью, злая острая боль, нараставшая с каждой секундой.

– Да, – сказала она, ничего не понимая.

– Кажется, вы, поймите меня правильно, немного в прострации. Я могу вам что-нибудь принести?

Мэлори слегка покачнулась. Шапка женщины действительно была похожа на кошку.

– Со мной все хорошо, – сказала она.

– Но я не могу понять, дорогая, как вы попали в дом без ключа. Что, под горшком лежал запасной? Хотя бог знает, откуда бы ему там взяться. Агентство так никогда бы не сделало. Недопустимая практика.

Ключ? Да, был ключ. Теперь это казалось странным, но тогда она об этом не подумала. Она решила, что так делают в деревне. Пытаясь не обращать внимания на боль над глазом, она вспомнила, как они приехали к дому. Чертову машину занесло, и Мэлори сюда добралась вся на нервах и доведенная до предела. Это она помнила ясно.

– Простите, – сказала Мэлори, – вы можете подождать тут минутку? Мне нужно кое-что проверить.

Она взглянула за спину женщины, в проулок. Женщина в шапке смотрела на нее искоса.

– Мэм, я правда думаю, что вам лучше подождать здесь. Помощь едет. Вам лучше присесть. Вы ужасно бледная.

– Все хорошо. Со мной все хорошо.

Не снимая с плеч одеяла, Мэлори, хрустя снегом, двинулась по занесенной дорожке к проулку. Ночная изморозь покрыла деревья сверкающей корочкой. Небо было бледного, сияющего голубого цвета, и снежный и ледяной покров там, где на него падал солнечный свет, вспыхивал чистейшим блеском. Стояла мертвая тишина, только издали слышались звуки лопат, скребущих снег, и гул мужских голосов. Она перешла проулок с дурным предчувствием, словно – и объяснить себе, почему ей это пришло в голову, она не могла – сейчас найдет старуху, похожую на полевку, в ее домике мертвой.

Небо над домиком было чистым. Дым из трубы не шел. Она постояла перед дверью целую минуту, прежде чем постучать. Что-то ее останавливало. Не то чтобы страх, не совсем, дневной свет унес ужас прошлой ночи. Фрэнни поправилась. У нее же осталось всепоглощающее ощущение пустоты.

К ней мелкими вспышками возвращались воспоминания прошлой ночи: старуха ее обнимает, у нее пергаментная кожа, голос все повторяет и повторяет одно и то же. Ее собственное призрачное лицо в зеркале, но она не знала, что все это значило.

Она постучала в дверь. Было важно по крайней мере попрощаться. Старуха была с ней прошлой ночью. Она к ней прикасалась.

Никто не ответил, и Мэлори постучала снова. Никто по-прежнему не отвечал. Ее непокрытая голова мерзла, утреннее солнце не грело.

Она занесла руку постучать еще раз, когда услышала у себя за спиной хруст тяжелых шагов и в то же мгновение мужской голос:

– Смысла нет сюда стучаться, мисс. Он пустой стоит. Насколько я знаю.

Она резко обернулась с колотящимся сердцем. Мужчина из лавки, Джордж Бейфилд.

– Но… женщина, которая здесь жила… Она не могла закончить.

Он приложил пальцы к фуражке, словно хотел снять ее из старомодной почтительности.

– Я думал, вы собирались уезжать, когда мы в прошлый раз виделись, до того, как все заметет.

– Мы застряли.

– Это я вижу.

– Ей не нравилось, как он на нее смотрит – оценивающе, изучающе. Она не понимала, что ему от нее нужно, но ей надо было узнать хотя бы одно. Мистер Бейфилд, вы не могли бы мне рассказать, кто раньше жил в этом доме? Мне просто любопытно.

Он сощурился, подняв глаза на старый дом.

– Сколько я помню, тут старая дева жила. Знающая, как ее старики называли. Звали Джейн Гидни. Все ее звали Джейни. Я ее мальцом боялся. У нас, у ребят, про нее стишок был. – Он вполголоса прочел нараспев:

– Ведьма, ведьма старая, что в миске у тебя?

Зеленые лягушки и пяточки ребят.

Ведьма, ведьма старая, чем запить захочешь? Лунной отравой, чернильной кровью ночи. Ведьма, ведьма старая, в чем твои труды? Зелья и проклятья, вот и проклят ты.

– Забавно, – сказал он, – засело в памяти. Это считалочка, кто водил, тот ее пел, а потом надо было крикнуть «ты» и кого-нибудь поймать. Злые игры.

Взгляд его стал далеким и мечтательным, и произнес он это с наслаждением, словно то были лучше дни его жизни. Он увидел, как Мэлори на него смотрит, и смутился.

– Ужасно жестокими мы тогда были. Дети, они такие, да?

Внутренности Мэлори медленно заливало холодом.

– Что с ней сталось? Страшный был скандал. Ее повесили. Я это хорошо помню. Тогда мало женщин вешали, так что дело не рядовое. Знаменитое.

Это было невозможно. Но это было правдой.

Слова слетели с губ Мэлори, она не успела даже подумать:

– За что? Что она сделала? Он помолчал.

– Говорите, вы ничего об этом не знали, прежде чем сюда приехали? О том, что случилось в том доме?

Она покачала головой.

Он цокнул языком, пробормотал вполголоса что-то вроде: «Нельзя позволять».

Когда он ответил, ее охватил холодный, сокрушительный ужас оттого, что она уже знала.

– Двоих убила в тридцать четвертом, вот что. Отравила мышьяком. Я первым об этом узнал. Но другая, молодая, – это она на самом деле была виновата. Странная такая. Больше на привидение похожа, чем на живую девушку. Злой бывала, это да, но в конце мне ее было жалко. Всегда мне нравилась, хотя она об этом не знала. Печально, как оно все обернулось. Я и не думал… не знаю…

У него затуманились глаза, словно он погрузился в прошлое.

Розмари? – едва слышно произнесла Мэлори. Мужчина пристально на нее посмотрел.

– Точно. Так вы о ней знаете?

– Мне нужно присесть, – сказала она. Человек, стоявший перед ней, казалось, сжимался, шел волнами и переворачивался вверх ногами. Небо рушилось. У нее подогнулись колени, она почувствовала, как тропинка взлетает и ударяется в ее тело.

49

Я видела, как она упала, и знала, что это все Бейфилд. Такой же, как мальчишкой был, сует нос не в свое дело. Все ему неймется, потому что моя Роза пошла с тем мальчиком Лафферти. Все себя жалеет. Вот к этому все в конце концов и сводится: похоть и глупость, которую она с собой приносит. И я подумала про себя: «Джейни, ей пора узнать». Пора узнать обо всем, без утайки, всю правду о том, что произошло. Время пришло.

