Елена Александровна Новикова

Клеймо дьявола

© Новикова Е.А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 1

– Не думала, что ты на такое способен.

– У меня для тебя полно сюрпризов!

Девушка улыбнулась. Не то чтобы ей сильно нравился кавалер, но его слова, будто написанные сценаристом какого-нибудь сериала, цепляли. Ей хотелось пусть на пару часов представить себя героиней слезливой мелодрамы, в конце которой обязательно настанет хеппи-энд со свадьбой, богатым загородным домом и парой детишек.

А пока – задернутые шторы, включенный ночник, тихая музыка и расправленная кровать. Он наливает недорогое вино в высокий бокал и подает ей, улыбаясь так загадочно и многообещающе. Кто бы мог подумать? Она улыбается в ответ.

И все это игра. Игра в любовь, потому что ту сумму, которую она с него взяла за свидание, нельзя всерьез считать платой за услуги. С обычных клиентов можно взять и в два раза больше.

– Ложись на живот, – говорит он, покручивая в руке поясок от ее шелкового халатика.

– Как скажешь, милый.

Она медленно поворачивается, позволяя ему любоваться изгибами молодого сильного тела. О, она прекрасно знает, как это действует на мужчин! Это стоит того, чтобы не есть после шести, да и вообще ограничивать себя в калориях. Чуть приподняв округлые ягодицы, она смотрит на него через плечо.

– Ну? Тебе нравится?

– Очень, – жарко шепчет он, проводя горячей ладонью по ее спине.

Поясок крепко обвивает запястья, пробегает через обрешетку изголовья. Ее руки, вытянутые вперед, зафиксированы.

– Открой рот, – просит он.

– Шалун, – если бы могла, она погрозила бы пальчиком.

Алые от помады губы приоткрываются. Он грубо берет ее за подбородок и тянет вниз. Девушка чуть вскрикивает от неожиданности, мотает головой, но захват слишком сильный. Шарик-кляп из ее коллекции игрушек больно бьет по зубам, закрывая хозяйке рот. В глазах появляется тень страха.

Ей уже доводилось быть жертвой. Клиенты бывают разные, и запросы у них разные. Случаются и такие, кто не просто хочет потрахаться. Кому-то нужно унизить партнера, ударить, сделать больно. Но это все обговаривается заранее. И за это отдельная плата.

«Ну, придурок, только отвяжи меня!» – успевает подумать девушка, слыша, как защелкивается ремешок кляпа на ее затылке. Она смотрит на него вызывающе.

Он, все еще полностью одетый, стоит над кроватью, почти с нежностью глядя на ее обнаженное распростертое перед ним тело. Красивое тело молодой женщины. Соблазнительное, податливое, полностью находящееся в его власти.

– Потерпи, скоро все закончится, – обещает он.

Из кармана джинсов мужчина вынимает пару резиновых медицинских перчаток. Она не может отвести глаз. Сердце начинает стучать так сильно, что кроме этого звука девушка уже ничего не слышит. Ее так пугают эти руки, затянутые в темно-синий латекс.

Он берет со стула ее футболку. Белая с розовым фламинго и пальмовым листом. Еще недавно он ласкал ее груди под этой футболкой, а сейчас резким движением разорвал ее на два куска.

«Что ты творишь!» – хотела крикнуть девушка, но получилось только мычание. Она трепыхалась, пытаясь освободиться, дергала изголовье кровати.

Педантично, сантиметр за сантиметром, он протирал куском футболки все, к чему прикасался в этом доме. Ручку двери, подлокотник кресла, выключатель торшера, спинку кровати.

«Больной ублюдок!» – она выворачивала голову, чтобы следить за его перемещениями. Больше всего это походило на то, что сейчас ее изнасилуют, выгребут все деньги и бросят связанную. И так она проваляется до тех пор, пока не вернется Маринка. А Маринка свалила со своим хахалем на дачу до воскресенья. То есть еще полтора дня. «Сука! Я тебя урою!» – думала девушка.

– Ты готова? – почти нежно спросил он, подсаживаясь на кровать.

Она мотнула головой, когда он погладил ее по волосам. Мыча что-то грозное, девушка продолжала попытки освободить руки.

– Нет, так у нас ничего не получится, – он покачал головой. – Давай побыстрее начнем.

Он встал так, чтобы она его видела. Не торопясь и не сводя с нее взгляда, мужчина расстегнул ремень и вынул его из джинсов. Хороший кожаный ремень.

Она вздрогнула всем телом, когда кончик ремня, едва касаясь, прошелся вдоль ее спины от самого затылка до ягодиц. Это не было похоже ни на что, что она чувствовала раньше. Страх затопил ее. Дыхание участилось. Из-за кляпа казалось, что воздуха не хватает. Она давилась слюной и выступившими слезами.

«Пусть это все закончится», – просила девушка неизвестно кого.

Его улыбка приклеилась к губам. А в глазах не осталось ничего человеческого. Зажав пряжку в кулаке, он сделал виток вокруг ладони, крепче зажав ремень.

Внутренне она вся сжалась, продолжая извиваться на кровати. Сейчас последует удар. Неотвратимый. Сильный. Предчувствие боли. Она заскулила. По бедрам побежала горячая струйка мочи.

Кожа на спине вспухла красной полосой. Широкий рубец пролег поперек лопаток, захватывая подреберье. Кляп подавил крик.

От боли потемнело в глазах. Дикий ужас перевернул сознание. Ее реальность мгновенно сжалась до полосы горящей от боли кожи.

Новый удар был таким же сильным. И это вовсе не было игрой.

Она, насколько позволили связанные руки, повернулась на бок. Защититься. Ответить обидчику. Она попыталась пнуть стоящего над ней мужчину. Но он легко перехватил ее ногу. Сильные пальцы сжались, оставляя следы на нежной коже.

– Нет, так дело не пойдет, – покачал головой мужчина.

Размахнувшись, он ударил снова, держа ее за ногу. Ремень проложил новую полосу боли, заканчивающуюся на промежности. И тут же последовал новый удар. И еще один. И следующий.

Зубы ломались о кляп. Кровь текла по губам и из носа. Спина превратилась в одну сплошную рану. Боль окружила плотным коконом.

А потом стало темно.

* * *

– Светка, я дома! Че у нас так воняет? – Маринка скинула босоножки в прихожей.

В квартире было душно и воняло какой-то кислятиной. После дачи здесь была адская духота.

– Вот сучка, наверное, сама куда-то смылась и оставила жратву на столе. Идиотки кусок! – выругалась Маринка.

Девушка подхватила свою сумку и пошла в комнату. Вместо того чтобы залезть в ванну, придется сначала разгребать свинарник, который устроила подруга.

– Ну я тебе это припомню! – пообещала Маринка.

В комнате Светки горел ночник.

– Вот овца тупая! – крикнула Маринка, швырнув сумку через порог своей комнаты. – Нет, ну вот же дрянь! Сколько этот свет горит? Тупорезка! Хрен ей, а не коммуналка пополам!

Громко топая, девушка вошла в комнату подруги. Вонь здесь стояла особенно сильная. На кровати кто-то лежал, укрывшись одеялом с головой. Только маленькая аккуратная ступня наполовину высовывалась из укрытия.

– Слышь, коза! Ты сколько вчера выпила?

Маринка безжалостно распахнула шторы, пуская в комнату яркий летний день. Она открыла форточку и с жадностью глотнула пусть и раскаленный, но свежий воздух.

– Вставай давай. – Маринка взялась за край одеяла и рванула его на себя.

* * *

– Где свидетельница? – спросил майор Парфенов участкового, который первым прибыл в квартиру.

– Если блевать закончила, то на кухне, – кивнул участковый Смирнов.

– Что, прям так хреново все?

– Ну загляни, если хочешь, – пожал плечами Смирнов. – Мне второй раз смотреть не хочется.

– Ладно, там наши поднимаются, встречай.

Майор протиснулся мимо понятых – соседей из квартиры напротив. На кухне сидела бледная девушка с размазанной по щекам тушью и мокрыми волосами.

– Здравствуйте. Майор Парфенов Кирилл Андреевич, – представился оперативник.

– Здрасте.

Парфенов присел за стол напротив Маринки. Девушка выглядела потрясенной, но вполне адекватной.

– Как вас зовут?

– Маринка. Ну, Марина Иванцова.

– Хорошо. Марина, расскажите, как вы нашли тело? Это ваша подруга?

Девушка кивнула, машинально повернув голову в сторону комнаты с трупом. Рвотный позыв согнул ее пополам. Прикрывая рот ладошкой, она сорвалась и скрылась в туалете.

– Нда. – Парфенов провел ладонью по коротко стриженным волосам.

– Шеф, мы на месте. – В кухне показался старший лейтенант Гриша Город.

– Игнатьич приступил?

– Да.

– Ну тогда бери с собой Федю и по соседям пройдитесь. И Смирнова прихвати. Пока предварительно узнайте, кто что видел-слышал. Вообще все, что смогут рассказать. Потом сюда, и еще разок с уточнениями пройдете.

– Все ок, шеф.

– Гриш, – позвал Парфенов исчезнувшего лейтенанта.

– Я! – Тот снова заглянул в кухню.

– Гриш, ты бы книжки начал читать, что ли. Ну Элочка Людоедка.

– А?

– Иди уже.

В узком коридорчике Город столкнулся с вышедшей из туалета Маринкой. Девушка, не обратив внимания на Гришу, прошаркала на кухню.

– Божечки, как хреново-то, – пожаловалась она.

– Сочувствую. Мы можем продолжать?

– Да. – Маринка достала из холодильника бутылку воды и сделала несколько жадных глотков.

– Итак, вы знали покойную?

– Да. – Девушка на секунду замерла, прислушиваясь к ощущениям. – Это Светка Лопатина, мы учимся вместе. Ну и живем. Ну, то есть жили. Ну не то чтобы вместе, а хату эту снимали. Потому что цены – ваще жесть! А это еще и дыра на окраине…

– Понятно, – майор перебил Маринку. – Как вы нашли тело?

Девушка сжала бутылку до скрежета пластика. Парфенов уже был готов к тому, что она снова убежит, но Маринка глубоко вдохнула и отпила воды.

– Да я, короче, с дачи вернулась. А в хате вонища.

Запах стоял до сих пор, несмотря на открытое окно. Парфенов легко мог представить, какое амбре тут висело час назад, когда поступил вызов.

– Ну я подумала, что Светка опять закатила вечеринку и оставила остатки хавки на столе. Ну она это ваще могла сделать. Типа, потом уберу и все такое. А потом еще свет в ее комнате горел. Вы знаете, сколько за этот долбаный свет надо платить? А денег в этом месяце че-то ваще мало получилось! Блин! Как я теперь все это перекрою?

– Марина, вы вернулись с дачи, и что потом? – Кирилл не собирался разговаривать про коммунальные услуги и их оплату.

– Ну и ничего, – пожала плечами девушка. – Смотрю, Светка на кровати валяется. Я думала, прибью ее. Одеяло сдернула, а там…

Маринка снова прижала ладошку к губам. На ее глазах появились слезы.

– Марина, вы здесь посидите, передохните. Я к вам чуть позже нашего работника отправлю, и вы ему еще раз все подробно расскажете для протокола. Хорошо?

– Ага, – сказала через ладошку Маринка.

Парфенов оставил девушку на кухне и прошел в комнату, где трудился эксперт. Острый запах смерти ударил в ноздри.

На кровати на животе лежал обнаженный труп Светы Лопатиной. Кожа на спине была исполосована багряными рубцами. Кое-где проглядывали синюшные мышцы. Простыня под телом сбилась в грязный комок. Кровь пропитала матрас.

Несколько жирных мух носились под потолком.

– Пришлось закрыть форточку, – не отрываясь от работы, сказал эксперт.

– Что можешь сказать по делу?

– Сам видишь, множественные рваные раны, ссадины. – Игнатьич рукой в перчатке осторожно, будто боясь сделать больно, провел вдоль одной борозды на спине Лопатиной. – У нее во рту кляп, такой, знаешь, жесткий резиновый шарик. Так она об него зубы передние сломала. Да…

– Причина смерти? Болевой шок?

– Не уверен, – помотал головой эксперт. – У нее на шее странгуляционная борозда присутствует. Но, возможно, душили уже труп. Тут, понимаешь, только вскрытие и исследование.

– Ясно. Изнасилование?

– Разрывы промежности присутствуют. Вот, посмотри сюда. – Эксперт чуть раздвинул ноги тела, давая разглядеть подробности.

– Игнатьич! – Внутри Парфенова все сжалось, и он быстро отвел глаза.

– Матерь Божья! – тихо прошептала понятая.

Глаза женщины закатились, и она кулем осела на пол.

– Галя! – Понятой принялся тормошить супругу.

– Сейчас, сейчас. – Эксперт указал на свой чемоданчик. – Кирюша, там флакончик с нашатырем. Дай подышать.

Майор и сам был не прочь понюхать аммиак, чтобы прочистить мысли.

– Что по времени смерти? – Парфенов откупорил пузырек и поднес его к лицу женщины.

– Тело долго пролежало в запертой комнате. Жара стоит уже неделю. Так что сказать довольно сложно. Но как минимум два-три дня.

* * *

– Гриша, может, ты вернешься к нам? – Парфенов скатал бумажный комок из черновика и швырнул его через кабинет.

– Я тут. – Старший лейтенант на лету отбил комок.

– Ну ты даешь! – присвистнул Федя Егоров.

Город отложил смартфон, в который таращился с самого начала совещания. Сложив руки, как примерный школьник, Гриша уставился на шефа.

– Итак, что выяснили?

– Да как обычно, шеф. – Федя краем глаза глянул в потрепанный блокнот. – Никто ничего особенного не видел. Ни три дня назад, ни два. Посторонние к Лопатиной и Иванцовой ходят часто. В основном мужчины.

– Проститутки они, – вставил Гриша. – Мне так бабка-соседка сказала, которая над ними живет.

– Подтверждения есть?

– Ой, шеф, для бабок мы все наркоманы и проститутки.

– Чур, я наркоман! – заржал Егоров.

– Я запомню, – кивнул ему Кирилл. – А пока собирайся и дуй в институт, где училась Лопатина. Характеристики, как училась, с кем дружила, с кем не дружила. По ее контактам из телефона тоже нужно отработать. Особое внимание последним вызовам.

– Там тех контактов овер километр, – вздохнул Гриша.

– Вот ты ими и займешься, все равно целыми днями торчишь в своем телефоне.

– Так то в своем, – прошептал Гриша.

– Не понял? – Парфенов поднял одну бровь.

– Так точно, шеф! – Город вскочил со стула, вскидывая ладонь к голове.

– Клоун, – резюмировал Парфенов. – Выполняйте.

* * *

– Парфенов, ты себе что думаешь? – Телефонная трубка орала голосом следователя Копылова.

– В каком смысле, Павел Иванович? – Думал о себе Парфенов на самом деле много чего, но не то чтобы это касалось следователя.

– Почему ко мне приходит журналистка и выспрашивает подробности дела Лопатиной? Причем так хорошо выспрашивает, с подробностями и знанием предмета.

– Я извиняюсь, конечно, – начал заводиться майор, – но ко мне какие претензии?

– А я тебе расскажу! Кто на место приехал раньше? Ты и твои соколики. Кто мог сделать фотографии места преступления в таких подробностях? Кто, кроме своих? Я приехал после вас, и в комнате было не протолкнуться от людей. Никак нельзя было сделать такие фотографии, чтобы никто в кадр не попал.

– Да какие фотографии?

– А такие! Благо там не все подробности. Журналистка мне их на своем телефоне показывала. Просила прокомментировать. Желала из первых рук все разузнать. Откуда, я тебя спрашиваю, утечка?

– Мои не могли.

– Не могли! – эхом отозвался следователь. – Ты на сайт «Огней» зайди и полюбуйся. И своим передай, что если я узнаю, кто слил информацию…

– Разберемся. – Майор, не дослушав, повесил трубку.

* * *

– «Сво-бо-да сло-ва», – по слогам отчеканила Лина. – Надеюсь, у вас хватает образования, чтобы понимать значение этого выражения, товарищ майор Парфенов?

– Не сомневайтесь! А у вас хватает образования понимать, что есть тайна следствия?

– Люди должны знать, что происходит в городе, в котором они живут.

– И, по-вашему, это нужно делать таким способом?

– Каким «таким»?

Лина сидела в своем крохотном кабинетике, отделенном от остального офиса тонкими стенами из гипсокартона. На мониторе красовалась ее самая свежая статья, из-за которой и начался этот эмоциональный разговор с Парфеновым. Сама того не осознавая, женщина сжимала телефон так крепко, что костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

– Каким «таким»? – повторила она вопрос. – Или вы считаете, что можете все скрыть от общественности?

– Это себя вы причисляете к общественности? Вы же стервятники…

– О! Какое небанальное сравнение! Браво!

– Все, что вас интересует, не люди и не их безопасность, – продолжал Кирилл, не реагируя на выпад. – Вам нужен хайп и репосты.

– Надо же, вы, оказывается, в теме. Даже слова кое-какие выучили.

– Не старайтесь быть хуже, чем вы есть, Лина.

– Куда уж мне?

Разговор зашел в тупик. Парфенову, в принципе, статья понравилась. Как человеку. Цеплял легкий слог, становилось жаль убитую Лопатину. Где-то внутри сжимался комок от увиденных фотографий обезображенного тела, пусть и заретушированных. Но как полицейский он негодовал. Какая-то фифа умудрилась заполучить фотографии и разместить на всеобщее обозрение. И задает в своей статейке каверзные вопросы, обращаясь, между прочим, и к нему.

– Я не хочу с вами ругаться, но мне нужен ваш источник.

– Я тоже не хочу с вами ругаться, поэтому источник я вам не сдам.

– Господи, какая бессмыслица, – простонал майор Парфенов.

– Не люблю карусели. Меня на них укачивает. И этот разговор – такая вот каруселька. Поэтому, если вы не собираетесь мне дать интервью, давайте прощаться.

Злясь на себя, на то, что действительно нашел на сайте телефон Лины Журавлевой и позвонил ей, Парфенов молча отключился. Ясно же было, что журналистка никогда не сдаст своего информатора. Зато он выставил себя полным идиотом. И зачем, спрашивается?

– Алло? – Лина отняла телефон от уха и посмотрела на потемневший экран. – Ну и ладно.

Войдя в мессенджер, Лина нашла контакт ГринСити и отправила сообщение: «Танкс за инфу! С меня простава». Своих информаторов нужно любить и всячески баловать, это она поняла еще в самый первый год работы.

* * *

– Линка, тебя босс, – в кабинетик сунулась Вика и тут же убежала по своим делам.

Вызов к боссу – это всегда лотерея. Каждый в «Огнях» знал, что Игорь Семенович мог с легкостью наорать за просмотренную ошибку в тексте и с такой же легкостью выписать премию. И никогда не было понятно заранее по его круглому лицу, что ждет дальше.

– Молодец, Журавлева! – сказал Игорь Семенович. – Хорошо ментов прижучила! Мне уже звонили и на тебя жаловались, что ты фотки слила. Молодец!

– Стараюсь, – кивнула Лина.

– Там просмотры у нас зашкаливают, комменты и репосты. Мне уже статистику кинули на твою статью. По рейтингам прям хорошо идешь.

– Спасибо.

– Че, кого-то в ментовке подцепила? Да ты не парься, я ж не осуждаю. Наоборот, хвалю. Материал выдала вон какой! Ты это, давай, додавливай. Пока тема горячая, виси на ментах. Все, что узнаешь, сразу в ленту.

– Поняла.

– Ну все, давай, иди работай. Если твой материал за сутки наберет еще сотню тысяч просмотров, подумаю про премию.

Глава 2

Маленькая квартира в большом городе. Пусть не центр, пусть не престижный район, пусть в соседях не медийная личность, а дядя Саша с завода. И под подъездом не секьюрити и шлагбаум, а бабки днем и гопота вечером.

Зато это своя маленькая квартира в большом городе. Купленная за баснословные деньги для девочки из провинции, которая бежала из родной деревни куда глаза глядят. Достижение, о котором многие только мечтают, Лина Журавлева получила благодаря тому, что хваталась за любую работу. Съемка на свадьбе – хорошо, фотосет для знакомых и знакомых тех знакомых – отлично! Мыть пол? Нет вопросов! Любая копейка откладывалась.

Маленькая своя квартира. Лина каждый раз радовалась, что у нее есть куда вернуться после рабочего дня, во сколько бы он ни заканчивался. Здесь можно сбросить туфли, снять надоевший лифчик и ходить в застиранном халате. Это настоящий дом.

– А ты че так поздно? – Из комнаты ее вышел встречать Славик.

– Разве? – Лина мельком глянула на настенные часы.

– Я вообще-то голодный сижу. Думал, ты придешь приготовишь.

– Там пельмени в холодильнике. – Босоножки полетели в тумбочку.

Лина прислонилась спиной к стене, правая ступня болела. Видимо, натерла мозоль.

– Сколько можно их жрать? – надул губы Славик.

– Сейчас посмотрю, что еще есть. – Женщина подхватила сумку с ноутбуком и подошла к мужчине.

Славик был хорош. Слегка наметившийся живот его не портил, а скорее придавал уютный домашний вид. Ей нравилось гладить его по непослушным кудрям, будто большого кота. И еще Славик очень хорошо целовался.

– Уже не надо, я заказал пиццу.

– Отлично! С чем? Грибы или колбаса?

– Грибы.

Они стояли в дверном проеме комнаты так близко друг к другу, что Лина могла чувствовать кожей его дыхание. Она провела пальцами по его щеке.

– Посмотрим сериальчик под пиццу или сначала полежим? – игриво спросила она.

– Пиццы нет. – Славик чуть повернул лицо, чтобы не чувствовать ее пальцы на себе.

– В смысле?

– Я тебе говорил, что был голодный. Заказал пиццу и съел. Я же не знал, во сколько ты соизволишь явиться на этот раз. Может, вообще заночуешь в своем офисе!

Лина отстранилась. Претензии любовника больно кольнули. Да, в них была доля правды. Она могла забыть о времени, когда работала. Могла сорваться на интервью в другой город, не оставив даже сообщения. Но ведь она всегда знала, что есть Славик, что есть их жизнь. Знала, что, когда придет домой, он будет здесь. Такой мягкий, такой теплый.

– Зачем ты так?

– Как?

– Как будто не знаешь, что я работаю.

– Я тоже работаю! – с вызовом сказал Славик, складывая руки на груди. – И не меньше, чем ты. Сейчас вообще можно работать не выходя из дома.

– Только не журналистом, – возразила Лина. – Ты же понимаешь…

– Да кому на хрен сдалась эта твоя журналистика? Кто сейчас вообще читает новости? Все, что хочешь, можешь найти в сетях.

– Не все. Сегодня нашли убитую девушку…

– Ой, все! – перебил Славик, отгородившись раскрытой ладонью. – Хватит! Не хочу слушать про какую-то там убитую девушку на ночь.

Лина вздохнула. Они стояли так близко, но были будто чужие люди. Ей так хотелось, чтобы не было этого разговора, чтобы он просто обнял ее.

– Слава, – тихо позвала она, положив руку ему на плечо. – Слав, хочешь, я пожарю картошки?

– Нет.

– Или давай сходим куда-нибудь? – Пальцы женщины пробрались под его рубашку, нащупав жесткие завитки волос на животе.

– Господи! Да что с тобой не так? – взвился Славик.

* * *

– А что с вами не так?

Валентин Игоревич мягко и пытливо смотрел из-под очков в тонкой оправе. Кабинет психоаналитика окутывал уютом. Нежно-персиковые стены, невесомые тюли и плотные шторы бежевого цвета с невнятным золотистым узором. Книжные полки с безделушками, фигурками животных и персонажей фильмов и мультиков. У окна солидный старый тумбовый стол с винтажной лампой под зеленым стеклянным абажуром. Чуть в стороне от двери – два удобных кресла и торшер. Здесь было спокойно.

– Со мной не так примерно все. – Лина улыбнулась, но вышла кривая усмешка.

– Хочу вас заверить, что это абсолютно нормально. С большинством людей все не так, но они либо не хотят в этом признаться, либо не понимают этого.

– Значит, работы у вас хоть отбавляй?

– Не жалуюсь. Но вы ведь пришли не для того, чтобы говорить обо мне?

– Определенно не в этот раз, – кивнула Лина.

Зачем же она здесь? Сидит в кресле перед совершенно незнакомым мужчиной и собирается просить его помощи. Может быть, потому, что еще немного, и она просто сойдет с ума.

– А хотите чаю? – спросил Валентин Игоревич. – У меня есть прекрасный пуэр. Друзья привезли из Китая.

– Да, спасибо.

Психоаналитик легко поднялся из кресла и прошел к двери в приемную.

– Ирочка, сделай, пожалуйста, чай.

– Хорошо, – отозвалась секретарь.

– Пуэр ведь закапывают в землю на сколько-то лет? Там, где я выросла, за такой чай пришлось бы плохо. Разве можно что-то закапывать, а потом откапывать и пить? Это ересь.

– Ну а как же картошка?

– Картошка от Бога. – Последнее слово встало колом в горле.

– У вас с Богом какие-то неприятные ассоциации? – Валентин Игоревич был прекрасным психологом, тонко улавливающим чужое настроение.

– О! – протянула Лина. – У меня странные отношения с Богом. Мне всегда полагалось любить и бояться его. И я изо всех сил старалась. Но слишком часто у меня не получалось.

– И что происходило, когда у вас не получалось?

– Происходило… – Лина сцепила ладони в замок.

Холодный озноб пробежал по ее спине от воспоминаний. Она не заметила, как после легкого стука открылась дверь и секретарь принесла небольшой поднос с двумя чашечками. Валентин Игоревич взял свою и приготовился слушать.

Детские воспоминания бывают размытыми, отрывистыми, порой про такое, чего не было на самом деле. Они сплетены из снов, чьих-то рассказов, неосознанно присвоенных историй друзей и знакомых, фильмов и мультфильмов. Воспоминания, закрепленные на фотографиях, ярче. Можно помнить день, когда сделан снимок. Можно помнить события. А можно не помнить ничего.

И Лина очень хотела, всегда хотела ничего не помнить о своей прежней жизни. Ностальгии это не вызывало.

* * *

– Мне никогда не читали детскую Библию. Ну знаете, ту синюю толстую книжку с яркими картинками, которая в середине девяностых была буквально у всех. В ней простыми словами, как сказку, рассказывали о сотворении мира, о падении Адама и Евы, о заветах, о распятии и воскрешении. Легко, интересно. Так, чтобы ребенок понял, даже если читает эту книгу сам. Я узнала о ее существовании гораздо позже.

Мне читали настоящую Библию. И Евангелия. И жития святых. Монотонно, скучно и непонятно. Я четко помню отца, который сидит за столом у моей кровати и читает вслух о Лазаре. А я лежу и смотрю на огонек лампадки. И на темные иконы, которые почти целиком занимают всю стену нашей большой комнаты.

В деревне, в общем-то, никогда от Бога не отрекались, даже при Советах. А когда снова стало можно молиться и верить, люди в открытую стали ходить в церковь. Почти в каждом доме снова появился красный угол с рушником и иконкой.

А у нас стена. То, что это очень странно, я тоже поняла гораздо позже. В детстве мне казалось, что так у всех. Что все знают молитвы и читают такие книги. И что Бог смотрит на всех.

На меня Бог точно смотрел с пристрастием. Я должна была помнить об этом каждую минуту. Бог, с которым меня познакомили совсем крошкой, – нетерпимый, злой и жестокий. Карающий за любую шалость или провинность. Чего уж говорить про меня, если он не пожалел своего сына?

А раз Бог не жалел свое дитя, то почему родители должны относиться ко мне иначе?

Троица выпала на начало июня. Было жарко и душно. Горели все лампадки, и от запаха ладана мне было нехорошо. Мать, как обычно, наряженная в темную длинную юбку и кофту с рукавами. Отец в темных лоснящихся брюках и черной рубашке. И я в глухом платье, из которого почти выросла. Семья. Стоим на коленях перед иконостасом. Отец чуть впереди, густым басом читает псалтырь. Бьем поклоны до выскобленного пола.

А жирная муха с зелено-синим брюхом бьется в стекло. Глупое насекомое никак не может понять, что открытая форточка немного выше. А через стекло совсем никак нельзя пробиться на улицу.

Там, на улице, светит солнце. Распустилась яблоня, и пахнет так вкусно. На улице легко дышать и можно смотреть на облака. Или через дырку в заборе, которая сразу за кустом смородины.

Бжж! Бжж! Бжж! – муха все долбится в стекло.

«Интересно, не болит ли у нее голова?» – думаю я.

И тут меня поднимает за ворот платья неведомая сила. Встряхивает так, что зубы стукаются друг о друга. Я прикусываю щеку изнутри. Вкус крови.

– Негодная девчонка! – прямо мне в лицо шипит мать.

Такой разгневанной я вижу ее впервые. Она могла прикрикнуть на меня, если я путала буквы. Могла больно дернуть за руку, когда я забывала слова молитвы. Могла так посмотреть на меня, когда я глядела на других детей, что мне хотелось тут же скрутиться в комочек и спрятаться в углу своей кроватки.

– Чем ты занимаешься?

От страха я забываю слова. Просто стою и моргаю, чтобы не заплакать.

– Я тебя спрашиваю? – Мать хватает меня за руку, сильно сжимает и тормошит.

– Муха, – выдавливаю я из себя, тыча пальчиком в окно.

– Ах, муха! Муха, да? Да как ты смеешь во время молитвы думать о какой-то мухе?

Она тащит меня через комнату к столу. Там стопочкой лежат книги. Я почти бегу за ней на цыпочках, потому что моя рука все еще зажата в ее руке. Я чувствую, что сейчас случится что-то плохое. Дети всегда чувствуют, что случится что-то плохое. Но иногда родители делают так, что плохое не случается.

Меня выпускают, и я хватаюсь за предплечье, которое очень болит. Но глаза мои неотрывно следят за матерью. Вот она раскрывает Библию и вынимает закладку. Длинную плоскую деревяшку с цифрами и черточками. Позже я узнаю, что это школьная линейка.

– Вытяни руки! – командует мать. – Ну!

Ничего не понимая, я выполняю команду. Может быть, она заставит меня читать?

Резкий взмах, и линейка опускается на тыльную сторону моих маленьких ладошек. Больно! Я инстинктивно прижимаю руки к груди. А еще я описалась. Мне всего четыре.

* * *

Чашка согревала застывшие пальцы. Рассказывать о своих воспоминаниях оказалось мучительно. Лина старалась не смотреть на Валентина Игоревича. Она пригубила уже полухолодный чай. Он оказался очень терпким, чуть вяжущим на языке. Легкий аромат древесины и привкус какого-то фрукта.

– Это был единственный случай, когда вас наказали? – Валентин Игоревич делал какие-то пометки в своем блокноте.

– Ну что вы? – криво улыбнулась Лина. – Разве это можно считать наказанием?

– А разве нет? Наказание, и не совсем соразмерное с «виной». Маленьким детям свойственно отвлекаться. Они познают мир. Вы ведь понимаете, что не совершили ничего плохого?

– Я поняла это не сразу. Уж точно не в четыре года. Тогда я очень и очень старалась вести себя хорошо. Чтобы не прогневать Бога и мать. Но Богу было на меня плевать, а мать я подводила часто.

* * *

– Прямо напротив нашего двора, на пыльной дороге играли девочки. Они были старше меня, наряднее, веселей. Я стояла у калитки и подсматривала за ними через щелку.

На них были такие красивые яркие футболки, юбки из джинсы и шорты. Загорелые до черноты, растрепанные и даже стриженые, они прыгали через резиночку. Я понятия не имела, как называется эта игра. Две девочки стояли напротив друг друга, и на их ногах была натянута резинка для белья, образуя четырехугольник. А третья скакала, стараясь не задеть резинку, громко выкрикивая слова считалочки.

При каждом прыжке поднималась пыль. Юбка подлетала вверх, задираясь до бедер. И никому не было до этого никакого дела. Никто не кричал на них, никто не запрещал веселиться. Как я хотела оказаться по ту сторону забора и так же весело и крикливо скакать через растянутую резинку!

Игра так увлекла меня, что я тоже стала прыгать. Представила, что я и не я вовсе, а вон та девочка с коротким хвостиком в футболке с картинкой и красных шортах. У нее получалось прыгать лучше всех.

В конце концов меня заметили. Девчонки на минуту сбились в стайку и о чем-то пошептались. Потом к забору подошла та самая девочка, которая мне понравилась.

– Привет, – сказала она.

– Здравствуйте, – сказала я.

Именно «здравствуйте», потому что меня не учили говорить с другими детьми, а взрослым я говорила только так.

– Пойдем с нами.

Я оглянулась на дом. Никто и никогда меня никуда не звал. Все, что было за пределами забора, – чужое. Там нет ничего хорошего. Следовательно, делать нечего на улице. Тем более маленькой пятилетней девочке в глухом длинном платье и уродливых разношенных кроссовках.

– Идем, нам нужен еще человек, чтобы мы с Катькой могли вместе прыгать, – звала меня девочка.

Мне так хотелось хотя бы просто подержать на ногах эту резинку! Так хотелось, что я потянулась к засову и открыла его. Мое сердце колотилось. Радость от предстоящей игры накладывалась на страх. Я жутко боялась разозлить Бога своим поведением.

Но ведь вот передо мной девочки, которые играют, и с ними ничего плохого не происходит. Раз могут они, то могу и я.

Это был мой первый шаг за забор без ведома родителей. Я вышла на улицу, прикрыв за собой калитку. Красивая девочка взяла меня за руку и повела к остальным. Меня! Малявку для них приняли в игру!

Резинка впилась мне в лодыжки. Я старалась стоять смирно, чтобы она не слетела. Завороженно смотрела, как Катя и Лена ловко перепрыгивают через «ограждения», высоко задирая ноги. Тогда мне казалось, что они какие-то высшие существа. Такие сильные, такие взрослые, так у них здорово получается перелетать с одного края резиночки на другой. Я понятия не имела о слове «синхронность», но видела ее и стояла с открытым ртом.

– Хочешь попробовать? – спросила запыхавшаяся Лена.

Я хотела! О, еще как! Лена заняла мое место, опустив резиночку совсем низко. Катя встала на другую сторону. Третья девочка, немного полноватая Таня, медленно показала мне, как нужно прыгать.

– Только тебе платье мешать будет, – авторитетно сказала Катя.

– Ну ты его чуть подними, – посоветовала Лена.

– Как? – Я смотрела на нее во все глаза.

– Вот так! – Таня взялась за подол своей юбки и потянула его вверх.

Юбка задралась выше колен, а девочка, весело смеясь, начала скакать. Ее ноги мелькали, хвостик смешно подпрыгивал, падая на плечи.

– Давай, – сказала, попрыгав, Таня.

Я ухватилась за платье и потянула наверх. Еще никогда мои ноги не были обнажены настолько где-то, кроме бани. Стоя у края резиночки, я сосредоточилась, готовясь к первому в своей жизни прыжку. В своих мыслях я была грациозна, хотя этого слова я тоже еще не знала.

Прыжок вышел нелепым. Я наступила на край резинки. В настоящей игре это означало, что мое место должен занять следующий. Но девочки уже напрыгались или им было жаль маленькую зашуганную меня. Мне дали еще попытку.

– Раз! Два! Три! – считала Катя мои прыжки.

Прыжок. Правая нога в круг. Прыжок. И левая нога в круг. Прыжок. Правая из круга. Прыжок. Левая из круга.

Счастливая, я обвела новоявленных подруг победным взглядом. И вот тут мое сердце, все внутри меня оборвалось. Калитка моего двора была открыта. Там стояла тонкая фигура моей матери. Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Богохульница! – выдохнула она. – Куда платье задрала?

Из-под подола торчали мои тощие икры. Я продолжала сжимать подол, не в силах разжать одеревеневшие пальцы.

– А ну пошли отсюда, бесовки! – Мать надвигалась на нас, как грозовая туча.

Девчонки с визгом бросились по дороге, оставив резиночку. И меня. Мне бежать было некуда.

Мать намотала мою косичку на кулак и поволокла в дом. Она молчала. Это ее молчание наполняло меня таким ужасом, что мне хотелось умереть. Про смерть я знала. Умереть, оказаться в чистилище, и пусть бы там меня мучили черти, но не мать. Она казалась мне гораздо страшнее.

В дом меня втянули, как вещь. Отпуская косу, мать буквально швырнула меня в комнату перед иконами. Я упала на колени, больно ударившись выставленными ладонями.

– Молись! Молись и кайся! – приказала она, с силой пригибая мою голову к полу.

– Отче наш… – осипшим голосом начала я.

Тем временем мать вынула из Библии линейку. Я уже знала, что будет дальше. На глаза сами собой навернулись слезы.

– Руки!

Я выставила перед собой дрожащие руки вверх кистями.

– Молись! – Хлесткий удар.

– Отче наш…

– Громче! – Еще удар.

– Отче наш… – голос срывался.

Кисти горели. Каждая строчка сопровождалась ударом. Но если отдернуть руки, придется начинать молитву заново и ударов будет больше.

Оставшийся день я простояла на коленях перед иконами. Ужина меня лишили. Разрешив пойти в кровать только ближе к полуночи.

Катя, Таня и Лена больше никогда не играли напротив нашего дома. Но я видела, как они иногда проносятся мимо на велосипедах. Такие яркие и счастливые, что казались снами.

* * *

Лина нечасто готовила, но сегодня было настроение. В сотейнике томился соус из помидоров и болгарского перца. В кастрюле закипала вода под спагетти. На столе уже стоял салат в прозрачной миске. Лина даже зажгла пару свечей и вынула из шкафа вино, купленное на будущий Новый год. Славик должен был прийти через пятнадцать минут.

Спагетти стыли в закутанной полотенцем кастрюле. Соус густел, и на его поверхности появлялась малоаппетитная пленка. Лина допивала второй бокал вина. Свечи были потушены.

В прихожей хлопнула дверь. Славик, шумно пыхтя, скинул кроссовки, громыхнул ключами о полочку под зеркалом.

– О, а че это? – спросил мужчина, входя в кухню.

– Полтора часа назад это был праздничный ужин.

– Серьезно? В честь чего?

Славик сел на табурет, налил себе вина и выпил. Чуть поморщившись, он взял бутылку и принялся изучать этикетку.

– Решила начать новую жизнь, – ответила Лина.

– Мм, – протянул он. – Удачно?

– С переменным успехом.

– Че, статью похвалили? Или, типа, премию дали?

– Где ты был? – нахмурилась Лина. – Я позвонила тебе, и ты сказал, что будешь через пятнадцать минут. Слава, прошло больше часа. Ты мог перезвонить?

– Ты решила вынести мне мозг?

– Я просто хотела, чтобы мы поужинали вместе.

Славик поставил бутылку, стукнув дном о столешницу:

– А меня ты не спросила, чего я хочу?

– И чего же ты хочешь?

– Чтобы меня не трогали. И не контролировали. Ты мне не мать!

– А кто я тебе?

– Слушай, хватит вот этого вот! – Славик вскочил с табурета. – Я в душ.

Лина посмотрела на его удаляющуюся спину. На глаза навернулись слезы, которые она поспешно смахнула. Пару раз шумно втянув носом воздух, она налила себе третий бокал вина, понимая, что назавтра проснется с больной головой.

Глава 3

– У меня голова раскалывается, – пожаловался Гриша Город.

– Бывает, – посочувствовал ему Федя. – А меня вчера жена заставила шкаф передвинуть, и я, кажется, спину сорвал. Хожу как паралитик.

– Паралитики не ходят.

– Ну ты ж понял!

– Бабушки, обсудили свои болячки? Теперь докладывайте, – сказал Парфенов.

Федор и Гриша обменялись взглядами. Егоров уставился на начальника большими голубыми глазами:

– Сходил я в институт, где Лопатина училась. Училась так себе, зачеты сдавала, прогулов не много. В общем, преподаватели ничего про нее рассказать не могут. Сам понимаешь, у них таких Свет – каждая вторая.

– Почему не в общаге жила?

– Почему не жила? Жила. Половину первого курса там обитала. Потом съехала. Сняла ту квартиру, на которой ее нашли.

– Дальше. Федь, ты ж не Город, что я из тебя все вытягиваю?

Федор вздохнул:

– Я ж с ним в одном кабинете сижу. Он меня научил всему плохому, что я знаю.

– Э! – Город пихнул Егорова в плечо.

Кирилл строго посмотрел на подчиненных.

– Девочку запороли до полусмерти, а потом задушили. На ней буквально нет живого места. Кожа вместе с мышцами отстает от ребер. Вы хоть примерно себе это представляете? У нее половина зубов сломана о кляп! Девочке едва за двадцать! А вы тут клоунаду решили устроить?

Федор виновато засопел, ерзая на стуле. Город уставился на столешницу.

