Дженнифер Торн

Лют

Моему Джорджу, самому храброму из всех нас

За три дня

Морская гладь слепит белизной, так что с порога задней двери ничего не разглядеть, хоть я и приложила ладонь ко лбу козырьком. Остается только кричать, и погромче, чтобы было слышно на другом конце лужайки.

– Чарли!

Меня, наверное, на всем острове услыхали.

Как неприлично. Как по-американски.

Эмма верещит, передразнивая:

– Ча-а-ав-ли-и!

Ее голосок – милый, прелестный – в эту минуту режет мне слух. Он до того пронзительный, что у меня, кажется, сейчас взорвется мозг. Щурясь, приседаю на корточки и легонько щекочу Эмму, чтобы унять, но и между приступами хохота она все равно пытается вопить. Я притягиваю ее к себе, чмокаю в липкую щечку и гляжу поверх копны кудряшек, снедаемая тревогой.

Набежавшее облачко чуть затеняет слепящий блеск, однако я по-прежнему не вижу Чарли. Будь он в порядке и где-нибудь поблизости, непременно бы отозвался. Да, он любит бродить по окрестностям, но далеко не уходит и всегда возвращается. Держится на орбите.

Когда я вхожу, Салли уже задергивает в гостиной огромные парчовые портьеры, как будто мы уезжаем не на неделю, а на полгода. В комнату вбегает Эмма – Салли от неожиданности вздрагивает и крепче вцепляется в трехфутовую палку для штор, которую держит в поднятых руках. Я прячу усмешку, представив нашу экономку в роли лайнбекера. А что, из нее вышла бы неплохая защитница.

– Прибыл Джон Эшфорд, миледи. – Салли игнорирует попытки Эммы взобраться по ее ноге. – Предлагает подвезти вас до пристани на своем легковом грузовике. – Она всегда именует пикап легковым грузовиком, точно это заморская диковина.

– Чудесно, – улыбаюсь я. – Это весьма кстати.

На этот раз обращение «миледи» меня не коробит. Салли уже почти перестала так меня называть, словечко проскакивает у нее, только если она поглощена хлопотами. Мне слышится

в нем шуточный оттенок: это все равно что звать Чарли эсквайром или Эмму – доктором Тредуэй, когда она играет с куклами в больничку. Ну какая из меня миледи? Какие вообще миледи в наши дни?

– Вы не видели Чарли? – спрашиваю я. Салли напряженно хмурит лоб.

– Кажется, он отправился на пристань вместе с лордом Тредуэем.

– Точно?

– Да, я видела, как они уходили. – Салли вытирает ладони о штаны. – Хотите, чтобы я их поискала?

– Нет-нет, вы и без того заняты. – Еще раз улыбаюсь на прощанье, но сердце все равно гулко стучит, будто чует неладное.

Все в порядке, Нина, с ним все в порядке, он с отцом, успокойся уже, черт возьми.

На подъездной дорожке тарахтит мотором зеленый пикап Джона Эшфорда, самого водителя нигде не видно. «Джон Эшфорд», а не просто «Джон». Салли называет его по имени и фамилии, потому что на острове с населением меньше двухсот человек Джонов аж семеро. В последние четыре года пятеро отсутствуют – ушли на войну, – но Джон Эшфорд все равно остается Джоном Эшфордом, а старый Джон Джонс – Джоном Джонсом. Казалось бы, новоиспеченные родители вполне могли договориться между собой давать младенцам разные имена, однако здесь так не заведено, и если за семь лет, проведенных на Люте, я что и усвоила, так это то, что установленный порядок вещей нарушать не принято. Даже в войну. Повсюду вокруг нас жизнь переменилась в корне, а тут лишь самую малость выбилась из привычной колеи.

Интересно, во Флориде все как раньше? Торговые ряды захватывают улицы, точно лианы бетонного кудзу, в парках крутятся аттракционы, летнее солнце раскаляет воздух над игровыми площадками. В памяти всплывает дом моего детства, от этой картинки, яркой и резкой, за глазницей начинает покалывать, но я смаргиваю боль и тянусь к дочке. Мягко удерживаю Эмму рядом с собой, подальше от рычащего мотора, и тут из-за капота выныривает голова Джона Эшфорда.

– Видели когда-нибудь такого? – Вытянув руку, он осторожно разжимает ладонь, потом глядит на Эмму и подмигивает. – Вот зверюга так зверюга. Хочешь поздороваться?

Не успеваю опомниться, как дочь ловко прошмыгивает мимо меня. При виде находки Джона Эмма замирает, с ее губ слетает почти беззвучный вздох изумления. Моя рассеянновежливая улыбка, означающая: «Простите, сейчас я с ней управлюсь», – теплеет, когда я тоже склоняюсь над раскрытой ладонью Джона и вижу блестящего зеленого жука с головкой, выпачканной красным. Тихонько спрашиваю:

– Он не кусается?

– Не-е, вряд ли. Вроде как это тимарха чернотелкообразная, жук-кровонос, на Люте их пруд пруди. – Джон широко улыбается, по его лицу разбегаются морщинки. – Не подумайте, что я при вашей дочке выражаюсь, леди Тредуэй, его вправду так называют. Вот сфотографирую и выясню точно. В конце концов, за то мне и платят.

– В самом деле? – смеюсь в ответ я. – А разве не за бумажную работу, починку, составление каталогов, охрану редких птиц и…

– А, бросьте, есть работенка куда хуже. – Блеск в его глазах слегка тускнеет.

Так мы упоминаем войну – вскользь. Она проступает в нашей безмолвной благодарности и смирении, в том, как мы делимся друг с другом открытками и письмами с фронта, как тщательно ухаживаем за грядками и бережем продуктовые карточки. Говорим обиняками, никогда напрямую. Но, возможно, люди держатся так только со мной из-за моего американского – вражеского – акцента. Ни слова о войне.

Или, скорее, дело в том, что мы не готовы взглянуть правде в глаза, принять все, о чем сообщают в новостях: оккупация целых стран; города, погруженные во мрак из-за затемнения или полностью стертые с лица земли; раздутые от воды трупы у берегов практически всех континентов, лагеря беженцев – стихийные поселения, которые разрастаются, горят и возникают вновь; накрытые простынями тела убитых солдат – бесконечные ряды трупов, подготовленных к сортировке и отправке домой. В то время как у нас на Люте царит идиллия.

Я ободряюще похлопываю Джона Эшфорда по широкому плечу, отчасти желая ободрить и себя, и беру дочь на руки. Ее взгляд уже привлекла какая-то морская птица на дорожке – Джон наверняка определил бы вид, – и если не перехватить Эмму прямо сейчас, то она погонится за птицей, а мне придется бежать за дочкой до самой пристани.

– Дамы, ваши вещи я погрузил, так что можете усаживаться. – Джон жестом указывает на кузов пикапа. А я и не заметила выстроившиеся в нем чемоданы.

– Ну что вы! – Внутри у меня екает, как обычно бывает, когда кто-то старается проявить любезность. – Благодарю. Не стоило…

Да мне только в радость. Для того ведь колеса и нужны, а? – Он любовно поглаживает крышу автомобиля. Учитывая, что на нашем острове, который легко можно обойти пешком, имеется ровно два механических транспортных средства, причем второе – мотоцикл, грузовая платформа есть только у пикапа. Джон гордится своей машиной, пускай на борту кузова и выведено «Национальный фонд», а не «Джон Эшфорд, генеральный смотритель».

Со стороны дома доносится глухое «рр-вуфф», секундой позже к нам пулей летит наш полудикий лабрадор, и я ругаю себя за незакрытую дверь. Обычно Макс со всех ног уносится прочь и оказывается на другом конце острова, не успеешь позвать (хотя он все равно не слушается), но сегодня все внимание пса поглощено автомобилем. Когда Макс, весь в слюнях от радости, пытается присоседиться к чемоданам, я пользуюсь возможностью, аккуратно беру его за ошейник и отвожу обратно в дом к Салли.

– Вот балбес. – Она укоризненно качает головой. – Ну, идем, Макс. На этой неделе останешься со мной, но зато я побалую тебя вкусненьким.

– В тот момент, когда я наконец закрываю за собой дверь, Эмма решает повторить собачий трюк и безуспешно пробует забраться в кузов с криками: «Туда! Туда!» Мой милый дикий зверек. Огибаю пикап и целую дочурку в лоб, вдыхая аромат земляничного шампуня, затем беру ее на руки и занимаю пассажирское сиденье. Миледи. Юная леди. – Шотландский акцент Джона Эшфорда заметнее всякий раз, когда он изъясняется высокопарно, что бывает часто.

Сама галантность, он захлопывает за нами дверцу. Все обитатели Люта постоянно стремятся нам угодить, и я каждый раз смущаюсь. Мы, Тредуэи, живем на острове как вечные постояльцы курортного пансионата, при том что большинство из тех, кто нам помогает, отнюдь не получают в Олдер-хаусе жалованья. Прожив здесь почти семь лет, я до сих пор не могу уразуметь, чем мы заслужили столь доброе отношение.

Тряский пикап Джона Эшфорда увозит нас с подъездной аллеи, обрамленной северными вязами, и я снова щурюсь от ярких солнечных бликов на воде. Эмма по пояс высунулась в открытое окошко, раскинув руки так, словно хочет поймать поток воздуха и улететь.

– Я слышу лошадку! – кричит она.

Аккуратно усаживаю ее к себе на колени и в ответ на вопросительную улыбку Джона пожимаю плечами.

– Она мечтает о лошади.

Джон усмехается. На Люте лошадей нет и никогда не было. Здесь не принято их держать – видимо, на острове они дичают, – и я не намерена становиться первой леди Тредуэй, нарушившей традицию исключительно по прихоти ребенка. Завтра, когда мы приедем в Суррей, Эмма сможет покататься верхом с тетей и кузенами.

Фырча, пикап проезжает мимо школы и движется к пристани. По пути я прочесываю взглядом каждый дюйм горизонта, но не вижу ни Чарли, ни кого-то похожего по росту – возможно, потому, что прочие дети уже покинули остров.

Слава богу, море сегодня спокойное – по крайней мере, наш катер не будет валять на волнах всю дорогу через Бристольский залив, как в прошлый раз, когда мы направлялись на большую землю, почти год назад. Говорят, сейчас в этих водах безопасно: они регулярно патрулируются, да и боевые действия идут далеко отсюда, – и я склонна этому верить. Военные корабли размещены весьма продуманно, и не только ради безопасности нашего крошечного архипелага, ведь через незащищенный Бристольский залив враг может проникнуть в самое сердце Британии.

Я крепче прижимаю к себе Эмму. За четыре года войны с нами не стряслось никакой беды. Режим прекращения огня, объявленный на прошлой неделе, соблюдается. И сегодня все будет хорошо.

Причала, у которого нас ждет катер, пока не видно, зато я вижу куда более внушительную

«Гордость Люта» – она плавно скользит по волнам, палуба до отказа заполнена пассажирами. Зрелище вызывает у меня в памяти фото поездов, битком набитых детьми, которых вывозили в эвакуацию во время «Лондонского блица». Боже, нет. Стоп. Если «Гордость» что и напоминает, то скорее прогулочную яхту со школьниками, отплывающую в увеселительную поездку на весенних каникулах.

Тесновато им там, наверное, – набились как сельди в бочку, – но, с другой стороны, и путешествие их короче нашего: до острова Суннан максимум двадцать минут хода, тогда как путь до большой земли займет у нас несколько часов. Скромные условия в этот уик-энд ждут всех пассажиров «Гордости», даже тех, кто успел занять ветхие летние домики. Остальным придется довольствоваться палатками и кострами, однако бытовые неудобства – небольшая цена за то, чтобы в очередной раз подкрепить традиционное суеверие Люта.

– Глядя им вслед, я немного сникаю, как ребенок, которого не пригласили на праздник, хотя в действительности все не совсем так. Буквально позавчера две «мамочки», Венди и Дженни, поинтересовались, поеду ли и я на Суннан, раз уж принято решение отправить туда всех детей. Когда я сообщила, что мы уезжаем отмечать годовщину свадьбы, их лица вытянулись сильнее, чем можно было ожидать. Если еще не уедете, приходите нас проводить, – сказала Венди, только сильнее меня смутив: я и понятия не имела, что так полагается.

В итоге сегодня утром я осталась дома, хотя вряд ли на пристани кто-то заметил, что меня нет. По правде говоря, я на самом деле подумывала туда сходить – Салли небрежно, как бы между прочим осведомилась, собираюсь ли я на проводы, – но ведь никто впрямую не объяснил мне, что это часть моих обязанностей. Никто, и, уж конечно, не Хью, с головой ушедший в подготовку к нашему отъезду. Чемоданы мы упаковали меньше часа назад, Чарли все утро егозил, Эмма сперва хныкала, потом расшалилась, а я сама убей не понимала смысла этой затеи. Кому нужно, чтобы Нина Тредуэй пришла на берег помахать рукой вслед уплывающему кораблю?

Нельзя сказать, что я близко общаюсь с родителями островной ребятни. Наши дети немного разнятся по возрасту, поэтому на игровой площадке дружбы с мамочками завязать не получилось, к тому же большинство из них знают друг друга еще с тех пор, когда сами были детьми. Их семьи – основа местного сообщества. Непросто вклиниться в него, перенять негласные коды, соблюдать социальные ритуалы. И все же: «Приходи нас проводить». Во всяком случае, я знаю, что отправка детей на Суннан не относится к традициям Люта, потому что раньше этого не делали. Согласно вековому обычаю, все жители острова независимо от возраста и состояния в День «Д» обязаны находиться на Люте. Но не в этом году. На острове провели всеобщее голосование и решили иначе. В связи с войной, с тем, что нас стало меньше и т. д. и т. п., остров временно покинут дети и несколько взрослых, которые будут за ними присматривать, в том числе преподобный Уоррен. Обычно он остается на Люте, что лично мне кажется странным, учитывая откровенно языческий характер действа.

Поразительно, что островитяне умудряются поддерживать традицию даже в военное время. В других местах говорят, что это День середины лета или Альбан Хеффин, а мы здесь называем его просто солнцестоянием и пьем в саду у соседей чай со сливками. Но не в этом году. Близится седьмое по счету летнее солнцестояние, а значит, День «Д».

При всей жути этого обычая люди относятся к нему очень искренне, но можно ли ставить им в вину игру воображения? Прямо скажем, сейчас, когда их близкие воюют где-то далеко, это событие наверняка поможет отвлечься. Надеюсь, в наше отсутствие погода на острове не подведет. Мы трясемся на ухабистой грунтовке, Джон Эшфорд за рулем вдохновенно насвистывает, а я замечаю в окне Мэтью Клера, смотрителя маяка. Он идет вдоль обрыва на север – черные космы развеваются на ветру, плечи вздернуты, словно ему градусов на десять холоднее, чем остальным, но надеть куртку или хотя бы опустить закатанные рукава он все равно не намерен. Как будто наказывает себя. Сегодня он без мотоцикла. Должно быть, ходил на пристань, помогал сажать детишек на пароход. Значит, Мэтью остается на острове.

Когда мы проезжаем мимо, Мэтью механически взмахивает рукой – видимо, думает, что Джон в машине один. Я бы помахала в ответ, если бы не опасалась, что он как-нибудь извратит мой жест и сочтет его оскорбительным.

Хотелось бы мне сказать, что я бросила перебирать причины, по которым Мэтью исполнился ко мне презрением с того дня, как Хью привез меня на остров, но неприятная, раздражающая загвоздка тут вот в чем: может, Мэтью и не ангел, но он милый, добрый, отзывчивый человек, и все здесь его обожают. Это он вешает на место птичьи кормушки, сорванные в грозу, привозит старикам продукты, наклоняется погладить кошку и присматривает за козами. Он славный по всем статьям. И ненавидит меня. Я стараюсь о нем не думать. Казалось бы, когда его нет поблизости, это не должно составлять труда, однако в моей памяти то и дело всплывает – ярко, словно я вновь переношусь в ту церковь, – взгляд, которым он прожег меня, когда Хью представил нас друг другу, и я промямлила соболезнования: Мэтью посмотрел на меня так, будто я на него плюнула. С годами этот взгляд менялся, но нисколько не утратил пронзительности.

Вообще-то не стоило бы так сильно из-за этого переживать. Мне ведь не впервой. Я никогда не была похожа на Бекку, мою блистательную сестру, магнитом притягивающую друзей. Мама регулярно напоминала мне, до чего я необаятельная – противная, тяжелая в общении, – и я научилась уходить в тень, не спорить, делаться незаметной. Даже здесь, на уединенном острове, я веду себя так же. И тем не менее ухитрилась обидеть того, кого все считают идеалом. Господи, как же меня это мучит.

Дорога сужается, сворачивает к побережью. Я перегибаюсь через Эмму, высматриваю Хью и Чарли, но вижу только мужа: он стоит ко мне спиной, красивые руки то хватаются за тронутые сединой волосы, то жестикулируют, то снова погружаются в шевелюру. Рукава закатаны – к отпуску готов. Возможно, Чарли уже на борту, щелкает тумблерами, трогать которые ему запрещено.

– Ды-ы-мок, – выдает Эмма.

– И верно, – добродушно фыркает Джон, радуясь ее растущему словарному запасу, но глаза его не смеются.

Я тяну шею, стараясь разглядеть, что привлекло их внимание. Над кормой нашего катера поднимается зловещее серое облачко. Теперь я вижу, что рукава у моего мужа закатаны не просто как у человека на отдыхе. Льняная рубашка испачкана машинным маслом, и на Хью это совсем не похоже. Он пытается что-то отремонтировать. За все семь лет, что я его знаю, это ни разу не заканчивалось хорошо. Он принимается возбужденно мерить шагами причал, негодующе тыча пальцем в сторону какого-то крепко сбитого мужчины с бородой, а тот лишь пожимает плечами. Только когда Джон подъезжает к пристани и глушит мотор, я узнаю здоровяка: это механик, который несколько раз приезжал из самого Девона, чтобы проверить работу маленькой островной электростанции.

– Я в этом не разбираюсь, – говорит он, и по его интонации я понимаю, что в ответ на крики Хью он повторяет фразу не первый и даже не в пятый раз.

А я вам говорю, что разбираетесь! Кроме вас, тут больше никого не осталось. Вы разбираетесь в моторах и свой катер тоже чините. Неужели нельзя еще разок взглянуть на этот?

Хью никак не может унять беспокойные руки – запускает их в шапку волос, сует в карманы, сжимает в кулаки, сцепляет и расцепляет пальцы. Неудивительно, что механик застыл на месте, точно кролик в поле, прикидывающий, в какую сторону лучше удрать.

– На улицу, хочу на улицу! – Эмма выбирается наружу через открытое окошко, да так шустро, что я не успеваю ее удержать.

Чьи-то руки, появившись словно бы из ниоткуда, вовремя подхватывают мою дочь на парковке. Она заливисто хохочет.

– Э, нет, принцесса, летать ты пока не научилась – крылышки еще не отросли!

– Боже. – От облегчения я едва не вываливаюсь в дверцу, которую открыла передо мной Джоанна. – Этот ребенок в гроб меня загонит.

Джо улыбается, поудобнее устраивая Эмму на бедре.

– Я с ней побуду. Иди поговори с Хью. Колеблюсь.

– Не знаешь, в чем дело?

– Что-то с двигателем.

Меня охватывает беспокойство, однако его заглушает волнение другого рода. По правде говоря, когда Хью предложил уехать на эту неделю, я не обрадовалась. Меня давно интересовали местные традиции, я проявляла чудеса терпения – почти семь лет ждала, когда же наступит таинственный День «Д», но Хью рвался с острова.

Почему – я поняла довольно быстро. Отец Хью скончался семь лет назад, по несчастливому совпадению, в День «Д», и сын не смог с ним попрощаться. Хью тогда находился посреди Атлантики, на борту океанского лайнера. Он только-только познакомился со мной и влюбился – как раз когда умер его отец. И если в этом году ему предстоит справиться с очередной волной воспоминаний и сожалений, то, уверена, на это время он предпочтет оказаться подальше от дома. Я его понимаю, однако задумываюсь: не легче ли Хью было бы скорбеть здесь, среди людей, которых он знает с рождения? По-моему, в том и заключается смысл этого странного обряда – вспомнить всех жителей Люта, ушедших в мир иной, поколение за поколением, от неолита до наших дней.

– Ну, вот и отметили годовщину, – вздыхаю я.

– Надеюсь, Хью догадался оформить поездку по возвратному тарифу. – На лице Джо мелькает усмешка, расшифровать которую я не успеваю.

Эмма обеими ручками тянется к пышной афроприческе Джо, нимбом обрамляющей ее голову. Знаю, дочка меня любит, и все же у примитивных фигурок королев и фей, которые она рисует, непременно темная кожа и облако кудряшек, а иногда и чашка чая – отсылка к кафе-чайной Джо в западной части острова.

– Осторожно, милая, не упади. – Джо со смехом аккуратно ставит Эмму на землю.

Она всегда без лишних слов помогала мне с детьми, вот как сейчас, когда Эмма семенит прочь, намереваясь залезть на низкую причальную стенку, а Джо следует за ней, не теряя времени на вопрос, нужна ли мне лишняя пара рук. Да, здесь так принято, и все же помощь Джо я ощущаю иначе, нежели любезность всех остальных, кто из кожи вон лезет, чтобы услужить лорду и леди Лют. Я всегда воспринимала Джо как члена семьи, новую старшую сестру взамен настоящей.

– Может, еще починят, – вполголоса говорю я. Джо глядит на меня почти с жалостью.

Набрав полную грудь воздуха, я иду на пирс и на выдохе излучаю спокойствие, доброту, поддержку – классическая милая женушка. К тому времени, как я поднимаюсь на борт катера, этот образ меня уже утомляет.

– Черт побери, топливо то же самое, что и всегда, – сокрушается Хью.

Я мягко касаюсь его плеча, он, кажется, даже не замечает моего умиротворяющего жеста. Механик почтительно мне кивает, потом кривится, будто от внезапного приступа головной боли, когда Хью вновь заводит свое:

– В чем же дело…

– Мотор перегревается, вот и все. Бог его знает отчего. – Механик утирает взмокший лоб. – Сами понимаете, может, это… – Он заливается краской, качает головой.

– Что, что это может быть? – вытаращивает глаза Хью, потом смотрит на меня, словно вообще впервые заметил.

– Может, это остров шутки шутит? Столько народу на Суннан уехало, вот он больше никого и не пускает…

Хью удаляется, недовольно бурча. Механик все так же качает головой, уткнув взгляд в палубу, и что-то бормочет под нос, как будто сам себя ругает.

Я гляжу на бородача, удивленная мрачной искренностью его хмурого лица. Он говорит всерьез. Остров шутки шутит. Механик приехал с большой земли, из Девона, но и там наслышаны о суевериях, распространенных на Люте. Очевидно, в Девоне в них тоже верят.

Нет, скажем так: он верит. Не вполне достаточный объем выборки для полноценного исследования. Интересно, какие еще местные легенды он считает правдивыми?

Погодите-ка. – Хью рывком разворачивается и показывает за спину механика, на его собственную небольшую моторку, привязанную рядом с катером. – Есть же ваша лодка.

Механик бледнеет, это видно даже под зарослями бороды.

– Сколько? – Хью начинает рыться в карманах – можно подумать, он когда-либо носил бумажник. Смотрит на меня безумным взором. – Нина, сколько у нас с собой наличных?

– Я… то есть мы… можем выписать чек, – поспешно предлагаю я.

– Мы выпишем чек, вот как мы поступим.

Назовите цену.

Механик берется за подбородок.

– Даже не знаю. Три лишних пассажира – это многовато.

– Ай, да перестаньте!

– Ладно. – Механик бросает взгляд на свою лодку. – Только мешкать нельзя. Не хочу рисковать… – Он сглатывает. – Мне нужно вернуться, поэтому отходим прямо сейчас.

– Четыре, – говорю я, мысленно корректируя подсчет голов, произведенный механиком. – Четыре пассажира… Стоп, а где Чарли?

Хью часто-часто моргает.

– С какой стати я должен знать? – раздраженно спрашивает он.

Я улыбаюсь, хотя внутри у меня все кипит.

Может, с той, что он твой сын?

– Я думала, он с тобой. Дома его нет. Значит, приведи его. Мы уже отплываем. – Хью протягивает руку механику, его лицо наконец-то озаряет улыбка – луч солнца, прорезавший тучи. Я хорошо знаю эту улыбку, знаю, какие чудеса она способна творить. – Спасибо, приятель. Я выпишу чек на любую сумму, как только мы выйдем в море, а когда будем на месте, поставлю всем в «Орле» по три порции выпивки, идет?

Ха-ха-ха, смеются оба, ну прямо закадычные друзья. Стиснув зубы, я разворачиваюсь, взбешенная настолько, что не могу говорить. Мы с Хью ругаемся редко. Ирония нашего положения как статусной четы на крохотном клочке суши в том, что ссоры мы можем позволить себе только дома, а скандалить дома просто не из-за чего – муж бесит меня исключительно на людях. Но сейчас меня вновь охватывает страх, под напором которого развеивается вся злость. Чарли шесть лет. Чарли пропал. Как мы допустили такое?

Истекая потом, я взбираюсь по камням к пикапу Джона и с досадой вижу, что наши чемоданы рядком выстроены на пристани, а автомобиль удаляется прочь. Я припускаю следом, как будто на самом деле рассчитываю догнать.

Далеко впереди, на обочине грунтовки, Джо, присев на корточки рядом с Эммой, срывает для нее полевой цветок. Выпрямляется, замечает, как я в панике бегу за пикапом, и машет рукой Джону. Проехав еще немного, тот тормозит. Я продолжаю бежать в своих дурацких туфлях, надетых специально для морского путешествия, загребая ими острые камушки, которые впиваются в подошвы.

Останавливаюсь перед Джо: я слишком запыхалась и не докричусь до Джона, выглядывающего из водительского окошка.

– Чарли. Никто его не видел. – Шумно выдыхаю. – Господи.

Джо уже трусит к Джону.

– Чарли потерялся! – кричит она.

Джон хлопает по дверце пикапа и обращается ко мне:

– Садитесь в машину. Ничего, далеко он уйти не мог.

Он смеется, и мне становится чуточку легче – ну, насколько это возможно. В самом деле, остров сам по себе маленький, однако его окружают бурные воды Бристольского залива, а Чарли не назовешь хорошим пловцом, и… даже думать не хочу. Как же это произошло? В отличие от Эммы, Чарли никогда не убегает. Между нами существует постоянная связь, но сегодня что-то ее нарушило.

– Присмотришь за Эммой? – кричу я Джо.

– Конечно! – Она берет Эмму на руки, чтобы та поглядела, как мы отъезжаем. Далеко он уйти не мог, – повторяет Джон Эшфорд, на этот раз скорее для себя.

Оставив наш дом позади, мы движемся по узкой мощеной дороге через небольшую деревушку. Вывернув шею, я прочесываю глазами широкую лужайку за домом в надежде, что Чарли каким-то образом перенесся туда, но вижу лишь чаек: они садятся и взлетают рыхлым облаком.

– Я поспрашиваю, – говорит Джон.

Коротко киваю. Он высовывает голову в окошко и обращается к миссис Тавиш, которая прижимает к груди серебристого йоркширского терьера:

– Чарли не видали?

– Что? – Она опускает взгляд на мостовую, намереваясь перейти на другую сторону.

– Чарли Тредуэя не видали?

Миссис Тавиш, кряхтя, пристраивает песика на одну руку, ладонь другой прикладывает к уху. Джон широко улыбается, машет старушке на прощанье, после оборачивается ко мне:

– Она бы сказала, если б видела.

– Мое окно застилает синим, от неожиданности я шарахаюсь вбок, но это всего лишь Брайан Роуи в форменном полицейском жилете. А, мы притормозили у таможни? Пожалуй, к Брайану стоило обратиться в первую очередь. Что случилось? – Констебль Роуи сгибается пополам, хмуря лоб. Чашку с дымящимся чаем он держит как решающую улику.

– Чарли пропал, – выпаливаю я.

– Далеко не уйдет. – Он фыркает, довольный собственной шуткой.

Я растягиваю губы в вымученной улыбке, хотя мысленно кричу во весь голос. Я давно здесь живу и знаю, что Брайан хохмит в режиме по умолчанию и это вовсе не означает, что он относится к ситуации несерьезно.

– Понял, передам. Рацию задействовать не стоит, но несколько звонков не помешают… – Он промокает лоб. – Пойду прогуляюсь по окрестностям. Хотя, уверен, Нина, вы найдете его раньше. Не переживайте.

До чего они здесь беспечны. Всем известно: на Люте не может стрястись никакой беды, разве что в этот, один-единственный день. Где логика? Но я, как обычно, подыгрываю, благодарно киваю Брайану, и мы уезжаем.

Чарли не неуязвим. Он хрупкий, мягкий по натуре, очень чувствительный. Не в его характере вот так исчезать. Эта мысль все время крутится у меня в голове. Что-то тут неладно. И если Эмма – непослушный чертенок, то Чарли – мой постоянный спутник, не покидающий орбиты. Даже не припомню, где и когда я в последний раз видела его этим утром. Вроде бы на лужайке сразу после завтрака… Что же я за мать?

Голос, который я слышу, кляня себя, в последнее время все больше напоминает голос моей собственной родительницы – шипение из растянутого в улыбке рта, шепот сквозь зубы, не слышный остальным. Какой бы матерью я ни была, я все равно в тысячу раз лучше моей. Она не заслуживает места в моем сознании.

Джон насвистывает старую, смутно знакомую песню.

– Он ведь никак не мог попасть на яхту, которая ушла на Суннан? – спрашиваю я. При одной мысли об этом у меня начинает колотиться сердце.

– Нет, – отвечает Джон. – Даже если бы ему вздумалось отправиться с другими детьми, викарий не пустил бы его на борт. Все знали, что Чарли остается.

Мы не остаемся, через час мы отплываем на лодке механика. Но я понимаю, о чем он.

Миновав последний каменный коттедж, расположенную на отшибе чайную Джо и сельскую лавку, мы съезжаем на грунтовую дорогу и движемся через вересковую пустошь. Справляться о Чарли не у кого, вокруг ни души – одни на Суннане, другие на войне.

Боже, тут вообще хоть кто-нибудь остался? Я обвожу взглядом горизонт, и остров сильнее чем когда-либо кажется мне необитаемым, словно нас высадили на него в наказание. Большую часть времени мне нравится это чувство – ощущение, что ты сбежал от хаоса и жестокости огромного мира, но сегодня у меня стынет кровь в жилах, как будто я отдалась на волю глубоководного течения.

Разум невольно составляет список всевозможных опасностей – куда ни посмотри, они повсюду. Скалы в восточной части острова, грозящие осыпью. Каменистое побережье на юге, где гнездятся тупики и где во время отлива можно по самые лодыжки увязнуть в песке, так что без посторонней помощи не выберешься. Проще всего вообразить утопление. Я столько лет представляла, как выглядела моя сестра, когда ее тело подняли из бассейна, что мозг с готовностью преподносит картинку. Отгоняю ее прочь и думаю о северной оконечности острова, сотовой вышке и кургане. Там не то чтобы опасно, просто жутковато.

Когда я только перебралась на Лют, вокруг кургана кипела жизнь, толпы археологов и жизнерадостных студентов вели раскопки, составляли каталоги, публиковали статьи, но с началом войны все они уехали, и теперь, если не считать пасущихся на склонах коз, одичавших и расплодившихся сверх меры, курган опять выглядит как древний могильник, каким был всегда, безмолвный и наполовину разрытый. Сейчас он напоминает зияющую рану. Он осквернен. Сильное слово, но очень подходящее.

Несколько лет назад в одну из утренних прогулок я отправилась туда, но у подножия кургана мне стало не по себе, я ушла и с тех пор в этом уголке острова не бывала. Всей душой надеюсь, что Чарли не вздумалось залезть на курган.

Щурясь, я смотрю поверх головы Джона и замечаю троих ярко одетых людей, которые шагают в сторону берега и, к моей вящей радости, выглядят совершенно обычно.

– Туристы? – Указываю пальцем. Джон озадаченно хлопает глазами.

– А, да, приехали на отдых. Скандинавы.

Из какой страны, не знаю.

Откуда – это важно. Финляндия капитулировала перед русско-американской армией спустя месяц после начала войны, став первой крупной костяшкой домино, чье падение потянуло за собой остальные.

– Может, узнаем у них…

– Да, давайте спросим, – соглашается Джон и жмет на клаксон.

От неожиданности туристы смешно подпрыгивают, словно три неоновые марионетки. Джон прыскает. Даже я изображаю подобие улыбки, хотя в основном из-за Джона. Джон Эшфорд любит свой игрушечный грузовик. Любит жизнь, которую ведет, свою работу смотрителем острова, приглядывающим за растениями, животными, памятниками старины и всем прочим, что находится в ведении Национального фонда. «Все лучше, чем сидеть на пенсии», – часто повторяет он, и я ему верю. Даже не будь войны, которая опустошает природные заповедники и уничтожает исторические ценности по всему миру, для такого человека, как он, Лют все равно оставался бы прекраснейшим местом на земле.

Отдыхающие неторопливо приближаются к нам, а до меня с запозданием доходит, что, вообще-то, их тут быть не должно. Не то чтобы туристы никогда не забредали сюда, просто Джо говорила, что за неделю до Дня «Д» мы прекращаем сдавать жилье и выписывать разрешения на туристические стоянки. Это время исключительно для местных. Возможно, именно поэтому к нам приближается только один член группы, высокий мужчина, тогда как его товарищ уходит, а женщина в брюках карго останавливается чуть поодаль и увлеченно разглядывает кустик вереска.

– У незнакомца волосы оттенка «холодный блонд» и белоснежные зубы. Еще до того, как он открывает рот, я принимаюсь гадать, откуда он. Отличная погодка! – В подтверждение своих слов блондин смотрит на небо.

Переигрывает. Так и есть, они расположились тут без разрешения. Джон не станет сдавать их полиции за самовольно разбитый лагерь, не такой он человек. И действительно, Джон лишь улыбается.

– Леди Тредуэй разыскивает сынишку. Никто из вас не видел поблизости семилетнего сорванца?

– Шестилетнего, – поправляю я, и сердце опять начинает частить. – Простите, ему шесть. Темноволосый, как я, ростом примерно три фута и… гм, три с половиной фута, может, чуть больше.

– А в метрах? – с ехидцей интересуется блондин, заметив мой акцент. Проверяет.

Я растерянно умолкаю. До сих пор не разбираюсь в метрической системе. Тест на британку провален.

Турист со смехом машет рукой.

– Ладно-ладно, мы его видели.

В груди у меня екает. Он оборачивается, показывает:

– Мальчик пошел вон по той тропинке. – Носком пинает камушек в соответствующем направлении. – Прямиком в лес. Там небольшой такой лесок.

Да, роща. – Я отчаянно напрягаю зрение, как будто, прищурившись посильнее, смогу пробурить взглядом поросший клочковатым кустарником холм, пробраться между толстыми дубами и вызволить Чарли, целого и невредимого.

Господи, опять этот дикий страх. Он всегда со мной; малейший повод, и ужас захлестывает меня с головой. С того дня, как Чарли появился на свет, я обзавелась полным набором страхов – мало ли что случится, – а с рождением второго ребенка их стало вчетверо больше.

– Ясно. – Джон хлопает ладонью по дверце пикапа, и блондин вежливо отступает назад. – А вы, ребята… – Улыбка скандинава делается немного напряженной. – В общем, берегите себя.

Джон кивком прощается, мы уезжаем. Оглянувшись, я вижу, что смутное замешательство на лице блондина рассеивается. Женщина машет нам вслед. И хотя в ее жесте мне чудится насмешка, я тоже ей машу. В данном случае приходится. Во-первых, титул обязывает, а вовторых, каждый встречный может оказаться репортером. Британская пресса плюется ядом даже в военное время.

И все-таки странно видеть здесь эту компанию. В нынешнем году туристов у нас почти не было, а то, что они задержались на острове сейчас, на этой неделе, а не какой-нибудь другой, и вовсе подозрительно. Как только я вновь нахожу взглядом деревья, к облегчению от полученной зацепки примешивается жгучая злость:

– С чего вдруг он убежал? Да еще сюда, в рощу?

– Эта область представляет значительный культурный интерес. – В глазах Джона поблескивает лукавый огонек.

– Не для шестилетки. И на Чарли это непохоже.

– Согласен, непохоже, – понизив голос, произносит Джон, когда мы подъезжаем к опушке и останавливаемся перед полосой из расколотых бревен и щепок, обозначающей границу здешней парковки.

Молча вылезаем из машины и бок о бок входим в рощу. Дубы тесно обступают нас со всех сторон. От внезапной темноты перехватывает дух, я, по обыкновению, чувствую, будто что-то изменилось, будто здесь другой воздух, другой, более древний кислород. Не помню, испытывала ли я подобное ощущение до того, как узнала, что это за место, услышала Иэна Пайка, который пересказывал старинные легенды за барной стойкой в «Голове датчанина». О призраках, что в сочельник покидают рощу и устраивают праздник. О вековых дубах, творениях кельтских богов, что по сию пору все видят и слышат, ожидая возвращения своих садовников. О камне. О смертях – сотнях, тысячах, бессчетном количестве человеческих жертв. Возможно, дрожь охватывала меня здесь всегда, возможно, нет, но теперь мое восприятие обострилось.

Рощу, единственное на Люте скопление дикорастущих деревьев, из-за невеликих размеров и лесом-то не назовешь, однако, оказавшись внутри, чувствуешь себя как в настоящем лесу. Когда в пышных зеленых кронах над нашими головами скользит ветер, я поплотнее запахиваю парусиновую куртку. Я могу пройти по этой тропе даже с закрытыми глазами. По запаху могу определить время года – я чую этот терпкий запах набирающих силу древесных соков, тягучую живость лета. Тропинка сужается, я пропускаю Джона вперед, а сама украдкой оглядываюсь на склоненную ветвь дуба, под которой сидела всего несколько часов назад. Шепот дубов становится громче, отчетливее, словно они хотят наябедничать, чем я тут занимаюсь. Джон бы этого не одобрил. А потом сквозь назойливый шелест я различаю голоса, и пульс начинает стучать в горле. Джон радостно кивает и направляется на звук.

– Ну, что я вам говорил? Юный историк.

Нашел то самое место, которое представляет… – Порыв ветра уносит его слова.

Сперва я вижу спину Чарли, его свитер в широкую красную и синюю полоску. Мой малыш сидит в куче листьев и чешет затылок. Его волосы уже потемнели и стали каштановыми, но в лучах солнца, проникающего сквозь тенистый лесной полог, они снова кажутся светлыми, как в младенчестве. Он смотрит перед собой и с кем-то разговаривает, но там никого нет. Чарли беседует с пустотой.

– Чарли! – Я ускоряю шаг.

Только теперь я замечаю рядом с ним какого-то человека, и с моих губ слетает неслышный полувздох-полувсхлип. А я что себе вообразила – привидение? Мужчина похлопывает Чарли по плечу, затем поворачивается ко мне. Я уже готова кричать «спасибо», но в этот момент понимаю, что передо мной Мэтью Клер. Несмотря на холодную погоду, он без куртки, видавшие виды штаны заправлены в сапоги, заляпанные грязью, обветренное лицо обрамляет щетина. В серых глазах светится доброта, печаль, обида… как знать. Просто человек, усталый мужчина среднего возраста, но здесь и сейчас есть в нем что-то причудливое. Он как будто находится в своих владениях. Король леса.

Леди Тредуэй. – Приветствие возвращает меня к реальности. Мэтью, как обычно, цедит слова, точно произносить их ему невыносимо трудно. Мать его, мог бы обратиться ко мне просто по имени – миллион раз же просила! Когда я бросаюсь к сыну, Мэтью на меня даже не смотрит, но мне плевать. Мир превращается в узкий туннель, пока наконец сын не оказывается в моих объятьях. Я целую его в макушку и шепотом кричу ему на ухо:

– Что ты тут делаешь? О чем ты только думал! Господи, как же ты меня напугал, маленький мой!

Я отстраняюсь, чтобы разглядеть его как следует, он ошеломленно моргает, словно очнулся ото сна.

– Почему ты испугалась? – спрашивает он. Выражение его лица мне совсем не нравится. С нервным смехом восклицаю:

– Я не знала, где ты!

– Я хотел увидеть камень. Я тебе говорил.

– Что-что ты хотел увидеть?

– Мне приснился сон про камень, и я захотел на него посмотреть. Сегодня.

– Ты… – В изумлении я качаю головой.

– Жертвенный камень, – подсказывает Мэтью.

Ему всего сорок два, как и Хью, однако он почему-то выглядит невероятно старым, и в эту минуту – особенно. Несмотря на все уважение к островным традициям, Хью – человек современный. Он смотрит телевизор, интересуется биржевыми индексами, а во время трансляций футбольных матчей обменивается текстовыми сообщениями с друзьями. Едва ли Мэтью Клер делает что-то подобное. Порой, когда Иэн Пайк рассказывает о вторжениях римлян, саксов или норманнов на Лют, я представляю Мэтью Клера среди зевак, собравшихся на берегу. Его даже переодевать особо не надо.

Оборачиваюсь и вижу, что он сосредоточенно разглядывает покрытый мхом длинный плоский камень на краю опушки; маленькая позеленевшая табличка указывает место, обозначенное на туристической карте острова.

– Когда я пришел в рощу вслед за ним, он стоял, прижав ладони к камню, – сообщает Мэтью.

– Пришли вслед за ним? – Я не собиралась никого обвинять, просто в голосе звенит напряжение. Я вся напряжена.

От моих слов Мэтью коробит, он вновь быстро отводит взгляд в сторону. Джон неловко мнется на тропинке чуть позади. Выдавливаю улыбку:

– Нет-нет, слава богу, что вы так поступили, но…

– Ребенок брел по дороге совсем один. И явно нуждался в помощи. – Теперь уже в его голосе слышится укоризна. Что ж, понятно.

Я выпрямляюсь, стряхиваю с себя пыль.

То есть вы пришли и… Почему не увели Чарли отсюда? Мэтью почесывает щетину на подбородке.

– Говорю же, он стоял перед жертвенным камнем. А я оказался здесь буквально минуту, максимум две минуты назад.

Я в замешательстве моргаю. Как такое возможно? По моим ощущениям, я полдня пробегала в поисках Чарли, хотя, конечно, добираясь сюда пешком, Мэтью затратил больше времени. И все равно как-то все искривлено, будто время движется сразу и слишком быстро, и слишком медленно.

– Когда мы уже пойдем домой? – звонко спрашивает Чарли со своего места, и я, слава богу, осознаю, что нахожусь в настоящем. – Я хочу апельсинового сока.

Джон раскатисто хохочет.

– Вот вам пожалуйста: сперва он хотел увидеть камень, теперь хочет сока. Тайна раскрыта.

Набираю побольше воздуха – заставляю себя не повышать голос.

– Чарли, нельзя просто так уходить неизвестно куда. – Тянусь к нему, чтобы помочь подняться. Он обхватывает меня за пояс худенькими ручонками, прижимается всем телом, и мой гнев бесследно рассеивается. – И домой мы не пойдем – папа нанял для нас лодку.

Чарли вскидывает голову.

– Зачем нам лодка?

– Спокойно, спокойно, ему всего шесть. Чарли, ты же помнишь, мы отправляемся на каникулы, и сейчас мы всех задерживаем, поэтому…

– Я могу вас отвезти, – предлагает Джон, бросив взгляд на часы.

– Мы поедем на пикапе? – мгновенно оживляется Чарли. Он снова стал самим собой, глазенки горят.

Я оборачиваюсь к Мэтью, чтобы коротко и вежливо поблагодарить за заботу о Чарли, однако того уже нет, он удаляется из рощи другой, северной тропинкой. Провожая его глазами, я замечаю, как он на ходу погладил ствол дуба, точно поприветствовал друга. И только когда он полностью скрывается из виду, я позволяю себе выдохнуть.

В пикапе Чарли брыкается, не желая сидеть у меня на коленях, поэтому мы вдвоем втискиваемся на пассажирское место и старательно улыбаемся всякий раз, когда Джон притормаживает, чтобы поздороваться с жителями острова, которых встречаем по пути. Кажется, что мы уже в отпуске, едем к солнышку, оставив все плохое позади. С каждой новой кочкой мои плечи все больше расслабляются.

Чарли поворачивается ко мне, прижимается щекой к щеке.

– А дома можно выпить апельсинового сока? Ох, батюшки. Чарли, я же объяснила, мы не едем домой. Наши чемоданы уже на пристани. Мы сразу отплываем на…

– А вот и нет.

Я склоняюсь над ним, всматриваюсь в глаза. Сонное выражение в них сменилось железной уверенностью. Неужели и он заразился главным местным суеверием? Очевидно, кто-то забил ему голову этими глупостями. Наверняка Мэтью или деревенские ребята.

– С чего ты взял?

– Просто я знаю, что мы никуда не поедем. – Чарли пожимает плечами, но перспектива остаться не слишком его расстраивает. В отличие от прочих детей, которые сегодня с утра чуть не галопом неслись мимо нашего дома на пристань. И не похоже было, что они торопятся в предвкушении турпохода, нет, они будто от кого-то убегали.

– Глядите-ка, кто это там, – говорит Джон, когда мы выезжаем из деревушки.

На дороге стоит Хью. Он не идет нам навстречу, просто стоит у обочины и ждет, руки в боки. Джо и Эммы не видно. Джон останавливает машину, я протискиваюсь мимо Чарли наружу.

Побудь пока тут, – говорю я ему, по выражению лица Хью чуя неприятности. Даже не по выражению, а по его отсутствию. Лицо мужа – гладкая стена: ни щелочки, ни выступа, ни единого шанса проникнуть за нее.

– Он уплыл, – сообщает Хью, как только я подхожу ближе. – Ну, и где был Чарли? – Вопрос он задает так же равнодушно, как если бы читал надпись на дорожном указателе.

– Он был… – За спиной Хью моторная лодка прочерчивает в море белую полосу, удаляется от Люта, и весьма быстро. – Он был в роще. Как это – уплыл? Что случилось?

– Не хотел задерживаться. Предпочел не рисковать.

– Да час назад был самый высокий прилив! Времени еще уйма! И солнце сядет только через… – Я умолкаю, понимая, что меня никто не слушает. Хью устремляет взор на деревню, в его карих глазах не прочесть ничего. А потом он уходит – сворачивает на вересковую пустошь, в противоположную сторону от дома.

– Хью? Зову его мысленно, не вслух. Пусть хорошенько прогуляется, если он в таком настроении. Чарли дергает дверцу, пытаясь выбраться из машины, однако Хью на него даже не оглядывается и шагает прочь, руки в карманах. Я напрягаю зрение и различаю впереди выстроившиеся в ряд цветные прямоугольники. Хью бросил чертовы чемоданы прямо посреди дороги. Хотите, заброшу ваши вещи домой? – Джон Эшфорд с готовностью ставит ногу на подножку пикапа.

– Нет, – быстро отвечаю я. – Мы сами справимся. Вы и так нам сегодня помогли. Спасибо большое. Не стану вас задерживать.

Он кивает.

– Мне нужно ненадолго заглянуть на северную станцию. Если чемоданы слишком тяжелые, оставьте их тут, буду ехать назад и подхвачу.

– Нет-нет, не беспокойтесь. Вы и так…

– Я вечером в паб собираюсь, – смеется Джон, – награжу себя лишней пинтой пива за доброе дело.

Я изображаю улыбку, он уезжает, а мы с Чарли идем обратно на пристань, и мой сын развлекается тем, что бросает, ловит и роняет подобранные на дороге камушки.

– Так. – Уперев руки в бока, я обвожу взглядом нелепую гору багажа, который мы намеревались тащить с собой в недельную поездку. Раньше я путешествовала налегке. И где бы ни находилась, всегда была готова сорваться с места. – Ты бери свой чемоданчик, а я возьму вот этот. Потом найдем папу и попросим его забрать остальное. Как тебе такой план?

– Чарли с серьезным видом кивает, подхватывает свою кладь и уходит. Чарли! – окликаю я сына, не сходя с места. – Что ты видел во сне? Почему тебе захотелось посмотреть на камень?

Не оборачиваясь, он пожимает плечами.

На пристани никого. Морские волны вздымаются и опадают. «Гордость Люта» уже добралась до Суннана. На западе в лучах предвечернего солнца золотится малый остров Элдинг – там вообще нет людей, и только пасущиеся овцы белеют на склонах крохотными облачками. За моей спиной одиноко и стойко высится скала Иосифа, пенные волны разбиваются о камень. А здесь, на главном острове архипелага, все спокойно.

Будь я суеверна, как все местные жители, я бы сказала, что Лют притих в ожидании. Но я не местная, поэтому скажу, что вокруг царит тишина и покой. Лют такой же, как обычно.

За два дня

– Я знала, что так и будет. – Джо скользящим движением отправляет мне через стол горячую кружку; из всей пестрой коллекции она выбрала мою любимую – тонкую, изящную, с изображением валлийского дракона, обвивающего донышко.

Я провожу пальцем по острому ободку.

– Ты у нас теперь ясновидящая?

– К моему глубочайшему прискорбию, нет. – Джо с улыбкой смотрит на деревенскую улочку за окном чайной, но ее мысленный взор устремлен куда-то вдаль. – Просто здесь всегда так. Слава богу, Хью в прошлый раз уехал. Во второй раз повезти не могло.

Он все еще рассчитывает, что мы выберемся с острова. На лице Джо написано удивление – впервые за утро.

– Сюда ни одна лодка в ближайшее время не подойдет.

– Да это понятно. – Пригубливаю чай. Слишком горячо. Опускаю кружку на стол. – Он сейчас вызванивает старых школьных друзей. Жена Гарри Энстона – член парламента, и Хью надеется, что она сможет прислать за нами вертолет – по официальному ходатайству или как-то еще. Раз уж наш мы передали в пользование ВВС.

– Ему видней, – вполголоса произносит Джо, подперев подбородок рукой.

– Стыдно, конечно, обращаться с такой просьбой. Война же кругом.

Я выглядываю в окошко – будто в подтверждение моих слов, на запад с ревом пролетают три истребителя. Мы напряженно прислушиваемся. Узнав по звуку «своих», выдыхаем и откидываемся на спинки скрипучих деревянных стульев. Надеюсь, это патрульный, а не боевой вылет. Режим тишины длится уже больше недели. Если прекращение огня приведет к переговорам, дело может закончиться мирным соглашением, но все крайне неопределенно и шатко. Четырехлетний глобальный конфликт пресса окрестила Водной войной, а не Третьей мировой, как будто это название припасают для следующего, более страшного противостояния. Хорошо бы перед этим был перерыв подольше. Чтобы все вернулись домой и успели забыть о войне.

Острым кончиком ногтя царапаю нарисованного дракона – угасшее было раздражение вспыхивает вновь.

– Все эти попытки – напрасная трата времени. Если вертолеты на острове запретили еще в начале войны, то сейчас и подавно не разрешат их использовать. Даже несмотря на перемирие. Даже если ты ездишь на охоту вместе с депутатом парламента. – Я перехожу на густой бас, передразнивая Хью. Джо делает вид, будто не замечает.

Она, как и я, презирает снобизм, клановость и убежденность в собственном превосходстве, характерные для высших слоев Британии. Классовая принадлежность здесь проявляется очень тонко, ею никогда не тычут в лицо, но порой именно эта неуловимость бесит меня больше всего – ощущение, будто они считают свою элитарность настолько само собой разумеющейся, что подчеркивать ее нет нужды. «Старые деньги» острова легко узнать по древней обшарпанной мебели, заляпанным грязью сапогам, неимоверному количеству домашних питомцев. По коротким взглядам, которыми эти люди обмениваются между собой. По тому, с кем они общаются и кого словно не видят.

Хью, по счастью, совсем не «барин», иначе я бы за него не вышла. Аристократический лоск в нем сочетается с прагматичностью землевладельца, но холодная надменность, которую я замечаю во многих его друзьях, для него не характерна. Ему не все равно, что о нем думают. Он не использует свой титул в качестве щита; на самом деле о том, что Хью принадлежит к поместному дворянству, я узнала, только прочитав некролог на смерть его отца. Возможно, он немного человечнее других, потому что вырос здесь, в этом тесно сплоченном сообществе на маленьком клочке суши посреди океана. Но все-таки порой и у Хью проскальзывают легкие нотки снобизма, особенно когда мы навещаем его сестру в Суррее или гостим у его приятелей в их загородных поместьях или лондонских особняках.

Я боюсь ехать на большую землю, это правда.

Меня поддразнивают, полагая, что я, деревенщина и американка, не замечу, а мне остается лишь вежливо улыбаться и подыгрывать – иное только докажет их правоту.

Я никогда не жалуюсь Джо в открытую, лишь изредка позволяю себе обронить пару фраз – мой способ чуточку разрядиться. Она тоже никогда не критикует Хью и впрямую не высказывает недовольства высшими классами. Джо говорит о британскости и о том, до чего все это нелепо, – говорит извиняющимся тоном, словно и она, и прочие представители среднего класса непосредственно к этому причастны, что само по себе очень по-британски.

– Джо, как и ее родители, появилась на свет в Бристоле, тогда как обе ее бабушки и оба дедушки были выходцами с Ямайки. Интересно, чувствует ли она себя отчасти иностранкой изза происхождения? Подозреваю, что нравлюсь ей именно тем, что я американка, хотя лично меня это дико напрягает, особенно сейчас, когда в глобальной войне нам противостоит весь мир. Из какого-то непонятного упрямства я цепляюсь за свой американский английский, акцент и вокабуляр, но, честно признаться, в Британии мне гораздо лучше. Досадные пустяки – вот и все, что иногда раздражает. Продуктовые упаковки, которые так просто не вскрыть. Цитаты из ситкомов, которых я не видела. Трудности в толковании этикета – она действительно приглашает меня на чай или это просто формальная вежливость? Внутренние сомнения: не слишком ли я несдержанна, не слишком ли порывиста, не слишком ли я – это я? Шуточки, понятные только Хью и его друзьям. Старинные традиции, смысла которых мне никак не уразуметь. Надеюсь, никто не попытается нагрянуть на остров в День «Д», – Джо хмурит лоб, – это может плохо закончиться.

Она серьезно? Не успеваю я задать вопрос, как звякает дверной колокольчик и миссис Уикетт, шаркая, входит в кафе за своей полуденной чашечкой чая. Джо вскакивает, чтобы поздороваться с посетительницей, и помогает сухонькой старушке сесть за столик. Я приветственно машу миссис Уикетт и удостаиваюсь сдержанного кивка.

Джо отправляется на кухню вскипятить чайник, а я оглядываю ее уютное заведение: кремовые кружевные занавески, низкий потолок с белыми крашеными балками, чуть покосившиеся стены, зигзаги трещин, проделанных влагой, – и вспоминаю выражение лица моей подруги за миг до того, как тренькнул дверной колокольчик. Я всегда считала, что Джо подстраивается под собеседника. Она эмпатична. Если бы меня попросили описать Джо одним словом, именно так я бы и сказала. Ей всего-то немного за пятьдесят, и, в отличие от большинства местных, выросла она не здесь. Однако по мере приближения Дня «Д» я все сильнее жду, что она моргнет, сдастся, заявит, что это лишь традиция, не более. До сих пор этого не произошло. Джо встревожена. Энергична, как всегда, но чувствуется в ней какое-то беспокойство, чем-то схожее с той уверенностью, что вчера читалась в лице Чарли.

Я делаю глоток чая. Опять поторопилась. Не так долго живу на острове, чтобы привыкнуть к обжигающей температуре местных напитков. Неуклюже опускаю кружку с драконом на стол, и выплеснувшаяся через край капля пачкает белую кружевную скатерть. Я промокаю ее салфеткой, а Джо, поставив перед миссис Уикетт чайник и чашку, снова плюхается на стул напротив меня.

– Мы привезли твое печенье, перед тем как на неделю остановили заказ продуктов. Забыла тебе сказать, но оно у нас есть. – Джо кивает подбородком на витрину.

– О, замечательно! – старательно вторю я ее непринужденному тону. – Чарли и моя выпечка устраивает, а вот Хью по диетическому печенью соскучился.

Не знаю, с чего я брякнула «моя выпечка». Готовит у нас только Салли. Может, что-то подобное сказала бы любая мамочка. Иногда я ловлю себя на ошибках – пытаюсь сойти за свою и промахиваюсь. Джо и на этот раз притворяется, будто ничего не заметила.

Делаю два осторожных глоточка, потом решаюсь:

– Так что ты там говорила о тех, кто попробует попасть на остров в День «Д»? Вряд ли такое случится, – быстро отвечает Джо, словно торопится меня успокоить. – Всем известно, что на этой неделе летать на остров нельзя, даже если небо не закрыто, как сейчас. Просто мне страшно не хочется, чтобы сюда угодили ни о чем не подозревающие бедолаги. Несправедливо получится.

– А так, выходит, справедливо?

Улыбаюсь во весь рот, чуть не подмигиваю – всем своим видом показываю, что не купилась на игру. Легкая беседа, развлечения ради. У меня не сводит желудок, нога под столиком не выбивает нервную дробь.

Джо обдумывает мой вопрос.

– По-своему, да. Это сделка, заключенная давным-давно, и мы видим ее реальные выгоды. Особенно в такие трудные времена. Нигде я не жила в таком покое и безопасности, как здесь. А пейзажи какие!

Миссис Уикетт бормочет что-то неразборчивое, Джо смеется.

– Может, надо составить ей компанию? – шепотом спрашиваю я.

Джо, продолжая улыбаться, качает головой.

– Она любит посидеть одна, как раньше сидела за чаем вдвоем с Фредом. У нее свой ритуал.

А у меня свой: сбежать из дома, пока дети заняты, выпить чаю с подругой, а после побыть наедине с собой. Джо, будь она телепатом или нет, читает мои мысли и протягивает через стол свернутую салфетку; в глазах – заговорщицкий блеск, точно нам по тринадцать. Насвистывает с такой деланой беспечностью, что я шлепаю ее по руке. Как только миссис Уикетт отворачивается полюбоваться декоративной фарфоровой тарелкой на стене, я достаю из салфетки переданную контрабанду и прячу ее в карман.

Одна сигаретка в день. На порок не тянет, но Джо – единственная, кому об этом известно. Я могла бы купить и припрятать целую пачку, однако это уже больше походило бы на реальную зависимость, особенно если поглядеть на жуткие фото, которыми тут снабжают каждую упаковку: черные от гангрены пальцы ног, гниющие десны… Я даже не докуриваю до конца – раздавливаю «бычок» и прячу в дупле дерева в роще, в моем тайнике. Пустяковая привычка.

– И все-таки не хотелось бы, чтобы о ней узнали дети. Или Хью. Он немедленно примется читать мне нотации: «Как родители, мы обязаны серьезно относиться к своему здоровью». Ну хоть материнством – вершиной женского самоотречения – не тычет, и то ладно. Мы с ним несем ответственность в равной мере. Он – хороший родитель, а значит, и я обязана быть такой же. Сама понимаю, что обязана. Просто еще не созрела. Спасибо, – одними губами выговариваю я, потом произношу вслух: – Так я заберу печенье?

Джо направляется к стеклянной двери, ведущей в лавку. Я встаю из-за столика и следую за ней.

– Дети наверняка обрадуются не меньше Хью, – замечаю я. – Непросто будет урезать им паек.

– Не ограничивай их слишком сильно, – выпаливает вдруг Джо, как будто хотела промолчать, но потом решила высказаться. – На этой неделе не надо. Пускай едят вволю.