50

Кромер

Еще не открыв глаз, она услышала бульканье и звон, непохожие на звуки Дома на Болотах, и ее мышцы расслабились, ощутив под собой жесткий матрас. Она не знала, где находится, но пахло чем-то металлическим и резким, вроде чистящего средства, рвотой и немножко паленой пылью. Она попыталась перевернуться, потянуться, но ее ноги были спутаны и, кажется, пристегнуты к кровати. Тело с правой стороны ныло от тупой боли. Было темно и жарко. Насколько она могла судить, она лежала в маленькой комнате с голыми стенами. Единственным светом был крошечный красный огонек, но он, казалось, светил очень издалека.

Она в сумасшедшем доме? Тони ее сюда отправил. Он ее ненавидел, он спал с этой потаскухой из клуба. Она сошла с ума. Он сказал, что она сошла с ума. У нее сжалось горло, зубы заскрипели, и она попыталась вырваться из того, что прикрепляло ее к кровати. Но не смогла пошевелиться. Ее руки и ноги были плотно прижаты к телу. Она снова закрыла глаза и легла спокойно, пытаясь мелко дышать носом и не паниковать.

Она понемногу кое-что вспоминала. Ее ктото тащил, она узнала мужской голос. Чашка теплой воды. Жгучий привкус в горле. Яркий свет в серых рассветных сумерках, скорая, мужские голоса, шутки. Ребенок. Фрэнни. Ох, Фрэнни, где она? Что с ними всеми случилось?

Где она? Она хотела проснуться. Время пришло. Но ей, наверное, что-то дали, потому что в теле и голове была тяжесть, тянувшая ее обратно в наркотический сон. Нет, нужно узнать, где она. Проснись. Перед ней загорелся прямоугольник света, и она поняла, что это дверь в комнату. Появилось лицо. Молодая женщина с круглым лицом, в шапочке медсестры.

Открылась дверь, и медсестра сказала:

– Проснулись, миссис Кэвендиш? Прекрасно, я вам завтрак принесла.

Она нажала выключатель, и зажглась горизонтальная лампа, залившая пустую комнатку ярким флуоресцентным светом. Мэлори сощурилась от него. Ее тело было все так же крепко привязано к кровати. Медсестра подкатила к ней маленькую тележку.

– Где я? – спросила Мэлори, и медсестра странно на ее посмотрела, как смотрят на ребенка, который сказал какую-то немыслимую глупость.

– В больнице Кромера, мэм.

– Это психиатрическая больница? Медсестра рассмеялась.

– Нет, мэм. Вот уж нет!

Мэлори приходилось вытягивать шею, чтобы говорить с медсестрой, шея заболела.

– Тогда, – сказала она с облегчением, от которого закружилась голова, – пожалуйста, прошу вас, вы можете отстегнуть меня от кровати? Я едва могу пошевелиться.

– Конечно, – сказала медсестра, сунула пальцы в плотно подоткнутые одеяла и простыни и рывком их откинула.

Мэлори внезапно оказалась открыта до самой груди, на ней была только тоненькая больничная ночная рубашка. Она попыталась сесть, и бедро тут же пронзила боль. В голове была вата, ее словно войлоком набили, и ныла правая лодыжка.

– Медсестра суетилась, расправляя углы и ставя перед Мэлори поднос с неприятной на вид едой. Сестра, у меня вопрос, вы не могли бы сказать, что с моей дочерью, Фрэнсис Кэвендиш? Она здесь? – Голос ее звучал неловко.

– Я узнаю. В вашей карточке ничего нет. – Она быстро просмотрела записи.

– Я буду вам очень благодарна.

Она хотела заорать на эту глупую корову, но было нельзя. Могут заподозрить, что с ней чтото не то. Она в безопасности. Она не в Доме на Болотах. Здесь все обеззаражено, стены белые, здесь чисто и тепло. И она не заперта в дурдоме. Странные проблески памяти о последних нескольких днях были просто дурными воспоминаниями, обрывками кошмаров. Она себя довела.

Еда на подносе не вызывала аппетита, но внезапно оказалось, что она умирает с голоду. Она съела кусочек клеклого тоста, ложку разваренной в кашу фасоли, потом еще, и еще, пока все не кончилось. На пластиковом подносе осталась застывшая яичница. Мэлори взяла ломтик холодного бекона, погрызла его краешек, отпила жидкого чая с молоком, который ей принесли. Ее взгляд упал на что-то темно-красное на тумбочке возле кровати, рядом с картонной миской. Она помнила такие миски по детскому отделению в Лондоне, их использовали для рвоты и мочи пациентов. Она сосредоточилась на красном предмете. Это была записная книжка. Как она сюда попала? Она не помнила, чтобы брала ее с собой. С чего бы ей это делать? Она не могла.

Целую минуту, может, и дольше она смотрела на книжку, безобидно лежавшую на практичной больничной тумбочке, и пыталась взвесить, открывать ее или нет. Розмари. Джейни. Эта история и люди стучали у нее в мозгу, появляясь и пропадая, как картинки калейдоскопа, то до боли резкие, то расплывающиеся ни во что. Всплывали и исчезали отдельные слова и фразы… мышьяк мухи жужжат рвота оранжеваялунабагровыесиняки

Этим словам здесь было не место. Если она оставит книжку в покое, они могут выцвести, и она сможет жить здесь и сейчас. Вернуться в Лондон, отыскать способ наладить все с Тони. Но красная записная книжка горела, как неоновая вывеска, гласившая: «ПРОЧТИ МЕНЯ». История Розмари не отпустила ее; она для нее не закончилась. Там еще были слова, и ей нужно было их прочитать. Она потянулась, взяла книжку, и та, казалось, загорелась более ярким, более дерзким красным, чем раньше. Но едва она открыла красную кожаную обложку, распахнулась дверь комнаты и вошла другая медсестра. Эта была постарше, в синей форме, с острым жестким лицом, не как та милая девочка, которая приносила завтрак.

– Миссис Кэвендиш? Позавтракали? Хорошо. Сестра Макки мне сказала, что вы проснулись. Что ж, у меня для вас хорошие новости. С вашей дочерью все в порядке, она полностью поправится. Она пока слаба, но лихорадки уже нет и серьезных последствий тоже.

Она помолчала. Мэлори, просияв, приподнялась в постели. Сестра нахмурилась.

– Врач говорит, что нужно взять кровь на анализ, но он вам об этом сообщит.

Кровь на анализ? Зачем?

– Когда я могу увидеться с дочерью?