– Я поговорил с ее одногруппницами, – продолжил Егоров. – Света с первого курса очень изменилась. Когда приехала, то была обычной девчонкой. Можно сказать, серой мышкой. А потом у нее появилась хорошая одежда и дорогая косметика. И она перестала есть в студенческой столовой. Кстати, столовая хорошая.

– Значит, у девочки появились деньги. – Парфенов проигнорировал последнее замечание Феди. – Откуда? Устроилась на работу или родители стали помогать?

– Папика нашла. Ну это она так приятельницам сказала. Никто из них этого папика никогда не видел. Сама Лопатина по имени его не называла, фотографий совместных не показывала.

– Ну это нормально. Скрывала, чтобы не отбили, – предположил Гриша.

– Может, и так. Только несколько человек слышали ее разговоры по телефону явно любовного характера. И вот в этих разговорах были мужские имена. Разные имена.

– Намекаешь, что папик был у нее не один? Скорее даже не папик, а клиент. Что-то такое я и предполагал. – Кирилл почесал лоб. – С кем-то из института Лопатина общалась ближе, чем с другими?

– Только с Иванцовой. Они вообще неразлейвода были. С остальными могла, конечно, в клуб сходить. Но так, чтобы компанией на дачу, на шашлыки, на речку – нет. Не говоря уж о домашних вечеринках. Ее на них даже звать перестали.

– Понятно. Гриша, что у тебя?

– Контактов в телефоне Лопатиной полно. Еще больше в мессенджерах. В основном мужики.

– Сообщения с угрозами?

– Может, и были.

– В смысле «были»?

– В прямом, – пожал плечами Гриша. – Мессенджеры пустые в основном. Есть, конечно, куча сообщений в группах по учебе, с Иванцовой переписка сохранилась. Еще несколько чатов с какими-то девушками. Семейная группа с фотками. И все. Остальное потерто.

– Восстановить можно?

– Нет. Все, что удалено из переписки, удалено насовсем.

– Хорошо, оставим пока этот ваш прогресс, – кивнул майор. – А по обычным звонкам? Или сейчас никто никому не звонит?

– Звонков полно! Даже через край. У меня столько нету, – заверил Город.

– И?

– Есть неотвеченные звонки с вечера пятницы по полдень воскресенья, когда ее нашли. Несколько неизвестных номеров, Иванцова пару раз звонила, родители, еще мужики.

– Неизвестные номера кому принадлежат?

– Три не удалось пробить, там явная подстава, какие-то узбеки. Остальные принадлежат мужчинам, которые со мной разговаривать не согласились.

– Понятно. А последний принятый вызов?

– Некто Валерий Алексеевич Роднянский. Студент того же института, учится на четвертом курсе. Прописан в общаге, но там давно не появлялся.

– Да тоже, поди, хату снимает, – вставил Федор.

– Федя, давай ты его найдешь? – Вопрос Парфенова походил на приказ.

– А почему я? А Гриня?

– А Гриня, как самый молодой и продвинутый, сейчас сядет за ноутбук и прошерстит все соцсети Лопатиной. Что выставляла, с кем ругалась, что лайкала, что сохраняла. Опять же переписка, если она там не удаляла сообщения.

– Шеф! Ну шик же задание! – просиял Город.

– Это несправедливо. Он за две секунды все сделает и будет в игрушки свои резаться. А я с больной спиной по городу бегать. – Егоров скорчил грустную гримасу.

– Ты, что ли, сомневаешься во мне, как в мудром и рациональном руководителе? Ты что, следователь Копылов? Нет? Так вот идите и работайте.

Оперативники поднялись. Парфенов проследил за ними взглядом до дверей своего кабинета.

– Гриша, – окликнул Кирилл, – если я узнаю, что ты хотя бы полчаса рубился в свои игрушки, я приказом по отделу запрещу тебе приносить на работу смартфон. Выдам простой кнопочный аппарат-кирпич, и ты будешь с ним ходить.

– Как лошара! – хохотнул Егоров, хлопая товарища по плечу.

– Вот именно, – подтвердил Парфенов.

– В обеденный перерыв могу делать все что захочу.

– А надо в это время кушать, – мудро изрек Федя.

– До обеденного перерыва ты мне всю информацию сюда должен принести.

– Понятно, – засопел Город.

– Раз понятно, выполняйте. Оба.

* * *

– Марина, вас очень трудно найти, – сказал Парфенов, усаживаясь на стул летнего кафе.

– И легко потерять. И невозможно забыть, – мило улыбнулась девушка.

Раскаленный воздух колыхал легкие занавески на веранде кафе. Несмотря на будний день, на утро, почти все столики были заняты. Парфенов потратил полчаса, чтобы дозвониться до Иванцовой, – на домашний телефон девушка не отвечала, а сотовый постоянно был занят.

– Я в той хате вообще не могу, – пожаловалась Маринка. – Вы когда все ушли, меня такая жуть взяла – капец! Я думала, я там с ума сойду, пока шмотки собирала! Там же вонища такая! Кровь везде. Мрак! У меня по коже мурашки размером с кабанов бегали. Еще хозяйка эта привязалась.

– А что она от вас хочет?

– Ну, типа, чтобы я все там отдраила. И предъявляет, типа, кровать испорчена, обои там, короче. Надо ремонт делать. Надо мебель покупать. Типа, кто в этой хате жить захочет, когда узнает, что там такое было? А я при чем? Это ж не я Светку…

– С хозяйкой я поговорю, – пообещал Кирилл. – А вы куда переехали?

– А вы в гости зайти хотите? – Маринка отпила коктейль через трубочку.

– Марина, вы проходите по делу как свидетельница. И можете понадобиться.

– Понятно. Я в общагу пока вернулась. Жесть, конечно, после своей хаты. Но я хотя бы сплю нормально. Надо искать, с кем новую хату снять.

– Кстати, вопрос про квартиру. Вы с Лопатиной снимали квартиру на двоих, правильно?

– Ну да.

– Насколько я знаю, стипендию ни вы, ни Светлана не получали…

– Ой, да в институте жлобы! – перебила Маринка. – Типа, прогулы есть, пара троек – все, нет стипухи. Вот кто может учиться без троек? Ботаны? Которые кроме своих книжек ничего не видели. Ой, прям вот бесят!

– Как у вас получалось оплачивать квартиру? – гнул свою линию Парфенов, отпивая минеральную воду.

– Ну как? – Маринка уставилась на майора и захлопала накладными ресницами.

– Вот и я спрашиваю «как?». Стипендию вы не получали, официально нигде не работали.

– Ну, там, предки подкидывали.

– У Светы Лопатиной только мать и еще две сестры младшие. Мне кажется, их семья вряд ли может позволить себе помогать старшей дочери снимать квартиру в нашем городе. Дороговато.

– Че-то я вас не пойму. Вы на что намекаете? – Маринка резко поставила свой бокал на стол. Этот мент ей совершенно не нравился.

– Я намекаю на то, что у Светы в телефоне очень много контактов с мужскими именами. А ваши соседи рассказывают, что в квартире, которую вы со Светой снимали, мужчины – частые гости. Причем много мужчин, и каждый раз разные. По-моему, есть только одно подходящее объяснение.

– Мы вам не шлюхи! – зло прошипела Маринка.

Девушка поднялась, накинула лямку сумки на плечо. Ее щеки горели румянцем.

– Сядьте! – тихо, но строго сказал Парфенов.

– Идите и ищите того, кто Светку убил! А от меня отстаньте!

К сожалению, чтобы выйти из кафе, нужно было пройти мимо стула, на котором сидел Кирилл. Маринка даже сделала пару шагов до того, как сильная рука обхватила ее тонкое запястье. Девушка вскрикнула. На них стали оборачиваться люди за соседними столиками.

– Я так понимаю, вы хотите, чтобы наша беседа продолжилась в отделении? – Парфенов смотрел на нее снизу вверх. – Что ж. Сейчас я вызову наряд, вас задержат на сорок восемь часов. На сорок седьмом часе я вызову вас на допрос. Тогда вы со мной соизволите разговаривать?

Маринка засопела, переваривая информацию. Ехать в отделение она не хотела. А в том, что Парфенов сделает то, что обещал, не сомневалась. Не глядя на майора, девушка вернулась на свое место.

– Отлично, – кивнул Кирилл. – Итак, рассказывайте.

* * *

– Да че там рассказывать? Приехали поступать, поступили. Наивные ромашки! Думали, будем учиться, профессию получать. Высшее образование – прямая дорога к успеху. Востребованная специальность. Перспективы. Хорошая зарплата, высокие должности. Чем там еще в школе детям голову дурят? А оно никому не сдалось, это высшее образование! Потому что на высокие должности уже с рождения детей определяют всякие там папы, дедушки, дяди, тети, короче, родственники.

Со Светкой мы познакомились в общаге. В соседних комнатах жили. На одной кухне пельмени варили. Господи, как я ненавижу эти пельмени из магазина! Самые дешевые. Съел, и через полчаса опять жрать хочется так, что живот сводит.

То, что работать по специальности мы не будем, стало понятно месяца через два после начала занятий. Но не возвращаться же домой! В эти дыры, из которых мы со Светкой еле-еле выбрались. У Светки две сестры и мать в двушке. У меня отчим, мать и сводный брат-дебил. Он за мной все пытался подглядывать, пока я ему яйца не прищемила дверью шкафа. Короче, никому мы особо не нужны.

Сначала, вы не думайте, решили на работу устроиться. Типа, приработаемся, а потом уже институт можно будет бросить. Или не бросать. Типа, корочки получить, типа, грамотные. Ну, я в кофейню устроилась в вечернюю смену. А Светка пошла официанткой в пиццерию.

И че? Да ниче! Тупо полдня на ногах, носишься, клиентам хамоватым лыбишься, чтобы чаевые оставили. А там то один за жопу пощупает, то второй возле туалета прижмет. Светку, вон, официант прыщавый в раздевалке подловил и давай руки под майку засовывать. Она его коленом по яйцам и пихнула так, что он головой в шкафчик. А оказалось, что этот прыщавый какой-то дальний родственник хозяина ее пиццерии. Турнули Светку. И меня турнули, потому что я не согласилась штраф выплачивать за то, что посетитель сбежал не заплатив. А я, что ли, обязана за этими ушлепками следить? Для чего на входе охрана стоит?

Короче, совсем тухло стало. И пошли мы со Светкой в клубешник прогулять последние деньги. Потому что грустно. Жизнь отстой. А мы слишком красивые и молодые, чтобы горбатиться за гроши.

В клубе хорошо. Там музыка, свет мелькает, девки полуголые в клетках зажигают! Я все время этим девкам завидую, они, блин, такие шикарные. Все у них есть – ночь жопой покрутишь, на каблуках подергаешься, и утречком с баблом домой. Все такие из себя чики. Блестки, косметика, платьица рабочие коротенькие, обтягивающие. Высший класс!

Мы со Светкой что-то пили. Ну, на что денег хватало. Зажигали. Так весело нам еще не было!

Ну и подвалили к нам два парня. Типа, хай, красотки, хотите че-нить попить? А мы что, дуры? Мы хотели попить, и еще потанцевать, и еще попить. Раскрутили их на коктейльчики. Они через час где-то говорят: а поехали к нам? Тут, типа, шумно. А мы со Светкой уже прям пьяненькие были. И поехали.

Ну а чего не поехать? Нам кто запретит? Мы совершеннолетние. Можем делать что хотим и с кем хотим. Жизнь вообще одна. Да и мальчики были нестремные. И вроде как при бабле. Светка, помню, мне тогда еще сказала, что было бы неплохо с ними замутить. Они бы нас по клубам таскали, подарочки всякие дарили. Мажорчики, это ж видно.

Поехали мы с ними. По дороге ржали как бешеные. Парни оказались веселые. Мы так по ночной трассе гоняли, у меня чуть ресницы не отклеились! Прям адреналин.

Приехали в какой-то коттедж. Офигеть, как там шикарно! Мы, наверное, как лохушки были – на все таращились, трогали. Еще выпили. Потом по комнатам разошлись. Ну, сами понимаете, не в шахматы мы там всю ночь играли.

А утром мальчики нам денег дали, такси вызвали, и мы поехали в общагу. Нормально так денег дали. Оказалось, даже больше, чем мы с собой в тот клуб взяли.

Сели мы тогда со Светкой на кухне, бутеры с настоящей колбасой сделали, кофе нормальный сварили. На запах столько халявщиков собралось – еле отогнали. Короче, подумали мы и вечером снова в тот клуб пошли.

* * *

Маринка нагло смотрела на Парфенова. Официантка только что принесла еще один стакан сока.

– И че теперь? Типа, арестуете меня за проституцию? Какая там у вас статья?

– Я не собирался вас арестовывать.

– Ну понятно, – криво усмехнулась девушка. – Раз не арестовывать, то субботники будете устраивать. Знаем, проходили. Участковый предыдущий все время к нам со Светкой заваливался, скотина старая! Ручонками своими жирными за сиськи вечно схватится и сопит.

Она передернула плечами от неприятного воспоминания.

– Марина, у Светы был какой-нибудь конфликт с клиентом? Что-то кому-то не понравилось? Кто-то отказался платить? Может, что-то подцепил?

– Вот этого не надо, дядя! – Маринка выставила перед собой указательный палец, искренне возмутившись словами майора. – Никаких таких болячек у нас не было. На гондоны мы зарабатываем. И таблетки пьем, нам проблем не надо. А если кто-то платить отказывался, то под нами Толик Чечен живет. Мы ему по батарее стучали, и он поднимался. Все платили.

– Кто такой Толик Чечен? – насторожился Парфенов.

– Да нормальный такой мужик. Ему в Чечне в башку осколок прилетел, и он иногда глюки ловит. А так нормальный. Ну мы ему за охрану платили. Вы не подумайте, он деньгами брал. У него и жена есть, и спиногрызы. Чисто по дружбе нам помогал.

– Хорошо, конфликтов не было, по крайней мере, вы про них не знаете. А странные клиенты?

– Типа, которые только смотреть любят?

– Типа того. Смотреть, переодеваться, вас переодевать.

– Ой, есть у меня один дедок. Ну ему лет шестьдесят. Так ему нравится меня купать. С уточками, с пеной. Спинку мне потрет, голову помоет. Че ему за радость, понятия не имею. Мы его называли «дед СПА».

– Причудливо. Ну а такие, которым пожестче надо?

– К Светке один такой раз пришел. Во время этого самого давай ее по щекам лупить. Ну ладно там разок. Так он ей синяков оставить успел, пока я на крик не прибежала. Вот хорошо, что дома была.

– Кто такой? Когда приходил?

– Да с полгода назад, – пожала плечами Маринка. – Имени не помню. Такой весь из себя бухгалтер. Пиджачок дурацкий. Усики, прости господи. Но мы тогда Толика позвали, Толик ему парочку раз прописал и с лестницы спустил. Так что этот к нам больше не совался.

– А вы знаете Валерия Роднянского?

– Леру Родю? Так кто его не знает? Он из нашего института, кажется, четвертый курс. Типа, будущий компьютерщик. – Маринка засмеялась.

– Какие у них со Светой были отношения?

– Ну пару раз пересекались. А что такого? Он платил, она давала – все по-честному.

– Вы знали, что Роднянский звонил Лопатиной накануне ее смерти? Они договаривались о встрече?

– Вы че думаете, это Родя Светку так? – Маринка прикрыла рот ладошкой. – Да вы че?!

– Так они собирались встретиться?

– Ну откуда я знаю? Я на дачу к друзьям свалила. Все равно эти дни были, работать нельзя.

* * *

Майор Парфенов сидел в своем кабинете и не мог отделаться от мысли, что за пару часов услышал слишком много откровений от юной, в принципе, девушки. Девушки, которая без стеснения рассказывала ему и о том, кто приходит, чтобы ее купить, и о том, когда у нее начинается менструальный цикл.

«Нет, – подумал Кирилл, – все-таки кое-что в женщине должно оставаться загадкой».

– О, шеф, вы уже на месте? Я к вам. – Гриша вошел в кабинет, неся с собой ноутбук.

– Я надеюсь, ты мне сейчас скажешь, кто убил Лопатину. А я позвоню Копылову и его обрадую.

Гриша поставил ноутбук на стол и уселся на стул.

– Нет. Вы же знаете, я глупый, – весело отрапортовал Город. – Я делаю только то, что скажут старшие товарищи.

– Паясничать команды не было. Рассказывай, Гриня, что нашел.

– У Лопатиной был второй аккаунт в одной сети. Один, про который все знали, на нее там даже сестры подписаны. Там приличные фотографии. Света на парах. Света гуляет по городу. Света с Мариной сидят в кафе. Такого плана.

– Официальные, – кивнул Кирилл.

– Да. А есть еще один, и там одни нюдсы.

– Что, прости?

– Нюдсы, – повторил Гриша. – Короче, голые фотографии. Ну или полуголые. Такие всякие.

– Я понял тебя. И что там на этом аккаунте?

– Там куча мужиков в фолловерах, куча лайков и комментов вроде «Я тя хочу», «Классная соска», «Возьми мой»…

– Стоп! С меня на сегодня такого контента достаточно!

– Ну там директ почищен, конечно, но, судя по всему, это был «рабочий» аккаунт Лопатиной.

– Что-то существенное есть? Или ты только порнуху заценил?

– Вот сейчас было обидно! – Город приложил руку к груди. – Чтобы я на рабочем месте просто так порнуху смотрел? Ни-ког-да! Только исключительно по приказу.

Парфенов вздохнул. Иногда из Города было сложно вытянуть предложение хотя бы из пяти слов, а иногда Гриню несло и он начинал хохмить.

– Знаешь, может, тебе в стендап уйти? Прям чувствую, это твое.

– А кто вам тогда расскажет, что в другой соцсети у Лопатиной весь мессенджер завален вопросами про какие-то лекарства? Где достать? Какая цена? Че как встретимся? И вот такого от разных людей штук двадцать. Я некоторые даже не стал открывать.

– Интересно! Показывай. – Парфенов вышел из-за своего стола, направляясь к Городу.

Гриша раскрыл ноутбук, защелкал клавишами. Страница Лопатиной не пестрела обычными девчачьими картинками про любовь, отношения, котяток. Пара псевдофилософских цитат о смысле жизни – все. Даже на аватарке красовалось какое-то бесполое анимешное существо.

– А с чего ты взял, что это вообще страница убитой? – спросил майор.

– Потому что ей на телефон уведомления о сообщениях в этой сети пришли.

– Верно, кто бы стал давать такой доступ к своей странице чужому человеку. А открой вот это сообщение. – Кирилл ткнул пальцем в одно из последних поступивших посланий.

– «Детка, в аптеке ревизия. По тебе недостача. Решай уже», – прочитал вслух Гриша. – Это че?

– То самое. Лопатина явно задолжала кому-то денег.

– Кто кому задолжал денег? Гриня, ты, что ли, опять кому-то проспорил? Кирилл Андреич, если вам, то вы его трясите, потому что Гриня фиг че сам отдаст. – В кабинет ввалился Федя.

– Я учту на будущее, – кивнул Парфенов. – Лопатина задолжала, видимо, своему дилеру.

– Она, что ли, тоже барыжила? Нет, я всегда знал, что высшее образование – зло. У них не институт, а рассадник асоциального элемента. Никаких моральных принципов.

– Я смотрю, ты там слов нахватался, – прищурился Город и повторил: – Асоциальный элемент!

– Я, между прочим, книжки читаю.

– Да ты половины букв не знаешь!

– Побольше твоего!

– Хватит! – Парфенов хлопнул ладонью по столу. – Федя, по существу излагай.

Оперативники подобрались. Гриша даже сложил руки перед собой, как примерный ученик. Егоров кашлянул и совершенно серьезно сказал:

– Самого Роднянского я не нашел. В деканате нет информации о месте его проживания. Мне дали контакты куратора их группы. Но он оказался на даче, так что я с ним говорил только по телефону. Куратор рассказал мне про пару человек, с которыми Роднянский поддерживает дружеские отношения. И еще сказал, что Валера не слишком усердный студент. В аудиториях он, конечно, появляется. По институту довольно много перемещается. Но вот с тетрадью его мало кто видел. Зачеты сдает кое-как. И к Роднянскому постоянно подходят студенты разных групп, потоков и курсов. Такая себе знаменитость. Вроде как кто-то видел, как Роднянский передает первокурснику пакетик с травой. Но на камерах этого не нашли, поэтому полицию не привлекли.

– Присматриваются, – констатировал Парфенов. – Ну это понятно, зачем институту такая заморочка с распространением. Тут же даже ребенку все ясно. Прикрыть их не прикроют, но проверками, переаттестацией замучают. С друзьями этого Роднянского ты говорил?

– Только с одним. Второй уже неделю в больничке лежит. В дурке. Вены себе вскрыл от ломки.

– И что тебе сказал здоровый?

– Ничего. Типа, понятия не имею, где Валерка живет. Мы общаемся по телефону, а в гости я к нему не ходил. И вообще, есть че предъявить? Нет? Пока. И дверь перед носом закрыл.

– И телефон у Роднянского отключен. Я проверял, – уточнил Гриша.

– Залег на дно. Скорее всего, он уже знает, что Лопатину убили. Чертовы «Огни» постарались, чтобы все подробности обрисовать. Узнаю, кто информацию слил, башку откручу, – пообещал Парфенов.

– Так Лера Родя наш подозреваемый номер раз? – спросил Гриша.

– Пока наиболее вероятный. На квартире денег было пара тысяч под клеенкой на холодильнике. А это, учитывая популярность Лопатиной у клиентов, маловато. Мог договориться якобы о встрече, убить Светлану и спокойно забрать все деньги.

– Че ж так-то убивать? Это же жесть какая-то пещерная, – поморщился Федя.

– А это чтобы другие должники боялись. После такого акта устрашения вряд ли кто-то откажется возвращать долг. Так, Гриша, дай ориентировку на Роднянского по вокзалам и в аэропорт. Федя, на тебе ориентировка для ППС.

– Да он мог уже давным-давно из города свалить, – сказал Егоров.

– Есть у меня одна идея, как его вытянуть откуда угодно. Безумная, но пока единственная.

* * *

– Вы сумасшедший? – спросила Маринка снова позвонившего мента.

– Марина, нам очень нужна ваша помощь. Разве вы не хотите, чтобы убийца вашей подруги сидел в тюрьме?

– Вы вот эту вот киношную байду прекратите! – Девушка была неприступна. – Я вам что? Дура, что ли? Родя меня, как курицу, прирежет – и приветики! Нет, я сказала.

– Не прирежет! Я вам чем хотите клянусь, – уговаривал Парфенов. – Мы с ребятами все время будем рядом.

– Ага, рядом. Пока вы добежите, он мне башку сто раз оторвет.

– А хотите, рядом с вами все время наш оперативник будет?

– Прям все время?

– За ручку будет вас держать. – Парфенов был готов пообещать все что угодно, лишь бы Марина согласилась стать частью операции.

* * *

– Первый раз я в ментовке, если честно, – призналась Маринка, с любопытством разглядывая кабинет Города и Егорова.

– И как вам? – спросил Гриня.

– Да так себе.

– Я вот тоже говорю, что нам ремонт нужен. Но денежек нет, – вздохнул Федя.

– Гриша, у тебя все готово? – спросил Парфенов, входя к ним.

– Да. Зашел в аккаунт Лопатиной.

– Отлично. Марина, найдите через свою страницу вот этот контакт и напишите: «Я все знаю про тебя и Свету. У меня есть доказательства. Если не хочешь сесть, гони сто тысяч».

– Че так много?

– Нормально.

* * *

Парфенову не спалось. Дело не двигалось, Копылов снова дал поручение проверить все контакты убитой Лопатиной, будто они были какими-то стажерами. Нет, конечно, Кирилл отправил Гришу и Федора еще раз поговорить с приятелями Светы. Но, честно говоря, не надеялся, что это принесет хоть что-то.

Ориентировки на Роднянского пока ничего не дали. Билетов на свое имя он не покупал, зарегистрированным телефоном не пользовался. Уже прошли сутки после того, как Марина написала ему сообщение, – и тишина.

Что-то упало на кухне, и послышался приглушенный матерок. Кирилл вздохнул, прерывая размышления.

– Что у вас происходит? – спросил он, натягивая спортивные штаны.

– Такое себе, – ответила Марина.

Девушка наотрез отказалась писать сообщение Роднянскому, пока Парфенов не пообещал ей личную защиту. Переезжать в «кукушку» на неопределенный срок майор не собирался, надеясь, что взять подозреваемого получится в самое ближайшее время. Поэтому Марину он поселил у себя. Город пытался пошутить по этому поводу, но, увидев кулак Кирилла под своим носом, передумал.

Ероша волосы и чуть щурясь от света, Кирилл появился на кухне. Марина в футболке, что едва прикрывала ягодицы, собирала с пола разбитое яйцо.

– Не могу я ночью спать, – сказала она. – Да и жрать охота. А у вас в холодильнике ваще голяк. Думала, хоть омлетик пожарю.

– Давай тогда на меня тоже делай. – Кирилл уселся за стол.

– О’кей. – Марина бросила разбитое яйцо в раковину, сполоснула руки и полезла в холодильник.

Краем глаза девушка наблюдала за полицейским. Он сидел, подперев подбородок ладонью. Так-то мужик был нормальный, для своего возраста, конечно. И не урод. Опять же мент, а это кое-какой авторитет, между прочим. Может, ну эту работу?

– А где у тебя масло? – как бы невзначай перешла на «ты» Маринка.

Понимая, что выставляет свои прелести напоказ, она изогнулась, наклоняясь к нижней полке. Хотя что там брать, кроме начавшей портиться половинки капустного кочана?

– Слева вверху, – ответил Кирилл, невольно посмотревший в ее сторону.

Маринка решительно закрыла холодильник. Глядя прямо в глаза Кириллу, она чуть улыбнулась. По-кошачьи мягко – эта походка стоила долгих репетиций перед зеркалом – девушка подошла ближе. И прежде чем он что-то понял, оказалась на коленях у Парфенова.

– Ну что мы как дети? – проворковала Маринка, обвивая руками мужскую шею.

Она прижалась к нему, давая почувствовать, какая у нее упругая грудь. Ее губы почти касались его уха.

– Хочешь меня?

– Прекрати. – Голос Кирилла дрогнул.

– Не будь занудой. – Острый язычок прошелся по мочке.

На миг Парфенову захотелось взять девицу прямо на кухонном столе. Ведь она же сама предлагает? Что здесь такого? Ну и что, что ей около двадцати, а ему почти сорок пять? Жениться он не собирается, спасибо, после второго развода можно и поумнеть. Просто секс.

– Так! – Кирилл решительно поднялся с табурета, ставя на ноги Маринку.

Здравый смысл взял верх над инстинктами. Собственно, Кирилла не раз бросали именно за то, что в определенные моменты он просто не мог отдаться чувствам. «Я не могу жить с роботом!» – так говорила первая жена, собирая сумку. «Вот интересно, если я стану разговаривать, как этот твой контингент, ты наконец станешь со мной ближе?» – спрашивала вторая жена, а потом ушла к какому-то клерку из своего офиса.

– Ты чего? Брезгуешь, что ли? Типа, о, она же шлюха, в ней концов побывало больше, чем звездочек в небе?

– Глупости не говори, – отмахнулся Парфенов. – Ты мне в дочери годишься. И вообще, давай ты позалипаешь в телефоне, а я пожарю этот чертов омлет?

* * *

Ели молча. Кирилл смотрел в свою тарелку, разламывая вилкой гренку. Маринка смотрела в телефон, расправляясь с едой, не видя ее. Она была одновременно обижена на Парфенова и благодарна ему. Ну какой из него муж, в конце-то концов? Даже на папика не тянет. Денег у него, судя по квартире, нет. А что еще он может предложить? Какую-то «крышу»? Да ну!

Телефон коротко звякнул, давая понять, что пришло сообщение. Маринка нажала на уведомление. Вилка громко стукнула о край тарелки.

– Что? – встрепенулся Кирилл.

– Вот. – Девушка протянула ему телефон, она была взволнована.

«Ты не охренела столько заламывать?» – спрашивал Роднянский в соцсети.

– Отлично! Давай, пиши ему. – Парфенов вернул телефон. – Пиши: нормально заломила. Не будет денег, пойду к ментам.

Сообщение ушло и тут же было прочитано. Руки Маринки так задрожали, что пришлось положить телефон на стол.

– Он меня прибьет, – прошептала она.

– Никто никого не прибьет.

Роднянский что-то набирал и стирал. Кирилл спокойно доел кусок гренки и омлет.

– Напиши, что у тебя есть видео. Типа, в комнате у Светки была спрятана камера.

«Сука», – ответил тут же Роднянский. «Столько бабок нет», – второе сообщение пришло вслед за первым.

– Клюнул. Пиши: фиг с тобой, давай половину.

– Он спрашивает, где встретимся.

– Где встретимся? – Парфенов на секунду задумался. – Есть одно хорошее место.

* * *

– Гриша, головой отвечаешь, понял?

– Да понял, понял. Че непонятного? Погнали, Маринка!

Город выбрался из машины, подал руку девушке. Она на секунду замешкалась, а потом решительно последовала за оперативником. Гриша специально для операции вырядился в модные зауженные джинсы, открывающие щиколотки, и цветную футболку с надписью «Fuck THE Police». Приобняв Маринку за талию, молодой оперативник поправил солнцезащитные очки и зашагал в сторону недостроенной многоэтажки.

– Надо было мне идти, – сказал Федя.

– Да, – кивнул Кирилл. – Ты из нас всех больше всего похож на ухажера этой девицы.

– Вот это было обидно, шеф.

– Всем прием, наши входят. До встречи десять минут, готовность номер раз, – сказал в рацию Парфенов.

* * *

– Слышь, ты че, стремных сериалов насмотрелась? – вместо приветствия произнес Роднянский, появляясь на площадке второго этажа.

Замороженный недострой открывал вид на все вокруг. Несущие стены давно изрисовали похабными надписями подростки. А где-то выше ночевали бомжи.

– Ты там за речью следи, слышь? – развязным тоном сказал Гриня.

– Ты вообще кто такой? А? Маринка, ты кого притащила?

– Парень мой, – ответила девушка, оглянувшись на Города. – Ты принес?

Роднянский оценивающе рассматривал Гришу, перекатываясь с пятки на носок. Смачно плюнув в сторону, Валерий сказал:

– Видос покажи.

– Вот, – Маринка, как и было условлено, запустила на своем телефоне случайный ролик из интернета.

– Это че за фигня? – Роднянский был вынужден подойти еще ближе, чтобы что-то рассмотреть.

– Работаем! – громко сказал Город, давая команду на захват.

* * *

– Итак, Валерий Алексеевич, вы были последним, с кем разговаривала Светлана Лопатина. О чем вы говорили? – задал вопрос Парфенов.

– Адвокат мой где? – Роднянский потер ушибленную во время задержания скулу.

– У вас есть свой адвокат или вызываем государственного?

– Своего тащите. С какого я должен башлять, если вы меня ваще тупо ни за что взяли?

– А я говорил, что высшим образованием здесь не пахнет, – сказал Парфенову Егоров.

– У него незаконченное, – отозвался майор. – Федь, позвони в защиту. А мы пока нашего наркобарона в камеру определим.

– Че, типа, прессовать меня будете? Типа, все эти ваши ментовские штучки? – усмехнулся Роднянский.

– Ну почему «типа»? Пальчики мы у тебя взяли, имеем право без адвоката это сделать. Пока ты у нас загораешь, мы их сверим с пальчиками на квартире Лопатиной. Как думаешь, будет совпадение? Опять же у нас есть твои угрозы Лопатиной. За что она тебе задолжала?

Задержанный упрямо молчал, лишь сжимал и разжимал кулаки.

– Кстати, сейчас еще подъедет следователь. Думаю, у него для тебя тоже найдется пара вопросов.

* * *

«Сегодня силами полиции и отряда специального назначения была проведена спецоперация по задержанию подозреваемого в жестоком убийстве студентки. Напоминаем, что три дня назад на съемной квартире одного из спальных районов нашего города было обнаружено тело двадцатилетней Светланы Лопатиной со следами насильственной смерти. На теле девушки обнаружены многочисленные синяки, ссадины, повреждения кожных покровов. Погибшая была жестоко избита и задушена.

В настоящий момент задержанный, оказавшийся студентом того же института, где училась Лопатина, взят под стражу. Он находится в следственном изоляторе номер два.

Как нам стало известно из достоверного источника в полиции, подозреваемый занимался распространением наркотиков, сбывая их в том числе своим однокурсникам.

На данный момент подозреваемый отказывается давать какие-либо показания. Ведутся следственные действия.

Мы и дальше будем следить за ходом данного расследования.

Лина Журавлева эксклюзивно для «Огней».

* * *

– Твою мать! – Парфенов откинулся на спинку кресла и закрыл ладонями лицо.

Чертовы «Огни» не только опубликовали статью, но еще и достали фотографии. Хорошие фотографии. Просто замечательные. Замороженная стройка, микроавтобус спецназа, их служебная машина. И Роднянский в наручниках, которого тащат Гриня и парень из спецов. Спасибо, хоть лица оперативника и задержанного закрыты черными прямоугольниками.

Но откуда эта Журавлева знала, где будет операция?

Глава 4

Ради эксклюзивных фотографий пришлось проторчать в подъезде чужого дома битых два часа. Но Лина совершенно ни о чем не жалела. Это того стоило. Она могла бы опубликовать гораздо больше материала, но тогда подставила бы свой источник наверняка. Они и так ходили по очень тонкой грани дозволенного. В последней переписке ГринСити так и сказал: «Шеф лютует. Палимся». Хотелось, конечно, расспросить самого Парфенова, но он, как и следователь Копылов, наотрез отказался от интервью, отправив в пресс-службу. А из них ничего толком не вытянешь. К тому же общаются они, как дохлые рыбы.

Вообще, это дело вызывало какую-то внутреннюю дрожь. И Лина совсем не понимала, почему так реагирует. Не первый же раз пишет материал по убийству. Может быть, все дело в жестокости?

– Куда это ты намылилась? – прервал ее размышления Славик.

– У меня сеанс. Я же тебе вчера говорила, – объяснила Лина, застегивая на шее неброские бусы.

– И надо обязательно вот так вот наряжаться?

– Как «так»?

Журавлева посмотрела на себя в зеркало. Простое платье, перехваченное тонким серебристым ремешком. Мягкие мокасины. И бусы, чтоб не быть совсем уж скучной.

– Как на свиданку, – буркнул Славик. – Зачем тебе психолог? Ты что, психичка? Иди вон с подружками побухай – и все пройдет.

– Кое-что я не собираюсь обсуждать ни с подружками, ни с кем-то еще.

– Кто-то еще – это я? А с каким-то левым мужиком ты можешь обсуждать какие-то там свои секреты? Нормальный расклад! Чем это он так хорош? Может, трахает тебя лучше?

– Замолчи!

– А что это мы так занервничали? А? Что, угадал? – Славик ехидно заухмылялся.

Лина почувствовала, как щеки покраснели. С ней всегда так: то слезы выступят в неподходящий момент, то краснеть начнет, как школьница, застуканная с сигаретой на школьном крыльце. Но если у других это были проявления слабости, стыда или обиды, то Лина в такие моменты бывала крайне разгневана.

– А когда вы с ним того-этого, ты тоже футболку не снимаешь? – продолжал Славик. – Или нет, подожди! Вы ж в кабинете шпилитесь. Там, конечно, раздеваться нельзя. Так, быстрый перепихон…

Пощечина прервала тираду мужчины. Она была такой сильной, что ладонь Лины будто кололи сразу тысячи иголок.

– Не смей говорить со мной в таком тоне! – сказала женщина. – Никогда, ты понял?

– Истеричка долбаная, – пробурчал Славик, держась за щеку.

Едва сдерживаясь, чтобы не наговорить лишнего, Лина подхватила сумочку и вышла из квартиры.

* * *

Женщина чувствовала себя нехорошо. Обида на Славика не давала ей усидеть на месте. Она хмурилась. Но ведь не про Славика говорить она пришла к психоаналитику.

– В прошлый раз вы рассказали о своей неудачной попытке завести друзей, – напомнил Валентин Игоревич.

– О да, попытка была так себе, – кивнула Лина.

– Ну а позже? Когда вы пошли в школу, вы в любом случае попали в коллектив. Вам было трудно найти с другими детьми общий язык?

– Это было, как будто меня высадили на иной планете без средств связи. Но и этого могло бы не быть.

– Почему же? Неужели все было настолько плохо?

Лина закрыла глаза. На ее лице возникла трагическая гримаса. Так хотелось вернуться на машине времени в прошлое и обнять себя маленькую, сказать, что все будет хорошо. А еще лучше – забрать саму себя далеко-далеко и дать вырасти нормальным человеком.

– Тут, наверное, надо по порядку рассказывать. – Журавлева открыла глаза, отпила предложенной минералки и откинулась на спинку самого удобного кресла, которое ей только попадалось.

* * *

– Нужно сказать «спасибо» за то, что во времена моего детства существовало такое понятие, как «всеобуч». Все дети, достигшие школьного возраста, были обязаны посещать школу. За этим следили очень строго. Помню, видела из окна, как мать через закрытую калитку разговаривает со строго одетой женщиной. Я сначала думала, что она такая, как мы. Но потом увидела, что, несмотря на строгий костюм, у нее накрашены губы и подведены глаза. А на лацкане поблескивает какая-то брошка. Впрочем, половины этих слов я не знала, и это были лишь ощущения перемен в моей маленькой жизни.

Мать вернулась после разговора очень сердитой. Я замерла, сидя на своей кровати, притворяясь, что читаю Евангелие. Если бы родители поняли, что все это время я таращилась в окно, наблюдая за происходящим, мне была бы обеспечена трепка.

– Надо отдавать ее в школу, – сказала мать.

– Зачем? – спросил отец.

– Эта так и будет сюда ходить. Уже два раза приходила.

Они говорили еще о чем-то, но я уже не вникала. Слово «школа» перекатывалось у меня в голове. Никто со мной не разговаривал про школу. Научили читать по Библии, научили считать, научили быстро запоминать и пересказывать длинные скучные тексты. Научили усидчивости. На этом мое образование должно было быть оконченным. Ну, может быть, еще я бы выучилась варить постные щи и шить на машинке. Все.

Для меня целым событием был выход на базар. Мать цепко держала меня за руку, а я по возможности старалась не глазеть по сторонам. Это было очень сложно. И стоило мне поднять глаза на какой-нибудь яркий прилавок с развалами игрушек, одежды или даже обычной посуды, мать тут же дергала меня за руку, будто собираясь выдернуть ее из суставов. Хотя, может быть, так оно и было.

Мне купили платье. Тогда оно казалось очень красивым. Темно-синее, на целую ладонь выше щиколотки. С блестящей металлической пуговкой на воротнике сзади. Пуговку мать дома отпорола и пришила на ее место обычную черную. Куда она дела ту красивую, я не знала и втайне вздыхала. Еще мне купили портфель. Тоже темный. На нем была нарисована какая-то совершенно фантастическая машинка. Такие не ездили по нашей деревне. Отец тщательно соскреб ее, оставив на этом месте уродливое размазанное пятно.

Прилежно сидя за столом, я, что хватало легких, вдыхала запах купленных тетрадей. Зеленые обложки и поля, которые требовалось расчертить красным карандашом. Одна шариковая ручка. Один простой карандаш. Короткая деревянная линейка, которую я побаивалась.

И это все для меня! Столько обновок мне не доставалось никогда. Совершенное богатство. Вполне легальное, не как тот осколок фарфоровой тарелки с цветочком, который я нашла на улице год назад. Тогда мать брала меня, чтобы купить башмаки. Я долго любовалась на тонкую роспись на белом треугольном осколке. А потом это увидел отец, и меня ожидала всенощная одиночная служба, чтобы замаливать свой грех.

Наверное, в тот день, первого сентября, я стала взрослой. В семь лет. Мне велели одеться в черные колготки, черные, почти мальчишечьи туфли, в новое темно-синее платье. Никаких белых бантов. Никаких гольфиков с оборочкой. Никаких цветов для первой учительницы. Никакого праздника.

Я, собственно, не осознавала, что вот этот день должен стать для меня праздником. Мне следовало просто идти в школу. Неведомое и немного пугающее место, к которому меня совершенно никак не готовили.

Мать выставила меня за ворота и сказала идти. Сопровождать меня в этом важном деле никто не собирался. Впервые я оказалась предоставлена самой себе. Относительно, конечно.

Где располагается школа, я примерно представляла. Вцепившись в лямки новенького, такого красивого, как мне казалось, портфеля, я зашагала по улице. Пару раз оглянулась, но наша калитка так и осталась запертой.

А потом я увидела своих будущих одноклассников. Впереди шла красивая женщина и вела за руки красивых девочек. Они были так похожи друг на друга, что я не поверила сама себе. Долгое время существование близнецов было для меня чудом.