До меня доходит, о чем она, и я болезненно сглатываю, заталкивая обратно готовую сорваться с губ фразу: «Ты же во все это не веришь». Ляпнуть такое в присутствии миссис Уикетт было бы грубостью. Элси Уикетт далеко за восемьдесят, она уроженка Люта. В сравнении со всеми остальными я здесь, в сущности, гостья. Меньше всего мне хочется проявить неуважение к ее взглядам. И все-таки нужно придумать способ слегка надавить на Джо. Я не понимаю ее настроя, и от этого меня мутит. Я словно бы на плоту, совсем одна, и меня все дальше уносит в открытое море, прочь от оставшихся на берегу.

Стеклянная дверь со змеиным шипением закрывается, и мы остаемся в лавке одни. Пока я собираюсь с духом, чтобы заговорить, Джо достает из-под прилавка пачку диетического печенья и вполголоса спрашивает:

– Что ты рассказывала детям о Дне «Д»?

– Детям? – удивленно переспрашиваю я. – Ничего. – Не стоило бы оправдываться, но я почему-то ищу отговорку. – Мне кажется, это история Хью.

Вытаскиваю из кармана продуктовую книжку, кладу на прилавок. Не сводя с меня глаз, Джо раскрывает ее и делает в ней отметку.

– Значит, он рассказывал?

– Он… ну, он не любит эту тему. Вполне понятно. – Такое ощущение, будто я защищаю нас обоих перед сыщиком. – Мы просто сказали, что для жителей острова это особенный день, поэтому мы уедем праздновать наш собственный праздник.

Джо коротко хмыкает, раздув ноздри.

– Но вы не уехали.

Отвожу взгляд, чтобы убрать продуктовую книжку в карман. Она отправляется в компанию к сигарете, но я делаю вид, что укладываю ее поудобнее, – повод не поднимать глаз.

– Я сказала, что мы отметим праздник здесь.

– Если Хью ничего не объяснит детям, тогда придется тебе.

Что мы должны объяснить? – истерично выкрикиваю я. – Эмме всего три года. Она даже не понимает, что значит «мертвый». Джо отступает на полшага.

– Может, ты и права.

– Прости. – До меня доходит, что я только что сказала, и кожу начинает покалывать. Я порой забываю, что Джо – вдова. Ее муж умер от удара задолго до моего приезда на остров, но это не означает, что умерло ее горе. – Зря я…

– Нет, ты в самом деле права. С Чарли можно побеседовать и после Дня – у него наверняка появятся вопросы, – а разговор с Эммой подождет до тех пор, пока она не станет старше. Все равно она узнает от других детей.

У меня вырывается горький смешок.

– Не хочу показаться пуританкой, но, должна заметить, праздновать такое вместе с детьми не слишком-то прилично!

Джо роняет челюсть и отворачивается. Прикусывает губу.

– Нина, ты, конечно, извини – сама знаешь, я тебя люблю, – но, пожалуйста, прекрати называть это словом «праздновать».

– Она резко умолкает, шумно дышит, и я вижу, как она втягивает вырвавшиеся эмоции, точно сматывает леску спиннинга с рыбой на крючке. Джо в ярости, по-настоящему в ярости, и причиной тому я. Не знаю, что сказать, чтобы не взбесить ее еще сильнее. За все годы я впервые так близка к ссоре; боже, как колотится сердце. Прости, – повторяю я. Пауза. Набираю воздуха. – Жестко ты меня одернула.

– Потому что ты не веришь. – Джо отворачивается и начинает переставлять банки с консервированными фруктами и фасолью. – И с чего бы тебе верить? Я постоянно напоминаю себе, что тоже не верила, когда только переехала сюда. А когда поняла, что все это правда, страшно разозлилась на Питера. Подумать только, он женился на мне, привез сюда, заставил полюбить это место, а потом… – Джо горестно качает головой. – Скоро ты прозреешь и, когда станешь одной из нас, научишься ценить все это так же, как мы. Это честная сделка.

Когда я стану одной из них…

– Честная сделка… – отваживаюсь тихо повторить я, потому что лицо Джо, к счастью, просветлело.

– Погляди вокруг! – Она сияет улыбкой. Как и я, Джо рада хоть частично сменить тему. – Взять хотя бы погоду. Роскошная, правда? Дожди перед рассветом, солнечных дней больше, чем в среднем по Британии.

– Удачное географическое расположение, – улыбаюсь в ответ я. – Так утверждает Джон Эшфорд.

Он до сих пор в этом убежден? – задумчиво произносит Джо, облокачиваясь на прилавок. Выражение ее лица меняется. – Ты ведь знаешь про Кладбище.

Знаю. Это одно из моих любимых мест на острове. Кладбищем называется отрезок моря за северо-западной оконечностью острова, где волны бурлят, формируя длинную белую полосу. Когда я только приехала на Лют, то по ошибке приняла этот участок за естественную отмель, но Хью меня поправил: в действительности это большой риф, образованный обломками кораблей, на которых чужаки, от викингов до нацистов, в течение многих тысячелетий пытались завоевать Лют. Наш паб, «Голова датчанина», получил свое название в память об одном невезучем викинге: во время очередного набега на остров он преодолел риф и вплавь добрался до берега, где ему быстренько отрубили голову, насадили ее на пику и сделали мишенью, в которую ребятня кидалась гнилыми овощами. Пику воткнули в землю приблизительно на том месте, где сейчас стоит паб.

Никому не удавалось захватить нас, даже норманнам. Они прислали на Лют первого лорда Тредуэя, тот моментально влюбился в остров, взял в жены местную девушку, отказался платить налоги короне, и это каким-то образом сошло ему с рук.

Фокусы истории и географии, вот и все. Узор из лоскутков, который ничего не доказывает. В богатой истории Люта много чего можно надергать. Течения вокруг здешних островов коварны. И все-таки, надо признать, мы всегда благополучно добирались и до большой земли, и до Суннана с Элдингом, и даже до скалы Иосифа, если нам хотелось устроить однодневное путешествие. Единственный раз за все время, когда наши планы сорвались, был вчера.

Джо внимательно смотрит на меня.

– У нас нет проблем с деньгами, верно? Мировые кризисы нас практически не касаются.

Об этом мне известно не понаслышке, так как благосостояние Люта тесно связано с богатством семьи, в которую я вошла. На стеллажах в кабинете Хью стоят книги, посвященные истории рода Тредуэев, старинные тома в кожаном переплете, привлекшие мой интерес, когда я была беременна Чарли и из-за постоянной усталости ничем не занималась, а лишь бродила по дому. Издание показалось мне нелепым образцом тщеславия, однако, начав читать, я уже не могла остановиться. История невероятно меня увлекла; поражало, что я нигде не читала об этом прежде.

Легенда о заговоренных островитянах прославила Лют в веках по всей Британии и, что занятно, принесла острову прибыль. С того времени, как корабли стали бороздить Атлантику или отправляться к северу на рыбный или китобойный промысел, удачливые моряки с Люта были желанными членами любой судовой команды. В бристольских портах верили, что корабль, на котором плывет уроженец Люта, непотопляем, поэтому жалованье островитянам платили гораздо щедрее, чем остальным, не обижали их и при дележке добычи; правда или выдумка, не знаю, но говорят, что «счастливые» корабли с жителями Люта на борту всегда возвращались с хорошей поживой. Заправляли всем Тредуэи, основав на острове что-то вроде собственной Ост-Индской компании в миниатюре. Получая от населения долю выручки, они делали удивительно толковые вложения и за последние два века ни разу сколь-нибудь заметно не страдали от экономических рецессий и депрессий. Вот почему наряду со всей юридической работой, связанной с владением четырьмя островами: учетом договоров с арендаторами, контролем за соблюдением природоохранных законов, надзором за ремонтом ветхих построек, выдачей разрешений на выпас овец на Суннане и заходами в гавань чужих рыболовных судов, – по будням Хью в основном занят тем, что перемещает деньги туда-сюда и наблюдает, как растет доход. Реинвестирование, пожертвования, все такое. Каждое утро он посвящает этому порядка двух часов, после чего приступает к реальным делам: обходит соседей, справляется об их нуждах, жалобах или пожеланиях, которые он передаст чиновникам на большой земле. В общем и целом от него требуется просто быть, относиться к людям по-человечески и следить, чтобы все были счастливы.

И все действительно счастливы. Все живут в покое и довольстве, но лучше всех живется Тредуэям, а я – леди Тредуэй, хозяйка Олдер-хауса, и по утрам у меня ни единой заботы. Что бы я сейчас ни ответила, это прозвучит хвастливо. Джо, слава тебе господи, переходит к следующему аргументу:

– Ничего странного не замечала в нашем военном мемориале?

Так. Что-то я не соображу. Признаюсь, в детстве и юности я не видела военных памятников, кроме тех огромных мемориалов, к которым нас привозили на школьных экскурсиях в Вашингтон. Когда же я узнала, что в Британии свой мемориал есть практически в каждой деревушке, Хью объяснил мне, что в Европе мировые войны унесли гораздо больше жизней, чем в Штатах. Я вдруг осознала, насколько далека была от понятия войны там, у себя дома. Американцы быстро оправляются от трагедий. Мы считаем это своей сильной стороной, а возможно, следовало бы расценивать как признак незрелости, неумения проживать тяжелые эмоции. Вспоминаю небольшую площадь между школой и церковью, где установлен памятник, и меня впервые осеняет:

– На нем нет имен, только даты войн.

Джо коротко хлопает ладонью по прилавку.

– Потому что ни один человек с Люта не погиб на войне. Ни на какой.

«Не может быть!» – проносится у меня в голове, а вслух я восклицаю:

– Так это же замечательно!

Джо смеется, соглашаясь со мной, потом отклеивается от прилавка, подходит к двери и высовывается в зал.

– Все хорошо, миссис Уикетт?

– Я готова уйти, – едва слышно произносит старушка.

У меня сжимается сердце. Вероятно, миссис Уикетт имеет в виду, что намерена расплатиться за чай, но в последнее время она все чаще поминает смерть, говорит, что молит Господа поскорей ее забрать. С недавних пор на Люте крайне болезненная атмосфера.

Джо склоняется к миссис Уикетт и что-то шепчет ей на ухо, затем помогает подняться и выйти на улицу. Пожилая женщина идет домой. Проходя мимо витрины, дрожащими пальцами поправляет воротник; в белесых глазах – неотступная скорбь. Вот чувство, с которым она каждое утро просыпается и каждый вечер ложится в постель. Как это, наверное, тяжело.

– Так вот! – Джо шумно возвращается в лавку. – К концу Дня ты все поймешь.

– К концу дня… – Я пристально смотрю на Джо. – То есть мне не стоит волноваться?

– Это не я решаю, – отшучивается она, хотя в ее взгляде сквозит печаль. Выражение лица Джо отчего-то заставляет меня усомниться в правдивости ее слов. Она вздыхает. – Только не злись на Хью. В конце концов, он на самом деле пытался тебя увезти, дурачок.

По идее, я должна оскорбиться тем, что ктото назвал моего мужа дурачком, но я знаю, что в устах Джо это звучит ласкательно. Детей у нее нет, поэтому она проявляет материнскую заботу по отношению ко всем жителям острова, даже к тем, кто намного старше, и даже ко мне – теперь, когда оборвалась последняя ниточка, связывающая меня с моей американской семьей.

Моя любящая бабушка, которая в детстве вставала на мою защиту, тайком дарила мне подарки, книги, комплименты и шутки, которая приняла меня взрослую и предоставила мне убежище, тихую гавань. Вместе с которой я оказалась на том самом трансатлантическом лайнере, где встретила Хью. До сих пор с трудом верится, что последний образ, запечатлевшийся в моей памяти, таков: нас с ней разделяет стеклянная перегородка в международном аэропорту имени Джона Кеннеди, я смотрю, как бабуля уходит одна, растерянная, с разбитым сердцем, но все-таки машет мне на прощанье. Теплая рука Хью обвивает мои плечи, направляет меня к международному терминалу.

Дверь в лавку со скрипом открывается. Колокольчик на секунду прилипает к отсыревшей стене, потом вновь обретает свободу и звенит. При виде Мэтью Клера меня охватывает то же чувство, которое я всегда испытываю в его присутствии: жгучий стыд. Он тоже «рад» встрече со мной:

– А… Я, наверное, попозже загляну. Джо смеется.

– Что с тобой? Можно подумать, ты нас тут голышом застал.

Он бледнеет как мел, и даже я прячу улыбку.

– Я хотел спросить у вас насчет радио, – выпаливает он.

Для меня его слова – загадка, однако Джо выпрямляется, очевидно, поняв, о чем он. Я застегиваю молнию на кофте, похлопываю ладонью по карману с сигаретой и печеньем и бочком пробираюсь к двери, выдав вежливый предлог:

– Я пойду, а то дети скоро раскапризничаются. Удачной оздоровительной прогулки. – Джо подмигивает мне.

– Спасибо, – я киваю, потом смущенно бормочу, глядя на Мэтью: – До свиданья.

Он не оборачивается в мою сторону. Собственный голос кажется мне тоненьким, и в нем слышится такая отчаянная жажда поддержки, что, выйдя на мощеную улочку, я еле удерживаюсь, чтобы не пуститься бегом.

День сегодня туманный, в воздухе висит густая сырая хмарь; ничуть не похоже на волшебную погоду, которую только что расхваливала Джо. Я миную вереницу стандартных домиков с террасами на окраине деревни, и вот уже вымощенная камнем дорога сменяется грунтовкой, ведущей на север, в рощу.

Мистер и миссис Тавиш возвращаются с прогулки со своим йоркширским терьером Пикси, таким же дряхлым, как они, и чопорно кивают в ответ на мой взмах рукой.

– А почему вы без Макса? – интересуется мистер Тавиш. Он слышит лучше жены. Иногда супруги ужинают в пабе и так громко разговаривают, что перекрикивают весь зал.

– Он дома! – отвечаю я. – Позже его выгуляю!

Еще раз машу рукой и продолжаю путь, гадая, что они подумают, глядя, как я удаляюсь от дома, выгуливаю себя. Потом чертыхаюсь. Если бы я плевала на чужое мнение, люди уважали бы меня больше, знаю. Однако мне и не нужно их уважение. Я ведь его не заслужила. Мне хочется нравиться им, а это выглядит куда более жалко.

Когда-то за бокалом вина я проговорилась Джо, что знаю о неприязни Мэтью ко мне. Она называла его Мэтти, со смехом описывая, в какого отшельника он превратился на этом своем маяке, и я возьми и брякни: «Он меня ненавидит». Джо смутилась, но не стала меня разуверять, и я поняла, что вслух обсуждать подобное не принято и что это было по-детски. Больше я ничего такого не говорила.

Муж тоже определенно не помогает повысить мою самооценку: Хью только и рассказывает, что думают о нем окружающие, как его постоянно сравнивают с отцом и дедом, и так до бесконечности. Я внимательно слушаю, сочувствую, впитываю каплю за каплей. Я вообще-то тоже ношу фамилию Тредуэй.

На портретах, заполонивших стены Олдерхауса, можно видеть и леди Тредуэй разных поколений – одна в корсаже эпохи Тюдоров, другая в кружевах и оборках, третья – мой любимый портрет маслом на лестничной площадке второго этажа – в элегантном твидовом костюме военной поры. Упоминания о предках Тредуэев вплетены в каждую историю, каждую байку, с этим именем связана каждая точка на острове. Вот скамейка, которую отец Хью поставил, дабы старики могли присесть и отдохнуть во время прогулок. Вот причал, выстроенный из камня, который лорд Тредуэй добывал на отмелях в девятнадцатом столетии вместе с простыми работягами. Я даже слыхала легенду о том, как в тридцатых годах двадцатого века тогдашняя леди Тредуэй прогнала с пляжа здоровенного тюленя, чтобы тот не разорял гнезда тупиков.

У островитян большие ожидания касательно меня и Хью, но я все еще не понимаю какие. Всё здесь словно завязано на этом Дне «Д», что бы он собой ни представлял. Может, я просто воображаю лишнее, накручиваю себя на ровном месте, а может, и нет.

Теперь я бреду, не глядя по сторонам, и к тому времени, как приближаюсь к роще, нервы мои на пределе. Пикапа Джона Эшфорда поблизости нет. На этой неделе остров почти опустел, и мне не нужно прятаться. Но я крадусь меж дубов, слушаю их приветственные летние шепотки и наконец добираюсь до заветного места, достаточно удаленного от тропинки, чтобы не бросаться в глаза. Затаив дыхание, торопливо оглядываюсь, напрягаю слух, после чего достаю из тайника в дупле низко склонившегося дуба зажигалку. Я настолько хорошо знакома с этими деревьями, что в такие дни, как сегодня, без труда представляю, что они обладают неким сознанием. Ждут. Наблюдают. Составляют свое мнение.

Дупло набито окурками. Снова пора его вычистить. Я опускаюсь на корточки, чувствуя, как горят мышцы бедер, щелкаю зажигалкой и медленно затягиваюсь своей единственной драгоценной сигаретой.

Полный идиотизм, по-другому не скажешь. До замужества я практически не курила – только в компании, и то крайне редко, потому что, признаем честно, я почти ни с кем и не общалась. Пристрастия к табаку у меня не было, но мысли о том, что нужно будет выходить замуж, заводить детей, навсегда отказаться от курения, постоянно меня грызли.

Я ощущаю эти мгновения как маленький кармашек времени, не принадлежащего моей семье. Это время только мое, и если я хочу потихонечку убивать себя по пять минут в день, то, черт побери, имею на это право.

Я размышляю о камне. О естественном переходе. Обо всех тех людях, которые добровольно решили умереть всего в нескольких шагах отсюда. И если они сами пожелали себя убить, то остальные жители Люта помогали им в этом с большой охотой.

Во рту появляется затхлый вкус: сегодня сигарета что-то не пошла. Я быстро тушу окурок и иду через лес на север, к сердцу рощи, туда, где лишь вчера обнаружила Чарли.

Страх все глубже и глубже проникает в мои кости, но, когда я достигаю небольшой опушки, рассеивается, точно случайно вырвавшийся чих. Сколько раз я уже тут бывала. Не считая раскопа, на Люте не осталось мест, которые я бы не посещала по многу раз, и все же сюда меня влечет чаще всего. Вот дуб с низко склоненным, будто в знак почтения, суком; вот тусклый солнечный свет просачивается между ветвями деревьев, перескакивая из одной прогалины в другую; вот ствол, обвязанный бордовой веревочкой, которую никто не потрудился снять; а вот и камень. Жертвенный камень.

На вид ничем не примечательный. Если бы не табличка, вполне можно было бы подумать, что его положили здесь неделю назад: длинный, плоский, глубоко вдавленный в небольшой холм, импровизированный столик для пикника. Углубление в центре выглядит так, будто сформировалось естественным путем. Возможно, его проделала вода, на протяжении тысячелетий лившаяся сверху тонкой струйкой. Если бы все это время в нишу капала кровь, то наверняка осталась бы, не знаю, какая-нибудь рыжина.

Я дотрагиваюсь до углубления. Впервые. Никаких мурашек по коже. Никаких свидетельств, что на этом месте люди расставались с жизнью в варварском ритуале, что именно здесь священный булыжник раз за разом опускался на человеческую голову, пробивая скальп, череп, мозг, скуловую кость, в итоге ударяясь о плиту жертвенного камня. Какому богу приносили жертву? Неизвестно.

После переезда на Лют я прочла все существующие книги о древних кельтских божествах – мною овладел старый академический инстинкт максимально углубиться в предмет, и, по иронии, теперь я знаю об этом больше любого аборигена. Тема, однако, меня увлекла: имена, связь с другими богами – ирландскими, древнеримскими. Все они канули в забвение, когда им перестали поклоняться, всех их смыло волной христианства, прокатившейся по британским островам. А ведь некогда был и громовержец Таранис, отвечавший за погоду, и трехликий Луг – бог торговли, и рогатый Кернунн, которому молились о здоровье, и Туата де Дананн, Сияющие, – захороненные в земле, они спят, они ждут.

При мысли о них во мне что-то всколыхивается, какое-то мучительно неясное воспоминание. Щекочущее прикосновение, похожее на забытый сон. Закрываю глаза, прижимаю ладонь к углублению, идиотка, но и это не помогает встряхнуть память. Не вижу, не слышу, не чувствую ничего, что указывало бы на присутствие некой сущности, более значительной или странной, чем я сама.

Пальцы другой руки все еще сжимают бычок наполовину выкуренной сигареты, и я вдруг начинаю безотчетно давить его о камень, до боли стиснув зубы в необъяснимом приступе злости. Жду, когда же отзовутся духи. Когда мне откроется истина. Жду хоть чего-нибудь.

Ребром ладони смахиваю пепел; скрестив ноги, усаживаюсь на гравий. Голова и тело налились свинцовой тяжестью.

За завтраком я спросила Чарли, зачем он ходил в рощу. Он пожал плечами и отмолчался, у него такое бывает. Я решила не приставать, поскольку в доме и без того напряжение растет, но, возможно, мне следовало быть понастойчивей, ведь единственный ответ, который приходит мне в голову, – тот, что час назад за чаем озвучила Джо. Чарли пришел сюда, чтобы удержать нас на острове.

Неприятный холодок растекается сперва по рукам, потом по спине. Поднимается ветер – нет, это не дурной знак, на Люте всегда ветрено, но я встаю и, не оглядываясь, покидаю это якобы священное место. «Мое время» закончилось.

Когда я прихожу домой, дети не спят, а весело бегают по нижнему этажу под присмотром Салли. Здороваюсь взмахом руки, ставлю сумку, глотаю последние крошки мятного леденца, припасенного заранее.

– Где Хью? – спрашиваю я, крутя головой по сторонам.

Салли не должна заниматься детьми. Не то что я не доверяю ей такую ответственность, просто у нее других дел хватает.

– Наверху, – отвечает Салли. Бодрость в ее голосе меня тревожит. – Я хотела поговорить насчет меню на эту неделю. Продуктов маловато.

– А, ну да, предполагалось же, что мы уедем, так? Господи, что я говорю! Пожалуйста, за нас не волнуйтесь. Если хотите, возьмите несколько дней отпуска. В кои-то веки мы сами о себе позаботимся.

Салли ошеломлена, как будто я ее уволила.

– Всего несколько дней, – повторяю я.

Чарли врезается мне в ногу и повисает на ней, с радостной улыбкой взирая на меня снизу вверх. Я глажу сына по голове. К нам присоединяется Макс. Глажу и его тоже.

– Я лучше… Думаю, я лучше останусь на хозяйстве, если вы не против. – Щеки Салли пунцовеют. – Знаете, помогает отвлечься.

Она поджимает губы, быстрым взглядом окидывает площадку второго этажа. Чувствует, должно быть, что Хью избегает обсуждать эту тему, и не желает пересекать опасную черту, но уголки побелевших губ выдают то, что не дает покоя Салли уже какое-то время. Она верит в День «Д».

– Конечно, не против, делайте, как вам удобно, – весело говорю я. – Честно признаться, дети будут только рады, если им не придется есть мою стряпню.

– Ты собираешься готовить? – в ужасе спрашивает Чарли, отпускает мою ногу и пятится. – Не-е-ет!

Я выразительно пожимаю плечами. Подобный цирк разыгрывается у нас регулярно. Салли моргает, ее лицо приобретает нормальный цвет.

– Тогда я займусь кухней. Эйвери скоро придет, она приглядит за малышами, а я пороюсь в кладовой, посмотрю, что можно сочинить.

– Я и сама пригляжу за детьми, – со смехом говорю я.

В конце концов, я их мать. Но Эмма уже пытается забраться на шкаф, Чарли толкает меня к стене, Макс пускает слюни прямо на мои ботинки, и я, не пробыв дома и пяти минут, уже дико утомилась. В уголках глаз Салли разбегаются морщинки.

– Эйвери сделает это с удовольствием. И ей тоже хочется отвлечься.

Они, насколько мне известно, не родственницы, однако Салли души не чает в Эйвери, заменяя той бабушку. Здесь так принято. Если есть пустота, мы ее заполняем.

Поворачиваюсь к высоким окнам на западной стороне и вижу, как Эйвери в сарафане с пышной юбкой и цветочным рисунком пересекает вытянутую лужайку. Из-за переросшей травы ее изящная походка превращается в неуклюжее марширование типичного подростка.

Еще пару лет назад она подавала большие надежды как балерина. Помню ее стройной, как тростник, девочкой, занятой упражнениями на растяжку у школьной изгороди: взмах вытянутой ногой до самого уха, разинутые рты зрителей. Она уехала учиться в престижную балетную школу в Кардиффе, не закрывшуюся, несмотря на войну, но каких-то две недели спустя партнер уронил ее, и она получила перелом голеностопа, полностью залечить который оказалось невозможно.

После возвращения на Лют бедняжка Эйвери никак не найдет себе места. Ее ухажер, здешний паренек, с которым она то встречалась, то расставалась, ушел на войну и не всегда может отвечать на электронные письма, и будущее ее представляется туманным. Она подрабатывает на полставки в сельской школе, но сейчас на острове не осталось других детей, кроме моих.

Кроме моих. У меня екает сердце. Эйвери пробирается сквозь траву к каменному крыльцу, ее светлые волосы развеваются за спиной, точно ленты. Я впервые по-настоящему осознала: вот почему сегодня так тихо. Все остальные отослали своих детей на Суннан, только мои до сих пор здесь. Они да Эйвери, в свои восемнадцать совсем еще ребенок. В этом есть что-то неправильное. Не надо бы им тут находиться.

Или же, наоборот, все так, как дóлжно, все в некоем уродливом смысле правильно. Джон сказал, что преподобный Уоррен все равно не пустил бы Чарли на корабль. Ему полагается быть здесь, вот он и здесь.

– У вас есть какие-нибудь соображения насчет Дня «Д»? – раздается за моим плечом голос Салли, и я вздрагиваю. Едва не признаю, что все больше склоняюсь к мысли о сомнительности этого празднества, но Салли робко продолжает: – Не думали устроить званый ужин или что-то в этом роде?

– Ох… – Я растерянно моргаю, видя, что Эмма взгромоздилась на спинку кресла. – Эмма, живо слезай! – Поворачиваюсь лицом к Салли. – Это островная традиция?

– Некогда так было.

Интересно, «некогда» – это сколько лет назад? Время на Люте – странная штука: и ландшафт, и история здесь пропитаны смесью всех веков сразу. Эмма по-прежнему балансирует на спинке кресла. Подхожу и опускаю ее на пол, киваю Салли.

– Да, я определенно «за», но сперва поговорю с Хью и после дам вам знать.

Тихонько напевая себе под нос, Салли скрывается в коридоре. От одного упоминания званого ужина ее походка делается легкой. Значит, так и поступим. Поддержим традицию.

– Э-эй, кто-нибудь дома? – эхом, будто звук гонга, отдается голос Эйвери, как только она распахивает дверь оранжереи со стороны западной лужайки.

Макс у моих ног застывает и резко басовито гавкает. Я улыбаюсь, довольная, что Эйвери наконец уступила моим настояниям заходить в дом и располагаться по-свойски. Пару лет назад я обнаружила ее на крыльце, промокшую под дождем и дрожащую от холода, но терпеливо дожидавшуюся, пока кто-нибудь услышит ее слабый стук. Это было уже после начала войны, когда большая часть нашей прислуги, все те, кто открывал двери гостям, уволились с работы и отправились на фронт.

Забавно, какими беспомощными мы чувствуем себя даже сейчас, через четыре года войны, учитывая, что, переехав в этот дом, я сочла число персонала абсурдно большим. Внутри: экономка, две горничные, лакей, повар. Снаружи: смотритель, три садовника. В те первые дни мной владело ощущение, будто я попала на съемочную площадку «Аббатства Даунтон» и, если срочно не выучу сценарий, меня снимут с роли и отправят домой.

Сам же Олдер-хаус, странный, беспорядочно-огромный, словно бы выстроенный кое-как, полностью оправдывал количество прислуги, и я влюбилась в этот дом с первого взгляда. Просторный холл с массивной изогнутой лестницей; кухня и комнаты слуг в приземистом восточном крыле, возведенном на развалинах древнего норманнского замка с его арочными проемами в романском стиле и каменными лицами, выглядывающими из самых неожиданных углов. Столовая таких колоссальных размеров, что, впервые увидев обеденный стол на тридцать две персоны, я рассмеялась. Причем, вопреки ожиданиям, это вовсе не отполированный до блеска дворцовый антиквариат: столешница представляет собой твердь из страшно корявого свилеватого дуба, натертого воском, такого древнего, что он вполне может быть старше некоторых частей дома. И, собственно, сами эти части, пристроенные в разные времена: тесные комнатки в стиле Тюдоров, более элегантные – георгианские, комнаты эдвардианской эпохи – сплошь стекло и свет. А вокруг дома там и сям можно видеть унылые каменные руины – как я слыхала, остатки парапетной стены замка.

При всей своей странности Олдер-хаус меня принял. Наверное, будь я горничной, вписалась бы в обстановку еще лучше. Подобные ощущения я испытывала не впервые. На втором курсе колледжа соседка по комнате пригласила меня провести весенние каникулы в ее доме на Внешних отмелях. Она не предупредила, что вместе с хозяевами в особняке постоянно проживает экономка и целый штат персонала, в чьи обязанности входила чистка бассейна, стрижка газона, уход за рыбой в гигантском аквариуме с морской водой… Проходя мимо слуг, Кейт не удостаивала их даже взглядом, как будто они были не людьми, а бытовыми приборами, однако индивидуальность каждого из них жаркой волной окатывала меня всякий раз, когда они оказывались в моем поле зрения. Я обнаружила, что по утрам спешу заправить кровать, полотенца складываю треугольником, в точности как экономка, чтобы ей не пришлось это делать за меня, подбираю за Кейт пустые банки из-под газировки и отправляю их на переработку.

Так же я вела себя, оказавшись в Олдер-хаусе, – чувствовала подавленность, суетливое беспокойство, вину. По прошествии времени не изменилось ничего, кроме меня самой, и свежая атмосфера дома внезапно сделалась удивительно бодрящей, напомнив мне те годы, когда я вместе с бабулей жила в ее кооперативной квартире и ее подруги или медсестры из поликлиники могли зайти к нам в любое время. Ну и наконец, иметь прислугу на Люте просто было в порядке вещей. Было, а потом, после новостного сообщения на канале Би-би-си, перестало быть.

Большинство островитян ушли на фронт добровольцами еще до объявления мобилизации, так что защищать Лют как стратегический форпост, расположенный в зияющем устье Северна, осталась буквально горстка народу призывного возраста. Среди последних и Мэтью Клер, выполняющий какую-то сверхсекретную информационно-пропагандистскую работу, о которой никто ничего не знает и не спрашивает. Хью, почти достигший предельного возраста, метался в сомнениях, вставать ли на учет, но после того, как я забеременела Эммой, воспользовался этой лазейкой, освобождавшей его от военной службы. Два года назад, когда объявили призыв в том числе и для женщин, я была готова просить об отсрочке по праву матери двоих малолетних детей, однако выяснилось, что меня как иммигрантку вообще призывать не собираются. И кто бы стал доверять американке в рядах европейской армии? Время от времени мы получаем письма с фронта от наших слуг и соседей, иногда, когда есть возможность, они шлют весточки и по электронной почте, давая знать, что у них все в порядке. Если с кем-то случается несчастье, нам сообщают об этом в первую очередь. Пока что дело обошлось только одним раненым – это садовник, которого я знаю не очень хорошо. Я пришла в ужас: его ранило при взрыве самодельной бомбы, убившей еще четверых, однако Хью, ходивший в деревню известить сестру садовника, вернулся оттуда с совершенно невозмутимым видом. Наверное, ранение было не слишком серьезным, а кроме того, все верят в то, что утверждает Джо: никто из жителей Люта не гибнет на войне.

Однако это не означает, что они неуязвимы. Островитяне лишаются рук и ног, теряют друзей. Наш садовник возвратится домой с рубцами от шрапнели и ПТСР[1], но все вокруг относятся к этому с полным безразличием, как будто нас защищает некое силовое поле и вклад в общее военное дело – лишь бодрая демонстрация патриотизма. Не знаю, почему до меня только сейчас дошло, как это странно.

Гулкие шаги Эйвери, пересекающей холл, все ближе, и я вновь облегченно вздыхаю оттого, что травма помешала ей уйти на фронт вместе с другими девушками по достижении восемнадцатилетия. Я рада, что она дома, жива-здорова.

Эмма молнией исчезает за углом и возвращается, за руку таща за собой Эйвери.

– Эйвейи, ты видела лошадку?

Эйвери озадаченно смеется и бросает взгляд на меня.

– Э-э…

Я пожимаю плечами в аналогичном недоумении.

– Она на них помешалась.

К счастью, разум Эммы быстро переключается с одной волны на другую. Она тянет Эйвери к платяному шкафу, Макс по пятам следует за обеими, виляя не только хвостом, но и всем туловищем. Чарли устремляется следом, но я успеваю задержать его и шепотом спросить:

– Не знаешь, где папа?

– В кабинете, – тоже шепотом отвечает Чарли. – Он злится.

– И что же его разозлило?

– Техника.

Чарли выворачивается из моих рук, и, хмыкнув, я его отпускаю. Техника. Как обычно. И все же, поднимаясь по лестнице, я улавливаю в рокоте, доносящемся со стороны кабинета, нехарактерные ноты. Я уже почти наверху, но из-за странных звуков медлю в нерешительности. Даже через толстую дубовую дверь слышно, как Хью сердито бормочет себе под нос, ругается, швыряется предметами. Берусь за дверную ручку, выжидаю еще мгновение, прежде чем ее повернуть.

Хью смертельно бледен, лоб в каплях пота, пряди каштановых волос прилипли к влажной коже. На столе грудой свалены электронные детали. Кругом разбросаны провода, старые переходники и всякое-разное: толстые книги в кожаных переплетах, снятые с полок, деревянная шкатулка с откинутой крышкой, похожая на затейливый ящичек для мелочей. Чем он занят?

Хью поднимает взор и в первую секунду словно бы не узнает меня, а потом в его глазах вспыхивает гнев.

– Не пойму, в этой штуке дело или в чертовом роутере!

– Может, сегодня просто сигнал слабый. – Я перевожу взгляд на деревянную шкатулку. – Он весь месяц то пропадал, то появлялся. Даже не месяц, а весь год.

Война причинила сильный ущерб всему местному инженерному оборудованию, которое, честно скажем, и раньше работало не слишком стабильно. Сейчас почти ничего не ремонтируют, все силы брошены на нужды фронта, обычные потребители вынуждены перебиваться кое-как. Что ж, вполне понятно. Разумеется, нечего и сравнивать с тем, что людям пришлось пережить в любой из мировых войн, но, если режим прекращения огня будет нарушен и все это затянется надолго, плохим интернетом и перебоями в сотовой связи дело не обойдется. По словам Джо, договариваться об отгрузках продовольствия становится все сложнее, сроки поставки медикаментов и рецептурных лекарств растягиваются, и вплоть до прошлой недели, когда объявили перемирие, линия фронта подбиралась к нам все ближе.

– Нина, ты не понимаешь, – медленно произносит Хью, будто разговаривает с ребенком. У меня рефлекторно начинает жечь легкие. Муж редко общается со мной в таком тоне, но если уж это происходит… – Нам необходимо выйти в сеть. Возможно, это наш последний шанс… – Он сглатывает, кадык подпрыгивает, не давая договорить.

Хью сейчас особенно тяжело. На носу годовщина, и не только нашей свадьбы. Понимаю. Тянусь к его ладони, он отдергивает руку.

– Удалось договориться на аэродроме?

Нет, не удалось. Мой телефон отрубился в ту самую секунду, когда кто-то наконец снял трубку, представляешь? И оживать ни в какую не хочет, сигнала вообще нет. – Хью кулаками опирается на стол.

– Давай я со своего попробую.

Я выхожу в коридор, где дышится легче, Хью кричит мне вслед:

– Сотовые у всех сдохли, я спрашивал! Вышка накрылась.

Я застываю на месте.

– Накрылась?

Я представляю вышку сотовой связи рядом с насыпью: она уже не стоит на изуродованной земле, где рыли старые могилы, а валяется на боку – опрокинутая, будто вырванная с корнем.

– Да нет, Нина, ее не сбили, просто она не работает. – Хью опускается в кожаное кресло, обреченно горбясь. Он в печали, но это состояние немногим лучше злости.

Я проскальзываю обратно в кабинет, закрываю за собой дверь и присаживаюсь на подлокотник кресла рядом с мужем.

– Джо сказала, такое бывает. – С улыбкой закатываю глаза.

Хью все так же мрачен.

– Она не права. На моей памяти телефоны не отключались ни разу. Как и интернет. И связь по воздуху.

Меня охватывает паника.

Думаешь, из-за войны?.. Эта мысль всегда маячила на периферии моей обычной постоянной тревоги: все ошибаются, мы вовсе не в безопасности. Остров захватят, и на этот раз удача от нас отвернется. Если для защиты Бристольского залива привлекли так много военных кораблей, то и атаку ожидают соответствующую.

Хью лишь фыркает, отмахиваясь от моего предположения, словно от комара.

– Господи, при чем тут война! – Он подается вперед. – Ты видела Мэтти?

Я так изумлена, что Хью называет Мэтью Клера уменьшительным именем, что теряю дар речи. Хью морщится, словно в одно мгновение вспоминает семь прошедших лет, и поправляется:

– Мэтью Клера. Он единственный оставшийся технарь на всем острове. Может, он сумеет помочь.

– Он заходил к Джо, – робко говорю я. Хью непонимающе смотрит на меня. – Интересовался насчет радио. – Мое тело реагирует быстрее сознания. Радио отключилось, Мэтью проверял, заработало ли оно. Обычные действия, а мне все равно кажется, будто я нарисовала у него на спине мишень. Поднимаюсь, отгоняю прочь беспокойство. – Могу его найти.

Не надо. – Хью со стоном встает с кресла, затем упирается ладонями в колени, словно только что пробежал марафонскую дистанцию. – Я сам найду, не волнуйся.

Делаю шаг вперед, подставляю губы под небрежный скоро-увидимся-поцелуй, однако рука Хью повелительно ложится мне на талию, и он целует меня дольше обычного. Отстраняется, продолжая смотреть мне в глаза. Его лоб уже не так блестит от пота, он более собран, более похож на себя. Я разглядываю чуть искривленный рот, золотисто-ясный взор, и мое сердце начинает частить. Даже после семи лет брака я порой теряю голову при виде мужа. Вот он, Хью, и, как это ни невероятно, он – мой.

Наша годовщина уже на носу: мы и встретились, и поженились двадцать второго июня – с разницей в один год. Окружающим мы рассказываем, что познакомились в баре на борту круизного лайнера, но в действительно все было немножко иначе. Помню, как я стояла на носовой палубе, вцепившись в леер. Ветер трепал мне волосы, а я пристально смотрела на молодого мужчину, который только что попросил меня: «Не делайте этого». Смутившись, он притворился, будто пошутил, однако я видела страх в его взгляде, видела трясущиеся руки, странно контрастирующие с элегантной, почти ленивой позой: незнакомец в смокинге стоял, расслабленно опершись о леер. Он был красив, в отблесках света с верхних палуб черты его лица казались слегка растушеванными, более напоминая набросок углем, нежели портрет маслом. А еще в нем чувствовалось смутное отчаяние. После того как я приняла приглашение выпить в баре на палубе первого класса и увидела этого человека при ярком освещении, среди золота и алого бархата, мое первоначальное впечатление смягчилось. В тот вечер я не планировала с кем-либо знакомиться и уж тем более не ожидала знакомства с ним. Я и предполагать не могла, что все завершится таким чудесным образом.

Муж касается губами моего лба, медленно выдыхает, теснее привлекает меня к себе. Я обвиваю руками его шею, бросаю взгляд на закрытую дверь. Дети с Эйвери. Салли тремя этажами ниже, на кухне, планирует меню. Бедра Хью прижимаются к моим; приподняв подбородок, я целую его снова.

Его глаза открыты, он смотрит на дверь, как смотрела я, однако взор Хью устремлен дальше. Со мной только его тело, но не сознание.

– Прости. – Он еще раз целует меня в лоб – коротко, привычным прощальным поцелуем. – Я скоро. – Он торопливо выходит, почти выбегает за дверь.

Я укладываюсь на небольшую обитую кожей кушетку с приподнятой спинкой, и моим глазам наконец открывается беспорядок, царящий в кабинете, – кучи самых разных предметов. Хью выдернул из розеток абсолютно все приборы, растерзал все электронные устройства. Возле письменного стола стопками навалены книги: тома по истории Люта, семейные книги, налоговые ведомости – все то, что накапливается по работе и после уже не пригождается.

В деревянной шкатулке, однако, хранятся вещицы, которые определенно стоит с любовью перебирать и рассматривать, но которые отчего-то убраны подальше от глаз. Фотография женщины – я узнаю в ней мать Хью. Она отвернулась в сторону и улыбается, указывая на что-то, что нам не видно; белокурые волосы, легкие, как пух на морском ветру, мягко сияют в контровом свете. Почему Хью прячет эту карточку? Во всем доме нет ни одной рамки с фото его матери или отца, только эти допотопные масляные портреты предков. В шкатулке обнаруживаются и поздравительные открытки, но послания в них слишком личные, написанные не мной и адресованные не мне, поэтому я стараюсь их не читать. Запускаю пальцы поглубже, наугад извлекаю еще одну фотографию – трое мальчиков в форме начальной школы. Один из них, меньше и смуглее двух других, улыбается во весь рот. На обратной стороне подпись карандашом: «Хью, Мэтти и Энди идут в п. кл.».

«П. кл.» означает «первый класс». Хью, Мэтти… а кто такой Энди? Видимо, он уехал с Люта. Как жаль.

На письменном столе лежит раскрытая конторская книга. Я возвращаю фотокарточку на место и склоняюсь над гроссбухом, рассчитывая увидеть, не знаю, приходно-расходные записи, хотя мне прекрасно известно, что Хью ведет всю нашу бухгалтерию онлайн. Предположу, что он использует книгу из-за перебоев с интернетом. Мало ли.

А, это перечень фамилий. Все они мне знакомы. Список семейных родов острова Лют. Напротив некоторых стоят маленькие красные точки, рядом с другими – черные крестики. Фамилия Риверс помечена крестиком, Тавиш – точкой. Тинкер – точка, Томпкинс – крестик. Тредуэй – точка. Точка. Перелистываю на предыдущую страницу. Клер – крестик.

В кабинет врывается Эмма. Я отшатываюсь от стола, спиной загораживаю гроссбух, пускай там и нет ничего неприличного, а если бы и было, эй, Эмма же не умеет читать. Зато вечно тянет ручки ко всему подряд.

Хочу это! – Она пытается выдернуть провода из модема, я вовремя успеваю ее перехватить. Мы покидаем комнату под душераздирающий дуэт детских воплей и посулов печенья, вспомнившегося мне весьма кстати. Печенье! С большой земли!

И только когда истерика позади и Эмма с Чарли угощаются на кухне печеньем, я сознаю, что вся похолодела и покрылась потом, в точности как Хью. Наша фамилия отмечена точкой. Красной точкой.

За день

Я вновь на скале Иосифа, всматриваюсь в небольшую полоску моря, отделяющую этот островок от Люта, – собственно, так я и понимаю, что не нахожусь здесь в реальности. Самый маленький из четырех островов архипелага, Лют неприветлив – это иззубренный кусок скалы, открытое всем ветрам место, слишком тесное, слишком продуваемое и дикое. Руины древнего бенедиктинского монастыря таят скрытые ловушки – там, где камень проседает в рыхлую почву. Здесь никто не бывает. Кроме меня – разумеется, в снах.

Всякий раз, видя этот сон, я поражаюсь тому, что начисто забываю его после пробуждения. Во сне все моментально возвращается ко мне, но сразу исчезает, стоит мне проснуться. Как такое возможно? И все же мне здесь нравится. Во сне я не вольна управлять событиями, и, как ни странно, от этого мне хорошо. Я словно плыву на океанском лайнере по заданному маршруту и радуюсь, что мою судьбу осторожно забрали из моих собственных рук и передали в чьи-то еще.

Оглядываюсь по сторонам, чтобы сориентироваться, куда попала на этот раз. Точнее, в какую эпоху. Иногда монастырь стоит на месте и я оказываюсь в тринадцатом столетии, но только не сегодня. Тем не менее я помню его, помню лучи солнца на огородных грядках, колокольный звон по утрам и пение. Помню ощущение суровой льняной ткани на плечах и коленках, грязь под ногтями, приятную боль в натруженных работой мышцах. Я люблю такие сны.

В нынешнем сне вокруг меня царит ночь. Небо черно как деготь, не считая горстки крошечных мерцающих точек – звезд. Ветер ерошит мне волосы, парусом надувает ночную рубашку. В потемках я осторожно ступаю по голой земле, босиком, раскинув руки; пропускаю между пальцами порывы влажного ветра, которыми швыряется океан.

Внезапно я понимаю, что должна остановиться. Остров заканчивается крутым утесом. Я могу упасть легким камушком, кануть в море, и никто никогда об этом не узнает. Как не узнала бабуля. Она умерла в неведении. Куда пропала ее девчушка Нина? Нет, сейчас я никуда не пропаду. Не исчезну вот так.

Оборачиваюсь, уже зная, что увижу. Две фигуры, без одежды. Не люди – сходство с людьми лишь отдаленное. Подобия мужчины и женщины стоят в центре невысокого холмика, окруженного кольцом – как это называется? – менгиров – дюжиной врытых в землю каменных столбов высотой примерно по пояс. Сегодня я очутилась в очень далеком прошлом. Белая лошадь без привязи рысит по внешнему краю кольца, но я не свожу глаз с существ, чувствуя их буравящие взгляды, а кроме того, просто не могу отвернуться.

Они ослепительны. Фигуры купаются в свете, он сочится из них, покрывает липким потом, проступающим сквозь поры. Это зрелище всякий раз повергает меня в изумление. Свет напоминает густую жидкость и струится волнами, то перламутровой, то золотистой; он не так ярок, как солнечный, а приглушен ровно настолько, чтобы мне хотелось им любоваться, даже несмотря на то что лошадь легким галопом пробегает мимо меня, едва не задев мою щеку жестким хвостом.

Двое приветственно вскидывают руки, свет разгорается, и у меня перехватывает дыхание. Сердце, готовое выскочить из груди, бешено колотится. Оно вот-вот разорвется. Я не могу привыкнуть к этим существам, каждый раз считаю последним и думаю, что сейчас умру. Нельзя на них смотреть. Никому этого не выдержать. Вокруг меня светлее, чем днем, льющееся сияние ярче пламени костра, и, когда очередная его волна пожирает фигуры и бьет по мне, я переполняюсь им с ног до головы. Меня охватывает такая безудержная радость, что я немею.

* * *

Одним резким вдохом вбираю в себя столько кислорода, что хватило бы на целый час дыхания, и сажусь, обхватив лицо ладонями. Вокруг опять темно, но я дома, на острове Лют, в Олдер-хаусе, в спальне на втором этаже. Мужнина половина кровати пуста, покрывало аккуратно застелено, подушка не смята. Цепляюсь за сон, пребывая где-то на полпути между сном и явью, где даже реальность кажется зыбкой, однако сознание никак не может сосредоточиться хоть на чем-нибудь. Пробуждение еще никогда не было таким тяжким. Часы на прикроватной тумбочке показывают четыре минуты первого. Ночь. Сон ускользает. Пытаюсь удержать его обрывки, но это все равно что ловить парашютики одуванчика. Помню свет. Кажется, рядом со мной ктото двигался… И все. Сон рассеивается. Снизу доносится пронзительный визг, я мгновенно просыпаюсь. Эмма. По венам растекается страх, а потом до меня доходит, что ей, видимо, тоже приснился кошмар. Боже, ну и неделька выдалась.

На середине темной лестницы я вспоминаю о Хью. Свет в его кабинете не горит. Понятия не имею, где мой муж.

Эмма стоит в своей детской кроватке, как раньше стояла в колыбельке, – ждет, когда же мама придет на помощь. Хрупкие плечики трясутся, пальцы стиснуты в кулачки.

– Ох, детка. – Подхватываю ее на руки, и она тут же обмякает на моей груди, а я гляжу, как голубые отблески ночника-аквариума пляшут на ее кудряшках. – Страшный сон?

Эмма кивает, судорожно втягивает воздух. Хочу задать вопрос, но колеблюсь, отчасти боясь ответа.

– Помнишь, что снилось?

Она снова кивает, но утыкается губами в мое плечо. Я целую ее в макушку.

– Эмма, можешь рассказать своими словами, что ты видела? Иногда это помогает…

Маленькое тельце каменеет. Глажу ее по спине.

Ладно-ладно, малышка. Все хорошо, мамочка с тобой. Через несколько минут она вновь засыпает, взмокшая от пота и умиротворенная. Сомневаюсь, что я усну так же легко. Почесываю лицо, бреду обратно в спальню; проходя мимо комнаты Чарли, стараюсь не скрипеть половицами. Внезапно что-то заставляет меня остановиться, бесшумно отворить дверь и осторожно заглянуть внутрь. Я вижу свесившуюся с кровати руку сына, его приоткрытый рот, слышу, как он мерно дышит в подушку с изображением Человека-паука. Он здесь, с ним все в порядке. Разумеется. Мне хочется спрятать эту свисающую руку под одеяло, чтобы ее не откусили монстры, прячущиеся под кроватью Чарли. Сдерживаю порыв, ухожу. Ныряю в постель рядом с Хью и погружаюсь в сон, в последний момент сообразив, что муж вернулся оттуда, куда уходил.

Для меня непривычно спать дольше Хью.

Всю жизнь я спала очень мало. Видимо, причиной тому бессонница, хотя это не совсем точное слово. Если вы в принципе никогда не понимали, в чем прелесть сна, как это назвать? Бабуля, которая по ночам бодрствовала вместе со мной, говорила, что во мне течет кровь фейри; мать считала, что во мне сидит демон, и винила этого демона во всех грехах. Кто-то попал в автомобильную аварию, кто-то утонул – во всем я виновата.

Раньше я любила наблюдать за спящим мужем, поражаясь, как быстро он отрешается от дневных забот, оставляет все думы на прикроватной тумбочке, а утром снова забирает их, словно его мозг трудится в рамках строго отведенного рабочего дня. Если бы существовал курс разделения времени на модули, Хью мог бы этому обучать, а я – обучаться.

Когда я снова просыпаюсь, Хью лежит на спине и смотрит в потолок, озаренный рассветными лучами. Открытые глаза не мигают, побелевшие губы сжаты в ниточку.

– Доброе утро, – бормочу я.

Он моргает, но молчит. Со вздохом выскальзываю из постели, тянусь за щеткой для волос. По утрам, прежде чем взяться за дела, я люблю смотреть на море и расчесывать волосы. Обычно Хью при этом смачно зевает и заводит разговор о предстоящем дне, о своих идеях насчет земельных участков, деревни или домиков на Суннане, о том, что предпочел бы на ужин, или о том, достаточно ли быстро Чарли продвигается в чтении. Сегодня он торопливо одевается и покидает спальню без единого слова.

* * *

На лестничной площадке встречаю Салли – та направляется на кухню, к детям. Они сейчас завтракают под просмотр телевизора – теперь, когда антенна тоже не работает, доступны только записанные программы, – так что для меня это удачная возможность улизнуть из дома и поискать невесть куда запропастившегося муженька. Насколько мне удалось выяснить за последние полчаса, высматривая Хью во все окна, на участке его нет, а Макс громко храпит на пятачке солнечного света в гостиной, следовательно, если Хью решил прогуляться, то с какой-то своей целью, что гораздо больше похоже на меня.

– В городе я его не видела. – Салли хмурит лоб.

– Я видела! – Из-за угла появляется Эйвери с корзиной сбитых ветром фруктов. – Вы о лорде Тредуэе? Минут пятнадцать назад он шел к церкви.

– Спасибо. – Я ловлю пристальный взгляд, брошенный Салли на девушку, и к тому моменту, когда Эйвери оглядывается на меня, моя улыбка делается чуточку натянутой.

– Чарли и Эмма внизу? – звонко с надеждой интересуется Эйвери, как будто пришла на детский праздник. В ответ на мой кивок радостно сияет. – Хотите, присмотрю за ними до обеда? Мне нетрудно.

– Это было бы замечательно. Спасибо, Эйвери.

Ощутив легкий укол сожаления, наблюдаю, как она вслед за Салли уходит на кухню. Жаль, что я по-настоящему не сблизилась с Эйвери. Почти все ее ровесники ушли на войну, и ей здесь одиноко. Помню ее двенадцатилетней девочкой: как живо она интересовалась нашими свадебными планами, моим подвенечным платьем и прической, подробностями моей жизни до переезда на Лют… После возвращения из балетной школы она держится более замкнуто. Думаю, я по-своему тоже.

Прошедшие семь лет сделали меня почти такой же самодостаточной, какой я была в те три года, когда жила с бабулей и каждый вечер ровно в пять тридцать прогуливалась по бетонированным дорожкам, обрамлявшим поле для гольфа, когда наши развлечения состояли из ланчей у бассейна в компании других пенсионеров, коктейлей на крытой бабушкиной террасе и, если нам хотелось похулиганить, вылазок в местный «Таргет». В теперешней моей жизни иные стены и границы. Базовый сценарий я усвоила: с чувством высказаться о погоде, вежливо поинтересоваться благополучием членов семьи и питомцев, вскользь упомянуть последние события. Гарантия безопасности – следовать алгоритму, поэтому каждый день я с улыбкой киваю Эйвери и иду своей дорогой, так же как при встрече с большинством других островитян. Главное – никого не злить. Незаметно выхожу из дома, вдыхаю соленый морской воздух и настраиваюсь на квест: отыскать мужа, удостовериться, что у него все в порядке, а после, как всегда, взяться за планирование очередного скучного дня. Иду по аллее в лучах солнца, пробивающихся сквозь ветви вязов. Через каждые несколько шагов зажмуриваюсь, чтобы не кружилась голова. И дело не только в свете. Мой привычный распорядок всю неделю хромает, как пластинка, замедляющая вращение, когда выключают проигрыватель и звук становится все ниже и ниже.

Может, Хью отправился к Мэтью, чтобы договориться о починке сотовой вышки?

Я ступаю на грунтовку, ведущую в деревню, и тут же из-под моих ног взметаются клубы пыли. В последние семь дней стоит непривычная сушь. Кое-какие растения на задней террасе придется поливать.

Эйвери, впрочем, сказала, что Хью шел в церковь. Встречаться с Мэтью в церкви он бы не стал, и все же одна мысль об их возможном разговоре меня нервирует. Да, Лют – маленький остров, мы, его обитатели, видим друг друга почти каждый день, а если не видим, сразу интересуемся, все ли в порядке. Однако Хью и Мэтью Клер отлично умеют избегать любого взаимодействия, как будто заключили договор и неукоснительно соблюдают его условия. На моей памяти в последний раз они общались один на один почти семь лет назад, через две недели после Дня «Д», сразу после похорон отца Хью. Мы возвращались домой с кладбища, и Джессика, старшая сестра Хью, представляла меня местной публике. Я оробела от броской элегантности Джессики и так старалась произвести хорошее впечатление, что не замечала разгоревшейся ссоры до тех пор, пока не услышала крики. Когда я обернулась, дерущихся Хью и Мэтью уже разнимали. Разбитая губа Хью сочилась кровью, но вид Мэтью Клера был просто жутким: эта боль в глазах, эта опустошенность… На похороны он, несомненно, надел свой лучший костюм, но выглядел тот как последние лохмотья. Казалось, Мэтью жаждет провалиться сквозь землю и забрать Хью с собой.

По общему мнению, до этого дня они считались лучшими друзьями. Их разлад остается для меня загадкой. Мужчины бывают такими упрямыми.

И не только мужчины. Моя мать была еще хуже. Была и есть. Она вполне себе жива. Почему я всегда говорю о ней так, будто она умерла? Попытка выдать желаемое за действительное. Что за гнусные мысли! Мама права, я чудовище. Убийца, пускай только в мыслях. Насколько легче было бы, если бы она взяла и наглухо заколотила гвоздями дверь наших отношений, вместо того чтобы раз за разом ее открывать, а потом оглушительно ею хлопать. Взять хотя бы недавнее послание, которое она отправила мне почтой, – в конверте лежал браслет, оставленный мне бабулей, а к нему был прилеплен стикер с запиской от матери:

«Позвони, как сможешь» – и ее телефонным номером, как будто у меня его нет. Я до сих пор ей не позвонила. Да и она вряд ли ждет у телефона.

Тру глаза, ерошу волосы, чтобы стряхнуть прошлое. Проморгавшись, смотрю по сторонам и вижу военный мемориал, загаженный чайками. Памятник заляпан пометом сверху донизу, мы по очереди его чистим. Я говорю «мы», но сама не делала этого ни разу.

Когда я подхожу к тому месту, где грунтовка превращается в главную, как мы ее называем, улицу, я опускаю голову и в буквальном смысле гляжу себе под ноги. Главную улицу Люта можно было бы именовать просто «улицей», так как это единственный мощеный участок дороги на всем острове, и под «мощением» я имею в виду груду многовековых булыжников, вдавленных глубоко в почву. Риск подвернуть ногу или пробить колесо здесь гораздо выше, чем в любой другой, необлагороженной, части острова. Зато туристы обожают эту булыжную мостовую – когда они, туристы, у нас случаются. До войны сюда валили целые толпы: семьи с детьми на каникулах; пенсионеры – дабы поставить галочку в списке развлечений, которыми нужно успеть насладиться до конца жизни; орды историков, орнитологов-любителей и прочих натуралистов; редкие странные – серьезно, странные – неоязычники. Но в последнее время этот поток практически иссяк. Теперь до острова можно добраться только на грузовом катере, поскольку вертолет реквизировали для военных нужд, и отваживаются на эту поездку лишь самые стойкие поклонники Люта – их мы уже знаем в лицо. Вертолетная площадка совсем заросла травой. Пустующие домики для туристов приходится регулярно проветривать и проверять, не завелась ли в них живность.

Вокруг становится тише и тише, словно мир постепенно о нас забывает. Обычно меня это не волнует. Тишина, покой. Но сегодня мне тревожно. А вдруг мы как древние боги? Если перестанешь верить в Лют, он исчезнет. Рассыплется, превратится в фантом, а вместе с ним – и все мы.

Проходя мимо коттеджа Мартина и Люси Тинкер, замечаю движение в окне и направляюсь на дорожку, ведущую к дому. Они моложавы – я бы сказала, лишь немногим старше Джо, – но привержены традициям, среди которых неистребимая любовь к аляповатому декору уличных окон. За последний год, например, в их окнах можно было видеть валяных кроликов в пасхальной корзинке, керамических гончих, преследующих ярко-рыжую лисицу, миниатюрных деревянных насекомых на клетчатой зеленой салфетке для пикника, золоченый вертеп, альпийский пейзаж с лыжниками и, из недавнего, певчих птиц из шелковой ткани на ветвях искусственного деревца в горшке.

Супруги вовсе не против, что я разглядываю эти композиции вблизи. Тинкеры выставляют их на радость людям, так же как другие выращивают в приоконных ящиках цветы – в том числе и для пропитания диких коз. Но когда, увидев за стеклом Люси, я взмахиваю рукой, она никак не показывает, что узнала меня, и отворачивается, а я понимаю, что она ничего не выставляет, а наоборот, заворачивает последнюю шелковую птаху в газету и убирает в обувную коробку к остальным. Что-то подсказывает мне: иди, куда шла, – но я замираю, будто застигнутая на месте преступления, и впервые за несколько лет задаюсь вопросом, не выглядит ли мое любопытство вторжением в чужую жизнь.

Какой-то миг в окне пусто. Люси вновь поворачивается ко мне, коротко удивленно машет, ребром руки стирает пыль и с резким звуком опускает жалюзи. Все, выставка закрылась.