– Она в детском отделении. Нужно будет дождаться часов посещения. И к тому же мы должны убедиться, что вы сами не больны ничем заразным.

– И если нет?

– Тогда сегодня вечером, с пяти до семи. Я позову сестру, чтобы забрала ваш поднос. Врач вскоре придет с обходом.

С этими словами она развернулась и ушла, плотно закрыв за собой дверь.

Теперь Мэлори поняла, почему она одна в палате. Врачи думали, что у нее что-то заразное вроде кори или гриппа. Корь. Это заставило ее вспомнить о маленьком мальчике, Ричи. И от него ее память обратилась к последнему, что она прочла в записных книжках, – к мучительной, долгой смерти молодого мужчины, Фрэнклина, и девушке, обнаружившей, что она убила своего отца. Мэлори смутно помнила, что это так ее ужаснуло, что она решила, что это вымысел, псевдо-Агата Кристи, или ложное признание нездорового ума. Это было неважно. У них с Фрэнни все хорошо, по-настоящему хорошо. Им ничто не угрожает. Теперь она больше не в Доме на Болотах, так что можно и дочитать. Она так и не прочла последние несколько строчек в третьей книжке. Просто из любопытства. Теперь это чтение ничем не может навредить.

51

Значит, вот оно, окончание истории. Надеюсь, тебе было интересно. Мне было интересно писать. Я не знаю, правда ли это, думаю, скорее она сама из меня вышла, но так всегда говорят писатели, так ведь? Теперь я гадаю, могла бы я стать писательницей, как миссис Кристи? Но не думаю, что смогла бы выстраивать сюжеты, как она, со всеми обманными ходами, поворотами и уловками. По-моему, у меня не хватит хитрости.

Если бы хватало, мне бы все сошло с рук, как ты считаешь? Но меня поймали. И Джейни тоже, как ни жаль мне это говорить, единственного человека, которого я до сих пор любила, кроме сына и матери, но одного я потеряла, а вторую так и не нашла. Я тороплюсь, но времени осталось совсем мало. Я каждый вечер это чувствую, когда смотрю, как за окном моей камеры заходит солнце. Еще один день прошел.

Я, можно сказать, знаменитость. Это я вычитала в газетах. Меня это поражает, как я, обычная девушка из очень обычной семьи на окраине Норфолка, привлекла внимание прессы по всему миру. Меня называют Отравительницей из Стиффки. Многие газеты связали меня с фашистской политикой Лафферти, но я не думаю, что это пошло на пользу БСФ, потому что, судя по тому, что я читаю в газетах, их ряды сократились после того ужасного прошлогоднего митинга в Лондоне и из-за того, что Мосли поддержал Гитлера. Мне их не жалко.

Могу представить, как это все сказалось на семье Лафферти, потому что никто из них не пришел ко мне на свидание, даже Хильда. Я думала, что она придет, это наивно? Но, правда, от нее мне передали посылку. На штампе значился Хайгейт. Несмотря на то что ее открыли (искали бомбы и ножи?), бумажная обертка частично сохранилась. Лондонский дом Лафферти как раз в Хайгейте. Я чувствую, это улика. Возможно, я все-таки превращаюсь в миссис Кристи. В посылке были две книги. И да, новинки от миссис Кристи: «Убийство в Восточном экспрессе» и «Трагедия в трех актах». Первую я проглотила залпом. То, что она не об отравлениях, было большим облегчением, поскольку мне, как оказалось, больше не нравятся истории о выдуманных отравлениях. Вторую книгу я прочла до середины, потом поняла, что происходит, и мне пришлось прерваться. Я помню, как мне нравились отравления в «Загадочном происшествии в Стайлзе», но тогда я была другим человеком и время было другое.

Мне кажется, я больше не могу быть настоящей собой. Я не уверена, что вообще знаю, кто она теперь.

Преступницей я оставалась недолго. Полиция постучала в мои двери на следующий же день. Под раковиной нашли мышьяк. Уже потом, на суде, я узнала, что тот, кто привез Фрэнклина из Кромера, рассказал мальчишке в деревне. По тому, что Лафферти молчали, я заподозрила, что мальчишка рассказал им, а они вызвали полицию. Они меня никогда не любили, полковник и леди. Я думала, Хильда любила, и, возможно, я была права. В конце концов, я верю, что это она послала мне книги. Я все еще надеюсь, что она придет.

Я не пыталась врать, я, в конце концов, плохо это умею. Помню, как садилась в полицейскую машину и увидела Джейни, смотревшую на меня из окна своего домика. Я подняла руку, чтобы ей помахать, но она покачала головой, и я опустила руку. Я надеялась, что ее не тронут. Долли выбежала из дома с Утей на руках, Утя лаяла, как бешеная, и мне позволили поцеловать ее из окна полицейской машины, прежде чем увезти меня. Полицейские уверяли, что за ней присмотрят, но я им не верю. Надежды на то, что Джейни не тронут, рухнули, потому что на суде ее вызвали свидетелем. Ужасно было ее увидеть вдали от Стиффки. В торжественном и чинном суде ей в ее старых обносках было не место. Я волновалась за старого Пачкуна, думала, кто за ним присматривает. Никто в деревне не посмеет взять этого огромного зверя. Его все боялись, как и ее саму. Я заплакала обо всех нас: об отце и Джейни, о старине Пачкуне и Уте и о Фрэнклине. Адвокат сказал, чтобы я продолжала, тогда присяжные будут мне сочувствовать, но они не стали. Наверное, я держалась слишком высокомерно, даже когда плакала. Так про меня всегда говорили деревенские дети, что я нос задираю. Я не задирала, пойми, просто была застенчивой, одинокой и сердитой, потому что никому не нравилась.

С Джейни обошлись жестоко. Сказали, что она злая, что практикует черную магию и поставляет яды, и сочинили, что она подбивала меня убить Фрэнклина и отца. А когда она отвечала на их вопросы, то говорила слишком ясно, слишком была уверена в своих словах. Да, я знала мисс Розмари ребенком, – сказала она. – И ее мать до того. Меня вызвали, чтобы ей помочь, я сделала, что могла.

Но Джейни была ни в чем не виновата. Я не верила, что она хотела причинить им зло.

Это сработало против нее. Думаю, кто-то из присяжных на нее ополчился. Они тоже ее боялись, как и деревенские. Они боялись, что она их проклянет, или еще какой глупости. Я хотела сказать суду, что Джейни была повитухой, приняла бесчисленное количество детей в деревне и на окрестных подворьях – в том числе меня и моего ребенка, что она лечила переломы, унимала лихорадки, обмывала мертвых. Но меня никто не спросил. Вместо этого сказали:

– Мисс Гидни, вы давали Розмари Райт мышьяк, который она использовала для убийства?