Они шли такие яркие! Их волосы были чуть завиты и шикарными локонами спадали на плечи. У обеих были огромные воздушные банты на головах. Такого белого цвета, что слепили на солнце глаза. И нарядные белые блузочки. И туфельки с пряжками. И розовые ранцы с картинками, которые почему-то никто и не подумал стирать. А еще эти девочки несли по маленькому букетику астр. Большие бутоны, фиолетовые, розовые, желтые, покачивались в такт их шагам.

Я, завороженная красотой, шла за ними. И чем ближе мы подходили к школе, откуда неслась музыка, тем больше нарядных, шумных, веселых людей мне встречалось.

С каждым шагом мне становилось нехорошо. Мне стало так страшно, что я хотела уже повернуться и побежать домой. И никогда больше не выходить за порог.

Все казалось странным и непонятным. И эти люди, и флажки, украшающие школьное крыльцо, и веселые песни с непонятными словами. Я была чужой здесь.

Чужой и уродливой. Я поняла это. Ведь никто, кроме меня, не пришел в черном. Волосы просто собраны в косу и схвачены обычной резинкой.

Я стояла у ворот школы, не в силах идти дальше. На глазах выступили слезы, защипало в носу.

Маленькая потерянная девочка, которой точно не было здесь места. Люди обходили меня, как неудобно растущее дерево. Кто-то оборачивался. Кто-то из детей тыкал в мою сторону пальцем и смеялся. Взрослые неодобрительно покачивали головой.

Какая-то женщина вышла на крыльцо и строгим взглядом обвела школьный двор. Я все еще стояла у ворот, не решаясь ни войти, ни сбежать. Это была моя первая учительница. Она быстро подошла ко мне, спросила фамилию и повела в класс. Наверное, как я поняла позже, ей про меня кто-то рассказал.

На первой школьной фотографии я стояла в последнем ряду с самого края, так что левый рукав даже не вошел в кадр. Впрочем, на последующих фотографиях я тоже не была в центре.

Так начались мои школьные годы.

* * *

– Неужели ваши родители игнорировали школу? Ведь есть же все эти родительские собрания, внеклассные мероприятия?

– О! Моя мать только однажды переступила порог школы. На третьей неделе моего первого класса. И лишь потому, что я в который раз передала ей слова учительницы про форму для физкультуры.

– Что бы ни говорили, а физкультура нужна. Тем более в начальной школе. Нужно же куда-то девать столько энергии.

– Моя мать могла бы с вами поспорить, – криво усмехнулась Лина. – И готова спорить на что угодно, вы бы этот спор проиграли. Потому что, когда она вышла от директора, моя классная забыла про форму и про спорт для меня.

Валентин Игоревич поправил на переносице очки в золоченой оправе.

– Хорошо, оставим пока спорт. А как вас воспринял коллектив? И как вы адаптировались в детской компании?

– Я понятия не имела, что значит дружить. Никогда прежде меня не окружало столько разных, чужих людей. Говорю же, меня высадили если не на другой планете, то уж точно на другом острове.

* * *

– Меня посадили на последнюю парту. Это вышло само собой, ведь я, мягко говоря, опоздала на самый первый урок. Я сидела и ошалело озиралась. Оказалось, существуют яркие цвета, которыми можно покрасить стены. Есть большие светлые окна, закрытые лишь прозрачным тюлем. А цветы могут расти в помещении в горшках. Все мне казалось частью какого-то сна.

Учительница стояла у доски и писала по ней мелом. Белые буквы на коричневом фоне. Это было так красиво. Она спросила, кто может прочитать написанное. Я шепотом, себе под нос, прочитала. Но так и не решилась повысить голос, чтобы она меня услышала. Потому что повышать голос – грех.

Когда прозвучал звонок, от звука которого я вздрогнула всем телом, дети сорвались со своих мест. Они носились по классу, задирали друг друга, знакомились. Подходили к учительнице и что-то рассказывали. Я тоже встала, прошлась между рядами. Меня пару раз толкнули, втягивая в игру. Вот только я знала, что нужно подставить другую щеку, если тебя ударили. Просто не реагировала, улыбаясь и опуская глаза.

Потом ко мне потеряли интерес. А потом снова стали его проявлять, только уже не с тем, чтобы поиграть со мной или подружиться. С первого до последнего класса я была изгоем. Объектом постоянных насмешек. Меня дергали за косу, пихали локтями. Дразнили за уродливое платье и обувь. И жуткие колготки, которые полагалось носить в жару и холод. Долгие годы меня называли Монашкой.

А я училась не замечать других людей. Но проще сказать, чем сделать. Потому что они были другими, такими, какой мне никогда не стать. Свободные, красивые, громко говорящие и громко смеющиеся. Втайне, глубоко внутри, я им завидовала.

* * *

– Я заметил, что вы сегодня чем-то расстроены. Не хотите поговорить об этом?

– Это не про детство, – ответила Лина.

– Открою вам маленькую профессиональную тайну, но только вам, не для печати. – Валентин Игоревич доверительно подался вперед.

Лина заинтересованно повторила его жест. Журналистка в ней всегда была готова выслушать историю.

– Не все наши проблемы гнездятся в детстве, – сказал Валентин Игоревич. – Они, эти проблемы и триггеры, имеют свойство приключаться с человеком на протяжении всей его жизни. Давайте проговорим вашу нынешнюю ситуацию. Если вы, конечно, не против.

– Я ударила человека, – после минутного молчания сказала Лина.

– Какого человека?

– Славика. Это мой…

– Партнер? – предположил, уловив заминку, психолог.

– Я хотела сказать «сожитель». Но это слово звучит как откуда-то из криминальной хроники.

– За что же вы ударили Славика?

– За то, что он сказал. И как он это сказал.

– Сильно?

– По щеке. – Лина посмотрела на свою ладонь, как будто там могли остаться следы.

– И что в этой ситуации вас напрягает больше всего? То, что вы ударили своего партнера? Или то, что он вам наговорил?

– Наговорил он явную чушь, – попыталась отмахнуться женщина.

– Тогда первое, – кивнул Валентин Игоревич. – Итак, вас беспокоит именно насилие. У вас часто случаются вспышки агрессии?

– За тридцать пять лет я впервые ударила человека, который не причинил мне физического вреда, – призналась Лина. – И это меня саму несколько удивляет, если учесть, что с насилием я знакома не понаслышке.

– Я помню, школьная линейка.

– Если вы думаете, что школьная линейка для битья по пальцам – самое страшное, что со мной случалось, вы очень глубоко ошибаетесь.

Лина вздохнула. Ей было сложно говорить, но еще сложнее было не рассказывать. После сеансов с психоаналитиком в ее голове будто прояснялось, и она начинала видеть произошедшее в несколько другом свете. Журавлева отпила воды.

* * *

– Большинство людей, если их спросить, не любили школу. Всеми силами старались ее прогулять, остаться дома, поваляться в теплой постельке или, еще лучше, пойти гулять. Никаких уроков, никаких учителей, пристающих с домашним заданием и дурацкими вопросами. Многие, очень многие не вспоминают о проведенных за партой годах как о чем-то чудесном. Все помнят детство, пару-тройку друзей – и только.

Но не я. Для меня школа стала настоящим открытием. Оказалось, что есть на свете много чего такого, о чем я не догадывалась. Об этом не писали в Библии и в Евангелиях. Об этом не было молитв в требнике. Этого невозможно было разглядеть на иконах.

Пока мои одноклассники выводили палочки и крючочки в прописях, я листала букварь. Разглядывала яркие картинки, читала коротенькие сказки. В семь лет я была в восторге от этих ясельных сказок про колобка и репку. А еще в учебниках говорилось про загадочные фрукты, какие-то страны и города. Тогда моя маленькая жизнь расширилась до неимоверных размеров.

Может быть, подумалось мне, мама и папа просто не знают того, что знаю я? Что вот тот шар на ножке, сине-коричневый, со странными неровными пятнами, с белой верхушкой и донышком, с мелкими-мелкими надписями, называется «глобус». А глобус – это наша планета, на которой мы все живем. Она очень большая.

В тот день я шла домой, убежденная, что несу полезные знания, почти откровения. Ими необходимо было поделиться с родителями. Что я и сделала, едва переступив порог. Восторженно я пыталась рассказать, как много нового узнала в школе. Что нас водили в школьную библиотеку и я читала книгу вслух. И библиотекарь – худая женщина, одетая в две кофты – погладила меня по голове.

– Не смей! – зашипела на меня мать. – Не смей произносить скверну в этом доме!

– Это детская книга про животных…

Она ударила меня по губам. От неожиданности я прикусила язык, а шатающийся молочный зуб выпал, и я его машинально проглотила. Во рту стало солоно от крови.

– И в дом не смей таскать эту дрянь. Есть только эти книги. – Палец матери указал на полочку с Библией и прочим. – Остальное от лукавого! В них нет правды! Нет Бога!

Меня снова наказали. Сначала все той же линейкой, а потом отец пару раз хлестанул ремнем по заднице, чтобы лучше поняла.

Книг я в дом не носила. Читала в библиотеке, на переменах под насмешки одноклассников, украдкой под партой на уроках.

К третьему классу эта история немного подзабылась, хотя доставалось мне ремнем уже чаще. То плохо прополю картошку, то вернусь не вовремя со школы, то недостаточно чисто вымою пол. У меня было много послушаний. А еще уроки, обязательные молитвы, вышивка икон для храма. Слишком много забот для маленькой девочки. Слишком много поводов быть наказанной.

Однажды, на уроке природоведения, я испытала настоящий шок. Мне было девять лет, когда я узнала, что есть иные теории происхождения жизни на Земле. В моей семье была лишь одна – нас по образу и подобию своему сотворил Бог. Он же прогневался на перволюдей за их грехи, прогнал из Рая, и теперь все мы должны всеми силами вымаливать Его прощение. Иначе – Преисподняя с вечными муками и зубовным скрежетом.

Но все не так. Никто до сих пор не знает, откуда мы взялись. Так сказала учительница. Она рассказала про теорию какого-то Дарвина, про внеземную теорию развития жизни, что-то еще про развитие всех организмов, от самых простых до человека. И назвала человека венцом природы. Это было страшно, захватывающе, волнительно, непонятно.

Мне просто необходимо было как-то уложить в своей голове все, что я узнала. И я пошла за советом к отцу. Тогда я любила его больше, не понимая, что его «доброта» – всего лишь равнодушие. Он выслушал меня. А потом взял за ворот школьного платья и подвел к матери, которая возилась у печки.

– Бесовка! – орала мать, когда отец, крестясь через слово, пересказал ей мою пылкую речь.

– Пропащая! – вторил отец.

Я была готова расплакаться. Отец толкнул меня матери, начав вытаскивать ремень из брюк. Мое тело догадывалось, что будет после. Внутренне я вся сжалась. Но мне было уготовано нечто иное.

Мать грубо стащила с меня платье и швырнула на кровать, как куклу, которой у меня никогда не было. Поясом от платья она привязала мои руки к спинке. Через плечо я оглядывалась на подходящего отца. Мать отошла к плите.

Не помню, сколько раз он ударил меня. Не меньше трех наверняка. Бил сильно. От боли я вцепилась в подушку и порвала наволочку. Потом мне досталось и за это тоже.

Мать накалила на плите вилку и приложила раскаленный металл к моей спине. От боли и страха я потеряла сознание.

На следующий день я не пошла в школу, потому что просто не смогла надеть платье. Никто меня не гнал, как можно догадаться. Если бы я вообще туда не ходила, родителей бы это не слишком обеспокоило.

Никакого врача мне не вызвали, никакой мазью не намазали горящую огнем спину. Справку о том, почему меня не было в школе, учительница, конечно, потребовала. Но я не принесла ее ни на следующий день, ни через два дня. Вообще не принесла, потом от меня отстали. Сами знаете, что было в середине девяностых, – как бы достать денег или хотя бы еды для своей семьи, чего соваться в чужую.

Для себя же я четко поняла одно – никогда больше я ничего не расскажу родителям. Все, что происходит в школе, там и останется.

Но если вы думаете, что пороть меня перестали, вы ошибаетесь. На моей коже есть шрамы не только от раскаленной вилки.

* * *

– Господи… – не сдержался Валентин Игоревич. – Простите. Но в голове не укладывается, насколько люди могут быть жестокими по отношению к своим детям.

– Да, жестокости в моем тогдашнем мире хватило бы на многих, а досталось мне. – Лина тряхнула головой.

– Вы молодец, Лина. Правда, молодец. Немногие справляются с таким настолько успешно. Люди часто ломаются психологически, не видят иного способа жить. Им просто необходимо либо быть жертвой, либо подавлять всех вокруг себя. У вас получилось найти свой путь.

– И все-таки я ударила Славика. Я хотела, чтобы ему было больно.

– Знаете, я не одобряю насилие как таковое, однако есть ситуации, когда без этого просто не обойтись. Возможно, это была ваша защитная реакция на выпад со стороны вашего партнера? Попробуйте сесть и, как взрослые люди, обсудить произошедшее.

* * *

– Это твой психолог, – Славик показал в воздухе кавычки, – посоветовал? Че тут обсуждать? У тебя скоро месячные, вот ты и поехала.

– Я «поехала», как ты выражаешься, потому что ты наговорил кучу гадостей.

Лина пришла домой спокойной, готовой простить Славику его грубость. Она даже купила по дороге его любимые эклеры с вареной сгущенкой. Он милый, действительно милый. У него бывают смешные шутки.

И вот почти с порога они снова ссорятся.

– А что я должен думать?

– Что твоей женщине хочется стать самой собой.

– О! – протянул Славик, закатывая глаза. – Вот теперь все понятно! Теперь-то все точно понятно.

– Что тебе понятно?

– Что ты стареешь! Тебя потянуло на саморазвитие, на разборки с собой, на вот такие идиотские ниочемные разговоры. Бла-бла-бла, я хочу стать лучшей версией себя. Мне нужно думать о том, что я на самом деле хочу от жизни. И всякая такая ересь, которую тоннами пишут в интернете. Только тупицы ведутся на этот лохотрон!

Лина не знала что ответить. Она смотрела на мужчину, с которым делила дом, постель и, как ей казалось, жизнь, и не узнавала его. Слова больно ранили, звоном отзываясь внутри. И им начинал вторить внутренний голос, который Журавлева периодически затыкала.

– Значит, я стареющая тупица? – переспросила она.

– Алло, мать! – Славик помахал перед ее лицом ладонью. – Тебе далеко за тридцатник. Ты, что ли, молодеешь? Еще год-другой – и все, можно списывать.

– Пошел вон, – тихо сказала Лина, глядя на пол.

– Чего? – опешил Славик.

– Пошел вон из моей квартиры, – повторила женщина.

С полминуты мужчина не двигался. Он смотрел на Лину и переваривал услышанное. Потом встал, навис над ней:

– Ты серьезно?

Лина подняла на него взгляд. Ей снова захотелось его ударить.

– Ну-ну, – грозно сказал Славик, отправляясь в комнату.

Было слышно, как он открыл шкаф, швырнул на кровать свою сумку. Вот скрежещут по стойке металлические вешалки-плечики. Что-то невнятно бубнит Славик. Он прошел в ванную и вышел, неся свои вещи. С шумом захлопнул ноутбук. Зашуршали молнии на сумке и кофре.

Лина сидела и краем сознания отмечала все эти звуки. Ее жизнь менялась. Менялась ли так, как она хотела, или менялась так, что после только катастрофа?

Славик в прихожей. Задрал ногу на обувную полку и натягивает кроссовки. «Как же это бесит», – отвлеченно подумала Лина.

– Ты останешься никому не нужной старухой! Одинокой сумасшедшей бабкой. Потому что, кроме меня, никто тебя терпеть не будет! Идиотка! – сказал Славик, подхватил вещи и на прощание хлопнул дверью.

Она осталась одна. В своей маленькой квартире в большом городе. Лина заплакала.

Глава 5

Операция по задержанию прошла отлично. Ребята сработали хорошо, почти не повредив подозреваемого. Его отпечатки пальцев совпали с отпечатками пальцев, снятых в квартире убитой Лопатиной. Роднянский последним разговаривал с убитой по телефону. Он требовал с нее денег явно за наркотики.

И он молчал. Ничего, кроме этих косвенных улик, у них на него не было. Пустота. Это понимал Парфенов. Это понимал следователь Копылов. Это понимал сам Роднянский с подсказки своего адвоката, которого ему кто-то прислал.

Допросы проходили впустую, задержанный ни в чем не сознавался. Но алиби на день убийства у него не было. По крайней мере, о нем он тоже молчал.

– Зачем вы пришли на встречу с Мариной Иванцовой, если вам нечего скрывать? – спрашивал майор Парфенов.

– Прошу отметить, что сама эта встреча была полностью полицейской провокацией, – вставил адвокат, присутствующий на допросе.

– Ваш клиент будет отвечать на вопрос? Почему он согласился заплатить?

– Вы нашли у него деньги при задержании? Нет. Валерий Алексеевич никому ничего не собирался платить. Его появление на стройке было продиктовано любопытством. А за любопытство статьи в Уголовном кодексе нет.

– У него при задержании изъяли нож.

– Изъяли, – кивнул адвокат. – Но длина лезвия не больше десяти сантиметров. Да и не в полном смысле это нож. Скорее мультитул, там и отвертка, и штопор, и ножнички. Очень полезная вещь.

– А крупинки наркотического вещества, обнаруженные нашими экспертами в карманах господина Роднянского? Это вы или ваш клиент можете объяснить?

– Каков общий вес этих крупинок? Вряд ли тянет на «хранение», не говоря уж о «распространении и сбыте». К тому же не доказано, что мой клиент вообще имеет отношение к этим крупинкам. Они могли попасть к нему в карман в метро, например. Или в гардеробе института. Вам нечего предъявить, товарищ майор.

И чертов адвокат был прав! Тысячу раз прав! У них не было ничего, чтобы посадить Роднянского.

* * *

Парфенов повернулся на другой бок. Простыня под ним скомкалась. Кирилл посмотрел на будильник. Начало седьмого, скоро вставать.

– Ты не спишь, что ли? – удивился дежурный, когда Парфенов поднял трубку после первого гудка.

– Сплю. Вот прям с трубкой у уха и сплю. Чего случилось?

– Сейчас из соседнего района позвонили, там у них труп.

– Отлично! Я за них, конечно, попереживаю. Ты мне из-за этого решил позвонить?

– Да ты дослушай. У них тоже девушка запоротая. Про Лопатину-то все уже знают, так что как только на тело посмотрели, так сразу в Главк. Мол, это серия, пусть группа Парфенова выезжает.

– Адрес мне диктуй. – Кирилл уже успел надеть носки и брюки.

– Ага. Пиши.

* * *

Дежавю. Только не было удушающего запаха, как в прошлый раз. И больше людей находилось в небольшой квартирке на окраине спального района, примыкающего к промзоне. Почти у двери жались две женщины в халатах поверх ночных рубашек, одна старше, другая младше, но похожие друг на друга. Игнатьич оказался дежурным по городу, поэтому был уже на месте. Кирилл заподозрил, что именно эксперт напомнил про Лопатину. Но ведь все равно это дело спихнули им.

– Здорово, – сказал, выходя из кухни, майор Иголкин.

– Здорово. – Парфенов пожал протянутую руку. – Рассказывай.

– Я закончил. Можно пойду? – Из кухни вышел пожилой мужчина в рабочей одежде.

– Да, спасибо, – разрешил Иголкин и, заметив вопросительный взгляд коллеги, пояснил: – Это местный сантехник.

– Предельно понятно, – кивнул Кирилл.

– Короче, – Иголкин почесал нос, – слушай вводную.

* * *

Из-за духоты были распахнуты все окна, но сквозняка почти не ощущалось. Спать невозможно, а завтра будний день и Лиле вставать на смену. Женщина разметалась на кровати, завистливо слушая, как в соседней комнате похрапывает мать-пенсионерка.

С тихим мурчанием на постель запрыгнула кошка. Долго выбирала себе место и улеглась, прижавшись горячим пушистым тельцем к боку Лили.

– Нет, Бася, иди отсюда, – пробурчала Лиля, сталкивая животное.

Второй час ночи, через четыре часа зазвенит будильник, а сон все не шел. Лиля крутилась на кровати, маялась. Но идти теперь пить валерьянку или пустырник, чтобы уснуть, не имело смысла – весь день проходишь с больной головой.

Бася вздумала резвиться. Кошка – все-таки ночной хищник. Она с мявканьем носилась по коридору, скребла когтями линолеум, прыгала на стены. Складывалось впечатление, что в нее вселился бесенок. Лиля приглушенно шикнула на кошку, но та ее проигнорировала.

Крепко закрыв глаза, женщина отвернулась к стенке. Приказала мышцам расслабиться и наконец уснуть. Но кошачий топот оказался слишком навязчивым. Бася носилась по коридору, пробуксовывая, забегая то в одну, то в другую комнату.

– Да в конце концов, будет в этом доме покой?! – проснулась Лилина мать.

– Сейчас я посмотрю, с чем она играет. – Безмолвно стоная, Лиля поднялась с постели.

Из коридора выбежала на очередном круге Бася и врезалась в ноги хозяйки. Та чуть не упала, но ухватилась за стену.

– А ну брысь!

Лиля сделала еще один шаг в коридор. И ее босая ступня угодила в холодную лужу. «Нассала, скотина», – подумала Лиля. Зашарив по стене ладонью, она добралась до выключателя и включила свет.

– Твою мать! – выругалась женщина.

– Чего ты орешь? – Из своей комнаты показалась мать, запахивающая халат.

А из их кухни по полу тек ручей. Вода собиралась у небольшого порожка и выбегала в коридор. Именно с этим ручейком надумала играть Бася.

Стало совсем не до сна. Лиля, шепотом матерясь, прошла в кухню. Ее мать полезла в ванную, где хранилось ведро с тряпкой.

– Это не у нас прорвало! – сообщила Лиля.

Вода текла с потолка по стене над раковиной, только чудом не затекая к люстре. Обои на месте потока вздулись. Частично намок подвесной шкафчик. А на потолке мутными разводами пошла водоэмульсионная краска.

– Вот сучка! – Мать Лили заглянула на кухню, оценивая ущерб. – Вот я ей сейчас устрою сладкую жизнь!

Пожилая женщина переобула домашние тапочки на тапочки, в которых не жалко ходить по подъезду и даже выбрасывать мусор. Громко проклиная нерадивую соседку, она поднялась на этаж выше. Лиля принялась собирать воду в ведро.

На стук никто не открывал. Кулак уже побаливал от ударов. Звонок разрывал тишину квартиры.

– Вот же гадина! Поди, умотала куда-то! Открывай! Ты что там творишь?! И ведь никому больше дела нет! Все как вымерли. Хоть полдома вынеси, никто не почешется.

В подъезде действительно не хлопнула ни одна дверь, никто не высунулся и не спросил, что происходит и почему не дают спать. Потоптавшись еще пару минут, продолжая ругать на чем свет стоит всех соседей без исключения, женщина спустилась домой.

Бася сидела на шкафу в прихожей и, посверкивая зелеными глазами, следила за Лилей. А сама Лиля уже вылила полное ведро в унитаз и продолжила локальную борьбу со стихией.

– Что? – спросила она, выжимая над ведром тряпку.

– Ничего! Где у нас телефон аварийки? Что я, теперь эту потаскуху буду ждать? Пусть перекрывают стояк.

Сантехник, заспанный мужичок, от которого пахло потом и перегаром, появился у них спустя еще полчаса. Обои были безнадежно испорчены, задняя стенка подвесного шкафчика вздулась. Бася мирно спала на шкафу, укутавшись в свой шикарный пушистый хвост.

– Так там свет горит, – заявил сантехник в ответ на просьбу перекрыть стояк. – Значит, кто-то есть дома.

– Да она усвистела к своим хахалям! Я что, теперь буду все время воду вычерпывать? – уперев руки в бока, вопрошала Лилина мать.

– А вдруг человеку плохо? – предположил сантехник. – Пошла мыться, поскользнулась, упала, ударилась и лежит там без сознания. Или вообще того. – Он крест-накрест сложил на груди руки и закрыл глаза.

– Вы сейчас нам что предлагаете? Сидеть и гадать? Четвертый час ночи. У меня смена в полвосьмого. Делайте уже что-нибудь!

Лиля чувствовала, что глаза закрываются. От света хотелось щуриться. Она подумала, что коснись сейчас подушки, моментально уснет.

– Ну зачем же гадать? Сейчас участкового вызову. И Леньку-слесаря. А там и воду вам перекроем. Ну что вы так переживаете?

Еще минут сорок ушло на то, чтобы появился злой заспанный участковый и балагурящий не по делу Ленька. Участковый попытался достучаться к соседке, но и ему не открыли.

– Давай уже, – кивнул он на дверь.

– Это мы завсегда! Нас медом не корми, дай чужую дверь вскрыть! – сказал Ленька. – Только ты это, чего не подумай. Это мы так шуткуем.

На шум и разговоры наконец выглянул сосед из квартиры напротив. Увидев разношерстную компанию, он тут же юркнул обратно и больше не показывался.

– Готово! Принимай работу, плати копейку, а то и от рюмочки не откажемся. Да, Сан Саныч?

– Гражданочка! На вас соседи жалуются, затопляете вы их. – Участковый отстранил Леньку и пошел в квартиру.

Лиля стояла на лестнице, ожидая результата. Была четверть пятого. На улице начинало светать. Ей хотелось сесть на ступеньки и уснуть. В глаза будто насыпали песка.

Из квартиры вышел участковый с перекошенным лицом. Трясущимися пальцами он вынул из кармана сигареты.

– Ну чего там? – спросил сантехник Сан Саныча. – Утопла?

– Лучше бы утопла, – пробурчал, прикуривая, полицейский.

А потом стало вообще не до сна. Участковый позвонил в дежурку. Ленька все-таки пошел в подвал и перекрыл стояк. Ему было приказано никуда не уходить. Лиля тяжело вздыхала.

К пяти подъехали дежурный по городу, дежурный по району, Игнатьич с командой. В подъезде стало оживленнее. Где-то сверху и снизу хлопали двери. Соседи стали выглядывать и подсматривать в глазки.

В квартире на кровати лежала обнаженная девушка с привязанными за изголовье руками. Мертвая обнаженная девушка.

* * *

– И вот мы здесь, – сказал Парфенов.

– И вот мы здесь, – эхом отозвался Иголкин. – Пойдем, на труп глянешь. При жизни ее звали Вероника Павловна Мацкевич.

На кровати была распята обнаженная девушка. Ее запястья были пристегнуты к изголовью наручниками, браслеты которых украшал искусственный розовый мех. Ноги сильно разведены в стороны и за щиколотки привязаны тонкими поясками к ножкам кровати.

Вся спина, руки, бедра, ягодицы, икры исполосованы. Через всю спину, по диагонали, пришелся самый сильный удар – кожа лопнула.

– Голову подними, – сказал Иголкин, пихая Кирилла в бок.

– Твою ж мать!

На потолке застыли кровавые брызги. Такие же были на стенах, шкафу, белом пушистом прикроватном коврике, на тумбочке, на брошенных на пол вещах.

Оперативники стояли на пороге комнаты, не мешая работать экспертам. Но даже отсюда Парфенов понял, что его вызвали не зря – это весьма напоминало дело Светы Лопатиной.

– Игнатьич, – позвал Парфенов. – Что?

– Могу почти под копирку переписать отчет, если тебе надо быстро, – сказал, подходя, эксперт. – Девушка сначала обездвижена, потом ей нанесены ранения, а после ее задушили. Но к тому времени, думаю, она уже находилась без сознания. Очень большая кровопотеря, болевой шок.

– Время смерти?

– Наверняка не скажу, но сутки она так лежит точно.

– В это время Роднянский уже загорал у нас. Да твою ж мать! – Парфенов снова выругался.

– Кто? – спросил Иголкин.

– Теперь неважно, – отмахнулся Парфенов.

Привязать мелкого наркоторговца к смерти Мацкевич невозможно, а это убийство один в один похоже на убийство Лопатиной. Значит, и Лопатину Роднянский не убивал. Если, конечно, исключить, что он мог действовать с кем-то заодно. Кирилл вздохнул и провел ладонью по лицу, прогоняя непродуктивные мысли.

– Поквартирный опрос? – спросил он Иголкина.

– Мои ребята пошли, пока ничего.

– Хорошо, сейчас мои подъедут и присоединятся. Игнатьич, телефон, вещи Мацкевич можно трогать?

– Могу дать только ее сотовый, с остального не сняты пальчики.

– Давай. Хотя бы последние вызовы проверим.

– И еще есть кое-что, что мне не нравится, – нахмурился эксперт. – Да и тебе не понравится.

– Игнатьич, ты меня пугаешь.

– Сейчас вот тут, – Игнатьич показал пальцем, где именно, – осторожненько пройди.

Кирилл подошел к кровати. Эксперт молча кивнул на прикроватную тумбочку.

– «Блудница. Мерзость в глазах Господа», – прочитал Кирилл записку, оставленную в раскрытом блокноте.

– Можешь за уголки взять, – разрешил Игнатьич.

Майор аккуратно взял блокнот. Обложка с перламутровым единорогом, парящим в облаках. Переливчатая радуга. «Dream come true» – леттерингом снизу.

– Я мельком смотрел, там записи разные. Явно девчачий блокнотик, – сказал эксперт.

– Но вот эту вот запись нам оставили. – Парфенов стал мрачен. – Игнатьич, блокнот по полной отработаете?

– Обижаешь, Кир Андреич.

* * *

– Итак, что мы имеем.

Кирилл стоял у окна своего кабинета. Пока солнце еще не перебралось на эту сторону и в окно дул приятный ветерок. Город и Егоров сидели за столом.

– Убитая Мацкевич Вероника Павловна, двадцать два года. Работала официанткой в ночном клубе «Пеликан». Жила одна в квартире, которая ей досталась от бабушки. Время смерти – ночь со вторника на среду, примерно около часа – часа тридцати. Причина смерти – механическая асфиксия. Плюс большая кровопотеря, осадненные раны, рваная рана на спине, многочисленные гематомы, разрывы кожных покровов, потертые раны от связывания, ну и так далее. Игнатьич на два листа описание сделал.

– А чем ее так? – спросил Гриша.

– Как и в случае с Лопатиной, скорее всего широкий кожаный ремень. Типа солдатского, – ответил Парфенов. – Так, что еще? Во рту обнаружены трусы, вероятно, убитой. Они служили кляпом.

– Изнасилование?

– Никаких следов, – качнул головой Кирилл. – По крайней мере ни на убитой, ни на кровати, ни где бы то ни было в квартире спермы не обнаружено. Может, себе в штаны спустил.

– Это что получается, если Мацкевич убили со вторника на среду, то это не Роднянский? – спросил Федя, до этого смотревший на перекидной календарь на столе Парфенова.

– Вот ты тормоз, – хмыкнул Город.

– Не Роднянский, – подтвердил майор.

– И че с ним теперь? – не унимался Егоров.

– Мы, – сделал ударение Парфенов, – с Роднянским закончили. Пусть им теперь занимается наркоконтроль.

– Фига на шару нарики палку срубили, – сказал Гриня. – А мы как всегда мимо.

– А тебе орден за операцию надо или медаль? – подколол Федор.

– Лучше бы премию…

– Закончили рефлексировать, – прервал подчиненных Кирилл. – У нас работы выше крыши, и Копылов лютует. Гриша, на тебе контакты Мацкевич. Все. Телефон, сети, мессенджеры. Федя, у тебя – знакомые, родственники, подружки, приятели, парни. А я сейчас в «Пеликан», потом к Копылову, к Игнатьичу еще заскочу, наверное. К шести вечера жду вас здесь же. Вопросы есть?

– Шеф, а у нас маньяк?

– Да, Гриша, похоже, у нас маньяк.

– Фигово.

– Может, и не маньяк, – запротестовал Егоров. – Ну, мы же не знаем, может, Лопатина и Мацкевич были знакомы? И у них был общий недоброжелатель.

– Недоброжелатель, – тихо повторил Гриня, не сдержав улыбку.

– И, короче, мог так девчонкам за что-нибудь отомстить. Лопатина, например, в «Пеликан» ходила сниматься, а ему отказала. А потом он к Мацкевич попытался клеиться, и она его отшила. Вот он их выследил и обеих наказал.

– Мотив, конечно, так себе, – сказал Парфенов. – Но на знакомство обеих жертв проверить нужно. В «Пеликане» наверняка есть камеры наблюдения, я просмотрю. А вы фотку Лопатиной возьмите и знакомым Мацкевич покажите. Вдруг действительно всплывет что-то общее.

* * *

«Очередное кровавое, поражающее своей жестокостью убийство было совершено в нашем городе. Один из тихих, благополучных спальных районов стал местом по-настоящему страшной расправы над молодой девушкой.

Убитой было нанесено в общей сложности более пятидесяти ударов ремнем. Девушка получила два перелома ребер, разрыв кожных покровов, ушибы мягких тканей. После нечеловеческих истязаний она была задушена.

С задержанного по подозрению в совершении аналогичного убийства, потрясшего город на прошлой неделе, сняты обвинения. Однако следствие выяснило, что данный молодой человек занимался распространением запрещенных веществ, и теперь его судьбой займутся представители антинаркотического ведомства.

С уверенностью можно утверждать, что в нашем городе действует серийный убийца, на счету которого уже две загубленные молодые жизни. Полные планов и мечтаний девушки погибли от жестоких побоев.

Достоверно известно, что полиция на данный момент не располагает никакими данными относительно того, кто мог совершить преступления. Это значит, что все мы не можем оставаться спокойными и безучастными. Мы, жители города, требуем от властей, от полиции решительных действий.

Лина Журавлева эксклюзивно для «Огней».

* * *

Коллеги уважительно поглядывали на Лину, когда она шла к редактору. Игорь Семенович встретил ее у дверей своего кабинета.

– Заходи! Заходи! Давай вот сюда вот садись. – Редактор усадил репортера в мягкое кресло у журнального столика. Насколько Лина знала, Игорь Семенович очень редко снисходил до подобного обращения. А уж о том, что он кому-нибудь из них в рабочее время наливал коньяк, не ходило даже легенд.

– Большие боссы довольны, – доверительно сообщил редактор, пододвигая женщине блюдечко с нарезанным кружочками лимоном. – Твой материал заходит на сотку. В сети вообще шум до потолка. Фотки – огонь. Инфу в пресс-службе дают, конечно, но у нас раньше выходит. Ты это, прям красава! Давай!

Игорь Семенович поднял пузатый бокал. Лина взяла свой, и редактор тотчас же, отсалютовав, опрокинул коньяк в широко раскрытый рот. Крякнув, забросил туда же кружок лимона вместе с кожурой. Журавлева сделала вид, что отпила. Было неуютно сидеть и выпивать с начальником.

– Ты вот скажи, кто у тебя в ментуре? Ну, чисто между нами, – подмигнул Игорь Семенович. – Да ты не волнуйся, я никому.

– У меня там очень хороший человек, – ушла от ответа Лина.

– Хахаль?

– Ну почему сразу хахаль?

– Значит, точно хахаль. Ладно. Меня это не касается. Можешь делать что хочешь, но чтобы… – Игорь Семенович поднял кверху толстый указательный палец, – чтобы материал сдавала не ниже. Чтобы прямо за душу хватало. Давай про жертв разузнай, кто чего. Такую плаксивую статейку надо, чтобы народ заколыхался. А потом еще фоток с покойницами. Сможешь?

– Про девушек, наверное, смогу выяснить. А вот с фотками посложнее. Это немного не от меня зависит.

– А вот это ты брось, – приказал Игорь Семенович. – Раз начала крутить, то крути по полной! Все, давай. Иди работай.

Для Лины это был не первый материал об убийстве. Она делала хорошие репортажи на криминальную тему. И благодаря своим связям в полиции в том числе. Но эта серия…

Она отдавалась где-то глубоко внутри набатным тревожным звоном. Что-то на подсознательном уровне беспокоило Лину, как какая-то идея, которая никак не может оформиться в настоящую мысль. Свербело, покусывало душу, не давало покоя. Как будто была какая-то связь между убитыми девушками и Журавлевой. Но ни одну из них Лина не знала и не видела до того, как ей скинули фотографии трупов.

* * *

Слова из записки в блокноте убитой Мацкевич явно указывали на религиозность убийцы. «Или на то, что он хочет, чтобы мы так думали», – Кирилл не торопился делать однозначные выводы.

Игнатьич дал однозначное заключение – на блокноте нет никаких отпечатков пальцев, кроме отпечатков Мацкевич. Буквы записки выведены неровно, с разной степенью нажима.

– Скорее всего, – предположил эксперт, – надпись сделана после убийства. Видишь, вот здесь след от ручки перекрывает капельку крови?

– Ага, – кивнул Кирилл. – Что еще? Мы можем хоть что-то выцепить из этой бумажки?

– Сейчас немного. Но вот когда вы его возьмете, то полная графологическая экспертиза обязательно что-то выявит.

– Ну а другие следы? Он же не мог ничего не оставить?

– Конечно, оставил, как и в первом случае. На самом деле в квартире слишком много отпечатков. Сейчас мои ребята сверяют следы по обоим эпизодам.

– А кровь? Она же там вообще везде по комнате. Можно сотворить такое и не запачкаться?

– Однозначно нет, – мотнул головой Игнатьич. – Он должен был быть в крови. Но что ему могло помешать перед уходом умыться или сменить одежду? Думаю, на человека в крови обратили бы внимание.

– Значит, мы имеем дело с продуманным преступником. С подготовленным. И эти девушки – не случайный выбор.

– Вот тут, Кир Андреич, уволь. Делать такие выводы не по моей части.

* * *

Оперативники ничего сверхъестественного на убитую Мацкевич не нашли. Обычная девушка, обычная семья. Никаких пересечений с Лопатиной. Разве что в «Пеликане» вспомнили, что Лопатина вроде пару раз к ним заходила. Но это неудивительно, все-таки довольно популярное место.

– Извините, – окликнула Парфенова официантка «Пеликана», когда тот уже вышел из заведения.

– Да? Что-то вспомнили? – остановился Кирилл.

Девушка, на бейдже которой было написано «Оля», замялась. Майор не торопил, иногда свидетелям сложно что-то рассказать. Вечная моральная проблема – о покойниках либо хорошо, либо ничего.

– Давайте покурим? – сказала Оля, отводя полицейского за угол, в маленькую подворотню.

Кирилл чиркнул зажигалкой, девушка затянулась.

– Так что вы хотите мне рассказать?

– Ну я не знаю точно. – Она выпустила струю дыма в сторону. – Может, это неправда. Или вообще показалось.

– Что-то про Веронику? Нам важна любая мелочь.

– Короче, она иногда снималась.

– В кино?

– Да нет! Ну, мужиков цепляла. Не каждую смену, но бывало у нее такое. Зарплата у нас не такая уж большая. В основном с чаевых хорошо получается. А если клиенту улыбнешься там, разрешишь себя за попу погладить, – на щеках девушки выступил румянец, – тогда чаевые побольше. Ну а что такого? А Ника все время говорила, что подцепит себе папика и свалит из «Пеликана». Ну а кому охота всю жизнь с подносом бегать?

– И когда она в последний раз подцепила мужика?

– Да на той неделе. Но опять ничего серьезного. А больше я ничего не знаю.

– Ну что ж. Спасибо, Оля. Думаю, это может пригодиться.

* * *

– Так что у нас не за что ухватиться. Ни следов, ни связи между убитыми, – подвел неутешительный итог совещания Парфенов.

– Да уж, чисто сработано, – сказал Город. – Нашел девчонку, пришел к ней домой, связал и убил.

– Ага, как по-написанному, – согласился Федор.

– Или по-отработанному! – Парфенов, ходивший по кабинету, резко остановился. – А почему мы считаем, что Лопатина – это жертва номер раз? Отработанные удары, ни одного явного следа присутствия в квартире. Он хладнокровно все за собой потер. Конечно! Конечно, где-то он должен был это уже делать.

– Где-то еще есть трупы? – оторвал взгляд от экрана смартфона Гриня.

– Ну а че нет? Это про Лопатину все знают, вот нам вторую и подкинули, – авторитетно рассуждал Егоров. – А если до Лопатиной что-то такое было, то это только по сводкам смотреть.

– Так, орлы, сводки за вами. Я с областниками свяжусь. Особое внимание на проституток, неопознанные тела, девушки, молодые женщины. Приметы – следы от порки и удушение. Пока за год отсмотрите.

* * *

Парфенов ухватился за версию. Как говорили учебники по криминалистике, маньяки начинают свой путь с ошибок. Только везение помогает им на первых порах избежать разоблачения. Они совершают промахи, оставляют на месте преступления отпечатки пальцев, а иногда и какие-то личные вещи. Только с ростом количества эпизодов серийный убийца вырабатывает четкую последовательность действий. Своего рода ритуал. С каждым разом совершенствуясь.

Эти два убийства слишком хорошо организованы. Определенно у этого монстра за плечами есть что-то еще.

Кирилл сел за ноутбук, чтобы составить запрос в область. А потом следует встретиться с этой Журавлевой лично и заставить ее слить свой источник. Работать и знать, что каждый шаг может оказаться в статье какой-то там журналистки, напряжно и не нужно.