Иду дальше. Паб, расположенный через четыре дома, открыт. Ну хоть что-то. И только подойдя ближе, я вспоминаю, что еще совсем рано, девять утра. Тем не менее двое стариков, Тим Бланшар и Ленни Джойнер, играют в шахматы за одним из плетеных столиков перед заведением, и эль в их кружках почти допит. Оба поднимают кружки, приветствуя меня, я улыбаюсь как ни в чем не бывало. Видимо, праздник уже наступил и эти двое полагают, что завтрашний день поставит точку на их пути. Миссис Уикетт определенно в этом уверена, но все-таки предпочитает чай, по крайней мере на людях.

Лично я в старости буду пить, когда мне заблагорассудится. Сейчас я не могу себе этого позволить. Не будешь же лежать в кровати, маясь похмельем, есть макароны с сыром и смотреть фильмы, если тебе тридцать семь и ты мать двоих детей, пускай даже носишь титул леди Тредуэй из Тредуэев острова Лют и все вокруг готовы драться друг с дружкой, лишь бы забрать из твоих мягких, бесполезных ручек любые обязанности. Пойдут разговоры. Уже пошли. Нужно подойти к Тиму и Ленни, быстренько пропустить с ними полпинты.

Я иду, не сводя глаз с паба, как вдруг слышу дребезжащую трель звонка, оборачиваюсь и, охнув, застываю на месте, а уже через секунду в считаных дюймах от меня проносится велосипед. Этот чокнутый велосипедист – констебль Брайан, кто же еще. При виде этого зрелища – Брайан в полицейской форме верхом на старушечьем велосипеде с плетеной корзинкой на багажнике – я разражаюсь хохотом.

Он притормаживает ногой и вежливо приподнимает каску.

– Прошу прощения, леди Тредуэй! Сами увидите, тут у всех нас немножко мозги набекрень, пока День «Д» не пройдет. Потом-то на месяц-другой все успокоится. – Брайан наставляет на меня палец: – Веселого вам безумия!

– Я… уф-ф. – Прижимаю ладонь к груди, давлюсь, сдерживая смех. – Спасибо!

Брайан уносится прочь, несмотря на настойчивые зазывания со стороны Тима и Ленни. Куда он мчится? Просто катается по острову и ради забавы жмет на звонок?

На церковном кладбище веселым безумием и не пахнет. Под сводами крипты, как всегда, царит тишина, лишь несколько птиц, щебеча, прыгают между фасадными арками серого каменного сооружения.

Этот храм первым привлек мое внимание, когда без малого семь лет назад мы летели сюда на вертолете. Я увидела церковь Святого Иосифа с воздуха; благодаря внушительному серому шпилю, пронзающему небеса, она гораздо выше всех остальных построек на острове, выше даже трехэтажного Олдер-хауса с его немаленькими потолками.

Знаю, что думать так – богохульство, но шпиль всегда напоминал мне средний палец, выставленный в самое небо. Пятисотлетнее

«а вот хрен!» в адрес древних верований, ну или по меньшей мере острый кол, воткнутый в языческую землю. Послание: христианский бог тоже здесь, и не только в День «Д», а всегда.

Господь да восстанет над островом Лют.

Возможно, мне было бы спокойнее, если бы я в самом деле исповедовала какую-нибудь веру, а не посещала церковь исключительно по праздникам, усаживаясь на переднюю скамью, отмеченную памятной табличкой с посвящением всем женщинам рода Тредуэй, которые молились здесь до меня. Я спрашиваю себя, во что же они верили: в древних богов, магический дух острова, в Бога-отца и Богасына по версии англиканской церкви, в святых, живших еще раньше? Да во всё. Им вроде как приходилось верить хотя бы во что-то из этого. Они вполне могли уверовать в те самые легенды, что притягивают на остров толпы поклонников короля Артура, в миф, согласно которому лодку Иосифа Аримафейского прибило к берегу у подножия утеса и, узрев явление светлых ангелов, он основал монастырь на скале, получившей его имя.

Поежившись, обхватываю себя поплотнее руками и прохожу через ворота. Церковь Святого Иосифа всегда открыта, то ли из философских соображений, то ли из-за отсутствия необходимости от кого-либо запираться, и все же я колеблюсь, прежде чем потянуть на себя огромную дубовую дверь. Внезапный мрак обжигает глаза, дверь за моей спиной захлопывается. Моргаю, чтобы привыкнуть к темноте.

Кроме меня здесь еще кто-то, на четвертой скамье, считая от передней. Тусклый свет, льющийся из восточного окна, падает на чей-то профиль, но скорее не освещает, а затемняет его. Это не Хью – фигурка слишком маленькая, слишком неподвижная. Она медленно поворачивается ко мне, и меня настигает воспоминание. Ослепительно сияющий силуэт…

Я испуганно пячусь и упираюсь спиной в центральную филенку массивной двери. Господи Иисусе, это же миссис Уикетт! Окружающий сумрак сыграл со мной злую шутку. Она обращает на меня белесые глаза.

– Доброе утро, – выдавливаю я.

Миссис Уикетт не отвечает. У нее нет сил даже открыть рот. Она снова отворачивается, низко опускает голову и возвращается к прерванной молитве. О чем она молится? Если бы речь шла о любом другом жителе Люта накануне Дня «Д», все было бы понятно, однако миссис Уикетт страдает уже очень давно.

Воздух в церкви наполнен людскими мыслями, желаниями, муками. Распахиваю дверь, выскальзываю наружу, оставив миссис Уикетт наедине с молитвами. Пытаясь отдышаться, прислоняюсь к стене арочного проема, жду, пока глаза привыкнут к дневному свету.

Молит ли она Бога о смерти? Она так часто об этом говорит. Миссис Уикетт отчаянно тоскует по мужу, и, вероятно, смерть видится ей следующим логическим шагом в жизни – шагом, который она охотно готова сделать. Такое иногда с каждым бывает.

Зажмуриваю глаза, вспоминаю себя семь лет назад. Тогда я вообще не могла представить какого-то будущего. Ни карьеры, хоть научной, хоть любой другой, ни крепких дружеских связей, ни родных, кроме бабули, ни надежды.

Нет, малюсенькая надежда у меня оставалась. Ее хватило, чтобы я надела вечернее платье и в одиночестве вышла из своей каюты третьего класса, поднялась на верхнюю палубу и устремила взор на беспокойно вздыхающий океан, на луну, прочертившую по воде неровную, прерывистую дорожку, на бескрайнюю черную с отливом гладь. Помню, что я всматривалась в нее, воображая подводный мир, кипучую жизнь после смерти под толщей волн. У меня всегда хорошо получалось продумывать пути отступления.

Семь лет назад. В День «Д». В то же время, в другом месте.

Резко открываю сухие глаза – щиплет, точно за веки песка насыпали. Вокруг так много могил, что несколько секунд я только их и вижу, а церковь кажется огромным надгробным памятником, самым большим из всех. Под ногами у меня тоже мертвецы.

Пошатываясь, в каком-то оцепенении спускаюсь по ступенькам, и внезапно, словно вспышка, чуть поодаль из ниоткуда материализуется Хью. Он стоит посреди кладбища перед одной из могильных плит на семейном участке Тредуэев. Я по ошибке приняла его за статую.

Сглатываю что-то острое. Ну конечно, он здесь. Разумеется. Годовщина со дня смерти его отца. Хью поднимает глаза на меня. Я пробираюсь к нему, стараясь не наступать на более древние надгробия, покосившиеся и глубоко ушедшие в глинистую почву, и наконец оказываюсь на участке кладбища, где могилы, как бы это выразиться, поэлегантнее, пошире и украшены резными крестами и скульптурами ангелов. Со всех сторон – фамилия Тредуэй.

Опускаю взгляд, ожидая увидеть четкие контуры большого надгробного камня на месте захоронения отца Хью или плиту на могиле его матери, однако это надгробие гораздо меньше и одного, и другого.

– Ох.

Я наклоняюсь у ног Хью, кончиками пальцев провожу по высеченным буквам. Фредерик Эндрю Тредуэй. Имя мне знакомо, его обладатель – естественно, нет. Мой муж тоже его не знал. Брат умер еще до рождения Хью. Отколупываю и стряхиваю мох с цифр. Ну вот, теперь камень гладкий и чистый.

Мама приводила нас сюда, – прерывающимся от волнения голосом произносит Хью. – Мы всегда приходили накануне годовщины, отдать дань памяти. Отец бывал на кладбище только в этот, один-единственный день, а мама вместе с нами наведывалась сюда всякий раз, как становилось тяжело на душе. Когда накатывала скорбь. Это помогало. Она стояла вот здесь, – Хью обеими руками показывает влево, туда, где теперь могила матери, – а Джесс – тут, – кивает он себе под ноги, – и они обе плакали. Я страшно негодовал. Зачем меня сюда таскают? Я ведь даже его не знал! С самых малых лет меня не отпускало ощущение, что мама ждет от меня проявления чувств: слез, горевания. Господи, мне было всего три! Мы злились друг на друга, но она продолжала водить меня сюда, а я послушно ходил, даже когда подрос и уже мог сказать «нет». Нарушать традицию нелегко. Это настоящая битва. – Рука Хью ложится на материнское надгробие, как на плечо, словно вся эта речь адресована ей.

С ней я тоже не знакома. Когда Хью поступил в Кембридж, а его сестра вышла замуж и перебралась в Суррей, их мать воспользовалась шансом устроить себе новую жизнь в Лондоне. На развод с лордом Тредуэем она не подавала, просто тихо рассталась с мужем и покинула Лют. Как оказалось, ненадолго. Через год у нее обнаружили рак, через два она скончалась. По словам Хью, мать умерла в Лондоне, но отец настоял, чтобы ее похоронили на острове.

Местные, как я заметила, любят связывать смерть последней леди Тредуэй с тем, что она якобы лишилась защиты Люта, но при этом будто бы забывают о сестре Хью, которая живет себе в добром здравии на большой земле.

Мой взгляд снова останавливается на детском надгробии.

– Он упал с утеса, – хрипло, с усилием произносит Хью. – Если тебе интересно знать как. Вышел из дома, пересек лужайку, упал со скалы и разбился о камни.

Я отчаянно приказываю воображению не рисовать эту картину.

– День, месяц? – Мои пальцы застывают в воздухе. Двадцать первое июня. Качаю головой.

– Это же сегодня. Значит, не в День…

– Как раз в День «Д». – Под ногой Хью хрустит сухая ветка. – Понимаю, о чем ты думаешь, но летнее солнцестояние не всегда выпадает на один и тот же…

– Ах, да, конечно.

– Дата может сдвигаться. На день раньше или позже.

– Верно.

– Ему было шесть. – Хью, сузив глаза, смотрит на проплывающее облачко.

Чарли сейчас шесть.

– Ужас.

Глаза щиплет от слез. Кладу руку на камень. Холодный. Это просто камень. Как и остальные.

– Иди сюда, – тихо говорит Хью, протягивает ко мне руки и помогает встать. От его груди пышет жаром, точно от костра. Чувствую, как под рубашкой бьется его сердце, прижимаюсь к нему ухом, и мой пульс тоже замедляется. – Я не хотел тебя расстроить, правда не хотел.

Голос Хью вибрирует у меня внутри, успокаивает, словно кошачье мурлыканье. Он проводит ладонью по моим волосам – раз, другой… В тот момент, когда я начинаю дышать ровно, он снова напрягается. Из церкви выходит миссис Уикетт. Вяло кивает в нашу сторону и, шаркая, нетвердой походкой удаляется. Когда она минует ворота, я улыбаюсь Хью, однако муж смотрит мне за плечо. Поворачиваюсь и вижу небольшую могилу, не такую ухоженную, как большинство прочих. И не такую старую – надпись, высеченная на надгробии, довольно свежая. Эндрю Бланшар. Еще один ребенок. Сколько лет между рождением и смертью – семь, восемь? Он родился в один год с Хью. «Хью, Мэтти и Энди идут в п. кл.».

Хью сзади обнимает меня за талию.

– Позволь мне исправиться, – шепчет он мне в самое ухо. – Немножко подбодрить нас обоих.

– Как? – недоуменно улыбаюсь я.

– Есть кое-какие идеи.

Боже правый, мы на церковном кладбище, и сейчас десять утра, но его по голосу, по тому, как он ко мне прижимается, я прекрасно понимаю намек. Взявшись за руки, мы спешим за ворота, и перед тем, как войти в деревню, я успеваю потереться губами о плечо мужа.

– Компания перед «Головой датчанина» увеличилась в полтора раза: к старикам присоединился констебль Брайан – в руке наполовину опорожненная кружка, велосипед прислонен к двери. Доброе утро! – здоровается Хью. – Тим, кажется, я нашел нового арендатора на пастбища Элдинга! Один фермер из Корнуолла хочет осенью отправить туда своих овец.

Тим Бланшар задумчиво разглядывает свой эль.

– Сколько голов?

– Мериносы, примерно полсотни. Хочу поговорить с ним, когда все закончится, и вы тоже приходите.

Тиму явно приятно это слышать, а Ленни Джойнер вскакивает из-за столика с криком:

– Да будет вам о делах толковать! Выпей с нами, парень!

Хью расплывается в улыбке, выразительно пожимает плечами.

– В другой раз! Обещаю!

Из окна высовывается лысая голова Иэна Пайка, через плечо перекинуто барное полотенце.

– Кто это тут называет лорда Тредуэя парнем? Долго еще хулиганить будешь, старый ты гриб?

Ленни вскидывает руку с кружкой.

– До самой смерти!

– На это компания реагирует бурным одобрением. Когда мы проходим мимо паба, все они сдвигают кружки и нестройным хором провозглашают тост: До самой смерти!

Гляжу на них, вывернув шею, чувствую, что и сама готова поймать смешинку. Единственный, кто не покатывается со смеху, – констебль Брайан. Он сосредоточенно потягивает напиток, скосив глаза к носу. Видимо, так он наслаждается веселым безумием. И внимательно следит за обстановкой, хоть по нему и не скажешь.

– Я-то запросто могу назвать себя последним героем, – кудахчет Ленни, выпятив грудь.

Тим награждает его хорошим тычком.

– Не испытывай Лют, а то Лют испытает тебя!

Последний герой? О чем это он?

Гомон за спинами утихает, только когда мы ступаем на нашу длинную подъездную аллею. Хью берет меня за руку, наши пальцы переплетаются. Шагая в ногу, мы минуем стены древнего замка, ныне высотой всего по плечо, все в пятнах зеленого мха, но по-прежнему крепкие. Преграда. Мы снова на своей территории, и я чувствую, как расслабляются наши тела. За строем вязов лужайку перед домом не разглядеть, но я слышу радостные голоса детей и Эйвери. Судя по звукам, они играют в мяч на заднем дворе.

Пойдем?.. – вопросительно смотрю на мужа. Он останавливается, на губах играет улыбка. Пятится, тащит меня за собой, прочь с аллеи, мимо аккуратной шеренги приветливых вязов в высокую траву и заросли ежевики. Удивленно гляжу на Хью – в смятении от момента, – но он не оглядывается и, словно конь в шорах, рвется вперед, увлекая меня следом. Я не дышу, пока мы не огибаем полуразвалившийся сарай для садового инструмента. Хью оборачивается ко мне; от улыбки нет и следа, теперь он хищник.

Он берет меня за локти и прижимает к стволу бука, его губы уже скользят по моему подбородку, спускаются к шее и ниже, зубы теребят пуговицы моей накрахмаленной голубой блузки.

Я обвиваю руками его шею и, пока он стягивает с меня джинсы, шарю взглядом по сторонам: не подсматривает ли за нами кто-нибудь из-за сарая, – но перед глазами все плывет, я вижу только Хью. Низкие густо покрытые листьями ветви колышутся, точно зеленые опахала, утреннее солнце припекает землю, ствол впивается мне в спину, теплый влажный рот Хью – мне в губы.

Он усаживает меня на невысокую развилку и встает в кольцо моих бедер, перешагнув через стреноженные джинсами щиколотки. Я держусь рукой за сук, Хью осторожно входит в меня. С каждым толчком мои ногти царапают ствол, обдирая кору, так что в конце концов в воздухе начинает пахнуть живицей. Вжимаюсь ртом в ложбинку над ключицей Хью, стараюсь не стонать.

Издалека доносится детский смех. Солнце пробивается сквозь зажмуренные веки, и я больше не могу сдерживаться. Отпускаю сук, еще сильнее притягиваю Хью к себе, в себя, кричу, уткнувшись ему в шею, но это не помогает приглушить звук. Все как будто взрывается фейерверком, меняет форму.

Несколько мгновений мы тяжело дышим. Хью прислоняется головой к моей щеке, от него сладко пахнет потом. В вышине перепархивает с ветки на ветку птичка.

Хью со вздохом целует мое плечо, выходит из меня и делает шаг в сторону. Я натягиваю трусики, в который раз за день задаваясь вопросом, не сон ли это. Нас никак не назовешь романтичной парой из разряда «давай сделаем это по-быстрому, пока детишек нет дома». Кроме того, после рождения Эммы мы всегда предохраняемся.

– Значит, пробуем завести третьего? – вполголоса интересуюсь я, застегивая джинсы.

Это шутка. Хью не смеется.

Третий не помешает, верно? – Его пальцы забираются мне под блузку, ласкают кожу ниже пупка. – Еще одна жизнь. Десять минут назад я бы, может, с ним и поспорила, но это мгновение наполнено такой гармонией и покоем, что идея обзавестись третьим ребенком кажется реальной, осуществимой и даже прекрасной. Она требует отдельного разговора, более серьезного и долгого, чем этот, и все же – почему бы нет? А если то, что сейчас произошло, приведет к результату, мы примем все как есть.

Я хочу погладить густую шевелюру Хью, но он обиженно сопит и отстраняется. Он смотрит вдаль, за сарай, вместо нежности во взгляде холодная печаль. С таким же выражением лица он меряет шагами кабинет, обдумывая, как решить проблему с тарифами.

Видеть его таким – для меня эмоциональная травма. Внезапно в голове снова звучат негромкие слова Хью: «Еще одна жизнь». Вспоминаю раскрытые книги на его столе, списки тех, кто остался на Люте. Нет, не может быть, чтобы он имел в виду это.

Резко одергиваю блузку и с намеренной решительностью шагаю обратно к подъездной аллее.

– Дети скоро проголодаются. Устроим пикник?

– Ты иди, у меня еще кое-какие дела. Невероятно, как быстро страсть во мне сменяется раздражением. Давным-давно минули наши головокружительно счастливые первые месяцы вместе, те сумасшедшие дни на борту лайнера, когда мы прогуливались по палубам в компании бабули, но при всякой возможности уединялись в роскошном люксе Хью; когда он получил известие о смерти отца и я сливалась с ним и его горем; когда мы посадили бабулю на самолет до Флориды, а сами улетели на Лют на похороны. Далее последовали месяцы чистейшего гедонизма, целые лето и осень в калейдоскопе залитых солнцем европейских городов, когда мы почти не вылезали из гостиничных номеров, покидая их, исключительно чтобы поесть. Секса в те времена становилось только больше; мелкие ссоры, конечно, случались, однако неизменно приводили к тому, что мы лучше узнавали и понимали друг друга. Так сказать, кровью скрепляли договор.

Прежде за сексом никогда не следовало охлаждение, и после него никто спешно не вспоминал о кое-каких делах. Теперь даже спонтанный секс за сараем превратился в рутину.

Не сбавляю шаг. Хью нагоняет меня.

– Извини. Просто… ты права.

– В смысле? – Я ничего не говорила.

– Сегодняшний день я обязан провести с тобой и детьми. – Он так сильно хмурится, что рот кажется вырезанным из камня. – Мне тяжело смотреть на них. На тебя. Тяжело смотреть на меня? – Я фыркаю. – Тогда чем мы, по-твоему, только что занимались?

Я продолжаю идти, пиная камушки; наконец, Хью замедляет шаг и встает посреди дороги. Упрямство велит мне не останавливаться, но я поступаю наоборот. Оборачиваюсь к мужу, готовая его выслушать.

– Я не могу вас потерять. – Хью широко разводит руками. – Никого из вас. Не могу. Я этого не переживу.

Наклоняю голову набок – обычно я делаю так, когда кто-то из детей устраивает крик по пустякам.

– Тс-с. Замолчи. Выброси это из головы.

– Я рад, что ты не веришь. Правда рад. Но…

– Замолчи. – Я не хочу слышать «но». Отворачиваюсь.

– Мамочка! – Эмма вырвалась на свободу и мчится к нам по аллее, угрожающе нагнув голову, словно маленький носорог, – я даже опасаюсь, как бы она не упала и не ободрала личико. Опускаюсь на корточки, подставляю руки, но дочь проносится мимо, ее визг превращается в восторженное: – Папочка-папочка-папочка!

Хью хватает ее, несколько раз подбрасывает вверх и ловит, пока она не повисает в его руках вверх тормашками, радостно хохоча и размахивая кулачками. Светлые кудряшки Эммы болтаются, точно ветряные колокольчики. Хью подкидывает ее еще раз, и вот она уже сидит на его бедре, прижимаясь к нему с широченной улыбкой. Мой муж наконец расслабляется, лицо разглаживается от морщин – передо мной Хью на отдыхе под солнцем.

Мне не то чтобы становится легче – я чувствую, что должна бы испытывать облегчение, покой, умиротворение. Мы возвращаемся домой, все хорошо, замечательно, чудесно, волшебно, и все же наши ноги ритмично ступают по гравию – раз-два, левой-правой, – как будто под ними, отмеряя время, тикают часы.

Чарли мы находим в саду за домом: он сидит на краешке длинного деревянного стола, достает из пластикового ведерка с клубникой по одной ягоде, передает Салли и завороженно глядит, как при помощи блестящего фруктового ножа ее толстые пальцы превращают клубничину в симпатичную спиральку. Салли уже выставила на стол гренки с сыром, салат и кувшин морса из черной смородины с мятой из нашего огорода. Макс сидит рядом с Чарли, прямой, как струна, дожидаясь, когда на землю упадет что-нибудь вкусненькое; из его приоткрытой в надежде на угощение пасти к траве тянется серебристая нитка слюны.

В нескольких ярдах позади них босая Эйвери переступает по кирпичному бордюру цветника – один плавный, скользящий шаг за другим вдоль идеальной кривой. Когда Салли, не поднимая глаз, окликает ее коротким: «Э-эй!» – Эйвери спешит к столу, как будто сегодня она не приглашенная соседка с полным правом бездельничать, а нанятая прислуга.

Только теперь Салли обращает взор на нас.

– А, так вы нашли друг друга.

Не знаю, что ответить: меня смущает многозначительный огонек, пляшущий в ее глазах, – но Хью опускает Эмму на землю, берет из ведерка клубничину и, закинув ее в рот, просто говорит:

– Точно, нашли. Показываю на клубнику.

– Помочь?

– Не-ет, – стонет Чарли, – ты все испортишь!

– Это просто ягоды, что я могу испортить? – Я не на шутку обижена.

– Все уже сделано, расслабьтесь. – Салли желает меня успокоить, но я кажусь себе дурой, ненужной дурой.

Разумеется, все сделано. Эмма нашла себе стул и пластмассовую тарелку, Чарли даже не смотрит в мою сторону. Ерошу его лохматые каштановые волосы. Он шлепает меня по предплечью. С улыбкой убираю руку, стараясь не чувствовать себя еще более уязвленной. Я все понимаю. В проявлениях любви Чарли непостоянен. Он прибегает ко мне, когда его нужно обнять, утешить, приласкать, а после вновь потихоньку отдаляется, прячется в собственном мирке. Все это я уже проходила, но, возможно, мне тоже нужно утешение.

Эгоистичная мысль. В духе моей матери. Клянусь Богом, Нина, ты создана для того, чтобы изводить меня! Стоп. Ты нисколько на нее не похожа.

Вздрагиваю от звука хлопнувшей двери, оборачиваюсь и вижу, как Хью энергичным непринужденным шагом проходит через оранжерею и скрывается в доме – видимо, пошел-таки заниматься кое-какими делами. Мой взгляд скользит вверх, на фасад дома и окно его кабинета. По стеклу плывут отражения облаков. Хью мне не видно, но я знаю, что он там, в кабинете. Вот тебе и целый день с семьей.

– Съешьте салата. – Салли подталкивает миску ко мне.

Я голодна как волк, и салат выглядит очень аппетитно, однако от жеста Салли мне становится как-то кисло и есть уже не хочется. Ненавижу чувствовать себя здесь гостьей. Не знаю, как сменить этот настрой. Иногда я готова мириться с неловкостью своего положения – я леди Тредуэй, что бы, мать вашу, это ни подразумевало, – но только не сегодня. На самом деле не сильно-то я и отличаюсь от Хью. Мое единственное желание – бежать. Некоторые вещи остаются неизменными.

Салли наблюдает за мной. Наклоняется, подмигивает.

– Хотите, добавим в морс немного «Пиммса»[2]? Выдавливаю из себя улыбку и ложь:

– Ох, не сейчас. Я обещала заглянуть к Джо.

– Вот как? – Салли на миг теряется, затем ловко отворачивается и принимается накладывать еду детям. – Ну, кто у нас проголодался?

По очереди целую детей в потные лобики, смутно надеясь, что они обнимут меня, дадут понять, что я им нужна, однако они лишь жадно тянутся к кружкам с морсом. Макс тычется носом мне в ногу, потом вновь переключает внимание на стол и бдительно следит за вкусняшками.

Через полтора часа Эмму нужно укладывать спать. Это буду делать я – задерну шторы, спою ей песенку, – а пока вполне можно навестить Джо. Прогуляюсь пешком – до нее десять минут ходу, – выпью чашечку «Эрл Грея», верну себе ощущение нормальной жизни, и домой.

Дойдя до центральной улицы, готовлюсь появиться на публике – встретить старую компанию перед пабом, но на этот раз вся деревня словно бы чутко дремлет. Ставни в окнах Тинкеров по-прежнему закрыты, закрыт и паб. Вывеска в виде головы раскачивается туда-сюда, точно ей наподдали, отчего кажется, будто датчанин кивает. Внизу на его шее тонкая красная полоска – голову-то отрезали. Странно, что я только сейчас ее заметила. Бр-р-р.

Заглядываю в широкое окно полицейского участка. Свет горит, но за столом никого нет. Сандра, комиссар участка, уехала на Суннан с детьми, а Брайан должен быть на месте. Наверное, пьет кофе в подсобке, чтобы протрезветь.

Окидываю глазами все коттеджи, мимо которых прохожу, ищу признаки жизни. Одна из кошек Дженет Мерроу сидит посреди дороги и вылизывает у себя под хвостом. Я смотрю на нее дольше, чем позволяют приличия; вид живого существа, занятого обычным делом, меня успокаивает.

Еще издалека вижу, что кафе Джо не работает. Свет потушен, все замерло без движения, кроме железного флюгера на крыше – фигурки бегущей лошади, крутящейся то в одну сторону, то в другую.

Все это имеет какой-то перевернутый смысл. В самом деле, почему бы не открыть паб с утра и не закрыть его к полудню? С какой стати чайная должна работать по расписанию? Зачем вообще делать все, как положено на этом острове накануне Дня «Д»? Все мы тут не в своем уме, Алиса.

Через узкую железную калитку проскальзываю в проулок за коттеджем Джо и стучу в заднюю дверь, которая ведет в жилой этаж над чайной. В ожидании ответа ковыряю облупившуюся зеленую краску вокруг дверной ручки. Дурная привычка. Чужая дверь. Присматриваюсь к руке: кусочек краски застрял под ногтем.

Я заявилась без приглашения. Вероятно, сегодня Джо хочется побыть одной, но, с другой стороны, не в ее характере затаиться, как мышь, и ждать, пока я уйду. Она бы просто высунулась в окно и велела мне проваливать. Дом пуст. Джо, как и остальные, куда-то делась, но куда? Черт, далеко уйти она не могла.

Я расстроена сильнее, чем полагалось бы. Сегодня мне не хочется быть одной. Конечно, я могла бы – и должна была бы – вытащить Хью из кабинета, провести время с детьми, позволить Салли и Эйвери сдобрить морс в их кружках «Пиммсом», но сегодня с утра Олдерхаус производит на меня какое-то гнетущее впечатление. Не могу объяснить. Просто не желаю там находиться. Закрываю калитку с гулким лязгом, обвожу взглядом улицу. Вереск, мерцая, колышется на теплом ветру. Начинает цвести солнечно-желтый утесник. Чудесный денек, и в дупле моего дуба спрятана недокуренная сигарета.

Может, оно и к лучшему, что мне никто не встретился. Всеобщий страх заразен, от страха я злюсь, а когда злюсь, то теряю над собой контроль, чего допускать никак нельзя. Не хочу играть роль злодейки. Не хочу никого обидеть. Сделаю коротенькую передышку и сразу вернусь домой. Ускоряю шаг, почти бегу. На середине вересковой пустоши замечаю нелегальных туристов. Издалека не разглядеть, но я чувствую, как они обернулись в мою сторону и напряженно застыли, точно застигнутые врасплох зверюшки. Они не машут мне, и я не машу им.

Еще раз оглядываюсь, и до меня наконец доходит, почему вчера они показались мне такими странными. Это молодежь. Призывного возраста. Я уже привыкла, что меня окружают в основном старики и дети, ведь так много островитян молодого и среднего возраста сейчас далеко отсюда. На сегодняшний день – половина населения Люта. После второй волны призыва у меня было чувство, будто я вернулась в бабулин поселок пенсионеров.

Этим туристам от двадцати до тридцати, на вид они здоровые и крепкие, готовые путешествовать по острову, лазать по горам и разводить костры. Почему они не на фронте? Закрываю глаза и набираю скорость. Не мое дело, не моя забота. Какая мне разница.

К тому времени, когда я добираюсь до рощи, в ушах стоит грохот: ветер и пульс заглушают мои мысли, отталкивают их подальше. Я прошмыгиваю между деревьями, моргая и щурясь, гляжу на листву над головой, блестящую в лучах солнца, словно витражное стекло, и нашариваю свой маленький бычок. Чиркаю спичкой, прикуриваю, прислоняюсь спиной к гладкому стволу соседнего дуба и, как наркоманка, делаю несколько судорожных затяжек.

И только тогда я слышу его. Звук. Низкий гул, такой ровный и монотонный, что кажется, будто он исходит из-под земли. Волоски у меня на коже встают дыбом.

Кончики пальцев вдруг начинает жечь – спичка догорела почти до конца. Закусываю губу и машу рукой, пока спичка не гаснет, бросаю ее на землю, сую обожженный палец в рот, и все это безмолвно.

Когда я переношу вес с одной ноги на другую, под подошвой раздается хруст сухой ветки. Я слышу собственное дыхание и слышу их. Там не один человек, а больше. Их голоса не дрожат, не прерываются на вдох, звучит одна неестественная долгая нота. Осторожно высовываюсь из-за деревьев, сбитая с толку изменчивым светом. Моему взгляду открывается только роща, но я знаю, где они. Внутри все переворачивается, желудок стягивает узлом, всколыхивается страх и чтото еще. Что-то знакомое. Мелодия-котораяне-мелодия. Я ее уже слышала. Четко осознаю, что сейчас мне лучше не слушать. Но посмотреть я должна.

На тропинку не выхожу, бесшумно крадусь между широкими дубами. Задерживаю воздух, выдыхаю медленно. Побелевшими пальцами вцепляюсь в дубовую кору, моля о защите, когда передо мной, словно призраки, обретающие форму, появляются фигуры. Это не призраки. Это мои соседи.

Вижу пятерых, нет, семерых мужчин и женщин, одетых в белое. Будь они в балахонах, я бы или рухнула замертво, или, что вероятнее, расхохоталась бы, но на них обычная одежда, штаны и рубахи на пуговицах, всё из простой отбеленной крахмалом материи.

Звук, который они издают, этот монотонный гул, меня нервирует. Они ходят по кругу, на каждом шаге воздевая руки к небу и после опуская их вдоль туловища. Некоторые двигаются медленнее остальных, и тому есть причина: это глубокие старики. За все семь лет знакомства с миссис Моррис я ни разу не видела ее такой энергичной, и даже Диана Шоу со своим протезом старается не отставать и подтягивает ногу с элегантной хромотой, напоминающей океанские волны.

Теперь я вижу Джо. Из всех семерых она демонстрирует наиболее практичный подход к делу: руки вверх, потом вниз, раз-шаг, двашаг, как будто прибирается в чайной перед закрытием. Совершенно очевидно, что это некий тайный ритуал, однако в лице Джо нет экстатического исступления, она хмурит брови, точно пытается вспомнить последний пункт в списке заказов. Этого оказывается достаточно, чтобы я забыла, что прячусь за дубом и что меня сюда не звали. Они не хотели, чтобы я об этом узнала.

Джо поворачивается. Я замираю, голова так и торчит из-за дерева, но Джо продолжает двигаться по кругу, ее взгляд прикован к зеленому куполу дубовых крон. Она меня не заметила. Шмыгаю обратно в укрытие.

К концу Дня ты все поймешь. Сегодня мне еще рано понимать, я и не понимаю. Не понимаю.

Закрываю глаза и дышу, слушая этот богомерзкий гул, пока не начинают ныть зубы. Если он продлится еще секунду, я взвою. Гул смолкает. На смену песнопению приходят робкие смешки, а следом – нормальные разговоры, типичные для воскресного вечера в пабе. Что это было – встреча друзей?

Обмякаю, напрягаюсь и снова обмякаю. Отваживаюсь еще раз выглянуть из-за дерева – и правильно делаю. Круг распался, все улыбаются и смеются, как будто над собой. Я тоже пытаюсь изобразить улыбку – робко, нерешительно. Можно притвориться, что я только что пришла, смущенно помахать рукой, может, даже признаться в моей маленькой слабости, пристрастии к никотину, – а что, справедливая плата в обмен на объяснение.

Ленни Джойнер сдвигается вправо и предлагает руку Диане, открыв мне обзор. Вот оно, за их спинами. То, зачем они здесь. Плоское, неровное, выступающее над землей серое ничто. Жертвенный камень. Сегодня, однако, он не полностью серый. На камне что-то лежит, а сбоку что-то стекает. Что-то ярко-красное.

Спазм железной хваткой сдавливает горло. Надо уходить, уходить. Дожидаюсь, пока все повернутся ко мне спиной – один, второй, все семеро, – при этом разум фиксирует каждого из них быстрее, чем в памяти всплывают имена, – и по-тихому, почти невидимкой, уношу ноги из рощи.

Оказавшись на вересковой пустоши, подавляю желание пуститься бегом и заставляю себя идти по грунтовке свободным, неторопливым шагом; смотреть тут не на что, вот я и не смотрю и раньше тоже не смотрела. Пускай думают, что я прошла мимо рощи на обратном пути с кургана. Нет, лучше с маяка. Может, я ходила в гости к Мэтью Клеру на чашечку чая, мы же старинные друзья. Черт, что за нелепицы! Нужно поскорее вернуться домой.

Память накрепко запечатлела увиденное напоследок: яркое алое пятно на ритуальном камне.

Внезапно раздается автомобильный гудок. Вдыхаю так резко, что едва не теряю равновесие, но, схватившись за сердце, я соображаю, что это всего-навсего Джон Эшфорд на своем пикапе. Его не было среди участников сборища, во всяком случае, в роще я его не видела. На нем всегдашняя синяя униформа смотрителя. Никаких белых одеяний. Он обычный, нормальный человек. Все нормально. Да и все они – нормальные люди! Просто дыши, дыши.

– Вас подвезти? – Джон высовывает руку в открытое водительское окошко.

Качаю головой.

– Мне нужны тренировки.

Он дружелюбно машет мне на прощание и уезжает на своем рыдване. В кузове пикапа что-то гремит, подпрыгивает на каждом ухабе и бьется о металлические борта. С опозданием понимаю, что мне следовало принять его предложение и сесть в машину, тогда никто не узнал бы, что я была в роще.

Ну и пусть знают! Во мне вспыхивает бунтарский дух, я перехожу на легкую трусцу. Имею право видеть все, что захочу. Как-никак я прожила на острове почти семь лет. Вот это дурацкое почти для них страшно важно.

Интересно, Хью знает об этих собраниях? Вполне возможно, обычай касается исключительно тех, кто не носит титула. Такое только для простонародья. Охренеть, я только что мысленно произнесла вот эти самые слова.

Оглядываюсь и скорее предугадываю, чем вижу людей, выходящих из рощи, там, за холмом, за пределами видимости. Чувствую – не знаю, правда это или воображение разыгралось, – что за мной гонятся, и потому тороплюсь.

Держу пари, они устраивают это каждый год накануне Дня «Д». Движения выглядели отрепетированными, как в кадрили, ну или что там они исполняли? Моррис[3] с бубенцами и палками? Еще до свадьбы Хью однажды привез меня на деревенский праздник на большой земле, где танцоры плясали моррис. Старики кривляются, подумала я тогда, но нельзя же винить людей за веселье, даже если тебе ничего не понятно. Просто это была не моя культура. Сейчас тот же случай.

Останавливаюсь – легкие горят огнем – и сжимаю в кулаках распущенные волосы. Снова, как в те сложные первые годы на острове, четко сознаю, что я на Люте чужая. Чужой я была и дома, во Флориде. В колледже мне на короткое время удалось убедить себя, что я нашла свое место, но после того как я сделала то, что сделала, – точнее, после того как все узнали о том, что я сделала, – этот пузырь лопнул. Если мне где и хорошо, то это нигде. В дороге. В машинах, самолетах и на океанских лайнерах. И еще с бабулей. Где угодно, если со мной бабуля.

Когда мы плыли на корабле, все мои мысли и днем и ночью занимал Хью. Теперь же, перебирая в памяти это путешествие, я вспоминаю бабулю – моего паладина, ее сухой саркастичный смех, ее привычку наставлять на меня палец, когда я говорила что-нибудь смешное, коллекцию шляпок, которые она покупала и не носила, пристрастие к фруктовому салату, беззаветную любовь ко мне с самого моего рождения, любовь, мной не заслуженную.

Я ее предала. Не боролась за нее. Как только я познакомила бабулю с Хью, она немедленно влюбилась в его манеры и шарм, и мы являли собой милое трио все четыре дня до того момента, когда я бросила ее в аэропорту. Конечно, я звонила ей отсюда, однако это были дежурные звонки, выполненный и вычеркнутый пункт из списка дел, не более, и я набирала бабулю все реже, и чувствовала, что ее разум слабеет, и понимала, что это означает. Я сбежала. Я всегда сбегаю. Я безобразно пятилась, увиливая от собственной вины и всех тех испорченных воспоминаний, которые не могли не остаться у нее, и в конце концов трубку стала снимать сиделка, неизменно отвечавшая, что бабуля спит.

Я уже никогда ее не увижу.

Иногда я думаю: понравилось бы ей на Люте? А порой, хотя это совершенно лишено логики, мне кажется, что все это время она тут, со мной, рядом. Словно она и не возвращалась во Флориду, не была принуждена к покорности на последнем отрезке жизни.

Поднимаю воротник блузки повыше. Мне бы не помешал жакет. Холодает. Снова оглядываюсь – никаких соседей. Наверное, они задержались поболтать друг с другом. Устроили пикник.

Кстати, я задавалась вопросом, увижу ли в День «Д» что-то вроде сегодняшнего обряда, разве что в менее жутком варианте. Но если они делали это сегодня, значит, завтра им предстоит нечто другое. День «Д» – день, следующий за сегодняшним, идиотский День. Кажется, меня он сводит с ума сильнее, чем любого другого на острове.

* * *

Я вновь на скале Иосифа, смотрю на Лют. Из окон деревенских домов льется ровный свет. Электрические лампочки. Этот сон перенес меня в очень недалекое прошлое.

Задувает яростный круговой ветер, я словно бы в центре циклона. Опускаю взгляд, рассчитывая увидеть развевающийся подол ночной сорочки, но вижу лишь голые ноги. На мне совсем нет одежды, и когда я удивленно поднимаю глаза, то обнаруживаю, что все огни на Люте погасли. Вместо этого свет разгорается здесь.

Оборачиваюсь и вижу их. Сияющих. Они стоят в шаге друг от друга, и что-то подсказывает мне, что я должна присоединиться к ним, стать третьей вершиной треугольника. Так и поступаю, отведя глаза и глядя куда угодно, только не на них.

Нас окружает кольцо ритуальных костров. Повсюду толпятся люди, мужчины и женщины с длинными косами и обнаженными телами, разрисованными коричневой, синей и красной краской. Они испускают горестный стон, от которого мои босые ноги прирастают к холодной земле, а потом их фигуры вспыхивают, становятся прозрачными и бесследно тают в пустоте.

Костры исчезают, словно их потушили, но в следующую секунду взметаются снова, и все это время вокруг меня бушует ветер, а Сияющие стоят неподвижно.

За моей спиной – я это слышу, но не оборачиваюсь – грохочут копыта все той же дикой лошади. Она носится вокруг нас, призывает ветер.

Я вижу кольцо каменных столбов, а через миг оно уже наполовину разрушено, камни частично осыпались. В кольце вижу человека, древнего бородатого старика, он плачет, зарывшись пальцами в землю. Вижу, как строится монастырь, камень за камнем, монахи за работой суетятся, точно муравьи, их фигуры размыты. Чувствую запах цветущих яблонь, потом вонь пожара, и вот уже монастыря нет.

Я наблюдаю за творящимся вокруг хаосом, Сияющие наблюдают за мной. Они чего-то ждут. Ждут, когда я пойму. Опять вспыхивают костры. Монастырь. Круг камней. Голая земля. Перед глазами словно мелькают кадры кинопленки, вид скалы Иосифа бесконечно меняется, и лишь существа напротив меня стоят как стояли. Они неизменны. Как и я. Я – центр, средоточие. Напрягаюсь изо всех сил и наконец заставляю себя посмотреть на них.

День «д»

Резко просыпаюсь. Я знаю, который сейчас час. Чувствую нутром. И все-таки поворачиваюсь на бок проверить. Электронные часы показывают 00:01. Лучше бы я не смотрела.

Итак, началось? Нет. Говорят, все начинается только на рассвете. Длится с рассвета до заката.

Хью рядом нет, но я и это знала, еще до пробуждения. Он не ложился, хотя был в спальне. Я уснула, потом ненадолго проснулась и увидела его у окна: Хью смотрел на море. В полусонном любопытстве я села в постели, заметила огоньки костров и решила, что это Суннан, что для ребятни там допоздна жгут походные костры. «Спи, милая», – обернувшись, сказал Хью, и я, успокоенная, снова провалилась в сон. Только это был не Суннан. Никак не Суннан. Окно нашей спальни выходит на север. На часах 00:03. Встаю с кровати, не глядя снимаю со спинки стула перед туалетным столиком длинный кардиган, надеваю его, словно мягкие доспехи. Протягиваю руку к оконной раме, не решаясь подойти слишком близко. Отдергиваю штору, осторожно выглядываю. Луну этой ночью скрывают облака, поэтому за окном царит почти полная темнота, и только в одном месте неровно мерцают яркие оранжевые точки. На скале Иосифа горят костры.

В моей памяти должно храниться нечто важное насчет скалы Иосифа. Сон? Воспоминание? Какой-то факт? Нечто.

Поежившись, зажмуриваю глаза, а когда открываю опять, ни мысли, ни костров уже нет. Огни не потухли, как если бы их гасили один за другим, не начали слабеть постепенно, а просто исчезли. Словно и не было. Луна проглядывает из-за тучи, серебристым светом заливает рябь волн. Я вижу темные очертания островка, но на нем самом – ничего. Все это мне привиделось. Наверняка. Может, я и сейчас сплю. Оконное стекло вздрагивает. Хлоп!

Отпрыгиваю, часто дышу. Что-то ударилось в стекло – а, ветка. Боярышник. Все собираюсь попросить обрезать эту ветку. В штормовую погоду она стучит в окно и, честно говоря, даже в обычные дни пугает меня до чертиков. В цвету она очень красива, но даже тогда меня не отпускает чувство, будто она просится в дом. Шторма, который мог бы швырнуть ветку в стекло, сейчас нет, как нет и тех, кто мог бы ее обрезать, они все в Арктике, на Тихом океане, в Северной Африке и Восточной Европе – сражаются за себя и за нас. И за нас.

Задергиваю штору, не решаясь снова посмотреть через стекло; что-то гонит меня обратно в постель, прочь от окна, назад к мягким подушкам и забвению. Ты пока не готова. Отдыхай.

Спи, приказываю себе я, натягивая простыни до самого подбородка. Хью спать не будет. И, насколько мне известно, никто на всем острове не будет. А я буду. Я не из этих мест, так что буду спать. И я сплю.

07:00

Иногда я просыпаюсь, запутавшись в обрывках сна, иногда – в паутине воспоминаний, плотной и жесткой. Сегодня мне на грудь уселась сестра. Мне семь, поэтому я гораздо мельче ее. Мы в шкафу, дверца закрыта, и я не могу вздохнуть, а она давит на меня, ерзает и шепчет мне в ухо: «Я утонула по твоей вине, так что теперь могу делать все, что захочу».

– Обычно рядом есть Хью, который обнимет, покачает и мягко вернет меня в реальность, но этим утром, судорожно хватая ртом воздух и пытаясь стряхнуть наваждение, я приподнимаюсь и обнаруживаю его сидящим на краешке кровати. Он смотрит на меня с каким-то любопытством. Свет, пробивающийся сквозь шторы, полосой тянется по ковру, как всегда летом по утрам. Который час? – спрашиваю я.

– Семь. – Голос Хью напоминает треск сухой ветки. – Два часа прошло.

Что, если бы мы постоянно говорили о времени в таком духе? В середине дня пройдет

«половина», в одиннадцать вечера останется

«еще чуть-чуть». Как будто вся наша жизнь сосредоточена на выживании, минута за минутой.

Сажусь в кровати.

– Где…

– Не поверишь, спят. – Хью сглатывает, дернув кадыком. – С ними все в порядке по… – Он прикусывает губу, и я мысленно завершаю фразу за него: пока. – Поэтому не волнуйся.

Так себе поправка. Нет, я этого не вынесу.

– Выкатываюсь из постели, демонстративно насвистывая песенку из телепередачи, которую дети смотрели вчера вечером. Вопреки обыкновению, не провожу свой умиротворяющий ритуал – не расчесываю волосы, стоя у окна, а вместо этого открываю платяной шкаф, сдвигаю плечики на одну сторону и по очереди перебираю яркие платья – цветы, полоски, «турецкие огурцы». Сегодня, черт возьми, я наряжусь в сарафан. Вытаскиваю свой любимый, белый, с набивным рисунком в виде огромных бальзаминов, начинаю одеваться. Все это время Хью мрачно взирает на меня. Ясный будет денек. – Кружась, перемещаюсь к окну, шелк юбки ласкает бедра. Рука на миг нерешительно повисает в воздухе, потом отдергивает штору, впуская в комнату солнечный свет. На скале Иосифа – никаких костров. Сомневаюсь, что они вообще горели. Еще один рассеявшийся ночной кошмар в копилку к прочим.

– По-другому не бывает, – за моей спиной произносит Хью.

На секунду застываю, потом до меня доходит, о чем он. В День «Д» на острове всегда стоит ясная погода. Вот и славно, правда же? Чудесный денек, чтобы умереть. Подавляю желание расхохотаться. Надо прекращать так думать, даже в шутку. Вредно для здоровья. Надо же, подцепила эту заразу.

Хью неподвижно сидит на кровати, точно мраморная статуя, достаточно тяжелая, чтобы провалиться сквозь матрас, пол, нижний этаж.

Когда я, прислонясь к подоконнику, надеваю туфли, Хью, раскинув руки, вскакивает с кровати.

– Нина, остановись. Не нажимай на стекло. Недоуменно смотрю на него.

– И так весь день? Не подходить к окнам, остерегаться падающих предметов?

Во взоре Хью вспыхивает предупреждение.

– Нина, не издевайся. Я… – Отворачиваюсь и гляжу на золотой диск солнца, всходящий над морем, пока от сияния не начинает щипать в глазах. – Я не думала издеваться, я же знаю, что это… – Шиплю и прижимаю руку к груди.

Хью крепче обнимает меня за талию.

– Что такое?

– Трещина! Видишь? На окне. – Оборачиваюсь и показываю, с тошнотворной тревогой наблюдая, как она быстро расползается по стеклу. – Это ветка пробила. Ночью.

Хью уводит меня от окна на самую середину комнаты. Губы плотно сжаты, на верхней поблескивают капельки пота.

– Я забыла и просто оперлась о… Боже. Я ведь могла… – Сжимаю трясущиеся руки в кулаки и вновь их разжимаю. – Это ведь можно починить? Можно заменить стекло?

– Нет. Не сейчас. Мы идем завтракать. – Хью коротко целует меня в лоб. – Разбудим детей и съедим что-нибудь вкусненькое. Салли, скорее всего, тоже сегодня не спалось. Наверняка ей отчаянно хочется чем-то себя занять.

Он вымученно улыбается, но впервые за последние дни делает попытку изобразить беспечность. Я почему-то нахожу это очень трогательным.

– Сегодня наша годовщина, – припоминаю я. Хью издает тихий смешок. А, точно. – Продолжения в виде «С годовщиной, любимая. Счастья нам!» я так и не дожидаюсь. Произнести слово «счастье» сегодня ему не под силу. – Тебе идет это платье, – вполголоса добавляет Хью, пробегая кончиками пальцев по ткани. – Когда ты его купила? Когда мы были в Тавире?

Приподнимаюсь на цыпочки и целую мужа в холодную влажную щеку.

– Ага.

– В том магазинчике, где трещали попугаи?

– Точно! Помнишь хозяйку, помешанную на птицах?

– Как ни странно, помню. Мы тогда столько вина за ланчем выпили! – Наконец-то. Возвращение к нормальной жизни. Вспоминаем отдых, говорим о платьях. – Надевай его почаще. – Он обводит пальцем контур цветка бальзамина, потом за талию притягивает меня к себе.

В обнимку мы выходим в коридор.

– Кстати, если погода не испортится, можем сходить посмотреть на тупиков, – предлагаю я. – Чарли давно канючит…

Нет. – Рука Хью крепче обнимает мою талию. – Никаких дальних прогулок. Лучше проведем время дома. Желательно на первом этаже. Это, конечно, не гарантия, но так, по крайней мере, спокойнее. Хочу, чтобы дети чувствовали себя в безопасности, даже если… Ну, ты понимаешь.

Мне хочется кричать. Все, сейчас закричу.

– Да, конечно, – с улыбкой отвечаю я. Слышу, как внизу скребется в дверь Макс.

Шкряб-шкряб. Пауза. Шкряб-шкряб. Все-таки Салли, наверное, еще не встала. Хью открывает дверь в комнату Эммы и тихонько нараспев произносит: «Доброе утро». Когда в ответ Эмма восторженно взвизгивает: «Папочка-а-а!» – мое сердце сжимается, словно чьи-то когти сдавливают его все туже и туже.

Ни за что не поверю в реальность Дня «Д». Это какая-то идиотская зловредная шутка. Как сказка про Санта-Клауса, только страшная. После заката мне скажут: «Все, Нина, ты теперь с нами!» – я стану одной из них, и дело с концом.

Хью идет в комнату Чарли. Поворачивает дверную ручку. Я перестаю дышать. Слышу, как сын садится в постели и сонно бормочет:

«Доброе утро», и только тогда выдыхаю.

Прошло два часа, сказал Хью. Коридор словно сузился вдвое. Зажмуриваюсь, потом широко распахиваю глаза и кричу через плечо:

– Пойду выпущу собаку!

Спустившись по лестнице, вижу Салли: в сапогах и плаще, она стоит на коврике в прихожей и гладит Макса по задранной голове. Заметив меня, она медленно шумно вдыхает, после смущенно качает головой. Она явно на нервах.

– Только вернулась из деревни, – сообщает она.

– Ясно. – Мы глядим друг на друга дольше обычного, я отвожу глаза первой. – Все в порядке?

– Пока ни одного, – отвечает она.

Нет, это не нормальный разговор. И не нормальное место. Улыбаюсь – а что, черт побери, мне остается?

– Вот и славно.

По выражению лица Салли не скажешь, что она со мной согласна.

– Что приготовить на завтрак? – осведомляется она.

– Лучше спросите Хью. – Разворачиваюсь, беру Макса за ошейник и веду к боковой двери, выходящей в ту часть сада, которая обнесена высоким забором, – Максов тюремный дворик. – Я, пожалуй, выйду ненадолго, навещу Джо, а то вчера не застала ее дома.

– Нет, Нина, милорд предпочел бы, чтобы сегодня вы оставались дома.

Проходит целая секунда, прежде чем я оборачиваюсь и смотрю на Салли. Впервые за семь лет меня коробит обращение по имени. Он – милорд, а я сегодня просто Нина. Типа, если у него титул, то он здесь главный и может своим приказом посадить меня под домашний арест, как Макса, который по двадцать раз на дню просится на улицу, а его снова и снова выводят в огороженный двор и не выпускают на волю.

Салли, должно быть, увидела, что я закипаю. Моргнув, она продолжает уже мягче:

– Это всего на один день. Вы поймете, когда…

– Когда День «Д» закончится. Да-да.

Мой тон резок, однако Салли я, кажется, усмирила. Стуча каблуками, она уходит на кухню, а я смотрю в широко распахнутые глаза Макса, как всегда, полные обманутой надежды. Я знаю, чего он хочет. Наш пес хочет удрать отсюда и стрелой помчаться на каменистый пляж, чтобы всласть погонять охраняемую колонию тупиков, – именно так он и делает всякий раз, оказавшись на свободе, с тех самых пор, как мы привезли его сюда щенком.

– Тс-с-с, – шепчу я и бесшумно возвращаюсь к парадной двери, к свободе. – Никому не говори.

Макс трусит рядом, прижимаясь головой к моему бедру. Приоткрываю дверь, оцениваю обстановку. Макс переступает с лапы на лапу, нетерпеливо поскуливает, виляет хвостом. Я сдаюсь. Делаю шаг в сторону, чтобы он мог пролезть в щель. Пес нерешительно оглядывается на меня. В его глазах сожаление. Даже Макс считает, что это плохая идея. Тянусь к ошейнику, чтобы оттащить пса от двери, но не успеваю взяться за него: долей секунды раньше с подъездной дорожки вспархивает жирный лесной голубь, и все, я опоздала, Макс пулей уносится прочь.

Мне слышен топот детских ножек по деревянному полу наверху. Слышен бодрый голос Хью, притворяющегося, что сегодня у нас в семье еще одно обычное счастливое утро. Так ведь и есть!

– Ну ты подумай! – кричу я, задрав голову. – Макс убежал на улицу, вот черт! Надо его…

Немного выждав, торопливо перемещаюсь в обувную кладовку. Выуживаю из сушильного шкафа толстые носки, натягиваю их на ноги, влезаю в походные ботинки, крепко завязываю шнурки. Хватаю с вешалки зеленую парку – на случай ветра. По утрам здесь холодно даже в середине лета. Проворно возвращаюсь в главный холл, по пути замечаю торчащую изза лестницы голову, и это не Хью. На меня бесстрастно взирает Чарли.

– Эй, дружочек, скажешь папе, что я пошла за Максом, ладно? Кто-то забыл закрыть дверь. – Впрямую свалить вину на Салли было бы слишком явным враньем, хотя именно на нее я и намекаю. – Я ненадолго.

– Чарли не реагирует. У меня взмокают подмышки. Ступай предупреди папу, – более твердо говорю я.

– Будь осторожна, – шепотом отзывается мой сын и убегает.

Не давая себе времени передумать, я выскальзываю за дверь. В одно мгновение.

Я снова дышу. Воздух одновременно сладок и солоноват. Ветер доносит слабый запах дыма – не такого, какой бывает от дров в горящем камине. Может, это дым от походных костров на Суннане. Или тех, что я видела на скале Иосифа. Ничего ты не видела. Забудь.

Я готова к тому, что за Максом придется тащиться до самого залива, но неожиданно замечаю его на окраине деревни: пес с энтузиазмом обнюхивает кустик морозника, очевидно, помеченный йорком миссис Тавиш на прошлой неделе. Макс видит, что я приближаюсь, но так увлечен, что не может оторваться от своего занятия и лишь морщит лоб в беспомощной, мучительной панике. Я почти неохотно беру его за ошейник, затем приседаю перед ним на корточки и глажу по спине.

– Ш-ш-ш. Все хорошо, приятель. Мы пока не идем домой.

Снова отпускаю его, и, бросив на меня взгляд, исполненный глубокого смущения, Макс трусит по мостовой главной улицы. Сегодня как-то чересчур тихо. Еще тише, чем вчера. Все будто замерло. Я иду по деревне и пытаюсь уловить звуки, которые всегда воспринимала как данность. В этом доме обычно бормочет радио – спектакли или новости, а Дженет Мерроу из соседнего коттеджа любит поговорить со своими кошками. Из-за дверей паба, даже когда он закрыт, всегда слышен шум: скрежет стульев по неровному деревянному полу, глухой стук перекатываемых пивных бочек. В деревне есть свои «жаворонки», которые с утра пораньше выводят собак или прогуливаются с тростью. Я надеваю на лицо приветливое выражение, готовая встречать прохожих тщательно отрепетированной беззаботной улыбкой и кивком, но вокруг ни души. Такое ощущение, что я неправильно понимаю смысл сегодняшнего дня и в День «Д» люди не умирают, а исчезают.

Может, я тоже умерла и просто этого не поняла. Меня убило обломившейся веткой, мое тело лежит на дороге, а то, что от меня осталось, побрело дальше, не осознав происшедшего. От дурацкой мысли по моим дурацким рукам бегут дурацкие мурашки. Останавливаюсь, растираю плечи, глядя в темное окно одного из коттеджей на севере деревни, стоящего впритык к дороге. Занавески, белые, расшитые мелкими красными розочками, так плотно задернуты, что скорее напоминают фото, наклеенное на стекло.

Глаза постепенно привыкают, и вот я уже не вижу ничего, кроме своего прозрачного отражения. Я не ищу доказательств, я и так знаю, что не умерла, но все равно не отрываю взгляда от собственного силуэта.

Из-за двери раздается негромкий лязг, потом шипение. Кто-то поставил на плиту чайник. Я моргаю, улыбаюсь, отражение улыбается мне в ответ, и я ухожу прежде, чем кто-нибудь поймает меня на том, что я позволила себе быть самой собой.

Окидываю взглядом дорогу, но Макса в пределах видимости нет, он куда-то удрал. Скорее всего, на вересковую пустошь, привлеченный дурманящей вонью помета диких коз. Откидываю с лица волосы, уже пожалев об этой маленькой вылазке. Все это, конечно, весело, но только до тех пор, пока не приходится силой вытаскивать пса весом в семьдесят фунтов из кучи дерьма, в которой он с наслаждением катается.

Выйдя из деревни, заслоняю ладонью глаза и всматриваюсь в пустошь. Не помню, когда в последний раз безоблачная погода держалась столько дней подряд. Картинка невероятно резкая, словно после коррекции зрения у того, кто всю жизнь прожил, не подозревая, что плохо видел. Но даже когда глаза адаптируются, я не различаю вдали ничего похожего на собаку.

– Он не мог далеко уйти, он где-то тут, – бормочу я. Видимо, это дежурная фраза, подходящая для любого случая, когда на Люте кто-то или что-то теряется. Куда подевались все жители деревни? Они где-то тут.

До сих пор не понимаю, с чего вдруг Чарли взбрело в голову бродить по острову в одиночку. Кажется, он и сам не знает, и это тревожит меня еще больше. Надеюсь, поиски Макса увенчаются успехом быстрее.

Я выхожу на изрытую колеями грунтовку, ведущую на север; при помощи резинки, снятой с запястья, завязываю волосы в хвост и вспоминаю, что сегодня вообще не расчесывалась. И зубы не чистила. Наверное, все попрятались от моего зловонного дыхания.