Я настояла на том, чтобы меня называли Розмари Райт. Я хотела быть той, кем была раньше, а не той, кем меня сделали.

– Не совсем, – ответила Джейни.

– Пожалуйста, уточните, мисс Гидни. Вы можете сказать суду, давали вы мышьяк подзащитной, миссис Розмари Лафферти, урожденной Райт, или не давали?

– Ну, я ей, конечно, дала немножко. Я и раньше так делала, много раз, и другим тоже давала. Чтобы травить крыс. В этом случае речь шла о грызунах, мисс Гидни?

– Я так думала, но… – Она замолчала, и все в суде затаили дыхание. – Я думала, может, это для того, чтобы не было ребенка.

Тут она на меня посмотрела, и я поняла, что она знала.

После этого суд объявил перерыв, и мне пришлось показаться нескольким женщинам, которые должны были выяснить, беременна я или нет. Они тыкали в меня, как доктор несколько лет назад, когда был Ричи. У меня по лицу бежали слезы, и я мысленно призвала Джейни, чтобы утешиться. Я почувствовала, что она рядом, держит меня за руку, и перестала плакать. И конечно же, я была беременна. Тобой. Вот почему я сейчас здесь, пишу это все, а ты выращиваешь во мне свои пальцы, глаза и уши, пока я пишу. Именно тебе я все время писала, хотя только недавно это поняла.

Сейчас я еще чаще попадаю в газеты. Некоторые ведут кампанию за отсрочку приговора. Им невыносима мысль о том, что бедную девушку повесят сразу после того, как она родит. В их рассказах я выгляжу женщиной, с которой обошлись несправедливо, ребенком, которого сбила с пути злая ведьма. Есть, правда, и другие рассказы, в других газетах. Особенно в «Дейли Мейл», они раскапывают все про Лафферти и их связь с Мосли. В этой газете пишут, что это с Лафферти обошлись несправедливо, а я отняла у них их невинного сына. Цитируют слова Мосли о том, что Фрэнклин был подающим надежды молодым человеком, таким, какие нужны этой стране. Тут я просто засмеялась. Я думаю, не отреклись ли сами Лафферти от Мосли, когда он провозгласил, что поддерживает Гитлера. Он показал себя настоящим фанатиком. В газетах пишут, что сестра Дианы Юнити – сторонница фюрера. Думаю, есть женщины, которых влечет к таким мужчинам – тем, что кажутся абсолютно уверенными во всем, тем, кто жесток. Фрэнклина я вижу не вполне таким, он все же был слишком искателем удовольствий, я даже не знаю, верил ли он вообще в политику Мосли; не знаю, было ли ему до нее дело. В этих газетных статьях меня рисуют сумасшедшей, дочерью безумной женщины, которая сама безумна, порабощенной черной магией и приверженкой сатанинских ритуалов. Деревенских тоже цитируют, они рассказывают, что я ни с кем не дружила, была странной и все время проводила с этой жуткой женщиной, Джейни Гидни.

Моя беременность не могла спасти Джейни. Ее повесили безотлагательно. Один из надзирателей пришел мне рассказать, но я уже знала. Надзиратель мне посочувствовал. Некоторые были ко мне добры с тех пор, как выяснилось, что я беременна. Раньше, когда я ждала суда, такого и в помине не было. Все держались холодно и жестко. Но теперь один даже принес мне газету, где была статся об этом. Там говорилось, что ее подозревали в том, что она ведьма, но на самом деле она охотилась на невинные умы и развращала их. Бедная Джейни, никто ее никогда не понимал, как я. Я не могла ее спасти.

Но по крайней мере я спасла тебя, детка.

Я села и все это записала, потому что это единственное, что я могла сделать. Я прочла книги, у меня остался только этот рассказ. Но я не знаю, что еще тебе сказать, потому что он почти окончен. В моей камере есть высокое маленькое окошко, и я смотрю сквозь решетку, как солнце всходит и заходит. Думаю, что бы со мной ни случилось, ты каждый день будешь видеть восходы и закаты, еще долго после того, как меня не станет. Но это звучит сентиментально. Я начала писать этот отчет, чтобы все изложить как есть, показать, каким человеком он был, – не для того, чтобы себя жалеть, потому что в этом теперь нет особого смысла, но чтобы ты знала. Не что я сделала, а кем я была.

Я скучаю по Хильди. Я так хотела, чтобы она приехала. По Фрэнклину я тоже скучаю, по тому лету, когда мы познакомились. По Заводям, по его белому костюму, отражавшемуся в воде, по тому, как он бежал к морю, как первый раз меня поцеловал. Я трогаю сапфир на пальце и вспоминаю, какие голубые у него были глаза, когда он посмотрел на меня, сидевшую на дереве.

20 марта 1935 г.

Хильди мне написала. Можешь прочесть все письмо как есть, я его сохранила. Я читала его и перечитывала снова и снова, но по-прежнему не могу понять, простила она меня или нет. Интересно, что ты думаешь. «Я так сожалею о том, что с тобой случилось», – пишет она, как будто это случилось со мной, а не с ним, и это меня утешает, но, возможно, я слишком много вчитываюсь в ее слова, и это просто формальность. «Отвратительно так писать», – пишет она, и мне тоже отвратительно, как она пишет. Ни тепла, ни дружбы, ни следа прежней близости. С другой стороны, а чего я могу ожидать? Ее брат мертв, а я здесь.

29 марта

Недолго осталось. Я чувствую, как ты лягаешься по ночам, когда лежу на матрасе. Не знаю, что со мной будет, когда я рожу. Не могу представить, что Джейни больше нет. Иногда, когда я лежу на спине и живот поднимается надо мной, я думаю, что нужно было принять мышьяк и избавиться от тебя. апреля

Я не всерьез про то, что хотела принять мышьяк, чтобы тебя не было. Я пытаюсь думать обо всем, о чем ты захотела бы меня спросить, если бы могла, но точно не знаю, зачем сейчас пишу это. Тебе не скажут, кем я была. Боюсь, Лафферти попробуют предъявить на тебя права, вырастить тебя как свою, вычеркнуть меня. Я спрошу, может быть, тебя можно отдать комуто еще. Доброй семье, которая не может иметь детей.

Думаю, это тебя Джейни пыталась спасти.