* * *

Редакция «Огней» располагалась на четырнадцатом этаже современного бизнес-центра. Огромные толстые окна, отливающие зеленым, минимум металла, шикарный вид на городские улицы и ближайшие здания. Футуризм начала двадцать первого века.

Лина спустилась на лифте, прошла через огромный холл, кивнула на прощание охранникам центра. «Надо зайти в магазин, купить рыбы Славику», – подумала она, но потом вспомнила всю некрасивую сцену их расставания. Настроение моментально испортилось. Между бровей пролегла морщинка, а губы сжались. Снова захотелось заплакать, но не парковке же перед работой это делать?

– Лина Журавлева? – окликнул ее высокий мужчина с коротко стриженными темно-русыми волосами.

– Да. Чем-то могу помочь? – остановилась женщина.

– Очень на это надеюсь. Майор Парфенов, – представился Кирилл.

– Внимательно вас слушаю. – Лина сложила руки на груди.

– На самом деле это я хотел вас внимательно послушать. – Кирилл встал напротив.

– Я обычно пишу статьи, а не рассказываю истории. Или вам пересказать написанное?

– Мне бы узнать имя вашего соавтора, если можно его так назвать. Утечка информации может навредить следствию.

– По-моему, я не выдаю ничего из того, что потом не выдает ваша собственная пресс-служба. Просто я делаю это немного быстрее.

– И где-то берете фотографии с мест преступлений, которые наша собственная пресс-служба, – передразнил Парфенов, – никогда бы распространять не стала.

– Это не преступление, – парировала Лина. – Если вы потрудились посмотреть, то заметили, что я не пускаю в печать слишком уж откровенные снимки.

– Я могу вас привлечь за препятствие следствию.

– А я в свою очередь могу написать о том, как некий майор прессует свободного журналиста.

Кирилл шумно выдохнул через нос, с этой женщиной невозможно разговаривать! Она же от ста собак отгавкается! И предъявить ей, по сути, действительно нечего.

Между лопаток жгло. Стало неуютно стоять посреди улицы. Мимо них проходили люди, какие-то знакомые из бизнес-центра, с кем-то из них Лина встречалась в лифте, с кем-то в кафетерии. Они скользили по ним взглядом, спешили по своим делам. Но не эти люди вызывали беспокойство. Лина поежилась и машинально оглянулась.

– Что-то случилось? – От Парфенова не ускользнула перемена.

– Как будто кто-то в спину смотрит. Неприятное ощущение, – пояснила журналистка, снова передернув плечами.

– Вам кто-то угрожает в связи со статьями про убийства?

– Кроме вас? – Лина вернула свое хладнокровие.

– Черт, – выдохнул Кирилл в сторону. – Вы можете хотя бы до публикации присылать свои статьи мне?

– На редактуру? – Лина подняла правую бровь.

– Просто посмотреть.

– Просто посмотреть вы сможете на нашем сайте.

– Просто посмотреть и внести коррективы, – поправился Парфенов.

– О, не переживайте, у меня филологическое образование, я не делаю ошибок в тексте.

– Вы можете помешать следствию.

– До сих пор этого не происходило.

– Господи! – Кирилл потер лоб.

– До свидания. – Лина еще раз оглянулась, но неприятное ощущение прошло.

– Вас подвезти? – предложил майор.

– Нет. Метро мне кажется более надежным. Там никто не станет докучать пустыми разговорами.

Лина холодно улыбнулась, поправила ремешок сумки на плече и влилась в людской поток. Кирилл посмотрел ей в спину. Она его раздражала, просто бесила. Что вообще думала о себе эта журналистка? Ну не выдала она свой источник, тогда он сам его вычислит. В конце концов, не так уж много людей в курсе хода расследования. Очень хотелось плюнуть вслед. Но Кирилл очередной раз тяжело вздохнул и пошел в другую сторону, где припарковал свой автомобиль.

Глава 6

Черт бы побрал эти «Огни»! И эту Лину Журавлеву с ее информатором, кем бы он ни был! И следователя Копылова, который каждый день выдает распоряжение и требует непременного отчета, как будто не понимает, что оперативники обычные люди, а не роботы. Вообще всех к чертям собачьим!

Но нельзя отрицать, что дело Мацкевич так быстро попало к ним только благодаря «Огням». Сколько времени прошло бы, пока они поняли бы, что Роднянский действительно ни при чем. Что убийство – дело рук маньяка. Что дела нужно объединять. И прочие рабочие моменты. Да, расследование не особо продвинулось с появлением нового эпизода. Но теперь хотя бы ясно, что в городе таких эпизодов всего два.

– Надеюсь, – думал вслух Кирилл, – что их два и останется.

А вот в области мало интересуются сайтом какого-то там электронного издания. Поэтому до запроса никто со следственной группой не связывался.

* * *

– Капитан Лосев, можно просто Олег, – представился оперативник из районного центра Озерки. – Тут ваш запрос пришел.

– Майор Парфенов, можно просто Кирилл. – Он придвинул телефон поближе, чтобы шнур от трубки не мешал делать записи в блокноте. – Есть совпадение?

– Ну как сказать? Не то чтобы прям все совпало, но есть общее.

– Рассказывай.

* * *

Не то чтобы в Озерках не случалось убийств. Они всегда и везде есть. Вопрос частоты. В основном, конечно, пьяные драки. Кто-то кого-то перестал уважать. Кто-то кому-то сказал что-то обидное про него или про семью, про мать, например. Кто-то на кого-то не так посмотрел. Кто-то что-то такое подумал. И понеслась душа в рай через ворота заглядывать!

Ну, бывает по неосторожности. Вот в том году было, собрался отец семейства на охоту, на утку. Потому что в Озерках, между прочим, очень хорошо на утку ходить. Мужик, значит, собрался – все чин по чину. Ружье, патронташ, нож охотничий. Жена ему в рюкзак консервы положила, хлеба, огурцов с огорода. Комбинезон, бушлат и болотники в сенях дожидаются.

А тут сын-подросток решил своему другу ружье показать, пока родитель картошку в погреб убирает. Ну и дуплетом прямо в голову разрядил. Один пацан на месте лег, второй по малолетке пошел за непредумышленное.

Еще всякие несчастные случаи бывают. Особенно на дороге. Все-таки трасса большая рядом. Собьют кого-нибудь так, что метров на десять внутренности по асфальту. Или авария, потому что несутся как бешеные.

Но вот такое первый раз было. Это ж нелюдь поработал.

Все в Озерках если не знали наверняка, то догадывались, что Людка на трассе не ягодами-грибами торгует. Ну а какие вам ягоды-грибы зимой? Понятное дело, заплечница была Людка. Бабы за спиной у нее шептались. Мужики шептались. Только про разное шептались. А кое-кто и захаживал.

Людка была – огонь-девка. Плевать ей было на разговоры да пересуды. Вся из себя модная, как из телевизора. Пахнет духами за километр. Волосы уложены, глаза подкрашены, ногти аккуратные, с лаком. Идет мимо будто королевна. Улыбнется – веришь, сердце заходится.

И чего ей мужик хороший не достался? Судьба, видно, такая. А против судьбы никуда ты не попрешь, хоть тресни. Да.

Нашли Людку на трассе, в канаве. В самом начале апреля, снег еще лежал кое-где. Руки к дереву привязаны. Из всей одежды трусы ниточкой да чулки подранные. Видать, отбивалась, потому что ногти обломаны об дерево.

Лицо побитое было, на спине полосы от ремня. Наверное, орала, только кто ж ее услышит? На шее полоса широкая, душили ее. Только наш Иван Иваныч, ну, анатом, сказал, что Людка не от петли умерла. Замерзла. А ну попробуй в трусах да носках всю ночь на улице пролежать без сознания. Тут и здоровый мужик загнется от переохлаждения, не то что женщина.

Как ее нашли-то, все Людку жалеть стали. Мол, несчастная. Могла бы жить и жить, молодая ведь. Такая вот горькая сиротская доля, что и приткнуться было не к кому. Ну и всякое такое. А чего при жизни ее за человека не считали? Да…

На похоронах много людей было. Какие-то мужики, ненашенские, памятник ей справили. Хорошая могилка. Только без фотографии.

* * *

Черт бы побрал этого майора Парфенова с его разговорами! И полицию в целом. И даже информатора! Осадок на душе накапливался с каждой статьей. Будто она вынуждена копаться в чем-то грязном и отвратительно пахнущем. На душе и так было гадко.

Славик ушел и не звонил. Не писал СМС. Не просил прощения. Не слал дурацкие фотографии или мемы. Будто никогда и не было между ними ничего.

По дороге к психоаналитику Лина все думала: не сглупила ли она, когда решила поменять свою жизнь? Ведь до сих пор ее все устраивало.

– А что вас устраивало? – спросил Валентин Игоревич.

– Ну… – Журавлева задумалась. – Он веселый. Подкалывал все время.

– Например?

– Как-то неделю скидывал мне ссылки на кулинарные курсы. С разными приписочками. «Ты будешь для учителей идеальной, как белый лист» или «Они набирают с 10 лет, ты их затмишь». Забавно же?

– Не помните, после чего он стал слать такое?

– Ой, я умудрилась пережарить яичницу, – улыбнулась Лина. – Пока заправляла постель, низ подгорел дочерна.

– А Славик в это время что делал?

– Досматривал прямой эфир какого-то матча.

Валентин Игоревич выразительно посмотрел на клиентку:

– То есть, чисто теоретически, он мог вам помочь, но предпочел заниматься своими делами. А после неделю подтрунивать над вами. И вам это действительно кажется забавным?

– Когда вы это говорите, то совсем нет.

– Лина, взрослые, гармоничные отношения не могут строиться на упреках. Нет, конечно, могут, – поправился Валентин Игоревич. – Но только в том случае, если обоих партнеров это целиком и полностью устраивает. Есть такие семьи. Но это не ваш случай, иначе бы вы ко мне не пришли. Возможно, у Славика тоже есть проблемы психологического характера. Скорее всего, связанные с инфантилизмом и незрелостью.

– Я бы тоже предпочла не взрослеть как можно дольше, – призналась Лина.

– Вас пугает возраст?

– Нет. Не в этом смысле.

* * *

– Я предпочла бы избежать пубертатного возраста и всего, что с ним связано. Не представляю, что мать может готовить девочку к тому, что она взрослеет. Что с ее телом вскоре начнут происходить изменения, которые испугают до смерти.

Разговоров о половом созревании в нашем доме не велось. Думаю, родители и сами не особо в этом разбирались. Будто не было ничего такого в человеческом организме.

Помню, как у меня начала увеличиваться грудь. Это было больно. Груди набухали, начинали проступать через майку. Мне было неудобно и стыдно. Хотя я понимала, что у всех женщин есть грудь и она предназначена для кормления младенцев. В конце концов, на иконах Дева Мария тоже вполне себе женщина. Но я ведь думала, что грудь вырастает только после рождения ребенка. Представляете степень моей наивности?

А потом я заметила, что одноклассницы начали выставлять растущую грудь напоказ – полупрозрачные блузочки, через которые видны лифчики. Они оценивающе смотрели друг на друга. На них смотрели мальчики. Зачем мальчики на них смотрели и обсуждали, у кого больше, я не понимала. Что за соревнование?

Однажды утром я проснулась, а на простыне капли крови. Сказать, что я перепугалась, – ничего не сказать. Низ живота ныл так, будто кто-то схватил меня изнутри в кулак и выкручивает. В тот момент слова молитвы сами пришли на ум, наверное, один из немногих случаев, когда меня никто к этому не принуждал.

Стоящей перед испачканной постелью, испуганной меня застала мать. Она, прищурившись, посмотрела на кровяное пятно, на мою ночную сорочку, на мое лицо. Поджала губы и вышла. Потом вернулась с охапкой тряпок.

– Подоткнись! И постирай срамоту! – вот таким было ее напутствие мне в мир женщин.

Мне только недавно исполнилось тринадцать. Я училась в седьмом классе.

То, что месячные – это не смертельно, я узнала, когда они закончились и снова начались.

Никаких прокладок, которые только-только начали появляться в аптеках, которые тогда рекламировали по телевизору в любое время суток, мне не покупали. Я о них и не догадывалась. Поэтому почти неделя в месяц проходила для меня в сущих мучениях.

Приходилось вкладывать в трусы сложенные в несколько слоев тряпки. Носить с собой пустой мешочек для тех, что насквозь промокли. И мешочек с запасными. Это все лежало среди учебников. Дурной запах застоявшейся крови до сих пор мне иногда снится.

Передвигалась в такие дни я очень осторожно, чтобы ничего не выпало, не подтекло. Каждую минуту я чувствовала сырость между ног, униженность, уязвимость.

Единственный раз, когда я спросила у матери, что со мной происходит, она зло прошипела:

– Евин грех! За все будет расплата. И каждая дочь Евина наказана за первый грех. Ибо эта скверна – напоминание о непослушании, греховности и дурности всего женского рода.

Я не поняла, почему все женщины должны расплачиваться за грех, который совершила Ева. Но не рискнула расспрашивать. Мне не хотелось вдобавок к боли в животе получить очередную порку, или ночное бдение, или что-нибудь еще.

Однажды в школе случилась катастрофа. Целый урок я просидела неподвижно. Если вам это о чем-то скажет, то у меня был самый пик менструации, когда выливается больше всего крови. Оставалось пробыть в школе еще около часа, и потом я смогла бы хоть немного расслабиться.

Вот звонок. Я встала, чтобы приготовиться к последнему уроку. Мимо моей последней парты пошли к дверям одноклассники.

– Зырьте! – сказал кто-то из мальчиков.

– А! Ха-ха-ха!

– Течка!

За моей спиной начался просто дикий хохот. Кто-то пихнул меня в плечо.

– У Монашки течка!

Я обернулась.

Подростки жестоки. Почти все без исключения. А те, у кого нет природной жестокости, играют в нее, чтобы не отбиваться от коллектива. Да и когда вырастают, мало кто становится человеком. «Бей слабого!» – девиз на все времена.

На моем стуле размазанное кровяное пятно. Хорошо, что на темном платье не видно такое же, но оно там есть. Возле моей парты, в конце класса, сгрудились почти все. Они тыкали в меня пальцем. Их перекошенные от дикого веселья лица часто являлись мне в кошмарах еще долгие годы.

– Течка! Течка! Течка! – скандировали пацаны.

Девочки, хотя как можно назвать их «девочками», когда они были уже слишком осведомлены о взрослой жизни, а некоторые даже кое-что успели попробовать, стояли здесь же. Они тоже смеялись. И этот смех был еще более издевательским. Чувство превосходства – вот что было на их лицах. Заморышная Монашка, с которой никто не хотел сидеть, никто не разговаривал, которая была странной и, возможно, сумасшедшей, опозорилась на весь класс.

Лида Гаврилова метнулась к своему рюкзаку со множеством кармашков на молниях. Вернулась и швырнула в меня какую-то конфету. Так мне показалось.

– О! Тампон! – заржала самая толстая девочка в классе, Лена Барыгина.

Она тут же подошла к своей сумке и через полкласса кинула в меня конвертик в оранжевой обертке.

– Да она про такое не знает!

Кто-то из девочек вскрыл конвертик, вынул прокладку и с размаха прилепил мне ее на парту. Взрывы смеха не утихали. Со всех сторон в меня тыкали пальцем, обзывали «течкой», советовали засунуть тампон поглубже.

Я понятия не имела, как пользоваться всеми этими гигиеническими приспособлениями. Щеки пылали от стыда. Мне казалось, что я попала в филиал Ада и издевательства никогда не закончатся.

А по внутренней стороне бедра стекала очередная капля крови. Она впитывалась в колготки. За ней следовала другая.

Только когда в класс вошла биологичка, все прекратилось. Не сразу, лишь после ее окрика. С первого взгляда она поняла, что происходит.

– Иди домой, – сказала она мне. – Остальные по местам!

Пожалуй, только биологичка относилась ко мне нормально. Остальные учителя хоть и ставили мне высокие оценки, редко вызывали к доске, предпочитали не иметь дело с девочкой из странной семьи.

По дороге домой я протекла еще больше. Тряпки съехали, неприятно натирали бедра. Даже колготы на внутренней стороне были сырыми. Мне было стыдно, обидно и противно. Это несправедливо! Так не должно быть.

Мать выслушала мой сбивчивый, лишенный многих, действительно многих подробностей рассказ. Нет, она не прижала меня к себе, не сказала, что все будет хорошо или хотя бы неплохо.

Я оказалась на улице. Она выставила меня из дома, сунув в руки таз и слепленный из обмылков кусок хозяйственного мыла.

Промозглый октябрь. День скатывался к концу. Поднялся ветер, небо заволокло плотной серой пеленой. Я стою в куртке и сапогах позади дома. И стираю в холодной воде свои вещи. Руки не слушаются, их скрючило от холода. Кисти покраснели, их щиплет. Вода в тазу розовая, мыльная, мне приходится ее таскать от колонки, что в конце огорода.

По ногам стекает мерзкая кровяная капля. Я ненавижу. И то, что я женщина. И то, что холод буквально выпивает меня. И то, что мать смотрит за мной из окна дома.

* * *

– Знаете, не многие столь откровенны, – признался Валентин Игоревич. – Даже после пары лет плотного общения с клиентом не всегда удается проработать или хотя бы просто проговорить какие-то особо травмирующие моменты.

– Это плохо? То, что я рассказываю?

– Нет, совсем нет. Это значит, вы готовы идти вперед, Лина. И я вас за это очень уважаю. Вы очень сильная женщина. Невероятно сильная.

– Спасибо, – несколько смутилась женщина. – Но я в этом сомневаюсь.

– Почему?

– Мне кажется, я выгорела. То, что я пишу для «Огней», меня несколько пугает. Эти статьи. Вы читали?

– Да, – кивнул Валентин Игоревич. – У вас удивительно легкий слог. И чувство сопереживания этим несчастным убитым девушкам.

– Вот именно! Сопереживание. Для настоящего журналиста нет ничего хуже, чем начать так глубоко погружаться в материал. Тем более такой. Меня пугает то, что я начинаю ассоциировать себя с ними.

Высказав мысль, Лина вдруг четко поняла, что именно она не давала ей покоя последнее время. Жуткие ассоциации упрямо лезли в голову.

– А вчера, представляете, у меня вообще случился приступ паранойи.

– Для этого был веский повод? Вам кто-то угрожал? Кто-то вас преследовал?

– В том-то и дело, что нет, – помотала головой Журавлева. – Я разговаривала с майором, ведущим эти дела, и вдруг почувствовала, что кто-то смотрит мне в спину. Такой, знаете, тяжелый взгляд. Меня аж передернуло.

– Вы ведь сообщили об этом полицейскому?

Лина фыркнула.

– Я так понял, что именно от полицейских вы узнаете детали дела. От того, с кем говорили? Он сможет вас защитить? – забеспокоился Валентин Игоревич.

Он смотрел на клиентку, чуть подавшись вперед. Желая ее поддержать, психоаналитик коснулся ладони Лины и слегка пожал ее.

– О, только не этот тип! Майор Парфенов ненавидит меня, – криво усмехнулась женщина, осторожно высвобождая руку из руки Валентина Игоревича. – И это у нас с ним взаимно.

* * *

– Парфенов, ты с дуба рухнул? – прямо спросил следователь Копылов.

– Не понял вопроса, Павел Иванович, – ответил Кирилл.

– Ты какого черта самодеятельность развел? Вам нужно отрабатывать контакты Лопатиной и Мацкевич. Шерстить их знакомых, приятелей. Камеры этого «Пеликана» просматривать за полгода – год. Искать связь. А ты чего устроил?

– Ребята отрабатывают. И смотрят, и шерстят.

– Ты мне сейчас вот это зачем притащил? – Копылов толкнул по столу бумагу с рапортом Парфенова.

– Павел Иванович, убийство Людмилы Степановны Осиповой по многим параметрам совпадает с нашими. Многочисленные побои, попытка удушения, связанные руки. Способ Осиповой зарабатывать деньги…

– Во-первых, Парфенов, Осипова умерла не от асфиксии, а от переохлаждения. Во-вторых, это дело уже раскрыто. Оно списано в архив. Осужденный отбывает наказание. Точка.

– А если это не он? Вы возьмете на себя такую ответственность?

Кирилл стоял возле стола Копылова и смотрел сверху вниз. Следователь редко когда приглашал оперативника присесть. Каждый поход в Следственный комитет напоминал вызов нашкодившего ученика в кабинет директора.

– Ты понимаешь, что, если все так, как ты говоришь, и убийство Осиповой нам придется взять себе в разработку, полетят многие головы и погоны? – Копылов приподнял очки и потер пальцами переносицу. – Значит, осужден невиновный. Значит, тот следователь допустил ошибку. Значит, судья допустил ошибку. Ты представляешь, какая поднимется вонь и шумиха?

– Да, вполне понимаю.

– И это будет висеть уже над нашей головой, Парфенов. Вот здесь, – Копылов постучал ребром ладони себе по шее. – С этими убийствами вообще все глухо. Возможно, висяк. А мне через полгода на пенсию. И я не собираюсь уходить на нее с понижением звания из-за тебя.

– Так вы рапорт подпишете? У меня сумка уже в машине, могу выезжать прямо сейчас.

Следователь вздохнул, отвернувшись от оперативника. Целую минуту – Парфенов следил за стрелкой больших часов, висевших на стене, – Копылов думал, кривя тонкие губы.

– И учти, майор, – Павел Иванович поставил визу решительным росчерком, – если ты ничего не найдешь, ты перестанешь совать свой нос туда, куда я тебя не отправлял. Ясно?

– Предельно, – отозвался Парфенов.

Полгода! Всего лишь полгода, и можно будет навсегда забыть об этой чертовой работе. Получать пенсию и подрабатывать консультантом в банке, куда давно зазывает старый приятель. А еще нужно будет купить дачу, где ничего не сажать, кроме печени.

Глава 7

Дорога до Озерков заняла чуть больше трех часов. Выехав из города, Парфенов с некоторой долей сочувствия смотрел на водителей, стоящих в пробке в направлении делового центра. «Я бы так не смог», – подумал Кирилл, представив себе, что ему каждый день пришлось бы вставать на пару часов раньше, чтобы успеть на работу к девяти. И каждый день тратить впустую часа четыре, чтобы просто проторчать в машине посреди едва движущегося потока. Нет, уж лучше ненормированный рабочий день. Даже работа со следователем Копыловым лучше, чем нудная рутинная работа в офисе с бумажками.

За городом дела пошли получше. Сначала тянулась унылая промышленная зона, где самое место для съемок какой-нибудь постапокалиптичной антиутопии или разборок в стиле 90-х. Потом горизонт расширился. Начались поля, осколки лесов. Только указатели мелькали, сообщая километраж до населенных пунктов. Вдоль трассы периодически появлялись небольшие кафешки, АЗС и гостиницы для дальнобойщиков.

Тяжело груженные фуры и грузовики попадались часто. Кирилл спокойно обгонял тяжелые машины, понимая, что таким, как убитая Людмила Осипова, всегда найдется здесь работа.

На въезде в Озерки приезжих встречал несколько облезший памятник рыбаку и стела с названием городка. Накануне отъезда Парфенов немного пошерстил интернет, чтобы узнать, с чем ему придется столкнуться на месте.

Собственно, городом Озерки можно было назвать условно. Всего тридцать с небольшим тысяч человек. Один консервный завод, едва выдерживающий конкуренцию. Несколько школ, детские сады, поликлиника, магазины и всякая прочая мелочь. В основном здесь жили за счет небольшого потока туристов-рыбаков и охотников в сезон. Ну и складов-распределителей, куда стекались фуры.

После большого города Озерки казались сонной деревней. Дачным поселком, где не может произойти ничего особенного.

Навигатор привел майора к аккуратному двухэтажному зданию местного городского отдела внутренних дел. Неопрятного вида мужичок в растянутой майке и спортивных штанах с пузырями на коленях мел двор, спотыкаясь о свои собственные шлепанцы, обутые на босые ноги. Он проводил Парфенова чуть мутноватым взглядом печальных глаз и продолжил скрести метлой по асфальту.

В здании было прохладно. После долгой, утомительной дороги хотелось просто немного постоять, приходя в себя. Возле дежурной части стоял, сдвинув фуражку на затылок, полицейский.

– …Вот какого надо-то, а? – вопрошал он дежурного.

– Ты-то что переживаешь? – откликнулся дежурный.

– Да бесит просто! Приедет какой-то там хрен с горы и начнет нас учить, как работу работать! Мы тут сами как-то все время справлялись. Нам оно на фига?

– Так а че он приедет-то?

– Да хер пойми! – Полицейский в сердцах стукнул себя кулаком по бедру. – Не сидится у себя, вот и лезут. У нас все нормально. Дело раскрыто, дело списано в архив. Нет! Надо в нем ковыряться. Мы тут, видите ли, недостаточно умные. Нас надо мордой в наше же дерьмо и ткнуть!

– Да не кипятись, Кеша, как приедет, так и уедет, – махнул рукой дежурный.

– Жди! Он сюда зачем едет, по-твоему? А я тебе расскажу. Чтобы найти косяк. Все равно какой. Если ничего не найдет, то к запятым приманается. Им же за это платят.

– За что?

– За то, что на местах косяки находят. Чем больше нашел, тем больше получил. Это только повод, типа, дело нужно посмотреть. И Лось еще этот, дебил, сука!

Парфенов подошел ближе. Стоящий у дежурки полицейский лениво посмотрел на него.

– Вам чего, гражданин? – спросил дежурный, машинально принимая официальный вид.

– Да я, видимо, тот самый хрен с горы, – сказал Кирилл, вынимая из нагрудного кармана рубашки служебное удостоверение.

Полицейский, который возмущался, шумно сглотнул. Выпрямился и поправил фуражку. Лицо его покраснело.

– Вам Лось нужен? То есть капитан Лосев? – быстро поправился дежурный, чуть привстав со своего места. – На второй этаж, и первая дверь слева.

– Спасибо. – Парфенов кивнул и отправился в указанном направлении.

– Вот я попал, – послышалось за его спиной. – Теперь точно хана. Он меня запомнил и теперь точно сожрет. Попадалово!

Поднимаясь по лестнице, Кирилл думал, что, с одной стороны, такой «радушный» прием хорош – его будут побаиваться и не особо мешать. А с другой – его будут побаиваться и стараться как можно скорее выпроводить восвояси.

* * *

Лина проснулась поздно. Всю ночь ей снилось что-то страшное, неприятное. Как будто она запуталась в огромной липкой паутине, на которой тут и там встречались серые коконы. Некоторые коконы трепыхались, другие сочились желтоватой жижей.

Ей во что бы то ни стало нужно было как можно скорее выбраться из этих страшных тенет. Она пробиралась, прокладывая себе дорогу между натянутых нитей. Как это часто бывает во сне, движения выходили слишком медленными, тягучими. И чем больше усилий Лина прикладывала, чтобы выбраться из лабиринта из паутины, тем хуже у нее это получалось.

А потом она почувствовала, как нити напряглись, натянулись, завибрировали. Что-то, вернее, кто-то передвигался по ним. Хозяин паутины шел за ней. И судя по размерам ловчей сети, он был гигантским.

Страх толкал вперед. Не давал оглядываться. Ноги становились ватными. Сердце забилось так часто, что казалось, бьется в горле.

Он подбирался все ближе. Нити паутины провисали под весом своего создателя. Лина ощутила тот же тяжелый взгляд между лопаток, какой ей почудился накануне.

Неизбежная встреча с огромным пауком приближалась. Женщина почти задохнулась от бега на месте.

Резкий звук разбудил ее. Все еще тяжело дыша, Лина открыла глаза. Ее ноги запутались в простыне, которой она укрывалась. Ночнушка задралась к горлу, волосы намокли от пота и липли к лицу.

На экране телефона светилось уведомление о сообщении. Руки плохо слушались, когда Лина взяла смартфон с тумбочки. Встряхнув головой, она пыталась отогнать призрачное присутствие ночного кошмара.

«Мы нашли еще одну жертву. Шеф свалил в область. Будет кошмарить местных. Там посадили какого-то алкаша», – сообщал контакт ГринСити.

«Спасибо за инфу! Ты лучший. Обожаю!» – настрочила в ответ Журавлева, приправив сообщение сердечками.

«Спасибо не булькает», – ГринСити прислал картинку с пивной кружкой.

«Все будет ок. Куда именно свалил шеф? Есть что-то конкретное?» – Лина выпуталась из простыни.

«В Озерки какие-то. Он не рассказывал подробности. Походу, догадывается, что инфа через нас течет».

«Ок», – большего Лина написать не смогла.

Она сидела на краю кровати, уставившись в название городка. На ее спине, изуродованной шрамами, выступил холодный пот. Это название говорило ей слишком о многом.

О том, что не хотелось вспоминать никогда.

* * *

Во всех казенных учреждениях особый запах. Нет разницы, новое здание или старое, столица или отдаленный поселок, огромный штат или три человека. Может быть, все дело в краске, которую закупают для ремонта? Или в моющих средствах? Но скорее всего – в бумагах, которых в казенных заведениях скапливаются многие тонны.

Эта непонятная мысль пришла в голову Кирилла, пока он прошел по небольшой лестничной площадке к двери кабинета капитана Лосева. Стукнув костяшкой согнутого указательного пальца в дверь под табличкой с номером, Парфенов вошел.

Лосеву очень шла фамилия, что случается крайне редко. Из-за стола навстречу пришедшему поднялся детина под два метра ростом. Его плечи, казалось, вот-вот порвут форменную рубашку. Налитые мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Только лицо капитана светилось приветливой улыбкой.

– Здравствуйте, Кирилл Андреевич, – сказал Лосев, протягивая для приветствия руку, больше похожую на ковш экскаватора.

– Добрый день. – Парфенов, несмотря на свой рост, почувствовал себя ребенком. – А откуда?..

– Да я вас после разговора сразу на вашем сайте нашел и посмотрел, – бесхитростно ответил полицейский. – Чаю хотите? Или минералочки? У меня вон в холодильнике есть.

– Давай минералки и рассказывай.

– Да что тут рассказывать? – Олег почесал затылок. – Я после того, как вам позвонил, пошел к начальству доложиться. Ну, а Константин Сергеевич, наш начальник отдела, наорал, что лезу куда не просят. Сказал, чтобы я сам теперь и расхлебывал.

– А если что, то тебе выговор? – Кирилл жадным глотком осушил половину стакана, в носу защипали пузырьки.

– Ну да, – понурился Лосев.

– И мне так сказали, – улыбнулся Парфенов. – Идем к вашему Константину Сергеевичу. А потом к следаку.

– Не, к Иванову мы не пойдем. Это следак. Он от нас перевелся месяц назад. Где-то у вас сейчас служит.

– Значит, без него обойдемся. А из оперов кто в группе был?

– Так Серега Жариков и Любомиров Влад. Там быстро все раскрутили.

* * *

– Что ж вы с дороги и не отдохнете? – Константин Сергеевич излучал показное дружелюбие.

То, что его приветливость напускная, Парфенов понял сразу. Не может человек так широко улыбаться, чтобы его глаза оставались холодными и настороженными. Да и не станет целый полковник заискивать перед каким-то майором. Пусть этот майор хоть десять раз из большого города. Не Главк же, не министерство. Обычный оперативник, хоть и старший.

– Вы где планируете остановиться?

– Пока не знаю, – ответил Кирилл. – У вас же есть гостиницы.

– У нас есть прекрасная служебная квартира. Со всеми удобствами. Двухкомнатная.

– Это лишнее, мне командировочные выдали. – Быть зависимым от местного ГОВД не хотелось.

– Тогда давайте сейчас поедем пообедаем. У нас в «Карасике» отлично готовят. Сейчас по сезону окрошечка. Хотите на квасе, хотите на кефире. Замечательная вещь. А под водочку вообще хорошо пойдет. – Константин Сергеевич заливался соловьем, продолжая внимательно сканировать приезжего.

– Не пью, – вздохнул Кирилл, приложив руку к животу. – Язва. Врач запретил.

– Это да, это печально, – покачал головой Константин Сергеевич.

– Я, собственно, к вам зашел отметиться, так сказать. Чтобы не решили, что за вашей спиной работаю. Думаю, капитан Лосев мне поможет разобраться в вашем деле.

– Да, конечно. Олег у нас – парень хороший, головастый, – сказал Константин Сергеевич, бросив взгляд на молчащего, жмущегося у двери Лосева.

– Приятно было познакомиться. – Парфенов протянул руку.

– И мне очень приятно. – Начальник отдела ответил на рукопожатие. – Если будут какие-то вопросы, пожелания, просьбы, жалобы, звоните мне. Без стеснения. Прямо набирайте мой мобильный, я всегда на связи.

– Обязательно! – пообещал Парфенов. – Если вдруг что, сразу к вам, Константин Сергеевич. Тут же.

* * *

ГринСити уже вышел из сети, экран смартфона погас, а Лина все сидела на краю смятой кровати. Ее пальцы цеплялись за край простыни, как будто малейшее движение могло привести к падению. Наверное, так оно и было на самом деле.

С Озерками Лину связывали жуткие воспоминания. Она предпочла бы никогда больше не слышать это название. Испытанный тогда ужас, вроде бы забытый за столько лет, снова всколыхнулся. Поднялся на поверхность сознания, как взбаламученный ил.

* * *

Из всех вещей у нее было два обычных пакета, с которыми ходят в магазин. В пакетах лежало второе платье – первое было на ней, а больше и не следовало иметь. Потому что роскошь ведет ко греху. Потому что роскошь и есть грех. Потому что истинному верующему не пристало заботиться о внешнем виде. Потому что Богу ты нужен и в рубище. Если, конечно, не грешишь, не оскверняешь себя, свой дом, свой рот, свои мысли. Но и скверну можно изгнать долгими молитвами, строгим постом, отказом от всего мирского, самоистязанием. Покаянием.

Еще там лежали колготы, осенняя курточка, шапка, ботинки, которые, по правде, нужно было бы выкинуть. Это была почти вся одежда девочки, она не смогла взять с собой только пуховик. Но не жалела о нем. Он был старый, залатанный на левом локте, залоснившийся от долгой носки.

Подспудное чувство вины жгло за продукты. Десяток вареных яиц, полбулки домашнего хлеба, бутылка с водой, соль в спичечном коробке. Еду пришлось украсть из дома.

Деньги. Это изобретение Сатаны. Они грязны по своей сути. Они разжигают алчность, себялюбие, зависть. Они несут на себе печать зла. И требовалось мыть руки, молиться и каяться после прикосновения к деньгам. И все же в их доме деньги были, небольшие, лежащие за одной из икон. Без них было никак нельзя существовать. Грех навязанный все равно грех. Но она взяла несколько купюр. Потому что путь был неблизкий. Потому что книги, прочитанные в школьной библиотеке, ясно давали понять, что мир за порогом ее дома другой, там нужно за все платить.

В это путешествие ее никто не собирал. Не провожал. Не благословлял. Никто вообще не догадывался, что она собирается уйти. И не просто уйти, а насовсем, порвав все связи с семьей. Лина сняла свой нательный крестик и просто оставила его на своей подушке. Он ей больше не нужен.

Сборы заняли почти неделю. Было страшно решиться на такой шаг, но и оставаться дома тоже стало невозможно. Ночью, когда все спали, Лина открыла окно своей спальни, смазанное лампадным маслом, чтобы случайно не заскрипело. Выскользнув на улицу, девочка прокралась в дальний конец двора, где за компостной кучей припрятала пакеты.

Было зябко идти по спящей деревне. Брехали собаки из-за заборов. На параллельной центральной улице совсем редко проезжала машина. Она часто оглядывалась, боясь увидеть, что за ней идет мать. Майская ночь, наполненная запахом расцветающей сирени, звоном сверчков, окутывала Лину. Но ей было не до того, чтобы наслаждаться концом весны, она шла так быстро, как только могла.

И вот конец деревни, где она никогда до этого не бывала. А дальше вообще огромный мир. Такой огромный, что его нельзя узнать. Лина видела и географические карты, и фильмы, которые показывали на уроках, и читала множество книг, но сейчас замерла.

Страх и восторг от свершаемого затопили ее, заставив щуплое тельце в темном длинном платье дрожать нервной дрожью. Перед ней лежала дорога. Самая широкая, какую она видела вживую. У Лины был План, именно так, с большой буквы. Она завела тайную тетрадь, куда подробно записала, как и куда идти. Где-то были рисунки от руки. Где-то номера телефонов приемных комиссий. Адреса институтов и университетов. Во что бы то ни стало она туда дойдет. Чего бы ей это ни стоило. Иначе можно просто сразу бросаться под поезд или с крыши.

И Лина пошла по дороге. По обе стороны тянулись поля. Нигде ни огонечка. Только звезды. Для девочки, которая так решительно рвала со своим прошлым, которая только теперь, в восемнадцать лет, вышла за пределы знакомой территории, это было чудом. Внутренний голосок, трепетавший от страха, уговаривал вернуться. И тогда окружающая темнота казалась наполненной ужасом.

Ликования и адреналина, толкавших ее вперед, хватило на десяток километров. Потом пакеты стали наливаться тяжестью. Шаг все замедлялся. Ноги с непривычки к таким концам гудели. Она стала спотыкаться, чаще останавливаться.

Небо на востоке начинало светлеть, в воздухе повисла утренняя влага. Впереди пока еще темной громадой вставал лес. Лина подобралась, встряхнулась и пошла к нему. Нужно было отдохнуть.

Рискуя сломать в темноте ноги, она прошла в глубь леса. Выбрав самую разлапистую ель, Лина села на пакет с одеждой, вынув оттуда курточку. Было жестко, ноги гудели, как натянутая бельевая веревка на ветру. Она укрылась курточкой и решила, что отдохнет до восхода солнца. И рано утром продолжит путь.

Но проснулась девочка только тогда, когда солнце, пробиваясь сквозь густые кроны, засветило ей в глаза. Все тело ломило от долгой дороги и неудобной позы во сне. И все же Лина улыбнулась. Она свободна!

Наскоро съев яйцо и немного хлеба, она пошла к дороге. Впереди было прекрасное будущее.

До Озерков, по расчетам девочки, она должна была дойти часов за пятнадцать-семнадцать. То есть уже к вечеру Лина рассчитывала быть в городе. А там можно купить билет и отправиться дальше. План был прост и выверен.

С наступлением нового дня дорога стала оживленной, идти приходилось по обочине. Обычные машины, грузовики, грузовики с прицепами проносились в обе стороны. А сама дорога становилась все шире, на ней появлялись новые размеченные полосы.

– Эй, подвезти? – окликнул Лину водитель, притормаживая рядом.

Это был довольно толстый мужчина с начавшими седеть усами. Он открыл дверцу кабины и, свесившись с высоты фуры, смотрел на девочку. Хитроватый взгляд и открытая улыбка.

Лина, не привыкшая, что с ней вот так могут общаться чужие люди, пожала плечами. О том, что можно поймать попутку, она знала, но как это делается? И вот сейчас взрослый мужчина, пусть и в несолидной майке-тельняшке и линялых джинсах, предлагает помощь. «Я буду в Озерках раньше! Может быть, успею на вечерний поезд», – подумала Лина.

– Чего мнешься-то? – усмехнулся водитель. – Закидывай свои пожитки – и поехали.

– Поехали! – как в омут с головой, отозвалась девочка, передавая свои пакеты мужчине.

Неловко взобравшись, она устроилась на сиденье. Отсюда вид на дорогу открывался просто невероятный. Треугольные флажки, развешанные на веревочке вдоль всего лобового стекла, обрамляли вид. Лина закрыла дверцу, и машина тотчас же тронулась.

– Ты откуда идешь-то? – спросил водитель, оторвав взгляд от дороги и посмотрев на пассажирку.

– От тетки, – соврала Лина, опасавшаяся, что о ее побеге уже все знают и могут вернуть родителям.

– Что, плохо у тетки-то? А куда собралась?

– Поступать.

От быстрой езды захватывало дух. Лина помимо воли улыбалась. Через приопущенное стекло с ее стороны задувал ветер и играл волосами.

– Ага, – кивнул водитель, усмехнувшись в усы.

В Озерки они доехали за час. Водитель, представившийся дядей Колей, все выспрашивал о семье, о планах, знает ли кто, что девочка собралась делать дальше, ждет ли ее кто-то. Лина врала. Врала самозабвенно, придумывая себе биографию. Она сирота, жила у тетки, которая выставила ее за дверь сразу после школы. Но у нее есть мечта – приехать в большой город, поступить на журналиста и купить себе квартиру. Дядя Коля кивал, иногда похлопывая ее по коленке, обтянутой колготками и подолом платья.

Озерки после деревни казались мегаполисом. Высокие дома в пять и девять этажей. Совсем мало, на окраине, коттеджей на две семьи. Магазины, вывески, много людей, много машин, растяжки с рекламой. Лина смотрела на город, прильнув к окну, чтобы ничего не пропустить.

– Дядя Коля, а вокзал близко? – спросила она.