Внезапно сзади раздается грохот и оглушительный визг – так близко, что у меня заходится сердце. Я оборачиваюсь. В шести дюймах от меня поблескивает передний бампер пикапа, над колесами оседают облачка пыли. Из кабины вываливается Джон Эшфорд.

Я вас не заметил. Господь всемогущий, чуть не сбил! – Он шумно фыркает, утирая рукой лысеющую голову, издает короткое громкое: – Ха! – Потом сгибается пополам от смеха. – Ох, ну надо же! Я тоже нервно смеюсь, хотя мой рассудок кричит: «Это не смешно! Что тут, блин, смешного? Меня чуть не сбил грузовик!»

– Клянусь богом, вы появились из ниоткуда. Вас как будто с неба спустили.

– Я… Нет! Я вышла в…

– Нет-нет, нисколько не сомневаюсь, вина полностью на мне. – Джон Эшфорд серьезнеет. – Еще рано.

– Рано.

– Значит, вы шли повидать Мэтти?

За последние семь лет такого не было ни разу.

– Гм, нет. – Оглядываюсь по сторонам. – Я гоняюсь за псом. Он улизнул через парадную дверь, пока никто не видел. – Закатываю глаза для пущей убедительности. Во второй раз ложь дается легче.

– Ну, тогда забирайтесь в машину, если после всего этого не боитесь со мной ездить.

Джон возвращается за руль, и у меня нет ни единой причины отклонять предложение. Мы поймаем Макса и посадим его в кузов, как в прошлый его побег месяц назад. В тот раз мы нашли его на берегу – он пытался ловить крабов в ямках с водой, оставшихся после прилива, и распугивал сидящих на гнездах тупиков.

«Чертов балбес!» – каждый день ругается на него Хью. Джон заводит мотор, и мы, словно старые товарищи, вместе трясемся по ухабистой дороге, опустив стекла, несмотря на зябкий воздух. Ясные дни воюют здесь с холодом. После восхода кажется, что до солнца можно дотронуться, что оно висит прямо над тобой.

– Вы небось решили, что вам крышка, – хихикает Джон.

Я не знаю, что на это сказать, но отвечать, к счастью, не приходится: Джон мне подмигивает, и я понимаю, что таким образом он успокаивает себя. Едва не случившееся столкновение потрясло его так же, как и меня.

– Но, кажется, вы не больше моего верите во всю эту чепуху.

– Слава богу! – облегченно прыскаю я. – Я уж думала, я тут одна такая.

В сравнении со мной Джона Эшфорда можно считать аборигеном. Он приехал сюда раньше, чем я, был здесь во время прошлого Дня «Д» и все равно в него не верит. Меня переполняет такая благодарность, что хочется петь.

Ну что вы, далеко не одна! – Он хмурит лоб. – Кхм, с «далеко» я, пожалуй, слегка погорячился. Вполне возможно, что нас всего двое. Знаете, чем дольше живешь на острове, тем труднее сопротивляться зову сирен – местным легендам. Это основа основ Люта и одна из причин, почему я вообще здесь оказался. Чувствуешь себя немножечко предателем, когда обзываешь все это бредом сивой кобылы, да? Если ты не признаешь День Дани, то не принимаешь и благословение: защиту, удачу в делах, хорошую погоду, всю эту собачью чушь.

– Значит, вы совсем-совсем не верите? – Я улыбаюсь, выставив локоть в открытое окошко. – Надо признать, погода действительно радует.

– И авианалетов пока не было. – Джон поглядывает на небо. – И все-таки, нет, мэм, я не могу с чистой совестью подписаться под такого рода теориями. – Он шмыгает носом, и я воспринимаю это как дополнительный комический эффект, но, когда Джон утирает нос рукавом, я понимаю, что у него аллергия. – В конце концов, я занимаюсь наукой. По крайней мере, так сказано в описании моей работы.

– Так и сказано? Мне всегда было интересно. – Медленно киваю. – Значит, разъезжать на американском пикапе и распугивать местных не входит в ваши обязанности?

Нет-нет, это уже из списка привилегий! А работа включает наблюдения и научные исследования островной флоры и фауны, охрану исторических объектов национального и культурного значения, ну и сверх того – содействие в поимке сбежавших собак, прежде чем они слопают всех редких животных. Черным по белому написано, можете сами прочесть в интернете.

Я с улыбкой выглядываю из окна, чувствуя на лице ветер, который пытается разлохматить мои стянутые в хвост волосы. Он сладок и свеж, как вереск, соль и земля, и в нем чувствуется все та же легкая примесь запаха дровяного костра. Судя по тонкой струйке дыма, поднимающейся на западе, туристы, должно быть, завтракают. Все нормально, все чудесно. С каждым вздохом мои дурные предчувствия все больше развеиваются. За окном мелькает пейзаж, вдалеке тянется ровная линия моря. Джон принимается насвистывать, я перевожу взгляд на него, потом вдаль. Вытягиваю руку, показываю пальцем на море.

От неожиданности он вздрагивает, пикап виляет.

– Ох, простите! – Я убираю руку. – Видите тот корабль?

Джон Эшфорд сбавляет скорость, прищуривается.

– Ничего себе.

– Корабль большой, старинный, часть парусов развернута, остальные, распущенные наполовину, полощутся на ветру. Две мачты. Корабль определенно никуда не торопится. Бригантина, – бормочет себе под нос Джон. Этот человек знает все. – Военное судно.

Я цепенею.

– Только не это.

– Старинное военное судно, – покосившись на меня, быстро уточняет Джон. – Восемнадцатого века.

– Как странно. – В попытке разглядеть корабль я перегибаюсь через Джона, однако с этого угла ничего не видно. – Надеюсь, оно не наскочило на риф.

– Кладбище, да… – эхом отзывается он и снова крутит головой. – Хм-м.

Оглядываюсь. Морская гладь пустынна. Никакого корабля нет, на горизонте чисто.

– Исчез, – констатирует Джон. – Обман зрения.

– Мы же оба его видели? – Наклонив голову набок, с улыбкой спрашиваю я.

Он не отвечает и опять принимается беспечно насвистывать, после чего я решаю, что тоже не буду волноваться по пустякам.

– Какие у вас сегодня планы? – ни с того ни сего брякаю я. – Не против зрителей?

Я могу не возвращаться домой. Совсем. Буду кататься с Джоном, таким же скептиком, как я, сколько позволит День «Д».

Продолжая насвистывать, Джон вздергивает брови, взгляд устремлен на дорогу. У меня начинают гореть щеки, словно я предложила ему что-то вопиюще непристойное. Посмотрите-ка на нее. В ней сидит бес.

– Я могла бы привести детей, – щебечу я. – И обещаю следить, чтобы Эмма не путалась под ногами. Просто мне показалось, так будет лучше для них – для нас – не находиться в деревне, ну и все такое.

– И все такое, да. – Джон барабанит пальцами по рулевому колесу. – Что ж, я нисколько не возражаю. Можем забрать ваших детишек, когда посадим под замок Макса. Иначе ему тоже захочется с нами.

Про Хью ни слова. Джону Эшфорду прекрасно известно, что мой муж ни за что не выйдет из дома.

– Еще бы, конечно, захочется, но, по-моему, на сегодня с него и так хватит развле… – Я замечаю пса и вытягиваю руку в открытое окно, чтобы показать точнее. – Там. В роще.

Макс несется к дубам – пятно коричневой шерсти, голова низко опущена, как будто за ним гонятся. Вообще-то так и есть.

– Острый у вас глаз, леди Тредуэй.

– Джон резко выкручивает руль, и пикап по кочковатой вересковой пустоши мчит к деревьям. Машину трясет на ухабах, и с каждым подскоком роща становится все ближе. Вспоминаю вчерашний день, чувствую, как горит кожа. А вот интересно, – выпаливаю я, пытаясь как-то отвлечься, – как вы объясните количество погибших на войне? Я имею в виду, что их нет. Джо клянется, что за все войны у нас никто не…

– Ну да, и военный мемориал без единого имени. – Джон немного притормаживает. – Сам я этот вопрос не изучал, но Джо верю на слово. Она не станет лгать. И голова у нее на плечах что надо.

В его глазах вспыхивает огонек. Подозреваю, что у Джона Эшфорда есть и другие мысли по поводу Джо, которыми он не столь охотно готов поделиться. Я отворачиваюсь, пряча улыбку, и представляю этих двоих вместе. Черт, на Люте им даже на свидание пойти некуда! Подавляю смешок и снова смотрю на Джона.

– Так в чем же заключается ваша теория?

Я считаю это статистическим курьезом. – Его тон почему-то совершенно меня не убеждает. – Любопытное явление, согласен, однако теорию можно склепать из любого набора данных при условии, что вы заранее исключите все, что ей противоречит. Всех людей, умерших в другие дни. Все месяцы с дрянной погодой. Об этом здесь как будто забывают. Необъективность восприятия – вот что это такое. Вопрос, конечно, достоин исследования, но лично рисковать собственной шеей я не собираюсь. – Джон от души смеется. – Мне тут нравится. Не хочу, чтобы разгневанная толпа пенсионеров отправила меня в море на бревне, предпочту остаться на острове.

Я смеюсь вместе с Джоном, а сама, щурясь, смотрю сквозь запыленное лобовое стекло, выискивая глазами Макса. Он скрылся за деревьями. Видимо, придется идти в рощу. Не хочу я туда идти. После вчерашнего ноги моей там не будет.

Джон подъезжает к опушке, глушит мотор, затягивает ручной тормоз. Мы остановились на странном пятачке за пределами огороженной территории, и склон в этом месте довольно крут. Выйдя из машины, я оскальзываюсь и, чтобы захлопнуть дверцу, вынуждена сделать два шага назад.

Кстати, данные переписи населения на Люте в целом не слишком отличаются от цифр по другим островам. – Джон огибает автомобиль, развивая тему и не догадываясь о моем затруднении. Его голос звучит приятным негромким гулом, как будто в кафе бормочет радио. – Взять тот же Скай или архипелаг Силли. – Он без труда спускается по склону, не вынимая рук из карманов, я неуклюже скачу за ним, то и дело рискуя вывихнуть лодыжку на шатких камнях. – Люди умирают везде, – продолжает Джон. – Одни умирают, другие переезжают, так что общая численность населения остается более-менее одинаковой. Что же до погоды, мой предшественник проделал отличную работу и собрал массу подтверждений тому, что она в гораздо большей степени определяется влиянием воздушных потоков, нежели вмешательством каких-то сверхъестественных сил. – Словно извиняясь, он выразительно кивает подбородком на верхушки крон.

Чтобы нагнать его на тропинке, я перехожу на бег и, к счастью, больше не скольжу. Здесь сухо, а звуки приглушены, словно кто-то накинул на рощу плотное одеяло. Набирая в грудь воздух, я даже не уверена, услышит ли меня Джон.

– И все-таки что вы думаете о самом Дне? Несколько смертей в одну и ту же дату, всегда по семь человек…

Это настоящий катарсис – высказать собственные сомнения и услышать, как их авторитетно развеивают. Надо было сделать это еще неделю назад.

– Семь человек, не больше и не меньше. – Джон поворачивается ко мне. – Полагаю, можно отнести это на счет того, кто подправляет записи. Поддержание традиции – само по себе традиция.

В памяти мгновенно всплывает тот самый гроссбух в кожаном переплете на столе в кабинете Хью. Тот, в котором от руки внесены фамилии всех жителей Люта и каждая помечена либо крестиком, либо точкой. Тот, кто подправляет данные. Или сам составляет списки.

Джон машет рукой.

– Вы американка, поэтому, скорее всего, такое объяснение не приходило вам в голову. Для вас тут все внове.

Я гляжу вверх, на солнечный свет, пробивающийся сквозь листву.

– Всегда считала клятву верности флагу нелепым и старомодным ритуалом: школьников принуждают хором произносить заученный текст, вот и все. Но в сравнении с островной традицией это цветочки.

Повисает тишина – первая пауза в нашем разговоре.

– Что ж, теперь мы сами все узнаем, верно? – Джон по-прежнему расслаблен и ничем не выказывает тревоги по поводу сегодняшнего дня, однако что-то в его словах заставляет меня остановиться.

– А как было в прошлый раз? – спрашиваю я.

– В прошлый? – Он тоже останавливается. – В прошлый раз меня здесь не было.

Стоп, как это? Я точно знаю, что Джон Эшфорд служит генеральным смотрителем острова вот уже двенадцать лет. Улыбнувшись мне через плечо, он приседает и отковыривает с дерева кусочек коры.

– Видите ли, долгое время я работал на полставки, наездами, а потом началась война, перевозки, скажем так, усложнились, и должность превратилась в постоянную с дополнительными обязанностями, за разглашение которых меня ждет трибунал.

При виде моих вытаращенных глаз Джон усмехается, но на самом деле я не удивлена. Я знала, что кое-кто на Люте ведет наблюдение или выполняет особые военные задания, но и только. Если единственная на всем острове американка в разгар войны начнет интересоваться вопросами, связанными с национальной безопасностью, это сочтут во всех смыслах подозрительным.

– Нескольких друзей я все же потерял. – Джон с глубоким вздохом выпрямляется. – Да, потерял.

Я не сразу понимаю, о чем он. Прошлый раз, семь лет назад, – Джон Эшфорд знал тех, кто умер тогда. Отец Хью. Мужчины и женщины из паба. Семья Мэтью Клера. Джон проводит пальцем под носом, смотрит вверх, сузив глаза.

Порой я думаю, что они сами навлекли на себя гибель, что всему виной их собственная суеверность, но и это объяснение кажется мне сомнительным. Не сказать, что меня оно устраивает.

Меня тоже. Вслух я этого не произношу.

– Нет, вы только посмотрите! – Джон укоризненно цокает языком и хмурит брови: он сошел с тропинки и, вытянув шею, заглядывает в дупло дерева. Моего дерева. – Какой-то болван оставляет здесь… О нет! Хуже! Черт-те что! Устроить курилку в таком месте! – Изумленно раскрыв рот, он достает из дупла мой окурок. – Секунда, и здесь все вспыхнет! Пуф-ф!

– Да еще в такую сухую погоду, – сочувственно поддакиваю я.

Как просто: это не я, на меня и подумать нельзя. Сколько же раз сегодня мне придется соврать?

Я опасаюсь, как бы меня не выдало лицо, но в этот момент из соседних зарослей доносится пыхтение Макса, и я крадусь по тропинке, предоставив Джону вести расследование в одиночку. Макса я не вижу, только слышу, как он движется параллельно мне, следя за каждым моим шагом.

Это не Макс.

– Я с головы до ног холодею, а в это время мой пес выскакивает на тропинку с совершенно другой стороны и в радостном прыжке оставляет на моих бедрах отпечатки двух грязных лап. Испускаю горестный стон, потом кричу: Фу! Место!

Те, другие, звуки наверняка издавал какойнибудь кролик или заблудившаяся коза, однако шорох и пыхтение продолжаются, и я отпускаю Макса, чтобы получше прислушаться, напуганная куда сильнее, чем полагалось бы рационально мыслящему человеку. Едва я разжимаю руку на ошейнике, Макс опять припускает вперед. В погоне за ним я оказываюсь на опушке. И не просто на опушке, а возле жертвенного камня.

Медленно подхожу ближе; боясь уловить запах, не дышу. Камень все так же покрыт слоем чего-то красного и липкого. Я не хочу знать, что тут творилось вчера, но обязана это выяснить. Я тоже живу на острове и должна понимать происходящее.

Макс скачет передо мной, скребет когтями по камню и, встав на задние лапы, принимается возбужденно, жадно слизывать густую темно-красную жидкость. Я отчаянно пытаюсь его оттащить, из горла рвется крик:

– Хватит! Прекрати! Плохой мальчик, плохой пес! Фу!

Когда Макс наконец убирает лапы с камня и опускается на землю, я гляжу на его коричневую морду, перемазанную бордовым, и в отвращении пячусь, а потом делаю вдох и чувствую запах – приторно-сладкий, отдающий гнилью. Фруктовый. Джон подходит сзади, наклоняется, смотрит на камень.

– А, джем. – Он водит пальцем по воздуху, словно хочет обмакнуть его в жидкость и убедиться в своей правоте. – Видно, кто-то устроил тут пикник. – Джон прячет руку обратно в карман и фыркает. – Лично я не стал бы располагаться в таком месте! Очередное доказательство, что нужна табличка побольше. – Он пинает носком маленький позеленевший прямоугольник, установленный таки Национальным фондом два-три года назад.

Я отворачиваюсь. У меня перехватывает дыхание. Не кровь, само собой, не кровь. Приседаю, долго глажу Макса по спине в том месте, за которое хваталась, когда силой оттаскивала его от камня. Мой пес не пострадал. Бедняге просто захотелось джема. Это намного лучше того, куда он обычно сует свой нос.

Вот, значит, что за ритуал я наблюдала. Имитация жертвоприношения, всего-навсего имитация. И нервничать нет причин. Что может быть безобиднее джема? И все-таки, несмотря на облегчение, я испытываю непреодолимое желание поскорее убраться отсюда. Вчерашний вой, многоголосый и монотонный, опять стоит у меня в ушах, словно прямо сейчас поднимается из-под земли, требуя от меня присоединиться к хору, завыть во всю глотку. Беру Макса за ошейник и распрямляюсь.

– Задача выполнена. Едем?

Джон тотчас отскакивает от камня и устремляется прочь.

– С вашего позволения, я только подправлю столбик в ограде, раз уж мы здесь. Это займет буквально минуту. А после заберем Чарли с Эммой и перейдем к увеселениям.

– Увеселениям? – Я вынуждена держать Макса и потому ковыляю в полускрюченной позе, и догнать Джона у меня не получается. – Что вы задумали?

– Если Макс останется дома, мы можем сосчитать птичьи яйца на берегу. Я обязан наблюдать за гнездованием тупиков, но вся эта военная чепуха меня немного отвлекла.

Слова «военная чепуха» он произносит небрежно, бросает через плечо, словно речь о какой-то игре, после чего скрывается за поворотом.

Макс жалобно взвизгивает, упирается передними лапами в землю и расставляет задние.

– Что, приспичило? Именно сейчас? – Я со смехом качаю головой. – Глупый ты пес.

Срываю лист и принимаюсь убирать кучку с тропинки, но останавливаю себя. Хватит и того, что на протяжении семи лет я как минимум пять раз в неделю рискую сжечь рощу дотла. Надо хотя бы поинтересоваться у Джона, нет ли у него пакетика, куда можно собрать какашки. Леди Лют не может позволить себе подобную безответственность.

Приготовившись задать вопрос, с глуповатой улыбкой тащу за собой Макса, но внезапный шум заставляет меня замереть. Едва уловимый рокот – я скорее чувствую его нутром, нежели воспринимаю на слух. Джон отогнал пикап в другое место? Может, ему понадобились инструменты… нет.

Глухой толчок.

Все птицы вдруг умолкли, я не слышу ничего, кроме своего дыхания.

Он уехал. А тарахтел его пикап – при подъеме в гору вибрировал металлический кузов.

Спина деревенеет. Теперь я слышу еще и стук собственного сердца.

Ничего страшного, он вернется. Ну или мы вернемся домой пешком, я и Макс. Ничего страшного. Ничего страшного.

Нужно смастерить какой-нибудь поводок для Макса. Например, использовать побег плюща, что увивает древнюю каменную стену. В поисках подходящей ветки переступаю через торчащие корни, перебираюсь через ручей, выхожу из рощи. Поводок из природных материалов. Джон посмеется, когда…

Я застываю как вкопанная. Всё. Застывает. Пикап.

Наехал на него. На Джона.

Пригвоздил Джона к дубу. Между передним бампером и стволом нет зазора. У Джона нет середины туловища.

Его глаза открыты. Рот тоже открыт. Изо рта вытекает кровь. Ползет медленной тонкой струйкой.

– Джон? – Сама себя не слышу. Это не вопрос, а мольба.

Я ни разу не видела мертвых людей, но была в музее восковых фигур, и именно так Джон сейчас и выглядит. Глаза – ненастоящие. Он мертв, мой друг мертв.

Пикап. Покатился под гору. Тот звук. Должно быть, Джон забыл поставить машину на ручной тормоз.

Я кричу, долго и пронзительно. Кричу и бегу. Надо убедиться, убедиться, нельзя просто решить, что он умер, и все. Я подбегаю к нему, беру его лицо в ладони, проверяю пульс. Как проверяют пульс? Черт, черт, черт!

– Джон, Джон, – зову я, как будто он сейчас просто сделает вдох и откликнется. – Ох, нет, Джон, нет…

Бампер раздавил его грудную клетку.

Он… как, как? Я трогаю его холодные щеки, приглаживаю растрепанные седые волосы, словно он ребенок, словно он жив, мои пальцы все сильнее немеют и уже не гнутся, и наконец я слышу рядом Макса.

Он лает на Джона. Лает и лает. Просто лает, и все. Я бреду прочь, поднимаюсь по склону, рот открыт, но из него не вылетает ни звука, ни вздоха, точно в горле застрял камень.

Я кручусь на месте, вижу такие далекие трубы деревенских домиков, нет, невозможно, невозможно, море, скалы, роща – все они смотрят. Смотрят на меня.

Вдруг я осознаю: это сделала я. Я убийца, она была права, я убила, но это же безумие, я схожу с ума.

Я кручусь и кручусь, в глазах щиплет от сухости. Вижу маяк. «Значит, вы шли повидать Мэтти?»

Мчусь на маяк.

08:00

Спотыкаясь, с беззвучным криком, слепо несусь по неровной тропинке, ведущей к маяку, барабаню в обшарпанную синюю дверь. Никто не отвечает, однако мотоцикл Мэтью Клера припаркован в траве, а из окошка наверху башни доносится слабый шум. Снова колочу в дверь. Ну же, ну же.

После двухсекундных колебаний толкаю дверь. Она легко распахивается и ударяется о гранитную стену внутри маяка. Никто здесь ничего не запирает, никто ничего не боится, кроме одного – того, что происходит прямо сейчас.

Ступеньки невероятно узкие и крутые и в придачу в ужасном состоянии. Я цепляюсь за веревочные перила, панический страх застит глаза, но в конце концов я добираюсь до каморки смотрителя на самом верху. Отчаянно моргаю, в перерывах выхватывая взглядом главное: незаправленная кровать, аккуратный письменный стол, обеденный стол, заставленный радиоприемниками – сигнальными устройствами? – непонятно какой электроникой, – и он, его черные кудри, широкая спина, сгорбленная над аппаратом, вся работа которого сводится к противному треску статики.

Мэтью недвижен. Нет. Этого просто не может быть.

– Мэтти, – окликаю я.

Он резко вскидывает голову, оборачивается и взирает на меня в полнейшем шоке.

Я тоже в шоке. В шоковом состоянии. Вся трясусь, но – почему я назвала его уменьшительным именем? Это вышло само собой. Я испугалась, что он тоже мертв, и это была реакция моей психики – позвать его «Мэтти», как старого знакомого.

Он жив. Это, разумеется, хорошо, но в его воспаленных глазах стоит такая нестерпимая боль, что мне хочется убежать. Я стою на месте. Мы смотрим друг на друга. Наше молчание громче треска помех. Мэтью выключает аппарат.

– Стало быть, началось.

Да, – выдавливаю я. – То есть я не… Джон. Его… – Произнести эти слова не поворачивается язык. Мэтью кивает, встает из-за стола. Крепко зажмуривается, физически воспринимая новость.

– Джон?..

– Эшфорд. Джон Эшфорд. Его грузовик, пикап, он сам собой покатился вниз по склону, не знаю как. – Меня будто прорвало. – Такая беспечность не в характере Джона, и я точно – точно – видела, как он ставил машину на ручник. Я слышала щелчок. Наверное, тормоз сломался.

Мэтью огибает меня, надевает всегдашний обтрепанный пиджак.

– Отведите меня к нему. Мы все уладим.

Я покажу вам, что делать.

Он не удостаивает меня даже взглядом, однако непривычная мягкость в его голосе настолько поражает, что, лишь спустившись по спиральной лестнице и выйдя в ослепительную синеву, я осознаю, что именно он сказал: Мэтью покажет мне, что делать. Как будто мне поручена какая-то работа и он проведет тренинг.

Мы идем таким быстрым шагом, что я слышу жесткий шум своего дыхания. Мой мутный взгляд скользит по окрестностям, пока не утыкается в вышку сотовой связи и огромный изрытый курган позади нее. Железная дверь, ведущая на вышку, распахнута и с каждым порывом ветра лязгает о стену. На миг из-за игры света раскоп превращается в гладкий зеленый холм. Недвижный, он следит за нами.

Я смаргиваю иллюзию и обращаю взгляд к востоку, смотрю на останки бывшего дома Мэтью Клера – обугленные доски, обломки камней; что уцелело, то вынесли, однако ни восстанавливать, ни сносить дом не стали, забросили, и все. На одной из разрушенных стен, словно гаргулья, восседает ястреб-перепелятник. В глубине участка виднеется каркас сгоревшего батута.

Из множества вещей, пугающих меня в эту минуту, опаснее всего тишина. Словно бы чтото подстерегает нас в ней даже на открытом пространстве. Пока мы спешим на юг, я стараюсь заполнить эту тишину. Мы живы, мы создаем шум. Приходится завести разговор:

– Велосипед решили не брать? Мэтью хмыкает.

– Сегодня уж точно нет.

– Ну да, разумеется. – Разумеется, что? Все происходящее и близко не поддается какому-либо разумению. – А что за приборы стоят у вас на столе?

– Они предназначены для военных целей. – Его тон еще суше обычного. – Я… В общем, мне запрещено обсуждать…

Ах, да! Простите. Я не шпионка, честное слово. Ну, мало ли, вдруг вы так подумали. Мэтью резко разворачивается. При нынешних обстоятельствах моя шутка неуместна, и он, конечно, этим поражен, но если я замолчу и приму ситуацию в лоб: пикап (я уже вижу его на краю рощи), ощетинившийся пес – Макс будто приклеился к месту и остервенело лает, лает без конца – и объект его внимания, то есть не объект, а человек, мой друг… Джон. Его карманы, набитые целебными травами, его жуки – каждый день разные, его добродушный раскатистый смех.

Сгибаюсь пополам, извергаю содержимое желудка. Внезапно, без предшествующей тошноты, просто блюю. Мой организм протестует. Наконец спазмы прекращаются и я вновь могу дышать, но горло нестерпимо саднит. Смутно ощущаю мягкое прикосновение к плечу чьейто руки. Мэтью.

– Не волнуйтесь, леди Тредуэй. – Он упорно разглядывает собственные ботинки. – Это нормально. Ваша реакция естественна.

Говорить пока не могу. Запястьем утираю рот, сглатываю кислятину, обхожу лужицу рвоты. Мэтью трусцой бежит туда, где Джон – обмякшее тело, распахнутые глаза пусты и безжизненны – все так же пригвожден к дереву. Я опускаюсь на корточки чуть поодаль, обхватив руками голову, точно она вот-вот лопнет. Опершись о пикап, Мэтью разглядывает капот, избегая смотреть на тело – на тело. Зажмуривается. Я закрываю глаза кулаками, слезы в три ручья текут между пальцами.

– Так, ладно, – произносит Мэтью. – Ладно. Не знаете, где… – Он просовывается в кабину через водительское окно, и я вновь не дышу: жду, что автомобиль, будто живое злонравное существо, коварно отпрыгнет назад. Когда Мэтью выныривает обратно, целый и невредимый, я распрямляюсь, вся в мурашках от облегчения. – Он оставил ключи в замке. Да. Сейчас отгоню пикап. Осторожно. Может, придержите… Макса, верно?

Всем известно, как зовут нашего пса. Щенком Макс успел пробраться в каждый сад на острове, а однажды, когда Мэтью забыл закрыть дверь, ворвался на маяк и взбежал по винтовой лестнице. Мэтью лишь делает вид, будто не знает клички Макса, – создает дистанцию. Я всегда воспринимала это как проявление агрессии, но сейчас, впервые за все время, я вижу в жесте Мэтью учтивость. В данных обстоятельствах ни к чему изображать из себя друзей. Какое облегчение, что можно не притворяться!

Киваю, беру Макса за ошейник, оттаскиваю в сторону.

Давайте еще подальше, – кричит Мэтью с водительского сиденья. Я и так отошла на двадцать футов, с изрядным запасом, но все равно послушно пячусь. Сегодня День «Д», Мэтью страхуется. Не хочет моей смерти. Этот факт отчего-то меня изумляет, хотя чему изумляться? Естественно, он не хочет, чтобы я погибла, я ведь живой человек.

Мэтью заводит двигатель. Рокот отзывается у меня внутри глухим угрожающим рычанием. Мэтью, внешне спокойный, сдает назад. Тело Джона с хлюпаньем отсоединяется от капота и, словно разбухшее от воды бревно, падает на землю. Голова валится вбок, на плечо, лицом ко мне. На лице Джона застыло удивление – его последняя эмоция. Даже не шок, а скорее, недоумение. Для такого человека, как Джон Эшфорд, не самая худшая смерть.

Глаза опять наполняются жгучей влагой. Отворачиваюсь, сдерживаю рвущийся наружу крик. Не хватало еще, чтобы Мэтью Клер видел меня в таком состоянии. Дышу, глажу Макса – раз, другой, после шмыгаю носом, резко втягиваю воздух. Урчание мотора смолкает, хлопает дверца. Спрашиваю:

– Что я должна делать?

Руки Мэтью опущены по бокам. Он разжимает кулаки.

– В первую очередь привести Брайана.

– Разумно. Да, само собой. Затем было бы логично известить семью Джона, но…

– Точно. Его родные в Шотландии. Дочь и двое внуков. Собирались приехать на остров, как только закончится война.

Я могла бы позвонить. Если его мобильный остался в машине… Но сейчас нет связи. Значит, когда починят. И вышку, и все остальное, что сломалось на этой неделе.

Безумное ощущение: я как будто должна взять листок бумаги и сделать пометку, словно сегодня – мой первый день на новой работе. Одно из двух: по завершении Дня «Д» мой список дел либо сильно удлинится, либо останется пустым. Навсегда.

Прекрати. Не сходи с ума. Это всего-навсего ужасное совпадение. Ужасное. Ужасное.

Порыв южного ветра ерошит мне волосы.

Я ежусь, обхватываю себя руками.

– Дымом тянет, – говорит Мэтью.

– Мы видели костер, когда ехали сюда. Туристы, э-э… норвежцы.

В обществе Мэтью я даже фразу нормально сложить не могу. Еще больше робею, когда его глаза наполняются яростью, способной расколоть землю под ногами, – даже странно, что этого не происходит.

– Мы не эвакуировали с острова туристов.

А должны были? Я не знала. Он отворачивается, чертыхаясь себе под нос.

– Который час?

– Не знаю. – Бросаю взгляд на свое голое запястье, хотя часов сроду не носила. – Восемь или девять, наверное.

– Да, около того. Так, вам придется этим заняться. Боюсь, это уже не просто походный костер. Я вас отвезу. Где Хью? – Коротко, зло.

Бледнею.

– Дома, с детьми.

– А вы – здесь?

– Я не предупредила его перед выходом…

– Вы… – Мэтью рывком оборачивается, запускает пальцы в шапку кудрей.

– Пес убежал! Я… – Едва его серые глаза находят мои, я осекаюсь. Он видит меня насквозь.

– Хорошо, что вы здесь оказались.

Вот уж чего не ожидала услышать. Слова Мэтью звенят у меня в ушах.

– Хорошо…

Не дрогнув, он продолжает сверлить меня взглядом.

– Да. Удачно. Его последние мгновения…

– Нет, – перебиваю я. Во мне нарастает паника. Волна правды. Я убийца. Я убила отца и Джона тоже. – Что я делала в роще?

Мэтью морщит лоб, ответа у него нет.

Джон Эшфорд тут, потому что я побежала за Максом. Если бы мне не понадобился воздух, несколько глотков чертова воздуха, Джон и сейчас был бы…

– Нет. – Мэтью в два шага преодолевает разделяющее нас пространство. – Не был бы. – Он так крепко стискивает мои плечи, что из глаз брызжут слезы. – Он все равно бы погиб, неважно, действовали вы или бездействовали. Это вам понятно?

От его свирепого тона все слова застревают у меня в горле. С каким-то извращенным трепетом я сознаю, что Мэтью впервые ко мне прикоснулся. При нашем знакомстве он отказался пожать мне руку, а теперь, годы спустя, держит меня обеими руками, буквально не давая рассыпаться. Я киваю, и Мэтью разжимает пальцы, словно растратил всю энергию и больше ни секунды не может выносить моего вида.

Он уходит прочь через вересковую пустошь. Макс вырывается из моей вялой хватки, уносится вперед и обгоняет Мэтью, мазнув хвостом по его ноге. Я смотрю вслед псу, сил бежать за ним у меня нет.

– Куда он денется, мы же на острове, – бормочу я. – Далеко не уйдет.

Мэтью оглядывается – резкое движение можно принять за нервный тик. Все, хватит бормотать, хватит заполнять тишину, не та сейчас ситуация, да и со стороны я выгляжу, мягко говоря, ненормальной. Я чувствую, что сошла с ума. Лучше бы я действительно сошла с ума и всего этого не было бы.

Кажется, Мэтью Клер решил разобраться с туристами и их костром, и, кажется, это правильное решение. Островитяне встревожатся, если в такой день, как сегодня, увидят огонь. Я вслед за Мэтью иду через пустошь, держусь на расстоянии, то вниз, то вверх по склонам, особо не разбирая пути. Кто его знает, куда он направляется? Я просто держу в поле зрения спину Мэтью, его пропыленный пиджак и иду, иду. Смотрю, как вокруг него носится Макс: убегает вперед, возвращается, снова убегает, сбитый с толку и оттого перевозбужденный. Почему он не наматывает круги вокруг меня? Я – его человек. Макс мне не доверяет. Я сама себе не доверяю.

Тянет гарью. Сильнее, чем раньше. Дым кисловатый, едкий и… о нет. Видимый глазу. Небесная синь исчерчена грязно-серым. Чтото опускается на мое плечо. Пепел. Потрясенно растираю частичку пепла между пальцами и вдруг слышу глухой гул пожара. Его силу и ярость. Этого… этого не может быть.

Мэтью уже бежит к стоянке туристов. Макс опять начинает путаться у него под ногами, он криком и жестами отгоняет пса. Я мчусь мимо обоих; легкие горят, ладонь прикрывает глаза от дыма. Никакой стоянки уже нет, вместо нее – стена пламени, искры отрываются от нее фейерверком разноцветных конфетти и крошечными завитками сгорают в воздухе.

Кто-то кричит на незнакомом языке. Туристка – девушка, молодая женщина. Рядом с ней стоит мужчина, его рука у нее на плече, а она трясется с головы до ног, нервно подскакивает на месте и указывает пальцем на огонь. Мужчина – не ее товарищ, а Брайан, просто я не сразу узнала его в штатском. При себе у него ни рации, ни других средств связи, но жители деревни уже подтягиваются к месту пожара, в руках у них небольшие огнетушители и ведра, из которых выплескивается вода. Значит, Брайану удалось как-то оповестить народ. Я вижу Ленни, Иэна и Джона Джонса – у Джона, хвала небесам, самое большое ведро. Только вот все трое приближаются шагом, не бегом. Словно уже знают, что спасать некого.

Молодая туристка бьется в истерике.

– Да помогите же! Почему вы не помогаете?

– Мне очень жаль, – словно робот, произносит Брайан и в надежде донести свой посыл повторяет снова: – Мне очень жаль. – Морщит лоб. – Вы слышали о Дне «Д»?

Что? – Она хватается за светловолосую голову. – Я вас не понимаю! Мэтью подходит к Брайану и указывает в мою сторону. Я заставляю себя остаться на месте, сдержав желание укрыться от этого дыма, едкой вони горелого мяса и жуткого осознания ее причины.

От меня словно чего-то ждут, как будто мне здесь отведена некая роль. Но, чтобы придумать, как от нее отвертеться, для начала нужно уразуметь, в чем она состоит. И все это невообразимо выше моего понимания.

Брайан вскидывает руку, затем резво подходит ко мне, а брошенная им туристка бессильно оседает на землю, сжимается в комок и раскачивается, раскачивается.

– Двое погибших, миледи. – В интонации Брайана сквозит непонятная бодрость, как будто он докладывает начальству о достигнутых результатах. – Туристы.

В памяти всплывают образы двух улыбающихся мужчин. У них были такие белые зубы. Девушка продолжает раскачиваться, закрыв лицо ладонями.

– Имена выяснили? – Мой голос слегка дрожит, я придаю ему твердости. – Нужно известить их родственников.

Мэтью и Брайан переглядываются. Смысл их послания друг другу от меня ускользает.

Пожалуй, можно спросить у нее. – Сузив глаза, Мэтью глядит вдаль, на море, но по его напряженному тону я понимаю, что реплика адресована мне.

Он имеет в виду ту молодую женщину. Она похожа на раненое животное. С одной стороны, мне хочется заключить ее в объятья и баюкать, с другой – бежать отсюда как можно быстрее.

Беги, Нина. Ты хорошо бегаешь.

Я направляюсь к ней, затем оглядываюсь на Брайана, прижимая пальцем пульсирующий висок.

– Трое.

Брайан прищуривается. Мэтью обращает взор на Брайана. После тягостной секундной паузы кивает.

– Джон Эшфорд.

– Черт. – Брайан сплевывает, растирает плевок носком ботинка. – Да. Ясно.

Оба умолкают. Я подхожу к туристке, приседаю на корточки и осторожно кладу руки на ее голые плечи. Она почти раздета: тонкая майка и флисовые спортивные штаны – вот и все, что на ней сейчас. Когда начался пожар, туристы спали.

Девушку бьет крупная дрожь, но глаз она не поднимает, и мне приходится заглянуть ей в лицо.

– Давайте вас согреем, – предлагаю я.

При слове «согреем» она резко поворачивает голову в сторону бушующего огня, который безуспешно пытаются залить водой из ведер, и визгливо хохочет.

– Вот, наденьте. – Я скидываю с себя куртку, закутываю в нее туристку и ежусь от холода. – И чай. Вам обязательно нужно выпить чаю. Я знаю одно местечко.

Ее покрасневшие глаза делаются большими, как у Эммы. Плотно сжав губы, она кивает. Я вижу, что из нее рвутся рыдания. Девушка просовывает руки в рукава куртки, сперва одну, затем другую. Я помогаю ей подняться – от протянутой руки она не отказывается. Ладонь у нее сухая и мозолистая.

– Где ваша обувь? – спрашиваю я.

– Все было в палатке. – Ее лицо сморщивается, а вместе с этим подламывается и она вся.

Я подхватываю ее под мышку и ставлю обратно в вертикальное положение. Девушка на добрых три дюйма выше меня, но мне каким-то образом удается ее поддерживать.

– Все будет хорошо. Мы о вас позаботимся. Я бросаю взгляд на Брайана и Мэтью, включенных мной в это «мы». Реакция Мэтью скупа: он лишь вздергивает подбородок и удаляется к цепочке псевдоогнеборцев. Его жена и дочь погибли при пожаре. Как он может выносить это зрелище?

Мэтью выплескивает воду из ведра на огонь. Я крепко зажмуриваюсь, потом открываю глаза и беру девушку за талию. Она приваливается к моему плечу, тяжелая, как оползень, и мы вместе бредем по гравийной дорожке в деревню.

Мы не разговариваем. Наши шаги, громкие и ритмичные, скоро начинают звучать в такт: левой-правой, левой-правой, как у солдат, уходящих с поля боя.

Чай, – повторяю я, в основном из-за утешительной банальности этого слова. Мы в Британии, а в Британии всегда предлагают чай. Так положено, так мы и делаем. – Уже недалеко, – сообщаю я.

09:30

Единственное на Люте мелкое скопление серых каменных зданий становится все ближе и больше, и мое зрение затуманивается. Я перевожу взгляд на небо, на чайку, что кружит в синей вышине. Туристка начинает плакать мне в плечо, издавая что-то вроде прерывистого низкого стона, похожего на песню.

Посреди улицы замечаю тупика. Раньше я никогда не встречала этих птиц в глубине острова. Этот выглядит растерянным. Может, он ищет Джона.

Теперь уже плачу я, а туристка внезапно умолкает, оборвав свою песню-стон. Она расправляет плечи и уже не так сильно опирается на меня. Я гляжу на ее босые ноги.

– Вы нормально себя чувствуете? А что? – Она смотрит прямо перед собой.

Порезала ступню и даже этого не ощущает.

Тупик исчез. Видимо, решил по-быстренькому смотаться.

В окнах чайной свет не горит. Я все равно барабаню в дверь. Туристку бьет нешуточная дрожь, ее зубы стучат, будто заводная игрушка. Она смотрит вверх, на крышу, где установлен флюгер – бегущая лошадь. Я потрясена. Из-за того что небесная синь режет глаза, картинка предстает передо мной как будто в негативе: темная фигурка лошади превращается в ослепительно-белую, а небо из ярко-голубого – в черное. В последнее время я испытываю дежавю буквально от всего. «Мамочка, я хочу увидеть лошадку!» Не об этом ли твердит Эмма?

Я колочу в дверь с такой силой, что едва не обдираю костяшки. Спрашиваю туристку:

– Как вас зовут?

– Марит, – хрипло отвечает та.

– А я Нина.

Перевожу взгляд на дорогу – ничего не изменилось, селение-призрак. Куда, черт побери, все запропастились? Наверное, сидят по домам, как Хью.

– Наверху, в жилом этаже, шторы не задернуты, но внутри темно. Как и вчера, дома никого нет. Вы – хозяйка, так? – Она уже меньше запинается, подбирая слова на английском. – Леди чего-то там, хозяйка того большого дома.

– Точно. – Я улыбаюсь, сама не зная почему. – Леди чего-то-там. Как насчет чашечки чая в большом доме?

Хочу обнять ее за плечи, однако она стряхивает мои руки, трет дрожащие ладони и шмыгает носом. Разворачиваюсь и иду через деревню, Марит следует за мной.

– Вы американка, – произносит она за моей спиной. Неестественно громко, будто силой выталкивает из себя слова.

– Верно. У меня двойное гражданство, но – да, американка.

– И что, местные не проклинают вас за то, что развязали войну?

– Гм. – Удивленно фыркаю, но не оборачиваюсь. – Лично я никакую войну не развязывала. Насколько мне известно.

– В Норвегии американцам сейчас сложно. Даже тем, у кого были причины покинуть Штаты, понимаете? Я им сочувствую, но только про себя.

Я стараюсь не выдавать облегчения от того, как разговорилась моя спутница. Разговаривает – это хорошо. Болтает – значит, жива.

А может, и стоило бы высказаться в их поддержку, – продолжает Марит. – Нильс в этом плане смелее. Он не стесняется выражать свое мнение, вставать между враждующими и… – Она осекается, потом ускоряет шаг и обгоняет меня, из ее горла снова рвутся подвывания. Я слышу, как она давится этими стонами, но полностью сдержать их не может.

– Нильс был в палатке? – осторожно – тише воды – спрашиваю я.

– И Кристиан тоже. Мой брат. Мой маленький… – Марит бормочет что-то на своем языке. По-моему, какое-то ругательство. Она наклоняется и стискивает пальцами колени, словно хочет вырвать коленные чашечки.

– Мы почти пришли. – Я указываю на Олдер-хаус.

При виде него Марит отчего-то качает головой.

– Спасибо, – говорит она. И хромает.

Я лихорадочно вспоминаю, где лежит наша аптечка, прикидываю, где устроить Марит, чтобы вымыть ей ноги, и какая комната в доме самая теплая.

Макс как ни в чем не бывало сидит на краю лужайки, виляя хвостом, словно это не он только что целый час облаивал труп. Когда мы приближаемся, он мчится вперед и по изогнутой лестнице взбегает на крыльцо.

Парадная дверь открыта. Я вижу в проеме темный силуэт мужа. Хью стоит неподвижно, как статуя. Я уже собираюсь окликнуть его и попросить помочь, но он так странно смотрит на нас, что я непроизвольно останавливаюсь.

– Давайте обойдем с другой стороны, чтобы сразу попасть на кухню. – Я веду Марит к боковой двери. – А попозже, если захотите, я устрою вам экскурсию по дому.

Так-то лучше. И ногам Марит будет легче. На кухне мы ее и согреем, и накормим-напоим, и пораненные ступни вымоем, а когда она немного придет в себя, расспросим. Если что, Хью нас найдет.

Хлопает парадная дверь. Так, ясно, он злится. Я пока не готова с этим разбираться, сейчас есть более важные вещи.

Я прохожу мимо окна кухни, и Салли в ту же секунду летит открывать. Едва я ступаю на порог, как она уже что-то бормочет, ласково укоряет: «Мы так волновались», – но затем видит позади меня Марит, и ее лицо вытягивается.

– Ох, нет, милая, нет-нет-нет. – Она распростирает руки. – Ты приезжая?

Марит безмолвно кивает и, пошатываясь, направляется прямиком к растопленному камину. Я морщусь: безопасно ли для нее усаживаться у огня в такой день, особенно учитывая, что только что произошло? Искушать судьбу.

Резко одергиваю себя. Никакая это не судьба, а трагическая случайность. Прекрати подпитывать суеверия. Из-за них и бывают дни вроде сегодняшнего. Я не дам себе подпасть под власть суеверий, не позволю им опутать меня.

Я прислоняюсь к массивному кухонному столу. Салли разгибает мои пальцы, сует мне в руку чашку с чаем. Надо же, как крепко я стиснула кулаки.

– Посидите пока, Нина. – Салли кивает подбородком на Марит, стоящую у камина. – Пусть побудет минутку наедине с собой, прежде чем мы начнем вокруг нее суетиться.

Бессильно падаю на табурет.

– Где дети?

Стоит мне задать этот вопрос, и многообразие вероятных ответов вызывает у меня приступ тошноты, такой сильный, что я чуть не сгибаюсь пополам.

– Наверху с Динь-Динь. – Так Салли прозвала Эйвери. – Живы-здоровы.

– Я гляжу на пар, поднимающийся над моей чашкой, и думаю о пожаре – потушили его уже или нет, обнаружены ли тела. Что с ними сделают? Как поступят с Джоном? Оставят покойников лежать до завтра или зарегистрируют смерти сразу? Представляю себе Брайана и семь загодя приготовленных в полицейском участке каталок для трупов. Если все это происходит не впервые, наверняка существует определенный порядок действий. Кто? – спрашивает Салли, опираясь на столешницу. На лице – печальная улыбка, защита от скорби. Сомневаюсь, что поможет.

– Двое туристов. – Их, кивнув на сгорбленную спину Марит, я упоминаю первыми. Секундная пауза: второй ответ дается мне труднее. – И Джон Эшфорд.

– Ох. Ох. Какое горе. – Салли вскидывает глаза, прижимает ко лбу ладонь. – Это всегда горе. Но… – Она шумно выдыхает, качает головой. – По крайней мере, быстро. – Это не вопрос.

– Ну да, наверное. – В моих глазах снова встают слезы. – Пикап скатился под уклон.

Салли хохочет. Во весь голос. Я так потрясена, что даже не мигаю.

– Чертова колымага! Джон обожал ее, словно расфуфыренную любовницу, и вот как она ему отплатила!

Ошеломленно качаю головой.

– Салли!

– Да ладно вам! – Она несильно пихает меня локтем в бок. – Джон первым оценил бы иронию.

Сзади раздаются тяжелые шаги. Поджав губы, оборачиваюсь. Хью гневно взирает на меня с другой стороны низкого дверного проема. Салли принимается разглаживать фартук.

Схожу за антисептиком, – говорит она. – Я мигом. Она выскальзывает из кухни и боязливо огибает Хью, точно спящего сторожевого пса. Не обращая на нее внимания, тот сверлит взглядом Марит.

– Это кто?

Я встаю с табуретки.

– Хью.

Марит оглядывается, не меньше моего изумленная его тоном. Я хватаю мужа за предплечье и бормочу ему в ухо:

– Она только что потеряла двоих товарищей.

– И поэтому ты привела ее в дом. К нашим детям, – возмущается Хью, даже не потрудившись понизить голос.

Я вытаскиваю его в коридор, закрываю кухонную дверь и шиплю:

– Что с тобой такое?

Вместо ответа муж отводит глаза.

– Разумеется, я привела ее в дом. Так обычно и поступают, когда человеку требуется помощь.

– Только не в День…

– Особенно в День «Д»! – Я крепче стискиваю руку Хью, борясь с желанием как следует встряхнуть его, чтобы наконец вразумить. – На тебя это непохоже.

Очень даже похоже, кого угодно спроси. – Он отчаянно избегает встречаться со мной взглядом. – Зато, черт побери, это очень похоже на тебя – вести себя так беспечно и выскакивать за порог, как будто у тебя нет никакой ответственности перед нами. Перед Чарли и Эммой. Ты сама себе остров, правда, Нина? Никаких компромиссов, да? – Хью держит руки в карманах, но такое ощущение, словно он меня толкнул.

– Так. Понятно. Хочешь затеять ссору.

Я заставляю себя сохранять ровный тон. Это нелегко – руки мелко трясутся, – но у меня за плечами годы практики. Мать всегда атаковала неожиданно, ни с того ни с сего, провоцировала, нападая со всех сторон.

Ты что, не слышишь? Еще и оглохла ко всему прочему?

Бекка говорит, ты опозорила ее в школе. Она очень расстроена. Тебе есть что сказать по этому поводу?

Если бы не ты, твой отец сейчас был бы жив. И если я все-таки срывалась, грубила и кричала в ответ – вуаля, мать получала подтверждение, что причина всех бед действительно во мне. Тогда она растягивала губы в медленной улыбке и наконец успокаивалась. «Ну вот, поглядите на нее», – говорила она. Я научилась прикусывать язык, сохранять трезвый рассудок, выходить в ближайшую дверь.

Сейчас ближайшая дверь за моей спиной.

Не знаю, почему ты выискиваешь любые поводы, чтобы уколоть меня побольнее и вызвать мою реакцию, Хью, но отвечать тебе я не стану. Мне это неинтересно. – Я разворачиваюсь и бодро переступаю порог кухни. – Еще чашечку чая?

Закрываю за собой дверь. В распоряжении Хью весь остальной дом. В одном он прав: сегодня терпеть я не буду. Никаких компромиссов.

Марит встает, морщась от прикосновения окровавленных ступней к холодному каменному полу.

– Я пойду.

– Нет. Что? Куда пойдешь? – Представляю себе остров без моря, Лют, окруженный высокими стенами. Тюрьма. Или нет – арена. Ктото наблюдает за нами. Мне почти удается мысленно рассмотреть наблюдателей, но потом образы ускользают. Тянусь рукой к Марит. – Останься, прошу. Тебе здесь рады.

Наши взгляды пересекаются, и, даже если она никогда не слыхала о Дне «Д» и опасности, нависшей над этим домом, между нами возникает понимание: вместе надежнее. И пускай это только иллюзия, но от нее легче. На ум приходит Хью: мой муж все утро провел в одиночестве, ломая голову, куда я ушла и вернусь ли обратно.

– В кухню вбегает Салли с бинтами и перекисью. Так, давай-ка тобой займемся, – обращается она к Марит.

– Я на минуточку, – говорю я и прошмыгиваю мимо Салли в коридор.

Если какой-то восторженной частью души я и надеялась, что муж будет ждать меня здесь, возможно, даже с извинениями, то надежды мои быстро развеялись. Хью нет ни в гостиной, ни в кабинете. Следуя за искрящимся ручейком смеха, поднимаюсь в детскую, и – вот он, Хью, стоит в дверях. За его плечом вижу Чарли и Эмму, карабкающихся по бедняжке Эйвери, точно по дворовой горке. Эйвери до сих пор обладает умопомрачительной выносливостью танцовщицы. Она умудряется держать Эмму на одной руке, одновременно выгнув спину в роли лошадки для Чарли, да еще так красиво, что выглядит все это как сценический этюд. Какая жалость, что ей не удалось сделать карьеру в хореографии.

Хью смотрит на них так же, как с порога смотрел на меня. Он уже не так напряжен, но всякий раз, как детские ножки отрываются от пола, цепенеет, словно парализованный электрошокером. Но вот маленькие ступни вновь обретают опору, и плечи Хью расслабляются. Безопасность – облегчение, опасность – страх. В какой-то степени мы чувствовали это всегда. С момента рождения наших детей нами владело ощущение надвигающейся беды. Сегодня все так же, только сильнее. Осознание этого факта почему-то успокаивает. Хью наконец оглядывается на меня.

– Прости, что ушла, – шепчу я.

Он мягко затворяет дверь в детскую. Я отхожу вглубь коридора, он медленно идет мне навстречу.

– Ты не виновата. – На столь раннем этапе ссоры это огромная уступка с его стороны. – Ты не понимаешь. Когда вырос на острове, когда своими глазами видел…

– Знаю. – Касаюсь его лица, словно хочу разгладить морщинки забот, а вместе с ними стереть всю тревогу.

Хью перехватывает мою руку, подносит к губам и целует. Я закрываю глаза.

– Клянусь, я не хотела тебя напугать, просто…

– Хотела убежать.

На этот раз в его голосе нет упрека, лишь печаль. Он-то хотел, чтобы убежали мы все. Так отчаянно рвался вытащить нас отсюда, что вчера до последнего пытался восстановить телефонную связь. Мы прижимаемся друг к другу щеками, а в следующую секунду наши губы сливаются в коротком робком поцелуе.

Суеверие пропитывает весь остров, делая атмосферу невыносимо гнетущей, превращая любое несчастье в фатальную неизбежность. Я отлично понимаю, почему Хью покинул Лют в прошлый раз, почему оказался на том океанском лайнере, на той палубе, готовый к встрече со мной. Никто в здравом уме не пожелал бы обнаружить себя загнанным в ловушку на острове в День «Д». И тем не менее все остальные никуда не уезжают, несмотря на верования. В силу верований! Каждые семь лет они переживают этот день. Что движет этими людьми? Возможно, семейный долг или традиция. Страх перед разрывом древнего договора и утратой всевозможных благ, приписываемых этому месту. А может, некий религиозный пыл, что все же менее вероятно. Не знаю. Мне не понять, но в том-то все и дело: ты в таком смятении, что просто смиряешься.

Может, причина в осознании того факта, что если они уедут, то волей-неволей возьмут на себя бремя ответственности за гибель тех, кто остался, как если бы умертвили их собственными руками. И осуждение со стороны друзей и соседей. Вечное осуждение. Если Хью испытывает похожие чувства, готов ли он признаться в этом хотя бы себе?

Он прижимает сухие губы к моему лбу.

– И?

Я не сразу понимаю вопрос. Потом беру мужа за руку, стискиваю его пальцы.

– Да. Трое. Ее друзья, – Хью кивком указывает вниз, на лестницу, – они чертовски сглупили, оставшись на острове.

Меня коробит от его тона.

– Честно говоря, они могли и не слышать предупреждения. Эта девушка ничего не знает о Дне «Д». – Ну вот, теперь и я заговорила как местные.

Хью прислоняется к стене, чешет затылок.

– Их не предупредили, не эвакуировали. Нет, неправильно вовлекать в это чужаков. – В голосе Хью слышатся недовольные нотки, словно он пытается убедить самого себя. Затем он вздыхает. – Это моя вина. Я обязан был сам проверить.

– Ты, а не Брайан?

– Не сомневаюсь, он что-то делал, но по большому счету мы и есть остров. – Это звучит скорее устало, чем гордо.

По моим голым плечам пробегает холодок – будто свитер соскользнул. Понятно, почему все так уважительны со мной. Леди Тредуэй. Столетия назад титулы значили немало, и в такие дни, как сегодня, их значимость возвращается. Проводить корабль, отплывающий на Суннан, было моей обязанностью, а я этого не поняла. К концу Дня ты все поймешь.

Хью уже уходит, но я мягко его останавливаю.

– Погибли не только туристы, а еще и Джон.

Джон Эш… – Мой голос обрывается. Хью склоняется надо мной, заглядывает в лицо.

– Прямо на твоих глазах. Боже, дорогая…

– Я не видела, как все случилось, я нашла тело. – И оказался там Джон исключительно из-за меня.

Хью обнимает меня крепче. Закрываю глаза и дышу ему в плечо. От него пахнет лосьоном после бритья и стиральным порошком. Как в самый обычный день.

– Вот почему я не хотел, чтобы ты выходила из дома, – бормочет он мне в волосы. – Нина, не нужно тебе смотреть на такое. Тебя следует оградить от этих вещей.

– Оградить… – Чуть отстраняюсь, чтобы увидеть его глаза. – Знаю, ты желаешь мне добра, но в жизни я уже сталкивалась со смертью. Это не…

– Тебе раньше приходилось видеть мертвые тела? – В интонации Хью нет обвинения, одно любопытство.

Забавно, что за семь лет брака именно этот вопрос возник впервые. Доводилось ли мне видеть мертвецов? Когда умер мой отец, я едва вышла из младенческого возраста и никак не могла помнить его лицо, не говоря уже о похоронах. Я бы не удивилась, узнав, что мать на самом деле трясла мною перед покойным, учитывая, как часто винила в его убийстве сидящего во мне демона.

Бабулю хоронили в открытом гробу, но меня на погребении не было. Ни на похоронах, ни рядом с ней в последний месяц ее жизни, хотя она спрашивала обо мне каждый день. Даже Бекка сочла своим долгом позвонить мне и попросить вернуться. Война еще не началась, авиарейсов вполне хватало, но я была на восьмом месяце беременности, носила Чарли. Врач сказал, что лететь слишком рискованно. Однако в действительности я просто не хотела выбираться за пределы своего пузыря. На острове я чувствовала себя в безопасности и была любима. Я не хотела видеть Бекку и мать, не хотела видеть бабулю такой – истаявшей, растерянной, полностью в их власти, – поэтому она умерла, так и не попрощавшись со мной.

Ты проклятье, Нина, ты кровопийца. Ты рождена лишь брать.

– Эй.

Поднимаю глаза на него – на мужа.

– Прости.

– У тебя шок. – Он бережно откидывает мои волосы. Руки у него мелко дрожат. – Ты что-нибудь ела?

– Еще нет. Дети, наверное, тоже проголодались. Я отойду на минутку… э-э, узнаю, что сегодня на ланч. Нина?

Нет-нет, я уже бегу вниз по лестнице, назад к привычному распорядку. Ланч будет означать, что день перевалил за середину, а там и полдник с чаем и печеньем, за ним детский ужин, купанье, колыбельные, ужин для взрослых, напитки, беседы, сон, и все, а завтра опять облачно с прояснениями, а после обеда прольется сильный дождь, который помешает просушить выстиранную одежду на улице. Все остальные дети вернутся с Суннана, школьные занятия возобновятся.

– Осторожней, – сдавленно восклицает Хью, глядя, как я спускаюсь по ступенькам.

Ему кажется, что я слишком тороплюсь, и, возможно, он прав, пусть даже только сегодня, в День «Д». О его голос можно порезаться, мышцы спины одеревенели, точно вешалкиплечики, но он прячет свою тревогу. Это компромисс, знаю. Если мы останемся дома, спрячемся, то Хью поможет нам сделать вид, будто ничего не происходит. По-моему, это неправильно – притворяться, когда другие такой роскоши лишены. Вдобавок и не особо-то работает. Если оно нас выбрало, то все равно найдет. Так все говорят.

10:30

С кухни доносятся умиротворяющие переливы легкой беседы о том о сем, и я спускаюсь на звук, рассеянно ведя пальцами по деревянной обшивке стены. Еще из-за двери я различаю голос Джо, похожий на приглушенное дребезжание медной посуды. Она сидит за кухонным столом вместе с Марит, на которую натянули толстый свитер. Моя аккуратно свернутая куртка висит на спинке стула. Почему, придя домой, я сама не додумалась предложить гостье свитер? Наверное, сказался шок – Хью ведь говорил, что у меня шок, – а может, причина лишь в том, что я всегда была плохой хозяйкой.