А вовсе не меня. апреля

Идет кампания за то, чтобы мой приговор заменили на пожизненное заключение. Но это ведь не жизнь, да? Это словно бесконечная смерть, чистилище. Я прочла в одной газете, что наш прежний священник выставлен напоказ, живой, но во льду, в стеклянном гробу на Золотой Миле в Блэкпуле, как будто он – диковинка. Он, конечно, и есть диковинка. Ненавижу паразитов, которые питаются такой недоброй славой. Даже если меня не повесят, я не хочу долго умирать в тюрьме, как экспонат в стеклянном ящике. Не хочу им этого давать.

Прости, я сегодня снова в мрачном настроении. апреля

Думаю, ты захочешь знать, что я правда любила Фрэнклина и, что даже хуже, он тоже был ко мне привязан. Я не хотела его убивать, только сделать ему больно, очень больно. И отца я тоже не хотела убивать. Это правда. Но жаль мне Джейни. Она этого не заслужила. Хотела бы я – но уже слишком поздно чего-то хотеть, разве что для тебя. Ты теперь моя единственная забота. Я тебя люблю, люблю, какой тебя представляю.

Начались схватки, и мне пора заканчивать. Ох, Джейни, если бы только ты была здесь.

Пожалуйста, приходи.

Мне так жаль, Джейни. Прошу, прости меня.

Прошу, помоги мне.

О Джейни. О мама.

Я боюсь. Не умереть, а не увидеть тебя. Сперва я хочу тебя увидеть. Я должна тебя увидеть.

52

Лихорадочный бред

Остаток страницы был пуст. Мэлори подняла глаза от книжки. Флуоресцентная лампа у нее над головой мерцала. Из-за двери доносился гул голосов. Ей нужно было встать, увидеть людей, вдохнуть настоящий свежий воздух, не вялый больничный. Ей нужно было увидеть Фрэнни. Нужно было дочитать книжку – но, когда она стала листать страницы, все они оказались пустыми. Больше читать было нечего.

По ней прокатилась волна чего-то вроде ужаса. Как же так, неужели ничего не осталось? Ей хотелось закричать: «Розмари!» Это было правдой. Или казалось правдой. Она попыталась снять напряжение с плеч. Возможно, все просто так умно подстроено, что кажется реальным. Она не знала. У нее тряслись руки, сердце колотилось слишком часто. Как будто у нее отняли кого-то, кого она любила. Не покидай меня, Розмари. Не покидай меня.

Позднее, когда она уже собралась, дверь в палату открылась. Вошла улыбающаяся медсестра, за ней врач.

– У доктора к вам пара вопросов, миссис Кэвендиш.

– Со мной все хорошо, правда. Я просто хочу увидеть дочь.

Врач был молодой, примерно ее ровесник, с гладкими волосами, гладким лицом и красным галстуком под халатом. Он присел на край кровати и доброжелательно на нее посмотрел.

– Миссис Кэвендиш, нас беспокоит ваше душевное состояние.

– Душевное состояние?

Вы говорили во сне, говорили… эм-м… довольно странные вещи. Например, про какую-то старуху, которая помогала вам в доме, и молодую девушку в белом платье. Насколько я понял, это плоды воспаленного воображения. Однако… – Он протянул гладкую руку, словно хотел успокаивающе похлопать ее по запястью, но передумал, и рука зависла в воздухе. – Не нужно волноваться, такое иногда случается с молодыми женщинами. Что-то вроде лихорадочного бреда. Избыток чувств. – Он понизил голос. – Мы знаем, что у вас в том доме был неприятный опыт, миссис Кэвендиш.

– Нет… – начала она, но он продолжал:

– Мы хотели вас заверить, что есть лечение, которое может помочь при подобных неврозах. – Он помолчал, поудобнее уселся на кровати и посмотрел на Мэлори пристальнее. – Вы недавно пережили утрату, как я понимаю. Опять же, это бывает в таких случаях, мозг женщины становится нестабильным, даже временно выходит из строя. Период ментальной лихорадки может пройти сам по себе. Но на всякий случай мы подумали: будет лучше для вас, если за вами понаблюдают – недолго, поймите. Вы живете в Лондоне, я правильно понял?

Она, онемев, кивнула.

– Прекрасно. В Лондоне есть прекрасные практикующие психиатры. Мы запишем вас обеих на прием, когда вы вернетесь домой.

Она открыла рот, собираясь заговорить, но во рту у нее было сухо.

– И еще кое-что, – сказал врач, вставая. – Вы принимали какие-нибудь назначенные врачом препараты для нервов?

Мэлори прикусила губу. Он не знал. Это должно быть в ее карточке, но они, разумеется, не могли получить ее в такой короткий срок. И, конечно, не сейчас, с этим морозом.

Нет, – сказала она. – Ничего. Когда врач ушел, Мэлори вынула люминал из косметички и подержала конверт на ладони. Таблетки напомнили ей о Тони, о том, как он ее видел. Мэлори, которая не справляется. Возможно, ей и было что-то нужно, но не эти таблетки. Она им не доверяла. Сперва она выбросила их в металлическую мусорную корзину в углу палаты. Потом, подумав, что кто-нибудь может увидеть, выудила их оттуда и одну за другой спускала в унитаз, пока они все не исчезли.

53

Лондон

МАРТ 1963 Г.

На кухонных часах было 9:45. Уже целый час, как Фрэнни ушла в школу, а Мэлори так и ходила в ночной рубашке и халате.

Она приготовила Фрэнни завтрак – миску хлопьев, – пила чай и смотрела, как та ест, потом поцеловала дочь на прощанье у двери и стояла там, пока Фрэнни шла к автобусной остановке по ледяной каше и лужам, чтобы сесть на автобус до школы. Каждое утро она ждала, чтобы Фрэнни обернулась и посмотрела на нее. Каждое утро с тех пор, как они вернулись в Лондон, она возвращалась по узкой лестнице в квартиру и снова ложилась в постель, натягивая одеяло до самого подбородка. Она не могла заснуть. Вместо этого лежала, пытаясь не замечать мысли, клубившиеся в голове.