– Ага, – кивнул водитель. – Сейчас только к приятелю моему заедем, и я тебе покажу, куда идти. Ты ж небось есть хочешь?

«Какой добрый человек», – подумала Лина. Есть она очень хотела, желудок подскуливал, но было неудобно вытаскивать из пакета припасы.

Фура въехала на просторный двор с автомастерской и небольшим жилым домом. Навстречу машине вышел тощий высокий мужчина, вытирая руки грязной тряпкой.

– Колян! Здорово!

– Здорово, Михась! Гостей принимаешь?

Лина стояла со своими пакетами возле дверцы фуры. Мысленно она уже была у вокзальной кассы с заветным билетом в руках.

– Таких гостей грех не принять!

Их пригласили в дом. Здесь стоял запах табака и перегара, настоянный на запахе солярки и растворителя. Лина, колеблясь, переступила порог. Внутри завязывался тугой узел нехорошего предчувствия. Ей очень не понравился приятель дяди Коли. Уж очень у него оказался цепкий взгляд, который елозил по ней, вызывая холодок по спине. Да и сам дядя Коля изменился. Обняв ее за плечи, прижав к своему боку, он провел Лину на кухоньку.

Михась живо метал на стол помидоры, подсохший сыр, открытую банку кильки. С особым почетом из холодильника появилась бутылка водки.

– Ну, за знакомство! – провозгласил хозяин, поднимая рюмку.

Лина сидела, положив руки на колени. Ее пальцы были сжаты в замок, а спина так напряжена, что начинала болеть.

– Ты чего? Давай, не стесняйся. – Дядя Коля погладил ее по плечу.

– Я не пью. – Голос дал «петуха».

– А мы и не пьем, да, Колян? Мы расслабляемся.

Девочка переводила взгляд с одного на другого. Ей хотелось бежать. Подхватить оставленные в прихожей пакеты и со всех ног припустить по улице.

– Бери! – приказал дядя Коля.

«Выпью чуть-чуть и уйду», – решила Лина.

Дрогнувшей рукой она неловко, непривычно взяла рюмку. Посудина была жирной, в каких-то жирных каплях.

– Ну вот! Не ломайся, и все будет в кайф! – весело сообщил Михась.

Дядя Коля лишь крякнул, опрокинув в рот содержимое своей рюмки. Лина поднесла рюмку к губам. Пахло противно. Отпив глоточек, она задохнулась от горечи, от вкуса, от того, как горячая жидкость полилась в желудок. Поставив рюмку на стол, девочка закашлялась, судорожно втягивая в себя воздух. На глазах выступили слезы.

Мужчины дружно заржали. Налили по второй и выпили.

– Ты закусывай, дуреха. – Михась протянул ей вилку.

Лина подцепила из банки рыбинку и быстро положила ее в рот. Стало немного лучше, но она не хотела это повторять.

– Ешь, еще столько дел впереди, – сказал дядя Коля, широко улыбаясь Михасю.

Они пили, курили, Лина съела один помидор и еще одну кильку. Больше желудок не принимал, скручиваясь от предчувствия надвигающейся беды. Большой беды.

Беда надвигалась, это было ясно. Все чаще то дядя Коля, то Михась дотрагивались до нее, пытались обнять. Непонятно шутили. Сами ржали над своими шутками. В ход пошла вторая бутылка. «Обед» продолжался уже не один час. Лина сидела, словно проглотив кол. Она была одна в компании незнакомых мужчин, в чужом городе, и никто не знал, где она есть. Никто ее не ждал. Никто не забеспокоится о ней.

– Спасибо за все. Мне нужно идти. – Лина встала с табуретки.

– Куда это ты намылилась? – спросил Михась.

– Мне на вокзал надо. Кассы закроются.

– А ну села! – Дядя Коля больно дернул за руку, вынуждая сесть на место.

– Но мне правда пора. – Лина готова была расплакаться.

– Вот расплатишься, тогда и пойдешь.

– Сколько? У меня есть немного денег…

– Во дура! – сказал дядя Коля приятелю.

– Так щас научим! – отозвался Михась, слегка пошатываясь от выпитого.

Дядя Коля бесцеремонно задрал подол ее платья и ухватился за коленку. Его огромная потная горячая рука будто оставляла ожог от каждого прикосновения. Лина вскочила:

– Что вы делаете?

– Га-га-га, – зарыготал Михась. – Она че, целка?

– Да ты сам зырь. Морда некрашеная, одета как чучело. Такое платье еще моя бабка носила. Ясно же, что нетроганая!

Лина отступила на шаг от стола, развернулась и попыталась убежать из страшного дома. Но дядя Коля, сидевший ближе, успел схватить ее за платье. Лина не удержалась на ногах и упала, успев выставить перед собой руки.

– Ты смотри, может, ее рачком сначала? – поднялся из-за стола Михась.

Его сильно качнуло, так что пришлось хвататься за навесной шкафчик.

– Да мы ее и рачком, и жучком, и бочком, и как захотим, – пообещал дядя Коля.

Девочка вырывалась. Ее пугали эти слова, вызывавшие неприятное чувство внизу живота. Беда наступила. Мужчины крепко держали ее за руки, тащили в спальню. По пути они лапали ее за грудь, за попу, Михась, нагнувшись, укусил за ухо.

– Костлявая, – чуть покривился дядя Коля.

– Сойдет, – заплетающимся языком сказал хозяин дома.

В спальне стояла полутораспальная кровать, накрытая несвежим покрывалом. Дергающуюся Лину швырнули на нее. Она тут же попыталась встать, но получила оплеуху. К такому ей было не привыкать, поэтому сопротивление не ослабло.

– Вот сучка!

– Держи ее за ноги, – приказал дядя Коля.

Михась ухватил правую ногу девочки, дернул на себя, опрокидывая Лину на спину. Платье задралось. Дядя Коля полез под него, касаясь кожи. Отчаянно сопротивляясь, Лина вцепилась ему в лицо пальцами. Она что есть силы пнула держащего ее Михася левой ногой. Удар получился сильный, мужчина упал.

Дядя Коля, на лице которого проступала кровь, бил Лину кулаками по рукам, чтобы она ослабила хватку. Крича от страха, девочка лишь сильнее сжимала пальцы. Один из них скользнул по брови дяди Коли и угодил ему в глаз. Мужчина завопил, мгновенно ослабив хватку. Лина оттолкнула его, вскочила на кровати и бросилась прочь.

– Догони ее! – орал дядя Коля, держась за лицо.

Михась поднялся, но выпитый алкоголь замедлил реакцию. Врезаясь в стены, путаясь в ногах, он поплелся в прихожую.

Сознание Лины будто раздвоилось. Одна часть стремилась убежать, спрятаться, исчезнуть из страшного дома, быть как можно дальше. А вторая была холодна и расчетлива. Именно она заставила Лину остановиться в тесноватой прихожей, взять свои вещи, найти свою обувь и только потом выбежать.

За спиной слышалась возня, за ней бежали. Но девочку гнал вперед страх, она не чувствовала усталости и боли. Остановилась Лина, только выбежав на людную улицу. Хрипло дыша, она привалилась к стене магазина.

Прохожие обходили ее стороной. Растрепанная, с надорванным рукавом, в порванных на пятках колготах, с двумя пакетами и стоптанными туфлями в руках. Больше она не будет верить людям.

* * *

– Иван Иванович, а было на теле Осиповой что-то, что не вошло в дело? – спросил Парфенов.

У озерского судебного патологоанатома в кабинете было уютно. Маленький диванчик, журнальный столик, даже вполне домашний торшер с абажуром в крупный цветочек. Не обошлось без шкафа с застекленными дверцами, где стояли папочки, справочники и запас бумаги. Но он прекрасно вписывался в стиль эдакого земского доктора. Даже красочные подробные анатомические плакаты на стенках не придавали кабинету истинно медицинского вида. Только чуть заметный запах спирта, дезинфектора и формалина перебивал запах отличного, хоть и растворимого, кофе.

– За кого вы меня принимаете, молодой человек? – слегка улыбаясь, спросил Иван Иваныч. – Все, что нашел на трупе, все занес в отчет.

– Не в обиду вам, но какая-то слабая привязка этого осужденного Гулимова по биологическим следам. Пара волосков на верхней одежде Осиповой – и все. А кому принадлежит подногтевое содержимое?

– По Гулимову странно, да, – согласился анатом. – Но следователь посчитал это достаточным. Тем более там ведь полное признание. И на следственном эксперименте Гулимов все показал и рассказал, насколько я знаю.

– Но эпителий из-под ногтей Осиповой ему не принадлежит? – Кирилл отпил кофе.

– Не принадлежит, – подтвердил Иван Иванович. – Там тоже мужчина, второй положительный резус-фактор. Но тот мужчина не идентифицирован.

– То есть, насколько можно судить, Осипова оказывала сопротивление, раз ногти у нее сломаны, но ни разу не оцарапала Гулимова? Разве так бывает?

– Был апрель, Гулимов был в куртке.

– И шапке-балаклаве.

– Я не исключаю такой вариант.

– Или же у него был сообщник, – продолжал рассуждать Парфенов. – А Гулимов про сообщника не рассказывал?

– Если бы рассказывал, это было бы в деле, – снисходительно сказал Иван Иванович. – Да, сообщник мог быть, но Гулимов не рассказал про него, понимая, что тогда статья будет другой и срок большим.

– Или эпителий остался после очередного клиента? Такое могло быть?

– Почему нет? Но я сомневаюсь. То, что перед смертью у Осиповой был половой акт, сто процентов. Там и выделения, и остатки лубриката свежие. А еще внутренние стороны бедер, половые губы, анус были обработаны каким-то слабеньким дезинфектором. Так что, сами понимаете, если уж она протерлась, то из-под ногтей бы тоже все убрала.

* * *

– Вы не подумайте, Иван Иваныч классный специалист, – сказал капитан Лосев, сопровождая Парфенова к следователям. – Он раньше в столице работал.

– А как же так получилось, что из столицы он перебрался сюда?

– В нашу глушь? – открыто улыбнулся Олег.

– Да, – кивнул Кирилл, неловко чувствуя себя рядом с этим огромным дружелюбным опером.

– Так он пил. И не скрывает этого. Уходил в запои на несколько недель, работать не мог. Потому что там, говорит, трупы рекой через стол текут. Вот однажды уволился – и к нам. У нас ведь не столица.

– Это точно. – Парфенов глубоко вдохнул. – Тишина.

– Опять же рыбалка.

– Ушица под водочку.

– Вы же не пьете? – удивился Лосев.

– В хорошей компании очень даже пью. Не как ваш Иван Иваныч, но случается.

* * *

Следователи, мягко говоря, приняли Парфенова весьма холодно.

– Вообще-то делом Осиповой занимался Гречкин. Вот к нему все вопросы, – сухо сказала следователь Морская.

– Даже не сомневайтесь, что Гречкину я свои вопросы задам. Вы мне можете предоставить доступ к материалам? – в который раз повторил Парфенов.

– Дело в архиве.

– Вы это уже говорили, Дарья Сергеевна.

– А вы этого так и не поняли, Кирилл Андреевич.

– И что теперь вы предлагаете? Написать официальное обращение в Центральный следственный комитет, чтобы мне выдали официальное разрешение?

– Это очень хороший вариант в вашем случае.

– Значит, именно в моем случае? – начал выходить из себя Парфенов. – Хорошо! Просто замечательно. То есть вы, конкретно вы, Дарья Сергеевна, и все здесь, – он описал рукой широкий круг, – считаете убийства молодых девчонок только исключительно моим делом. Отлично!

Кирилл вынул свой телефон, открыл галерею, нашел там фото с мест преступления.

– Вот это вот мое дело. Вы смотрите, смотрите, Дарья Сергеевна. – Майор положил аппарат перед следователем и принялся листать кадры. – Это Света Лопатина и Вероника Мацкевич. Запороты и задушены. Ничего не напоминает? Нет? Вы можете мне уверенно сказать, что у вашего Гулимова не было подельника? Подельника, который перебрался к нам после поимки соучастника, который продолжил глумиться над беззащитными девчонками? Тоже боитесь креслице свое потерять?

* * *

Сначала экран был черным, только слышались звуки шагов и приглушенные разговоры. Крышку с камеры сняли, на мгновенье мелькнуло лицо оператора – совсем зеленого полицейского. В кадре оказалась группа людей. Все они стояли у обочины шоссе рядом с крутоватым спуском к лесу. Гулимов, пристегнутый наручниками к руке полицейского, который назвал Парфенова «хреном с горы». Еще один полицейский, державший тканевый манекен, стоял с двумя штатскими, видимо понятыми. Вперед вышел мужчина с кожаной папкой под мышкой.

– Следователь Гречкин Сергей Аркадьевич, – представился мужчина в камеру. – Проводится следственный эксперимент по делу убитой Людмилы Осиповой. Показания дает подозреваемый Гулимов Марат Ильнурович. Понятые Смирнова Галина Степановна и Ладогин Борис Петрович.

Камера еще раз пробежала по лицам перечисленных, фиксируя происходящее. С неба сыпал мелкий холодный апрельский дождь. Голые деревья, прошлогодняя пожухлая трава и прелые листья дополняли унылый пейзаж.

– Марат Ильнурович, покажите, как все произошло, – попросил Гречкин.

Гулимов и сопровождающий выдвинулись вперед. Задержанный бросил короткий испуганный взгляд на следователя. Свободной рукой почесал обильную черную щетину.

– Ну, это, короче, – начал он. – Вот тут я ее схватил за руку и потащил вон туда.

Гулимов махнул в сторону канавы, за которой начинался лес. Камера проследила за движением, отчего картинка смазалась, вызвав приступ дурноты.

– Кого вы схватили?

– Ну как? Людку.

– Гражданку Осипову. – Тон Гречкина был сухим и холодным.

– Да, – быстро кивнул Гулимов, опять посмотрев на следователя. – Я ее потащил. Потом к дереву привязал.

– Покажите, как все происходило. – Гречкин кивнул второму полицейскому, чтобы тот передал Гулимову манекен.

На пару минут вышла заминка. Подозреваемый, прикованный к конвоиру, никак не мог справиться с манекеном. Пришлось расстегивать наручники.

– Продолжаем, – сказал следователь в камеру.

Гулимов обхватил манекен под грудь и вперед спиной стал спускаться в канаву. Несколько раз он поскользнулся на мокрых листьях, но все же каким-то чудом удержал равновесие. Вся остальная процессия отправилась за ним. Ладогин помог спуститься Смирновой.

– Она оказывала сопротивление?

– Да, – поспешно сказал Гулимов. – Брыкалась, как лошадь.

– Что было дальше?

– Я ее ударил по голове. Вот сюда. Вот так. – Мужчина стукнул манекен кулаком по макушке. – Чтобы угомонилась.

– Потом?

– Потом вон туда потащил. Вон, там ленточка.

Камера послушно повернулась в указанном направлении. На березе болтался обрывок полицейской заградительной ленты.

– И это, ну, – Гулимов перехватил тяжелый манекен удобнее, снова почесал щетину на подбородке, – короче, привязал ее вокруг березы.

– Показывайте подробнее, Марат Ильнурович.

Гулимов дотащил манекен до березы, положил его на землю. Обвил руками манекена дерево. Полицейский из конвоя протянул Гулимову кусок обычной бельевой веревки. Тот послушно взял и связал манекену руки.

– Ну, вот так как-то. Я не очень хорошо помню.

– Что вы стали делать дальше?

– Вытащил ремень и стал ее бить.

– Гражданка Осипова была в одежде?

Гулимов испуганно вжал голову в плечи. Его взгляд забегал по сторонам, избегая встречи с глазами следователя Гречкина.

– Нет, – наконец проблеял подозреваемый. – Я забыл. Я ее сначала раздел, а потом привязал. Да. Так. Раздел и привязал. А потом побил.

– Чем, как и куда вы били гражданку Осипову?

– Ну, это, ремнем. Из штанов вытащил и бил.

Конвоир протянул Гулимову ремень. Следователь рукой предложил показать, как все происходило. Подозреваемый перехватил ремень ближе к пряжке. Размахнулся и слегка ударил манекен.

– Сколько вы нанесли ударов потерпевшей?

– Не помню.

– Покажите, куда еще вы наносили удары.

Гулимов снова замахнулся, на этот раз сильнее, ударил. Снова замахнулся и снова ударил. Во время ударов мужчина жмурился и сам вздрагивал.

– Что в это время делала гражданка Осипова?

Подозреваемый, у которого конвоир отнял ремень, часто непонимающе заморгал, впервые прямо посмотрел на Гречкина.

– Кричала, звала на помощь, пыталась освободиться, сопротивлялась, просила ее отпустить? – перечислял следователь.

– Да, – кивнул Гулимов. – Вот, да. Так было. Да.

– Что было после того, как вы ее избили?

– Я не хотел, чтобы она всем рассказала. Поэтому я ее придушил. Показать?

– Показывайте.

Гулимов склонился к манекену, обхватил его шею и сжал пальцы. Несколько раз он зачем-то хорошенько встряхнул «жертву».

– Вот.

– Вы вступали с гражданкой Осиповой в сексуальные отношения?

– Да. – Гулимов посмотрел на Гречкина. – То есть нет. Сначала хотел, а потом перехотел. Просто убил.

– Зачем вы совершили данные действия?

– Ну, это… – Гулимов выпрямился, почесал щетину и четко отрапортовал: – В связи с возникшими неприязненными отношениями.

* * *

«Что за бред я сейчас посмотрел?» – подумал Кирилл, выключая телевизор. От просмотренного хотелось плеваться. С подозреваемым явно хорошо поработали, он боялся взглянуть на Гречкина и сделать что-то не так, как его научили. Пора было позвонить и побеспокоить следователя.

– Сергей Аркадьевич? Добрый вечер. Это майор Парфенов Кирилл Андреевич. Вам удобно говорить? – На заднем плане слышался шум автомобилей.

– Добрый вечер, – сдержанно отозвался Гречкин. – Я вас слушаю.

– Мы ведем дела об убийстве двух девушек. И эти убийства по почерку похожи на убийство Людмилы Осиповой.

– Осиповой? Что-то не могу припомнить.

– Ну как же? – удивился Парфенов. – Прошло всего четыре месяца. А после суда еще меньше.

– Вы про проститутку на трассе?

– Да.

– И что вам нужно? Мое дело закрыто.

– Гулимов действовал один?

– Конечно, один.

– И убил точно он?

– Суд квалифицировал его действия не как убийство, а как покушение на убийство. Осипова умерла от переохлаждения.

– Понятно. Тогда следующий вопрос: а кроме признания какие еще доказательства того, что именно Гулимов причастен к смерти потерпевшей? Я только что посмотрел запись следственного эксперимента, и у меня возникло ощущение, что ваш подозреваемый пересказывает с чужих слов.

– Знаете что, Кирилл Андреевич! – прервал его Гречкин. – Гулимов сознался в преступлении. Его отпечатки есть на куртке Осиповой. Есть свидетели, которые показали, что ранее в день убийства Гулимов цеплялся к Осиповой возле магазина. А то, что вам показалось или что вы там ощущаете, – это сугубо ваше личное мнение. Суд посчитал вину Гулимова доказанной, вынес приговор. Обжалования не поступало, следовательно, осужденный полностью признает свою вину. Все. Дело закрыто. А то, что у вас похожие случаи, – чистой воды совпадения.

– Я читал заключение экспертов. Отпечатки пальцев Гулимова располагаются только на левом рукаве кожаной куртки потерпевшей. Как это можно объяснить, если женщину нашли практически обнаженной? – не отставал Кирилл.

– Он мог ее принудить. И сделал это.

– В Гулимове метр шестьдесят, а Осипова сантиметров на пятнадцать выше и килограмм на десять тяжелее…

– И что? – перебил Гречкин. – Он ее избил и запугал. Женщина решила подчиниться. Дело закрыто. Точка! Если у вас появятся еще какие-нибудь бредовые вопросы или идеи, оформляйте официальный запрос.

Парфенов хотел возразить, но Гречкин уже отключился.

– Что ж, – сказал вслух майор. – Это мы еще посмотрим.

* * *

Лина не хотела брать трубку. Звонил босс. Журавлева знала наперед, что он сейчас начнет на нее орать, потому что общая летучка закончилась пять минут назад, а она даже еще не выбралась из кровати.

– Алло, – отозвалась женщина голосом, полным безысходности.

– Журавлева, ты себе что думаешь? Думаешь, если начальство тебя похвалило, можно на работу не ходить? Или что? – Примерно так Лина и представляла себе разговор с разъяренным боссом.

– Ну что вы, Игорь Семенович, я ничего о себе такого не думаю.

– Тогда какого черта?

– Мне ночью скинули информацию, и ее нужно срочно проверить.

– По тем девкам убитым? – Тон редактора стал заинтересованным.

– Да. Там у следствия какой-то прорыв. Нужно в область съездить.

– Так ты свалила из города?

– Пришлось. – Лина спустила ноги с кровати и сунула их в тапки.

– Материал хоть стоящий? А хотя чего я спрашиваю, у тебя же информатор в ментовке. Короче, Журавлева, даю тебе два дня. Но чтобы статью написала не меньше тысячи слов. Желательно с фотками. А еще лучше с комментариями официальных лиц. Сделаешь?

– Сделаю, – пообещала она.

– Ну все. И чтобы такое в последний раз, поняла? Трудно было сообщение скинуть?

– Больше так не буду, Игорь Семенович.

– Так-то. – Редактор отключился.

Лина вздохнула и поплелась на кухню готовить слишком поздний завтрак. По крайней мере, у нее теперь было два свободных дня.

* * *

Гулимов выглядел больным. Даже со своим невысоким ростом он сутулился, как будто хотел занимать еще меньше места. Несмотря на жару, он подрагивал, ежился, обхватывал себя руками. На Кирилла, сидящего напротив, Гулимов старался не глядеть.

– Это же не вы ее убили. – Парфенов не собирался тянуть время.

Ему пришлось слишком долго добираться до колонии, где отбывал срок Гулимов. Почти всю ночь Кирилл провел за рулем и намеревался вернуться в Озерки этим же вечером.

– Марат Ильнурович, вас вынудили дать против себя показания?

– Я убил, – сказал Гулимов.

– Зачем вы врете? Я видел материалы дела, смотрел запись ваших показаний. Это спектакль. Очень плохой спектакль. Кто вас заставил себя оговорить?

– Вот только не надо сейчас вот это вот все. Спасибо, я наученный! Опять эти ваши ментовские штучки.

– Какие штучки?

– Типа, давай признайся, мы дело закроем, а тебе условка. Спасибо здешним добрым людям, рассказали мне, какой я лох.

Высказавшись, Гулимов замолчал.

– Хотите курить? – Парфенов вынул из сумки блок сигарет и положил его на стол перед заключенным.

Марат первый раз поднял глаза и посмотрел на оперативника.

– Купить меня решили?

– Решил, – честно ответил Кирилл. – А вы что, откажетесь?

– А если я сиги возьму и ничего вам не скажу?

– Значит, будете сидеть. Я уеду искать убийцу. А когда найду, про вас не вспомню, потому что ваше дело закрыто и вы признали свою вину. Вам дали восьмерку? Вот всю ее и отмотаете.

Гулимов поскреб щетину на щеке. Поглядывая на Парфенова, он положил руку на блок и подтащил его к себе поближе. В глазах мужчины мелькнула надежда.

– Че, по чесноку, за меня впишетесь?

– Честное ментовское, – пообещал Кирилл.

– Это Парусов меня заставил. Сука, все нутро отбил, козлина.

– Который Парусов?

– Который Кеша, мент в Озерках. Морда такая жирная.

Парфенов сразу вспомнил свой приезд в местное ГОВД и полицейского, стоящего у дежурки. Это и был Парусов.

– Знаю такого. А почему он именно на вас решил это дело повесить?

– Да сука потому что! Он же сам видел, как я у Людки денег просил. Ну, на бутылку хотел позаимствовать.

– Это в тот день было?

– Ну да.

– Где?

– Да возле магазина. У меня трубы горели, надо было подлечиться. До зарплаты далеко, в долг в магазине уже не давали. А Людка только свою хату продала. Собиралась сваливать из Озерков. Ну я к ней и подкатил.

– Стоп, – прервал его Парфенов. – Про хату подробнее.

– Да че там? Людка в коттедже жила. Ну в половине. Там еще бабка ее жила. У Людки родаки как умерли, так она с бабкой жила. Потом бабка умерла. Людка одна осталась. Ну и вот продала перед смертью, достало ее все.

– Кому продала?

– Да парусовской теще и продала. Она ж, ну теща, во второй половине жила. А так получается, что весь коттедж их теперь.

Кирилл потер глаза. В деле был протокол обыска дома Осиповой, но ни слова о том, что были найдены деньги. Конечно, может быть, она успела положить их в банк. Но никаких договоров тоже не найдено. По крайней мере, ничего такого Парфенов не помнил. Вряд ли Осипова носила с собой такую значительную сумму. И уж совсем сложно представить, что она взяла деньги с собой на трассу, где их мог забрать тот, кто в конечном счете ее убил.

– Начальник, так что со мной-то теперь?

– Вы где были в ночь, когда Осипова умерла?

– Так у дружбана моего. Он денег немного нашел, и мы пили. Купили в аптеке спирт, разбодяжили водой и подлечились.

– Давайте адрес аптеки и адрес своего дружбана.

– Че, прям будете проверять?

– Буду.

– Ля! А Парусов мне в морду дал.

«Ну мне-то Парусов в морду не даст». – Кирилл смотрел, как старательно выводит кривоватые буквы и цифры Гулимов. Одной рукой заключенный крепко прижимал к себе блок сигарет.

* * *

– Слушай, майор, я понимаю, тебе лишь бы палку срубить. Но че из меня-то крайнего делать?

Капитан Инокентий Парусов не мог спокойно усидеть на стуле. Он то закидывал ногу на ногу, то пытался усесться полубоком, закинув руку на спинку стула, то принимался постукивать ботинком по ножке стула. И часто тыльной стороной ладони смахивал выступающий на лбу пот.

– Во-первых, мы на брудершафт не пили, так что хватит мне «тыкать». Во-вторых, хотелось бы все-таки услышать, куда делись деньги, которые ваша теща отдала Осиповой за дом?

– Откуда я знаю, товарищ майор? – через губу сказал Парусов.

– Судя по протоколам, – Парфенов положил руку на папку с делом, – вы были на месте преступления, вы были при осмотре дома Осиповой. Кроме того, имели сведения о том, что Людмила располагает большой суммой денег, что она сирота, которую никто не будет искать.

– А вот этого не надо! – взвился Парусов, вскакивая. – Не надо на меня наговаривать! Может, скажешь, что это я эту шалаву убил?

– Сядь! – окрикнул Кирилл.

– У себя будешь командовать! – Парусов грохнул обоими кулаками по столу, нависнув над Парфеновым. – Гулимов признался. Он ее грохнул.

– Ты Гулимову все потроха отбил.

– Че? Доказать можешь?

Раскрасневшийся Парусов нагло смотрел в глаза Парфенову, нащупав аргумент, против которого нечего возразить. Кирилл оставался внешне совершенно спокойным, даже заторможенным. Он улыбнулся. И от этой улыбки у Парусова внутри что-то сжалось.

– Вот тут ты прав, Кеша, – доверительно сказал Парфенов. – Этого я доказать не могу. Твое слово против слова Гулимова. Ты ж его на обследование не отправлял? А он не жаловался. Теперь-то и не доказать. Зато посмотри, какие у меня есть интересные бумажки. Хрен с горы немножко работать умеет.

Парусов сглотнул и опустился на стул.

– Вот это, – Кирилл вынул из папки бумагу и положил на стол, – протокол допроса некоего Бугрова Сергея Николаевича, с которым Гулимов пил в ночь убийства Осиповой.

– И че? Или до пьянки ее уделал, или после…

– А вот показания фармацевта, которая работает в круглосуточной аптеке и которая очень хорошо знает и помнит свой «контингент». Еще? Есть записи звонков соседей Бугрова в ваш, в ваш ГОВД, Парусов, о том, чтобы успокоили того самого Бугрова и Гулимова. Только на вызов так никто и не прибыл. И знаешь что? Твоя тогда смена была. Не слишком ли много совпадений?

– Каких совпадений? – Спесь слетала с капитана, как осенние листья.

– Ты был на смене, а значит, имел свободный доступ к патрульной машине. Мог быстро перемещаться по городу и по трассе, где работала Осипова. Ты знал, что у нее есть деньги. Ты вполне мог пытать ее, чтобы узнать, куда она их дела. А потом просто бросил замерзать в канаве. Ты же вспомнил про Гулимова и не соизволил проверить его алиби. Не находишь, что это очень похоже на прекрасный план?

– Да ты че? Да я не убивал! Да как так-то?

– А вот так. Мотив и возможность у тебя были.

– Бля! – чуть не плакал Парусов. – Я только бабки забрал! Они ей все равно не нужны. Она ж мертвая.

– Взял ручку, бумагу и все написал подробно.

Кирилл отошел к окну, присел на подоконник и стал смотреть на улицу. Шмыгая носом, Парусов писал около пяти минут.

– Вот, – отложив ручку, сказал капитан. – Но я ее, честное слово, даже пальцем не тронул! Деньги забрал на обыске, они под подушкой были. Больше ничего! Только деньги забрал!

– Конечно, ты ее не убивал. И Гулимов не убивал. Ты просто решил дело побыстрее спихнуть, чтобы никто не вспомнил про продажу дома. А Гречкину нужно было громкое дело закрыть, чтобы его точно в столицу взяли. Хорошо поработали.

– Так а че теперь?

– Дело Осиповой откроют, все получат по шапке, – ответил Парфенов, подумав, что и он тоже получит, скорее всего. – Гулимова выпустят.

– Да плевать мне на этого Гулимова! – Парусов нервно мял пальцы. – Со мной чего, товарищ майор?

– А ты сейчас идешь и пишешь рапорт по собственному желанию.

– А?

– Увольняйся.

– В смысле? – опешил Парусов.

– В прямом. Если сам не уйдешь, я вот эту твою записку в собственную безопасность отправлю. Тогда, сам понимаешь, просто уйти уже не получится. Они будут копать и накопают на тебя все, что можно. Мне почему-то кажется, что будет что накопать.

* * *

– Кирилл Андреевич, может, все-таки останетесь еще на денек? – спросил Лосев.

– Не могу, Олег. Мне сейчас столько всего еще надо сделать.

– Жаль! У меня завтра выходной. Мы бы с вами на утреннюю зорьку пошли. Посидели бы с удочками. Тишина, туман, водичка плещется, – расписывал Олег. – Оставайтесь.

– Давай так, – улыбнулся Парфенов, – я это дело закрою, возьму отпуск и приеду.

– Договорились. Удачной дороги!

– Бывай!

Глава 8

«Громкое дело, которое еще в середине этой весны потрясло небольшой город Озерки, может быть возвращено на доследование. Напомню, что в начале апреля недалеко от трассы в придорожном лесу было найдено тело двадцатипятилетней жительницы Озерков Людмилы Осиповой. Женщина занималась проституцией и в тот злополучный день вышла, что называется, на работу. Ранним утром ее труп нашли дальнобойщики. Осипова была сильно избита, на ее шее имелись следы удушения, однако умерла несчастная от банального переохлаждения.

По данному делу очень быстро нашли подозреваемого. Жителя тех же Озерков. По понятным причинам мы не можем называть здесь его имя, так как дело будет пересмотрено. Подозреваемый сознался в преступлении, был осужден и на момент выхода этой статьи по-прежнему находится в колонии.

Однако, как нам стало известно из достоверных источников, признательные показания были получены незаконным путем. Проще говоря, задержанного заставили взять на себя убийство Осиповой.

По этому факту ведется внутренняя проверка. Несколько причастных к расследованию человек отстранили от работы, один полицейский уволился…

От того же источника мы узнали, что дело Людмилы Осиповой передано следственной группе, занимающейся делами Мацкевич и Лопатиной. И это уже третий эпизод в этой жестокой серии убийств.

До сих пор не выдвинуто ни единой версии о том, кто же может быть причастен к убийствам. Нет никаких сомнений, что полиция оказалась бессильной перед лицом серьезной опасности…

Специально для «Огней» Лина Журавлева».

* * *

Форму Парфенов надевал крайне редко, по особым случаям. Вызов на совещание в Главк был определенно таким особым случаем. Ничего хорошего от этого совещания Кирилл не ждал.

– Итого, три эпизода. Хотя по Осиповой, – генерал заглянул краем глаза в листок, лежащий перед ним на столе, – еще ничего не ясно, кроме того, что предыдущее расследование оказалось слишком поспешным с выводами. Три эпизода – это уже серия. Понимаете? Нам уже можно с уверенностью говорить о том, что в городе орудует маньяк? Поднимать панику среди населения? Ждать из столицы спецов? Махать белым флагом и трубить о помощи?

– Я полагаю, товарищ генерал, этого пока не требуется, – сказал полковник Завьялов, начальник районного отдела, которому непосредственно подчинялся Парфенов со своим отделом.

– Очень хорошо, что вы так полагаете. А что вы делаете?

– Разрешите, товарищ генерал? – обратился Кирилл.

– Парфенов? – хотя среди полковничьих и подполковничьих погонов другого майора не было. – Что ж, поведайте нам о своих розыскных действиях. Или вы только чужие дела изучаете столь тщательно и пристрастно?

Кирилл встал со своего места в самом углу зала, дернул за полу форменный китель. Последний вопрос генерала он решил игнорировать.

– Мы выяснили, что каждая убитая в той или иной степени занималась проституцией. То есть потенциально находилась в зоне риска. Все они не старше двадцати пяти лет. Примерно одного роста и телосложения. У всех длинные волосы. А значит, преступника интересует определенный типаж. Можно попробовать взять его «на живца».

– Отличное решение! А главное, свежее. У вас ни черта нет, майор. Между первым эпизодом и вторым прошло несколько месяцев. А между вторым и третьим – три с половиной дня. Откуда вы знаете, когда он пойдет убивать в следующий раз? И пойдет ли вообще. Может быть, нам всех женщин-полицейских, включая секретарш, на улицу отправить?

А на эти вопросы ответов у Кирилла не было. У них не было действительно ничего, за что можно ухватиться.

– Чем занята ваша группа сейчас?

– Отрабатываем возможные связи жертв, – воротник рубашки стал тесным, – опрашиваем их знакомых, родственников. Оперативники подключают агентуру.

– Негусто. Складывается впечатление, что эта вот журналистка, – генерал похлопал ладонью по закрытому ноутбуку, – имеет полное право писать о вашем бездействии и вашей беспомощности.

* * *

– Вы заявили в полицию? – Валентин Игоревич, нарушая все свои принципы, взял Лину за руку.

– Нет, – качнула головой женщина. – Мне и в голову не пришло, что можно и нужно обратиться за помощью. Я была рада, что вырвалась тогда из того страшного дома.

– А что вы тогда чувствовали?

– Уязвимость, – подумав, ответила Лина. – Да, пожалуй, это самое правильное слово. Пока я добралась до вокзала, собирая взгляды чужих людей, ни один из которых даже не спросил, все ли у меня в порядке, мне казалось, что любой может меня обидеть. Вообще от Озерков остались только плохие воспоминания.

Журавлева осторожно высвободила ладонь из руки психоаналитика, поправила прядку волос, упавшую на лоб. Ей было необходимо высказаться, просто поговорить с кем-то, кто в курсе всего, что с ней происходило. Пустая квартира подавляла. А после того, как пришлось написать статью для «Огней», воспоминания с новой силой навалились и принялись изматывать душу. «Как хорошо, что он согласился меня принять вне очереди», – подумала Лина, договорившаяся о вечернем сеансе.

– А мне Озерки понравились. Я был там в начале весны. Спокойное, тихое место, без всей этой суеты.

– Что же там можно делать?

– Ну, Лина, – улыбнулся Валентин Игоревич, – психологам тоже иногда нужно отдыхать. Некоторые ходят к другим психологам, некоторые дотягивают до выгорания и уходят из профессии. Я вот беру неделю-другую и уезжаю в какой-нибудь тихий городок. Думаю еще раз съездить в Озерки зимой.

– А я уезжала оттуда, надеясь никогда больше не возвращаться.

– Как же вы вообще осмелились на такой шаг? Наверняка это было непростое решение.

– Это было единственное решение. Единственное, о котором я не пожалела ни одного раза.

* * *

– Я не знаю, кем и как я бы выросла, если бы не школа. Это ненавистное для многих заведение стало для меня настоящей путевкой в нормальную жизнь. Да, я ненавидела одноклассников. Это был грех, но он был вполне осознанный. Тем более к тому времени я уже почти не верила в Бога. «Если он так жесток, что допускает все, что со мной случается, то мне не нужен такой Бог», – думала я, терпя побои и отстаивая бесконечные молебны.

Мне хотелось, чтобы все сложилось иначе. Но все было так, как было, и ни единого шанса изменить жизнь. Темное платье, колготы и уродливые туфли. Взгляд в пол. Послушание. Подчинение. Служение Богу. Вся жизнь в жертву. Чтобы потом, после смерти, иметь хоть малейшую возможность посмотреть на рай через забор. Хотя и этого такой грешнице, каковой была я, по словам матери, было много.

Я с ужасом ждала окончания девятого класса. Это означало, что меня заберут из школы. И будут по-прежнему распоряжаться моей жизнью, моими желаниями. Мир снова схлопнется до размеров нашего двора.

Как сумасшедшая я окунулась в учебу. Мои и так неплохие оценки взлетели до пятерок. Учителя ставили меня в пример, за что я получала тычки и насмешки. Монахиня-заучка. Ботанка. Книжная целка. Как меня только не называли.

Чем ближе был выпускной, тем хуже мне становилось. Хотя бы еще два года! За два года мне исполнится восемнадцать. Я стану взрослой и смогу сама распоряжаться собой. Спасибо учителям, которые настояли, чтобы я пошла в одиннадцатый класс. Скрипя зубами, отец написал заявление. Это был его единственный раз появления в школе.

Паспорт я получила самая последняя среди одноклассников. Его мне помогла сделать биологичка, которая ходила со мной в паспортный стол.

– Нам не нужны мирские документы, – говорила мать. – Бог про нас все знает. Он все знает!

При этом ее палец гневно указывал на мое лицо, будто все грехи мира сосредоточились во мне. Нам, нашей семье, не следовало иметь с остальным миром ничего общего. По крайней мере, насколько это возможно. Неустанно писалась на небесах книга нашей жизни, все прегрешения, все отступы от заповедей, вся ложь, скверна, все бесовские мысли, желания, позывы – все было в ней. И за каждую запись предстояло ответить на Страшном суде. Тогда все мои земные наказания покажутся лаской.

Мне не следовало получать документ. Но он у меня появился. В день выдачи мне пришлось задержаться, потому что в паспортном столе что-то там случилось непредвиденное. Я стояла, смотрела на настенные часы и понимала, что мне не миновать наказания. Ведь дома я должна была оказываться в строго определенный час и выполнять свое послушание.

Именно так это называли родители. Принести воды, дрова, подоить корову, прополоть огород, выстирать кучу белья. Много чего ждало меня после школы.

Я опоздала домой больше чем на час. Получив с порога пару пощечин, я вынуждена была рассказать, где была в это время.

– Бесовка! – Мать схватила меня за ворот платья, почти придушивая, втащила в комнату. – Где он?

Мой паспорт. Картонная книжечка с моим именем, с моей фотографией, на которой горели огромные испуганные глаза. Что-то принадлежащее только мне. Что-то ставшее частью меня. Моя собственная история. Только моя, не касающаяся ни родителей, ни Бога. Я не могла, не хотела и не собиралась его отдавать.

* * *

– Шеф, все плохо? – спросил Гриня.

– Да уж нехорошо. – Кирилл провел ладонью по волосам.

Совещание в Главке и обратная дорога в отдел в одной машине с начальством стоили Парфенову больше нервов, чем любой допрос. Расследование зашло в тупик, единственная надежда оставалась на Игнатьича и его команду.

– Докладывайте, что удалось выяснить? – Парфенов, снявший только китель, выглядел для подчиненных весьма внушительно. – Или вы балду пинали, пока я в Озерках был?

– Обидно, между прочим, – сказал Федя. – Я, можно сказать, домой только ночевать приходил. Снова по всем прошелся и показал фотку Осиповой. Ну не было у девушек общих знакомых. Осипова вообще, наверное, у нас в городе и не была никогда.

– Понятно, – кивнул Кирилл. – Я не особо-то и рассчитывал, что их убивает общий знакомый. Месть – это что-то из кино и книжек. Гриша, у тебя как дела?

– Норм, шеф! – хитро улыбаясь, отозвался Город.

– Смешно. А по существу? Ты видео из «Пеликана» все просмотрел?

– Нет, – признался Григорий.

– Почему?

– Потому что за два дня до смерти Мацкевич у них навернулся сервер. Пока ждали мастера, пока он им его починил. Короче, два дня минус.

– Ну а остальное?