Ты вампир. Кровопийца.

Заткнись. У ног Джо стоит холщовая сумка, набитая одеждой. Джо с мягкой улыбкой смотрит на меня и кивком указывает на сумку.

– До меня дошли новости. Бедняжка выскочила на холод в одной майке. Хорошо, что ты привела ее сюда.

– Сперва мы пошли к тебе, – с нотками обвинения замечаю я. Сегодня я вся – сплошной голый нерв. Догадайтесь почему.

– Я заглянула в паб проверить, как там наши старички.

– А-а. – Улыбаюсь в ответ. – Уже пьют? Джо качает головой.

– Начали довольно бодро, но отвлеклись на воспоминания. А потом пришел Мэтти, сказал про Джона и остальных.

Она берет ладонь Марит в свою. Девушка благодарно стискивает ее пальцы, и я вновь восхищаюсь, до чего естественно держится Джо. Кажется, она способна понять любого человека, даже незнакомого, и проявление чувств сдерживает только из вежливости. Она так щедро отдает себя окружающим, тогда как для меня открыться перед посторонним – это огромный труд, я словно бы надеваю маску вместо того, чтобы ее снять.

– Он мне помог, – говорю я. Джо недоуменно склоняет голову набок. – Мэтью. Он очень отзывчив. Даже чересчур. – Джо вздыхает. – Он рассказал, что ты пришла к нему и попросила о помощи. Если бы ты его не вытащила, он так бы и просидел с ними весь день.

В первое мгновение мне кажется, что

«они» – это разнообразные странные механизмы, заполонившие жилище Мэтью, но затем я вспоминаю фотографии и сгорбленную позу, в которой обнаружила его за столом: он как будто надеялся попасть внутрь изображений.

Жена. Дочь. Сегодня годовщина их гибели, следующий день принесения дани после того, который отнял их у Мэтью. «Если бы ты его не вытащила», – сказала Джо, как будто я его от чего-то спасла, однако меня снова пронзает укол вины. Он тихо оплакивал свою семью, а я ему помешала.

– Он сказал, ты видела его штуки. – Джо улыбается.

– Приборы? – Тру глаза, но убедительно изобразить, будто я не помню, о чем речь, просто нет сил. – Не надо было мне интересоваться ими. Американка, да еще вынюхивает военные секреты, – только этого сегодня ему и не хватало.

– Вы не такая американка, – встревает стоящая у плиты Салли.

– Тяну шею, чтобы послать ей улыбку. Спасибо?

Джо слегка пихает меня плечом, и тут неожиданно подает голос Марит:

– Нет-нет, я понимаю, о чем она. Есть такие американцы, которые путешествуют по миру, переезжают из одного места в другое. Они… Не знаю, в общем, у них всегда милый позитивный настрой, и кому-то это нравится, а кому-то нет.

– Что? – Я недоуменно смеюсь.

– Ну, вы понимаете. – Встряхнув волосами, Марит передразнивает: – «О, какое все потрясающее! Какой изумительный фонтан, какое обалденное мороженое – вкуснее на свете нет! Сегодня мы обойдем семь музеев!»

– Хорошо, что тебе не попадались другие, противные американцы. – Я качаю головой. – Я тоже такая? Все просто потрясающее?

«Самую малость», – жестом показывает Джо с гримаской на лице. Я хлопаю ее по руке, она фыркает, а Марит, в отличие от нее, задумывается над вопросом.

– Лучше уж быть такой, чем походить на американцев, которых я видела в новостях, – они реально чокнутые. Обвешаны сотней пистолетов, на груди татуировки… как по-английски называется большая птица?

– Орел? – с удивленным смехом высказываю догадку я. Я думаю, именно эти люди начинают войну. – Марит на миг зажмуривает глаза, сосредоточивается. – Начали войну. Или оказались втянуты в нее.

Она имеет в виду, втянуты русскими, которые представили общественности «доказательства» китайско-европейского заговора для обеспечения контроля над мировыми запасами пресной воды и использовали их как оправдание захвата Финляндии. Кое-кто считает, что они сами взорвали свой же пассажирский самолет, дабы обвинить в этом китайцев. Правда это или нет, мне неизвестно, знаю лишь, что нашлось много американцев, готовых верить в любые теории, вычитанные в интернете.

Помню, как много лет назад мой зять, еще только вошедший в семью, пел дифирамбы русскому правительству – мол, это будет наш следующий сильный союзник, времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними, а наибольшую угрозу представляют для нас Европа и Китай. «Они всегда нам завидовали, – как-то сказал он. – Наши свободы им поперек горла». Бабуля расхохоталась, а мне, чтобы не засмеяться тоже, пришлось выйти из комнаты. Интересно, отправился ли он на фронт добровольцем. Может, его призвали. А может, он нашел лазейку и отвертелся, несмотря на весь свой патриотизм. Моей сестре, скорее всего, призыв не грозит, поскольку у нее дети, но я вдруг осознаю, что не знаю этого наверняка, и словно бы получаю удар под дых. Мы ведь так давно не общались. Давно – с тех самых пор, как я отрезала себя от прежней жизни. Вполне возможно, они все уже мертвы. А если я сегодня умру? Они даже не узнают.

– Если бы ты осталась, то ни за что не поддалась бы на обман, – произносит Джо, и я не сразу соображаю, что речь обо мне. – Ты присоединилась бы к протестующим – тем, кто выходит на митинги и кого власти разгоняют при помощи брандспойтов.

Не пойму, это она из милосердия или действительно так думает. Я как-то не могу представить себя участницей марша протеста, которая грудью бросается на шеренгу вооруженных полицейских. Если бы я очутилась во Флориде, в той своей старой жизни, я бы с ужасом следила за новостями, не рискуя собственной безопасностью, подписывала бы гневные петиции в интернете, может, даже набралась бы смелости снять трубку и позвонить на горячую линию сенатора штата. Не более того. Замри, спрячься, беги – вот мои инстинкты. Цель – выжить.

– Марит вновь притихла и буравит взглядом ноги. Придется снова поднять тему плохих американцев, вернуть бедняжку в зону комфорта. Зачем Мэтти приборы? – неожиданно брякает Салли. – Я думала, мы в этом не участвуем.

– Мы в этом не участвуем благодаря аппаратам Мэтти. – Глаза Джо сияют гордостью. – Он согласился вести наблюдение за небом, морем и бог знает чем еще, а взамен военные корабли держатся вдали от острова.

– Поэтому мы сюда и приехали, – сообщает Марит, и вся значимость сказанного секунду назад развеивается. Она скрипуче выдавливает слова, точно не разговаривала несколько месяцев. – Нильс был в увольнительной. Мы хотели побыть в каком-нибудь тихом местечке, чтоб ни танков, ни блокад. На какое-то время мы забыли о войне. По-настоящему забыли.

Она поникает, и мне безотчетно хочется посидеть в тишине, однако Джо отставляет в сторону чашку с чаем, как будто мы на обычных посиделках.

– В увольнительной? Я думала, вы норвежцы, Норвегия же нейтральная страна.

У Нильса, э-э, двойное гражданство. – Марит кивает в мою сторону. – Норвежское и финское. Он пошел добровольцем. Нильс очень… был очень… неравнодушен. Он любил весь мир. Но война есть война, понимаете? Нильса послали в Литву откапывать тела детишек, погибших при бомбежке школы. Командира подстрелили, и Нильсу пришлось укладывать его… как это по-английски? – внутренности обратно в живот. Он нес командира на себе мимо горящих ферм, кругом был голод, люди упрашивали забрать их малышей. С плачем умоляли. – Мы сидим в гнетущей тишине, не находя сил поднять глаза друг на друга. – Нильс дал клятву, но иногда клятве изменяют. Приходится так поступать. Лагерь на отшибе. Отсутствие разрешения. Они – дезертиры. Во всяком случае, Нильс. Он прятался от войны и все равно погиб.

В глазах Марит блестят слезы. Она сильная. Даже вообразить не могу, чего ей стоит этот рассказ.

– А Кристиан? – спрашиваю я.

– Кристиан был придурком! – Марит хихикает, но смех немедленно переходит в рыдания, и мы все бросаемся к ней.

Позади скрипит половица. Оборачиваюсь и вижу в дверном проеме Хью. Судя по всему, он давно слушает наш разговор. Наши взгляды пересекаются; в его глазах мерцает гнев. Этот гнев больно жалит меня. Привычная реакция – смутная, глухая вина, стыд уже за сам факт своего существования, за то, что в действительности я, наверное, еще гаже, если не понимаю, что натворила. Этого чувства я не испытывала много лет, ни разу с тех пор, как встретила Хью. Он – моя тихая гавань. Джо, оглянувшись, здоровается, ее лоб прорезает беспокойная морщинка.

– Значит, у Мэтти есть радиосвязь, – вместо приветствия произносит Хью. Джо с улыбкой смотрит на меня в надежде, что я помогу сменить тему. Хью делает шаг вперед. – Я слышал, вы упоминали приборы для наблюдения. Старая техника? Аналоговая?

– По-моему, там радиоприемники, – живо отзывается Джо. – На этой войне люди применяют все, что есть под руками.

– И все это время у него была связь. Я недоуменно качаю головой.

– Какая…

Хью сжимает пальцы и, словно в замедленной съемке, бьет кулаком в дверной косяк.

– Я его спрашивал. Я был в отчаянии и заставил себя спросить Мэтти, нет ли у него каких-нибудь средств связи. – Выпяченный подбородок Хью каменеет. – Следовало догадаться, что ему нельзя доверять.

Привстав, Джо по очереди обводит взглядом всех нас.

– Сомневаюсь, что ему позволено использовать казенное оборудование для личных…

Салли цокает языком, кивает.

Это могут счесть государственной изменой. Хью удаляется, хлопнув дверью, как капризный ребенок. Я иду за ним – посылаю женщинам извиняющуюся улыбку и иду за ним. Опять.

На середине коридора он рывком разворачивается.

– Какое там у него еще оборудование?

У меня отвисает челюсть, разум лихорадочно перебирает моральные правила, раскладывает их по старшинству, словно дилер в казино – карты. Солгать мужу. Не отвечать. Сделать вырез поглубже, одернув платье, и ждать, что Хью отвлечется. Впрочем, какая разница – мои технические познания все равно не позволят выдать что-либо существенное.

– Точно не могу сказать…

– Я был на вышке, – перебивает Хью, – два дня назад. Надел пояс с инструментами и отправился туда. Не то чтобы рассчитывал что-то починить, просто надеялся – мало ли. Оказалось, что внутри все раскурочено: шкафы разбиты, кабели вырваны с мясом.

– Что? – ошеломленно встряхиваю я головой. – Ты о чем?

– О том, что это не проделки острова. Ктото всерьез пытается нам нагадить.

Перевариваю услышанное и холодею.

– Кто-то умышленно отрубил сотовую связь?

– И интернет. И…

Раздается тихий щелчок, и коридор погружается во мрак: настенные светильники гаснут один за другим. Хью коротко фыркает в темноте, словно получил доказательство своей правоты.

Шарю по стене в поисках выключателя, как будто это что-то изменит.

– Электричество отключили?

– Кто-то желает нам смерти, милая.

– Прекрати, Хью! – Он хочет уйти. Хватаю его за руку. – Не говори глупости. Как обычное отключение света может нам угрожать? За окном белый день, яркое солнце. Никто из нас не подключен к системе жизнеобеспечения.

Хью так резко встряхивает меня за плечи, что я прикусываю кончик языка.

– Нина, это не шутки.

– Знаю.

– Кто-то за этим стоит, и я должен выяснить причину.

Я пытаюсь вывернуться, но пальцы Хью впиваются крепче.

– Пусти.

– Что ты видела?

Пусти, мать твою! – Отпихиваю мужа. Меня бьет дрожь. Хью тяжело дышит, не сводит с меня глаз. – Ничего я не видела! Прибежала прямиком от Джона. Я была в шоке! Но, если хочешь знать мое мнение, Мэтью – последний, кого я заподозрила бы в попытке расправиться с нами. Плевать ему на нас, он просто живет своей жизнью, насколько получается.

– Сама говорила, что при виде него у тебя мурашки по спине ползут.

Я так говорила? Мурашки? Не то слово.

– Он явно демонстрирует, до какой степени нас презирает.

– Но это же не значит, что он… – Сердито соплю, затем стараюсь успокоиться, остыть. – Никто не пытается нас убить, понятно? Кроме самого острова, если ты веришь в эту херню.

– Ты по-прежнему называешь это херней?

Нина, трое мертвы!

– Поговорим, когда жертв будет ровно семь, ни больше ни меньше.

– Не уверен, что у меня будет шанс. Об этом ты не задумывалась?!

Разгневанно проношусь мимо него, прочь из этого темного коридора, назад к свету. Ни секунды дольше не могу выносить эту байку, как и паранойю Хью и его ярость. Мне нужно на воздух, а еще пописать.

Поднимаюсь в свою отдельную ванную, запираю дверь изнутри, с блаженным облегчением опорожняю мочевой пузырь. Мою руки, умываюсь, чищу зубы, разглядываю в зеркале свое отражение – изучаю отдельные его части, которые никак не складываются в нечто цельное. Тем не менее я чувствую себя лучше. Во всяком случае, чище.

Дети играют в гостиной под присмотром Эйвери. Когда я вхожу в комнату, Эйвери с хмурой миной жмет кнопки на телевизионном пульте. Бросает взгляд на меня.

– Они хотят посмотреть фильм, вы не против? Телевизор что-то не включается.

– Электричества нет.

– А-а. – Осмысляя мои слова, она погружается в себя и плотно скрещивает руки на груди. Эйвери обескуражена этой новостью так же, как Хью. Она надевает на лицо улыбку и поворачивается к детям. – Ну что, тогда почитаем книжку?

Эмма разочарованно похныкивает, и это лишь прелюдия к грандиозной истерике. Подхватываю ее на руки и щекочу, пока не началось. Она безудержно хохочет, продолжая морщить лобик, словно пытается остаться сердитой.

– Хочу кататься на лошадке!

– Боже! – взвываю я. – Солнышко, у нас нет лошадки!

– Может, она имеет в виду меня? – Эйвери виновато улыбается.

Нет! Лошадка там! – Эмма так решительно тянется к окну, что я едва ее не роняю. Аккуратно опускаю дочку на пол, и она резво уползает. – Это твоя лошадка, мамочка. Качаю головой.

– Симпатичная, наверное.

– Она квасивая-пвеквасивая! – Эмма прижимает ладошки к стеклу.

Чарли стоит головой вниз на диване и из этого положения смотрит на меня.

– Хочу апельсинового сока.

Он выворачивает голову набок, и я подавляю приступ паники.

– Конечно, можешь выпить сока. А как насчет пикника? Устроим пикник на лужайке, а? В американском стиле: бутерброды с арахисовым маслом и желе…

– С арахисовым маслом и джемом, – раздраженно стонет Чарли.

Мне отчего-то неловко. Рано или поздно этот их британский жаргон меня доконает.

– И-и-и с дже-е-е-емом, – сияю улыбкой я. – Малиновым?

– Лучше с ежевичным.

Эмма тут же оборачивается, напрочь позабыв о воображаемой лошадке.

– А я хочу желе!

– Если у нас есть сухая смесь, будет тебе желе. – Я преувеличенно тяжко вздыхаю, для пущего комического эффекта разыгрывая страдания от тягот материнства. Обычный день, все как всегда, ничего не стряслось, никто не умер, все хорошо. Ни разу не пробовала арахисовое масло с джемом, – улыбается Эйвери.

– Шутишь? – Толкаю ее плечом. – Божечки, это надо немедленно исправить!

На ее лице написано такое сомнение, что у меня вырывается удивленный смех.

– Эйви, тебе необязательно пробовать. Ешь любые бутерброды, какие захочешь. Я серьезно, можешь сделать набег на кухню.

– Нет-нет, дело не в этом, а… Господи… Ваш муж велел оставаться дома.

Чарли садится, переводит взгляд на меня.

– А-а, – говорю я.

– Может, расстелем плед здесь? – Эйвери показывает на коврик перед камином.

– Ни в коем случае. Нет. На улице чудесная погода. – Мой голос звучит резче, чем я ожидала. Натягиваю очередную улыбку. – Лужайка широкая и ровная, если с нее не сходить, то, на мой взгляд, на ней так же безопасно, как дома.

– Кто-нибудь уже погиб?

Я гляжу на юное открытое лицо Эйвери, и все вокруг делается каким-то нереальным, будто бы передо мной ее портрет или крупный план актрисы из телесериала. Она только что задала этот вопрос. Вслух. Прямо при детях, с тем же уровнем эмоций, с которым интересуются, пойдет ли сегодня дождь. Эмма, кажется, ничего не заметила. Задрав ноги, она колупает краешек диванной подушки, а Чарли по-прежнему пристально наблюдает за мной и ждет ответа.

– Трое. – Я произношу это небрежно, но все-таки произношу, глядя на него, чтобы он почувствовал себя включенным в разговор. Если попытаться скрыть новость, для Чарли она может прозвучать более веско или мрачно. Чарли умен, и, как ни крути, три жертвы – это свершившийся факт.

– Кто? – Эйвери теребит зубами краешек нижней губы.

Чарли отвернулся к окну, но я знаю: он все еще слушает.

– Чуть позже скажу, – шепчу я Эйвери. – Не могла бы ты сбегать на кухню и узнать у Салли, есть ли у нас смесь для желе? Я с удовольствием его приготовлю.

Эйвери смеется.

– Вы же знаете, она ни за что не подпустит вас к готовке.

Всего-то и дела – размешать в воде порошок. Салли скорее позволит заняться этим кому-то из детей, чем мне. Пора что-то менять в этом доме. Но только не сегодня.

Эйвери упархивает вниз – длинные ноги пружинят, словно на батуте, словно и не существует силы тяжести. Вспоминаю видео с ее отчетного концерта двухлетней давности, когда она с девонской труппой танцевала Жизель, легкая, как перышко. По правде говоря, сейчас она выглядит такой же счастливой. Они очень стойкие, эти островитяне. Упав, встают и двигаются дальше.

Чарли отрывает взгляд от окна, оглядывается через плечо и спрашивает меня:

– Можно, мы будем пускать пузыри?

– Пузыри. – Вздыхаю. – Да, конечно. Энергично принимаюсь за поиски бутылочек с мыльным раствором – нужно их найти, нужно делать хоть что-нибудь. Кажется, они хранятся в сундуке в дальнем углу комнаты. Откидываю крышку, вытаскиваю на свет набор для игры в бадминтон – ракетки и сетку в стеганом чехле, – треснувшую продолговатую шкатулку с шарами для игры в буль. Перед глазами мелькают картинки, одна нелепее другой: кого-то зашибло тяжелым шаром, кто-то умер от удушья, запутавшись в сетке.

Пожалуй, бутерброды с арахисовым маслом – не лучшая затея. Проглатываются труднее прочих, есть риск подавиться.

– Нашла! – Обнаруживаю три полные бутылочки с раствором для мыльных пузырей и перебрасываю одну из них Чарли.

Поймать ее у него не получается, но все обходится без последствий. Бутылочка падает на деревянный пол, а не на ногу Чарли. Нам ничто не угрожает. Поднимаю бутылочку, беру остальные две и вывожу детей из дома.

Салли уже расстилает на лужайке одеяло для пикника – я воспринимаю этот жест как молчаливую поддержку моего решения выйти из-под домашнего ареста.

– Сейчас подам бутерброды с арахисовым маслом и малиновым джемом, а для взрослых – с огурцом и лососем.

– Как вы так быстро управились? – смеюсь я, стоя на верхней ступеньке крыльца.

– Предвижу будущее. – Салли указывает пальцами на Чарли, тот хихикает. – Я подрядила Джо и ту девушку, норвежку.

– Салли. – Я застываю на месте. – Что, правда? У нее же изранены ступни!

– Ступни перевязаны, и она хочет чем-то себя занять. Отвлечься от плохих мыслей. – Салли уходит, махнув мне рукой. – Что не помешало бы и всем нам.

Согласна, признаю. Дети отвлекут меня от мрачных дум. С улыбкой оглядываюсь на них. Эмма на попе съезжает по каменным ступенькам и уже испачкала платьице, Чарли крепче обычного держится за резные перила. Он очень осторожен, и сегодня это весьма кстати. Как бы то ни было, сегодня мы устраиваем пикник, сегодня чудесная погода, сегодня – день развлечений, сегодня быстро пройдет.

Бросаю бутылочки в траву и вдруг замечаю на платье в районе талии влажное пятно. Липкое. Одна из бутылочек протекла. Дети уже откручивают крышки.

– Аккуратно, не пролейте! Держите бутылочки вертикально, – говорю я, прекрасно зная, что не пройдет и десяти минут, как по меньшей мере одну из трех опрокинут.

Чарли выдувает пузыри прямо Эмме в лицо, та и смеется, и обиженно хмурится.

– Чарли, перестань!

По очереди проверяю бутылочки, быстро нахожу виновницу – в нижней части пластмассового корпуса одной емкости видна трещина, скорее всего, от удара о пол. Значит, эту заберу себе.

Усаживаюсь на одеяло и выдуваю гигантский мыльный пузырь. Эмма тут же подбирается ко мне и протыкает его пальчиком. Самые красивые пузыри у Чарли, его творения парят в воздухе, точно крылатые феи.

Эйвери с кувшином апельсинового сока выходит из задней двери.

– Ой, чашки забыла!

Она делает легкий пируэт и вдруг поскальзывается. Нога срывается, как будто ступенька под ней просто исчезла. Тело Эйвери теряет всякую грациозность, неуклюже пытается сохранить равновесие, заваливается. Стеклянный кувшин разбивается в тот миг, когда ее рука ударяется о каменную плиту, а секундой позже с глухим стуком падает и она, прямо на руку.

Малютка Эмма за моей спиной испускает пронзительный вопль, и только тогда я выхожу из оцепенения и взбегаю на крыльцо с криком:

– Эйвери, Эйвери, что с тобой? Ох, боже, боже!

Я сама едва не грохаюсь: нога предательски едет куда-то вбок. Опускаю взгляд и вижу причину – разлитый мыльный раствор, стекающий по ступеньке. В ужасе визжу:

– Чарли, стой на месте! Держи сестру!

Он всего лишь выдувал мыльные пузыри.

Палочка с кольцом падает на траву.

Кровь заливает крыльцо, ручейки подползают ко мне прежде, чем я добираюсь до Эйвери. Ее глаза – фарфоровые блюдца, круглые, распахнутые, безжизненные. Осколки стеклянного кувшина, который она прижимала к груди, проткнули ей шею и вошли под челюсть. Кровь течет из горла Эйвери, из ее открытого рта.

Я сглатываю подкатившую рвоту, сплевываю в сторону, ищу пульс Эйвери, как делала, обнаружив Джона, потому что твердо, яростно убеждена: так надо, я обязана попытаться, обязана проверить, даже если она мертва. А она определенно мертва, безвременно и безоговорочно мертва, так же как Джон.

Эйвери, Эйвери. Ей всего восемнадцать. Мыльный пузырь плавно опускается на ступеньку и лопается.

Я вою в голос. Сама не подозревала, что вою, лишь чувствовала скрежет в горле. Привлеченные шумом, в дверях появляются Салли, Джо и Марит. Марит давится и исчезает в доме. Джо подбегает ко мне, уводит прочь, снова и снова гладит по волосам, как будто я ее дитя. Я тычу в сторону Эйвери, с моих пальцев капает кровь.

– Ей помоги. Помоги ей!

– Ты же знаешь, – бормочет Джо. – Ну, все, все, ш-ш-ш, успокойся, родная, подумай о детях.

О детях. Я думаю о детях. Оборачиваюсь в их сторону. Зеленая лужайка. Блестящее море. Мыльные пузыри, уносимые ветром.

Чарли ладошками закрывает глаза Эмме, та сопротивляется. Чарли бледен как мел. Эмма вырывается, бежит ко мне, и я вижу темное пятно, расползающееся спереди на штанах Чарли.

За моей спиной плачет и причитает Салли:

Ах, бедняжка, бедняжка. – Она усаживается подле Эйвери и кладет ее голову себе на колени. Фартук Салли тут же пропитывается кровью. – Вот так. – Она извлекает осколки из шеи Эйвери – аккуратно и осторожно, словно вытаскивает занозу из подошвы Чарли. – Ласточка моя. Ангелочек мой.

Подхватываю Эмму, крепко прижимаю к себе, хочу защитить ее от скользких ступенек, от этой коварной, злокозненной ловушки. Все мускулы в моем теле напряжены, я хочу бежать, но куда? Опасность подстерегает повсюду. Каждый уголок на этом проклятом острове таит угрозу, каждый предмет готов исподтишка нанести роковой удар.

Эта бедная девочка, боже, эта прекрасная талантливая девочка могла балансировать на кончиках пальцев, совершать прыжки и пируэты, однако прямо на моих глазах вдруг сделалась неуклюжей. Я видела, как все было: исполняя чужую хореографию, она, будто кукла Джуди, обмякла от удара Панча.

Тянусь обнять Чарли. Дрожа, он утыкается лицом мне в плечо.

Это действительно происходит. По-настоящему. Мертвы уже четверо. Четверо из семи.

Полдень

Один за другим подходят жители деревни. Они слышали, как я кричала. На задворках сознания смутно задаюсь вопросом, должно ли мне быть стыдно. За исключением моей трехлетней дочери, никто не отреагировал так бурно, как я, но меня не осуждают. Делают поправку на то, что я впервые проживаю День «Д».

Ну, и еще у меня дети.

– Боже правый, мои бедные дети. Прижимаю их к себе уже ласковее, глажу по головкам и плечам – таким маленьким, хрупким, с крохотными косточками, проступающими под невероятно нежной кожей. Открыв глаза, вижу, как Салли накрывает Эйвери одеялом для пикника. Кровь до сих пор стекает по ступенькам тонким ручейком. Я разворачиваю детей в противоположную сторону. Что такое? Что такое? – бубнит Эмма. Она всегда так говорит, когда чем-нибудь интересуется, но сейчас эта фраза западает мне в голову, словно закольцованная мантра, и я не способна думать ни о чем другом. – Что такое?

Бесконечную пластинку обрывает сдавленный голос Чарли:

– Эйвери отправилась на небеса.

От этих слов я сжимаюсь в комок, с ужасом ожидая новой истерики, но Эмма ведет себя совершенно иначе. Я чувствую, как она вся расслабляется и, подняв глаза к небу, ищет там Эйвери. Завидую тому, насколько буквально она все воспринимает. Даже Чарли уже не так невинен. При виде этих больших печальных глаз я задаюсь вопросом, верит ли он сам в то, что сейчас сказал.

Иногда я думаю, что моему сыну известно больше, чем всем нам, вместе взятым, а порой мне тревожно от мысли, что я всего-навсего пытаюсь оправдать собственные ошибки воспитания. Как бы то ни было, не надо Чарли смотреть на все это, не надо видеть, как жители деревни стекаются к нашему дому, спрашивают друг друга, кто погиб, и тихо ужасаются, услышав имя, а старый мистер Риверс скрипуче и слишком громко интересуется: «Так сколько еще смертей осталось?» Увожу детей и заставляю себя дышать, пока наконец ко мне не возвращается «материнский» голос, решительный и бодрый:

– Идемте на кухню, бутерброды нас уже заждались, а тебе, милый, нужно переодеться.

Чарли опускает взгляд на мокрое пятно вокруг ширинки, и его лицо сморщивается. На его глазах произошла страшная трагедия, а расплакался он от стыда. Ох, сыночек мой.

– Все хорошо. – Целую его в макушку, вдыхаю запах. – Я с тобой.

Мы уходим на поиски еды и чистой сухой одежды. Мне не по себе: держаться как ни в чем не бывало и даже думать о еде при таких обстоятельствах – просто военное преступление, – но моя обязанность – максимально оградить детей от волнений, по большому счету это моя единственная работа.

А еще мой долг – защищать их. Убедившись, что в кухне им ничего не угрожает – Салли заверяет меня, что все острые углы и твердые поверхности под контролем, – я обхожу дом, убаюкивая тревогу движением, размеренным и осмотрительным, и стараюсь дышать ровнее, повторяя, как мантру: «Черт, черт, черт».

Первый этаж: туалет с умывальником. Пол сухой, риска поскользнуться нет. Заглядываю под раковину – все чистящие средства исчезли. Видимо, Салли их уже спрятала. Круглые резные арки сегодня кажутся мне чересчур низкими. Кто-нибудь может расшибить о них лоб – хорошо хоть, не дети.

Двери в оранжерею уже заперты, но я все равно загораживаю их стулом. В помещение, застекленное сверху донизу, мы сегодня ни ногой.

Второй этаж: убираю с дороги все, обо что можно споткнуться. Снимаю со стены большую картину с изображением лошади – она всегда висела криво. Дети играют под ней, и если она упадет… Обезопасить телевизор, сервант и полки с детскими книгами никак не получится. Стою на лестнице и дышу, дышу, дышу.

Комната, где хранится обувь и всякое снаряжение. Ружья. Господи, сколько еще всего. Суетиться нельзя, но я почти бегу на другой конец дома и в спешке чуть не налетаю на спящего Макса. Когда я открываю обувную кладовку, он вскакивает и начинает радостно носиться вокруг меня, решив, что мы идем на прогулку. Не обращая на него внимания, осматриваю стеллажи – все инструменты, валявшиеся на полках, убраны. Старые дробовики, как и раньше, закреплены на своих стойках. Полагаю, насчет них можно не волноваться: когда я только переехала сюда, то полушутя поинтересовалась у Хью насчет стрельбы по тарелочкам, и он сказал, что в ружьях нет пуль еще с тех пор, как он был подростком. Тем не менее у него есть патроны к револьверу «Энфилд № 2», привезенному одним из Тредуэев со Второй мировой. Кто-то из школьных друзей Хью преподнес ему коробочку с патронами на свадьбу. Я еще тогда сочла этот презент странным и зловещим, что уж говорить про сейчас. Наверняка даритель при этом отпустил шутку насчет Дня «Д» – так, как мог пошутить только чужак, не островитянин. Скептик. Ладно, неважно. «Энфилд» тоже куда-то убрали.

Стараниями Хью и Салли этот особняк полностью безопасен, хотя и очень стар – этакий монстр Франкенштейна среди домов. Не знаю, что обрушится раньше: то крыло, что медленно оседает в островную землю на протяжении тысячи лет, или пристройки, возведенные век назад. Теперь угроза исходит от всего и вся.

Подтянув колени к груди, я сижу на полу в тамбуре перед обувной кладовкой и сопротивляюсь попыткам Макса меня облизать, но терпение мое иссякает. Опираюсь на его спину, встаю и выхожу из заляпанной грязью кладовки без него. Он подпрыгивает у окошка и печально глядит на меня через стекло, но сейчас я не могу его выпустить: присматривать за ним нет возможности.

Мне тяжело дышать. Огибаю дом, иду по гравийной дорожке меж зарослей, где стоят мусорные баки, приваливаюсь к твердой каменной стене. Грудная клетка опадает, как будто проламывается. Я умираю. Оно пришло за мной. Нет, я просто в панике. Это паническая атака, я знаю, потому что такое и прежде бывало.

Тогда у меня еще не было детей. Не о ком было заботиться, даже собаки не было. Была только я и мое чувство вины, да еще бабуля, которая не оставляла надежд поговорить со мной, – телефон все звонил и звонил.

Дыши.

Ладно. Дышу. Выпрямляюсь. Россыпь звезд перед глазами рассеивается, я шагаю дальше, обхожу стороной самую старую и обшарпанную часть дома, прячусь от реальности сада. С карниза на меня щерится пасть резной каменной гаргульи.

– Нина! – слышу я за спиной голос Джо, не резкий, но взволнованный. – Вот ты где.

Делаю еще один шаг, рефлекторно порываясь бежать, но после, опомнившись, поворачиваюсь.

– Нужно известить родителей Эйвери. – Она идет за мной по гравийной тропинке, заметно прихрамывая. – Я присмотрю за детьми.

Не пойму, какая тут связь.

– Разумеется, нужно им сообщить. Что случилось? – Я киваю на лодыжку Джо, видя, что она старается не наступать на ногу. Только что подвернула, когда выходила с кухни. – Джо с досадой морщится. – Пустяки, ерунда.

Я тупо смотрю на толпу, разбросанную по лужайке, словно лагерь беженцев.

– Как думаешь, кого лучше отправить к ним?

С кем они дружат?

Семья Эйвери живет в западной части деревни над побережьем, где гнездятся тупики, в доме с зелеными парусиновыми козырьками, которые опускают для защиты от яркого солнца. Хотя Эйвери – единственный ребенок, в небольшом садике за домом до сих пор стоит игровой городок. Может, ее родители надеялись на внуков… Я крепко зажмуриваюсь, подавляя нарастающую внутри волну.

– Брайан живет через два дома от них, верно? Но он обязан присмотреть за… телом.

– Это должна сделать ты.

Я так потрясена пылом, с каким Джо намекает на мою «избранность», что земля уплывает у меня из-под ног.

– Либо ты, либо Хью, но он вряд ли выйдет из дома, поэтому решай. – Она раздраженно кивает подбородком на окно верхнего этажа.

Кабинет. Отойдя подальше, я различаю силуэт мужа между двумя широкими портьерами; его руки выставлены вперед, словно подоконник не дает ему выпасть наружу. Он вообще знает, что все его видят? Есть ли ему до этого дело?

– Традиция, значит. – Понижаю голос. – Один из нас обязан навестить близких погибшего? Мне об этом никто не говорил. Пора уже выдать инструкцию. – Паника, точно цепкие пальцы, стискивает грудь.

– Нина, все не так сложно. – Джо обтирает руки о бедра. – Семь гребаных лет ты катаешься как сыр в масле, а потом наступает твой черед что-то сделать. Всего один день за семь лет. Неужели так трудно?

Я в шоке. Буквально. Видит бог, чтобы довести меня до истерики, сейчас достаточно любой мелочи, однако Джо никогда раньше так со мной не разговаривала. Я вижу, как она старается совладать с гневом, мысленно преобразует его в нечто более удобоваримое, но вряд ли меня это смягчит. Я тоже в бешенстве.

От негодования мне хочется кричать – на этот остров за его выходки, на всех этих людей за то, что они, как последние идиоты, тысячелетиями мирятся с судьбой, просто принимают удар и ждут от меня того же. Я зла на Джо. Мой черед, утверждает она. По обстоятельствам.

Бесит, что я здесь определенно слабее всех. Бесят мать и сестра, сделавшие меня такой, бесит Хью, который предоставил мне в одиночку разбираться с этим, но сильнее всего меня тошнит, до смерти тошнит от себя самой, от моего собственного страха и пассивности. Чтото во мне сегодня непременно умрет.

– Прости, – с закрытыми глазами говорит Джо. Произнести это, глядя мне в лицо, она не может.

– Ты права. – Я скрещиваю руки на груди, сжимаю их до боли.

– Я виню тебя в том, что от тебя не зависит. Правда в том, что это его обязанность. Такова традиция. Сегодня он должен делать много всего.

Я тоже могу. Я способна на большее.

Снова смотрю вверх, на окно. Хью в нем больше не маячит, но это, разумеется, не означает, что он уже спускается к выходу. Представляю его сидящим в кожаном кресле – костяшки пальцев, стискивающие металлические заклепки в подлокотниках, побелели от напряжения. Может быть, на коленях у него та самая шкатулка со старыми фотографиями и он занят тем же, чем с утра – Мэтью: вглядывается в лица призраков.

– Я с ним поговорю, – обещаю я. – Даже если он сам откажется выходить, попрошу дать мне какую-нибудь памятку, сценарий, знакомый ему по…

Джо перебивает меня дребезжащим смехом:

Скорее, кончится тем, что он отговорит тебя, и что тогда прикажешь нам делать? Каким бы обидным ни выглядел мой образ, нарисованный Джо, она вновь права. Стоит мне подняться в кабинет, и Хью сделает все возможное, чтобы меня не выпустить. А я и сама не знаю, найду ли силы противостоять ему.

Парадная дверь открыта нараспашку. Слышу, как часы в холле отбивают половину. До окончания Дня «Д» еще так долго, а мертвы всего четверо. Всего четверо. Боже, что я говорю.

Джо машет кому-то за моей спиной. Обернувшись, вижу Мэтью – он стоит на гравийной подъездной дорожке, ни на волосок не пересекая зеленую лужайку. Судя по виду, на ногах он держится исключительно силой воли.

– Мэтью может тебя проводить, помочь с подбором верных слов, – говорит Джо. – У него хорошо получается.

Кошусь на нее с подозрением.

– Это какой-то другой Мэтью, которого я не знаю?

– Ну, когда необходимо, – вздохнув, поправляется Джо. – Поторопись; ты же не хочешь, чтобы Смиты случайно шли мимо и все узнали сами.

В компании Джо возвращаюсь к двери, ведущей на кухню, и в щелочку смотрю на Чарли – он сидит, подперев голову руками, и глядит на солнечные блики, пляшущие на деревянной столешнице. Эмма отковыривает с подложки наклейки и аккуратно нацепляет их на липкие кудряшки. Она прихлебывает апельсиновый сок из пластикового стаканчика, по подбородку течет оранжевая струйка, и мне хочется зайти и вытереть личико дочери, но тогда я вообще не смогу покинуть дом.

– Я буду защищать их ценой собственной жизни. – На моей памяти еще никто не произносил эту фразу с таким жаром, как Джо. – Сама знаешь, это правда.

– Знаю. – Я пячусь, дети скрываются из виду, а кухонная дверь на моих глазах становится меньше. О господи. Нет, не могу.

Чертыхаюсь, дышу, снова чертыхаюсь, сердце колотится как сумасшедшее. Возможно, я видела их в последний раз. То, что я делаю, противоречит всякой логике, даже родительской. Представить не могу, что я расстанусь со своими детьми или потеряю их. Глаза наполняются слезами, но страх утихает. Разум просто не допускает подобной мысли.

И вообразить нельзя, через что придется пройти родителям Эйвери, через что их заставлю пройти я. Им понадобится тот, кто пережил подобное и способен понять. В этом смысле хорошо, что Мэтью будет со мной.

– Он чешет затылок, глядя, как я пересекаю лужайку. Когда подхожу ближе, кивком указывает на дом: Выходит, он это на вас переложил.

– Я сама вызвалась.

Мы шагаем по дорожке на расстоянии нескольких ярдов. Или метров, какая разница. Обхватываю себя руками, ежась от морского бриза, но в то же время глубоко втягиваю его ноздрями. Мое восприятие невероятно обострено. Все вокруг очень четкое, яркое, переливающееся.

– Вам не обязательно меня сопровождать, дорогу я знаю.

– Хотите пойти одна?

Вопрос сложнее, чем кажется.

– Нет, – после паузы отвечаю я.

Мы сворачиваем на пустынную деревенскую улочку, под подошвами хрустят мелкие камушки. Паб закрыт, внутри, кажется, пусто. Однотипные домики, выстроившиеся в ряд, погружены в сумрак и безмолвие. Такое ощущение, что люди за стенами либо прячутся от Дня «Д», либо, наоборот, приготовились к нему и ждут неизбежного. На улице никого, только мы с Мэтью, и я это чувствую. Нарушить молчание между нами – все равно что взяться мешать бетон.

– Как сказать им об этом?

Они все поймут, когда увидят вас. – Голос у Мэтью какой-то осипший. Может, дымом надышался на пожаре? Надо бы попросить Джо сделать ему чашку чая с медом, когда мы вернемся.

– Подробности не упоминайте, говорите простыми словами. Побудьте рядом, пока сказанное вами до них дойдет. Вы почувствуете, когда пора уходить.

Сомневаюсь. Я давно уже перестала доверять собственной интуиции.

Оставив деревню позади, мы направляемся на юг, пересекаем небольшую вересковую пустошь и выходим к кучке прибрежных домов. За их черепичными крышами в лучах солнца сверкает море. В отдалении справа я различаю три фигуры. По коротким светлым волосам Дженни Пайк я даже на расстоянии узнаю всех трех женщин: Дженни, Венди, Лиз. Я думала, что они на Суннане, а они, оказывается, на Люте и с этого острова смотрят на тот. С берега можно расслышать голоса, доносящиеся с Суннана. Для этого, правда, нужно как следует напрячь слух. Звонко перекрикиваются дети, их окликает кто-то из учителей.

Жаль, что я не сошлась с ними ближе – с местными мамочками. Конечно, поначалу я здесь никого не знала, однако мне все же стоило приложить больше усилий, чтобы влиться в их компанию, или, по крайней мере, более активно проявлять ответные знаки внимания. Я не вполне понимала свою роль и положение на острове, не знала, к кому прибиться, да и новых друзей не заводила со времен колледжа. Я замыкалась в себе, а следовало бы расширить круг знакомств. Теперь-то уже поздно. Возможность была, но я ее упустила.

Лиз наливает из термоса в протянутую кружку Дженни. Все трое пьют чай. Интересно, о чем они говорят. Может, дружба позволяет им быть честными друг с другом и вслух произнести то, о чем наверняка думает каждая: доведется ли им снова обнять собственных детей?

Просто не верится, что они остались на Люте. Зато вполне верится, что детей отослали специально. День сегодня чудесный, словно с открытки, самый что ни на есть подходящий, чтобы шлепать босиком по воде, лазать по деревьям, трогать рачков в лужицах, оставшихся после прилива, и бросать камушки. В этот день матери должны быть вместе со своими отпрысками. Долг этих женщин – перед детьми, перед живыми людьми, которых они произвели на свет, а не перед клочком суши, выглядывающим из канала.

Я поднимаюсь по склону вслед за Мэтью – мамочек отсюда уже не видно – и стараюсь успокоить себя, представляя, как их дети снова играют на здешнем пляже, но вместо этого перед глазами вдруг встает та фотокарточка с подписью «Хью, Мэтти и Энди идут в п. кл.». Трое мальчишек с широкими, лучистыми улыбками.

– В детстве вы дружили с Хью? – Как только я задаю этот вопрос, горло сводит спазмом. Мэтью никак не реагирует. Заполняю тишину натужным смехом. – Я просто видела фото, вот и все. Рука об руку, первый класс, школьная форма… А этот мальчик, Энди, – он, наверное, куда-то переехал? – А что, может, и так. Может, это другой Энди, не тот, который похоронен на церковном кладбище. Развевающиеся на ветру волосы лезут в лицо, я закладываю их за ухо. – Хью всячески уходит от ответа, и меня это огорчает. Поэтому я вас и спрашиваю.

По взгляду Мэтью мне ясно, насколько неуместным он считает этот разговор, и да, ладно, тут я с ним соглашусь. Я только что призналась, что в моем браке присутствует проблема общения, как будто Мэтью – мой психолог и я жду от него совета. Джо права: я – бумажная салфетка, цветок на кустике вереска, гнущийся под ветром, а вовсе не человек.

Мне следует проявлять больше характера в отношениях с Хью. Когда он превращается в кусок льда, я всегда ретируюсь, на цыпочках отступаю туда, где теплее. Проявлять осторожность я умею хорошо. Играть по неписаным правилам Хью меня отчасти заставляет инстинкт самосохранения – поди знай, что из этого его личные установки, а что – культурная традиция. Я должна соответствовать этому браку, этой стране, этому острову, иначе от меня отвернутся, меня отвергнут. Или изгонят – извергнут. Я буду вынуждена вернуться домой, в то место, которое никогда не считала своим домом.

Я ненавижу ссоры, вот в чем все дело. Ненавижу это иррациональное ощущение, агрессию открытого конфликта. Ненавижу тот факт, что гнев делает меня чрезвычайно уязвимой. И это не нравственная чистота, а обыкновенная трусость.

Мэтью останавливается, и на секунду мне кажется, что он до такой степени раздражен моим вопросом, признанием и последовавшей неловкой паузой, что отказывается сделать еще хоть шаг в моей компании. Затем я вижу поднятые зеленые маркизы и пионы в веселеньких подоконных ящиках. Вижу в окне Джемму Смит – она наблюдает за нашим приближением. Светлые с проседью волосы стянуты в рыхлый пучок. Колени уже подгибаются, и только прижатые к стеклу ладони не дают ей упасть.

Надо помахать. Вскинуть руку – без улыбки, как первый знак беды. Прежде чем мое тело отзывается на мысль, Джемма кричит, обернувшись через плечо, и отшатывается от окна, закрыв лицо ладонями.

Она знает. В глаза мне будто кинули раскаленный песок, легкие окаменели. Я должна быть сильной, авторитетной – здесь это служит чем-то вроде болеутоляющего. Непроизвольно оглядываюсь на Мэтью. Он скупо улыбается. В его взгляде сочувствие, пожалуй, даже поддержка, однако поза говорит о том, что в дом вместе со мной он не войдет. Это моя работа.

Дверь открывается. Том, отец Эйвери, заполняет собой проем.

– Значит, она умерла? – очень громко говорит он. – Умерла, знаю.

Я начинаю плакать, он тоже. Том прислоняется спиной к двери, его жена жестом приглашает меня войти. Ее губы плотно сжаты, она молчит, боясь разрыдаться.

Домик у них небольшой, и, войдя в пеструю, заставленную мебелью гостиную, я сразу вспоминаю, что Смиты занимаются профессиональной фотосъемкой. На кофейном столике – стопки глянцевых фотокарточек, обычный бизнес: тупики, тюлени, радостно сияющий в лучах солнца маяк, остров Лют – неправдоподобная идиллия.

Джемма взмахом руки предлагает мне сесть на стул с высокой спинкой, стоящий у окна, сама же осторожно опускается на диван с обивкой винного цвета. Заслышав с кухни бормотание кипящего чайника, я цепенею. Они видели, что я к ним иду, знали, что это означает, и тем не менее первым делом поставили чайник, чтобы предложить мне чаю. Боже, какая обходительность.

Иду в сторону кухни. Том подхватывается.

Качаю головой.

– Прошу вас, позвольте мне. Ну вот. Интуиция.

Я никогда не была в этом доме, и сейчас мне одновременно привычно и странно брать на себя роль хозяйки, точно я вхожу в совершенно новый уголок собственного жилища. Я веду себя бесцеремонно, держусь так, словно хорошо знаю светлую, выложенную плиткой кухню Смитов, однако я чувствую: сейчас так надо. Простое действие, которое мне более чем по силам. Три кружки, три чайные пирамидки из жестяной банки, залить, подождать, вытащить, добавить молока – полагаю, они пьют без сахара, кто-то же приучил Эйвери к здоровому питанию, – аккуратно отнести две кружки в гостиную.

Эйвери. Здоровье. До конца этого дня мне еще не раз станет плохо, но только не здесь. Не перед лицом чужого, более страшного горя. Они забирают у меня кружки, молча сжимают в ладонях, дожидаясь, пока я принесу свою. На пороге гостиной делаю вдох, сажусь на предложенный стул.

Джемма шевелит губами. С усилием складывает слово, держит его во рту, затем поникает, точно оставляет все попытки заговорить. Муж кладет руку ей на плечо, его взгляд прикован к кружке, к пару. От прикосновения Тома Джемма закрывает глаза и сглатывает. Пробует снова:

– Ты знаешь, что такое может случиться. – Она произносит это с осторожностью канатоходца. – С той минуты, как они появляются на свет.

Ее лицо искажается, и я вижу то же, что и она: крошка Эйвери, просто младенец, просто будущее; нечто новое, красное от неутоленных потребностей, полное жизни и надежды. Совсем недавно.

Почему вы не уехали? – ломаю голову я, но ни за что не осмелюсь спросить об этом вслух.

А ты уедешь, Нина? Зная то, что знаешь теперь?

Беги. Беги!

Они ждут от меня слов.

Подробности сообщать нельзя. Если все мы воздержимся от подробностей, хотя бы сегодня, это может немного смягчить удар. Вероятно, они захотят увидеть тело. Каждый оплакивает утрату по-своему. Я не стану той, кто опишет все в деталях здесь, в их гостиной, где они вместе работают и в обнимку сидят на диване, где под телевизором валяются туфли Эйвери – парусиновые балетки с вышивкой в лиловый цветочек.

– Она была счастлива, – говорю я. – Весь день. Мы собирались устроить пикник на лужайке. Она хотела попробовать бутерброды с арахисовым маслом и желе. Она несла кувшин с соком, дети махали ей, а она улыбалась. – На этом все. Достаточно. Картинку я нарисовала, и она правдива.

Глаза Джеммы блестят.

– Она так их любила, леди Тр…

– Нина, – с нажимом поправляю я. Она кивает.

– Знаете, Нина, она каждый день приносила уйму историй про ваших детишек. Рассказывала обо всех милых глупостях Эммы и о том, какой Чарли умненький. Она гордилась ими, прямо как старшая сестра. Для нее они были настоящим светом в жизни, и мы так благодарны… Тянусь к Джемме, беру за руку. Она стискивает мои пальцы, как будто я удерживаю ее на краю стремнины, и меня восхищает, как легко она сменила настоящее время на прошедшее. Эйвери в прошлом. И, насколько я слышу, это сочетание – боль и мгновенное принятие – звучит абсолютно естественно. А я вот принять не могу. Наверное, причина в том, что и Джемма, и Том родом с Люта, из старинных семей, чья история насчитывает много поколений, и всё здесь уходит корнями в прошлое, и каждый рано или поздно сталкивается с потерей, и какой-то частью души ты прощаешься с человеком, едва успев поздороваться, но мне этого не понять, я не способна осмыслить это так быстро.

Джемма роняет голову на грудь, Том плачет, и – нет, я ошиблась: они не привыкли. Даже если сценарий им известен, привыкнуть к такому невозможно.

Джемма вежливо убирает руку, разглаживает краешек дивана. Мэтью был прав: любой, кто не слеп и не глух, уловит этот момент. Мне пора, я должна уйти, позволить им горевать так, как нужно, вместе и без посторонних.

– Двери в нашем доме открыты, – говорю я, вставая.

Они тоже поднимаются, невероятным усилием воли изображают улыбки.

– Если захотите побыть не одни, если вам что-нибудь понадобится – что угодно, – не стесняйтесь, приходите к нам.

– У вас сегодня ужин? – спрашивает Том, и Джемма, бросив на него косой взгляд, напрягается, как будто он проявил чудовищную грубость. Пока не знаю. – Уже произнеся эти слова, я понимаю всю их бессмысленность. Меньше всего сегодня кому-то нужны примерные планы. – Надо уточнить у Хью. Скорее всего, да, но в любом случае мы рассчитываем, что люди соберутся.

«Соберутся» не слишком подходящее слово. Сбегутся. Собьются в кучку. Укроются. Впрочем, я бы не назвала Олдер-хаус надежным убежищем. Эта иллюзия рассеялась раз и навсегда. Сейчас это кошмарное место, как и все остальные здесь.

– Спасибо, – отвечает Джемма. – Мы посмотрим, как у нас… Да, посмотрим.

Она придерживает передо мной дверь, Том машет на прощанье из гостиной, опираясь рукой на спинку дивана, точно его не держат ноги. Дверь закрывается, и я выдыхаю. Ухожу прочь мелкой семенящей походкой – дело сделано, однако руки у меня начинают трястись, зубы – стучать, а в июньский день вдруг врывается сибирский холод. Дело сделано, что дальше? Кто следующий?

Мэтью ждет меня на тропинке, глядя в северное небо. Когда я подхожу, он легко подстраивается под мой темп и идет в ногу со мной.

Не обязательно было меня ждать, – говорю я. – Я в порядке. – Обхватываю себя руками, чтобы скрыть дрожь. Он косится на меня, быстро отводит глаза. – Спасибо.

Он кивает.

Минуту-другую мы идем молча, потом я мысленно говорю себе: «Надеюсь, я справилась», – и, только когда Мэтью отвечает: «Я в вас не сомневался», – до меня доходит, что я произнесла это вслух.

Сзади раздается звук, похожий на цокот копыт.

– Лошадка, – бормочу я, оглядываясь. Мэтью с любопытством прищуривается.

– Я слышала стук конских копыт, – поясняю я. И слышу его до сих пор: цок-цок, цокцок – доносится с центральной улицы, которую мне не видно. – Слышите? На Люте ведь нет лошадей.

– Нет, – подтверждает он. Прислушивается, качает головой. Тишина. Звук стихает, и я растерянно хлопаю глазами. Мэтью продолжает наблюдать за мной. – Но это не значит, что слух вас обманул. В День «Д» остров немного чудит.

В окнах паба темно, однако дверь приоткрыта. Проходя мимо, я заглядываю внутрь. Пусто. На углу здания стоят нетронутые ящики с бочковым элем.

– Посетители ушли раньше обычного? – интересуюсь я. Неудачная была идея, – отвечает Мэтью. – Они старались как могли, но…

– Слишком много воспоминаний, – высказываю догадку я. Он лишь чешет бороду. – Кажется, на этом острове осталось очень мало мест, не связанных с плохими воспоминаниями. – Мэтью молча шагает. Я ускоряюсь, чтобы его нагнать. – Значит, в прошлый раз это случилось тут? В пабе?

– Погибли трое. Трое подряд, всего за… – он задумывается, – час. Даже меньше.

– Но не ваши родные. – Я всегда считала, что его семья сгорела в том доме рядом с маяком, но вдруг я ошибалась?

Мэтью переводит взгляд на меня.

– Нет. Мы были… Нет.

Вот и весь ответ, хотя я и на такой не имела права рассчитывать.

– В пабе случился пожар? – Я вспоминаю, что, когда приезжала на похороны отца Хью, видела здание, разрушенное огнем. Когда несколькими месяцами позже мы окончательно перебрались на остров, все уже восстановили: отремонтировали крышу, заменили обугленную кладку, заново выкрасили стены.

Жертвой пожара стал последний из троих. Сэм – это сын Ленни – умер от удушья. Пошел в туалет и заперся на задвижку, бедолага. Его не смогли вытащить. Я и не подозревала, что у Ленни были дети. Очень хочется спросить, но я не решаюсь перебивать. Это самый длинный поток слов, который я когда-либо слышала от Мэтью Клера.

– Когда его нашли, – продолжает он, – Мэри Уитмер прикоснулась к неисправной розетке. Удар током убил ее и стал причиной пожара, в котором погиб Гас.

– Получается, трое, потом ваши, отец Хью и?..

– Седьмой утонул. Американец.

Я останавливаюсь как вкопанная, удивленно гляжу на своего спутника.

– В прошлый раз на острове был американец?

– Поэт. – Мэтью указывает на верхний этаж каркасного домика к западу от нас, съемного коттеджа для туристов, вечно пустующего. – Жил там.

– Мне про него не рассказывали!

Он недолго здесь пробыл. Знал про День «Д» – это его и привлекало. Находил в нем какую-то романтику, что ли. По правде говоря, я думаю, он утопился. А как иначе объяснить, зачем он отправился на пляж? Одежду аккуратно сложил, полотенца не взял, записки не оставил. Хотя наверняка утверждать не берусь. Странноватый он был. А лорд Тредуэй… – Мэтью бросает на меня нервный взгляд. – В смысле отец Хью. Он пытался его спасти. Вытащил из воды, делал искусственное дыхание, в общем, действовал так, будто мы все были на большой земле в самый обычный день.

– И что в этом плохого? – Мне почему-то хочется встать на защиту родственника, с которым я ни разу не встречалась. – Звучит так, будто лорд Тредуэй совершил глупость.

– Нет, что вы. Он поступил абсолютно правильно. Даже если ничего не изменить и исход предрешен заранее, как на Люте считают некоторые, попытаться все же стоит, согласны?

Вопрос возвращает меня обратно в колледж, к лекциям по философии. Если судьба существует, можно ли ее переломить? Нужно ли? Тогда все рассуждения были чисто теоретическими.

– Полагаю, кроме всего прочего, он испытывал еще и вину за то, что это случилось, так сказать, с гостем, – вздыхает Мэтью. – Даже не с британцем. Лорда Тредуэя можно понять. Но я сожалею о его выборе. Лучше бы он этого не делал.

Потому что все закончилось его гибелью. – Теперь картина почти ясна. Хью рассказывал, что отец поскользнулся на камнях у воды, и это никак не укладывалось у меня в голове. Пустяк, нелепость. Нога ступает не туда, невинный камушек превращается в орудие смерти, и вот уже оборвана жизнь, рухнули надежды, дети осиротели, родители – больше не родители.

Я гляжу на Мэтью. Он на меня не смотрит. В проеме парадной двери своего дома стоит Эрнест Уизерс. Его взор обращен на дорогу, пятка нервно барабанит по полу. Проходя мимо, взмахиваю рукой. Кажется, что Эрнест хочет махнуть мне в ответ, но не смеет пошевелиться. Подруга по калифорнийскому колледжу как-то говорила мне, что во время землетрясения лучше всего встать в проеме входной двери – это самое устойчивое место в конструкции. А может, наоборот, сказала, что это утверждение опровергнуто, не помню. Эрни – рыбак и телосложением напоминает рыбацкую лодку: голова с редкими, чересчур длинными светлыми волосами сидит на бочкообразном туловище. Он выходит в море в любую погоду, и, когда с довольной ухмылкой возвращается, его сети неизменно туго набиты трепыхающейся рыбой. Сегодня я с трудом узнаю Эрни: он белый как полотно. Его семья прожила на острове дольше, чем род Хью, но это не значит, что он относится к легенде более легкомысленно.

– Будьте осторожны! – внезапно кричит он, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности.

– Ты тоже, – отзывается Мэтью.

Я уже готова пригласить Эрни этим вечером к нам в дом, но вовремя одергиваю себя, поскольку сама не вполне понимаю, что и как там будет происходить. Мы с Мэтью устало подходим к длинной подъездной дорожке особняка.

– Как по-вашему, мы должны устроить ужин? Салли говорит, такова традиция, но Хью молчит, и, кажется, этим придется заняться…

– Прекратите спрашивать мое мнение. – Мэтью качает головой, плотно сжав челюсти. – Я тут никаким боком, леди Тредуэй. Это ваш дом и ваше решение.

Он уходит.

– За что вы меня так ненавидите?

В любой другой день я бы сгорела со стыда, если бы задала этот вопрос хотя бы мысленно, не то что вслух, но только не сегодня. Вполне подходящее время, чтобы поинтересоваться за что. Кроме того, я спросила об этом спокойно. Не расплескивая эмоции.

Мэтью оборачивается, что-то беззвучно бормоча трясущимися губами.

– Вы…

Я могла бы взять свои слова назад, покраснеть, рассмеяться, обернув все в шутку, – так было бы гуманнее, но, прежде чем я успеваю что-то предпринять, Мэтью резко выдыхает и двигается дальше, буркнув себе под нос:

– Понятно, с чего вы так решили.

Это подтверждение, пощечина, но ведь я сама напросилась, правильно? Нет, вообще-то меня интересовала причина, а на этот вопрос он не ответил. Я старательно пытаюсь вернуть на лицо выражение, по моим представлениям, максимально соответствующее адекватной реакции, – ледяное бесстрастие, как вдруг Мэтью снова резко разворачивается и, упершись ногами в землю, все-таки возвращается к теме:

– Вы не правы, я не… Вам не стоит беспокоиться на мой счет. – Эта надсада в голосе, эта пронзительная темная бездна в его глазах, которые он упорно отводит, в самом деле вызывают у меня беспокойство. – Я вовсе не кисну с утра до ночи, – говорит он. – У меня есть своя жизнь. Понимаете?

– Конечно, – поддакиваю я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– И о вас я совсем не думаю, совсем, черт возьми. Так что…

– Но это же и есть… За что? Почему вам так сложно ответить?