Пока они жили с Фрэнни вдвоем. Она сказала Фрэнни, что папа скоро вернется, и изображала стойкость ради дочери, но не знала, когда он вернется и вернется ли. Отъезд в Лондон занял вечность. Пришлось ждать хоть какой-то оттепели, чтобы открылись дороги в середине января, пока похолодание снова не обрушилось на страну и не отрезало Норфолк. Состоялся чудовищный телефонный разговор с Тони. Она думала, он скажет, что скучал по ней, что все было ошибкой, но он был слишком зол. Он рычал на нее, угрожал судом. Она отодвинула трубку от уха, пока он бесновался. Она поняла, что в Норфолке слишком много всего произошло, чтобы они вернулись к тому, как все было раньше. То, как она уехала, стало для него выходом. Он жил в квартире над клубом в Сохо, а она на автобусе возила Фрэнни на виллу его родителей в Северном Лондоне и оставляла ее там. Он купил собаку – пушистую замену Ларри, – но собака осталась в доме в Сент-Джонс-Вуд. Она говорила дочери, что у нее дела, но чаще просто доезжала на метро до Хайгейта и бродила по заснеженному кладбищу, разглядывая могилы. Еще она знала, поскольку ей рассказала Фрэнни, что иногда приходила другая «тетя», хорошенькая брюнетка, которую Тони называл Бабс. Оказалось, Мэлори это не настолько возмущало, как она ожидала. У нее была квартира в Пимлико, по крайней мере пока. В этом вопросе он не был жесток. Квартира, однако, была записана на него, это он купил ее с помощью родителей. Они пока не ходили в суд, чтобы решить, что будет дальше, но Мэлори думала, надеялась, что он позволит ей остаться в квартире с Фрэнни, по крайней мере пока она не встанет на ноги. Однажды позвонила его мать, предложила пойти к консультанту по браку. Мэлори, прикусив язык, чтобы не сказать, что он не помешал бы самой свекрови, ответила, что, как ей кажется, Тони не заинтересован в том, чтобы сохранить семью.

– Нельзя понять, пока не попробуешь, – сказала его мать. – Всегда есть способы вернуть брак к жизни, если не придавать такого значения… мужской неосторожности. Для Фрэнсис точно будет лучше, если ее родители останутся вместе. Хотя бы сохранят видимость.

Что будет лучше для ее дочери? Это занимало мысли Мэлори каждый день. Врач в Кромере сдержал слово и дал им обеим направление к психиатру. Ни одна не пошла на прием. Мэлори говорила себе, что не готова, но правда была в том, что она боялась. А Фрэнни она сказала, что та тоже может не ходить по направлению. Она не думала, что больница Кромера будет отслеживать. Не после хаоса этой зимы.

Они заключили молчаливое соглашение, она и Фрэнни, не говорить об этом. Она не давала Фрэнни люминал с той ночи, когда они уехали из дома. Это изначально было идеей Тони, а его больше не было рядом. С тех пор как они уехали из Норфолка, ни одна больше не приняла ни единой таблетки. Мэлори почти не спала и каждое утро вставала с головной болью.

Большой Мороз, как его называли по телевизору, продолжался до конца февраля, свежий снег сменял старые изрытые сугробы и снова и снова укрывал город, пока не начало казаться, что теперь всегда будет зима, а тепло никогда не придет. Мэлори по какой-то причине не ожидала этого в Лондоне, но, когда они с Фрэнни вернулись домой, трубы замерзли и лопнули, воды не было. Лондон, однако, продолжал както функционировать: дороги чистили местные жители с лопатами, молоко доставляли. Только теперь, с началом марта, наконец пришла оттепель. Но пришла она совершенно внезапно. То, что было слежавшимся снегом и льдом, смешанным с грязью и гравием, начало таять, затапливая улицы грязной водой. Фрэнни продолжала ходить в школу в резиновых сапогах, шлепая по лужам.

Она несколько недель откладывала, а потом, в конце февраля, пошла в библиотеку, одна, пока Фрэнни была в школе. Искать информацию о Розмари Райт она стала не сразу, сперва посмотрела, что случилось с БСФ. Был знаменитый митинг на Кейбл-стрит, об этом она знала. Она прочла об отречении короля, о том, как БСФ поддерживал его и итальянское вторжение. Прочла о том, как Мосли и его вторую жену, Диану Митфорд, интернировали; как распустили большую часть БСФ, как все пошло прахом. Теперь он казался нелепым, детской страшилкой, жалкой версией Гитлера. Но множество людей верило в то, что они были правы. Некоторые и сейчас верили.

Наконец она стала смотреть старые газеты за 1934 и 1935 годы и прочла статьи об убийствах в Стиффки и о суде. В желтом свете машины она читала о том, как Джейн Гидни, повитуху, повесил Альберт Пирпойнт, знаменитый палач. Ее сердце забилось под ребрами сильнее и быстрее. Она повернула рукоятку микрофиши, и ее ноги непроизвольно затряслись под столом. И вот оно.

ЖЕНЩИНА, ОЖИДАЮЩАЯ ИСПОЛНЕНИЯ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА, РОЖАЕТ РЕБЕНКА. – ДЕВОЧКА. – ЗДОРОВАЯ. – ПОДРОБНОСТИ ПОКА НЕ СООБЩАЮТСЯ.

Дрожащими руками она повернула рукоятку. ЗАКЛЮЧЕННОЙ ИЗ СТИФФКИ ОТКАЗАНО В ОТСРОЧКЕ. Она стала крутить дальше. И позже…

ДЕВУШКА-УБИЙЦА УМЕРЛА. ПРИЧИНА СМЕРТИ НЕИЗВЕСТНА.

Она вышла из библиотеки и едва не попала под автобус, настолько была не в себе. Остальная часть статьи вроде бы намекала на то, что смерть могла наступить из-за потери крови при родах. Она подумала, как Розмари рожала в одиночестве, без Джейни, которая могла о ней позаботиться.

Когда она наконец стала одеваться, за окном раздалось птичье пение, впервые за много недель. Потом лязг и стук. Принесли почту.

На коврике лежал толстый коричневый конверт, адресованный ей. На штемпеле значился Кромер. Возможно, это был счет за Дом на Болотах. Она старалась не думать о доме с тех пор, как вернулась в Лондон. Сосредоточилась на Фрэнни. Сразу пошла в банк «Мидланд» и выписала чек, молясь о том, чтобы на счете были деньги, чтобы Тони его каким-нибудь образом не заморозил. Она не знала, сколько еще сможет пользоваться счетом, так что сняла немножко больше обычного, но не настолько, чтобы это заметили. Деньги ушли на походы в библиотеку, на катание на санках, даже на поездку в центр, где они пили горячий шоколад в дорогом кафе рядом с Ковент-Гарденом и вместе катались на коньках по замерзшему Серпентайну. Сама Темза тоже частично замерзла, и однажды они видели, как человек катался по ней на коньках. Мэлори внимательно следила за дочерью, чтобы не пропустить последствия отмены таблеток или травмы от того, что с ними произошло, но ни того, ни другого, похоже, не было. Фрэнни была замкнутой, да, но не больше, чем раньше. А иногда, случайно встретившись с дочкой глазами, Мэлори замечала нечто новое – проблеск взаимопонимания. Этим утром, впервые с тех пор, как они вернулись, Фрэнни обернулась на углу, и по ее лицу пробежала слабая улыбка. Это должно было стать новым началом. Она впервые подумала, что сможет выжить в одиночку, что однажды Фрэнни ее простит.