– Остальное – да. Но там куча народа, ничего не понятно. Так-то не видно, что кто-то пристает к Мацкевич или, там, просто за ней наблюдает. Голяк, шеф.

Парфенов вздохнул. Хуже всего, что они действительно беспомощны, как только что родившиеся щенки. Убийства произошли в разных районах, в разное время. Их ничего не объединяло, кроме занятий жертв и способа убийства. Либо преступник был очень умный, либо ему невероятно везло. В любом случае выйти на него сейчас они не могли. А это означало одно. И это «одно» ох как не нравилось Парфенову. До зубовного скрипа не нравилось.

– Итак. Вариантов у нас не так уж и много, товарищи офицеры. Напрягаем агентуру, обходим известные точки с барышнями. Пусть сообщают о каждом неадекватном клиенте. Я с дэпээсниками сам договорюсь.

– А Феде нельзя по барышням.

– Это почему? – Егоров уставился на напарника.

– Жена узнает, что ты в рабочее время к проституткам пошел, она тебя из дома выгонит.

– Ниче она не узнает.

– Как же не узнает, если я тебя сфоткаю и ей отправлю?

– А я тебе телефон сломаю.

– Закончили клоунаду? – спросил Парфенов.

– Так точно! – Егоров вытянулся в струнку.

– Я тут подумал, может, по сетям объяву дадим? – предложил Город, мгновенно становясь серьезным.

Кирилл внимательно посмотрел на Гриню.

– Отличное предложение. Только сразу еще рапорт об увольнении сочини. Нам одной Журавлевой за глаза хватает с ее статьями. Хочешь, чтобы паника поднялась? А потом начальство нас, как Тузик грелку, порвало? Даже не думай. Это крайний случай.

– Шеф, – подал голос Егоров. – А если он еще кого-нибудь запорет?

– Идите работать.

Федя был прав. И каждый в этом кабинете понимал, что он прав. Где-то по городу ходит сумасшедший, выискивает очередную девушку, чтобы жестоко ее убить. А у них нет даже версии, кроме того, что действует маньяк.

Впрочем, крохотная зацепка у Кирилла все же была. Та записка в блокноте с единорогом: «Блудница. Мерзость в глазах Господа». Религиозный подтекст, помноженный на жестокость, равен чистой психиатрии. Не стоило сбрасывать со счетов сумасшедших.

* * *

– Тогда я думала, что умру. По-настоящему умру, перестану существовать.

С треском отлетела пуговица с воротника глухого темного платья. Маленький клочок ткани остался накрепко пришитым к ней. Она закатилась под плинтус. Я очень хорошо запомнила эту деталь. Незначительная, она врезалась в мою память навсегда. Мать сдирала с меня одежду, проклиная и награждая тумаками.

Я была уже не та маленькая девочка, которая безропотно сносит побои, пытаясь прикрыться руками. Я больше не старалась спрятаться. Не впадала в ступор. Не собиралась стойко переносить издевательства. Я сопротивлялась, я пыталась вырваться, отбивалась.

– Дрянь! Мерзость! Проклятая блудница! – орала мать, брызгая слюной.

Вмешался отец. Не на мою сторону он встал. Нет. Кулаком он ударил меня по голове.

– Руку на мать подняла?!

Я, мне так показалось, только на мгновение выпала из реальности. Но за это время меня успели полностью раздеть и привязать руки к кровати.

– Где эта проклятая бумажка? – спросила мать, поднимая мою голову за волосы.

Ни слова. Меня била дрожь. На глаза наворачивались слезы.

– Говори!

По звуку я поняла, что отец снимает с гвоздя, вбитого в косяк у двери, ремень. Я извивалась всем телом, но мне было не выбраться из западни.

– Уважающий отца будет долгоденствовать, и послушный Господу успокоит мать свою. – Ремень со свистом распорол воздух и обрушился на мою спину.

– Паршивка! Дьяволица! Проклятая девка! Где спрятала? – Бешеный злой взгляд.

– Чти отца и матерь, да благо будет и долголетен будешь на земле! – Кожу ожгло вдоль всей спины.

– Говори! – Мать дернула меня за косу, вырывая клок волос.

Весь мир сжался до точки. Здесь и сейчас. Ничего не будет после. Ничего нет дальше этих стен. Только ремень, полосующий мое тело. Только крики проклятий.

Тогда Бог окончательно умер для меня. Он не был ни всевластным, ни долготерпеливым, ни всевидящим. Он не остановил их, не наказал. А раз позволил такому свершиться, то его нет.

Никогда прежде меня так не избивали. Я, не сдерживаясь, кричала, металась на простыни, насколько это позволяли путы. Но удары все равно настигали меня. Раз за разом. Кровь с ремня попадала на стены и даже на потолок. В какой-то момент я просто отключилась.

Боль – это первое, что я почувствовала, когда очнулась. Мои руки все еще были привязаны к изголовью. Я лежала голая, избитая, заброшенная. Постель промокла от крови и мочи. Да, я описалась от страха. И пусть хоть кто-то, кто пережил такое, меня осудит.

Никто не подходил ко мне три дня. Раны воспалились, поднялась температура. Я бредила. Мне казалось, что вокруг снуют неясные тени.

Мой паспорт, завернутый в два обычных пакетика, все это время лежал под крышей сарая. В самой дальней щели, какую я сумела отыскать.

* * *

Здание психоневрологического диспансера уже издалека вызывало тревожные чувства. Оно больше походило на тюрьму, чем на больницу. Возможно, из-за решеток на всех окнах. Через сплошной высокий забор виднелись кроны деревьев, посаженных подальше от ограждения. Серый кирпич, никаких украшений, только вывеска и самый настоящий КПП на въезде. Закрытое учреждение.

Охранник внимательно изучил служебное удостоверение Парфенова, прежде чем пропустить его на территорию диспансера.

– Припаркуйтесь справа, – попросил охранник, показывая на стоянку для служащих.

О встрече с главврачом Кирилл договорился заранее, и тот его встречал на крыльце. Маленький пухлый человечек в белом халате сделал шаг навстречу.

– Евгений Борисович, – представился врач.

– Майор Парфенов, Кирилл Андреевич.

Полицейский возвышался над своим визави на полторы головы, отчего невольно принялся сутулиться. Рукопожатие доктора на удивление оказалось сильным, чего нельзя было ожидать от его мягкой пухлой ладошки.

Никогда прежде Парфенову не доводилось бывать в психушке. «И, надеюсь, больше не придется», – подумалось Кириллу, пока Евгений Борисович вел его в свой кабинет. По коридору слонялись люди в больничных пижамах. То, что они нездоровы, было понятно сразу. Кто-то рисовал пальцем на стене. Кто-то бубнил себе под нос, не замечая окружающих. Одна пожилая женщина играла с куклой, прикладывая ту к своей груди, как кормящая мать младенца. Несколько санитаров и пара медсестер внимательно наблюдали за происходящим.

– Это тихие, – пояснил главврач. – Обычные сумасшедшие, неопасные для общества. Максимум могут фекалиями кинуть. Но не здесь. У нас гигиена на первом месте.

– Угу, – кивнул Кирилл, пропуская мимо человека, накинувшего халат на голову и растопырившего руки.

Евгений Борисович привычным жестом вынул из кармана универсальный ключ, отпер дверь в административный корпус. Пропустив вперед Парфенова, он вошел сам и снова запер дверь.

– Итак, чем я могу вам помочь? – Врач бросил резкий взгляд в глаза Парфенову.

– Думаю, можете. Вы слышали об убийствах девушек? – Опуская подробности, майор рассказал о расследовании.

– Какой кошмар! – всплеснул руками врач.

– Согласен. Есть ли среди вашего контингента человек, способный на такое?

– Это очень сложный вопрос, товарищ майор. Теоретически каждый человек способен проявлять агрессию по отношению к другому человеку. Тут важны обстоятельства, приведшие к конфликту, психическое состояние на момент совершения действия. Уровень социализации как жертвы, так и агрессора. Моральные принципы тоже являют немаловажную роль. Пресловутый аффект, опять же. Понимаете?

– Понимаю, но хотелось бы как-то сузить круг подозреваемых. Поэтому я и обратился к вам за консультацией. На втором эпизоде, если не считать Осипову, убийца нам оставил записку явно религиозного содержания. Есть же отклонения в эту сторону?

– И гораздо больше, чем вы можете себе вообразить! – оживился Евгений Борисович, снова бросив резкий взгляд в глаза Парфенова. – Вообще, существует множество заболеваний по нашему профилю, которые, если проще говорить, основаны на религии. Это ведь не только мегаломания, бред величия. Такие больные считают себя Богом, высшим существом. Причем, что удивительно, иногда такие больные обладают еще и даром убеждения. В некоторых сектах во главе оказывается именно такой шизоид. И даже слишком частое, настойчивое посещение церкви, строжайшее соблюдение постов и служб является отклонением от нормы.

– У вас на учете есть такие помешанные на религии?

– Конечно. И на учете, и прямо сейчас у нас парочка пророков на пятом этаже есть. Причем один из них был ярым коммунистом и теперь проповедует, что Ленин из мавзолея ему говорит о скором своем пришествии. Весьма, знаете ли, любопытные откровения выдает. Я их в тетрадочку специальную заношу.

– А как-то можно проверить тех, кто сейчас не в диспансере находится?

– Вам нужен список?

– Да, было бы замечательно.

– Это можно. Тут ведь как, товарищ Парфенов? Медицинская тайна, она, конечно, есть, мы ее соблюдаем и кому попало списки наших больных не даем. Но я все понимаю. У вас убийства особо жестоким способом, и вам нужно работать. Просто хотелось бы и вас попросить об одолжении.

– Я вас слушаю, Евгений Борисович. – Кирилл сел поудобнее, приготовившись услышать просьбу помочь кому-то из родных врача с каким-нибудь штрафом, пропиской или чем-то в этом роде.

– Можно, когда вы его изловите – вашего преступника, я имею в виду, – вы его мне отдадите?

– Эм, – протянул полицейский. – Для опытов?

– Вы шутник! – Евгений Борисович погрозил пальцем и захихикал. – Я, видите ли, планирую засесть за диссертацию, и мне крайне необходим материал. А здесь очень хорошая тема.

– Конечно, – легко пообещал Парфенов. – Думаю, я смогу организовать так, чтобы вас включили в судебно-психиатрическую комиссию.

– Список будет у вас к завтрашнему утру. Но хочу вас предупредить, Кирилл Андреевич, чтобы вы не очень-то на него рассчитывали. К нам попадают не все сумасшедшие. Некоторые больные ускользают, если можно так выразиться, от нашего ока. Знаете присказку: «Нет здоровых, есть недообследованные»?

* * *

– Лина, можно я вас обниму? Я понимаю, что это слишком навязчиво и неуместно с моей стороны. И вы вправе мне отказать. И даже прекратить наши сеансы…

– Да, – просто прервала психоаналитика Журавлева.

Воспоминания почти двадцатилетней давности, которые Лина успешно хоронила в своей памяти, поднялись на поверхность. Одиночество, ощущение себя чужой в своей собственной семье, фантомные боли в спине. Валентин Игоревич поднялся со своего кресла, присел на подлокотник кресла Лины и осторожно прижал женщину к себе.

– Вы просто невероятны. Вы должны это знать, – сказал мужчина, отстраняясь от Лины через несколько минут.

– Мне пришлось.

– А что было после? Ведь попытки оградить вас от внешнего мира не прекратились?

– Это были самые тяжелые полгода в моей жизни. Даже когда я переехала сюда, поступила и вынуждена была работать на двух работах, мне было легче. Тогда меня практически выключили из семьи. Со мной не говорили без необходимости. Не кормили. Я выпивала стакан молока, пока доила корову, и таскала хлеб. Еще меня подкармливали в школе, потому что я стала падать в голодные обмороки.

– Госпо… Простите.

– Зато меня больше не били. Тогда я завела тетрадку и стала готовиться навсегда уйти.

– Хотите поговорить об этом периоде?

– Нет, – мотнула головой Лина. – Я очень устала.

– Давайте я вас подвезу?

– Если вам нетрудно.

* * *

– Вялотекущая шизофрения есть у всех, – сказал сам себе Парфенов.

Кирилл ехал домой, застревая в пробках на светофорах. И ему показалось, что в потоке, шедшем в противоположную сторону, в серебристой машине на пассажирском сиденье проехала Лина Журавлева.

– Вот и ты докатился, майор. Мало того что тебе надоедливые журналистки мерещатся, так ты еще и сам с собой разговаривать начал. Просто замечательно. Блеск и клоунада.

* * *

– С вами все в порядке? – спросил Валентин Игоревич, отрывая взгляд от дороги.

– Показалось, что увидела знакомого, – ответила Лина, отворачиваясь от бокового окна.

– Хорошего знакомого?

– Полицейского, – скривила губы Журавлева. – Самовлюбленный нахальный тип.

– Он вам не нравится.

– Совершенно! Плоский, как ватман. Думает, что может просто приказать мне не делать мою работу и я тут же перестану.

Валентин Игоревич ничего не ответил, лишь посмотрел на разговорившуюся журналистку.

* * *

Лина едва успела войти в квартиру и скинуть босоножки, когда раздался телефонный звонок.

– Алло? – сказала она в трубку, проходя на кухню, включая по пути свет.

– Алло! Вас не слышно! – Лина щелкнула кнопкой электрического чайника.

Трубка молчала. В ней слышалось лишь чье-то приглушенное дыхание.

– Славик? Славик, это ты? Что за дурацкие шутки? Отвечай?

Но трубка отозвалась короткими гудками отбоя. По коже пробежал холодок. Лина отняла трубку от уха и уставилась на нее. Чувство неясной опасности подобралось и свило гнездо где-то в желудке. Женщина быстро выбежала из кухни, погасила свет и вернулась обратно. Отодвинув занавеску, она посмотрела во двор. Фонари освещали детскую площадку и небольшую парковку. Сосед с этажа ниже шел по газону со своим пуделем. Больше никого.

Только сердце громко стучало, колотилось в горле. А капли холодного пота выступили на висках.

«Мне нужна твоя помощь!» – дрожащими пальцами набрала сообщение Лина.

«Не вопрос», – практически сразу отозвался ГринСити.

«Пробей, кто мне сейчас звонил на домашний».

«Кидай свой номер. Завтра скажу».

Отправив последнее сообщение, Лина на цыпочках подкралась к входной двери и проверила, заперла ли ее. Маленькая квартира в большом городе показалась вдруг хрупкой, как скорлупа, плывущая по огромной реке.

Глава 9

Ритм качал танцпол. Басы из колонок, профессионально спрятанных в стенах, проникали внутрь, заставляя вибрировать каждую клеточку. Движение само возникало, повинуясь музыке, которая заполняла все вокруг. Первобытное движение, естественное движение, неосознанное и необузданное. Танцующие люди вокруг. Свет софитов и проблески стробоскопов. Легкий, почти прозрачный туман из дымовой машины. Редкие росчерки красного и зеленого лазеров. Атмосфера драйва.

Анжела вошла в клуб, чувствуя себя светской львицей. Она надела свое самое лучшее платье. Черное с мелкими серебристыми пайетками, нашитыми нечастыми прерывистыми линиями. Смелый вырез эффектно подчеркивал высокие округлые груди, на ложбинку между которыми многие уже стали засматриваться. Туфли на платформе и каблуке-шпильке делали ее ноги еще длиннее и соблазнительнее.

Стоя на верхней ступеньке, девушка царственным жестом откинула со лба непослушный локон цвета спелой пшеницы. Чуть улыбаясь пухлыми губами, накрашенными ярко-алой помадой, Анжела спустилась в зал. За ней тянулся шлейф запаха сладких терпких духов с легкими шипровыми нотками и горечью.

Она пришла сюда затмить всех и каждую. Сегодня из клуба она должна уйти с мужчиной. Желательно, чтобы он влюбился в нее без памяти. Но и секса на одну ночь будет вполне достаточно.

Достаточно для того, чтобы выиграть спор. Вчера они с подружками поспорили, что Анжеле ни за что не снять мужика за один вечер. Сомнения девчонок были понятны – ведь Анжела из всей одежды предпочитала джинсы и безразмерные футболки, редко красилась и носила кеды и ботинки.

– Если я захочу, – говорила Анжела, – я найду себе мужика за один вечер.

– Да?

– Ты ж как пацанка ходишь. Пучок этот дурацкий.

– Спорим? – предложила Анжела. – Сегодня уже поздно, а завтра я сниму мужика, использую его и пришлю вам фоточки.

– Никто тебя за язык не тянул!

– Спорим! Если фоток не будет, то ты стрижешься под мальчика.

– А если выиграю, вы обе скидываетесь мне на новый телефон.

– О’кей! Я тебе сейчас адрес парикмахерской скину.

– Иди копилку тряси, – засмеялась Анжела.

И вот она здесь. Покачивая бедрами, Анжела шла к барной стойке, ловя на себе заинтересованные взгляды.

– Что будете пить? – Бармен протер стойку перед Анжелой, присевшей на высокий стул.

– Минеральную воду без газа, пожалуйста, – отозвалась девушка.

– Э, слышь, налей ей там коктейль какой она захочет. – Пьяный мужчина помахал бармену из-за столика.

Бармен посмотрел на Анжелу, та отрицательно качнула головой. Мужчина тем временем, пошатываясь, заправил мятую рубашку в брюки и направился к стойке. На его лысине блестели бисеринки пота. Отвратительные мокрые пятна вырисовывались в районе подмышек.

– Че сидишь тут? Одна, что ли? – спросил он, подходя вплотную.

– Не ваше дело. – Даже ради выигрыша в споре Анжела не готова была переспать с таким омерзительным типом.

– Ты че, курица? – Мужик навалился на стойку так близко к девушке, что она вынуждена была отклониться. – Ты ваще знаешь, кто я такой? Мне никто не отказывает.

– Ну, значит, я буду первой.

– Э, бля! Слышь, овца! – Он грубо схватил ее за локоть.

– Отстаньте!

– Мужик, ты бы отвалил от девушки, – на защиту поднялся парень, сидящий чуть дальше у стойки.

– А ты кто такой? Сутенер ее? Так ты скажи, сколько надо. Я у тебя эту соску на всю ночь куплю.

– Убрал от нее руки! – Парень сжал кулаки.

Анжела вырвалась из захвата, соскочила со стула, прижав к себе клатч. Во что она ввязалась? Что за дурацкий спор? Для чего он? Кому и что она пытается доказать? Вот сейчас из-за нее начнется драка. А она точно начнется, потому что эти двое уже перешли на личные оскорбления и начали сходиться.

И самое мерзкое, страшное и противное, что победитель в этой драке будет думать, что теперь имеет на нее полное право. Ей никуда не деться от таких настойчивых ухаживаний. И если еще на входе в клуб все казалось забавным, как в каком-нибудь кино, то сейчас Анжела хотела оказаться в общаге.

Мелкими шажками она отступала к выходу. Плевать на волосы. Ну пострижется, что в этом такого? Даже удобнее. Опять же голову мыть легче.

– Сюда, – позвал тихий голос, почти утонувший в музыкальном рейве.

Девушка затравленно обернулась. Мужчина манил ее рукой, придерживая дверь для персонала. Он улыбался ей открыто, приветливо и трезво. Может быть, купить чехол на новый телефон в розовом цвете?

* * *

– Анжела, вы прелесть! Вы серьезно решились на такой спор? – Новый знакомый хохотал на всю улицу.

– Да. Понимаю, что это глупо. Но вчера это казалось просто гениальной идеей.

– Невероятно!

Мужчина, представившийся Павлом, настоял, чтобы проводить ее до дома. Анжела заранее сняла квартиру в паре кварталов от злополучного клуба, потому что не в общагу же вести случайного любовника, в самом-то деле.

Летняя ночь. Горящие фонари. Проносящиеся по почти пустому шоссе машины, из которых доносится музыка. Шелест листьев. Затихающий август. Анжела держала кавалера под руку, а он не делал никаких попыток приблизиться к ней. Павел был старше, но держался на равных. С ним так легко, так просто. Можно рассказать вообще обо всем.

– Мы пришли, – сказала девушка.

Она с самого начала дома считала подъезды, боясь ошибиться. Анжела рассказала Павлу почти всю правду о себе, упустив, что квартира съемная, а она всего лишь студентка, немного раньше вернувшаяся из родного города. Хотелось побыть не провинциалкой.

– Рад был знакомству. – Он поцеловал ей руку.

Сотни искорок пробежали по шее, спускаясь ниже по позвоночнику. Этот невинный поцелуй разжег желание. Щеки Анжелы покраснели, голос сделался чуть хриплым:

– Зайдешь?

* * *

Двухспальная кровать занимала почти все пространство маленькой комнаты. Раздвинутые шторы пропускали свет фонарей, а больше ничего было не нужно. Анжела лежала на животе. Ее запястья охватывали петли из ее же чулок, другая их часть обвивалась вокруг ножек кровати. Капрон чуть впивался в кожу. Это будет новый чувственный опыт.

Она сама разделась, отдаваясь во власть этого уверенного в себе мужчины. Он обещал ей то, что она никогда не забудет. Все как в кино. В кино про странную любовь, где герои дарят друг другу изысканные ласки, новые ощущения. Анжела закрывала глаза, ей уже было хорошо. Она придумала себе идеальный мир. По крайней мере на ближайшие часы он будет именно таким. Потом уже можно будет сделать фотки, позже, не сейчас. Сейчас их здесь только двое.

– Паша? – позвала она, не в силах терпеть нарастающее желание, распаляемое воображением. – Иди ко мне.

– Я здесь.

Он прошептал ей это на ухо, почти касаясь мочки. Девушка чуть простонала, подставляя шею для поцелуя. Все ее тело было готово принять мужчину. Здесь и сейчас – ничего больше.

Сильная рука зажала рот, прижимая нижнюю челюсть. Это оказалось неожиданно и неприятно. Анжела вскрикнула.

– Блудница.

Сначала она почувствовала приближение жара между лопатками. А потом раскаленный металл прижался к коже. Брызнули слезы. Анжела заметалась, но путы оказались крепче. Острая боль терзала нежную кожу, оставляя отметину.

– Ты чертов псих! – закричала девушка, едва он убрал руку от ее рта. – Развяжи меня немедленно! Тварь! Боже, как больно!

– Не поминай имя Господа всуе.

Мужчина взял ее за подбородок, надавил на щеки так, что Анжела вынуждена была открыть рот. Она закричала. Скомканные трусики, которые она берегла для особого случая, прервали крик. Он затолкал их так глубоко, что вызвал рвотный рефлекс. Анжела задыхалась.

Мочевой пузырь не выдержал, и по простыне расползлось остро пахнущее пятно.

– Молись, – шепнул ей на ухо мужчина.

* * *

Холодные струи приятно ударяли по плечам. Он стоял в душе, глядя, как вода постепенно смывает с него кровь и пот. Нет мыслей. Нет желаний. Пустота и чистота. А очень скоро все будет еще лучше.

Стерев все отпечатки, одевшись, мужчина вышел из квартиры. Быстрым движением протер ручку на входной двери носовым платком. Больше ему здесь делать нечего.

Есть дела гораздо интереснее.

* * *

– Гриша, чем ты занят? – Парфенов вошел в кабинет оперов и застал Города, быстро набирающего сообщения в телефоне.

– Ничем, – не отрываясь от экрана смартфона, отозвался лейтенант.

– Это я вижу. Почему ты занимаешься «ничем» в рабочее время?

– Да тут быстро, шеф. Ща уже заканчиваю.

– Знаешь, Гриня, я иногда начинаю сомневаться, что у тебя высшее юридическое образование.

– Могу показать диплом, – улыбнулся Город, пряча смартфон в карман.

– Ты отчет дописал, специалист дипломированный?

– Даже распечатал! Вот.

Он подал Парфенову лист со своего стола, заваленного разными стикерами, бумагами, смятыми фантиками и обертками. Где под всем этим стояла кружка с засохшими остатками кофе.

– Хм, – Кирилл повернул лист исписанной стороной к Григорию, – так-то мне кажется, что это ответ на запрос по идентификации телефонного номера.

– Блин, соррьки, шеф. – Город нашел на столе нужный отчет и протянул Кириллу. – Вот он.

– Ты бы хоть косметический порядок навел, что ли.

– Порядок – признак шизофрении. Хаос – признак гениальности, – выдал Гриня, пытаясь забрать первый лист у Парфенова.

– У меня теперь есть знакомый врач-психиатр, я вас познакомлю, и ты ему эту теорию расскажешь. А мне расскажи, что это за телефон? Кто кому звонил из, – Кирилл подсмотрел в бумажку, – таксофона в девять часов ноль восемь минут вчерашнего вечера?

– Друг попросил, – Гриня почесал себя за ухом. – Ну кто-то баловался.

– То есть использование рабочего положения в чистом виде, – усмехнулся майор.

– Ну, шеф. Ну там делов-то на пять минут.

– Чтоб больше я такого не видел.

– Не увидите! – пообещал Город, забирая наконец бумажку и бросая ее на стол.

– А бардак свой все-таки разгреби.

– Ладно.

– Где Егоров?

– Он в дежурку пошел за сводкой.

– Ну хоть кто-то работает.

– О, вспомни про него! – засмеялся Гриня, когда в кабинет влетел Федор.

Егоров никак не отреагировал на подкол напарника.

– Только что позвонили в дежурку. Квартирная хозяйка нашла труп. Походу наш.

– Конкретнее, Федь?

– Да у нее там истерика. Орала в трубку, что все в крови и девка, привязанная к кровати. Мне через стекло даже было слышно.

– Быстро собрались – и в машину.

Случилось то, чего Парфенов опасался и ждал. Им не повезло – не повезло очередной жертве – маньяка не переехал грузовик, он не отравился, не сел за какую-то мелочь. Маньяк снова убил.

Сбегая по лестнице, Парфенов протер лицо рукой, будто желая избавиться от еще не увиденного, но вполне представляемого ужаса. Третье убийство за месяц. А у них нет и намека на подозреваемого. Дело становится таким громким, что про него не будут говорить только немые.

* * *

Парковаться пришлось в соседнем дворе. Мимо проехала машина «скорой помощи», завывая сиреной. Синие проблесковые огни тревожно вспыхивали. Теперь уже вся округа знала, что случилось нечто ужасное.

У дверей квартиры топтался участковый и двое соседей-понятых.

– Внутрь заходил? – спросил Парфенов.

– Только в прихожую…

– Это я вызвала. – Пожилая женщина взяла Кирилла за руку. – Я как раз кофею собралась выпить да сериал посмотреть. А тут, Матерь Божья Дева Мария! Такой крик на весь подъезд! Что ты! Такой крик страшенный, аж сердце зашлось.

Женщина так сжимала запястье Кирилла, что на нем наверняка должны были проявиться синяки. Но Парфенов и не собирался прерывать тираду пенсионерки. Он боялся упустить что-то важное.

– И что вы сделали? – спросил майор, всем корпусом разворачиваясь к ней.

– Как что? Кофей поставила и бегом на площадку. А тут Анька под своей дверью сидит и орет благим матом.

– Анька?

– Ну Хохлова, – отмахнулась женщина.

– Квартирная хозяйка, – пояснил участковый.

– Сама, Анька-то, белая, рот перекошенный, глазищи бешеные. Ну, я к ней, мол, чего ты орешь, как потерпевшая? А она бэ-э, мэ-э-э – толком ничего не говорит, только на дверь тычет. Я ее отпихнула, чтобы, значит, в квартиру зайти. А там! Свят, свят! – Женщина мелко закрестилась и зачем-то трижды сплюнула через правое плечо.

– Вы тоже в квартиру заходили? Что-нибудь трогали?

– Бог с вами! Оно мне надо что-то там трогать? Там же крови по колено и девка голая на кровати валяется. Я только глазочком одним заглянула – и геть оттуда пулей. А тут Анька все орет на площадке, как резаная, ей-богу. Я Аньке-то по щекам похлопала и бегом звонить. Хорошо, Леша сразу пришел.

– Какой Леша?

– Я, – смутился участковый. – Алексей Буглак. Я в соседнем доме живу. И участок это мой.

– Удобно, – покивал Егоров.

– Половину местной гопоты еще по школе знаю, – чуть горделиво сообщил Буглак.

– А пока Леша шел, я вам позвонила.

– Простите, а как вас зовут?

– Елена Вадимовна.

– Вы, Елена Вадимовна, молодец. Побольше бы таких сознательных граждан, – сказал Парфенов. – А где же сама Анна Хохлова?

– Ее на «скорой» увезли, – ответил Буглак.

– Я пока звонила, Анька у меня в прихожей на стульчике сидела. Я глядь, а она глаза закатила и падает. Не удержала я ее, она со стульчика-то и бухнулась. А разве ж я ее, кобылу, подниму сама? В ней килограмм сто. Ну сунула под нос нашатырь. Она чуть в себя пришла. А потом мы ее с Лешей на диван мне взгромоздили. Ну и врачей вызвали. Вот тоже молодцы ребята, сразу приехали. И Аньку-то и забрали в больницу. Говорят, приступ у ней.

– Пока врачи здесь были, я второго понятого нашел…

– Вот я всегда Аньке говорила, что не к добру она квартиру бабкину сдает. Вот кто у ней тут только не жил. И таджики по сто человек, и какие-то проститутки, и дальнобойщики. А дальнобойщики еще хуже проституток, тьфу! Так я и знала, что добром дело не кончится!

– Проблемная квартира? – обратился Парфенов к Алексею.

– Бывало, – кивнул Буглак. – Елена Вадимовна частенько вызывала.

– Теперь-то чего? Аньку-то посадите? – Женщина сжала руку Кирилла еще сильнее.

– За что?

– За то, что хату сдает.

– Это к налоговой вопросы. Я буду убийцу ловить.

– Кирилл Андреич, эксперты подъехали, – перескакивая через ступеньку, поднялся Город.

– Начали. – Парфенов осторожно разжал пальцы Елены Вадимовны, высвобождаясь из захвата.

* * *

– Галочка, записывайте. – Игнатьич поправил съехавшие очки, привычным жестом наклонившись к плечу.

Девочка-стажер была на удивление спокойна и даже безмятежна. От нее пахло мятной жвачкой, которую она ненавязчиво перекатывала за щекой.

– Молодая женщина, предположительно двадцать – двадцать два года, рост сто семьдесят пять, вес около шестидесяти – шестидесяти пяти. Множественные осаднения, разрывы кожных покровов, ушибы мягких тканей. На спине, между лопаток, имеется ожог. Хм… Галочка, это не пишите. Кир Андреич, глянь.

Парфенов на цыпочках подошел к кровати. В тесной комнате было слишком много людей, и от этого она казалась еще меньше. Игнатьич одним коленом стоял на кровати, склонившись над распластанным телом жертвы. Рука в перчатке невесомо скользила над повреждениями.

– Вот это, – указал эксперт, – что тебе напоминает?

Кирилл склонился над телом, стараясь не думать о том, что испытала девушка перед смертью. От запаха крови, мочи и пота немного подташнивало. К такому нельзя привыкнуть.

– Вилка? Эта мразь ее вилкой прижег?

– Да, думаю, да, – кивнул Игнатьич. – Заклеймил.

– А вилку нашли? На ней же и его следы могли остаться.

– Пока нет, – покачал головой эксперт. – И я бы на твоем месте не рассчитывал. Сам же понимаешь, что он за собой убирает.

– Чистюля херов! – Только присутствие стажера остановило Парфенова от более крепких выражений. – Что по времени смерти?

– Около часа ночи, может быть, половина второго.

– Причина та же?

– Да, удушение.

В коридоре квартиры послышались громкие шаги и голоса. Парфенов вздохнул и отправился на шум.

– Начальство изволило прибыть, – сказал Гриня, мельком заглядывая в спальню.

Полковник Завьялов в сопровождении своего заместителя стоял посреди небольшой прихожей. Из кухни вальяжно вышел следователь Копылов, беседовавший с Еленой Вадимовной.

– Парфенов! – Завьялов впился взглядом в майора. – Докладывай, что у тебя здесь происходит?

– Следственные действия, товарищ подполковник, – отрапортовал Кирилл. – Опрос возможных свидетелей, поквартирный обход, работает экспертная группа.

– Ты мне вот это брось! Я тебя по существу спрашиваю. Мне из Главка звонят и требуют результатов. Я что отвечать должен? Что вы беседы проводите? Где подозреваемый? Где задержания? У меня телефон разрывается.

– Мы работаем.

– Хреново вы работаете! Вы уже месяц на месте топчетесь. Одного подозреваемого взяли, и того смежникам перекинули. И все! Где результаты? Я тебя спрашиваю, Парфенов!

– Геннадий Владимирович, что вы от меня хотите? Я выжимаю из дела все, что получается.

– Плохо, что у вас не получается выжать ничего. Будь моя воля, я бы ваш отдел давно разогнал и в постовые перевел.

– Написать рапорт?

– Я тебе напишу! Чтобы к шести вечера у меня был с докладом и планом мероприятий!

* * *

– Ты чего? – забеспокоилась Вика.

Сидящая напротив Журавлева только что болтала про новый бутик, где можно купить недорогие, но очень хорошие, почти брендовые вещи. А в стильных вещах журналистка кое-что понимала, поэтому Вика к ней прислушивалась. Они сидели в кухне «Огней», попивая кофе. И вот телефон Лины мелодично звякнул пришедшим сообщением. Она только взглянула на экран и тут же побледнела. Вика в первый раз видела, как такое происходит, ей раньше это казалось только глупым приемчиком из старых романов, которыми их пичкали в школе.

Сердце громко стукнуло и будто замерло. Остановилось дыхание. Спина, лоб и виски моментально покрылись холодным липким потом. А во рту пересохло. Все вокруг померкло, сузилось до размеров прямоугольничка сообщения в смартфоне. Лина не осознавала, как сильно сжимает аппарат.

Она все утро ждала сообщение от ГринСити, который написал, что все выяснил. И больше от него не было ничего. Журавлева не торопила свой источник, прекрасно понимая, что тот может быть занят более важными делами.

Сообщение пришло. Но не то, какого следовало ожидать. «Прикинь, какой садист», – написал ГринСити, прикрепив фотографию.

Мертвая девушка с ожогом между лопаток. Крупным планом легко узнаваемый силуэт. Кто-то приложил к ее коже раскаленную вилку. «Знак Дьявола», – прошептал в голове далекий голос матери.

Стало совсем нечем дышать. Журавлева оттянула воротник футболки, освобождая шею.

– Эй, Лина! Ты чего? – Вика была напугана.

Лина перевела на девушку совершенно бессмысленный, затравленный взгляд. Она была так похожа на сумасшедшую, что Вика отпрянула.

– Может, тебе водички, а? Я сейчас!

Вика соскользнула с высокого табурета, процокала на каблуках к холодильнику. Она старалась не выпускать Лину из виду – мало ли что у этих сумасшедших на уме! Пусть Журавлева хоть сто раз гениально пишет свои статьи, но держаться от нее стоит подальше, она реально странная.

– Вот. Давай попей. – Вика подсунула Лине стакан с минералкой.

Проливая воду на подбородок, Журавлева выпила весь стакан без остановки. Утираясь, она немного пришла в себя.

– Спасибо, – хрипло выдавила журналистка.

– Ага, – кивнула Вика, бочком продвигаясь к двери. – Ты в норме?

– Да, – кивнула Лина, хотя до нормы было далеко.

«Нужно встретиться», – написала она дрожащей рукой.

«У нас аврал. Шеф лютует. Давай вечером? Проставишься?» – ГринСити отозвался через пару минут.

«Не вечером. Как можно скорее».

«Зачем?» – ответ пришел быстро.

«Очень надо». – Лина приняла решение, и ей стало чуточку легче.

«Я наберу, когда освобожусь», – пообещал ГринСити.

«Жду». – Лина подхватила свою сумку и твердым шагом ушла из редакции «Огней».

Вика смотрела ей вслед со своего места у дверей кабинета босса. «Психическая», – подумала она.

* * *

– С ней можно поговорить? – Кирилл добрался до станции «Скорой помощи» через полчаса после того, как туда доставили Анну Хохлову.

– Да, конечно, – ответил дежурный врач. – Ее пока поместили «на передержку».

– Куда?

– Наш внутренний сленг. Хохлова в палате, под наблюдением. Вполне возможно, мы ее дальше оформлять не будем. Нужно немножко посмотреть по ее состоянию. А потом либо домой, либо в стационар. Передержка, в общем.

– А что у нее?

– Давление скакнуло. Ну и диабет сахарный. Стандартный набор, – пояснил врач.

Хохлова полулежала на больничной койке. Грузная женщина вяло обмахивалась ладошкой и то и дело прикладывалась к бутылочке с водой. На появление в палате незнакомого высокого мужчины с наброшенным на плечи халатом она почти не отреагировала.

– Добрый день, Анна Ильинична, – поздоровался Парфенов.

– Какой он добрый? Вы в своем уме? – Хохлова не сделала и попытки, чтобы сесть или хотя бы одернуть задравшийся подол длинного платья.

– Согласен, неуместно прозвучало. – Глаза Кирилла помимо воли уставились на рыхлые белые ноги с синими прожилками и узелками вен.

– Вы вообще кто? Из жилконторы? У меня все заплачено.

– Я из полиции. Майор Парфенов, Кирилл Андреевич.

– И чего вам надо от меня?

– Хотелось бы поговорить о девушке, которой вы сдали квартиру.

– Ничего не знаю. – Хохлова прикрыла глаза.

– Это ведь ваша квартира? И вы ее сдаете?

– И что? Я должна на что-то существовать! Я инвалид! У меня грошовая пенсия. Работать я не могу. Вы посмотрите на мои ноги!

– Я вас ни в чем не обвиняю. – Кирилл стал беспокоиться о том, что у Хохловой снова подскочит давление.

– Вот тогда идите и обвиняйте кого вам там положено. Оставьте меня! Мне дурно.

– Врача позвать?

– Оставьте меня!

– Анна Ильинична, у меня всего несколько вопросов. Потом я уйду.

– Задавайте. Только давайте быстрее. – Хохлова приложила ладонь ко лбу.

– Как давно вы сдали квартиру Анжеле Трегубовой? – спросил Парфенов.

– Вчера, – простонала Хохлова. – Если бы я знала! Если бы я знала, то нашла бы другого клиента. Она мне сразу не понравилась. Вот зачем я ее пустила?

– Почему же она вам не понравилась? Вполне милая девушка.

Пышная грудь Хохловой заволновалась, она побледнела и начала судорожно глотать воду. «Видимо, вспомнила труп», – догадался Парфенов.

– Милая? Она пришла ко мне как оборванка. В драных джинсах и огромной футболке. С такими чаще всего проблемы. То компанию наведут, что потом квартиру драить надо. То постараются что-то умыкнуть. Плавали-знаем!

– Зачем же сдали?

– А не ваше дело! – Хохлова так резко села на кровати, что ее качнуло, и Парфенову пришлось буквально ловить женщину, чтобы она не упала.

– А не ваше дело! – повторила Хохлова, сбрасывая руки Кирилла. – Нужны были деньги, вот и сдала.

– Трегубова одна к вам приходила?

– Одна. Мы с ней встретились возле подъезда, чтобы сразу квартиру посмотреть. Я паспорт ее сфотографировала, ключи отдала, деньги взяла и пошла к себе. А утром решила пораньше прийти, чтобы ее выселить, чтобы она мне сюрпризов не оставила, – так пожалуйста.

– И раньше вы эту девушку не видели?

– Нет! Вы чего от меня хотите? Чтобы я каждую прошмандовку в районе знала? Оно мне для чего? А?

– Почему же сразу «прошмандовку»?

– Ну а кого? Нормальную девку на съемной хате не убьют. Нормальная дома сидит. А хахаля или к себе ведет, или сама до хахаля идет.

– Это у вас жизненный опыт?

Хохлова побагровела. Выщипанные брови сошлись на переносице. Губы поджались в куриную гузку.

– Вы себе что позволяете? – зашипела она. – Вы себя кем тут возомнили? Думаете, на вас управы не найдется?

– Я просто выполняю свою работу.

– Вот идите и работайте. – Хохлова задрала подбородок к потолку и что было мочи заорала: – Сестра! Сестра! Плохо мне!

В коридоре послышались торопливые шаги. Кирилл предупредительно открыл дверь палаты, куда тут же забежала медсестра с тонометром. На бегу девушка неодобрительно посмотрела на полицейского.

– К вам еще следователь придет для беседы. Так что вы уж поправляйтесь, Анна Ильинична, – расплылся в деланой любезности Парфенов.

Хохлова заохала, медсестра принялась что-то нежно ворковать. Но на это майор смотреть не стал, слишком много времени потрачено впустую. Он надеялся, что у ребят будут результаты получше.

* * *

Поквартирный обход почти ничего не дал. Лешу Буглака знал почти весь дом – он там был слишком частым гостем из-за сдаваемой Хохловой квартиры. К шумным временным соседям жильцы подъезда привыкли, скандалы и разборки сами не устраивали, а просто вызывали участкового.

– Да че-то какой-то крик был ночью, – сказал сосед с верхнего этажа. – Я на кухне курил в форточку, так вроде баба орала.