Знаю, нужно свернуть разговор, однако этот вопрос нестерпимо меня мучит, и мы его уже затронули. Наконец-то. Если День «Д» чем-то и хорош, то именно тем, что можно избавиться от многослойного нагромождения вежливости, отделяющего нас от правды.

Раз уж на то пошло, я отбрасываю все свое показное хладнокровие. К черту правильное выражение лица, правильные слова, правильное поведение.

– Что во мне такого ужасного? – в лоб спрашиваю я. – Я всего лишь…

Слышу мою мать: вампир, убийца, демон, ошибка… Случайность.

– Нет-нет, ничего подобного. – Мэтью энергично мотает головой, насупив брови. – Вы – жена Хью. А моя жена… умерла. Я остался один, но… – Он сдерживается, проглатывает какое-то слово, какое-то ругательство, его душит горе.

Я понимаю все так же четко, как если бы он прочел четырехчасовую лекцию. Я – ходячее оскорбление памяти Джулии. Я жива, она мертва. Джулия – пепельные кудри, нежный румянец на щеках, смеющиеся глаза. Каждый раз, видя ее фото на стене в гостиной Джо, я думаю, что могла бы с ней подружиться. А вышло так, что я приехала на остров в день ее похорон. Вот они мы: Хью, беззаботно наслаждающийся семейной жизнью, и я, не замечающая чужой боли, иностранная дамочка с ее тупоумием и склонностью бродить где ни попадя, с ее невоспитанным псом и хорошенькими живыми детишками. Отвратителен уже один факт моего существования.

Мэтью неотрывно на меня смотрит, прерывисто дыша, словно запыхался в драке, а потом разражается хохотом. И сразу превращается в другого человека. Молодеет на десять лет.

– Вы вправду хотите, чтобы я проговорил это по буквам? – Он всплескивает руками. – Я никогда не считал вас одной из тех девушек, которые притворяются дурочками, напрашиваясь на лесть, но, может быть, вы как раз такая. – Он сглатывает. – Может, я и начну питать к вам неприязнь. Господи помилуй, Нина, дайте мне повод невзлюбить вас!

Нина. Он назвал меня по имени. Произнес его как заклинание, и его взгляд, наконец-то пересекшийся с моим, совсем не холоден. Глаза Мэтью – большие, печальные, немигающие и светятся теплом, будто свечи. Он словно бы готов опуститься передо мной на колени. Молитвенно, благоговейно. Представляю Мэтью Клера стоящим на коленях – голова склонена, уста разомкнуты. Боже, ну и картинка! Внезапно каждая клеточка моего тела начинает вибрировать.

Он гораздо опаснее, чем мне казалось. Я размышляла об этом не один год и все это время заблуждалась, так почему же продолжаю размышлять? Я думаю о Мэтью, когда его нет рядом, ломаю голову, вспоминаю обмен взглядами, ищу ответы. В его присутствии мне страшно, а когда он удаляется, становится еще жутче. При встречах я краем глаза слежу за ним. Проходя мимо, оборачиваюсь вслед. Я убеждала себя, что причина в моем страхе перед Мэтью, но чувствовать страх и чувствовать человека – вещи совершенно разные. Я чудовище. И у меня захватывает дух.

– Хорошо, – говорю я.

Он снова смеется, но на этот раз смех звучит как признание проигрыша. В нем слышится нотка обреченности.

– Ну да. Ладно. Ясно.

Не сговариваясь, мы оба идем дальше, он впереди, я сзади. Мой взгляд нацелен на фигурный фронтон над высокими парадными дверями особняка. И хотя я заставляю себя не смотреть на Мэтью и удерживаю его лишь на периферии зрения, но все равно чувствую каждый его шаг, ритм и амплитуду движения. Одновременно у меня возникает странное ощущение вертиго: мир как будто накреняется.

То же самое я испытала семь лет назад, когда познакомилась с Хью и сочла, что это всего-навсего приятное волнение вкупе с морской качкой. Меня с первой встречи физически потянуло к Хью, уже тогда – в кабинке сумрачного, мерцающего огоньками салона и после в его каюте, куда он вошел вслед за мной, полностью сознававшей, чем мы займемся дальше. Я как будто соскальзывала с края мира. Лишь позже я поняла, что палуба уходила у меня из-под ног отнюдь не из-за качки. Мое тело раньше меня почувствовало, что я на пороге перемен.

Мэтью не похож на Хью, совсем не похож. Мой муж – воплощение гладкости, Мэтью – сплошные зазубрины. Сдержанность и пыл. Камень и дерево. А я – всего-навсего хлипкий цветок, гнущийся от ветра. Стоп.

На лужайке я протягиваю руку к Мэтью – просто легкий жест, чтобы его придержать, однако он изумленно смотрит на мои пальцы, и я опасливо оглядываюсь на дом, надеясь, что нас никто не видит.

– Мы все-таки устроим ужин, – говорю я. Мэтью кивает, затем прищуривается. Ковыряет гравий носком сапога, вскидывает глаза.

– Вы интересовались Энди Бланшаром.

– А. – Растерянно моргаю. – Да.

Младший сын Тима. Как вы уже догадались. И, как верно подметили, мы втроем были друзьями. Сколько себя помню, все делали вместе. – Мэтью кривится, как будто в рот попало что-то горькое. – В наш первый День «Д», когда мы уже подросли настолько, чтобы в нем участвовать, сознавать происходящее – не знаю, как правильно выразиться, – нам всем было по семь лет. Энди был чуточку старше, чуточку храбрее. Любил, что называется, пофорсить – учитывая детский возраст, конечно. – Мэтти расплывается в улыбке, тихонько смеется сам с собой. – Он… Непонятно, что на него нашло, только ему взбрело в голову покататься на велосипеде по вересковой пустоши. Горланил на весь остров, звал нас с собой, но Хью не сразу сумел улизнуть из Олдер-хауса, а мне и пробовать не стоило. Мама слишком за меня боялась. В моем детстве в День «Д» мы даже не ели, только по глоточку пили холодную воду, читали книжки, играли в карты, а когда церковный колокол возвещал полночь, укладывались спать. В общем, тело Энди обнаружил Хью. – Мэтью трет лоб, плечи приподнимаются – он делает глубокий вдох. Я жду, затаив дыхание. – По всей вероятности, велосипед наскочил колесом на ухаб. Энди отбросило в сторону, он сломал шею. И умер – вот так просто. Лицо у него позеленело, как потом сказал Хью. Карманы были набиты конфетами, он – Энди то есть – вез их, чтобы поделиться с нами, из-за этого козы обступили его и теребили за штаны, пытаясь добраться до сладостей, и Хью стал их лупить. Он был в шоке – видимо, решил, что это они убили Энди, – и голыми руками порвал глотку одной из них. Весь в крови, он вернулся в деревню и несколько недель после этого ни с кем не разговаривал, даже со мной. Он и со мной об этом молчал. Даже имени Энди ни разу не упоминал. Мэтью дергает подбородком.

Я знаю, почему он сбегáл. Мы все знаем. Мы переживаем то же, что и Хью. У каждого есть похожие истории, вот в чем правда. Первый увиденный труп, первый раз, когда День для тебя становится реальным, – такое не забудешь. Но роскошь использовать кучу гребаных предлогов есть только у Хью. То он сдавал экзамены, то опоздал на поезд, то не мог приехать из-за болезни или жуткого похмелья. И, возможно, в прошлый раз причина, как говорит Салли, действительно была: возможно, ему было предназначено встретить вас и привезти сюда, на остров. – Я вспыхиваю, однако Мэтью уже не смотрит на меня, а разглядывает свои пыльные сапоги. – Но, видите ли, в тот, прошлый раз лорд Тредуэй сказал Хью, что если он сбежит, то назад ему путь заказан. Мол, уедешь – домой не возвращайся. Так и сказал прямо при всех в «Голове датчанина». И что же сделал Хью? Примчался обратно, как только узнал о смерти отца, и даже не подумал попросить прощения. Он убежден, что имеет право на все блага, которые дает остров, а жертвоприношение его не касается, и меня это достало. Я устал находить ему оправдания. С трудом вдыхаю. Это все, что мне остается. Как многого я не знала. Того, что Хью расстался с отцом в ссоре. Что он и раньше пропускал День «Д», что с тех пор, как погиб Энди, Хью всякий раз находил поводы уехать с острова на это время. И вообще – что был такой Энди, был и умер. Такое ощущение, будто волны сбивают меня с ног, а я стараюсь удержать равновесие.

– Я скажу в деревне насчет ужина. – Мэтью проходит мимо меня и, прежде чем я успеваю открыть рот, удаляется по гравийной подъездной дорожке.

Я остаюсь одна. Домой я не тороплюсь, иду по тропинке, мысленно упорядочивая все, что услышала.

В тот вечер, когда я встретила Хью, он показался мне странно знакомым, но почему именно, поняла лишь после двух порций спиртного в баре на верхней палубе. Лицо Хью отразилось в темном иллюминаторе, и в голове у меня щелкнуло: я вспомнила.

Когда мне было двенадцать, мы поехали через всю Флориду навестить бабулю и по дороге остановились на заправке. Мать пошла расплачиваться, а Бекка начала изводить меня придирками: то ли я не хотела с ней говорить, то ли, наоборот, много болтала, – поэтому я выскочила из машины и принялась бродить туда-сюда, вдыхая пары бензина. Проходя мимо припаркованного автомобиля, показавшегося мне пустым, я заглянула в салон, из обычного детского любопытства, и с водительского сиденья на меня уставился мужчина. Мне показалось, что мое появление привело его в ужас, но глаз он не отвел и, не мигая, продолжал смотреть на меня, как будто сам себя испытывал. Конечно, я тоже перепугалась и юркнула обратно в машину. Меня охватило чувство, что произошло что-то очень скверное. Дома у бабули по телевизору шли шестичасовые новости, и на экране я увидела фотопортрет того самого мужчины. Его разыскивала полиция. Я никому ничего не сказала. Кто поверил бы мне, двенадцатилетке? А если бы и поверили, то следом наверняка обвинили бы в том, что я подвергла семью опасности, ведь меня и так винили во всем подряд. А еще, честно говоря, какой-то частью души я не желала, чтобы его схватили. Я понятия не имела, какое преступление совершил этот человек, он вполне мог оказаться детоубийцей, и все же на некоем глубинном, внутреннем уровне мне всегда хотелось, чтобы любой беглец в итоге сумел скрыться. Поймали его или нет, мне неизвестно. С течением времени я почти убедила себя, что все это – мои выдумки. Это был другой человек. Совпадение. Внешне Хью нисколько не напоминал того мужчину, однако что-то в его облике воскресило в моей памяти тот день во Флориде. Была в нем какая-то скрытность, тень затравленности. Казалось, он от чего-то бежал. И во мне всколыхнулся тот же старый инстинкт, приветствие такого же выжившего. Я пожелала ему счастливого спасения. Испытывала бы я те же чувства, если бы в ночь знакомства с Хью знала все то, что открылось мне сегодня?

Я напрягаю слух, пытаясь различить голоса в саду за домом, но слышу лишь ветер, который шелестит листьями над моей головой.

Ветка, нет, тонкая веточка падает на землю чуть впереди, я охаю и хватаюсь за бешено колотящееся сердце. А ведь это мог быть сук. Он мог упасть далеко позади, я могла бы двигаться быстрее. Мелкие веточки сыплются с деревьев постоянно, но эта – словно предупреждение.

Я должна увидеть детей. Немедленно. Я ускоряю шаг, спешу покинуть обрамленную деревьями аллею, срезаю путь и направляюсь к входу для прислуги. У двери, ведущей на кухню, меня перехватывает Джо.

– Еще одна смерть, – произносит она, тщательно приглушив голос.

Я вскидываю глаза и лишь через мгновение понимаю, что она с тревогой вглядывается в мое лицо, что это был вопрос, а не утверждение.

– Ох, а я уж… Нет! В смысле новостей не было. Пока… – Я не могу заставить сказать это вслух. – Пока нет. – И без слов ясно.

– Слава богу. – Прищурившись, Джо смотрит через мое плечо вдаль – туда, где за сходящимися полосами северных вязов растворился Мэтью. – У тебя был такой вид, будто что-то стряслось. Накатывает волнами, да?

Так много всего. Но еще не все. Пока не все.

14:30

Народ – жители Люта – начал стекаться, и сад постепенно наполняется голосами. Молва облетела остров, соседи подходят помочь там, где уже не поможешь, а я лишь безмолвно смотрю, так крепко прижав костяшки пальцев ко рту, что на коже остается отпечаток зубов. Тело, которое еще несколько часов назад было живой Эйвери, переодевают, заворачивают в белоснежную простынь, осторожно поднимают и, уложив на четыре плеча, уносят.

Куда – так и не знаю. Возможно, к полицейскому участку, на временный пункт – до завтрашнего официального подсчета жертв, когда приедут коронеры с большой земли.

Нет. В Дне «Д» нет ничего официального. Мне представляется – и я отчего-то уверена в своей правоте, – как Эйвери укладывают в роще у жертвенного камня, рядом с Джоном, тоже обернутым в простыню, и иностранцами, ну или их останками. Здесь – правильное место. Мысленно вижу еще одну картину, яркую, точно воспоминание. Островитяне шествуют от деревни к роще. Они добровольно решили принести себя в жертву, как-то рассказывал Джон, едва ли не с упоением подчеркивая, что следов борьбы судебная экспертиза не обнаружила. В белых одеяниях, с цветочными венками на шеях, они заставляют себя держать голову прямо, переставлять ноги, отчаянно стараются, чтобы глаза сияли гордостью, а не полнились страхом.

Оборачиваюсь на звук. Даже не на звук – легкую вибрацию, отзывающуюся в животе и бедрах, как будто марширует отряд. Это не те, кто несет Эйвери; скорее всего, мне слышится воображаемая процессия, однако звук более четкий и механический. Топ. Топ. Топ. Словно движется армия. Сердце гулко стучит, я прикрываю глаза ладонью, вглядываюсь в линию горизонта. Ни кораблей, ни самолетов, ни войска. К нам никто не вторгается. Звук тоже исчез, как и не было. В День «Д» остров немного чудит. Они уже на подъездной дорожке. Откуда взялась эта белоснежная простынь? Кто-то принес из своего бельевого комода. Точно не наша: Хью сегодня вообще ничего никому не даст. Видимо, у кого-то в запасе хранятся семь аккуратно сложенных простыней, каждые семь лет их отбеливают и используют повторно. Если бы я поверила в День раньше, то узнала бы ответы на эти вопросы. Однако поверить я никак не могла. Таков порядок вещей. Они были правы: это нужно пережить самому, и День еще не окончен.

Белое пятно вспышкой мелькает меж деревьями: раз, два, три, – и я не отрываю от него глаз, хотя и понимаю, что Эйвери – вся, до последней клеточки – мертва. Мое сердце как будто трут на стиральной доске, а потом выкручивают, выкручивают снова и снова. Может, от несчастных случаев в День «Д» гибнет лишь половина людей, а остальные умирают от горя.

В нашем саду несколько человек, среди которых Иэн и Дженни Пайк. Крепко обнявшись, они смотрят вслед Эйвери, потом шепчут чтото друг другу на ухо и разжимают объятья. Иэн коротко и печально кивает мне, я киваю в ответ, и это не просто «здравствуйте», а «да, вы оказались правы, теперь я понимаю». Он знал, что тем вечером, в «Голове датчанина», я ему не поверила; облокотившись на барную стойку, Иэн поведал мне историю самого первого Дня Дани почти две тысячи лет назад, когда выбор жертв из добровольного превратился в случайный. Посетители паба тогда благоговейно притихли, несмотря на то что все, кроме меня, слышали повествование Иэна десятки раз.

«Говорят, лишь через много лет после захвата Британии Цезарем римский легион наконец достиг Люта. – Рассказывая, он продолжал наполнять пивные кружки, что меня впечатлило. – На всем пути римлянам пришлось возводить инфраструктуру: длинные ровные дороги, виллы, бани, храмы, посвященные их богам, и, кроме того, время от времени подавлять восстания бриттов. Добравшись до острова, римляне ожидали сопротивления и от жителей Люта, однако, к их полнейшему удивлению, местные устроили им радушную встречу. И никакого оружия!

Можете себе такое представить? Усталым от битв воинам, готовым к очередному кровопролитию, предложили угощение, музыку, крышу над головой и ложе для сна. Какое громадное облегчение, должно быть, они испытали. Наверняка в последующие месяцы римляне взялись за окультуривание кельтов, хотя, возможно, и нет. Мне нравится думать, что они просто наслаждались приятным долгим отдыхом. А потом наступил День «Д». – Когда Иэн это произнес, все затаили дыхание. Помню, в пабе воцарилась такая тишина, будто из помещения выкачали весь воздух. – В те времена, две тысячи лет назад, ритуалы проводились жрецами-друидами, и принести себя в жертву считалось великой честью, наградой. Люди просили об этом. Я слыхал, что у кельтов свою жизнь отдавали вожди и на острове был похожий обычай. Богам отдавали дань – жизни семерых добровольцев, по одному за каждый благословенный год. В ночь накануне жертвоприношения устраивали пир, рано утром добровольцев поили отваром успокоительных трав, а затем процессия направлялась через весь остров к жертвенному камню… И вот думаю я об этих бедных римлянах. – Иэн со смехом отстранился от барной стойки. – Празднество, должно быть, пришлось им по вкусу, и наутро они испытали замешательство, увидев, что все идут в дубовую рощу. Им приходилось видеть такое и прежде: в Галлии, в Германии, – и они четко знали, как должны действовать. Человеческие жертвоприношения – варварская традиция, для римлян это неприемлемо, попросту недопустимо. Поэтому, немного сонные после вчерашнего пира, чуточку помятые воины облачились в доспехи, нацепили оружие и двинулись к роще, вознамерившись положить конец дикому обычаю. Говорят, они перегородили вход в рощу. Выставив мечи и щиты, они встали в небольшую фалангу, плотно сомкнутый строй, и никто в точности не знает, как все вышло, – будто само собой». Об этом вообще никто ничего не знает, – подумала тогда я, пряча усмешку.

«Кто-то попытался прорваться. Римлянин ему помешал. В мгновение ока завязалась драка. Словно брошенный самими богами, упал меч; копье, призванное разогнать толпу, воткнулось в землю, а когда возобладал разум и все расступились, семеро оказались мертвы, и их кровь окропила вереск. Это были вовсе не те, кто готовился принести себя в жертву, а случайные люди, мужчины и женщины, пронзенные клинками. Одного римлянина придавило его же щитом. – В этом месте Иэн пожал плечами – дескать, прихоти судьбы, а после его лицо скорбно вытянулось. – Погиб ребенок. Его затоптали насмерть».

Зал наполнился печалью, до того ощутимой, что она пропитала и меня. Это больше не напоминало урок истории.

«Вот так вот. Нравится вам или нет, а Лют забрал свою семерку. Жрецы подчинились воле острова, и римляне, и все остальные. Сопротивляться не имело смысла. Дань была назначена, и с тех самых пор только Лют решает, кому и как суждено умереть».

После паузы, короткой, как удар сердца, я спросила: «А что стало с римлянами? Их изгнали с Люта?» Иэн рассмеялся: «Нет! Предположительно, мы тоже на какую-то часть римляне. В моей Дженни до сих пор течет горячая итальянская кровь». Закатив глаза, Дженни отвесила мужу подзатыльник.

В ответ на мой озадаченный взгляд Хью пояснил: «Легионеры смешались с местным населением. Отказались от статуса граждан Рима».

«Проведешь на острове День «Д» – и будешь одной из нас», – сказала тогда Джо.

Стискиваю кулаки, гляжу по сторонам. Салли намывает крыльцо. Мне хочется крикнуть, чтобы она прекратила свое занятие, убралась с места преступления, прервала чертову работу хотя бы на пять минут, но я вдруг понимаю, что ей просто необходимо все отчистить. Скрипя зубами, она трет ступеньки. Помощи от меня Салли не примет, поэтому я остаюсь снаружи и наблюдаю за ней, не забывая держать в поле зрения детей. Я контролирую каждый их шаг, слежу, чтобы они не приближались к краю лужайки, где остров заканчивается обрывом; слежу, не упадет ли с дерева ветка, не кружат ли в небе птицы, нет ли угрозы от случайных острых предметов – кажется, я перебрала все опасности, но все еще напряженно пытаюсь вспомнить, не упустила ли чего. В конце концов я заставляю себя создать вокруг Чарли и Эммы воображаемый защитный купол, просто чтобы немного отдышаться. Нельзя их подпускать к тем кустам боярышника. Гневно смотрю на заросли, трепещущие на ветерке под лучами солнца. Тень боярышника постепенно наползает на лужайку, словно огромный кулак. Дети вволю набегались и теперь сидят на травке подле меня. Чарли теребит подол моего сарафана, Эмма уложила головку мне на колени, я перебираю ее теплые влажные кудряшки и ловлю себя на мысли, что следующей могу стать и я. Насколько бы проще все было, если бы жребий пал на меня… Мысль мало того что эгоистичная, так еще и глупая. Впереди еще три смерти, может статься, ими окажемся и я, и дети, даже не считая Хью.

Мой муж, лорд Тредуэй, по-прежнему смотрит в арочное окно на втором этаже. И пускай сейчас его темный силуэт не виден, а шторы неподвижны, я чувствую, что он там, и во мне поднимается волна горечи. Жаль, что он отказывается спускаться; после всего, что я о нем узнала, мне бы рассмотреть его получше, убедиться, что передо мной тот же человек.

Не хочу опять оставлять детей и не хочу лишний раз перемещать сына с дочкой без нужды. По этим испачканным ступенькам я их не поведу. Только не сегодня. Господи, да, может, и вообще никогда.

Мысли крутятся вокруг Мэтью. Не знаю почему. Надо выкинуть его из головы. Понятия не имею, где он в эту минуту, придет ли к нам вечером или вернется в свое жилище отшельника, чтобы в тишине и покое разглядывать те самые фотографии, и это меня раздражает. Я полагала, что, узнав обо всем, почувствую себя лучше, чище, но мне только хуже. Внутри у меня все ноет, и я не нахожу себе места, как будто заболеваю. Возможно, причина в страхе. Он нарастает. Я не в состоянии распутать этот запутанный клубок.

Тянется день, каждая минута превращается в образцово-красивую агонию. Салли уходит и возвращается с сэндвичами для всех собравшихся. Джо, прихрамывая, выносит в сад одеяла, которые затем с привычной сноровкой расстилает на лужайке, и настольную игру «Змеи и лестницы», мгновенно приковывающую внимание детей.

При виде угощения островитяне вежливо улыбаются, но не подходят, и только тогда я ловлю выразительный взгляд Салли.

Осторожно встаю – теперь я все делаю осторожно. Обращаюсь к пришедшим:

– Прошу, если есть желание перекусить, не стесняйтесь. Мы накроем столы как положено где-то… – оглядываюсь на Салли, – в семь? Успеем?

– Разумеется, миледи, – отвечает она. Салли, как я заметила, произнесла «миледи» громче обычного, светясь от гордости. Рада, что это, по крайней мере, подняло ей настроение, хотя до сих пор не понимаю, что тут такого.

Среди прочих здесь и констебль Брайан, у него короткий перерыв. Он, благослови его боже, взял сэндвич с яйцом и теперь тщательно пережевывает каждый кусочек, сосредоточенно хмуря брови. Боится поперхнуться. Молодец какой. Дождавшись, пока он проглотит очередную порцию, интересуюсь, который час. Констебль сверяется с часами на потрепанном кожаном ремешке.

– Двадцать две минуты четвертого.

Жена викария, Мэри Уоррен, бродит по лужайке, запрокинув голову к небу. Я и не знала, что она осталась у нас, а не ушла домой вместе с мужем присматривать за детьми. Она смотрит на нас с печальной улыбкой.

– Пытаюсь подсчитать.

– Осталось шесть часов и шестнадцать минут, – сообщает Чарли.

– Перед выходом на пенсию Мэри целый год была учительницей Чарли, поэтому в первое мгновение я думаю, что он просто решил блеснуть знаниями, но, взглянув на него, обнаруживаю, что он мастерит свистульку из травяного стебля и полностью поглощен этим занятием, даже глаз не поднимает. Все такой же умничка. – Мэри вздергивает брови и, рассеянно глядя вдаль, мысленно производит вычисления.

– А знаете, вообще-то так и есть, – небрежно роняет Брайан, однако на лице у него написано такое же беспокойство, которое начинает царапать меня изнутри. – Закат сегодня… во сколько?

– В девять тридцать восемь, – отзывается Чарли.

Лучше бы Чарли расслабился, как сейчас его сестренка. Набегавшись, Эмма уложила головку мне на бедро, ее веки вот-вот сомкнутся, тогда как он сидит, скрестив ноги, спина прямая, руки на коленях. Этот мальчуган несгибаем, точно статуя, но сегодняшний день давит на моего сына тяжким грузом. Я буквально вижу, как он прибивает Чарли к земле. Наконец голубые глаза Чарли встречаются с моими, и я улыбаюсь: ты в безопасности, сынок, я рядом.

– Где папа? – спрашивает он, бесстрастно глядя на меня.

– В доме.

Чарли встает и так резво припускает к дому, что у меня заходится сердце.

– Ох! – сдавленно вскрикиваю я и пытаюсь подняться, чтобы его удержать. – Осторожно!

Он оглядывается. Эмма скатывается с меня в траву. От глухого звука, с каким она падает, я на миг перестаю дышать. С ней все хорошо, все хорошо. Она начинает хныкать, тянется ручками к моей шее, но Джо, моя спасительница, вновь приходит на помощь: она забирает Эмму, а я встаю и подбегаю к своему первенцу.

– Чарли, прошу, останься. Тут безопаснее.

– Почему? – Он морщит лоб. Ответа на его вопрос у меня нет.

– Давай лучше я схожу за папой, ладно?

Он присоединится к нашему пикнику.

Довод его убеждает. Он разглядывает сэндвичи на тарелке, мимо которой я прохожу.

– Для папы оставлю тот, что с ветчиной, – решает Чарли, укладывая на салфетку хлебный треугольник.

– Ты тоже поешь, солнышко, – бросаю я через плечо. – Скушай сэндвич с сыром.

– Хорошо, – бормочет он. – Но только когда ты вернешься.

– Договорились.

От короткого укола боли на секунду закрываю глаза. Как бы много ни понимал этот ребенок, каким бы взрослым ни казался для своих лет, он по-прежнему верит, что рядом со мной безопаснее всего. Я его мать, и он безгранично верит в мою способность предотвратить любую беду. А я ведь даже не знаю, как провести прием Геймлиха или сердечно-легочную реанимацию. Я не обладаю никакими познаниями, чтобы хоть кому-то здесь хоть чем-то помочь. За всю свою жизнь я не ощущала собственную никчемность острее, чем сейчас.

– Ладно, я мигом. Стереги сэндвичи.

Я аккуратно поднимаюсь по ступенькам, но, как только ставлю ногу на верхнюю, перед глазами маячит картина: на месте Эйвери лежу я, в мой череп вошел осколок, больше никто не пострадал. Господи, да лучше бы так. Если бы я могла заместить собой всех семерых, я бы это сделала. Мысленно повторяю, как мантру: это должна быть я.

Семь лет назад, пересекая Атлантику, я представляла, как погружаюсь в толщу воды, как пенная воронка затягивает мое тело и я плавно опускаюсь, минуя исполинский, тускло поблескивающий корпус корабля. Сейчас ощущения совсем другие. Я будто бегу, но не прочь, а навстречу. Возможно, таким способом я лишь пробую делать вид, что контролирую происходящее.

Массивная парадная дверь за моей спиной захлопывается, и я окликаю пустоту:

– Хью!

– Я здесь.

Не ожидала, что он отзовется так быстро. Значит, он не наверху, а на первом этаже. Все это время я лишь воображала его силуэт, скрывающийся за шторами в эркерном окне. Вот оно, мое «безошибочное» чутье. Хью сидит в старом кожаном кресле в гостиной, руки сложены на коленях. Когда я появляюсь из-за угла, он таращится на собственные кисти, попеременно сжимая и разжимая пальцы.

– Сколько? – спрашивает Хью, не поднимая головы.

– Четверо. – Странно, что он не знает. Какая нелепость: из нас двоих присутствие духа сохраняю я, а не муж. – Ты же видел…

– Эйвери, да. Просто я надеялся, что к этому времени их уже больше.

– Надеялся?

Он смотрит на меня так, словно видит впервые.

– Ну да. Это ведь уменьшает риск.

Я отворачиваюсь; из груди будто вышибло весь воздух. Повисшая между нами тишина выпускает побеги и корни. Портреты наверху. Мать. Друг. Все остальные, о ком мы молчим. Гроссбух в кожаном переплете.

– Хью, что означают красные точки? – Я адресую вопрос изогнутым перилам лестницы, зная, что если бы сейчас посмотрела на мужа, то, несмотря на всю злость, едва ли набралась бы смелости заговорить об этом. – И крестики?

– За моей спиной Хью барабанит пяткой по дощатому полу. И не отвечает. Перекрещенные черточки, – поясняю я.

– Я понял, о чем ты. – Его голос суше песка в пустыне. – Просто пытаюсь переварить тот факт, что ты была в моем кабинете и рылась в моих записях. Давно тебя это интересует, Нина? И почему ты спрашиваешь только сейчас?

Я все-таки поворачиваюсь к мужу лицом.

– Что они означают? – Горло сжимает спазмом, но я заставляю себя продолжать. Если все это бьет по мне, пускай бьет и по нему. – Напротив имени Мэтью Клера стоит крестик! – Не знаю, в чем конкретно я обвиняю Хью, но мои слова звучат как обвинение.

Он часто-часто моргает, затем вперяет в меня взгляд, будто хочет вынудить отвести глаза.

– Крестиком… помечена… его фамилия. Обычно он не столь педантичен. Хью защищается, и это не ответ на мой вопрос. К шлёвке его ремня зачем-то прицеплен брелок с мастерключом, и, прожигая меня взглядом, Хью бездумно им звякает.

– Хью…

Тебе об этом знать не надо, – резко бросает он, подносит кулаки к глазам и с силой вжимает костяшки в глазницы. От этого жеста он невольно смягчается, а заодно с ним смягчаюсь и я. Хью напоминает мне маленького мальчика, прячущегося в углу от подкроватных чудищ. Он роняет руки, вздыхает. – Завтра утром скажу, обещаю. Идет?

– Нет. Нет! – Завтра может не наступить. – Что происходит? Просто объясни…

– Произнесенное вслух имеет обыкновение сбываться, особенно сегодня, так что я предпочту не искушать судьбу. На этом закончим, Нина, и точка.

Я разворачиваюсь и ухожу, в бешенстве от менторского тона Хью. Щеки у меня горят, и сейчас я не готова с ним общаться. Я просто сорвусь, потеряю всякие тормоза, утрачу разумность доводов. Дам ему повод сказать: ну вот, опять она начала.

Больнее всего то, что для нас это вполне типично – Хью давит надменностью, я уступаю. Таковы уж мы, таковы наши взаимоотношения. Я завишу от мужа. Для него я что-то вроде миленького сувенира, который он прикупил на отдыхе и привез домой. Да и не слишкомто миленького! Я всегда недоумевала, почему Хью выбрал меня, что такого уникального разглядел во мне, однако спрашивать его напрямую или самой честно ответить себе на этот вопрос не решалась – из-за страха все потерять.

Семь лет я мирилась с нашей моделью брака, позволяла ситуации усугубляться, но даже теперь не могу бросить Хью вызов. Особенно теперь. Всю свою жизнь я была тем последним камушком в плотине, который сдерживал наводнение. Все, что мне остается, – это уйти, сохранив самообладание.

– Значит, ты устраиваешь ужин, – негромко бросает Хью мне в спину. – Они своего добились.

Рывком оборачиваюсь, еще сильнее покраснев от злости.

– Кто такие «они»?

Хью не отвечает. Звякает ключами на брелоке. Мне хочется вырвать у него этот чертов брелок.

– Да, мы устраиваем ужин. Кстати, я и не знала, что это островная традиция. Ты против? – Всего несколько часов назад последний вопрос мог стать извинением, уступкой: «Прости, дорогая, как-то не подумал!» – но сейчас звучит как очередной упрек.

– Неважно. – Хью смотрит на море. – Пусть приходят. Пускай уже все произойдет, разберемся в открытую. Выходите на свет, ублюдки! Мне надоело ждать нападения!

К кому он обращается? Единственный, кто прячется от света, – сам Хью. Он ведет себя все более и более странно. Опасливо приближаюсь к нему и, потянув ноздрями, улавливаю слабый запах виски. Затем я вижу и бутылку – прямо за ним, валяется на полу, пустая. Он по ошибке принимает мои действия за жест примирения. Простирает ко мне руку, но касается лишь пустоты.

В виске вспыхивает боль. Закрыв глаза, прижимаю его пальцами. Я реагирую слишком остро. Всему виной День «Д». Этот человек не в себе, он невменяем. Мой настоящий муж вернется завтра, и, если между нами останется напряженность, мы все уладим. Нужно только пережить День. Осталось всего шесть часов или около того. Как там Чарли говорит?

«Мы уже почти приехали?» «Почти, почти приехали», – всегда отвечаю я.

– Я не имел в виду себя! – Голос Хью доносится до меня уже в коридоре. – Говоря об уменьшении рисков, я имел в виду тебя и детей. Не подумай чего-то плохого, мне тоже чертовски хочется жить, но ты важнее. Надеюсь, ты это поняла. Наша семья – самое главное.

Цитировать философов в разговоре с Хью бесполезно, философией он никогда не интересовался, но ведь любому человеку, имеющему хоть какие-то нравственные ориентиры, совершенно очевидно, что у нас нет права выбирать, кто пострадает, кто умрет. Если ты принимаешь все это – этот день, эту дань, значит, подчиняешься ходу вещей.

А как же Салли? – тихо спрашиваю я, внимательно прислушиваясь, не идет ли она с кухни. – Для тебя важно, останется ли она в живых?

Хью, пошатываясь, встает из кресла.

– Ну разумеется. Салли тоже важна.

– А Джо? Иэн? Ленни? Тавиши? Тинкеры?

– Я…

На миг решаю, что в голове у него прояснилось, но Хью со стаканом в руке берет курс к винному бару. Дурацкий брелок раскачивается и звякает, как коровий колокольчик.

– Брайан? Тим? – Не знаю, зачем я продолжаю говорить: то ли чтобы все-таки вразумить мужа, то ли просто чтобы избавиться от этой жгущей злости. – Смиты. Смерть Эйвери вызвала у тебя какие-то чувства? Хоть какиенибудь?

Хью трясущейся рукой наполняет стакан.

– А как насчет Мэтью? – Я повышаю голос. – Он ведь был твоим лучшим другом с… самого детства? – Как и Энди Бланшар.

Одно упоминание Мэтти действует на Хью как ведро холодной воды. На долю секунды он замирает, но на меня упорно не смотрит.

– Мэтью мне не друг. Отнюдь не друг.

Мне тут не по себе. Боже, да любому здравомыслящему человеку тут сделалось бы не по себе. День «Д», День «Д», День «Д». Про себя отмечаю фигурную люстру над головой, плитку у порога, крышу, пол; повсюду острые углы, все такое скользкое и неустойчивое, но главное заключается в том, что сильнее всего меня пугают не предметы, а мужчина напротив.

– Все о тебе спрашивают. – Вот что я собиралась сказать с той минуты, как вошла в дом. – Хотят знать, выйдешь ли ты.

Хью молчит.

– Чарли приберег для тебя бутерброд. Молчание. Ухожу.

Людей на лужайке стало больше, но пока собрались не все. Соседи тоже пришли не с пустыми руками: принесли вино – я даже различаю несколько бутылок из Южной Америки, оставшихся с довоенных времен, – печенье, пироги, «Пиммс», легкие овощные салаты. Гости выкладывают угощение в длинный ряд на траве. Это напоминает некий ритуал, подношение, как в старину, когда вассалы платили дань своему господину. Или только церкви? Не помню. Мы все платим сегодня. Боги или природа, но что-то нами правит, а мы платим дань.

Обхожу собравшихся, благодарю то одного, то другого, а сама напряженно выискиваю взглядом детей. Их здесь нет. Нет Джо, нет Чарли с Эммой. Что-то случилось. Осторожно касаюсь руки миссис Моррис – старушка в последнее время кажется совсем хрупкой.

– Вы не видели… Они в доме, душечка. Все хорошо. Пошли на кухню. – Миссис Моррис столь же бережно похлопывает меня по руке.

Облегченно выдыхаю.

– Чудесно. Спасибо.

Она берет мои пальцы в свои и целует тыльную сторону ладони.

– Вы замечательно держитесь. Мы вами гордимся.

– Ох. Боже мой, благодарю. – У меня выступают слезы.

Тряхнув головой, иду к боковому входу, аккуратно спускаюсь по ступенькам, ведущим на кухню. Дети и вправду там, сидят как ни в чем не бывало, уложив локти на кухонный стол.

– Верно, Чарли. Ты совершенно прав. Расслышав через стекло голос Салли, возвращаюсь на ступеньку вверх. Мне всегда было любопытно, о чем она болтает с детьми в мое отсутствие. Салли говорит как учительница, и я не хочу вламываться на кухню и прерывать ее урок, особенно в моем теперешнем состоянии, когда кровь все еще отравлена гневом и страхом.

– Но видишь ли… – Металлическая ложка лязгает о миску. – Суть не только в том, чтобы забирать. У меня на этот счет есть своя небольшая теория. Рассказать?

Что еще за теория? Я навостряю уши. Джо тоже на кухне, сидит ближе к двери. В ее вопросе сквозит сомнение. Сжимаю губы, отчаянно стараясь не расхохотаться. Сперва негодую, потом впадаю в панику, а теперь вот давлюсь от смеха. Совсем плохо с головой сегодня. Ладно, еще секунда, и вхожу.

– Ну, ты-то знаешь, – нагнетает интерес Салли. – Просто я считаю, что в этот день, в День «Д», остров обретает возможность переустроить все ровно так, как оно должно быть.

Зубы впиваются в губу. Подушечками пальцев чувствую, как отслаивается краска на дверном косяке. Так вот что имел в виду Мэтью —

«причина, как говорит Салли, действительно была». Но слышать, как она сама втолковывает это моему сыну, здесь и сейчас, мне более чем неприятно.

– Поэтому в сегодняшнем дне много печали, много-много печали, но он несет в себе и хорошее.

– Почему? – слышится голосок Чарли. – Нет, я хотел сказать, каким образом?

Это проявляется по-разному, – вздыхает Салли, – и в мелочах, и в очень-очень важных вещах. Лют как будто семь лет на всех нас смотрит, а потом решает, как переставить. Согласна, разглядеть улучшение порой бывает непросто, но, когда ты станешь таким стареньким, как я… Слышу хихиканье Эммы. Бог мой, так и есть, моя трехлетняя дочка тоже слушает этот бред. Я понимаю, что обязана вмешаться, но словно приросла к полу.

– …ты оглянешься и даже представить не сможешь, что могло быть по-другому. Так понятнее?

– Немножко, – отзывается Чарли. Он и в самом деле удовлетворен объяснением.

– Неплохо я придумала, а? – Голос Салли звенит громче.

– Тем не менее я не эту теорию имела в виду. – Джо недовольно хмыкает. Слышу, как она поворачивается на стуле. – Эй, малыши!

Чарли что-то бормочет себе под нос, а Эмма возмущается:

– Я не малыш!

– Эй, великаны! – поддразнивает Джо, однако тон ее серьезен. – Советую ни с кем не делиться теорией Салли.

Повисает тишина, затем Чарли спрашивает:

– Почему?

– Ну, кому-то от этого полегчает, но большинству людей наверняка станет только грустнее.

Снова тишина. Нащупываю рукой дверную ручку.

– Нет никакого улучшения в том, что Эйвери умерла, – высказывается Чарли. Нет, – соглашается Джо.

Я открываю дверь, дети оборачиваются на своих стульчиках и при виде меня радостно вопят.

– Мамочка! – Эмма раскидывает ручонки для объятий. Пальчики потемнели от картофельной шелухи, но я позволяю ей вжаться в мою голую спину и крепко-крепко меня обнять. Ох, девочка моя любимая.

– Мы помогаем Салли, – тихонько говорит Чарли, я ласково ерошу его волосы.

Салли бросает на Джо короткий виноватый взгляд, после чего ее лицо принимает обычное нейтрально-любезное выражение.

– Я не даю им резать, – бодро сообщает она. – Все ножи убраны.

– А картофелечисткой не порежешься. – Джо подмигивает мне. – Выпьешь чаю?

Как только я вошла, они сменили тему. Собственно, я предполагала, что так и будет, но желудок все равно стягивает узлом. Я так больше не могу, не могу чувствовать себя постоялицей отеля. Это мой дом, моя семья, моя жизнь. Завтра обязательно поговорю с обеими – если доживем до завтра. Не сейчас, не при детях, как бы я ни кипела.

– Чаю? – Сухо улыбаюсь. – Да.

Салли разжигает горелку, ставит чайник, потом кидает нашинкованную морковь в гаргантюанских размеров кастрюлю с бульоном, который помешивала до этого.

– На сколько человек вы готовите? – спрашиваю я, одновременно помогая Эмме правильно держать картофелечистку. – Еды хватит?

– Хватит, хватит. – Салли засыпает в кастрюлю соль. – Даже если придут все, кто остался на Люте, а этого не случится, так как некоторые предпочитают сидеть дома и за порог ни в какую не выйдут, то получится… сколько? – Она переводит взгляд на Джо.

Джо задумывается, беззвучно шевелит губами, перебирая имена.

– Двадцать семь… или двадцать восемь?

Дженни Пайк уехала на Суннан?

– Нет, она здесь, – сообщаю я. – Я видела ее на…

– В любом случае еда у нас совсем простая, – перебивает Салли. – Мы придумали бы что-то поинтереснее, если бы готовились заранее, но оставим это на следующий раз.

Джо заговорщически мне улыбается. Я тоже отвечаю ей улыбкой:

– На следующий раз.

Мы строим планы наперекор смерти. Вот что движет честолюбцами, даже если они сами того не сознают: я не могу умереть, пока не добьюсь поставленной цели, пока не съезжу в отпуск, пока не заработаю нужную сумму, и цели эти постоянно меняются, так что умирать некогда. Мы отсрочиваем смерть, но лишь в воображении. Мои собственные амбиции были скромны, но никогда не заканчивались. Я должна дожить до того дня, когда смогу вырваться из дома. Поступить в небольшой колледж свободных искусств за сотни миль от родного города. Добиться поступления в магистратуру, чтобы продолжить учебу. Когда же планы мои рухнули, я собрала вещи, уехала и нашла приют среди пенсионеров, но даже тогда я вновь была готова бежать. К Хью. Ко всему этому.

Мне нельзя умирать. Через семь лет я должна устроить званый ужин. Я обязана вырастить детей.

– Ай! – Чарли трясет кистью.

Из большого пальца тоненькой струйкой течет кровь. Чарли слегка поранился картофелечисткой, порез совсем крохотный, но паника мгновенно сжимает мое сердце в тиски. Схватив кухонное полотенце, я бросаюсь к сыну, чтобы остановить кровь.

– Ничего страшного, – вполголоса произносит Джо. – Где у вас пластырь?

Она обращается ко мне, но отвечает ей Салли:

– Аптечка в ванной, прямо по коридору. Джо выскакивает за пластырем. Салли быстро мешает варево на плите, потом отбирает у детей картофелечистки. На сегодня все, ребятки. Вы очень мне помогли, дальше я сама.

Табурет, на который Эмма пытается встать коленками, шатается, и я уже вижу, как все произойдет: табурет кренится, моя дочь неудачно падает и ломает шею, совсем как Энди Бланшар. Нет! Я аккуратно поднимаю ее за подмышки и усаживаю на устойчивый и безопасный невысокий детский стульчик за круглым кухонным столом в углу. Пока Эмма не начала пищать, забираю у Салли картофелечистку и возвращаю ей вместе с картофелиной.

– Здесь удобнее, правда?

Салли впечатлена: я таки позволила детям пользоваться опасным предметом. Следующий шаг: беру на руки Чарли, хотя он вполне может слезть сам. Он тряпочкой повисает на мне, я торопливо сажаю его на стул. Бледный как мел, Чарли не сводит глаз с крепко сжатого кулачка. У Эммы начинает дрожать нижняя губа.

– Он умйет?

– Ох, боже, ну что ты! – Целую ее в лобик. – Нет, милая, конечно, нет.

– А я умйю? – Она уже плачет по-настоящему.

– Нет! Ты не умрешь, – с сердитой решительностью говорю я. – Ты будешь жить долгодолго.

Ловлю на себе короткий взгляд Салли: все одобрение в ее глазах улетучилось, их опять затягивает легкой дымкой разочарования. Ну и плевать. За сегодняшний день дети достаточно от нее наслушались, теперь пускай послушают родную мать. Я снова целую Эмму.

– Знаю, солнышко, сегодня все не так, как обычно, но уже завтра вернутся твои друзья, а в четверг возобновятся уроки. А сегодня вечером весь остров в нашем распоряжении. Здорово, а?

– И будет ужин, – шмыгнув носом, оживляется Эмма. – А мы помогали.

– Куда же мы без вас, голубка, – умиленно произносит Салли.

Из коридора слышно, как на первом этаже бьют часы. Не дыша, я вцепляюсь в спинку Эмминого стула, как будто боюсь, что от следующего удара его ножки подломятся. Мы все молчим, пока звук не затихает.

16:00

Джо, прихрамывая, возвращается на кухню с лейкопластырем для Чарли; хорошо зная моего сына, она выбрала упаковку с супергероями, а не динозаврами: свое прошлогоднее помешательство он теперь считает «забавой для малышни». Чарли, вялый и тихий, покорно терпит, пока я заклеиваю ранку и стираю остатки подсохшей крови влажной салфеткой. Он даже не моргает. Меня это начинает нервировать.

– О чем задумался, котик? – Провожу пальцами по влажным от пота волосам за его ушами. – Не нужно ничего бояться.

Я и не боюсь, – отвечает он. – Все умирают. Всё на свете умирает. А еще мы умираем во сне. Я каждый раз умираю, это не страшно. Мы, все три женщины, застываем на месте. Даже Салли растерялась и не знает, как на это ответить. Напряженную тишину нарушает Джо:

– Да у нас тут свой маленький философ!

– Я тоже фисоф! – Личико Эммы сморщивается и краснеет. – Я люблю то, что и Чавли.

При этих словах Чарли испускает свой фирменный тяжкий стон, и мое сердце перестает неистово трепыхаться: слава богу, мой сын ведет себя как нормальный старший брат, которого утомила сестренка, а не как какой-нибудь монах-аскет.

– Это у вас обоих от мамочки. – Джо гладит косичку Эммы. – Вы знали, что она наш островной профессор? – В ее глазах поблескивает лукавый огонек. Она сто лет не поддразнивала меня насчет диплома, так что я, пожалуй, удивлена.

– Вы – кто? – Салли в изумлении оборачивается, вытаращив глаза.

Глядя на нее, я не могу не расхохотаться.

– А что вас так удивляет? Да ладно, никакой я не профессор.

– Ты же магистр. – Джо пожимает плечами.

– Магистр-шмагистр! Степень-то я так и не получила. – Объясняю Салли: – Миллион лет назад я изучала философию в крохотном колледже. И молчали! – На щеках разволновавшейся Салли вспыхивают два алых пятна.

– Потому что все это – страшная скука, – говорю я, хотя втайне ликую. Ты многого обо мне не знаешь. Я тоже кое-чего добилась. И в хорошем, и в плохом смысле.

– Кстати, о философии, – вмешивается Джо, чуточку виновато. – Как правило, в День Дани перед началом застолья лорд произносит речь.

– Нет, при переезде на Лют определенно нужна подробная методичка. – Я фыркаю. – Инструкция с правилами, ей-богу!

– Поздновато вам инструкции выдавать, голубушка. – Салли трясется от смеха.

Дети затеяли ссору из-за пластырей. Забираю у них упаковку, перекладываю ее на стол позади себя.

– И все-таки расскажите мне обо всех традициях этого дня, растолкуйте новичку. Каковы мои обязанности с этого момента и до… ну, не знаю, отхода ко сну?

Пока я достаю из ящика бумагу и цветные мелки для детей, Салли и Джо обмениваются взглядами. Одно, другое, третье, а там и спать. Мысль насчет «спать» мне определенно нравится.

– Что ж, – начинает Салли, – вы могли бы сообщить Хью… Хью сегодня не в состоянии что-либо делать. – После этих слов я чувствую, как расслабляются плечи. Стыдно, однако это уже не мой стыд. Хью – взрослый человек, это его выбор. Отодвигаю стул Эммы подальше от Чарли так, чтобы он не мог дотянуться и ударить ее. – Он плохо переносит сегодняшний день, – продолжаю я, опустив глаза. – Завтра все пройдет, не считая похмелья, но всем, что требует его участия, придется заняться мне. И я, собственно, не против. – Поднимаю взгляд.

Джо едва заметно улыбается Салли. Кивает мне.

– Отлично. Замечательно. Обязанностей, в общем, немного, нужно только присматривать за всеми до конца Дня и перед началом трапезы сказать несколько слов. Поприветствовать гостей так, чтобы они почувствовали… – Джо напряженно подбирает слово.

– Радушный прием, – подсказываю я.

– Что они в безопасности. Как бы нелепо это ни звучало.

– Нет-нет, это как раз вполне понятно. Любой человек в здравом уме именно так и хотел бы себя чувствовать. – Оглядываюсь по сторонам. – Кстати о безопасности: а где Марит?

– В саду. – Салли уменьшает огонь под кастрюлей. – Ей надо побыть в одиночестве, отдохнуть от нашей заботливости. Ясно. Попозже проверю, как она. Раз уж мы заговорили об одиночестве, как думаете, Мэтью придет? Не знаю, что для него лучше.

– Пусть только попробует не прийти, – мрачно заявляет Джо. – Я пригрозила, что в таком случае сама поднимусь на этот его маяк, вырву все провода в приборах и притащу его сюда силой, пусть даже с риском для моего собственного здоровья – это я про подвернутую лодыжку. Ему известно, что я так и поступлю, поэтому надеюсь, он прислушается.

Улыбаюсь, живо представив себе эту картину, и потягиваю чай, ощущая, как внутри растекаются потоки тепла. Подняв голову, ловлю на себе взгляд Джо.

– Давай выйдем на минутку, – небрежно предлагает она. Слишком небрежно.

– Принесите заодно травок и зелени! – кричит Салли нам вслед, но мне вместо «зелени» слышится «времени», и сердце опять пускается вскачь.

На каждом шагу напоминания. Осталось трое, теперь уже вот-вот.

Джо направляется к травяному саду, у калитки оглядывается – не смотрит ли кто, – закрывает ее за нами и прислоняется к ней спиной, скрестив руки на груди.

Стало быть, он признался, что сохнет по тебе. Мэтти. Удивленно моргаю.

– Откуда ты узнала?

– Чуяла, что правда выплывет. Сегодняшний день полон опасностей, а Мэтти… – Джо фыркает. – У него на лице все написано еще яснее, чем у тебя. Как ты столько лет ничего не замечала, не понимаю. Наверное, и к лучшему, что не замечала, но я рада, что он наконец облегчил душу. Слишком уж долго он носил этот груз.

– Представляю. – Я встаю рядом с Джо и тоже прислоняюсь к калитке. – Чувствую себя паршиво.

Под тяжестью моего веса калитка чуть проседает. Отслоняюсь, вытаскиваю из ладоней занозы.

– Только не вздумай его жалеть, что бы ни решила. Меньше всего ему нужна твоя жалость. – Джо вздыхает. – Может, хоть теперь он перестанет так сильно казниться. Это его просто убивало – он ведь считал, что предает Джулию, предает Хью.

– Он не делал ничего дурного. Ни разу.

И не сделает. – Джо пристально смотрит на меня – хочет, чтобы я ее услышала. Но обычно люди не стремятся так настойчиво убедить тебя в том, в чем уверены сами. Возможно, Джо думает, что спасает меня от самой себя. – Есть границы, которые он не переступит. Можешь мне поверить, в прошлой жизни он вполне мог быть настоящим рыцарем Грааля, чистым как лилия.

Не сдержавшись, фыркаю.

– Мэтью Клер – лилия!

– Как бы ты его описала? – Джо вопросительно изгибает бровь, но сама же продолжает: – У вас много общего, между прочим. Ты тоже лучишься невинностью.

– Господи помилуй! Джо улыбается шире.

– Звучит хуже, чем на самом деле.

– То есть я выгляжу безмозглой идиоткой.

– Нет. «В тихом омуте» – скорее, так. И если я это говорю, то только с завистью. Мало кому из женщин на четвертом десятке удается сохранить милое невинное личико.

– Спасибо увлажняющему крему, которым я запаслась перед войной. – Я смеюсь.

Джо шутливо шлепает меня по руке.

– Тут другое. Ты… как бы это выразиться? Чуткая. Дуешь на воду, ступаешь осторожно.

Выходит, заметила. Джо права, причем в самом буквальном смысле – я даже на улитку боюсь наступить, – и тем не менее внутри у меня все сжимается от стыда.

– Так ведь было не всегда, верно?

– Убийца. Не всегда. – Бросаю на Джо притворно сердитый взгляд, хватаясь за возможность сменить тему. – А ты еще и каламбуришь.

– Тредуэй. Дуешь. Тьфу ты! – Брови Джо взлетают. – Нет-нет, честное слово. Ты часто слышишь от меня каламбуры?

– Увы, крайне редко.

– В общем, ты поняла, о чем я. В тебе есть какая-то углубленность в себя.

– Нет, я… – Срываю веточку розмарина, растираю в пальцах. – Отчасти ты права. Я стараюсь не поднимать волн. – Стоит ли признаваться в этом? А почему бы и нет, черт побери? – Понимаешь, дело скорее не в невинности, а в моем постоянном чувстве вины. Да и бог с ним, я рада, что на острове меня видят такой, как ты описала.

– Хочешь сказать, в Америке ты совершила что-то ужасное? – Джо прищуривается. – Пнула щеночка? Ограбила банк?

– Не угадала. Когда я готовилась к защите диплома, у меня была интрижка с научным руководителем. Женатым.

Вот так просто. Вся правда в двух предложениях. Забавный анекдот, а не страшная тайна, которую я хранила в сердце десять лет.

– Ого. – Джо удивлена, и я ее понимаю.

Я никому в этом не признавалась, даже Хью. Особенно Хью. А сейчас сняла «запрет на публикацию» – и ничего, земля подо мной не разверзлась.

Откидываю волосы назад, заплетаю косичку.

– Само собой, это была ошибка. Разразился публичный скандал, а вместе с интрижкой закончилась и моя научная карьера. Так что да, теперь я дую на воду. Я была глупой, легкомысленной и безответственной. Но то – в молодости, а теперь с этим покончено.

Из пустой кормушки на меня смотрит иволга. Надо сказать Джону. Нет. Джон мертв. Выпускаю из рук пряди волос, коса расплетается сама собой. Птичка улетает.

– Поверить не могу, что я произнесла это вслух.

– А я могу. – Джо обнимает меня за талию. – Это – часть Дня «Д». Все такими становятся.

– Какими «такими»?

Возбужденными. Капризными, как дети. Вытираю вспотевший лоб.

– Склонными к откровенности. – Джо улыбается и, присев на корточки, срывает несколько веточек тимьяна, потом, сузив глаза, смотрит на меня. – Он был твоим…

– Преподавателем этики. – Джо прячет удивленный смешок, я качаю головой. – Просто я специализировалась на этической философии и, да, спасибо, иронию оценила. В один прекрасный день ты придешь ко мне в гости, мы обе выпьем по целой бутылке вина и ты расскажешь мне все в подробностях. – Джо выпрямляется и, морщась, трет щиколотку. – А пока перенеси весь свой исповедальный пыл на предстоящую речь.

– Так речь должна быть еще и исповедальной? Все интересней и интересней.

– О слишком личном говорить не надо, главное, чтобы она была прочувствованной. Ты в этом мастер.

В самом деле? Чтобы ступать осторожно, нужно хорошенько залакировать свои эмоции. Рассудок превыше страстей. Странно, что Джо употребила слово «невинность» вместо «нечувствительности». Моя осторожность вызвана не добротой, а страхом, тем, что меня взрастил скорпион.

– И помни: из уст Тредуэев любое слово – утешение.

Джо разворачивается и молча идет обратно к дому; ни ободрив, ни упрекнув – молча. Так, наверное, повела бы себя подруга – дала понять, что ее отношение ко мне не изменилось.

В окошко мне видно, как она заходит на кухню, а дети тем временем весело раскрашивают картинки с героями мультиков – мы привозили эти раскраски из Америки, пока в войну их не запретили, сочтя оскорбительными. Я тоже могу войти и допить свой остывший чай, но чувствую себя слишком голой и беззащитной перед Джо. Мы знакомы без одной недели семь лет, но мне до сих пор страшно рассекречивать эту пикантную историю из моего прошлого. А в такой день, как сегодня, у всех развязываются языки.

Ну и Мэтью. Мэтти. Чист как лилия, крепок как дуб. Для Джо и это не тайна. Что мешает Хью догадаться о том же?

Отворачиваюсь от окна в тот самый момент, когда в дверном проеме появляется Джо.

– Не поищешь Элси Уикетт? Просто чтоб знать, пришла ли она на суаре. – «Суаре» Джо произносит с французским акцентом, легко и весело, словно у нас тут свадебное торжество. Улыбаюсь и спешу улизнуть; с наслаждением вдыхаю свежий воздух, пока бреду вокруг оранжереи и сквозь стекло гляжу на толпу – фигуры и лица мелькают, словно кадры древней кинопленки.

Сразу выцепляю Марит, которая сидит на солнышке посреди лужайки и смотрит на море, в сторону Суннана. Миссис Уикетт нет ни среди стариков, сбившихся в отдельную кучку, ни где-либо еще. Мэтью тоже не видно.

– Когда я возвращаюсь, Джо опирается на кирпичный подоконник и все так же растирает щиколотку. Ее нет, – докладываю я. – Не хочешь приложить лед? Ты себя не бережешь.

Джо медленно выдыхает.

– Я в порядке.

– Беспокоишься? Я имею в виду, насчет миссис…

– Да. – Она зажмуривается. – Уже да, беспокоюсь. Схожу-ка я к ней.

– Нет. Тебе нужно отдохнуть.

– Я в порядке! – Она распрямляется и внезапно становится похожей на богиню с Олимпа. – Я же как-то сюда пришла, а?

– Джо. Прекрати. Я управлюсь вдвое быстрее.

На ее лице написана досада, а значит, она почти сдалась.

– А за тебя буду волноваться, – уговариваю я. Это ее убеждает. – Может, миссис Уикетт сидит дома и ждет приглашения. Лучше, если я приглашу ее лично.

– Будь осторожна.

Смеюсь. Джо тоже смеется. Теперь это наша с ней шутка – в жуткий день, когда мы полностью бессильны что-либо изменить. Это смешно. И нелепо.

– Надень куртку, – советует Джо и ныряет за курткой на кухню. – В глубине острова ветрено.

Знаю, сама здесь живу. Но Джо сказала это из добрых побуждений. Она всегда обо всем заботится. Проходя мимо толпы на лужайке, я бросаю взгляд за плечо, приказывая себе не искать глазами Мэтью, однако, не найдя его, все же испытываю легкое разочарование. В глубине души мне любопытно, наблюдал ли он за мной, пока я, тщеславная штучка, ходила туда-сюда.