В феврале она прочитала о самоубийстве молодой американской поэтессы на другом конце Лондона. Та сунула голову в духовку, остались двое маленьких детей. Мэлори ее понимала. Черные тени по-прежнему возникали в ее голове и разрастались. Но она не собиралась умирать – пока нет. Она была нужна Фрэнни, если не собиралась стать такой же, как ее отец.

Мэлори быстро вскрыла конверт, словно срывала пластырь с раны. Булвер, Фрэнклинг и Рейнолдс

15, Принца Уэльского Норидж

Норфолк, NR1 1EF

Уважаемая миссис Кэвендиш, Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии.

Она пробежала глазами остальное, и ей пришлось опереться рукой на стену, чтобы не упасть. Скомкав письмо в кулаке, она добралась до кухни, где на столе так и стояла миска Фрэнни с прилипшими к краям размокшими хлопьями. Уронив письмо на стол, Мэлори налила себе чашку чая. Она двигалась медленно и тщательно, стараясь сохранить спокойствие. С отъездом из Дома на Болотах все кончилось, так она думала. В больнице все это напоминало дурной сон. Здесь, в Лондоне, казалось, что это нужно убрать подальше, как ящик Пандоры, и никогда не открывать. Он что, сам собой открылся? Господи, в этом нет никакого смысла. Она вела себя так, словно она опять в том доме. Просто прочти письмо. Возможно, в первый раз она что-то поняла неверно. Она стала читать.

Как исполняющий обязанности юриста по вопросам имущества миссис Луизы МулканиРайт, я пишу Вам, чтобы сообщить о ее кончине 28 декабря 1962 года в больнице Святого Андрея (Психиатрической лечебнице графства Норфолк) от сердечного приступа.

Миссис Райт скончалась, не оставив завещания, поэтому мы сообщаем Вам, что как ее единственная наследница Вы становитесь полноправной владелицей Сволфилда (известного в окрестностях как Дом на Болотах) в Стиффки, Норфолк.

Мы просим прощения за задержку этого письма. Она связана с некоторыми вопросами открытия наследства и проблемами отслеживания ближайшего родства.

Пожалуйста, обратите внимание на прилагаемые договоры о собственности и соответствующие ключи.

Прошу Вас связаться со мной или моими коллегами по телефону или по адресу, указанному выше, для дальнейшего обсуждения данного вопроса.

Искренне Ваш, мистер Леонард Булвер-Торн

Мэлори сидела, глядя на стопку бумаг перед собой, по-прежнему держа в руке письмо. 28 декабря. Она была в доме. Тот самый день… Ох. Она уронила конверт на стол. Из него чтото выпало. Серебряный медальон. Она открыла замочек, зная, что внутри. Он был все еще там, локон рыжеватых человеческих волос, отливавший золотом.

Едва понимая, что делает, крепко сжимая медальон в руке, Мэлори поднялась по лестнице в спальню и открыла ящик с бельем. Она вынула бархатный мешочек, стопку красных записных книжек и, обняв их, вернулась вниз. Выложила все на кухонный стол. Вот косточка в форме уха; вот крошечный птичий череп; вот чешуйчатая кожа мертвого угря; целый скелет крысы; череп тюленя с огромными темными глазницами, размером с голову ребенка; длинный череп, похожий на кабаний, целый, с желтыми зубами.

Она разложила все на кухонном столе. В ушах у нее заиграла песня, медленная, печальная джазовая труба. Она задумалась, перестанет ли когда-нибудь ее слышать.

Следом она разложила рядом все документы, которые нашла или которые ей отдали. Фотография, так и лежавшая в старой книге, конверт с документами об удочерении, а теперь еще и это. Было и свидетельство о рождении Луизы Мулвани. Не Мулкани, как в письме. О. Дочь – ох. И она подумала о прошлом. Когда Розмари родилась, она не была похожа на англичанку. Луиза была (как их называют? Метиской?) англо-индианкой. Мэлори посмотрела на себя в зеркало, висевшее в прихожей, пытаясь это разглядеть, эту малость иностранной крови, которая принесла столько бед Луизе и ее дочери. Подошла ближе, повесила медальон на шею. Как жаль, что ее волосы и глаза такого невыразительного цвета. Но потом она улыбнулась. Она вспомнила черные волосы Фрэнни и ее зеленые глаза. Все было по-прежнему на месте, даже если никто не знал; тайна, видимая всем.

Она попыталась увидеть в зеркале у себя за плечом свою мать – свою приемную мать, – молодую женщину, берущую на руки маленького темного ребенка, пытающуюся его полюбить. Образ не складывался. Мэлори могла видеть ее только такой, какой она была перед смертью: усохшей, озлобившейся после того, как годами скрывала правду. Но теперь все кончилось. Все, что они пытались сделать, – это защитить ее от клейма ее подлинной природы.

Стоя в прихожей, она представила, как вытаскивает из-под кровати чемодан, тот, что сохранился с тех пор, когда она приехала в Лондон из Нориджа. В него она положит бархатный мешочек, все документы и свои вещи. Соберет сумку для Фрэнни, пойдет по улице, откроет багажник мерзкой оранжевой машины. Начнется дождь, дождь будет стучать по тротуарам и крышам, люди на улицах станут смотреть вверх и раскрывать зонтики. Отец выйдет из-за фонаря и махнет шляпой. (Не тот, другой, отец, она не могла так o нем думать.) Дворники машины будут ходить из стороны в сторону, когда она поедет к школе Фрэнни, чтобы ее забрать. Они выедут из Лондона, покидая плотно забитые, грязные здания, доберутся до Ф11, к большим домам в пригородах, а потом двинутся дальше – туда, где дождь прекратится, за спиной у них будет садиться солнце, а они будут ехать мимо бесконечных полей, и дорога будет бежать и бежать вперед. Они приедут в Норидж поздно, но не задержатся там. Потом вернутся. Они поедут дальше, наступит ночь, фары отбросят два ярких луча на прямую темную дорогу, Фрэнни будет спать на заднем сиденье, она – курить, опустив окно, пока дорога не станет меньше, а темнота больше. В машине с ними рядом появится женщина, закутанная от холода, печальная женщина в эдвардианском платье, и маленькая девочка с длинными темными косами и зелеными глазами.

А потом они доедут.

До дома с его призраками.

Мэлори улыбнулась своему отражению в зеркале. Она вернулась на кухню и положила записные книжки на край стола. Фрэнни, возможно, захочет их однажды прочесть. Они – ее по праву рождения. Дневник бабушки Фрэнни. Матери Мэлори. Розмари Райт. Убийцы.