– Во сколько это было? – спросил Егоров.

– А я знаю? – пожал плечами сосед. – Мне фиолетово, я в отпуску. Покурил, водички хлебнул и пошел дрыхнуть.

– Больше вы ничего не слышали? Может, шаги на лестнице? Дверь хлопнула?

– Да хрен его знает, – снова пожал плечами сосед. – У нас тут иногда двери вообще всю ночь открытые стоят. Зимой бомжи приходят греться.

– То есть никого подозрительного не видели?

– Не-а. Оно мне на фиг? Я в отпуску. До обеда дрыхну, потом в телик залипаю или в комп гоняю. Потом опять дрыхну. Отпуск кончится, опять пахать неделями.

Еще одна молодая мамаша вспомнила, что слышала приглушенный крик. Приглушенный, потому что мамаша жила под самой крышей, а квартира Хохловой на втором этаже. И вообще, своих проблем выше головы.

– В двенадцать семнадцать это было, – сказала женщина шепотом.

– Точно? – уточнил таким же шепотом Федя.

– Стася в двенадцать кушает, у меня будильник заведен. Покормила, стала укачивать и услышала. А часы перед глазами на тумбочке.

Федор поблагодарил молодую мамашу и пошел вниз. Можно было с уверенностью сказать, что в четверть первого Анжела Трегубова была еще жива. И по крайней мере двое людей слышали ее крик, но ничего не сделали, чтобы помочь или хотя бы выяснить, что происходит. Девушка кричала, а жители подъезда занимались своими делами. Никто не снял трубку и не набрал номер опорного пункта.

– Гринь, че у тебя? – спросил Егоров, вернувшись в квартиру.

– Да все уже, – отозвался Город.

Игнатьич со своей командой уехал. Санитары увезли запакованное в плотный черный мешок тело Трегубовой. Только грязные пятна на голом матрасе, обоях, шторах и мебели напоминали о том, что здесь произошла трагедия. Понятые ушли по квартирам. Елена Вадимовна до последнего уговаривала Гришу перейти в ее квартиру и попить чаю с бубликами.

– А Копылов где?

– Свалил. Начальство уехало, он тут пару бумажек написал – и адью.

– Ясно. Как всегда. Че, погнали по ее подружкам?

– Давай сначала в одно место заскочим?

* * *

– Если шеф узнает, а он узнает, что мы по кабакам ходим в рабочее время, он нам головы оторвет.

– Он нам все равно голову оторвет. Мне точно, – вздохнул Город.

Оперативники стояли перед клубом, где провела свой последний в жизни вечер Анжела Трегубова. Вывеска над входом не горела, а дверь оказалась закрыта. Егоров поискал кнопку звонка, не нашел ее и просто громко постучал.

– Ты скажешь, наконец, какого мы сюда приперлись?

– Смотри. Трегубова зачекинилась здесь вчера.

Гриша показал экран своего смартфона с открытой страничкой Анжелы в соцсети. Девушка сделала селфи на том самом месте, где они сейчас стояли. «Иду и побеждаю», – подписала она фотографию. Сердечки и комментарии под снимком. Восхищение ее новым образом. Пожелание удачи. Завистливая критика. Обычные мужские грубые комплименты с сексуальным подтекстом. Пока еще мало кто из знакомых Анжелы знал, что девушки больше нет в живых.

– Господа, клуб открывается в семь вечера. – В дверях показался мужчина средних лет в костюме и галстуке, на его запястье блеснул браслет дорогих часов.

– Мы не господа, мы из полиции. – Егоров и Город показали удостоверения.

– И тем не менее, к огромному сожалению, мы открываемся только в семь часов вечера. Если только у вас нет договоренности на проведение спецмероприятия.

– Представьтесь, – попросил Федя.

– У нас какие-то проблемы? – насторожился мужчина, вынимая из внутреннего кармана пиджака телефон. – Возможно, вам нужно поговорить с нашей охранной фирмой…

– Мы не собираемся вас крышевать.

– Ее видели? – Гриня сунул мужчине под нос свой телефон с фотографией Анжелы.

Тот отпрянул, но на фото взглянул.

– Эта девушка предъявляет какие-то претензии? После всего? Она что, написала на нас заявление? – К мужчине вернулись первозданное спокойствие и лоск.

– А есть повод писать заявление?

– Думаю, нам лучше поговорить в моем кабинете. Прошу, господа.

За барной стойкой двое рабочих в спецодежде крепили огромное зеркало. Стоял крепкий алкогольный дух. Уборщица, матерясь вполголоса, вытаскивала из-под стойки мелкие зеркальные осколки. На миниатюрной сцене девушки-танцовщицы репетировали вечернюю программу под музыку, звучащую из переносной колонки.

– Выпьете что-нибудь?

Мужчина, представившийся администратором клуба Эдуардом Филимоновым, устроился в роскошном офисном кресле за не менее роскошным современным столом, предложив операм сесть напротив.

– Так что у вас здесь вчера случилось? – Егоров взял на себя основную роль.

– Ка-та-стро-фа, – по слогам ответил Филимонов.

– Конкретнее.

– А что, эта мадемуазель не соизволила написать?

– У них тут вчера погром случился. – Гриня оторвался от своего смартфона.

– Откуда? Как она узнала? Она сбежала до того, как все случилось!

– Уже весь интернет знает. Тут даже кусок видео есть, – хмыкнул Город. – Соцсети.

– А она, эта девица, зачинщица! Это из-за нее произошла драка. Она спровоцировала и сбежала.

– В ваших интересах рассказать свою версию. И желательно показать видео с камер. Камеры же у вас работают?

– Конечно, работают, – оскорбился администратор. – Мы приличное заведение. На прошлой неделе мы закупили новое оборудование. Теперь у нас картинка в фул эйч ди. И сервер сохраняет записи за тридцать дней. Мы не экономим на безопасности наших гостей.

– О’кей, Эдик, мы слушаем. – Город демонстративно вынул из кармана пластинку жвачки и сунул ее в рот.

Эмоционально размахивая руками, администратор рассказал, как Анжела появилась в их заведении. Как она села за стойку и тут же спровоцировала драку между другими посетителями. Потом просто встала и ушла. А драчуны принялись мутузить друг друга, зацепили других посетителей. Кто-то метнул бутылку и попал в зеркало за барной стойкой. Зеркало разлетелось вдребезги. Посекло и дерущихся, и бармена, и официантку, и пару случайных гостей. Пришлось закрываться, оказывать первую помощь и хоть как-то пытаться замять скандал.

– Одна ушла? Кто-то пошел за ней?

– Я откуда знаю? Вы у нее спросите. Что она вообще напридумывала себе? А я могу написать встречное заявление? Пусть компенсирует хотя бы часть ущерба.

– Нет, – помотал головой Гриня.

– В каком смысле «нет»? Она что, чья-то там дочка? – Филимонов указал глазами на потолок.

– Ее убили этой ночью, – ответил Егоров. – Распорядитесь, чтобы нам выдали записи со всех камер за вчерашний вечер.

– Да, да, сейчас.

Гриня надул маленький пузырь из жвачки. Федя пнул напарника по лодыжке. Но тот почти не отреагировал, задумавшись о чем-то своем.

* * *

– Кирилл Андреевич! – Со скамейки в маленьком сквере у отделения вскочила женщина.

Парфенов сбавил шаг, оглянулся, и между бровей тут же пролегла морщинка. К нему шла Журавлева, поправляя на плече лямку от сумки.

– Вы, – констатировал майор, когда журналистка приблизилась.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Уже пронюхали? Замечательный у вас осведомитель. На окладе у вас или на чистом энтузиазме работает?

– При чем тут это?

– Вся информация будет у нашей пресс-службы.

Кирилл развернулся и пошел к отделению. К раздражению начала примешиваться головная боль. Будто кто-то внезапно всадил раскаленный гвоздь ему под правое веко.

– Подождите. – Лине пришлось бежать, не поспевая за размашистым шагом полицейского.

– Стукача своего трясите, – зло посоветовал Парфенов.

Будь его воля, он бы закрыл эту надоедливую журналистку суток на пятнадцать для начала. Просто чтобы она не путалась под ногами.

– Вань, есть что-нибудь от головы? – Парфенов сунулся в окошко дежурки.

– Только пиво, – доверительно сообщил старший лейтенант.

– Столько у тебя не будет. Мои вернулись?

– Нет, не проходили.

– Кирилл Андреевич, – раздался за спиной голос Журавлевой, – мне нужно с вами очень срочно поговорить! Вы должны меня выслушать.

– Не помню, чтобы в мои должностные обязанности входило вас выслушивать. – Парфенов сморщился от нового приступа боли.

За что ему это? Сейчас нужно позвонить Игнатьичу, собрать все, что известно по Трегубовой, дождаться парней. Потом составить какой-никакой план работы. И к шести быть у Завьялова, готовым к крику, выговору и неполному служебному соответствию. И еще нужно найти способ избавиться от головной боли. Хотя Кирилл начал подозревать, что голова разболелась исключительно из-за появления на горизонте Журавлевой.

– Это очень важно! – Лина крепко взяла его за руку.

Парфенов двумя пальцами свободной руки взял руку Лину и снял ее со своей. Все еще ощущая на пальцах приятный холодок женской кожи, майор обернулся к дежурке. Старший лейтенант Ваня, встав со своего места, с интересом наблюдал за разыгрывающейся сценой.

– Запомни ее хорошенько и никогда сюда не пускай. Понял? – По лицу Кирилла было понятно, что он не шутит и шутить не намерен.

– Так точно! – выпалил дежурный, вытягиваясь в струнку.

– Работай. – Парфенов зашагал к лестнице.

– Ну пожалуйста! – Лина бросилась за ним, но ее остановил Ваня.

– Женщина, у вас повестка есть? Или пропуск? – Дежурный выбежал из загородки. – Нету? Пожалуйста, на выход.

* * *

Лина маялась у входа в отделение. Она не могла сидеть или стоять, ей нужно было поговорить с Парфеновым. Что бы он там себе ни думал. «Почему сразу ему не сказала?» – она задавала себе один и тот же вопрос. Но ответ был ей известен – она боялась. Боялась так, как уже давно не боялась.

– Грин! – Журавлева увидела знакомого.

– Привет. – Полицейский не сильно обрадовался, увидев ее.

– Нужно поговорить. Наедине. – Лина выразительно посмотрела на спутника оперативника.

– Я понял. – Федор Егоров подмигнул Городу. – Я пошел, ага. А вы тут поговорите.

– Вали уже, – шикнул Гриня.

– Гриш, мне нужно встретиться с Парфеновым, и чтобы он меня выслушал, – сказала женщина, когда за Егоровым закрылась дверь.

– Он сожрет сначала тебя, а потом меня. Ты его не знаешь.

– Мне плевать.

– А мне нет. Я так-то планирую здесь еще работать!

– У меня крайне важная информация.

– Расскажи мне, я ему передам.

– Он тебе не поверит.

– А тебе поверит, ага. Ты даже не представляешь, что он с тобой собирается сделать из-за статей. И со мной тоже. Теперь он точно узнает, что это я тебе инфу лью, и все. Все! Он меня закопает, – Город нервничал.

– Если ты меня не проведешь к нему в кабинет и прямо сейчас, Гринь, я в первой же статье раскрою имя информатора. Поверь, я переступлю через себя, через нашу дружбу и сделаю это. Мне очень, ты себе не представляешь как, надо поговорить с Парфеновым.

– Да о чем с ним говорить? Он же робот, помешанный на службе!

– Об убитой сегодня девушке.

– Черт! – Гриша обеими руками схватился за голову.

Взъерошив волосы, оперативник посмотрел на собеседницу. Журавлева была взволнована. Никогда раньше она не шантажировала его, не давила, была благодарна за любую информацию. Они дружили много лет, познакомившись в какой-то общей компании. Пару раз даже напивались вместе. Но такой Гриша ее еще не видел.

– Если шеф меня убьет, это будет на твоей совести, – сказал он наконец.

– Хорошо. – Тугой комок, сковывавший все внутренности с самого утра, немного ослаб.

– Идем.

* * *

– А где Гриша? – спросил Парфенов улыбающегося Егорова. – Опять смылся?

– К Грине девушка пришла. Он, похоже, накосячил, – весело сообщил Федор, подходя к окну и пытаясь рассмотреть вход в отделение.

– Очень вовремя. – Кирилл налил в кружку только что вскипевшую воду и сыпанул туда две ложки растворимого кофе. – Что-то нашли?

– Да. Сейчас покажу. – Федя включил ноутбук, вынимая из кармана рубашки флешку.

Крепкий кофе обжег губы. Горечь прокатилась по языку. Кирилл позволил себе зажмуриться, надеясь, что голова перестанет болеть.

– Готово. Смотрите, шеф, – позвал Егоров. – Это камеры в клубе, где Трегубова засветилась в ночь, когда ее убили. Там еще драка из-за нее случилась. А она сбежала. Вот, вот глядите!

На экране хорошо было видно, как девушка пятится от барной стойки, перед которой двое мужчин начинают потасовку. Она – Анжела Трегубова – красивая, живая, растерянная и немного испуганная, оглядывается по сторонам. За ее спиной на высокой платформе, огороженной сеткой, вытанцовывает полуголая девушка. За столиками начинается оживление – все хотят посмотреть на драку. На танцполе пока все как обычно.

Трегубова делает еще несколько шагов назад и оглядывается в сторону. В объектив не видно того, кто ее окликнул. Девушка что-то говорит, но камера не пишет звук. А потом и вовсе выходит из зоны обзора.

– Там у них служебные помещения и черный выход, мы узнавали. И, короче, они пожмотились на то, чтобы поставить туда камеры.

– То есть убийца, возможно, вел ее от самого клуба. Нужно пройтись по фирмам, расположенным со стороны черного входа этого клуба. Если у них есть камеры, просмотреть их. Узнать, кто мог пользоваться служебным входом, у администратора или директора. И опросить всех, кто работал в ту ночь. Хорошо бы посетителей найти. – Кирилл не заметил, как головная боль отступила.

Впервые за долгое время в расследовании наметился какой-то прогресс. У них есть с чем работать. «Завьялов будет счастлив», – подумалось Парфенову.

– Шеф, – позвал от двери Гриня. – Тут такое дело…

– Какого черта! – Кирилл обернулся, и раскаленный гвоздь снова прошил его череп.

За плечом Города маячила Журавлева. «Ваня! Скотина, прибью!» – Парфенов стиснул зубы и громко дышал через расширившиеся ноздри.

– Это реально важно, шеф. Заходи. – Гриня, не сводя глаз с Парфенова, ввел Лину в кабинет.

– Значит, это ты? – Кирилл захлопнул крышку ноутбука, чтобы журналистка не смогла увидеть и одного кадра. – Ты, мать твою, передавал ей все, что у нас здесь происходило?

– Шеф…

– Закрой рот! Вот сейчас просто закрой свой рот. Я разберусь с тобой позже.

– А что происходит? – Федя никогда еще не видел майора таким обозленным, а Гришу таким притихшим.

– Это Журавлева. Которая пишет свои статейки и вопрошает, какого черта полиция ничего не делает. А твой напарник сливает ей информацию. А теперь еще и сюда ее приволок.

– Ну знаете ли! – Лина выступила вперед. – Никто меня сюда не волок!

– Конечно, вас сюда привело чувство гражданской ответственности, да? Или свобода слова? Или что там у вас еще есть?

– Я пришла, чтобы рассказать…

– Рассказать, как нам свою работу делать? – Кирилл кипел от гнева.

– Да что ж вы за человек такой?

– Нормальный! Нормальный человек, который не смакует подробности убийства молодых девчонок в разных там электронных газетках!

– Вы можете просто меня выслушать?

– Идите и рассказывайте свои байки кому-нибудь другому!

– До вас невозможно достучаться!

– Вот и не стучите! Проваливайте!

Кирилл готов был вышвырнуть ее за дверь. А если надо, то и спустить с лестницы.

Лина бросила сумку на пол и одним резким движением задрала футболку, одновременно поворачиваясь к Парфенову спиной. Никогда раньше она не позволяла другим людям смотреть на свои шрамы.

Все слова, которые он хотел сказать, застряли в горле. Кирилл застыл, не до конца понимая, на что смотрит.

Глава 10

– А… – протянул Егоров, нерешительно показывая пальцем на Журавлеву.

После минутной немой сцены этот звук вывел всех из ступора. Кирилл нагнулся за сумкой Лины.

– Сидите здесь! – приказал он оперативникам. – С тобой я поговорю позже!

Гриша, которому была адресована последняя фраза, уныло кивнул. Лина чувствовала себя ненамного лучше него. Сейчас ей хотелось закутаться в любимый старый халат.

– Идемте за мной, – позвал Парфенов, предупредительно открывая перед журналисткой дверь кабинета.

Белые полосы на светлой коже. Красноватые рубцы с неровными краями. Они пересекались, были длинными и короткими. А между лопаток – след давнего ожога. Стянутая кожа, все еще носящая отпечаток вилки. Как тавро на животном.

Лина тихо прошла мимо полицейского. Так же тихо они вошли в его кабинет. Кирилл закрыл дверь. Весь его гнев куда-то делся. Его место заняло неуместное чувство вины.

– Это ваше, – сказал майор, протягивая Журавлевой ее сумку, которую все это время держал в руках.

– Спасибо.

– Вы хотели что-то рассказать?

– Можно сначала воды?

– Да, конечно. – Кирилл открыл дверцу маленького холодильника, стоящего в углу. – Нет, воды нет. Есть полбутылки водки.

– Давайте водку.

Из закуски у Парфенова нашлась пара подсохших сушек и одна конфета, которую он уступил Журавлевой. Напряженность и неловкость несколько ослабли.

– Итак, – Кирилл убрал стаканы в ящик стола, – когда на вас напали? Вы знали того человека?

– На меня, к сожалению, не нападали. Но я знаю, кто сделал это со мной. И это не тот человек, который убивает девушек сейчас.

– Пишете вы гораздо лучше, чем рассказываете.

– Сомнительный комплимент.

– Чем богаты, – развел руками Парфенов. – Я вас слушаю.

– Это будет долгая история, – предупредила Лина.

– У меня есть время до половины шестого. Вам хватит?

– Вполне.

Кирилл включил чайник, притянул к себе блокнот и приготовился слушать. Сидящая напротив него Журавлева опустила глаза. Потом, будто окончательно решившись, встряхнула головой и начала рассказывать.

* * *

Детство Кирилла нельзя было назвать совсем уж счастливым. Отец оставил их, когда мальчик пошел в третий класс. Мать пропадала на работе. Он, не имея бабушек и дедушек, был предоставлен сам себе. Прогуливая школу, маленький Кирилл бегал в киносалон, как они тогда назывались, и запоем смотрел американские боевики с гнусавым переводом.

Как все мальчишки, он носил с собой перочинный ножик и однажды даже пустил его в ход. Их с парой друзей встретили на «ничейной» территории ребята из соседнего района. Насмотревшиеся на то, что происходило тогда в стране, в мире, на улицах, те ребята решили подмять под себя всех и каждого. Подросткам хотелось блатной романтики, шальных денег, уважения и девчонок.

– Вы тут никто, и звать вас никак! Бабло из карманов вынули. Всех касается.

А Кирилл вытащил нож. Он не собирался прогибаться под этих мелких полубандитов.

– Слышь, ты че, борзый?

– Борзой, – поправил Кирилл.

– Кира, пойдем. Кир, – звали его товарищи, послушно очистившие свои карманы.

– Ну ты попал, козлина! – Старший и, видимо, главный среди подростковой шайки сжал кулаки. – Гасим его, пацаны!

Друзья, с которыми он после не общался, развернулись и пустились наутек, бросив Парфенова разбираться с пятеркой обозленных подростков. Ту драку он не выиграл, это было нереально. Ему хорошенько досталось. Но Кирилл успел зацепить двоих ножом, располосовав одному руку, второму куртку и чиркнув по животу. Потом нож у него выбили.

Синяки сходили долго, выбитый зуб Кирилл вставил с первой зарплаты. На память остался шрам на ребре ладони, оставленный его же ножом. Но больше его не трогали.

Майор машинально поглаживал этот шрам, слушая рассказ Лины. Он не перебивал, просто подливал в стакан кипяток и менял чайные пакетики.

* * *

Даже упуская детали, Лина говорила больше часа. Почему-то сейчас говорить было легче, чем когда она сидела у психоаналитика.

– Я правильно понимаю, что то, что вы мне сейчас рассказали, знал только один человек?

– Да. Валентин Игоревич Бойко, мой психотерапевт.

– Почему же вы не пришли к нам раньше? Вы ведь не могли не провести параллели.

– До сегодняшнего случая я сомневалась.

– Что изменилось сегодня?

– Ожог. Накануне я рассказала про это Валентину Игоревичу. И вот это произошло. Кто, кроме него, мог знать?

– Да, согласен. Прижигают обычно сигаретами. Про вилку нужно придумать.

– Или услышать. И еще кое-что.

– Внимательно слушаю. – Парфенов уставился на Лину.

– Пообещайте, что никаких репрессий не последует.

– Снова Гриня?

– Пообещайте, что не станете его наказывать.

– Он не мальчик, чтобы его наказывать. Он полицейский.

– Он мой друг, и я не хочу его подставлять.

– Вы оба по самые макушки в этом деле, так что не время выпрашивать обещания. Говорите, раз уж начали.

Лина вздохнула. Майор был прав, ей следовало взять себя в руки и выложить все, что знает. Так будет лучше для всех. Гриша поймет.

– Вчера после сеанса Бойко подвозил меня домой. Ему было якобы по пути. Но сейчас я в этом совсем не уверена. И как только я поднялась к себе, мне кто-то позвонил на домашний телефон. Позвонил и молчал в трубку.

– И вы решили, что это он? Это мог быть кто угодно. Даже дети.

– Дети? Сейчас у них другие развлечения. Я попросила Грина пробить номер.

– Звонок из таксофона? Это он для вас пробивал? – догадался Парфенов. – Вот жучара!

– Да. Из окон моей квартиры видно этот таксофон. Он находится на здании через дорогу, на другой стороне улицы. Понимаете?

– Хотите сказать, что этот ваш псих проводил вас домой, а потом принялся названивать?

– Думаю, да. Нужно только проверить, где в это время находился его мобильный телефон.

– Я даже знаю, кто это выяснит. Причем очень быстро и не пискнув про загруженность.

* * *

– Он сейчас ее убьет, а потом придет и убьет меня, – стонал Гриня, не находя себе места.

– Так она твоя девушка или кто?

– Точно убьет. Ты видел его кулаки? Он же орехи грецкие по три зараз раскалывает. Фак! Фак! Фак! Зачем я влез?

– Ты с ней спишь? Или чего? Она тебе кто? – не отставал Егоров.

– Ты можешь помолчать? – рявкнул Город. – Не понимаешь, что ли, что меня с работы турнут? И куда я потом? В магазин охранником? Или на стоянку за машинами смотреть и кроссворды разгадывать?

– Между прочим, они нормально получают. И начальство мозги не выедет.

– Как будто у вас есть что выедать. – Парфенов вошел в кабинет.

– Я не то имел в виду, шеф. Ну, то есть, но не про вас. У нас же много начальства. А вы нет, вы не начальство. Блин! Ну не такое начальство, которое…

– Федя, ты вот прямо сейчас лучше замолчи, потому что и так слишком много наговорил.

– Озерки! – воскликнула Лина, незаметно вошедшая за майором.

– Не убил, – тихо сказал Гриня.

– Что Озерки? – повернулся к ней Кирилл.

– Валентин Игоревич говорил, что в начале этой весны был в Озерках у какого-то своего друга. Он там в местной больнице работает, кажется. Или в морге.

– Иван Иванович. Есть там такой. Встречался с ним. Мутноватый тип, неприятный. – Парфенов вынул из кармана сотовый телефон. – Надо Лосеву позвонить, пусть узнает.

– А мы? – спросил Город, боясь посмотреть Парфенову в глаза.

– А для тебя задание. Ты же у нас специалист по пробиванию номеров. Лина тебе сейчас даст номер своего психоаналитика, и ты узнаешь, где он находился, когда ей звонили из будки.

– Какой будки?

– Гриня, не пытайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле. Я знаю про таксофон. И пока тебе ничего не угрожает. Но если ты еще хоть раз за моей спиной или через мою голову что-то подобное выкинешь, я выкину тебя из отдела. Уговор?

– Уговор.

– Федя, чтобы ты тут внезапно не заскучал, пробей, не засветилась ли где-то поблизости от мест убийств машина этого психа.

– Да, шеф!

– Ты еще в стойку встань, – посоветовал Парфенов.

Дело сдвинулось. Завьялов будет в восторге. Только нужно подумать, как ему рассказать про журналистку. И что с ней вообще делать?

– Лина, вы ведь понимаете, что не имеете права об этом писать?

– Я буду первой, кто напишет.

– Вот мне интересно, что должно произойти, чтобы вы перестали думать про свои статьи?

– Когда я пишу, мне не страшно.

* * *

– Вот можешь же, Парфенов! Стоит только тебе гайки начать закручивать, как у тебя все начинает получаться! – Полковник Завьялов просто светился. – Откуда у тебя, говоришь, сведения?

– Журавлева, – Кирилл скривился.

– Эта журналистка? Она что-то разнюхала раньше вас и принесла вам на хвосте? Ты в своем уме, майор? – Настроение Завьялова менялось, как погода в горах.

– Там точные данные, товарищ полковник. Нет оснований ей не доверять.

– Господи! До чего дожили! План работы она тебе тоже помогала составлять?

– Никак нет. – Парфенов вытянулся в струнку.

– Да сядь ты, – приказал полковник. – Давай еще раз и только основное. Но бумажки свои оставь, я в Главк доложу.

– Валентин Игоревич Бойко, сорок шесть лет, холост, детей нет, по крайней мере официально. Психоаналитик, имеет свою практику. На момент убийства Осиповой был в Озерках, предположительно. Я связывался с тамошним опером, он узнал, что Бойко выехал за день до преступления. Но, сами понимаете, это не показатель. Только Бойко знал о том, что Журавлеву избивали в детстве, и о том, у нее есть ожог на спине. Она сама рассказала ему это в ходе сеанса как раз накануне убийства Трегубовой. Кроме этого, в квартиру Журавлевой поступил анонимный телефонный звонок из таксофона. Рядом с этим таксофоном, в одной соте, был зафиксирован телефон Бойко В. И., это официальные данные оператора связи.

– Но больше у вас на него ничего нет?

– Пока нет. Именно поэтому я и прошу приставить к нему наружное наблюдение.

– И сколько мы будем ждать? Его надо провоцировать. Но аккуратно.

– Я планирую кое-что предложить Журавлевой.

– Сначала возьми с нее подписку о неразглашении.

– Это легче сказать, чем сделать, товарищ полковник.

– А ты сделай, Кирилл Андреевич. Ты сделай. В конце концов, ты ведешь это расследование.

* * *

Лина сидела в кабинете оперативников. Гриша бросал на нее из-за своего ноутбука неодобрительные взгляды. И она на него за это не обижалась. Наверняка ему грозят какие-то неприятности. Но не прийти сюда она тоже не могла.

Второй опер, Федя Егоров, поглядывал на нее скорее с любопытством. Он все хотел что-то спросить, но никак не решался. Пару раз он даже открыл рот, чтобы задать этот самый жгучий вопрос, но каждый раз закрывал.

– Говори уже. Или ты хочешь меня проглотить? – не выдержала Лина очередной псевдозевок полицейского.

– Это, а у тебя на спине реально шрамы?

– Реально.

– Это, типа, психиатр сделал? Ну, какая-то его особая методика, что ли?

– Нет, – ответила Журавлева.

– А кто? Ну не сами же они появились? Блин, даже не представляю, насколько это больно. Больно же?

– Федь, заткнись, – вступился Город, увидев, как ежится Лина.

– А что такого?

– Ничего. Давай работай.

– Да я больше тебя, между прочим, работаю. Так что не надо мне тут. У меня отчет уже на вторую страницу перешел.

– Давай еще количеством слов померяемся?

– Больше ты ничем не хочешь померяться?

Энергичная трель прервала их спор.

– Да, Игорь Степанович! – Лина ответила на звонок.

– Журавлева! Ты совсем совесть потеряла? – Голос редактора было слышно во всем кабинете даже без громкой связи.

– Почему это?

– Ты куда смылась? Где материал? Где хайп? У нас просмотры провисли.

– А Вика разве не сказала?

– Что она должна была сказать?

– У меня зуб заболел. Прям невозможно, – врала Лина. – Только вот к врачу попала.

– Статья когда будет? Ты понимаешь, что мы уже не первые? Где эксклюзив, Журавлева? Ты вообще хватку потеряла?

– Игорь Степанович, обещаю, будет материал. И эксклюзивные фотографии.

– Короче, время тебе до десяти. Как хочешь. – Редактор отключился.

– Знаешь, Гриня, а у нас шеф просто золото. Просто обожаю его. Прям расцеловал бы.

– Егоров, почему я слышу от тебя сегодня какой-то невыносимый бред? – Парфенов с улыбкой смотрел, как щеки Федора заливает краска.

Оперативник махнул рукой.

– Лина, а почему вы до сих пор здесь? – Кирилл перестал улыбаться, заметив притихшую журналистку, которая что-то черкала в довольно потрепанной тетрадке. – Надеетесь выудить что-то еще?

– Не без этого, – согласилась Лина. – Я боюсь идти домой. Он может меня там ждать.

– Честно говоря, в это мало верится. Если бы он хотел вас убить, то у него была тысяча возможностей.

– Вы исключаете вероятность того, что он просто ко мне подбирается? Оттягивает момент.

– Я не исключаю того, что ваше эго несколько преувеличено. И у нас пока нет прямых доказательств причастности Бойко к убийствам.

– Это вам начальство подсказало?

– Это я сам не дурак. Прямых доказательств нет. Их еще нужно добыть. Но не сейчас. Сейчас все должны идти по домам. Сдать отчеты и идти.

– Я готов! – Егоров победно нажал на кнопку, и в дальнем углу загудел общий принтер.

– Вот заодно проводи прессу.

– Я боюсь оставаться одна, – четко произнесла Лина.

Парфенов хотел сказать, что женщина может пригласить к себе кавалера. Или что с удовольствием оставит ее ночевать в камере. Но увидел, что Журавлева действительно напугана.

– Гриша, вам, кажется, есть что обсудить? До утра пробудешь в квартире Журавлевой. Если поступят звонки, сразу фиксируешь и передаешь для отслеживания. При любой непонятке звони мне. Задание понятно?

– Предельно.

* * *

Патрульная машина высадила их на параллельной улице. Всю дорогу ни Лина, ни Гриша не разговаривали, сидя на заднем сиденье. Лина вспоминала все сеансы у Валентина Игоревича, и ее пробивала дрожь. Она сидела в одной комнате с жестоким убийцей и выворачивала душу. А он участливо пожимал ее руки, притворяясь чутким и отзывчивым.

Что, если именно ее рассказ распалял его? Пока она рассказывала, как с ней обращались в детстве собственные родители, он тем временем наслаждался или фантазировал о своих будущих преступлениях? Может быть, она также причастна к смертям девушек? Не лично, но все-таки.

Хотя Осипову убили гораздо раньше, чем Лина отыскала объявление Бойко и записалась к нему на пробный сеанс. Или Осипова была первым эпизодом, случайным. А она напомнила ему о тех извращенных ощущениях?

Лина готова была кричать от безысходности.

Они дошли до подъезда в полном молчании. Это молчание тоже угнетало. Но рядом с Городом она чувствовала себя в гораздо большей безопасности, чем если бы была одна.

– Стой, я проверю, – это первое, что сказал Гриня.

– Хорошо. – Голос предательски дрогнул.

Она придержала подъездную дверь, пропуская вперед полицейского. Сжав кулаки, Григорий двинулся по площадке к ступеням. Лампочка горела, из-за соседских дверей слышались приглушенные вечерние звуки. Пахло жареной картошкой.

– Чисто, идем.

* * *

Из еды в холодильнике оказалась пачка пельменей и наполовину подпортившийся огурец.

– Негусто, – констатировал Гриня.

– Славика нет, а я так перебиваюсь.

– И куда он делся?

– Я его прогнала.

– Наконец-то! Давно пора было, – одобрил Гриня.

За едой разговор тоже не клеился. Лина продиктовала Городу пароль от своего интернета, и тот погрузился в смартфон.

– Спасибо, – сказал полицейский, отодвигая тарелку.

– Ты иди в комнату, я тут уберу. А потом еще статью надо написать.

* * *

Она обещала сдать статью до десяти. Но сегодня слова играли с Линой в плохие игры. Они не желали выстраиваться в осмысленный текст. Буквы путались, превращая фразы в нечто непонятное. Пальцы с трудом передвигались по клавиатуре, будто она первый раз сидит за ноутбуком. Вдохновение, которое всегда давало силы двигаться дальше, оставило ее. Лина хотела плакать.

Около двенадцати она наконец отправила письмо редактору, сопроводив послание извинениями. Сил, чтобы пойти в ванную смыть макияж, помыться и переодеться в пижаму, не хватило.

На цыпочках Лина вошла в комнату. Гриня спал, неудобно устроившись в кресле. Журавлева задвинула шторы и легла на кровать. Едва она коснулась подушки, как сдерживаемые целый день слезы прорвались. Стараясь громко не хлюпать носом, женщина вытирала их краем покрывала, оставляя грязные следы от туши.

Гриша поднялся с кресла. Лина лежала на кровати, свернувшись в позу эмбриона. Такая хрупкая, такая уязвимая. Ее плечи содрогались от тихого плача. Город вспомнил, какие шрамы покрывают эти плечи и спину. Не говоря ни слова, полицейский лег к ней, прижавшись к ее спине. Крепко обнял, позволив просто плакать.

* * *

«Поход в ночной клуб оказался фатальным для молодой жительницы нашего города. Студентка одного из колледжей стала очередной жертвой маньяка, совершившего уже три жестоких убийства. На теле убитой, как и в предыдущих случаях, обнаружены следы издевательств. Девушке нанесено более двадцати ударов, вызвавших разрывы кожных покровов, сильное кровотечение и перелом нескольких ребер. После истязания девушка была задушена.

Полиция не комментирует ход расследования. Однако нам стало известно, что в этом деле наметился прорыв. У следственной группы есть подозреваемый, имя которого не разглашается.

В ближайшее время будет проведен ряд мероприятий, позволяющий установить причастность данного лица к совершению преступлений.

И все же до момента задержания преступника мы рекомендуем быть бдительными. Остерегайтесь неосвещенных улиц, не разговаривайте с незнакомцами, не садитесь в машины к неизвестным лицам.

Специально для «Огней» Лина Журавлева».

* * *

– Как прошла ночь? – спросил Парфенов.

– Без происшествий, – ответил Город.

– Совсем? – Федя ткнул Гриню локтем под ребра.

– Вот и хорошо. – Кирилл вперил тяжелый взгляд в Егорова. – Что удалось выяснить по Бойко?

– Он что-то скрывает, – сказал Гриша.

– Поясни.

– Я полночи провисел в сети. Перебрал все популярные соцсети, но не нашел ничего личного про Бойко.

– Это не показатель, – покачал головой Парфенов. – У меня тоже нет никакой странички или как они там называются. Да и у половины мужиков такого нет.

– Вам просто некогда этим заниматься. У меня есть, – пожал плечами Город. – А у этого Бойко только профессиональный аккаунт. Там всякая ерунда с психологическими советами. Типа, «Принимайте себя таким, какой вы есть, тогда и другие изменят к вам свое отношение» или вот: «Сильная личность не скрывает эмоции. Запомните, плакать – это нормально». Конец цитаты.

– Негусто. Но это ни о чем не говорит.

– И все равно. Прям чувствую, что у этого психа с головой не все в порядке.

– Конечно, не в порядке, раз он девчонок убивает, – покивал Егоров.

– Ладно, пока сети оставим в покое. Федя, что у тебя?

– Ничего. «Дорожники» не зафиксировали машину Бойко рядом с местами преступлений. У него нет даже штрафов. Ни одного с момента получения прав. А это пятнадцать лет почти.

– Значит, ездит наш Валентин Игоревич очень аккуратно.

– Потому что боится попасться. Ясно же, что у него в машине могут остаться какие-то следы. Он же психиатр, а они все немного сумасшедшие, – сделал вывод Федя.

– Кстати, о психиатрах. Мне прислали список их контингента с отклонениями на почве религии. Пополам разделите и отработаете.

– Это к ним, что ли, ходить к каждому? – присвистнул Егоров, получив данные на двадцать человек.

– Привлечете участковых. Но обход нужно закончить сегодня к вечеру.

– А разве у нас нет подозреваемого?

– Федя, у нас на подозреваемого пока никаких прямых улик нет. Так что давайте отработаем по психам.

– И закроем этот гештальт, – сказал Гриня.

– Че? – не понял Федя.

– Ге-штальт, – по слогам повторил Город, наслаждаясь растерянным видом напарника.

– Вот сейчас понятно стало.

– Это такая штука, типа несбывшееся желание. И если ты его исполняешь, то оно перестает над тобой висеть.

– А «пожрать» – это гештальт?

– Нет, Федя, «пожрать» в твоем случае – это жизненная позиция.

– Вы не могли бы, вот так плоско шутить не в моем кабинете?

– Сорри, шеф.

– Уже уходим.

Оперативники ушли, а Парфенов склонился к распечаткам биллинга телефона Бойко. За полгода психоаналитик переобщался, наверное, с половиной города и области. Распечатку пришлось вложить в папку, чтобы листы не распадались. Вооружившись текстовыделителем, Кирилл засел за работу.

Через два часа, когда перед глазами все начало сливаться, Парфенов отодвинул от себя бумаги. Ничего. Это слово сегодня появлялось с регулярной периодичностью. Ничего, ни единого пересечения. Ни разу Бойко не звонил ни одной из жертв, ни одна из жертв ни разу не звонила Бойко. Это был тупик.

Разве что телефон Бойко фиксировался в одной соте с телефоном Осиповой. Это было накануне убийства женщины. «Не доказательство!» – Кирилл будто наяву слышал скрипучий голос следователя Копылова.

Привязать психоаналитика к убийствам только на основании того, что Трегубову прижгли вилкой? Любой адвокат с легкостью опровергнет обвинение.

– А значит, его надо спровоцировать, – размышлял вслух Парфенов, стоя у окна. – И есть только один способ это сделать.

На небе пузырились кучевые облака, обещая разогнать надоевшую жару дождем. Перекатившись пару раз с пятки на носок, Кирилл вынул телефон и набрал номер Журавлевой.

– Алло! – Лина ответила после первого гудка.

– Добрый день…

– Вы его арестовали?

– Нет. Нам нужна ваша помощь. – Кирилл еще пару дней назад в страшном сне не мог себе представить, что будет просить помощи у журналистки, попортившей ему столько крови.

– Что нужно делать?

– Ничего особенного. Я уверен, у вас все получится.

– Мне не нравится ваш тон. Что мне нужно будет делать?

«А ты мне тоже не нравишься», – подумал Парфенов.

– Запишитесь на сеанс на сегодня. А когда сделаете это, подъезжайте в отделение. Нужно будет обсудить детали.

– Хорошо.

* * *

Ничего хорошего на самом деле Лина не испытывала. Она надеялась, что после вчерашнего ей никогда больше не придется встречаться с Бойко. Для нее эта история должна была закончиться. В конце концов, они полиция!

Лина вспомнила голубые, какие-то блеклые, словно выгоревшие глаза Валентина Игоревича. Как он смотрел на нее все время? С сочувствием? С сожалением? Или желая привязать ее к кровати и до полусмерти отходить ремнем?

Она сидела в его машине! Позволила везти ее домой. Полностью находясь во власти психопата, прикидывающегося заботливым доктором.

Холодок пробежал по позвоночнику. Страх накатил гигантской волной, выбивая почву из-под ног.

Она крепко сжимала телефон, не решаясь набрать психоаналитика. «А что, если я прямо сейчас куплю билет и улечу куда-нибудь подальше? Возьму отпуск за свой счет. Отключу телефон. Не буду проверять сообщения. Просто исчезну. А они пусть тут сами все решают».

– Валентин Игоревич, это Лина, – Журавлева услышала собственный голос.

* * *

– Вы читали мою статью? – Лина подалась вперед.

– Да. Мне показалось, – замялся психоаналитик, – не сочтите за грубость, но вам эта статья не очень удалась.

– Значит, заметно? Я так переживаю. – Она приложила руку к груди, как бы невзначай растягивая вырез на блузке.

На светлой коже ключицы ярко мелькнула бретелька красного кружевного бюстгалтера. Сегодня Лина оделась так, как никогда бы не подумала нарядиться на сеанс у психолога. Ее шорты были слишком короткими, открывающими ноги до середины бедра. Через белую тонкую футболку просвечивало вызывающее белье. Яркий макияж, яркий лак на ногтях, сладко-терпкие духи. «Проститутка», – подумала Лина, оглядывая себя в зеркало.