Какие бы чувства ко мне он там себе ни вообразил, я этого не заслуживаю. Надо бы дать ему возможность узнать меня получше, тогда все быстро встанет на свои места. Мне далеко до того благородного паладина, которым он выглядит. Невольно представляю себе его рыцарем Грааля, и этот образ, надо сказать, чертовски привлекателен. Мэтти Клер в сияющих доспехах. Осторожно, Нина, не оступитесь. Я заражаю воздух вокруг себя легкомыслием, точно инфекцией. Камушек, вылетевший из-под носка моего ботинка, рикошетит на подъездную аллею.

Иду по заросшей тропинке, которой Хью вел меня два дня назад, и даже не краснею от воспоминаний. С той поры будто минул целый год. Хью кажется мне совершенно другим человеком.

Думаю о том, каким увидела Хью в вечер нашего знакомства: глаза, смокинг, мое молниеносное к нему влечение… Затем память уводит меня еще дальше.

Майкл. Профессор Уинтроп – это в первую неделю, а потом – просто Майкл. Сейчас у меня есть все основания думать о нем, учитывая, как долго он был заперт за толстой железной дверью. Меня уже не мутит от прошлого, как раньше. Сегодня все по-другому.

Иду по подъездной аллее, слушаю хруст гравия под ногами, в затылок мне дышит страх, и я вспоминаю слова, которые Майкл сказал мне в тот день, когда из-за меня задержался на работе. Закрыв дверь, он предложил мне виски и уселся на краешке стола: просто коллеги, просто разговор.

«По моему опыту, студенты, изучающие этическую философию, делятся на две категории: первые считают себя хорошими и хотят, чтобы их одобрительно похлопали по плечу; вторые считают себя плохими и жаждут измениться. Или ищут предлог не меняться – эти тоже относятся ко вторым. – Взболтав дешевое пойло в своем стакане, он стал смотреть, как я пью. – Не могу понять, к какой категории отнести вас».

На пустынном поле прожитых мною двадцати с хвостиком лет это показалось мне величайшим комплиментом: я не такая, как все, я – загадка, – но теперь я понимаю, что Майкл лишь прикидывал, как лучше ко мне подкатить. Аспиранток он затаскивал в постель двумя способами и со мной пока не определился. Впрочем, сложных расчетов не требовалось, метод был прост: заметить меня. Достаточно всегонавсего заговорить со мной, а еще лучше – немного польстить. Дать мне почувствовать, что я не бесплотная тень. Нежеланный второй ребенок, я не была ни хорошей, ни плохой. Убийцей я тоже не была и уже понимала это, однако не была и святой мученицей. Я просто потерялась в жизни. Легкая добыча.

В том семестре я летала на крыльях. И уверена, не только я, а целая вереница молоденьких женщин – на этом у Майкла все и строилось. Он вел с нами философские дискуссии. О, наш гениальный лавроносный профессор! Он тебя слушал, выразительно приподнимал брови, откидывался на спинку стула, снимал очки и – невероятно – признавал поражение. А мы, во всяком случае я, казались себе сверкающими искрами, будущими выразителями Великой Западной Философии.

Я была молода, мимолетно счастлива так, как, хочется верить, счастливы все молодые. Да, мое счастье было завязано на грубом нарушении морали, зато я наконец-то начала жить. Я могла размышлять над теми же проблемами, что и прежде, но уже без неизменного гнетущего чувства обреченности. Лежа в постели, я больше не слушала, как мать и бабуля ссорятся в гостиной из-за денег на мое содержание; их голоса тонули в бесконечных философских вопросах: Зачем я появилась на свет? Станет ли всем легче, если я умру? Что хорошего я могу сделать, пускай и во взрослом возрасте, чтобы искупить смерть отца? Как измерить, насколько хорошо это «хорошее»? Я могла писать целые сочинения. Что значит

«прожить достойную жизнь»? Что такое «моральное поведение»? Какова ценность жизни отдельного человека? В чем заключается долг перед семьей, обществом, самим собой?

Казалось, я вот-вот приду к некоему важному открытию. Ответов на свои вопросы я не находила даже в первом приближении, даже после того, как мою диссертацию опубликовали в уважаемом журнале, но сами вопросы становились острее, масштабнее. Я обретала мудрость и нравственную сознательность, продолжая спать с женатым профессором, и, в сущности, не понимала иронии этой ситуации.

Все закончилось утром четверга в «Старбаксе» на территории кампуса. В перерыве между парами я и еще две преподавательницы, которые, как и я, вели занятия у студентов последнего курса, сидели за столиком в углу, обменивались новостями и отпускали шуточки насчет способов получить должность на кафедре – почему-то эти шуточки стали самой болезненной частью воспоминаний, – когда проходившая мимо декан колледжа заметила нас через стекло, остановилась и решительно повернула назад. Уже в ту секунду, когда жена Майкла свернула к дверям кофейни, я заподозрила если не бурю, то сгустившиеся надо мной тучи. Поскольку я знала, что меня ждет расплата, логично было бы предположить, что я подготовилась к этому моменту более основательно.

После выяснения отношений, громкого и подробного, наступил блаженный миг безмолвного шока, а потом меня захлестнуло унижение, и в голове была только одна мысль: почему она не пошлет его ко всем чертям, зачем раз за разом переживать одно и то же? Вслед за ней из

«Старбакса» ушли и мои коллеги – не подруги, как я осознала позже; о какой дружбе могла идти речь, если на кону стояла их научная карьера, – и я тоже ушла – из кампуса, из мира науки, из мира живых.

Я больше не была «потеряшкой». Я стала пресловутой Другой Женщиной, шаблоном аморальности. Демоном, как меня клеймила мать, созданием, сеющим хаос. Кровопийцей.

И потому я сделала свой последний моральный выбор: решила забиться в нору. Спрятаться в поселке пенсионеров вместе с бабулей и постараться причинять как можно меньше вреда. Я оставалась там сколько могла. Три года без движения. И осталась бы во Флориде навсегда, если бы бабуля не настояла, чтобы мы исполнили самое большое желание из ее списка: пересекли Атлантику на круизном лайнере. Если бы наша каюта не была такой тесной и бабуля не укладывалась спать в девять вечера. Если бы от ее громкого храпа меня не замутило так, что чуть не вырвало прямо на дешевенькое вечернее платье, и я не отважилась в одиночку выйти на палубу. Где встретила Хью. И почувствовала, что мир перевернулся.

Прямо сейчас он тоже переворачивается. Черт. Ветер наполняет мои легкие паникой, задувает так яростно, что у меня, кажется, лопнет сердце. Краем глаза вижу фигуру, привалившуюся к неровному краю древней стены замка. Еще одна смерть. Оборачиваюсь, прижимая руки к груди, но там никого нет. Игра света на выщербленных камнях. И все-таки я могу в точности описать, что видела: труп старухи в сером холщовом платье, из-под глубокого чепца течет кровь. Еще раз проверяю – возле стены никого. У меня видения. В День «Д» Лют чудит.

Вдыхаю соленый воздух, жмурясь от яркого света. Сохраняй спокойствие. Будь настороже, но не паникуй. Мне опять мерещится топот марширующего отряда, на этот раз с севера. Только что он был – и уже пропал. Все, больше не слышу. Я приближаюсь к военному мемориалу со стороны юго-запада, иду той же тропинкой, петляющей среди заросших травой камней, по которой все ходят с… незапамятных времен. Я могла бы пройти как угодно, правил нет, но всякий раз я строго держусь тропинки. Даже Макс, сорвавшись с поводка, мчится по ней до тех пор, пока не отвлечется на интересный запах. Нас притягивает к этому месту, к этой тропе бессознательно. Тянет без какой-либо причины, просто потому, что таков порядок вещей.

Военный мемориал стоит на лугу, образуя треугольник с церковью и окраиной деревни. Памятник с его невысоким шпилем – миниатюрное отражение церкви. Я должна снова увидеть его, проникнуться его духом, его пустотой, и вот я подхожу к нему вплотную и прижимаюсь ладонями.

На северной грани выбиты стихотворные строчки – те же, что на лондонском Кенотафе, как сказал Хью.

Спасенный мир их там похоронил,

Где оборвались их земные дни.

Их дух не знает тесноты могил.

Их нет – но вот они[4].

На Люте эти слова приобретают иной смысл. Не здесь их смерть нашла. Здесь нет погибших – в войнах.

Провожу пальцами по гладкой поверхности. Ни имени, ни буквы, ни символа. На фронт ушли двадцать шесть молодых островитян. Мы молимся об их скорейшем возвращении домой, однако сегодня им гораздо безопаснее там, где они сейчас. Сегодня военная зона – здесь.

Мне хочется вцепиться в этот камень ногтями. Оставить на нем глубокие борозды. Навечно выцарапать имена Эйвери и Джона. Их дух не знает тесноты могил.

У меня недостает мужества еще раз пройти по деревне, такой опустевшей, поэтому назад я пробираюсь вдоль ступенчатой линии садов и задних дворов, где яркими пятнами, напоминая гирлянды флажков, мелькает вывешенное на просушку белье, зеленеют овощные грядки, сиротливо валяются брошенные детские велосипеды и машинки с педалями, точно их водители растворились в воздухе прямо посреди поездки.

Вопреки моим ожиданиям, мертвой тишины нет. В одном из каменных коттеджей кто-то поет. Многие окна распахнуты, изнутри доносится женский голос, только я не могу определить, чей и из какого именно окна. Мелодия мне незнакома, в словах – я разбираю лишь отдельные – слышится сильный акцент. Песня странная, но красивая. Иду дальше.

Миссис Уикетт живет к северу от чайной Джо. Сворачиваю на запад, к узкой полоске домов; щурясь, гляжу в пронзительно-синее небо, вдыхаю запахи зелени, соли, камня. Изгороди и стены оплетены вьющейся розой и другими, более экзотическими лианами, тут же растут жасмин, жимолость и одинокий подсолнух.

Заслышав сзади блеянье, останавливаюсь. Появляются козы. Забавные создания: стадо упрямцев, косматых и равнодушных. Козы приходят и уходят, когда вздумается, иногда по нескольку дней их нет, а потом вдруг они возникают словно бы из червоточины, только чтобы сжевать цветы в чьем-нибудь подоконном ящике и снова убрести. Я их обожаю и всегда рада встрече с ними – всегда, но только не сегодня. Сегодня я вспоминаю Энди Бланшара. Может, Хью и правильно сделал, что набросился на них. Может, они действительно убили маленького мальчика.

Один козел, самый крупный, с ребристыми рогами и черным пятном на спине и левом боку, опять блеет, пронзительно и настойчиво. Все стадо глядит на меня, а я, затаив дыхание, гляжу на них, должно быть, целую минуту. После втягиваю ноздрями воздух, а козы опускают головы и принимаются щипать траву, время от времени мекая, но уже между собой. Я осторожно обхожу их и двигаюсь на запад, в деревню.

За поворотом поднимается ветер. Волна воздуха ударяет меня спереди в плечо, затем перемещается назад и бьет в спину, как будто я – парусник, меняющий курс. Ветер толкает меня вперед, на деревенскую улочку. Я шагаю шире, но склон здесь круче, а ветер дует с невероятной силой. Мое дыхание учащается – паника или восторг тому причиной, не знаю, в эту минуту одно от другого не отличить. Значит, рок меня нашел? Остров указал на меня? Возможно, именно поэтому я, Нина Никтоиз-Ниоткуда, волей судьбы оказалась здесь в числе избранных. C самых первых дней замужества меня терзали мрачные подозрения насчет того, что я – невеста, выбранная наобум, что Хью привез меня в свой дом, просто чтобы оправдаться за свое отсутствие на острове семь лет назад, но что, если дело совсем не в нем? Что, если Лют выбрал меня для жертвоприношения? Кажется, так и есть.

Очередной порыв ветра. Он ревет у меня в ушах, стихает до шепота и опять взвывает. Я придерживаю волосы, закрываю уши ладонями, стараюсь устоять на бугристом гравии и, с трудом переставляя ноги, огибаю кафе-чайную Джо. Как только я оказываюсь на улице, ветер исчезает, как будто его и не было, и весь мир застывает. Я чувствую себя невесомой. В десяти футах от меня стоит Мэтью Клер.

Он смотрит так, будто мы условились встретиться на этом месте и моего появления он ждет уже несколько часов. Или дольше. Семь лет.

– Я искала… – Осекаюсь, не договорив. Слышу шум прибоя, резкие крики чаек, ловящих воздушные потоки, блеянье коз на пустоши.

– Элси, – подсказывает Мэтью. – Я заходил к ней. Дома ее нет. – Он кивает в сторону коттеджа с маленькими окнами без штор. Бледно-зеленая дверь приоткрыта. – Когда я пришел, все так и было. Я заглянул внутрь. Никого. Кажется, она что-то искала на кухне. Часть ящиков выдвинуты.

– Не очень-то обнадеживающе. – Придвигаюсь на шаг ближе. – Может, нам стоило бы…

Это «нам» явно трогает Мэтью. Его лицо светлеет.

– Что нам стоило бы сделать, Нина?

Нина. Боже, как это звучит в его устах. А ведь раньше он обращался ко мне только

«леди Тредуэй». Нельзя позволять ему называть меня Ниной. Слишком рискованно, учитывая, как он прокатывает это имя на языке, прежде чем выпустить наружу. Мэтью стоит неподвижно, уперев ноги в гравий, руки в кои-то веки опущены по бокам, пальцы расслаблены, как будто он признал поражение в битве, взгляд устремлен на меня – точь-в-точь картинка из детской книжки, иллюстрация к слову «храбрый».

Меня привел сюда ветер. Лют захотел, чтобы я оказалась здесь, перед Мэтью. Меня охватывает ощущение, что все именно так, как должно быть.

Я открываю рот, собираясь сказать… не знаю что, но внезапно снова налетает ветер. Резко, без предупреждения, толкает меня в грудь и тут же взмывает обратно в вышину. Уловив негромкий скрежет металла по черепице, удивленно поднимаю голову: бегущая лошадь, флюгер на крыше чайной, покачнувшись на ветру туда-сюда, словно взбрыкнув, обламывается. Железная фигурка с лязгом ударяется о водосточную трубу, а затем летит в заданном направлении. Ко мне. Неся смерть.

Меж мирами

Я здесь. Я вообще всегда здесь, но сейчас все, что относится к настоящему, меркнет и рассеивается. На миг Мэтью предстает призраком, прозрачным и бесплотным, и вот его уже нет. Дорога, дома делаются расплывчатыми, потом исчезают. Остается только лошадь. Она идет навстречу мне, рассекая воздух ослепительнояркой полосой. Движется медленно и плавно, пышет белым светом, и грива ее развевается на ветру.

Я знаю, что увижу, если оглянусь по сторонам. Теперь я все вспомнила. Каждый сон, который не был сном. Я на Люте. Думаю, их – Сияющих – похоронили не на скале Иосифа, а здесь, на самом острове. В роще. Глубоко-глубоко.

Они вырастают из-под земли двумя белыми масляными каплями и принимают облик людей, как будто бы специально, чтобы облегчить мне восприятие, сгладить различия. Они ждут. Я должна сделать выбор, хотя, по сути, выбора у меня нет. Отсюда не сбежать. Спрятаться тоже негде. Все решения, которые я принимала, даже в Америке, были лишь попыткой убедить себя в том, что я управляю собственной жизнью. Теперь я это понимаю. Неважно, что я делала, – любой поступок вел меня сюда. Удивляет лишь, насколько я этому рада. Мир сияет, и я имею в виду не только ослепительный белый свет; сам Лют сверкает невероятной изумрудной зеленью, от лазури небес больно глазам, цветки утесника переливаются золотом. Цвет есть даже у ветра: он вьется вокруг лиловыми завитками, словно обнимает за плечи.

Они ждут. Я иду к ним и в такт каждому шагу повторяю: да. Да – пока обступающие меня молодые деревца не сменяются древними дубами и я не оказываюсь перед жертвенным камнем. Опускаюсь на колени. Поверхность камня холодит мне лоб. Чарли, смутно думаю я. Эмма. Я – мать, я делаю это ради них.

Боги встают по бокам от меня двумя сияющими колоннами, и я плачу от радости, даже когда они поднимают надо мной камень, даже когда наносят удар за ударом. Даже когда моя голова взрывается нестерпимой болью, я источаю лишь свет и наслаждаюсь восхитительным забвением.

17:00

Это все же случается, но иначе, чем я ожидала. Удар приходится не в лоб, куда целилась галопирующая железная лошадь, а на затылок, причем такой силы, что даже за опущенными веками я вижу вспышку света – голубого, перетекающего в белый и красный. И только открыв глаза, я соображаю, почему вообще способна что-то видеть. Я не умерла.

Я лежу на земле. Грохнулась затылком. Краем глаза вижу, как ветер несет железную фигурку лошади вдоль улицы. Улица вернулась, и дома, и отдаленное блеянье коз, и пронзительные крики чаек. Прямо надо мной, в паре дюймов, чьи-то руки. Мэтью Клер тоже вернулся. Он оттолкнул меня в сторону. Спас меня.

Я их видела. – Стараюсь не обращать внимания на боль в затылке. Ничего страшного, максимум набила шишку. – Я смирилась. Приняла свою участь. Они меня убили. Я должна была умереть.

Мэтью неотрывно смотрит на меня, в его глазах глубинными водоворотами вихрятся печаль, надежда и отчаяние.

– Что? Кого видели? Нина, вы здесь, вы сильно ушибли голову. Простите.

Я вдруг сама перестаю понимать, кто такие

«они» и что конкретно я видела. А видела ли на самом деле? Не помню. Помню, как в мою сторону полетел флюгер, но я в безопасности, и надо мной нависает Мэтью, и его узкие бедра прижимаются к более округлым моим. От него пахнет землей и потом, и я знаю, чего хочет от меня остров. Знаю.

– Вам не за что извиняться, – говорю я.

Тянусь подбородком вверх, пока наконец он не соприкасается с колючей щетиной Мэтью. Он медленно выдыхает и прижимается ко мне крепче.

Нет. Прекрати.

– Какого черта я творю? Это неправильно, я замужем и едва знаю этого мужчину, однако Лют толкает нас друг к другу, и какая-то часть моего сознания вяло пытается сопротивляться, но безуспешно. Я не могу сопротивляться. Не могу и не хочу. Этого не хочет Лют, а я и Лют едины. Я и есть Лют. Нина. – На этот раз мое имя звучит как предупреждение – мы должны остановиться, – но тело Мэтью уже откликается на прикосновение к моему телу.

– Спасибо за то, что спас, – шепчу я, обнимая его за шею, и всё, мы срываемся с края мира и летим в пропасть.

Как только наши губы соединяются, все мои сомнения исчезают. Этот поцелуй не случаен. Остров намеренно свел нас здесь вместе. Прекратить, воспротивиться – значит проявить эгоизм. У этой цепочки событий есть цель, и мы обязаны ей следовать.

Я запускаю пальцы в спутанные волосы Мэтью и притягиваю его к себе, упираясь затылком в гравий. Ногами обвиваю его поясницу; мой сарафан под курткой ползет все выше и задирается до самой талии. Мне уже не остановиться. Наши языки переплетаются, я вбираю в себя вкус Мэтью, он сладкий и пряный, как мускатный орех. В эту минуту все остальное перестает существовать. Мои голые ляжки стискивают его спину, глаза закрыты, мы оба раскалены.

Ветер воет над нашими головами, когда мы чуть-чуть отстраняемся друг от друга, чтобы вдохнуть белесый воздух. Мэтью прожигает меня взглядом, затем опять впивается в меня, целует шею, ключицы, соски. Я вновь нахожу его губы, мы целуемся до боли. Он делает еще одну передышку, со сладостной для меня неохотой, и нависает надо мной, глядя сверху вниз, словно в изумлении, и я не выдерживаю этой пытки. Я глажу лицо, шею, плечи, торс, бедра Мэтью, сжимаю его в объятьях, а он зарывается губами в мои волосы, на выдохе повторяя мое имя.

Мэтью, Мэтти – теперь он Мэтти, мой Мэтти. Лют оказался прав, все так и должно быть. Мы должны продолжать. Одной рукой удерживаю его, другой стягиваю резинку трусиков и вдруг настораживаюсь. Со стороны дороги доносится приглушенный шум. Шарканье. Бормотанье.

Мэтью тоже его слышит. Он застывает – тело мгновенно превращается в холодный мрамор, – откатывается в сторону, встает и протягивает мне руку. Поднявшись на ноги, я вместе с ним вжимаюсь в бугорчатую металлическую ограду, опоясывающую дом Джо. Меня накрывает шок. Передо мной медленно проступает реальность.

Мы стоим на расстоянии метра, как магниты с одинаковыми полюсами. Что это было, черт побери? Не смея взглянуть на Мэтью, смотрю на железный флюгер, валяющийся посреди дороги. Солнечные лучи падают на него под странным углом, подсвечивая по контуру. Я зажмуриваюсь, и на сетчатке отпечатывается светящийся силуэт лошади. Я была не в себе. Пробую утвердиться в этой мысли. Звучит фальшиво. Я как раз таки была собой, отбросив всякую сдержанность.

Шарканье и бормотанье, доносящиеся с севера, приближаются, делаясь громче, пока не превращаются в знакомый голос. У Мэтью округляются глаза. Он выходит на дорогу.

По улице еле-еле плетется миссис Уикетт. Она одета в светлое летнее платье, похожее на то, что было на ней во время ритуала в роще, только это с рисунком: на груди миссис Уикетт расцвел большой мак. Выглядит она растеряннее обычного, странным повторяющимся жестом прикладывает ладони к животу и словно бы ведет с ними разговор.

– Элси, у вас все хорошо? – окликает ее Мэтти, скрестив руки на груди.

Миссис Уикетт, все так же шаркая, поглядывая на свои ладони и что-то бормоча, подходит ближе. Теперь можно разобрать слова.

– Не получается… Почему они… просто не заберут меня, я ведь готова… Никак не могу…

– До меня доходит смысл ее жеста: она как будто пилит. Луч солнца, сверкнув, отражается от предмета в ее руках. Я осознаю кое-что еще: рисунок на белом платье миссис Уикетт – вовсе не мак. Ужас сдавливает горло, в панике я кричу: Останови ее, Мэтти! У нее…

Он уже бежит к старухе и вырывает из ее скрюченных пальцев нож.

– Все хорошо, Элси! Нет-нет-нет, с вами все будет в порядке.

– Но я не хочу! – стонет она.

Я подбегаю к ним. Платье и руки миссис Уикетт в крови. Беру ее за предплечья и прислоняю к себе, а Мэтью отшвыривает нож.

Нож самый обычный, столовый. Осторожно приподнимаю окровавленную руку – миссис Уикетт шипит от боли. Все запястье в неглубоких порезах, сделанных крест-накрест. Зрелище жутковатое, но крупные артерии, очевидно, не повреждены.

– Я хочу уйти, но они меня не забирают! – плачет старушка. – Почему?

– Элси, ваше время еще не пришло, – отвечает Мэтью.

– Но почему? – выкрикивает она с неожиданной злостью и отпихивает Мэтью, однако в следующую секунду опять стонет, скривившись от боли.

Он поворачивается ко мне и невозмутимо произносит:

– Нужно перевязать раны.

Я стаскиваю куртку, рву подкладку на полосы, затем принимаюсь бинтовать запястья Элси и закреплять концы ткани. Закончив, поднимаю голову и ловлю на себе пристальный взгляд Мэтью.

– Вот же ее дом. – Он кивает на приоткрытую дверь коттеджа миссис Уикетт. – Я имел в виду, мы зайдем и поищем бинты.

– А. – Взираю на испорченную куртку. – Черт.

– Так тоже можно. – В его глазах вспыхивает лукавый огонек.

– Это от страха! – Я фыркаю.

Миссис Уикетт тоже начинает визгливо хихикать, и я вдруг разражаюсь таким хохотом, что из глаз брызжут слезы. Низкий рокочущий смех Мэтью эхом отражается от стены чайной, и я неожиданно понимаю, что слышу этот звук впервые за семь лет.

– А над чем мы смеемся? – интересуется миссис Уикетт, еще похрюкивая.

– Не знаю, Элси. – Смех Мэтью смолкает, но улыбка на лице остается. – Может, просто снимаем стресс. Ну, давайте мы отведем вас в Олдер-хаус, сегодня все собираются там. Этот день нельзя проводить в одиночестве.

Мэтью бросает на меня взгляд – слишком короткий, чтобы в него вчитаться, но достаточно долгий, чтобы я много всякого успела себе вообразить. Наша интерлюдия закончилась – до поры или навсегда, не знаю. Не знаю даже, почему я так поступила. Меня влекло к нему, однако такое оправдание кажется подозрительно удобным. Сегодня этим можно объяснить что угодно.

Логично было бы предположить, что я должна ощутить некий стыд, съежиться, втянуть голову в плечи, мучаясь угрызениями совести, после того как изменила мужу прямо посреди улицы, чуть ли не в двух шагах от собственного дома, но, когда мы поворачиваем и ведем миссис Уикетт на север, поддерживая ее с обеих сторон под руки, меня переполняет ребячески беспечная веселость. То и дело мне приходится прятать улыбку, которая упорно всплывает на губах, будто наполненный гелием воздушный шарик. Я словно обезумела. И все же небо над головой такой невероятной глубокой синевы, под ногами – твердая земля, а ветер свеж, как жизнь.

Мы есть. Мы живы. Возможно, ненадолго, но еще на какое-то время. Надеюсь, миссис Уикетт тоже проникнется этим чувством, пропустит его через себя, утопит в нем горе и боль и поймет: вот ради чего она еще здесь – ради простого наслаждения прогулкой по вересковой пустоши под руку с Мэтью Клером.

Со мной что-то происходит. Минуя стену старого замка, я намеренно не отрываю взгляда от тропинки и краешком глаза опять замечаю призрак мертвой женщины. Затаив дыхание, осмеливаюсь повернуть голову – и да, она там, незнакомка в переднике и чепце, по лицу ползет струйка крови, пустые глаза неподвижны. Сквозь нее мне видна каменная кладка стены. Налетает ветер, я моргаю, смотрю вновь, однако той женщины уже нет, чему я не удивлена. Ее не было даже тогда, когда я ее видела, она же мертвая, несуществующая.

Что мертво, то мертво, и неважно, наступила смерть пять минут или тысячу лет назад. Время ничего не меняет. Понятно, отчего здесь все так напластовано, отчего прошлое так явственно проступает в настоящем.

Мы приближаемся к Олдер-хаусу; Мэтти молчит. Не смотрит на меня предостерегающе, понимает, что в этом нет нужды. Я кругами поглаживаю спину миссис Уикетт, бормоча: «Мы так рады, что вы с нами», – а затем в одиночку прокладываю новый маршрут через лужайку, прочь от спутников и вперед к следующей картине этого сюрреалистического дня.

На краю сада кто-то поставил длинные складные столы, устроив импровизированный бар. Ленни и Уилл Миллер катят по гравию ручные тележки, под завязку набитые пивными кегами и бочонками с сидром. Такое количество народу я не видела в Олдер-хаусе со дня свадьбы, на которой было больше трех сотен гостей, причем с моей стороны ни одного. Эти гости – мои.

Брайан машет мне с другого конца лужайки, потом с озабоченным лицом снова прячет руки в карманы. Он размашистой походкой приближается ко мне, и я уже знаю, о чем сейчас спросит.

– Вы не возражаете?

– Разумеется, нет. – Интуиция не подвела. Впервые в жизни ощущаю ее так остро. Сегодня я должна стать для всех связующим звеном, вести себя как настоящая хозяйка. У меня есть обязанности, есть причина быть. – А вы не против, если я угощусь элем?

– О, сколько угодно, миледи, в День «Д» это то что нужно! – На лице Брайана светится такое явное облегчение, что на миг мне кажется, будто сейчас он кинется меня обнимать. Но вместо этого он поворачивается к Иэну Пайку и кричит: – Первую порцию «Брейквиллского темного» пьем за нашу леди Лют!

– За нашу прекрасную леди! – отзывается Иэн.

Меня вновь сбивает с толку странная путаница: не могу понять, что из происходящего экспромт, а что – не распознанная мной традиция. Однако едва ли это важно: все происходит прямо сейчас и одновременно словно бы проникает сквозь время, так что верно и то и другое. Смысл имеет только настоящее мгновение, эти кружки с элем, пузырьки и пена, янтарная жидкость, наполненная солнечным светом, бледные тени на лужайке. Это праздник. Один большой, восхитительный, жуткий праздник, и я на нем в роли хозяйки.

Поднимаю кружку в безмолвном тосте, и все вокруг, мои соседи, повторяют за мной, сопровождая действие одобрительными возгласами. Они наблюдали, ждали. Я делаю – и они делают. Медлю в нерешительности, прежде чем пригубить напиток, зная, что он довольно крепкий. Голова кружится от одного запаха. Я сегодня ела? Вроде бы. Нет, не ела. Сделала пару глотков остывшего чая. Но на меня все смотрят. Если я действительно одна из них, то выпью эту кружку до дна, до остатков пены, а мне необходимо быть одной из них, только так я выживу. Понимаю это не умом, но сердцем. Час назад была принесена в жертву другая Нина – бесполезная, та, что пряталась в шкафу во Флориде, чувствуя, как упираются в грудь сестрины коленки. Голову той Нины размозжили Сияющие, а у этой, оставшейся, есть важное дело.

Я пью, гости пьют, мы все расслабляемся, мир делается ярче, тускней, расплывчатей и четче одновременно – четкость обретают лучи солнца и улыбки, тускнеет все то, на что больно смотреть. Я одним махом выпила полпинты, выпила слишком быстро, ну и ладно. Вряд ли я подавлюсь элем.

Сегодня я не умру, правда же? Так решил остров. А может, после первой попытки просто отложил решение и покамест ждет. Не могу думать об этом. Где дети? Разворачиваюсь лицом к кухне, и народ вокруг меня, вся толпа, разворачивается следом. Кажется, островитяне обходят лужайку по спирали. С каждым из них меня соединяют невидимые нити. Я – центр притяжения.

Я как будто бы свечусь, но это всего-навсего сочетание эля и солнца. Нужно растянуть оставшийся напиток на подольше. Я уже захмелела, а должна сохранять ясность рассудка, особенно учитывая, что Хью и носа не кажет наружу.

Я перевожу взгляд на окно кабинета и с удивлением замечаю мужа в проеме парадной двери. Он стоит, прислонившись к переплету и скрестив ноги, будто надзирает за работой на участке. Меня охватывает чувство вины. Вот оно – тяжелое, мутное, тошнотворное, наводящее ужас, ровно такое, каким я его помню. Не сомневаюсь, Хью ясно читает его на моем лице, однако он лишь вопросительно поднимает брови, кивнув на кружку в моей руке. Я принимаюсь искать взглядом Мэтью, затем понимаю, что выдам себя с головой, если буду пялиться на него прямо сейчас. Хью об этом знать не нужно. Господи, да не о чем тут и знать. Это все День «Д», шестнадцатичасовой марафон дурацких, сумасбродных поступков. Расплата придет только завтра, если завтра наступит, а если нет, то последствий не будет тем более.

Поднимаю свою кружку в тосте – приглашаю Хью. Поддержи меня. Сними с меня этот груз. Возьми за руку и удержи на земле. Он опускает голову, и я замечаю у его ног пустой стакан из-под виски. Он продолжает налегать на скотч, пьет в одиночку. Хью часто-часто моргает, глядя куда-то мне за плечо, но я не чувствую себя отвергнутой. По напряженному выражению лица я догадываюсь, что у него двоится в глазах. Он меня не видит. Покачнувшись, Хью наклоняется за стаканом и скрывается в доме.

Как только он исчезает, мне отчаянно хочется, чтобы на лужайку вышел не он, а его отец. Покойного лорда Тредуэя я не знала, а жаль. На похоронах все говорили, каким простым человеком он был, какой важной частью островной жизни являлся: играл с детишками, сам брался чинить соседские краны и автомобили. Когда у пикапа Джона Эшфорда сломался двигатель, они ремонтировали его вдвоем, а теперь обоих нет на свете.

Да. Завтра придет расплата. Такая, которая будет длиться вечно.

Под поощрительные кивки мужчин, собравшихся у импровизированного бара, допиваю эль и обвожу глазами публику. Люди продолжают подтягиваться; родители Эйвери, придерживая друг друга за талию, присоединяются к остальным. Слава богу, думаю я и внезапно поражаюсь тому, что все это вообще происходит. Мы живы. Мы держимся. Мы не знаем, когда наступит конец, но в эту самую минуту дышим, пьем, улыбаемся, хохочем, раскрашиваем картинки, солим бульон, взасос целуемся с малознакомыми мужчинами на гравийной дороге, наливаем еще эля и дышим, дышим и терпим. По большому счету, не так ли проходит всякий день? Мы сидим на лезвии ножа и миримся с полученным даром столько, сколько предназначено, однако сегодня я впервые ощутила каждой клеточкой, как краток этот миг. Как ужасающе дивен.

– Ну и ну! – Проходящая мимо Марит замедляет шаг и рассматривает меня.

Я изучаю собственную руку – вдруг действительно свечусь? – но она такая же, как обычно.

Вы вся перепачкались. Впервые за несколько часов оглядываю себя. Мой сарафан под растерзанной курткой, память об отдыхе в Тавире, вымазан грязью и травяными пятнами, забрызган каплями крови и напоминает маковое поле с высоты птичьего полета. Я могла бы переодеться, но не стану. Так правильнее. Я – леди Лют.

18:00

– Так что нам теперь делать? – спрашивает Марит, крутя головой по сторонам. – Просто ждать? Как это называется… в аэропорту?

– Выход на посадку. – Растягиваю губы в улыбке, хотя сравнение мне не нравится. Слишком меткое.

Вдали на подъездной аллее вижу мамочек. Хватит уже их так называть. Это так же некрасиво, как говорить обо мне «та американка». Они просто женщины и матери, и сходства между нами больше, чем различий. Венди, Дженни и Лиз. Я рада, что они решили присоединиться, честное слово. Просто рада, что все они еще живы.

Ни одной новой смерти, насколько нам известно. Возможно, кто-то тихо скончался у себя дома, но я на глаз не могу определить, кого не хватает. Нам нужен список, реестр.

Книга. Гроссбух в кожаном переплете. Перечень семей с крестиками и точками. Вот что это было. Список.

Роюсь в памяти, лихорадочно вспоминаю. Семья Пайков – Иэн, Дженни и двое их детишек, отправленных на Суннан, были отмечены точками, как и мы, это я точно помню. Напротив фамилии Мэтью стоял крестик. Джо и Салли я не проверяла, да и с чего бы? Разницы-то я не понимаю. Очевидно, отметка точкой чтото значит, и поэтому Хью напуган. Очевидно, крестики безопаснее точек.

– Ты ее все-таки взяла! – восклицает Тим Бланшар.

– Как просили, – отзывается Лиз. Оборачиваюсь и вижу у нее в руке скрипку.

Лиз обучает местных музыке и, кажется, умеет играть на всех инструментах, однако на Рождество всегда выбирает скрипку.

Без всяких предисловий она начинает играть – старые танцевальные мелодии, бодрые и задорные. Плясать пока никто не выходит, но я уже вижу, как приподнимаются уголки губ, а ноги тихонько притопывают в такт.

– Мне нужно выпить, – произносит Марит. Да. – Стискиваю ее плечо. – Боже, ну разумеется. Прости, первый тост следовало поднять за тебя.

– Горе коснулось и вас, – бесцветно говорит она. – Ваш друг на пикапе и та девушка… Зачем вы это делаете? – Голос Марит звучит резче, взгляд более настороженный, чем прежде, словно она только сейчас окончательно проснулась. – Вы пьяны?

– Нисколько. – Я смеюсь. – А что, похожа на пьяную?

– Нет. Просто ведете себя иначе. Выглядите иначе.

Делаю знак Иэну.

– Можно ей кружечку? И, если позволите, в конце я за всех рассчитаюсь.

Он с улыбкой отмахивается.

– В День «Д» все напитки бесплатны.

– Если все это по-настоящему, почему вы не уезжаете? – Марит поводит плечом, указывая в направлении Суннана, и наконец отрывает от меня пристальный взгляд. – Я вижу, там люди, на… у воды. Там тоже умирают или только здесь?

Только здесь, на Люте, – с запинкой говорю я. – На Суннане безопасно. Там сейчас все дети и несколько взрослых – не знаю точно сколько, – которые за ними присматривают. Общим голосованием они… гм, то есть мы, решили, что детей на сегодня лучше отпустить.

Отпустить. Как будто они быстро поели и не захотели оставаться за столом и слушать скучные разговоры взрослых.

Иэн протягивает Марит кружку. Она благодарит его, залпом выпивает больше половины и морщится.

– Мы слышали, что на острове празднуют день летнего солнцестояния и что у вас… Тут нет армии и военных кораблей, и для нас это было важно. Мы подумали, что на время сможем представить, будто снова очутились дома.

– О боже. От кого вы это слышали?

– Не знаю, идея принадлежала Нильсу. Ему грозили неприятности, и почти все решения принимал он. Как-то так.

Что ж, логично.

– Неприятности? – Я и сама поняла, о чем она, однако чувствую, что Марит нужно выговориться.

Да, он… как это по-английски? Дезертировал из армии, и к нашему дому прислали полицию… вот. – Взболтав остатки эля на донышке, она осушает кружку. – Нам нужно было как-то отвлечься, и приехали сюда, чтобы пересидеть на острове, пока все не уляжется. Я надеялась, полицейским надоест следить за нашим домом, вокруг ведь много всякого творится, понимаете? А потом… нет, здесь красиво и хорошо, но таможенный офицер так и не выдал нам разрешения, да и праздника никто не устраивал. Мы все ждали, ждали, и было очень скучно. Простите, не в обиду вам.

Скучно. Какая ирония.

– Поэтому мы стали звонить… fy faen[5], когда же это было? Вчера. Мы стали звонить домой, но телефон на почте не работал, и наши мобильники тоже.

– Вышка повреждена, – говорю я, и у меня опять встает перед глазами картина: бесформенная груда металла посреди раскопа.

– Сотовая вышка – это там, где мы разбили лагерь вначале, рядом с… как вы это называете… курганом?

– Да, – отвечаю я, и меня осеняет. Троица пряталась на раскопе. Неудивительно, что они несколько дней не попадались мне на глаза. Даже вообразить не могу, как это – заночевать у подножия кургана, но каждый делает собственный выбор.

– Мы заметили таможенного офицера, – Марит опасливо кивает на констебля Брайана, – и решили уйти в другое место, а когда спускались, я увидела тот корабль, что отплывал на другой остров. Тогда у меня впервые появилось дурное предчувствие. Поняла, что что-то не так. – Марит с глухим стуком опускает кружку на стол. Иэн вскидывает брови, я киваю, и он наливает девушке вторую порцию. – Почему уехали только дети, а не все жители острова? – спрашивает она.

Резонный вопрос.

– Полагаю, дети еще слишком малы и не могут дать осознанное согласие остаться.

Марит хмурится, кивает, смотрит по сторонам.

– Кое-кто из этих людей слишком стар для осознанного согласия.

Лиз начинает играть следующую композицию, более медленную и печальную. На солнце набегает облачко. Я поплотнее запахиваю куртку.

– И все же некоторые готовы погибнуть. Они пережили не один день, подобный этому, и теперь сами хотят уйти.

Я тоже была готова. Если на то пошло, разве есть иной выбор, кроме смирения?

– Мэтти пересекает лужайку, удаляясь от меня, в руке – пластиковый стаканчик с красным вином для Элси. Он только что подходил к бару, а я пропустила! Смотрел ли он в мою сторону? Я как старшеклассница на школьных танцах. Надо остановиться; между нами больше ничего не будет. Так выстройте их в ряд. – Резкий голос Марит возвращает меня к разговору. – Наберите добровольцев и… Ну, вы поняли. Это просто дикость.

Скептически выгибаю бровь.

– Римляне именно так и считали.

– И были правы.

Как выяснилось, нет. Это ведь они нарушили мирную процессию и сотворили насилие, хаос. Они, а не мы установили новую традицию.

– Марит, где ты сегодня собираешься ночевать? – Касаюсь ее руки, она вздрагивает. – У нас полно свободных гостевых комнат. Мы будем только рады, если ты…

– А в пабе сдаются комнаты? – Она опускает взгляд на свои ступни – босые, забинтованные, – затем опять смотрит на меня. – Спасибо, я найду, где переночевать. Когда все закончится.

– Разумеется. – Я не оглядываюсь, но спиной чувствую Хью. Сегодня он испоганил воздух во всем чертовом доме. Из-за «теплого» приема, который он устроил Марит, она не чувствует себя в безопасности.

Ваш паб, «Голова датчанина», – голова, типа, отрубленная? – Марит подносит к губам полную кружку. Эту порцию она пьет медленнее и улыбается поверх пенной шапки. – Нам следовало сразу догадаться. Позади меня возбужденные голоса переходят в крики. С бьющимся сердцем оборачиваюсь. Никто не умер, просто Макс радостно несется сквозь толпу. Он выбрался из заточения и теперь вьется под ногами у гостей. В такой день, как сегодня, избыток собачьих чувств слегка небезопасен, но все только улыбаются, видя этот фонтан счастья. Чистый восторг – лучшее тонизирующее средство. Дети бегут за Максом по пятам, наперебой подзывают его, стараясь копировать интонации Хью.

– Все в порядке! – кричу я. – Пускай пес играет. И не бегайте! Господи, да осторожнее же!

К тому моменту, когда моя паника достигает пика, они врезаются в меня и обнимают за талию. Чарли вжимается головой в мою спину, и облегчение, разливающееся у меня внутри, сродни эйфории. Я широко улыбаюсь, а Чарли стискивает мою талию все сильнее и сильнее.

– Ты видела свою лошадку? – спрашивает Эмма, и из меня как будто вышибает дух.

Немного ослабляю хватку Чарли.

– Видела. – Я пробую новую тактику. – Только она уже ускакала.

– Эмма вполне удовлетворяется ответом, зато Чарли смотрит на меня с изумлением. Ты их видела?! – шепчет он. – Сияющих людей?!

Я озадаченно кошусь на него и уже качаю головой – дескать, нет, но едва открываю рот для ответа, как в памяти начинают брезжить их образы, поначалу смутные. Сфокусироваться я не могу, и все же они маячат где-то на краю сознания. Сны. Встреча. Всё вместе. Я гляжу на сына; должно быть, на моем лице написано потрясение, потому что Чарли вновь крепко и сочувственно меня обнимает.

– Они тебе снятся? – спрашиваю я.

Он молча кивает. Опускаюсь на корточки рядом с ним, и Эмма тут же карабкается мне на плечи.

– Давно?

– Все время.

Оглядываюсь, утыкаюсь носом в щечку Эммы.

– Солнышко, тебе тоже снятся непонятные сны?

Она мотает головой.

– Ей кажется, что она видит их наяву, – поясняет Чарли. – Я тоже путался, когда был маленький.

– Я не маленький! – Эмма пытается шлепнуть брата из-под моей руки.

– Чарли уворачивается, но я притягиваю его к себе. Вопрос важный. Значит, вы разговариваете о них – о сияющих людях, о лошадке? – В упор смотрю на Эмму.

Она неохотно кивает.

– Нам вообще-то нельзя, – опустив голову, произносит Чарли. – Когда я рассказал папочке про сны, он сильно-сильно рассердился. Сказал, что мне даже упоминать о них вслух нельзя, иначе они станут следить за нами и попытаются сделать нам больно. А если я не буду говорить и думать о них, они исчезнут.

У меня учащается дыхание.

– И как давно это было?

– Когда я был еще маленький. – Мой сын пожимает плечами.

Ты и сейчас маленький! – хочется кричать мне. Подношу его ладошку к губам и целую.

– Не слушай папочку. Ты можешь рассказывать мне о чем угодно. О чем угодно, слышишь?

– Ответить Чарли не успевает – на его фигурку падает тень. Обернувшись, я натыкаюсь взглядом на протез Дианы Шоу и только потом поднимаю глаза, придав лицу любезное выражение. Она смотрит на меня с какой-то странной настойчивостью, однако сегодня это в порядке вещей. Диана опускается на колени подле нас и делает это с таким мучительным трудом, что я едва не начинаю протестовать. Извините, я случайно услышала ваш разговор, – шипит она, и я съеживаюсь, гадая, что сделала не так. Диана усаживается рядом со мной; она не разгневана, а напротив, довольна. – Ты видел их, не так ли? Духов этого острова.

Она прожигает взглядом Чарли, тот прожигает взглядом меня, безмолвно умоляя о спасении. И я его спасаю:

– Беги играть, милый, только далеко не отходи.

Диана глядит ему вслед, сияя заговорщицкой улыбкой.

– У старых лордов были видения. И у прежнего лорда Тредуэя, того, что скончался в прошлый День «Д», тоже. Прямо как у святого Иосифа на скале, только ему являлись не ангелы. Мы не можем их узреть, это дано лишь вам, Тредуэям. И вы их видите! Видите! Мы не знали, как будет на этот раз, после смерти старого лорда, но, кажется, все идет как обычно. И слава богу.

Она протягивает мне руку, которую я ошеломленно пожимаю. Меня переполняют вопросы, но, прежде чем я успеваю задать хотя бы один, Диана наклоняется ко мне.

– Кто они? – шепчет она, округлив глаза. – Расскажите мне, прошу!

– Я лишь таращусь на нее. Вы сами не знаете, кому приносите жертвы?

– Нет! – Она встряхивает свою руку в моей. – Никогда не знали. – Диана оглядывается через плечо, и я замечаю, что Мэри Уоррен и Дженет Мерроу смотрят на нее с неодобрением. – Все стесняются спрашивать, – все так же шепотом поясняет она и, подмигнув мне, отстраняется. – Считают, что это неприлично. И что нам знать не положено. Но я хочу знать! Они красивые, да? Наверное, очень, раз осыпают нас такими милостями. Пожалуйста, миледи, расскажите о них хоть немного.

Диана клянчит, как ребенок или нищенка. Пытаюсь извлечь из памяти клочки воспоминаний, однако на ум приходит только ослепительный свет, затмевающий все прочее.

– Они…

Из дома доносится шум – резкий звук, звон бьющегося стекла. Диана ахает, я вскакиваю и помогаю подняться ей. Желудок скручивает узлом.

– Будьте осторожны, – говорит Диана, легонько подталкивая меня к двери. – Да хранит вас Господь.

Обвожу взглядом лужайку. Услышав звук, все гости безмолвно замерли. Они смотрят на меня, напоминая вспугнутое стадо оленей. Ждут, когда я выясню, в чем дело. Джо здесь, держит за ошейник Макса и вместе с остальными глядит на меня. Значит, это либо Хью, либо Салли. Сглотнув, поднимаюсь на крыльцо, крепко держусь за каменные перила. Осторожно, очень осторожно миную дверной проем и вхожу в зияющий холл.

Это все-таки Хью. И с ним все в порядке. Я едва не ору от сумасшедшего облегчения. Этот пьяный в стельку засранец, мой муж, стоит, привалившись к двери в гостиную, и бессмысленно глазеет на разбитую бутылку виски на полу в надежде, что осколки уберет кто-то другой. Возможно, он полагает, что, если не говорить и не думать о них, они исчезнут.

Стоп. Дело не в его лени. Хью напуган до смерти, и, когда он наконец поворачивает голову в мою сторону и понимает, что это я, его глаза медленно закрываются. Он на грани обморока.

Стиснув зубы, аккуратно обхожу разбитую бутылку и лужу. Снизу, с лестницы, показывается голова бледной от волнения Салли. Крякнув, подставляю плечо и переношу вес Хью на себя. Обращаюсь к Салли:

– Я за ним присмотрю.

– А я все тут уберу, – благодарно отзывается она.

Шатаясь от тяжести, тащу Хью вверх по лестнице, отделанной затейливой резьбой. Мне вдруг приходит в голову, что лучше было бы уложить его проспаться на диване в гостиной, но мы уже на середине пути, и, как говорят местные, «потратил на дело пенни, потратишь и фунт». На поясе у Хью по-прежнему болтается брелок с ключами, и, пока я практически волочу мужа на себе, железки больно врезаются мне в бок. Надеюсь, Хью не рухнет в беспамятстве и не раздавит меня своим весом. Обидно будет умереть такой смертью в День «Д».

– Люблю тебя, милая, – мурлычет Хью мне в ухо, когда мы добираемся до верха, и позволяет мне отвести его в нашу спальню.

Там я снимаю с него туфли, отцепляю от ремня связку ключей и укладываю мужа на кровать, прямо на покрывало. Еще не дойдя до двери, слышу за спиной его храп. Несколько секунд с нежностью смотрю на Хью, словно на собственное дитя. Однако он не дитя, а взрослый мужчина, лорд Тредуэй. Который в разгар чертова Дня «Д» напился до потери пульса.

Я тихо закрываю дверь в спальню и ухожу, но потом в задумчивости останавливаюсь. Нахожу в связке мастер-ключ, подходящий ко всем замкам. Я никогда им не пользовалась. А сейчас воспользуюсь. Вот так. Теперь Хью в безопасности. Теперь он не будет наблюдать за нами из окошка, нервируя всех и каждого на лужайке. Это все не для него, он просто не готов. Пускай лучше отдохнет.

19:00

– «Волшебные существа деловито сновали по лесу. Все были заняты своими делами и не обращали внимания на детей»[6], – читаю я.

Уложив голову мне на колени, Чарли сгибает пополам травинки и слушает сказку. Эмма угнездилась тут же, на моих коленях, и напряженно глядит на вязы, полная решимости обнаружить в них фею. А что, если в День «Д» вокруг полно призраков: трупов, лошадей и марширующих отрядов, – почему бы не появиться и феям? Волшебство пополам с кошмаром.

Впервые за весь день чувствую умиротворение. Всё ровно так, как должно быть, все на своих местах, в том числе и мои дети, уютно устроившиеся рядышком со мной. Пока солнце не опустится за горизонт, они ни на секунду не отойдут от меня, уж об этом я позабочусь.

– Сто лет не открывала эту книжку! – Дженни Пайк наклоняется взглянуть на обложку, потом машет Брайану. – Пап, помнишь, как ты мне ее читал?

– Вроде припоминаю. – Он смеется через плечо. – Что-то про большое дерево.

– Волшебное дерево, – поправляет Дженни. – Мои дети выросли так быстро, что я не успела подсунуть им все книжки, которые хотела.

– Тогда перечитайте их сами, – с улыбкой предлагаю я. – Я, например, так и собираюсь поступить.

– Вы правы. Жизнь слишком коротка. – Насмешливо мне подмигнув, она подходит к бару, где стоит ее муж, и присматривается к часам на запястье Иэна, стареньким, на истертом кожаном ремешке.

– Семь! – громко извещает она, и все отвечают ей бодрыми возгласами.

Осталось чуть-чуть. Два с половиной часа, но вслух мы этого не произносим. В следующие сто пятьдесят минут из собравшихся здесь погибнут трое. Мы не произносим этого вслух. И только когда Джо, прихрамывая, выходит из-за угла дома и тень тянется за ней по земле длинным шлейфом, я наконец осознаю, который час. Пора приглашать гостей к столу.

Собираюсь подхватить Эмму, встать и спросить у Джо, все ли готово, однако в этот момент Брайан поднимает кружку, и публика внезапно умолкает, будто сверчки, когда в небе над лугом проплывает туча.

– Отдадим же им честь!

В крохотной вселенной вокруг меня люди поднимают стаканы и кружки. Все разговоры застыли и превратились в тишину, твердую и гладкую, как мрамор. Даже Пикси и Макс перестают гоняться друг за дружкой, почуяв в воздухе перемену. Брайан достает из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и разворачивает его, приложив к бедру.

– Джон Уильям Эшфорд! – провозглашает Брайан.

– Джон Уильям Эшфорд! – единым звучным хором повторяют все полное имя Джона. Все, кроме меня.

Я уязвлена тем, что, как оказалось, не знакома с местной традицией и только что упустила возможность произнести имя моего друга. Сколько же всего я до сих пор не знаю!

Брайан вновь опускает глаза на листок.

– Нильс Ларсен. Нильс Ларсен, – повторяем мы.

К хору, помимо моего, присоединился еще один сдавленный голос. Услышав его за спиной, оборачиваюсь – Марит сидит на траве, подняв руку с кружкой, как и остальные.

– Кристиан Даль, – зачитывает Брайан, мы повторяем и это имя, и наши возгласы объединяются в один великий стон, исторгаемый как будто самой землей.

Диана Шоу тихо плачет. По ее словам, она видела туристов только один раз, когда они зашли на почту и попросили разрешения воспользоваться телефоном, но отныне они тоже часть нашего общества, нашей традиции, нашей истории.

Следующее имя разбивает мне сердце.

– Эйвери Джейн Смит. – Даже Брайану нелегко его назвать.

Я понимаю, что сейчас рухну, но кто-то берет меня за талию и удерживает в вертикальном положении. Джо. Она упирается лбом в мой лоб, и так, склонившись друг к другу, мы вместе со всеми повторяем: Эйвери Джейн Смит.

Родители выкрикивают имя дочери громко, во весь голос, но не с вызовом, а, можно сказать, с гордостью; губы у обоих побелели от боли. Смиты вскидывают кружки, но не пьют. Когда снова воцаряется тишина, они смотрят в пустоту перед собой, как если бы вечер закончился, все разошлись и глядеть больше не на что. Нужно позаботиться, чтобы они поели.

Оглядываюсь, замечаю в дверном проеме Салли. Встретившись со мной глазами, она кивает. Окидываю взором фасад дома, ищу Хью и только потом вспоминаю, где он и что я сделала.

Кровь приливает к лицу, но я глубоко дышу и заставляю себя успокоиться. С ним все в порядке, он спит. Сбегаю проведать его, когда все займут места за столом. Придумаю отговорку, почему он не с нами.

– Минуточку внимания! Друзья! – обращаюсь я к собравшимся. – Прошу всех в дом. Рассаживайтесь, и мы сразу подадим ужин.

Островитяне цепочкой тянутся ко входу, любезно мне кивая. Стараюсь мысленно проговорить имя каждого. Наши имена должны звучать при жизни, а не только после смерти, верно? Имена очень важны. Мы здесь были. Мы здесь есть.

– Это же не вся твоя приветственная речь? – шепотом уточняет Джо, пихнув меня локтем в бок. – Чему вообще вас учат в ваших американских университетах?

Я смеюсь, по-настоящему, и шикаю на нее. Жители деревни поднимаются по ступенькам крыльца, между гостями затесались и Пикси с Максом. Пожалуйста, осторожнее, – предупреждаю я всех тем же тоном, каким обычно обращаюсь к детям.

Эрни Уизерс медленно переставляет ноги, цепляется за перила.

– Я так рада, что вы пришли, – радушно говорю я, когда он одолевает верхнюю ступеньку.

– Я тоже, – желчно отзывается он, его лоб блестит от пота. – Уж будьте уверены.

Джо вместе со мной задерживается на крыльце. Вдвоем мы высматриваем опоздавших, но на горизонте никого, только стая ворон кружит над кронами деревьев, обрамляющих подъездную аллею, да вылизываются на траве кошки Дженет Мерроу. Должно быть, пришли вслед за хозяйкой, пушистики. Тени от вязов растянулись по лужайке и похожи на указующие персты. Их ровно семь. Совпадение?

Последними на крыльцо поднимаются Элси Уикетт и Мэтью. Он аккуратно придерживает ее за поясницу. На губах старушки играет слабая улыбка: Мэтью удалось отвлечь ее при помощи вина и своей компании. Остается лишь надеяться, что у меня с остальными получится так же. Проходя мимо нас, он кивает Джо и старательно избегает моего взгляда. Во мне что-то умирает, однако я прячу свои чувства за гостеприимной улыбкой. Та пьеса закончилась, сейчас идет другая. Джо молча наблюдает за мной. Мы входим в дом, напоследок окинув взглядом безлюдный сад, безлюдную подъездную аллею, обезлюдевший – за исключением тех, кто в этом доме, – Лют, и я закрываю дубовую дверь с тяжелым стуком, который эхом разносится по коридору. Поворачиваюсь в сторону более приятного звука – оживленного шума гостей. Снаружи просачивается голос:

– Нина, деточка!

Резко разворачиваюсь, волоски на коже встают дыбом.

– Бабуля? – Вспотевшая ладонь елозит по дверной ручке. Стискиваю крепче, открываю.

За дверью никого, даже кошек нет. И всетаки я напряженно всматриваюсь в аккуратно подстриженные кусты по обе стороны крыльца. Нога едва не соскальзывает с порога. Перевожу дух, возвращаюсь внутрь. Знаю, Лют сегодня чудит, но дверь я оставляю приоткрытой. На всякий случай.

Да, возможно, это лишь призрак бабули, но, боже мой, как бы ей хотелось увидеть мой дом, стать его привидением. Как бы она радовалась! Я смогу. «Хью нездоровится», – скажу я, и все поймут, что я имею в виду, и вежливо примут оправдание. Они ужасно милые, эти островитяне.

Сворачиваю за угол и вхожу в огромную столовую. Длинный старинный стол накрыт на тридцать две персоны: на нем расставлены тридцать две бульонные чашки нашего лучшего красно-белого веджвудского фарфора.

– Прошу прощения, – начинаю я, чтобы побыстрее разделаться с неприятной обязанностью. – Хью…

Хью здесь. Сидит во главе стола спиной ко мне. Я растерянно умолкаю, он не оборачивается и лишь чуть заметно приподнимает подбородок. Медленно приближаюсь. На нем тот же смокинг, что и в вечер нашей первой встречи. На меня Хью не смотрит, но, когда я прохожу мимо, берет меня за руку.

– Здравствуй, дорогая, – говорит он. – С годовщиной.

Я боюсь смотреть на него, но, когда все же осмеливаюсь, не нахожу в его улыбке ничего зловещего. Вид у Хью сонный, чуточку сконфуженный. Может, дверной замок все-таки не закрылся. Меня охватывает облегчение, однако следом накатывает новый приступ тревоги. Хью выглядит таким безмятежным, что мне не по себе, а смокинг для сегодняшнего ужина и вовсе паршивый выбор.

– С годовщиной, – отвечаю я.

Наклоняюсь поцеловать его под умиленное аханье всех сентиментальных пожилых дам, отвожу глаза от Мэтью и пересекаю столовую, чтобы занять свое место на противоположном конце стола, в миле от Хью. На соседнем стуле прилажено детское сиденье, и Эмма радостно взбирается на него, ничуть не смущенная тем, что на разномастных стульях за огромным столом, который предназначен для официальных торжеств и которым мы ни разу – ни разу! – не пользовались, в эту минуту сидит все население острова. Чарли – он справа от меня – расширившимися от изумления глазами медленно, внимательно разглядывает каждого. Готова поклясться, он делает то же, что и я у парадной двери, – запечатлевает всех в памяти живыми.

Рассевшись, гости выставляют на стол свои подношения – в основном спиртное. Вижу вино сортов темпранильо, сансер, бордо – драгоценный импорт, которого в последние три года практически не найти. Островитяне специально приберегли его для этого дня.

Винные бокалы ждут, когда их наполнят. Отодвигаю свой подальше от пухлых ручек Эммы, гоню прочь страшные картинки, где стекло бьется, превращается в оружие, вонзается в плоть.

Хью поднимает бокал красного, наполненный почти до краев, и жадно пьет. Надеюсь, он не вырубится прямо за столом. Хотя вряд ли в моих силах это предотвратить.

Леди и джентльмены, я подам вам… – Салли с огромной супницей в руках неуклюже входит в столовую под редкие одобрительные аплодисменты. – Суп! Самый безопасный вариант!

По столовой прокатывается смех, а я вспоминаю прочитанную в детстве сказку «Похлебка из камней», в которой солдаты во время войны наварили «каменной» похлебки на всю деревню, после того как каждый селянин добавил в котел тот или иной ингредиент, и в итоге все обитатели деревни поняли важность общих усилий. Для сегодняшней трапезы суп подходит идеально.