54

В нашем проулке так и лежат кучи старого снега, грязные серые сугробы, с каждым днем становящиеся все меньше. С деревьев капает дождь, болото полузатоплено талой водой. Жизнь возвращается. Мы по-прежнему здесь, я и пес, и он жмется ко мне. Мы ждем – мы и дом, – ждем, как раньше, когда они приехали в первый раз. Я не думаю, что нам осталось долго ждать. Не знаю, сколько пройдет с весны. Мне теперь все время холодно, несмотря на оттепель, холодно, и кости ноют. Мне просто нужно продержаться достаточно долго, чтобы почувствовать солнце и увидеть, как они вернутся туда, где их место.

Пачкун лает в небо. Пара камышовых луней низко скользит над садом, направляясь на болота. Они кричат «ке-ке-ке», возвещая перемену погоды. Уже недолго ждать, Луиза, любовь моя, уже недолго.

Примечание автора

У этого романа было несколько источников вдохновения: первым стала детская книга Джоан Д. Робинсон «Когда здесь была Марни». В детстве она была моей любимой книжкой, и у меня до сих пор есть то первое издание. Недавно по ней сняли анимационный фильм на студии «Гибли». Это история одинокой девочки, которая переезжает к пожилой паре в коттедж на побережье Норфолка, находит заброшенный дом и таинственную девочку по имени Марни. Этот роман – чудесная история о призраках и дружбе, о познании себя, и в нем очень ярко изображено побережье Норфолка.

Он также подарил мне название дома и заглавие моего романа: «Дом на Болотах».

Другим источником вдохновения стала подлинная история отравления мышьяком и повешения из 1830-х. В подлинной истории, произошедшей за сто лет до моей вымышленной, местная знахарка дала мышьяк молодой женщине, которая положила его в пирог для мужа. К несчастью, умер не только муж, но и отец женщины, который тоже съел немного пирога. Когда она ожидала казни, выяснилось, что она беременна, и, несмотря на то что ребенок появился на свет, ее повесили в Норидже.

И наконец, читателям могут оказаться знакомы некоторые имена, упомянутые в книге. Гарольд Дэвидсон действительно служил священником в Стиффки, и с его именем связан скандал в Британии начала 1930-х. История была именно такой, как ее описывает в дневнике Розмари, и он действительно в итоге выставил себя в стеклянном гробу на побережье Блэкпула после того, как церковь Англии лишила его сана. Его смерть также была трагической, поскольку его убил лев в увеселительном парке Скегнесса.

В дневнике Розмари упомянуты также Освальд Мосли и Диана Митфорд, которая стала Дианой Мосли, чей роман и последовавший за ним брак тоже были в то время предметом горячих сплетен. Освальд Мосли прославился тем, что возглавлял Британский союз фашистов, БСФ. Все подробности взяты из исторической хроники, хотя я не знаю, приезжал ли он когда-либо в Норфолк. Все заглавия памфлетов, упомянутые в романе, и цитаты из газет подлинные.

Еще одной книгой, повлиявшей на роман, стала «История Норфолкской фермы» Генри Уильямсона. До своего переезда в Норфолк Уильямсон был известен как автор «Выдры Тарки». Несмотря на то что он прибыл в Стиффки в 1937 году, то есть после времени действия этого романа, его история охватывает многие из мест и тем, важных для меня. Он поселился на Старой Ферме, стоявшей по соседству со Старой Усадьбой, и поддерживал Мосли.

Я черпала вдохновение из восточно-английских народных сказок, источников много, но интересующимся я рекомендую книгу Кевина Гроссли-Холланда «Между мирами: народные сказки Великобритании и Ирландии».

И наконец, большинство подробностей Большого Холода 1962–1963 годов исторические, кроме того обстоятельства, что снег начался на второй день Рождества, а не 23 декабря, как в романе. Но это художественный вымысел.

Благодарности

Этот роман был частично написан во время пандемии COVID-19, и потому у него странная история. Я хотела бы поблагодарить своего агента, Летицию Рутерфорд, за спокойное направляющее участие в тревожные времена. К тому же роман претерпел ряд поворотов судьбы, которые означают, что я многим обязана не одному, но трем талантливым редакторам: Мэделин О’Ши, Шарлотте Крейг и Сэму Бойсу. Я безмерно благодарна каждому из них за руководство и профессиональную редактуру. Дополнительные слова благодарности следует сказать всей команде Head of Zeus, включая Кейт Эпплтон, Энн Найтингейл, Джейд Гуилльям, Клэр Гордон и Кэтрин Колуэлл. И не могу не упомянуть дизайнера прекрасных обложек обеих моих книг Дэвида Уордла. Я также хотела бы поблагодарить нескольких потрясающих читателей и поддерживавших меня друзей: Лили Данн, Шарлотту Паркер, Рози Смит и Люси Таллис.

Другими друзьями, ставшими источником поддержки в этот последний год, оказались всегда чудесная Энн-Мари Кроухерст, Джемма Томас, Джин Стюарт и Клэр Кендалл Миниза. И особая сердечная благодарность всей писательской группе D20, всем писателям, чьи дебютные книги вышли в 2020 году и кто стал таким чудесным источником смеха и здравомыслия в эти предельно странные и бурные времена.

Спасибо Джайн, чье знание флоры, фауны и лекарственных трав стало для меня вдохновением.

Любовь и благодарность всей моей семьей в Норфолке и Уилтшире. Я должна отдельно добавить особое спасибо Уиллу за его неослабевающую поддержку, критическое чтение и за все остальное.

Эта книга посвящается моим детям, Алексу и Джесси, которые оба любят книги и прекрасно пишут.

Примечания

1

Я знаю, что не смогу вспомнить все слова, которые кто-то сказал, так что тебе придется просто поверить мне, что звучало это примерно так.

2

Пер. К. Бальмонта.

Content

Зои Сомервилл
Дом на болотах

1

2 Дом на болотах

3 Вышивка

4

5 Стиффки

6

7 Чердак

Первая записная книжка

8

9

10

11

12 Церковь

13

14 Снежная девушка

Вторая записная книжка

15

16

17

18

19

20

21

22 Лицо в окне

23

24 Идеальное рождество

25 Собака

26

27 Инжирный пудинг

28

Третья записная книжка

29

30

31

32

33

34 К морю

35 Мать

36

37 Снежный занос

38

39 Яды

Третья записная книжка

Продолжение 40

41

42

43

44

45

46 На болоте

47 Битое стекло

48 Ведьма, ведьма старая

49

50 Кромер

51

52 Лихорадочный бред

53 Лондон

54

Примечание автора

Благодарности

Примечания