– Чтобы вы знали, все тщательно протерто в пюре, – объявляет Салли, водрузив супницу в центре стола, – но на всякий случай ешьте аккуратно! И с хлебом поосторожнее. Если что, добавки всем хватит, не волнуйтесь. А для самых смелых или отчаянных, ну или наших последних героев, я приготовила еще и салат.

Ленни Джойнер поднимает свой бокал с бодрым «И-и-эх!», и ему вторят еще несколько человек. Сосед по столу пихает Мэтью в бок, и тот тоже поднимает бокал, но, в отличие от остальных, не старается налепить на лицо улыбку.

Последние герои. Где-то я это уже слышала. В пабе, от Ленни. Должно быть, у Мэтти есть что-то общее с Ленни, со всеми, кто поддержал тост. В гроссбухе они отмечены крестиками. Все до единого. Фамилия Джойнер мне на глаза не попадалась, зато Клер, Риверс, Бланшар, Дженет Мерроу – их я видела. Все они живут поодиночке. Насколько мне известно, у них нет родственников, как не осталось в живых и детей. Они последние в своем роду. Крестикам безопаснее.

Вынырнув из тумана размышлений, обнаруживаю, что никто до сих пор не притронулся ни к хлебу, ни к салату, а Салли выжидающе сжимает в руке половник. Они ждут речь.

Джо выскальзывает из-за стола, приседает на корточки рядом с Чарли и ласковым шепотом отвлекает внимание обоих детей, чтобы они меня не перебивали. Встаю. Мне кажется, будто я нахожусь в стремительно падающем лифте, но я игнорирую это ощущение.

– Итак, – начинаю я негромко, себе под нос, – позвольте сказать пару слов.

Поднимаю глаза. Все внимательно слушают, даже Хью. Особенно Хью. Нет, если буду смотреть на него, ничего не получится. Это ведь он сегодня должен произнести речь. Или не должен. Сейчас ему полагается спать наверху. Речь – моя обязанность.

Хочу поблагодарить всех за то, что вы здесь, – продолжаю я. – Не только в этом доме, на этом ужине, но здесь – на острове. Спасибо, что все вы здесь ради Люта. – Ловлю взглядом кивки, чувствую, что заслужила одобрение и публика устраивается поудобнее, настроившись слушать. – Я не готовилась… – Виновато смотрю на Джо, та лишь фыркает и пожимает плечами. – А если бы и готовилась, то все равно уже выбросила бы написанное. Многие из вас говорили мне, что я смогу понять все это, понять Лют только по завершении Дня «Д». И… признаюсь, я и предположить не могла, о чем вы! – Они смеются, я смеюсь, между нами протянулась ниточка. – День «Д» еще не окончен, и, уверена, едва солнце опустится за горизонт, мои слова утратят смысл, но я хочу сказать вам, что постепенно начинаю понимать, и не только Лют, а гораздо больше. Понимать вообще все. Мир за пределами этого мира, сделку, которую мы заключили благодаря тому, что являемся живыми существами… – Кружится голова. Опираюсь руками на стол, а Дженет Мерроу бормочет: «Да-да, вот именно», – и это меня ободряет, потому что я и сама до конца не уверена, что хочу сказать. Слова сыплются из меня сами: – В юности я по-настоящему не понимала, что люди имели в виду, говоря о доме. Я никогда не испытывала ощущения дома, ни в детстве, ни во взрослом возрасте. На самом деле только сейчас, сегодня, я нутром чувствую это слово, чувствую его ауру. Дом. Мы дома. – Обвожу жестом столовую, всех собравшихся. Они кивают, согласно гудят, точно пчелиный рой. – Дом – это выбор, и порой трудный, это то, что вы готовы принять, вобрать в себя. Переехав сюда, я встретила такой теплый прием, на который не смела и надеяться. – В глазах щиплет. Мэри, как истинная учительница, ободряюще мне кивает. – Я увидела Лют и моментально в него влюбилась. Оно и понятно: здесь красиво, почти всегда, поэтому-то к нам и едут туристы, – однако по-настоящему я осознала, что остров стал мне домом, только сегодня. Все вы были мне очень дороги, и вместе, и по отдельности, но я вас не знала. Я и предполагать не могла, насколько велико ваше мужество. До сегодняшнего дня я ощущала тепло этого дома, но не его бремя, тяжкое бремя. Каждое утро, вставая с постели, вы сознательно выбираете жизнь на острове, вопреки всему, что Лют у вас уже отнял и еще отнимет. Нужна немалая сила духа, чтобы переносить утраты, справляться с горем, проявлять стойкость, а не бежать.

Мои слушатели неуловимо напрягаются, словно все разом делают бесшумный вдох. Повторяю снова, громче, забиваю гвоздь в макушку Хью:

– Вы не бежите, а открываетесь навстречу удару. Пронзенные, вы даете крови течь из раны, даете ей смешаться с кровью острова.

– Да! – поддерживает меня Ленни.

Мы едины. – Мой голос, чистый и звонкий, эхом отзывается в коридоре. – Мы – это Лют, Лют – это мы. Мы платим свою цену, но от этого выигрываем; мы ничего не теряем, ибо остров навеки сохраняет все в себе. В течение определенного периода мы благоденствуем. Любим друг друга, пока живы. Пользуемся дарованными милостями, наслаждаемся миром и процветанием, но лишь при условии, что готовы узреть конец. – Я вспоминаю Джона Эшфорда, изумление, отпечатавшееся на его гладком лице, и к горлу подкатывает комок. – Сегодня выдался трудный день, – продолжаю я, справившись с собой. – Тем не менее я благодарю Лют за его дары и, как и вы, готова уплатить по счету. Я есть вы. Я есть остров. Так пускай заберет все, что пожелает.

Я вижу полные слез глаза, прижатые к сердцу руки, жаркие улыбки и радуюсь тому, что высказалась, что стою во главе этого стола и меня окружают люди моего острова. А затем мой взгляд падает на две маленькие фигурки подле меня, и я сглатываю горечь. Чарли, бледный и неподвижный, как кирпичик льда, весь внимание, Эмма же не понимает, что происходит, и беспокойно ерзает на сиденье. Пускай Лют заберет моих детей. Какая отвратительная сделка. Но, как бы то ни было, я обязана произнести это вслух. Это ключевой момент моего тоста. То, что требуется от нас с Хью. Приди и убей увенчанного короной. Забери самое дорогое. Взор мой затуманивается, я крепче сжимаю ножку хрустального бокала и поднимаю его высоко над головой.

– За всех вас и за Лют! За все, что он нам дает и отнимает!

Пью – медленно, большими глотками под разрозненные, словно галочьи, крики, возгласы:

«За Лют!» Сажусь; подняв глаза, по-прежнему вижу устремленные на меня блестящие глаза островитян. Брайан, наш местный глашатай, откладывает в сторону полотняную салфетку, встает из-за стола и восклицает:

– За лорда и леди Лют!

– За лорда и леди Лют! – откликаются гости, подняв бокалы.

Хью пристально смотрит на меня с противоположного конца стола сквозь темно-красную жидкость в бокале. Лицо ничего не выражает, однако рука начинает дрожать, вино грозит выплеснуться то с одного, то с другого края, но все же не проливается. Перевожу взгляд на Эмму, Чарли, Джо. Джо одобрительно мне подмигивает.

– Чуть подзатянула.

Со смехом изображаю, будто хочу ее задушить, потом до меня доходит, что сегодня подобная шутка может выглядеть угрожающе. Джо усаживает детей по бокам от меня и возвращается на свое место. Салли наполняет наши бульонные чашки, затем с удовлетворенным вздохом опускается на стул между Брайаном и Дженни Пайк. Мы приступаем к трапезе. Все почти нормально. Даже замечательно, если по-честному. От ужина, состоящего из супа-пюре, я многого не ожидала, но такого супа не пробовала ни разу в жизни: он мерцает, словно жидкое золото, и на вкус восхитителен. Осмеливаюсь попробовать салат и даже жмурюсь от этого дара, этой сочной хрусткой зелени, взросшей и отдавшей себя нам на пропитание.

Пища – это богатство. Все вокруг – богатство. Когда солнечный свет немного тускнеет, я привстаю, намереваясь зажечь лампу, затем вспоминаю, что электричества до сих пор нет. Ну и ладно. У нас вдосталь дневного света, все заняты разговорами, я упрашиваю Эмму не закатывать истерику от одного взгляда на салат, шепчу на ухо Чарли, чтобы он не пытался есть суп руками, ну в самом-то деле, – и тут же горько жалею об этом: кто знает, а вдруг это последнее, что они от меня услышат?

Хью к еде не притрагивается. Ложка, не коснувшаяся супа, лежит на сложенной салфетке. Он вяло улыбается, время от времени делает глоток вина и дышит так тяжело, что мне с другого конца стола видно, как вздымается и опадает его грудная клетка.

Часы на камине в гостиной отбивают восемь.

20:00

Сo странной смесью гордости и сожаления я обвожу взглядом наших соседей, с которыми в последние семь лет толком не общалась и которые в эту минуту сплотились в единую семью. Теперь я вижу, что нам следовало пригласить их раньше, раньше сделать этот дом убежищем, чтобы они чувствовали себя под защитой не только сегодня. Если роща – это сердце Люта, то Олдер-хаус – его разум. Дом словно бы вибрирует от людской энергии, он полон сил и жизни; старинный дубовый стол, гулкий холл эпохи Тюдоров, резные средневековые арки – все они тоже участвуют в общей беседе.

Даже Марит не осталась в одиночестве: Тавиши, храни их Господь, заболтали ее рассказами о своем терьере. Выглядываю за угол и понимаю, в чем дело: Пикси чинно-благородно устроился на коленях у миссис Тавиш. Макс, зажатый между стульями, стоит рядом с Марит, положив голову ей на бедро, а Марит неторопливо поглаживает его коричневую шерсть. Я бы отругала его за попрошайничество, но сегодня делать этого не стану. Говорят, собаки чувствуют, когда людям нужна поддержка. Хорошо, что Макс выбрал эту девушку. Каждый справляется по-своему. У всех разные способы смириться с неизбежным. Такие, как Пайки и Тинкеры, глушат панику избытком бурного веселья, а такие, как Эрни Уизерс, борются со страхом молча и, натянув на лицо деревянную улыбку, прислушиваются к разговорам вокруг; другие, как Джемма Смит, медленно, по чайной ложечке, цедят суп: поднести ложку ко рту, проглотить, выдохнуть, сложить руки на скатерти.

Мэтью к молчальникам не относится. Он сидит рядом с миссис Уикетт и без устали развлекает ее беседой, причем лицо у него настолько безмятежное и расслабленное, что просто не узнать. Мэтью ловит мой взгляд и на этот раз не отводит глаз. В них светится послание до того пламенное, что, клянусь, прочесть его может любой за этим столом. Между нами по-прежнему есть связь. Сияющая ниточка. Он вновь переключается на миссис Уикетт, предлагает ей еще вина, и все опять в порядке. Запястья старушки перебинтованы во много слоев, и даже если ктонибудь обратит на это внимание, то ни о чем не догадается. Надеюсь, она все-таки довольна, что пришла сюда, угостилась супом, поболтала с Мэтью и приятно провела как минимум еще один вечер.

– Все на месте? – спрашивает Брайана Тим Бланшар.

Прежде чем ответить, Брайан дожевывает и осторожно проглатывает кусочек хлеба.

– Да, по моим подсчетам, все тут.

Многие при этих словах хмурят брови. Эрни Уизерс салфетками промокает вспотевший лоб. Я мысленно сопоставляю точки – красные точки – и крестики. Раз все жители острова здесь, значит, по домам никто не прячется. И, пока мы произносили речи, ели и смеялись, никто не погиб, иначе мы бы знали. То есть три смерти по-прежнему впереди.

– В прошлый раз все случилось довольно поздно, – замечает Джо, и ей кивают. Она смотрит на Мэтью, он отвечает слабой натужной улыбкой.

Выходит, семь лет назад последними жертвами стали члены его семьи. Он, видимо, уже думал, что все обошлось, ну или почти обошлось. Под самый конец, на закате, в его доме вспыхнул пожар. Огонь распространился молниеносно, так что жена и четырехлетняя дочка Мэтью не успели выбежать, задохнулись и сгорели. Боже, надеюсь, они умерли быстрее, чем мне представляется.

– А в позапрошлый, – подхватывает Ленни Джойнер слегка заплетающимся языком, – мы расквитались уже к пяти вечера. И на ужине изрядно нагрузились, помните?

– Потому что уже можно было. – Дженет Мерроу смеется. – То-то был вечер!

– Никогда его не забуду, – подает голос миссис Уикетт, и все благодарно умолкают, радуясь, что она присоединилась к беседе. – Сколько тогда свечей зажгли.

– И засиделись до глубокой ночи, – Брайан сияет, – там, в саду.

– В саду? – Не знаю отчего, но я удивлена.

– Да, – Салли склоняется ко мне, – мы, бывало, выносили столы в сад и собирали весь остров, почти сто человек.

– И вы тащили этот стол вниз по ступенькам? – С осуждением качаю головой. – Это же рискованно!

– Мы расставляли столы накануне. – Мэтью смеется. Он смотрит на меня, его глаза светятся теплом. – И приступали к еде, только когда День «Д» завершался.

В позапрошлый раз я приготовила жаркое, – продолжает вспоминать Салли. – Плитой можно было пользоваться без опаски: семеро покинули нас рано. Удачный был год в том, что касается жертвоприношений. Во всяком случае, удачный для нас, живых.

Интересно, как они оценят этот год, этот ужин, что им запомнится.

– А в прошлый раз вы тоже собирались в саду? – спрашиваю я.

Салли молчит. Все молчат.

– В прошлый раз не было ужина, – произносит Джо.

Причина доходит до меня не сразу. Погиб лорд Тредуэй. А Хью не приехал. Пустой дом остался без хозяев.

Воздух в столовой тяжелеет от пропитавшей его печали. Первая скорбная пауза за вечер. Перевожу взгляд на Хью. Он поднимает свой бокал в каком-то странном коротком тосте и пьет.

– Я все! – звонко сообщает Чарли, нарушая неловкую тишину. Он демонстрирует свою пустую чашку Салли, та отвечает одобрительной улыбкой, и под гул возобновившихся разговоров Чарли забирается мне на колени.

Эмма тут же устраивает злую истерику:

– Я хочу к мамочке! Моя мамочка!

Заметив это, Джо снова встает из-за стола, но я с улыбкой ее останавливаю. Я могу обнять обоих детей. Я не стану отказывать им в ласке или выбирать одного любимчика. Я не такая, как моя мать – моя несчастная, измученная, озлобленная мать. Внезапно я сожалею о том, что после моего рождения никто ей не помогал, так что она даже выспаться не могла. Насколько бы это все изменило.

– Когда в кроватку? – задает вопрос Чарли. Время отхода ко сну давно прошло. Весь день сбился. Еще с утра я хваталась за идею соблюдения обычного распорядка, ставила для себя галочки, но сейчас все идет кувырком, и меня это нисколько не тревожит. Я даже не ориентируюсь, который час, знаю только, что поздно. Понятно, почему Эмма капризничает, хоть и меньше, чем я ожидала при таком скоплении народа. Чарли ждет ответа.

– Сегодня тебе можно не ложиться подольше. Вот повезло, правда? – говорю я.

Он зарывается лицом мне в шею.

– А завтра?

Смеюсь, ерошу его волосы.

– Хм-м. Посмотрим.

– Будут еще три.

– Он так резко меняет тему, что я растерянно моргаю в попытке перестроить направление мыслей. Люди. Он имеет в виду трех человек. Заново обдумываю вопрос Чарли. «А завтра» – что? Будет ли у него шанс не ложиться допоздна? Честного ответа у меня нет. Посмотрим, – повторяю я.

– Моя мамочка. – Эмма хнычет, стараясь отпихнуть Чарли.

Старый Джон Джонс, сидящий недалеко от нас, шутливо грозит ей пальцем и понимающе смеется, мол, видел такое много раз, однако в ответ Эмма лишь корчит еще более свирепую гримаску и тянет меня за волосы, точно хочет взобраться по мне, будто по веревке.

Кое-как опять усаживаю ее к себе на колени рядом с Чарли и мечу невидимые молнии на другой конец стола в очередном приступе ярости из-за того, что сегодня меня буквально бросили в безвыходном положении. Одно дело, если бы Хью сейчас дрых наверху, – тогда бы я понимала, что ответственность лежит на мне, но раз уж он тут, пускай хоть что-нибудь делает, черт его дери! Неужели он настолько пьян, что не способен хоть немного отвлечь Эмму, на худой конец, подержать ее на руках, вместо того чтобы тупо сидеть в прострации? Однако едва мой взгляд падает на Хью, как всякое намерение пообщаться с ним рассеивается. Он сверлит глазами Мэтью, смотрит на него не мигая и недобро улыбается. Змея перед броском.

Бьют каминные часы. Я знаю, который час, и все равно прислушиваюсь к каждому удару. Вот оно. Наступает последний час перед закатом.

21:00

Солнце садится быстро. Еще несколько минут назад столовую наполняло мягкое сияние летнего вечера, а теперь лучи дотягиваются лишь до южных окон и граница между светом и тьмой проходит по столу. Голова Дженни Пайк подсвечена сзади, как будто над ней сияет нимб, свет падает на руку Салли, пальцы Брайана, смятую салфетку. Хью в тени.

Он знает. Не может не знать. В складках взмокшего лба читается гнев. Одновременно со мной перемену замечает и Мэтью. Играя желваками, он вперяет взгляд в Хью, откладывает в сторону салфетку.

– Хочешь что-то сказать? – Мэтти задает свой вопрос тихо, но не настолько, чтобы я не разобрала его голос в общем гуле. Вообще-то да, – отвечает Хью чересчур громко. Так громко, что над столом вновь повисает тишина. Я думала, что услышу бессвязное бормотание, однако Хью говорит четко. Словно и не пил. – Как и всех вас, меня глубоко тронули слова моей дорогой супруги.

– Верно! Верно! – восклицает Брайан со всем энтузиазмом, несмотря на то что атмосфера в столовой сгущается до состояния остывшей каши.

Кожей ощущаю жаркие губы Мэтью на моей шее, чувствую, как врезается в затылок гравий, как вокруг нас бушует ветер. Кажется, с тех пор минуло сто лет. Хью поднимает бокал, глядит на него с прищуром.

– И все же, полагаю, ее речь не заменит речь хозяина дома, согласны? А я бы не хотел уклоняться от ответственности. – Его голос сочится желчью. Негодованием. Он встает.

Мэтью берется за подлокотники своего стула – тоже собирается встать, – затем обводит взглядом миссис Уикетт, Джо и меня и остается на месте. Мне трудно дышать. Чарли просовывает руку под мою, сжимает мое запястье.

Отец часто говорил об обязанностях, которые лягут на меня, когда я надену мантию лорда, и главная из них – суровая необходимость защитить вас, мои друзья, мои соседи, от бездны хаоса. – На губах Хью мелькает улыбка, которую сменяет мрачная серьезность, на лбу и в уголках рта прорезаются морщины. – И посему мой долг предупредить всех, что здесь, среди нас находится убийца.

У меня сжимается горло. Как смеет он швырять эти слова мне в лицо, он ведь знает, в чем обвиняла меня мать столько лет! Ты убийца, Нина. Знает, что долгие годы я в это верила.

Но я не убийца. Я не виновата, что мой отец сел за руль после семи бутылок пива и разбился в аварии на шоссе номер четыре, свернув не туда. Я была ребенком, а не демоном, и в том, что из-за колик я не могла спать, моей вины нет. Не было моего умысла и в том, что мать измучилась, нянчась со мной, не усмотрела за Беккой, та упала в бассейн и ей понадобилась реанимация. Да, меня преследуют трагедии, однако это не значит, что я всему виной, и моему мужу, чтоб его, это известно! Он бесится из-за чего-то другого, поэтому и обратил свою речь против меня. Из-за того, что я целовалась с Мэтью. Он все знает.

– Вредитель, – добавляет Хью и подается вперед, словно только что сделал ход в шахматной партии.

Я в смятении. Он говорит вовсе не обо мне. Сейчас опять начнет нести бред про диверсию с электричеством. Я как будто воспаряю, но

«облегчение» – неверное слово. Подозреваю, со мной происходит что-то похуже. Джо молча выскальзывает из-за стола и оказывается рядом.

– Нина, может, уложим ребятишек? Представляешь, уже десятый час!

Время кругами растекается по столовой. До заката осталось меньше тридцати минут. Трое должны умереть.

– Да. – Я не отрываю глаз от Хью, который заливает в себя вино. – Давай…

– Нет-нет, дорогая, останься, тебя это касается как никого другого, – вкрадчиво обращается ко мне он.

Я отваживаюсь на улыбку, надеясь разрядить обстановку, как это удалось Чарли в прошлый раз.

– А, хорошо, пожалуй, дети могут побыть с нами еще несколько минут.

Может, если окружающие решат, что это наша обычная беззлобная пикировка, шутливый диалог между супругами, то беспокоиться не о чем. И если Хью осознает, что дети, его дети, сидят здесь же и все слышат.

Хью поворачивается к Мэтью.

– Мэтти, дружище, признайся.

Сердце рвется у меня из груди, рвется прочь.

Мэтью закрывает глаза.

Ты ведь ее ненавидишь, правда? – Хью резко хлопает по столу, как будто призывает публику к порядку. – Ты презираешь мою жену. На дух не выносишь.

Мне приходится обеими руками зажать рот, чтобы не расхохотаться от изумления.

– Лорд Тредуэй, – вмешивается Салли. Осторожная, как мышка, она оказалась храбрее всех сидящих за этим столом.

– Нет-нет, в День «Д» наружу выходит вся правда. – Хью медленно приближается к Мэтью и встает у него за спиной, с явным наслаждением наблюдая, как у того каменеет челюсть. – Ты желаешь ей смерти, верно? – Он упирается ладонями в плечи Мэтью и начинает давить. Руки Мэтью на столе сжимаются в кулаки, зубы стиснуты. – Ну, давай же, признавайся. Покончим с тайнами.

– По-моему… – Мэтью делает глубокий вдох, сдерживает себя, – ты слегка перебрал, хотя я тебя не виню.

– Наоборот, еще как винишь! – Хью убирает руки и приседает на корточки, нос к носу с Мэтью. – Я не убивал твою жену, Мэтти. Не убивал моего отца, не убивал Джулию и…

Ярость Мэтью вырывается наружу, заставляет вскочить.

– Не смей произносить ее имя!

Вот! – Хью смеется, тоже поднимается и широко раскидывает руки. – Та самая правда! Вот почему ты на это пошел. Сознайся. Ты испортил двигатель на нашем катере, а все эти твои машинки и устройства – ты использовал их, чтобы оставить нас без связи, заманить мою семью в ловушку, удержать здесь, в этом аду, и посмотреть, как мы умрем. Просто скажи это вслух, приятель. Скажи как есть.

– Почему папочка сердится? – шепотом спрашивает Эмма.

У меня перехватывает дыхание. Джо была права: детям здесь не место. Поворачиваюсь и киваю подруге, но, когда она хочет подойти, отрицательно качаю головой. Беру Чарли за правую руку, Эмму – за левую, шепчу:

– Все-все, пора спать-поспать. – Это наша старая присказка, и дети хоть и не улыбаются, но и не протестуют.

Гости один за другим начинают аккуратно, без резких движений, вставать из-за стола, готовые вмешаться. Я отрешаюсь от их голосов и сосредоточиваю все внимание на звуке шагов, своих и детских. Я все еще в походных ботинках, а дочка и сын босиком. Мы осторожно огибаем угол, останавливаемся на каждой ступеньке – я должна убедиться, что оба моих ребенка крепко держатся на ногах, что никто не поскользнулся, что беды не случилось, – и вот мы наверху, почти у цели.

Окидываю взглядом коридор, зорко высматриваю опасность и отступаю на шаг назад. Дверь нашей спальни не там, где ей положено быть. Она прислонена к стене, ковровая дорожка сбита, рядом валяются обломки стула. Столовую заполнял шум разговоров и музыка, Салли хлопотала внизу, на кухне, за толстыми норманнскими стенами, поэтому никто не слышал, как Хью выбивал дверь стулом, пока не догадался снять ее с петель. Он знает, что я его заперла. Сразу понял.

Торопливо увожу детей в комнату Эммы, по очереди усаживаю их на мягкий ковер, в самом центре, подальше от всего, что может упасть или разбиться. Пульс стучит в висках как боевой барабан. Хватаю по книге для каждого – здесь только книжки с картинками, – кладу им на колени.

Чарли разглядывает свою, что-то о строительной технике и обитателях зоопарка, книжку для малышей, неинтересную ему по возрасту.

– Почему я не в своей комнате, а у Эммы? – спрашивает он.

– Через минутку отведу и тебя. А пока будьте тут, ясно? Ни шагу отсюда.

– Хорошо, – шепчет Чарли, и даже Эмма кивает, сжав побелевшие губы.

Закрываю дверь, но неплотно, только чтобы заглушить шум снизу, потом со всеми предосторожностями спускаюсь по лестнице, крепко держась за скользкие перила. Или это моя ладонь скользит? У меня нет права оступиться, упасть, умереть.

Слышу голоса в столовой, и мне хочется блевать, хочется убежать далеко-далеко. Расправляю плечи, изображаю спокойствие, иду.

– Я никоим образом не пытался тебя удержать, – рычит Мэтью. Он в ярости. – Если ты опять решил выставить себя трусом, тебе никто не мешал!

– Сам знаешь, Мэтти, я никогда не считал тебя лжецом, – парирует Хью. – Но даже в самом конце ты мне врешь.

Я вхожу в столовую, и лишь четверть гостей оборачиваются в мою сторону, взгляды остальных прикованы к Хью. Заметив меня, Мэтью отодвигает стул и с легким поклоном выходит из-за стола.

– Леди Тредуэй, благодарю вас за радушный прием. Пожалуй, нам всем лучше…

– Ты никуда не пойдешь, – цедит Хью, и все хором изумленно ахают.

Облетевший столовую звук эхом отзывается у меня в ушах, и только в этот момент я замечаю в руке Хью «Энфилд № 2». Я-то думала, что муж проверил дом на все возможные опасности и спрятал оружие подальше, чтобы не подвергать нас риску, а он все это время держал револьвер в кармане смокинга. Заряжен ли «Энфилд» или Хью трясет им просто для устрашения? Вспоминаю приступы бреда, паранойю Хью, его фразу «Я не могу вас потерять. Никого из вас». Разломанную дверь наверху. Он таки зарядил этот гребаный револьвер.

Все кричат и начинают выбираться из-за стола – робко, опасливо, неуклюже. Как-никак смерть ждет еще троих, но в поле зрения Хью один-единственный человек.

Он действительно готов выстрелить. Боже милостивый, да у него в глазах океаны спокойствия, как будто он все спланировал, как будто принял решение еще несколько дней назад, когда на катере сломался мотор.

Мэтью вытягивает руки, словно пытается успокоить напуганную лошадь, однако на его лице я читаю темную ярость, ту же, что кипела в нем сегодня утром, неукротимую, способную сотрясти весь остров.

– Хью! Хью. Ты не в себе. Сделай глубокий вдох. Подумай о семье. – Не отрывая глаз от друга детства, Мэтью жестом указывает в мою сторону.

Хью смеется.

– Плевать тебе на мою семью! Ты желаешь ей смерти. Ты мстишь. Я понимаю тебя, Мэтти, сам бы так поступил на твоем месте, но я не позволю тебе этого. Я буду защищать то, что принадлежит мне, и сделаю это лучше, чем ты. Хватит! – Мой голос звенит, как пощечина, от неожиданности он кажется мне чужим. – Хью, прекрати, ты сошел с ума!

Отбрасываю благопристойность и все попытки сгладить ситуацию – в ближайшие двадцать минут это не поможет, – однако Хью на меня и не смотрит. Его взгляд, как и дуло револьвера, нацелен на Мэтью, он не двигает ни единым мускулом, даже когда Брайан встает и стучит ложечкой по бокалу, точно собирается произнести следующий тост.

– Так, ладно! – со смехом начинает он – смех звучит фальшиво. Продолжая улыбаться, он сглатывает, но в его глазах застыл страх. – Давайте уже все проясним. Я это сделал, понятно?

Хью наконец поворачивает голову.

– Брайан? – потрясенно произносит Мэтью.

Я полагала, что сегодня меня уже ничто не сможет удивить, но признание констебля Брайана разом вышибло из моей груди весь воздух.

Не Мэтти, не кто-то еще, а я. Это я залил в мотор твоей лодки грязное топливо, перерезал оптоволокно, вывел из строя сотовую вышку. Пара часов, и готово. Я помог острову, и оно того стоило. Знаешь, мне даже электричество отключать не пришлось, это уже была воля Люта, а с Лютом не поспоришь, так что слушай меня и перестань целиться в своего друга. Хью, ты этого не хочешь. Ты не хочешь стрелять в Мэтти Клера.

– Зачем? – эхом разносится в гробовой тишине мой голос. Брайан поворачивается ко мне, одна его рука по-прежнему вытянута в сторону Хью. – Зачем вы это сделали?

Хью смотрит на Брайана, словно ястреб. О Мэтти он уже забыл. Мне хватает сообразительности бросить на Мэтью быстрый взгляд и одними глазами умоляюще показать на дверь. Он начинает бочком пробираться к холлу, но миссис Уикетт хватает его за руку.

– Что происходит? – спрашивает она.

Старушку трясет. Мэтью склоняется над ней, стараясь ободрить.

Вы обязаны были остаться, – обращается ко мне Брайан странным, высоким и просительным тоном. – Вы произнесли прекрасную речь, леди Тредуэй, и, уверен, понимаете все лучше, нежели ваш супруг. В прошлый раз он нас бросил. Это неправильно. У нас так не принято. Если уезжаешь – в добрый путь, но тогда не возвращайся. А как должно поступить лорду? Клянусь богом, он остается на острове. Мы все остаемся, все, кто может. Это наш уговор с островом, и ничто не заставит меня его нарушить. Ничто и никто. – В его глазах одновременно просьба о прощении и решимость. Брайан не пытается лгать ради спасения Мэтти, он действительно сделал все, о чем сказал. Он представляет закон на острове, он же его нарушил и ничуть не сожалеет об этом. – Пусть даже…

Голова Брайана взрывается. Кровь. Содержимое черепной коробки выплескивается, напоминая мгновенно распустившийся маковый бутон. Меня оглушает металлический звон, и лишь несколько секунд спустя я понимаю, что это грохнул старинный револьвер.

Брайан падает, Дженни Пайк бросается к нему, чтобы подхватить. Иэн инстинктивно заслоняет ее собой от Хью, уставившись на дымящийся ствол. Дженни размазывает кровь на голове Брайана и всхлипывает:

– Папочка? Папочка?

– Папочка? – раздается другой голос.

О нет. У входа в столовую стоит Чарли, в руках у него книжка с картинками. Он роняет книгу и переводит взгляд на меня.

– Ты сказала, вернешься через минутку.

Прошло уже больше времени.

– Нет, Чарли, нет, уходи, – шиплю я.

Салли подбегает к нему с распростертыми руками – обнять, укрыть.

Опускаюсь на корточки рядом с Дженни, помогаю ей держать тело, еще несколько минут назад бывшее Брайаном, и смотрю на того, кого еще несколько минут назад считала своим мужем, с которым прожила в браке семь лет. Внешне он не изменился и все так же красив, но теперь я вижу проступающую изнутри гниль.

Хью таращится на револьвер как на какуюто диковину, вещицу из музея.

Сколько это получается? – Он хмурит лоб. – Пятеро?

21:27

Поворачиваюсь к моим гостям, соседям, оставшемуся населению острова Лют. Они выглядят как превратившиеся в статуи тела жителей Помпеи. Их мышцы напряжены, они готовы бежать, но отчего-то не решаются – то ли из страха споткнуться и сломать шею, то ли потому, что их с детства учили стойкости. Причины я не знаю, но, когда кричу им: «Бегите!» – они срываются с места.

Начинается суматоха. Все толпятся, налетают друг на друга, кто-то спешит унести ноги, кто-то пытается помочь другим, и я беспокоюсь за островитян, однако сейчас больше ничего для них сделать не могу.

Эрни Уизерс первым добирается до парадной двери. Он тянет ее на себя, ушибает ногу и, вскрикнув от боли, исчезает. Из-за него тем не менее образовалась пробка: даже через такой широкий дверной проем, как у нас в Олдер-хаусе, невозможно протиснуться целой толпой.

Хью небрежно взирает на сумятицу в холле и водит рукой с револьвером туда-сюда, словно лозоходец – прутиком. Я пытаюсь заслонить ему обзор, но он смотрит дальше, сквозь меня. Траектория револьвера пересекается с моей грудной клеткой. Люди покидают столовую слишком медленно.

Взгляд Хью падает на Марит. Револьверное дуло следует за взглядом. Останавливается.

– Мне жаль, – говорит Хью, и, кажется, он действительно сожалеет. – Вас я не знаю.

Марит хочет убежать. Босая, с израненными ступнями. Она кидается совершенно не в ту сторону, и пуля, выпущенная Хью, пробивает ей шею. Жизнь вытекает из нее мощными пульсирующими толчками – кровь фонтаном льется на паркет.

Ползу к ней, зажимаю рану ладонями.

– Прости, прости меня, – шепчу я, но кровь не остановить, Марит в ней тонет. – Боже, Марит, нет!

– Она пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь хриплый клекот и кровь. Ее глаза кричат о помощи, светятся последней мольбой, потом зрачки расширяются и стекленеют. Все. Умерла. Итак, их шестеро. Еще одна жертва, и День «Д» закончится. Закончится, закончится, все жертвы упокоятся. – Хью пропевает эти слова, точно детскую считалочку, но к этому моменту последние островитяне наконец покидают наш дом, цепляясь за перила, ползут по ступенькам и, как муравьи, бросаются врассыпную, в сумраке улепетывают через лужайку кто куда. Хью, мурлыча себе под нос, вслед за ними выходит на крыльцо.

Оглядываюсь на столовую, перед глазами все плывет. Левой рукой Салли вцепилась в ошейник Макса, который с громким лаем рвется вперед, а правой крепко прижимает к себе Чарли. Он спрятал лицо в ее юбке, но, боже, он все равно это видел, мой малыш видел, что творил его отец. Я должна это остановить.

21:31

Выбегаю за дверь. Хью спустился на несколько ступенек и прочесывает взглядом толпу. Направляюсь к нему, хоть и сознаю риск: грубый толчок, выстрел – я седьмая жертва. Секунду медлю за спиной Хью, смотрю на мир – быть может, в последний раз. Над горизонтом плывут лиловые облака. Ветер ерошит мои волосы, заходящее солнце озаряет морскую гладь. Элдинг как будто объят пламенем. Внезапно меня охватывает яростная уверенность: я хочу умереть на Люте. На острове, ставшем мне домом. Что бы ни случилось, я готова это принять. Я согласна.

Втягиваю ноздрями бархатистый соленый воздух и сжимаю предплечье Хью – несильно, умиротворяюще. Он оборачивается и, слава богу, опускает револьвер. Свободной рукой гладит меня по волосам, и я начинаю думать, что достучалась до него, уняла, но сдержать его не успеваю: он молниеносно преодолевает оставшиеся ступеньки. Хью бежит к лужайке, выставив револьвер. Я ничего не смогла исправить.

Старики медленно ковыляют прочь. Ктото – мистер Риверс? – падает, Мартин Тинкер склоняется над ним, чтобы помочь подняться. Я должна найти способ отобрать у Хью оружие. Если побегу за ним и ударю в…

– В меня стреляй! – раздается сзади.

В ужасе оглядываюсь. На середину подъездной аллеи выходит Мэтью. Он широко раскинул руки, словно рассчитывает таким образом оградить всех остальных.

– Ты давно хотел со мной разделаться, так вперед! Стреляй, чертов трус! – Его тень тянется за ним бесконечно длинной мантией.

– Не много ли ты о себе возомнил? – кричит в ответ Хью. – Думаешь, раз ты – последний из Клеров, то не умрешь?

Последний герой. Имя Мэтью помечено крестиком, значит, он под защитой острова. Меня накрывает облегчение – как свежий ветер в лицо.

– Лют тебя не убьет, – злобно бормочет Хью, – а вот я – как не хрен делать.

– Так стреляй, мать твою! Мэтти, нет! – срывается с моих уст. Хью поворачивает голову в мою сторону, его глаза, как и небо над нами, ежесекундно меняют цвет, на лице явная растерянность. Вновь обращаюсь к Мэтью: – Прошу, дай мне поговорить с ним. Седьмой жертвой должна стать я, за этим я здесь и нужна.

Мэтью закрывает глаза, мучительно обдумывая мои слова, и прячется в сумраке подъездной аллеи.

– Жертва – не ты, – кричу я мужу. Забыв о предосторожностях, сбегаю по ступенькам, перепрыгивая сразу через три. В конце концов, я просто умру. Одно неловкое движение, и все закончится.

– Я, я, – холодно усмехается Хью. – И всегда ею был. С той самой минуты, когда погиб Энди Бланшар. С того самого дня, когда мать впервые потащила меня к могиле моего брата. Это я. Но я боец. Неужели ты меня совсем не знаешь?

– Думала, что знаю. – Можно было выразиться мягче, обходительнее, но все, что мне осталось, – голая правда.

Всю жизнь я смотрел, как люди сдаются, принимают свою участь, ложатся и подставляют шею под топор. Но я никогда не покорюсь, вот тебе мое слово. Я не просил рожать меня на этом острове, не просил такой судьбы. – Хью бредет назад, огибает дом. Он плачет. Вытирает лицо рукавом и в этот момент до того напоминает Чарли, что у меня болезненно сжимается сердце. – Джессика уехала, почему я не могу?

Я осторожно следую за ним мимо огороженного двора к лужайке. Не указываю ему на то, что на острове он оставался по своей воле и счастливо прожил здесь целых семь лет, пока не пришло время платить дань.

– Я был в бегах, когда мы познакомились, – напоминает он.

– Знаю. И тогда знала. Сразу поняла, глядя на тебя.

– Вот как? – Хью помахивает револьвером, я пячусь. – И как по-твоему, Нина, почему в тот вечер я оказался на той палубе? Зачем туда пришел?

Наверное, чтобы побыть в одиночестве. А потом увидел меня и подумал, что я собираюсь броситься в море, но с чего он так решил? Я часто спрашивала себя об этом, а теперь знаю. Читаю ответ во взгляде Хью, в его позе, в том, как он даже сейчас пытается набраться храбрости для прыжка.

Я не мог заставить себя остаться на острове в День «Д», но мучился стыдом за то, что сбежал. – Он вяло машет рукой с револьвером в направлении маяка. – Знаешь, он прав. Я трус, жалкий трус, надеявшийся избавиться от страха, убив себя. Но не в этот раз. Я буду жить. Будь проклят этот остров! – Хью выкрикивает это во весь голос, и его слова эхом отражаются от стен дома. Слезы градом катятся по его лицу. Мои глаза сухи. – Это нужно остановить! – кричит он. – Я должен положить конец уплате дани!

– Ладно, – киваю я, медленно приближаясь. – Давай остановимся прямо сейчас. Все закончено, так?

Хью опускает револьвер – совсем чуть-чуть.

Потом еще немного.

– До захода солнца считаные минуты. Посмотри на небо.

Он обреченно смеется. Рука с оружием расслабляется. Хью приседает на корточки и аккуратно кладет револьвер на траву. Встает, на шаг отступает. Я выдыхаю.

Над нашими головами раздается грохот. Вслед за ним слышится тонкий пронзительный крик. Детский крик. Я резко разворачиваюсь, выкрутив шею, и в угасающем свете дня вижу ее.

Крохотное тельце Эммы болтается на карнизе под окном нашей спальни; она словно фея, потерявшая крылышки. Пальцы отчаянно цепляются за выступ, ножки бьют по воздуху, изо рта рвется вопль ужаса, она все кричит, и кричит, и… Та трещина в стекле. Должно быть, Эмма смотрела на нас и надавила на него, трещина поползла дальше, стекло лопнуло, и ребенок вывалился из окна. Это с самого начало было западней. Для нее, для моей малышки.

– Эмма, держись! – кричу я. – Не разжимай ручки! Я иду к тебе!

Хью хватает меня за плечо, разворачивает к себе.

Ты уже не успеешь.

21:36

Он прав. Не успею – если побегу к ней. Хью наклоняется, шарит рукой в траве, но я оказываюсь проворнее и выхватываю оружие изпод кончиков его вспотевших пальцев. Я пока сама не знаю, что делаю, моей первой задачей было отобрать револьвер, однако Хью пятится, вскинув ладони.

– Тогда, на лайнере, ты собиралась прыгнуть в море? – неожиданно задает вопрос он.

Сглатываю. Во рту вкус крови: прикусила язык.

– Не знаю, – лгу я.

Когда я увидел тебя на палубе, то понял, что все не случайно. Я должен был оказаться там, чтобы остановить тебя, чтобы спасти. – Он горько усмехается. – А на деле это ты меня спасла. Понимаешь? – Мой взгляд мечется между Хью и Эммой. – Ты всегда знала, верно? – Его глаза проясняются, светятся добротой. – Ты никогда не задумывалась, что привело тебя сюда? Так захотел Лют, Нина. Когда мы встретились, ты ничего не имела, ничего из себя не представляла, но Лют подарил тебе семь лишних лет жизни, и каких прекрасных, правда? Тот финал, любимая, который ты заслужила, а не самоубийство, не падение с корабля. Я чертовски благодарен острову за тебя. – Эта его улыбка, прищур янтарных глаз. Это Хью, и он мой. – Ты подарила всем нам этих детей, и теперь ты здесь, чтобы их спасти. Все к тому и шло. Чувствуешь? – проникновенно спрашивает он и подходит на шаг ближе.

И, да, я чувствую. Все так. Чувствую, как откликается мое сердце. Я поняла – здесь и сейчас, на исходе дня «Д», я все поняла. Впервые в жизни я ощутила истинную цель. Смысл моего существования.

Хью тянется ко мне так же осторожно, как я несколько минут назад. Берет меня за руку, ту, что с револьвером, и направляет дуло мне в висок.

– Лют выбрал тебя, – говорит он.

– Выбрал, – повторяю я за ним. – Ты прав. Эмма опять кричит. Хью отпускает меня, оглядывается на дочку, в глазах отчаяние.

Ну же, Нина, скорее! Я нажимаю на спусковой крючок. Отдачей от выстрела меня бросает назад, но я все равно смотрю наверх, на окно, из которого высовываются две руки, берут Эмму за запястья, бережно, так, чтобы она не поранилась об осколки, подтягивают вверх и вместе с ней исчезают внутри, в безопасности. Джо ее вытащила. Вытащила.

Только теперь я поднимаюсь, отшвыриваю револьвер. Подхожу к Хью.

Пуля пробила ему сердце. Невероятная точность для человека, который ни разу в жизни не стрелял, но ведь Хью стоял совсем близко. Не знаю, заранее или только в последний момент Лют решил пощадить Эмму, но Хью мертв. Глаза закрыты, рубашка пропиталась кровью, и когда я ложусь рядом с ним, то почти готова представить, что мы просто отдыхаем.

Стемнело. В доме зажигаются огни. День летнего солнцестояния, самый длинный в году. Впереди семь лет благополучия.

День «Д» пропитывает мою кровь ядом, горьким, хмельным и сладким, как крепкое вино. Я чувствую, как он изменяет во мне каждую клеточку, на свой лад перестраивает мой разум, пока я не обретаю твердую, неколебимую веру в то, что являюсь частью этого острова, что я так же вросла в него, как древние дубы в роще. Мое место только здесь и нигде больше. Снова слышу ее голос:

– Нина!

– Я тут, бабуля.

– Нина… – Голос становится ближе, четче.

Но он принадлежит совсем не бабуле.

Джо опускается на колени, по ее щекам струятся слезы. Она смотрит на Хью, на меня, потом тянется ко мне и целует в лоб. Чувствую, как дрожат ее пальцы на моем плече. Сегодня ей много пришлось вынести. Моя Джо, всегда такая сильная. Она тоже нуждается в заботе.

– Дети в безопасности, – произносит она. – Все закончилось; жертвы принесены.

– Не пускай их сюда, – шепотом говорю я. – Я сама им расскажу, когда вернусь в дом. Дай нам побыть вдвоем еще немного.

– Конечно, – отвечает она и едва слышно прибавляет в конце – в действительности или мне лишь чудится? – миледи.

Кровь Хью растекается по траве, заползает в сгиб моего локтя. Она еще теплая. Стискиваю ладонь мужа и закрываю глаза, слыша, как церковный колокол несет весть над сушей и морем: мы заплатили дань. Заплатили.

За день до

Паром – пятнышко на горизонте, то пропадает, то появляется снова. Каждый такой проблеск толпа встречает облегченными вздохами и гулом, взволнованным и сочувственным: все сочувствуют им – пассажирам, гостям.

Чарли стоит рядом со мной, спокойный, как озерная гладь; эмоции схлынули, никаких признаков «трагедии», устроенной им два часа назад из-за выбора приличествующего случаю наряда. Костюм с галстуком – слишком строго, тенниска – слишком неформально. В конце концов я убедила его надеть рубашку – в теплый июньский день можно закатать рукава, – брюки и обычные кожаные туфли. Учеба в частной школе-интернате пошла ему на пользу, помогла рассортировать, упорядочить и направить его мысли, не подавив при этом философскую интуицию. Я рада.

Он уже с меня ростом. Терзаюсь болезненным желанием оставить сына здесь, не пустить обратно на большую землю после того, как завершится этот день, однако за пределами острова простирается внешний мир, который Чарли надлежит познать, чтобы стать тем лидером, какой нужен Люту.

Эмма и ее школьные подружки в накрахмаленных белых платьях ждут неподалеку. Это она придумала сплести венки, которые девушки держат в руках, пестрые венки из полевых цветов: колокольчиков, первоцветов и ярких смирний. Существовала ли такая традиция прежде, неизвестно, однако выглядят они мило, и, когда паром встает у причала и Тим с Иэном тянутся за швартовами, я замечаю, как меняются выражения лиц наших гостей и их помощников при виде шеренги девушек с венками, и понимаю: это красиво, это по-человечески.

Эрни Уизерс крепит пандус, чтобы в первую очередь принять гостей в инвалидных колясках. Мэтти запрыгивает на борт и помогает пассажирам сойти на берег, а я бессознательно принимаюсь их пересчитывать. Дыхание мое становится медленным и плавным, как текучий мед, пока я не убеждаюсь, что все верно. Марта Реннис – рак легких в терминальной стадии; Матильда Бернард – прогрессирующий БАС[7]; Гарольд Шерман и Клаус Фишер – последняя стадия рака мозга; Элисон Джонсон – тяжелая форма рассеянного склероза; Томас Фольк, Эбба Ларрсон – причины не объявлены. Эбба старше всех, ей сто два года, и она единственная, кто прибыл сюда без сопровождения. Однако причины ее решения меня не касаются. Инвалидная коляска ей не требуется.

Мэтью берет ее под руку и ведет по пандусу.

Мы постарались максимально выровнять дорогу, не прибегая к полной переукладке мостовой. Мы хотим, чтобы сегодня наши гости не испытывали неудобств и боли, чтобы для них этот день был наполнен умиротворением и тихой радостью. Так мы им обещали. Они отдохнут в саду или у моря, а вечером примут участие в празднике, устроенном в их честь. Ночь они проведут в мягких постелях Олдерхауса, проснутся рано, еще до рассвета, а затем, с наступлением Дня «Д», каждый из них встретит свой конец.

Тому, кого не отпускает боль, добраться до Олдер-хауса трудно. На этот случай на пристани ждет гольфмобиль, готовый доставить гостей к дому, но я уже вижу, как некоторые из них отказываются от помощи. Они предпочитают добираться не спеша, своим ходом, хотят еще раз подышать морским воздухом и насладиться пением птиц. Остальные слишком отрешены. Боль явственно читается на их лицах, молнией бьет в виски, кинжалом пронзает внутренности.

Эмма и ее подруги бережно надевают венки на головы гостям, каждая негромко произносит:

– Добро пожаловать на Лют. Спасибо вам, и да благословит вас Господь.

Один из сопровождающих, молодой мужчина, вероятно родственник, начинает плакать, его сотрясает дрожь. Мэтти смотрит на меня. Я легонько подталкиваю Чарли в спину. Он готов. Готовился к этому половину жизни.

– Спустя несколько месяцев после Дня «Д», почувствовав, что с Чарли можно поговорить, я спросила, зачем он ходил к жертвенному камню в тот день, когда мы должны были покинуть остров. Может быть, ему что-то нашептал Брайан, придумавший очередную схему, как нас задержать? Нет, ответил Чарли, это были Сияющие. Они велели ему прийти в рощу и увидеть все своими глазами, и Чарли не посмел ослушаться. Они и сейчас общаются с ним посредством слов, а я по-прежнему вижу лишь их свет. Как лорд Люта приветствую вас, – обращается он к прибывшим чуть громче, чем надо. – Мы благодарны вам за то, что вы присоединились к нашей древней традиции. Благодарны за наше мирное существование и безопасность. За все, чем одаряет нас этот остров. Дорогие гости, мы перед вами в неоплатном долгу и все же приглашаем вас присоединиться к нашему празднику, к нашим обычаям и нашему угощению… если пожелаете.

Женщина, сгорбившаяся в инвалидной коляске, оживает, на ее лице появляется улыбка.

– С удовольствием, – шелестит она.

Ее ответ вызывает у всех собравшихся добродушный смех. К ним присоединяется и Мэтти. Тот факт, что он смеется накануне Дня Дани, можно считать новоявленным чудом, хотя в прочие дни эти звуки нередки и даже привычны, как крики чаек, фортепианные аккорды Эммы, рев и плеск волн, разбивающихся о каменистый берег.

– Для меня, для всех нас огромная честь находиться рядом с вами, присутствовать при последних мгновениях вашей жизни, в один голос произнести ваши имена. Спасибо вам, и да благословит вас Господь.

Речь чуточку церемонная и высокопарная – сразу видно, что Чарли читает много классики, – но он нащупает правильный путь, обретет опору. У него на это будет время, если завтра все пройдет как запланировано.

В какой-то мере этот замысел принадлежит Джо. Миссис Уикетт была с нами еще четыре года. Именно Джо долгими ночами сидела у ее постели, не смыкая глаз, на случай, если миссис Уикетт проснется в слезах по мужу, сыну или другим людям, чьих имен мы не знаем. Когда Элси наконец отошла – мирно, без боли и страданий, я оценила доброту Джо, взявшей на себя заботы о ней.

– Нет, – ответила Джо, – это было жестоко. Нам следовало позволить ей уйти тогда, когда она сама пожелала.

Наш разговор получил продолжение. Мы сделали несколько осторожных звонков, и в итоге добровольцев оказалось больше необходимого.

Местных среди них не было. Когда мы представили наш план островному совету, то поначалу столкнулись с неприятием – все стали кричать, что участвовать должны только мы сами. Но шум и гам сразу стихли, едва Джо встала и поинтересовалась, найдутся ли среди нас добровольцы. На решение отвели месяц. Никто не вызвался. Вскоре я случайно подслушала, как посетители «Головы датчанина» шепотом спорили, согласуется ли наша задумка с древним договором. Диана Шоу рассказала, что острый интерес к вопросу о самых первых жертвоприношениях заставил ее перерыть весь интернет. Чьими жизнями уплачивали дань в те далекие времена – только ли коренных жителей Люта или еще и язычников-кельтов: бриттов и бретонцев, – которых судьба занесла на остров? Возможно, в этом случае даруемые Лютом блага распространялись и на их семьи, оставшиеся на большой земле.

Сказать, что мы поступаем правильно, с какой-либо долей уверенности сложно, и тем не менее сегодня, здесь и сейчас, мы считаем, что это так. Еще сложнее предположить результат: Лют может и не принять жертву, состоящую из одних чужаков. Мы постарались приурочить ритуал к самому рассвету, но остров, как известно, шутит шутки, чудит и путает карты. Мы лишь предлагаем, решение – за Лютом, и если все пойдет не так, если мы тоже окажемся среди жертв, то примем и это.

Джо, Салли и остальные ждут в доме. Они решили вернуться к старым обычаям и изучили все, что написано в книжках: рецепты праздничных блюд к дню солнцестояния, древние обряды, проводившиеся на самом деле, а не придуманные вроде танца в роще. Они не теряют надежды уловить дух некоего священнодействия, чего-то подлинного из глубин прошлого. Весьма кстати и то, что наша новая смотрительница острова, обучавшаяся в Кембридже, имеет докторскую степень по истории Британии периода неолита и что, в отличие от Джона Эшфорда, она верит в волю острова.

Мы возносим молитву Сияющим, Туата де Дананн, благодарим их за открытую дверь между мирами. Мы все торжественно прошествовали в рощу, и каждый, включая детей, пролил каплю своей крови на жертвенный камень. Надеемся, этого достаточно.

Мы соблюли древние ритуалы – насколько сумели их воспроизвести, а вот способ принесения в жертву людей хотим использовать новый, современный. Все случится на окропленном кровью камне, но орудием станет не булыжник, а тоненькая игла в руке врача. Доктор будет в обычной одежде, а укол иглы – совершенно безболезнен.

Процессия движется дальше, уже без меня. Чарли возглавляет шествие, Эмма и ее подружки, словно белые облачка, его замыкают. Я гляжу на них, и моя душа наполняется покоем. Неожиданно раздается крик:

– Папочка!

– Честное слово, я удерживала его сколько могла, – смеется Дженни, бросаясь вдогонку за Энди. – Этот малыш ничего не пропустит, верно?

Весь в мать, – фыркает Мэтти. Он ласково касается моей спины и выходит вперед, чтобы подхватить на руки нашего трехлетнего сынишку. – Везде сунет свой нос.

– Хватит уже! – Я пинаю его по ноге, а сама не могу сдержать улыбки.

Мэтти наклоняется назад и чмокает меня в щеку, Энди тянется к нам обоим, обнимает сразу и маму, и папу, потом слезает с отцовских рук и пускается бежать в сторону причала.

Мое сердце сжимает тревога. Пухлые ножки малыша не поспевают за прытью Энди, а он такой беспечный и упрямый. Страх так и не покинул меня. Стою не дыша, пока Мэтти не сгребает вновь сына в охапку и не переносит его на твердую землю. Понятно, что задыхаться от ужаса я буду и завтра, как бы гладко все ни прошло.

– Ты иди, – говорит мне муж, щекоча Энди так, что тот весь извивается от хохота, – а мы сбросим лишнюю энергию и тогда придем в особняк. – Он до сих пор называет наш дом особняком, хотя и живет в нем уже пять лет.

Несмотря на бурный старт, мы не торопили события, и целых два года наши отношения оставались платоническими. Мы были просто друзьями. Но одним сентябрьским днем все изменилось.

Во время прогулки с Максом я направилась в северную часть острова посмотреть на раскоп, где археологи возобновили работу, и застала Мэтью за оживленной беседой с новой генеральной смотрительницей, присланной к нам Национальным фондом. Молоденькой она не была, однако и пожилой я бы ее не назвала, и в мою душу закрался совершенно иной страх. Волноваться мне не стоило. Мэтью взялся меня проводить и в какой-то момент, когда я начала ругать гонявшего птиц Макса, рассмеялся.

– Он же пес, чего ты от него ожидала?

– Экосистема на острове хрупкая, – возразила я. – Не хочу, чтобы он ей навредил.

– А знаешь, пожалуй, именно этим ты меня и привлекла. – Затаив дыхание, я ждала, что Мэтью продолжит мысль, однако вместо этого он вдруг насмешливо улыбнулся. – Ты ведь даже на жуков не наступаешь?

– Стараюсь.

Я беззлобно пихнула его в бок, он ответил тем же.

– Вот за что Лют тебя любит, – сказал он.

– Думаешь, любит?

– Уверен. – Он улыбнулся. – Но это не значит, что он тебя не убьет.

Прием гостей в доме под контролем Салли и Джо, поэтому я неторопливо иду назад. Длинная дорога ведет меня через деревню с ее домами, выстроившимися нестройным рядком, словно часовые; мимо забора, на котором все так же нежатся на солнце кошки миссис Мерроу, и высокой церкви, чей колокол сегодня молчит; мимо кладбища, где Хью лежит рядом с родителями, старшим братом, которого никогда не видел, и другом, от потери которого так и не оправился. Я прохожу через пустошь – вереск тихонько колышется на ветру, – мимо пасущихся коз и прочих маленьких ежедневных чудес, пока впереди не показывается дубовая роща.

Мне по-прежнему снятся фигуры, излучающие ослепительный свет. Увидим ли мы их в самом конце?

Благодарности

Прежде всего выражаю бесконечную благодарность моему агенту Кейтлин Детвайлер и всей команде агентства Jill Grinberg Literary Management. Спасибо вам за неизменную поддержку, ценные подсказки и неустанную работу на благо тех историй, что время от времени возникают у меня в голове.

Я бы не сумела довести «Лют» до нужного уровня без моего гениального редактора Дафны Дарем и неоценимой помощи Лидии Зоэллс, которая с поразительным мастерством управляла этим локомотивом.

Благодарю всех, кто участвовал в издании моей книги, в том числе Эстер Ким – за роскошный дизайн, Джессику Кац и Сару Энси за их зоркие глаза, не упускающие ни одной мелочи, и невероятного Сяо Хуа Яна за восхитительную обложку. Я в большом долгу перед моими друзьями и первыми читателями этой книги, Джоанной Бретт и Никки Эрли, а также перед членами нашего писательского сообщества: Ли Келли, Чандлером Бейкером, Ким Лигетт, Макензи Ли, Лори Гольдштейн, Лорен Гибальди, Эль Космиано и другими замечательными бета-ридерами и просто прекрасными людьми.

Благодарю родителей за их неколебимую веру в меня, постоянную поддержку и редкое «Ну я же говорил(а)». Простите, что в этой книжке не обошлось без ругательств.

Спасибо моему мужу Робу – это благодаря ему в моей чудесной жизни все работает как часы, это он ведет корабль нашей семейной жизни сквозь ежедневную реальность, позволяя мне с головой погрузиться в вымысел. Люблю тебя всем сердцем и не устаю благодарить каждый день.

Оливер и Генри, мои сорванцы, быть вашей мамой – это самое изумительное и страшное из всего, что выпадало мне в жизни. Спасибо, что не даете мне расслабиться. Вы для меня самое главное.

И отдельную благодарность я передаю моему отчиму Джорджу, которого, возможно, уже не будет с нами в момент выхода из печати этой книги. Я всегда буду тебя любить. Увидимся в конце.

Примечания

1

Посттравматическое стрессовое расстройство. (Здесь и далее прим. перев.)

2

«Пиммс» (англ. Pimm’s) – фирменный напиток на основе джина, бренди или виски со специями и травами, используется для приготовления коктейлей.

3

Моррис – английский народный танец, исполняется под живую музыку с использованием бубенцов на щиколотках и разнообразного инвентаря (палок, мечей, жезлов, платков, гирлянд и др.).

4

Перевод В. Сонькина.

5

Черт! (норв.)

6

Строчки из сказки британской писательницы Энид Блайтон «Заколдованный лес», первой книги цикла «Волшебное дерево» (The Magic Faraway Tree), опубликованной в 1939 году.

7

Боковой амиотрофический склероз – неизлечимое дегенеративное заболевание ЦНС с летальным исходом.

Content

Дженнифер Торн
Лют

За три дня

За два дня

За день

День «д»

07:00

08:00

09:30

10:30

Полдень

14:30

16:00

Меж мирами

17:00

18:00

19:00

20:00

21:00

21:27

21:31

21:36

За день до

Благодарности

Примечания