И вот она сидела в знакомом кабинете, накручивая локон на палец. В сумочке, брошенной на подлокотник, скрывались камера и микрофон, которые выдал Парфенов.

* * *

– Отлично выглядите, – прокомментировал майор ее внешний вид.

– Не слишком вызывающе? – Лина дернула штанину шорт вниз.

– В самый раз. У него же триггер на такое.

– Откуда вы знаете, что такое «триггер»? Вас этому в школе милиции учат?

Парфенов хмыкнул в ответ. Он не собирался вступать с ней в перепалку. Не здесь и не сейчас.

– Ваша задача спровоцировать его на действие, – сказал Кирилл.

– Думаете, он кинется душить меня в своем кабинете?

– Нет, Бойко же не идиот. Он наверняка даст вам выговориться и либо предложит подвезти, либо будет за вами следить. И когда он приступит к…

– Моему убийству, вы тут же появитесь, заломите ему руки и оттащите в машину.

– Да.

– Если успеете.

– Мы успеем. Ситуация под контролем. У вас камера и микрофон, мы будем все слышать и видеть. При малейшей внештатной ситуации мы вмешаемся. При малейшей угрозе вашей безопасности вы произносите код – и мы сворачиваем операцию.

– Знаете, товарищ майор, – сказала Лина, – мне иногда кажется, что вы не человек.

– А кто?

– Когда-нибудь потом расскажу.

* * *

Валентин Игоревич посмотрел на кружева бюстгалтера, выглянувшие в вырезе футболки. И тут же отвел взгляд.

– А с чем связано ваше переживание, Лина? – спросил Бойко. – Вам кажется, что вы потеряли свой стиль?

– Нет, – тряхнула головой женщина. – Понимаете, здесь другое. Я очень боюсь.

Она накрыла ладонью руку Валентина Игоревича. Особо играть страх не приходилось, Лина вся трепетала внутри, буквально заставляя себя что-то говорить и делать. Ее руки были холодными и чуть влажными от страха перед сидящим напротив мужчиной. Он знал о ней слишком много всего. Он, скорее всего, ненормальный. Потому что ни один нормальный мужчина не станет пороть связанную женщину, чтобы потом задушить ее. И не станет оставлять безумных записок.

– Чего вы боитесь? – Валентин Игоревич осторожно прикрыл ладонь Лины своей ладонью.

По телу женщины пробежала дрожь. Она будто оказалась в тисках. Захотелось выдернуть руку и вытереть ее хотя бы о шорты.

– Что это про меня. Понимаете? Что я пишу статьи не про убитых девушек, а про саму себя. Очень странное чувство.

– Разве между вами есть что-то общее?

– Конечно! Меня ведь тоже избивали. Пороли ремнем. Прижигали. Привязывали к кровати. – Лина покосилась на свою сумочку, сидящие в фургоне на улице люди слышат каждое ее слово.

– Но ведь это совершенно иное. Токсичное, жестокое воспитание родителей и умышленное убийство не имеют ничего общего.

– И все-таки мне страшно! – Лина осторожно высвободила свою ладонь, чтобы поправить прядку волос, упавших ей на лоб. – Такое чувство, что это как-то связано со мной.

– Чувство сопричастности? – Валентин Игоревич в ответ получил лишь кивок. – Это нормально, Лина. Вы когда-то пережили похожую ситуацию, а теперь склонны проецировать происходящее на себя. Это лишь проекция, не имеющая под собой оснований.

– Когда вы так говорите, мне становится немного легче. – Журавлева закинула ногу на ногу, отчего шорты задрались еще выше, превратившись почти в трусы.

– Именно в этом и заключается моя работа.

– Вы такой чуткий, внимательный. Знаете, у меня никогда не было рядом близкого человека, с которым можно было просто поговорить по душам. Такого, от которого ничего не хочется скрывать.

– А как же Славик? Он не был вам таким человеком?

– Нет. Сейчас я точно в этом уверена. Даже мой первый не был таким человеком.

– А как же любовь? Любовь сближает людей.

– Мой первый секс не имеет никакого отношения к любви.

* * *

– Она серьезно сейчас ему все расскажет? – Егоров попивал кофе из термоса и жевал приготовленные женой бутерброды.

– Вероятно, – кивнул Парфенов.

Полицейские сидели в тесном фургоне, припаркованном недалеко от офиса Бойко. Половину салона занимала пишущая аппаратура. Перед ней сидел техник Миша Скворцов, следя за качеством изображения и звука. Парфенов, Егоров и Город расположились на оставленных «родных» сиденьях машины. Гриня то и дело смотрел в свой смартфон.

– Не, ну правильно. – Федя закрутил крышку термоса. – Журналистика же тоже одна из древнейших.

– Помолчи, пожалуйста.

– А что я такого сказал? Она вон чужому мужику сейчас про такое будет рассказывать. Я бы не стал.

– Да ты нам и не такое рассказываешь, – хмыкнул Гриня.

– Это другое. Баба не должна делиться подробностями, как и кто ее имеет. Ну если она не шлюха, конечно. Кому интересно, перед кем она ноги раздвигает?

– Федя, еще раз прошу – помолчи! – Голос Парфенова был тихим и спокойным, но Егоров предпочел немедленно закрыть рот. – Она сейчас там делает все, чтобы мы поймали убийцу. И если у тебя найдется еще что-то сказать, прокомментировать, то ты возьми ручку и бумажку. Напиши все, что тебя беспокоит. А потом сожги.

– Или съешь, – буркнул Гриня.

– Да я че? Я ниче. Пусть хоть че рассказывает. – Егоров сложил руки на груди и отвернулся к окну.

* * *

Дикая девочка из какой-то деревни приехала в огромный город. Высоченные дома, толпы людей на улицах, потоки машин. Рекламные растяжки, светящиеся вывески, киоски на каждом углу. Будто чужая планета. Упорядоченный хаос. Я смотрела на все это, открыв рот.

Если тогда у меня был хоть какой-то путь к отступлению, я бы бежала туда со всех ног и ни разу не оглянулась. Малейшее сомнение в собственных силах – и я бы пропала.

Но я была дикая и наивная. Я понятия не имела, что даже с хорошим аттестатом можно не поступить в вуз. Что есть люди, которые годами пытаются хоть как-то обустроиться в этом городе. Что всем здесь, по сути, наплевать на всех остальных, кроме семьи и пары друзей, да и то не всегда.

Я ничего не знала про настоящую жизнь. Но у меня было огромное желание. Кое-как приведя себя в порядок в вокзальном туалете, я села в переполненный автобус, едущий в нужном направлении, и покатила к своему будущему универу. План из моей заветной тетрадки пока выполнялся.

Конечно, я приехала раньше, чем начинались вступительные экзамены. И нужно было пару дней где-то переночевать. Я спросила на вахте универа, где и за сколько можно снять комнату. Вахтер, оглядев меня пренебрежительным взглядом с головы до ног, посоветовал мне уезжать домой.

А я пошла бродить вокруг вуза, высматривая в парке укромный уголок, где можно хоть как-то поспать. Так я обошла половину здания и вышла к общежитию. Какая-то крупная женщина громко ругалась на рабочих. Шел ремонт. Я остановилась посмотреть на происходящее, делать было все равно нечего.

– Эй, малохольная, – окликнула меня крупная женщина. – Ты здесь чего? Поступать, что ли?

– Да, – сказала я, подходя ближе.

– Документы уже подала?

– Так послезавтра экзамены.

– Тогда я тебя поселить не могу. Даже не проси!

– Да я тут, где-нибудь.

– В смысле? – Женщина уперла кулаки в широкие бока и посмотрела на меня, подняв одну бровь. – Белить умеешь?

Так я познакомилась с комендантом общежития. Она дала мне чью-то робу, сказав, что какая-то Ленка корова и пьяница и что гнать ее надо ссаными тряпками.

То ли я тогда хорошо работала, то ли мне улыбнулась удача, то ли судьба наконец-то сжалилась, но я поступила. Легко сдала экзамены и стала студенткой.

Все лето я работала с комендантом. То белила, то красила, то мыла полы. Мне платили. Первое, что я купила на свою самую первую зарплату, – джинсы. Надев их, я окончательно поняла, что стала другим человеком.

Веселые студенческие дни – от сессии до сессии. Меня не особо любили на курсе, считая выскочкой, – половину предметов мне ставили автоматом. А я просто пахала как лошадь, носясь между редакциями, пока мои сокурсники бухали, ходили на свидания, выходили замуж, рожали детей или просто трахали все, что может шевелиться.

– А у тебя никого нет! Ты ваще девственница! Ты мужика-то голого только в интернете видела! – сказала мне однажды соседка по комнате, когда я выгоняла двух ее дружков, расхаживающих по нашей комнате в одних трусах.

Это была правда, и это было обидно. Мне было двадцать два, а я ни разу не целовалась. На меня смотрели парни, на подработках мужчины-журналисты звали пить кофе или сразу к себе. Но мой внутренний зажим не давал расслабиться и просто побыть женщиной.

«О’кей, – сказала я себе, – я пересплю с первым, кто не будет противен».

Это случилось под Новый год. Меня как внештатника пригласили в одну редакцию на корпоратив. Вечеринка мало чем отличалась от вечеринки в общаге. Только выпивка и закуска были подороже и их было побольше. Фотограф Вова не отходил от меня ни на шаг. «Ну Вова так Вова», – решила я, выпив пару бокалов шампанского.

Мы устроились в кабинете редактора на крохотном диванчике. Вова был в стельку пьян, поэтому ничего не заметил. Немного боли. Немного омерзения от запаха спиртного и сигарет. Тяжесть потного мужчины. Его постанывания мне в ухо. Никакого неземного удовольствия я не получила. Просто потерпела минут пять. В конце он содрогнулся всем телом и распластался на мне. А я думала о том, чтобы не забеременеть от этого придурка, потому что презерватив он не надел.

При следующей нашей встрече Вова даже не вспомнил, что мы делали на том диванчике.

А настоящие отношения у меня появились только через пару лет после этого.

* * *

– Я никому не рассказывала, что затянула с потерей девственности до такого возраста. В наше время это, мягко говоря, странновато. Вам так не кажется? – Лина отпила предложенной воды.

На ее стакане остался отпечаток помады. Увлажненные губы соблазнительно сложились в полуулыбку.

– Учитывая все, что с вами происходило… – сказал Валентин Игоревич. – Я имею в виду явную психологическую травму, полученную при попытке изнасилования. И влияние аскетичного религиозного воспитания. Все в совокупности влияло на ваше сексуальное развитие. И это совершенно нормально. Лично я не вижу никакой проблемы в том, как человек выбирает себе партнера и когда начинает половую жизнь.

– Вы знаете, а ведь я никому из своих мужчин не показывала свои шрамы. Хотите посмотреть?

– Э-э-э… – замялся Валентин Игоревич.

Мужчина явно нервничал. Он часто проводил ладонями по коленям, вытирая выступающий пот. Чаще, чем обычно, поправлял съезжающие на кончик носа очки.

Лина поднялась с кресла. Она слегка подрагивала, поворачиваясь спиной к предполагаемому убийце. Если сейчас, в этот самый момент, у него сработает треклятый триггер? Он просто бросится на нее, сожмет руки на ее шее и задушит. Пока Парфенов с ребятами поймут, в чем дело, пока поднимутся, пока потратят минуту на пререкание с секретаршей, Лина будет уже мертва.

Край футболки медленно пополз вверх. Журавлева чуть повернула голову, чтобы наблюдать за реакцией психоаналитика.

– Ох! – громко выдохнул Валентин Игоревич.

Исполосованная, изуродованная спина. Застежка бюстгалтера. Пара небольших родинок. След от ожога. Зарубцевавшееся детство.

– Потрогайте, – Лина чуть повела плечом.

– Но… Это не совсем этично. – Бойко шумно сглотнул.

– Потрогайте. Просто прикоснитесь. – Ее голос дрогнул.

Осторожно, подушечками пальцев Валентин Игоревич дотронулся до одного из шрамов. Грубая, жесткая полоска на нежной теплой коже. От его прикосновения женщина передернула плечами и тихо всхлипнула.

– У вас очень нежные пальцы, – севшим голосом произнесла Лина.

На самом деле ей хотелось кричать от ужаса, который все разрастался внутри. Еще чуть-чуть, и она произнесет код отмены операции. А еще хотелось в туалет, мочевой пузырь, казалось, вот-вот лопнет. Лина прикусила нижнюю губу.

Валентин Игоревич моментально убрал свои холодные пальцы с ее спины. Он глубоко дышал, как будто кондиционер перестал работать и в комнату ворвалась духота.

* * *

– Он сейчас на нее бросится, шеф! – Город давно уже убрал свой смартфон и сидел, сжав кулаки. – Надо идти!

– Не бросится.

– Ну вы же видите, он не совсем адекватный.

– Пока ему нечего вменить.

– Давайте просто проверим.

– И что мы скажем? Что мимо проходили и решили записаться на групповой сеанс терапии?

– Гриня, че ты паникуешь? Сейчас этот тип все равно ничего не сделает, у него секретарша в приемной, – пробурчал Егоров.

– Да ты посмотри. – Город ткнул пальцем в экран.

– Поосторожнее, техника казенная, – предупредил Миша.

– Его же трясет всего! – не унимался Гриня.

– Так, неудержимый! Панику отставить. Иди на улицу и стой возле дверей. Но особо не отсвечивай. Я буду держать тебя в курсе. Если там, – Парфенов кивнул на экран монитора, где была видна часть кабинета подозреваемого, – хоть что-то пойдет по-плохому, я дам знать. И ты первый побежишь выручать Журавлеву.

– Понял! – Город с облегчением покинул душный салон микроавтобуса.

– А вот чего он так за нее переживает? У них шуры-муры?

– Понятия не имею. Но я не хотел бы быть на ее месте, – отозвался Кирилл.

Город прогулочным шагом дошел до подъезда дома, где на втором этаже располагался офис психоаналитика. Поглядывая на часы, Гриня подпер стену прямо под камерой видеонаблюдения. Изображая ждущего кого-то, полицейский взглядом сканировал противоположную улицу. В кафе заходили и выходили оттуда люди. Какой-то парень таращился в окно совершенно отрешенным взглядом, иногда тоже бросая взгляд на часы. «Ну этот-то точно девушку ждет», – подумал Гриня, поправляя в ухе маленький наушник.

* * *

Лина опустила футболку и повернулась к психоаналитику. На его лице была растерянность, он не знал куда деть руки, в конце концов пристроив их на брючном ремне. Журавлева не могла оторвать от этого ремня глаз. «Это им он порол тех девушек? – думала Лина. – Или у него есть другой? Можно ли вывести кровь с кожаного ремня? Он покупает для каждого случая новый?»

Валентин Игоревич проследил за взглядом пациентки. Она откровенно пялилась на его мужское достоинство. Щеки ее покраснели, грудь вздымалась от частого дыхания. Лина облизнула губы.

– Извините, но это против правил. – Бойко сложил ладони, как футболист, вставший в «стенку».

– Что? – не поняла Журавлева.

– Совершенно неприемлемо. Понимаете, между психоаналитиком и пациентом не может быть никакой связи. Кроме чисто профессиональной. Не принимайте это на свой счет. Вы прекрасная молодая женщина, вам обязательно встретится нормальный состоявшийся уравновешенный мужчина. Но это не я.

– А как же?..

– В практике любого психолога или любого другого врача случаются такие случаи. Пациентки, клиентки влюбляются. Но это не настоящие чувства. Это побочный эффект. Вам стало лучше после наших сеансов?

– Да, – согласилась Лина. – Определенно лучше.

– Вот это улучшение вы и принимаете за влюбленность. Но под ней нет совершенно никаких оснований. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть или как-то оскорбить.

– Вас напугала моя откровенность? Или мои шрамы? – Журавлева не понимала, вывела ли она Бойко на нужное им состояние или просто вывела его из себя.

– Нет! Нет! – поспешил заверить Валентин Игоревич, поднимая обе ладони. – Вы не должны этого стесняться или винить себя за это. Просто мы больше не можем вместе работать.

Он подхватил ее сумочку и вручил хозяйке, постаравшись не прикасаться к Лине.

– Я дам вам контакты моей коллеги. Она женщина, вам будет комфортно с ней работать. Она профессионал с многолетним стажем.

– Вы хотите, чтобы я ушла?

– Да. Это лучшее решение. Моя секретарь отправит вам все почтой. До свидания.

– До свидания, Валентин Игоревич.

Прижав к груди сумку с аппаратурой, Лина вышла от психоаналитика, забыв попрощаться с секретаршей.

* * *

– Гриня? – Лина чуть не столкнулась с лейтенантом.

– Иди мимо, – не разжимая зубов, сказал Город, намеренно глядя в другую сторону.

Журавлева посмотрела по сторонам. Микроавтобус стоял там же, где она его видела час назад. Перекинув лямку сумочки через плечо, Лина пошла по улице к автобусной остановке. Ей очень хотелось оглянуться, от этого походка получалась какой-то деревянной.

От телефонного звонка Лина вскрикнула. Это был Парфенов.

– Вы молодец, – искренне сказал майор.

– Я чуть не умерла от страха!

– Сейчас идите домой. Гриша идет за вами метрах в двадцати.

– Он меня проводит или останется охранять?

– По обстоятельствам. И двигайтесь более естественно, вы же не робот.

– Кто бы говорил! – сказала в замолчавшую трубку Журавлева.

* * *

Валентин Игоревич выбежал из своего офиса минут через десять после ухода Журавлевой. Он так нервничал, что не с первого раза смог попасть ключом в скважину, чтобы открыть машину.

– Ну вот и началось. – Парфенов повернул ключ, заводя свою машину.

Микроавтобус с Мишей уже уехал. Спецам нужно было обработать видео и звук, переписать их на флешку и сделать еще какие-то их дела. Ну и слежка по городу на такой заметной машине вообще невозможна. Если это, конечно, не кино какое-нибудь.

Небо совсем затянуло тучами, где-то в отдалении слышались раскаты грома. Город замер в ожидании дождя. Фонари включились раньше, чем обычно. Люди спешили домой, чтобы не оказаться на улице в разгар непогоды.

Психоаналитик ехал, не превышая скорости, соблюдая все правила. С центральной дороги он повернул на внутрирайонную, поплутал по дворам и выехал на кольцевую. Парфенов сначала держался на большом расстоянии, боясь, что их обнаружат, но Бойко, видимо, и подумать не мог, что за ним следят.

Через полчаса, когда первые капли упали на пересохшую землю, Валентин Игоревич привел оперативников в спальный район. Он совсем сбросил скорость и катил вдоль улицы.

На обочине стояла худенькая девушка. На ней было красное платье и красные туфельки на высоком каблуке. Длинные темные волосы свободно падали до самой поясницы. Она непринужденно помахивала маленькой сумочкой, улыбаясь проезжающим мимо водителям.

– Проститутка, что ли? – Егоров наклонился к лобовому стеклу, чтобы лучше рассмотреть.

– Сейчас их не разберешь. – Парфенов вынужден был сбросить скорость и плелся теперь в крайнем правом ряду.

– Тормозит! Кир Андреич, тормозит!

– Федя, не так эмоционально. Я все вижу.

Машина Бойко поравнялась с девушкой. Валентин Игоревич перегнулся через пассажирское сиденье и открыл окошко с той стороны. Девушка нагнулась к нему, поправляя прическу. Они перебросились парой фраз, и она, весело смеясь, села в машину.

– Надо его брать! – Егоров заерзал на сиденье.

– Не торопись. Он еще ничего не сделал.

Психоаналитик тронул машину, Парфенов пристроился позади. Дождь застучал сильнее, роняя крупные капли. Включенные дворники заелозили по лобовому стеклу.

– Куда он ее везет? В парк, что ли? Там же больше нет ничего. – Федя сверился с картой в своем телефоне.

– В парке сейчас хорошо, – кивнул Парфенов. – Никого нет. Можно делать все что хочешь.

* * *

Бойко припарковался под развесистым кленом. Уличный фонарь едва освещал происходящее в салоне автомобиля. Парфенов и Егоров вышли из машины Кирилла и, пригибаясь к мокрым кустам, приближались.

Дождь и не думал прекращаться. Полицейские промокли в считаные минуты.

Майор не отводил взгляда от машины подозреваемого. Если они опоздают хоть на мгновенье, смерть этой девушки будет полностью на его совести.

Силуэты в машине слились в один. Там целовались. А потом раздался приглушенный вскрик.

– Пора! – Парфенов первым сорвался на бег.

Они одновременно распахнули дверцы машины, направив внутрь пистолеты. Автоматически загорелся свет в салоне.

– Твою мать! – выругался Кирилл.

Глава 11

– Они его взяли? – спросила Лина.

– Да, – ответил Город.

– Хорошо.

– Не совсем.

Они сидели на кухне Журавлевой. Гриня только что коротко переговорил с Парфеновым и теперь крутил смартфон на столешнице.

– Почему? Они опоздали? Он еще кого-то успел убить? – пришедшая было в себя журналистка снова заволновалась.

– Там все вообще непонятно.

– Но твой Парфенов его арестовал? Гриня! Рассказывай!

– Я-то что? Сказали, чтобы был у тебя. Сами в отделении уже. Бойко с ними.

От нервного напряжения заболела нижняя челюсть. Лина сжала ладонями виски. Эта недоговоренность пугала. И почему Грине приказали оставаться с ней? Что там вообще происходит?

* * *

Валентин Игоревич сидел посреди кабинета на стуле. На него было жалко взглянуть. Волосы взъерошены. Губы мелко подрагивают, будто он готов был вот-вот расплакаться, как ребенок. Бледное лицо. На щеках неровные красные пятна. Опущенные плечи. Зажатые между колен, трясущиеся руки.

Федор с нескрываемой брезгливостью смотрел на задержанного из-за своего стола. Он был готов фиксировать каждое слово. Егоров устал, день выдался слишком насыщенным, но адреналин от задержания еще давал силы.

Парфенов сидел на столе Города, сложив на груди руки.

– Итак, Валентин Игоревич, вы понимаете, что сейчас отказались от адвоката?

– Да, – кивнул психоаналитик, глядя в пол.

– Если у вас нет денег на частного, государство может предоставить вам бесплатного адвоката.

– Нет! Умоляю! Не нужно.

– Тогда вы должны осознавать и то, что все вами сказанное будет запротоколировано.

– Я ни в чем не виноват.

– Ишь ты, – выплюнул Федя, – не виноват он. Гомосятина.

* * *

Свет в салоне загорелся, и полицейские увидели, как над раскрытой ширинкой Бойко склонился молодой парень в красном платье. Парик с длинными волосами зацепился за приборную панель и тянет за собой настоящие волосы парня.

Красное платье задралось, открывая мускулистые голенастые ноги в чулках. Вблизи в хрупкой девушке виделись мужские черты.

– Твою мать! – выругался Кирилл.

Федя выругался крепче, харкнув на асфальт. Его лицо перекосилось от омерзения.

Двое застуканных любовников замерли в неловкой позе. Парень в платье попытался выпрямиться, но зацепившийся парик только причинял боль. В это время Валентин Игоревич нервно застегивал ширинку, в которой спрятался моментально поникший член.

– Вы кто? – выдавил из себя психоаналитик.

– Полиция нравов. – Парфенов сел на заднее сиденье. – Давай рули в отделение.

– О! А что это такое? – Дежурный вышел навстречу, когда Парфенов ввел Бойко и его приятеля Потеева.

На Потееве все еще было платье, но парик так и не получилось отцепить от приборной доски. На его лице были потеки от туши, помада размазалась.

– Это девка?

– Неведома зверушка, – сказал Егоров, шедший позади, – в камеру его определи.

– Так в женскую или в мужскую?

– В мужскую сунь. Там ему понравится. Там таких любят. Пусть всю ночь петушат.

– Отставить! – гаркнул Парфенов.

Потеев почти терял сознание. Его колотила крупная дрожь, он затравленно оглядывался и обнимал себя за плечи. Платье висело на нем, весь лоск куда-то исчез.

– Не надо, – повторял он плаксивым голосом. – Не надо, пожалуйста. Нет.

Если бы Феде не было противно к нему прикасаться, он давно бы заставил его заткнуться. Егоров понятия не имел, как Кирилл ехал с ними всю дорогу. Хотелось помыть руки.

– Отставить, – тише повторил майор. – Четвертая свободна?

– Ну так резерв, – пожал плечами дежурный.

– Туда определи. И смотри без дураков.

– Да понял я, Кирилл Андреевич.

– Выполняй.

– Иди, болезный. – Дежурный подтолкнул Потеева ключами.

Оглядываясь на Парфенова, что уводил за собой Бойко, парень снова расплакался. Цокая высокими каблуками, он пошел с дежурным.

– Говномес, – зло сказал ему вслед Федя.

* * *

– У нас давно уже нет статьи за… – Слова не шли, Бойко сглотнул вязкую слюну.

– Мужеложество, – подсказал Парфенов. – Вы правы, такой статьи нет. А вот статья за убийство никуда не делась. И вряд ли денется, пока мы живы.

– Убийство? – удивился Валентин Игоревич.

– Убийство, – кивнул Кирилл. – С отягчающими обстоятельствами. Очень большой срок.

– Но… Я не понимаю.

– Не понимает он! Как девок мочить, он понимает. Как с мужиками перепихиваться, понимает. А тут дурака включил, – вспылил Федя.

– Что? Вы думаете, это я этих девушек?

– Ну а че нет? – не унимался Егоров.

– Нет. Я никогда. Я не способен на убийство. Это Лина Журавлева вам рассказала? Она? Это моя клиентка, очень сложная. Но это неправда! Она просто мстит мне за то, что не ответил на ее чувства! Поймите, я ни в чем не виноват! – Валентин Игоревич посмотрел прямо на Парфенова, заламывая руки.

Холодные серые глаза полицейского смотрели в упор. На его лице не было ни презрения, ни открытой угрозы. Впервые Бойко не мог просчитать реакцию другого человека. Все его психологические навыки и опыт работы с разными людьми куда-то улетучились.

– Еще и журналистку приплел.

– Я могу поклясться чем угодно, что не имею ни малейшего отношения к этому ужасу. Это все глупая месть отвергнутой женщины.

– Так! – Парфенов хлопнул ладонью по столу.

Даже Федя, который собирался что-то сказать, закрыл рот. Валентин Игоревич снова весь скукожился, вжав голову в плечи.

– Сейчас уже слишком поздно. До утра посидите в камере. И мой вам совет, думайте очень хорошо. Потому что утром я приведу вас в этот кабинет, и вы будете отвечать на каждый мой вопрос.

– А Павлик?

– Ваш Павлик нас пока не интересует.

* * *

– Шеф, зачем вы его отпустили? – спросил Егоров. – Пусть бы посидел, может, мозг прорезался бы.

– В смысле?

Полицейские стояли на парковке перед отделом. После дождя воздух пах озоном. На асфальте блестели лужи, отражая свет фонарей. Стало прохладно.

– Ну, знал бы, что не надо в бабские платья рядиться.

– Это ж не от него зависит.

– А от кого? Насмотрелся всякого, вот и выделывает. Его ж лечить надо.

– По-твоему, это болезнь, что ли?

– А нет? Если мой Сашка только вякнет, что ему мальчики нравятся, я ему лично башку откручу. Нет, это по-любому ненормально. Не может один мужик хотеть другого.

– Федь, а помнишь, как я вас с Городом застал за просмотром лесбийской порнухи в рабочее время?

– Так и что? Мы ж тогда все наряды отпахали. И больше ни-ни.

– Ну так геи – это те же лесбиянки, только мужики.

– Вот этого не надо, шеф. При всем уважении. Когда мужик мужика под хвост кроет – это мерзко. Прям до тошноты. А то девочки. Нежные, красивые.

– Иди домой, Федь, – прервал разговор Парфенов. – Я устал, ты устал.

– Подбросите меня?

– Мне в другую сторону.

* * *

– Слышь, Журавлева, ты что, на сторону материал готовишь? – Редактор не предложил Лине сесть.

– Нет, Игорь Семенович. С чего вы взяли?

Лина не выспалась. Полночи она прокрутилась на кровати, перебирая в голове все события сумасшедшего дня. Гриша не звонил Парфенову, Парфенов не звонил Грише. Никакой информации, кроме того, что Бойко задержан. И что с этим задержанием что-то не так. Если Бойко виновен и его взяли с поличным, то почему Города не отозвали? Если не виновен, то почему его задержали?

– Ты меня слышишь? – Игорь Семенович пощелкал пальцами, привлекая внимание журналистки.

– Да, извините, плохо спала.

– Мне все равно, как ты спишь, Журавлева! Мне нужно, чтобы ты стабильно выдавала материал. А у тебя что? Ты свою последнюю статью сама читала? Это что за лепет?

– Почему лепет? Все по существу…

– А последнее? «Берегите себя, позаботьтесь о собственной безопасности». Где накал? Где призыв к решительным действиям? Где твой информатор?

– Я работаю над статьей. Там вроде кого-то задержали.

– И ты здесь? Ты должна сидеть в своем чертовом кабинете и стучать по кнопкам. Кого задержали? Как? Когда? Где? Доказательства причастности. Я тебя что, учить должен?

– Игорь Семенович, у них пока ничего не понятно еще. Вот к концу дня, наверное.

– Так, Журавлева. Я не посмотрю, что большие боссы что-то в тебе рассмотрели. Я тебя переведу в культотдел до конца жизни. Ты будешь писать про детские утренники и манную кашу, которую сейчас мне тут жуешь! Я ясно выражаюсь?

– Вообще-то у нас крепостное право давно отменили, если вы не заметили. И человек может свободно менять место работы. Не думаю, что с моим опытом я никуда больше не устроюсь.

– Да ты что себе позволяешь?! – взбесился редактор. – Ты как со мной разговариваешь?

– До свидания, Игорь Семенович. Вечером я, возможно, пришлю материал. – Лина вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Журавлева! – донесся крик босса.

– Он тебя уволит, – сказала Вика, косясь на дверь редактора.

– И хрен с ним, – равнодушно отозвалась Лина.

* * *

– Итак, Валентин Игоревич, у вас была целая ночь, чтобы подумать. – Кирилл помешал ложечкой в стакане.

– Мне не в чем признаваться. – Бойко сжимал в руках одноразовый стаканчик с чаем.

Выглядел психоаналитик осунувшимся и каким-то враз постаревшим. Небритые щеки, мятая рубашка, ботинки без шнурков.

– То есть вы отрицаете свою причастность к убийствам девушек?

– Конечно, отрицаю! Я этого не делал.

– Тогда расскажите, лучше со всеми подробностями, где, с кем, как долго вы были вот в эти дни, – Парфенов пододвинул задержанному лист с датами.

– Озерки? – удивился Бойко, увидев первую строчку.

– Да, Озерки. Вы ведь были там нынешней весной? У своего приятеля Ивана Ивановича, который работает в озерковском морге.

– Да, я у него был. В конце марта. Гостил почти неделю. При чем тут это?

– Пишите, Валентин Игоревич.

Парфенов пил кофе и смотрел на Бойко. Тот морщил лоб, тер виски. На третьей строчке, где была дата убийства Мацкевич, Бойко застрял.

– Не можете вспомнить, что делали в этот день?

– Мне нужны гарантии…

– Какие гарантии? Сейчас мои ребята проводят обыск в вашей квартире. И если они найдут хотя бы один волосок, принадлежащий какой-либо из убитых девушек, вам светит пожизненное. Вы это понимаете?

– Что? Обыск?

– Именно. Дело громкое, постановление было готово еще вчера ночью. Так что группа работает с самого утра.

– Но разве я не должен там присутствовать?

– Там и без вас достаточно людей. Так какие гарантии вам нужны? Что признание смягчит участь? Можно договориться с прокурором, и по совокупности получите лет тридцать – тридцать пять. Годам к восьмидесяти выйдете.

Бойко застонал, закрыв лицо ладонями.

– Я ничего не делал! Мне не в чем сознаваться! Как вы не понимаете? – По его лицу потекли слезы, которые он размазывал кулаками.

– Перестаньте истерить и пишите! – грозно приказал Парфенов.

Всхлипывая, Валентин Игоревич взялся за ручку. Слезы оставляли на бумаге мокрые пятна.

* * *

Столько книг одновременно Егоров видел только в школьной библиотеке, потому что в другие просто не ходил. Одна комната в квартире Бойко от пола до потолка была заставлена шкафами, на полках которых теснились переплеты. Небольшой диванчик у окна и торшер с плюшевым абажуром.

– Приступим? – натягивая перчатки, сказал Город.

– Давай я здесь, а ты по спальне? – предложил Федя.

– Давай.

– Только ты там аккуратнее. Мало ли какую спидозу подхватишь.

Оперативники разошлись по комнатам. Игнатьич стоял с понятыми, наблюдая, как работают его стажеры.

– Галочка, циферку рядом положите и только потом делайте снимок, – подсказывал эксперт. – И потом в пакетик убираете, на пакетике маркером ставите дату, номер, свою подпись. И точное время изъятия.

Галочка кивала и выполняла все указания. Гриша передавал ей вынутые из платяного шкафа ремни и обувь.

– У меня пусто, – сказал Егоров. – Там только целые тонны макулатуры. У вас?

– Вон собрали. – Гриня кивнул на целую груду упакованных в пакеты вещей.

– Я бы на вашем месте ни на что особо не рассчитывал, – вмешался в разговор Игнатьич.

– Почему?

– Потому что явных следов крови на ремнях нет. А они быть должны. Потому что ремень он использует один и тот же. Мне вчера пришли результаты расширенного анализа. В ранах Мацкевич найдена ДНК Лопатиной. В крайне малых количествах. Думаю, что в образцах Трегубовой будут ДНК уже и Мацкевич, и Лопатиной.

– То-то шеф обрадуется, – сказал Егоров.

– Моя задача не радовать Кирилла Андреевича, а проводить экспертизы.

* * *

Больше всего Парфенова интересовало алиби Бойко на время смерти Мацкевич – слишком уж бурно задержанный отреагировал. На закапанном листе напротив значилось лишь «Павел Потеев».

– Вы ведь не станете как-то обнародовать эту информацию? – дрожащим голосом спросил Валентин Игоревич.

– Тайну следствия никто не отменял.

– Пожалуйста, и Журавлевой не говорите. Она это точно выложит в своей статье.

– Почему вас это так волнует?

– Вы действительно не понимаете? – воскликнул Валентин Игоревич.

– Действительно не понимаю, – пожал плечами Парфенов.

– Мои отношения с Павлом… В нашем обществе это до сих пор осуждается. Даже ваш подчиненный вчера… Все эти оскорбления…

– Извиняться за него я не буду.

– Мне не нужны извинения. Я хочу, чтобы подробности моей личной жизни нигде не всплыли. Понимаете, у меня есть клиенты-мужчины. Есть очень влиятельные клиенты-мужчины. На сеансах они бывают весьма откровенны. И если все узнают о моей ориентации, я потеряю очень многое. Почти всю мою практику. Мне перестанут доверять. Нужно будет переезжать, начинать все заново. Мне уже сорок шесть, мне поздно начинать все с нуля.

– Я могу вам обещать только одно: если вы окажетесь непричастны к убийствам, я тут же забуду о вашем существовании. А эти материалы останутся в деле. И только в деле.

– А Журавлева? Я не дурак, кто-то из полиции делился с ней информацией. Она узнает и использует это против меня. Вы не представляете, на что способна отвергнутая женщина.

– Бойко, успокойтесь! Журавлева действовала по нашей просьбе.

– Все это время? – опешил Валентин Игоревич. – Это все, все, что она рассказывала, было лишь уловкой?

– Нет. Только вчера.

* * *

Стационарный телефон в кабинетике Лины звонил так редко, что она не помнила, что он у нее вообще был. Под ворохом листов с пометками к вышедшим и только планируемым материалам раздалась трель.

Журавлева сдвинула бумаги, чтобы увидеть серый аппарат с запыленными кнопками. Входящий номер, высветившийся на экране, был ей незнаком. Лина медлила, телефон звонил.

– Алло? – Это мог звонить Парфенов.

В трубке молчали. Слышалось чужое дыхание, отдаленные голоса, шум проезжающей машины.

– Кто это? Говорите!

На том конце шумно выдохнули, будто насмехаясь.

– Что вам нужно? Перестаньте мне звонить!

Звонящий поскреб динамик. От этого звука мелкие волоски на шее Лины встали дыбом. Она припечатала трубку к рычагам. Одной рукой оттолкнула телефон подальше от себя, будто сам аппарат мог причинить ей вред. Со стола посыпались бумаги и карандаш, которым Лина делала пометки. Женщина порывисто притянула к себе телефон и выдернула из него шнур.

– Кирилл Андреевич! Мне снова звонили! Прямо сейчас. На работу, – затараторила Лина, едва Парфенов снял трубку.

Она стояла в углу кабинета, сжимая смартфон. Знакомое до последнего сантиметра пространство уже не казалось безопасным.

– Успокойтесь. Рассказывайте по порядку.

– Что рассказывать? Мне только что снова позвонили и молчали в трубку.

– Вы уверены, что это не чей-то глупый розыгрыш? Или что кто-то не ошибся номером.

– Вы меня за дуру держите?

– Номер определился? – после недолгого молчания сказал Кирилл. – Диктуйте.

* * *

Журавлевой звонили из кафе. Обычного небольшого кафе, куда ходят перекусить офисные клерки из ближайших контор. В это время, в час двадцать семь, народу в кафе больше, чем в любое другое. Официанты мечутся между столиками, бариста трется у своего автомата, бармен разливает сок, минералку и совсем иногда горячительное.

Никто особо не следит за посетителями, лишь бы вовремя оплачивали счет. Кто подходит к телефону, висящему в закутке у туалетов, куда звонит, о чем разговаривает, всем все равно. Потому что наступает золотой час любого общепита, когда нужно делать деньги.

Камеры в кафе, конечно, есть. Над входом, пара в зале, одна на черном входе и одна, глядящая прямо на кассу. Владелец не экономил.

– Осталось только выяснить, кто из этих сорока с лишним людей звонил Журавлевой, – выслушав отчет пэпээсников, сказал Парфенов.

Добраться до телефона, минуя камеры, было, в принципе, возможно. Траектория вышла бы странноватой, но вполне осуществимой.

– Получается, что мы ничего не знаем? – Егоров вынул из ящика стола контейнер с домашними бутербродами.

– Почему не знаем? На два случая у Бойко стопроцентное алиби.

– Какое? – Федя жевал бутерброд, запивая холодным чаем.

– Он был с Павликом. – Парфенов с садистской улыбкой смотрел, как оперативник начинает давиться.

– Фу!

– Нормальное алиби. Я сам ездил и говорил с парнем.

– Да как можно им верить? – перестав кашлять, спросил Егоров.

– Как другим обычным людям. Они были в ночном клубе, а потом всю оставшуюся ночь провели вместе. И если тебе очень интересно, а я вижу, что это так, то в ночном клубе Павлик был в женском платье. Развлечение у них такое, понимаешь? Павлик наряжается в платье и ждет Бойко где-нибудь в людном месте. И в этом людном месте обязательно кто-то их видит. Там они разыгрывают нежданную встречу, перетекающую в романтическое свидание…

– Шеф! Пожалуйста, – взмолился Федя, складывая недоеденный бутерброд в контейнер. – Не надо подробностей. Алиби так алиби.

– А вот про то, кто названивает Журавлевой, ты прав, мы понятия не имеем.

– Может, поклонник?

– Это был бы самый лучший вариант. Но что-то мне подсказывает, что она по самую макушку в этом деле. Не бывает таких совпадений.

– А этот психиатр никому не рассказывал, что там с ней вытворяли?

– Клянется, что нет. Врачебная тайна и все такое.

– Фигово.

* * *

Лина уже в третий раз удаляла все, что написала. В голову шли посторонние мысли, и сосредоточиться на работе никак не получалось. Парфенов попросил не слишком распространяться. Вернее, сказал:

– Надеюсь, у вас хватит мозгов, чтобы не писать подробности? И вообще, пока у Бойко статус задержанного. Обвинения ему не предъявлены. Если так нужно что-то написать, пишите, что прошла секретная операция. А лучше возьмите больничный, запритесь в квартире и никому не открывайте.

«В ходе спецоперации был задержан мужчина, подозреваемый в совершении серии жестоких убийств. Полиция не раскрывает его личность и не дает никаких комментариев. Однако уже известно, что на квартире задержанного проводится обыск. Работает бригада экспертов. Алиби задержанного проверяется. И в самом ближайшем времени станут известны подробности».

Лина перечитала свой текст и закрыла редактор, не сохраняя написанного. Обтекаемые фразы, затасканные клише и никакой конкретики. Лучше вовсе не писать, чем выдавать такое. Закрыв ноутбук, она залезла в кресло с ногами, обняла себя за коленки и уставилась в одну точку.

* * *

– О, Федя, поделись с товарищем! – Гриша бесцеремонно отобрал у Егорова контейнер с бутербродами.

– Как Игнатьич? – спросил Парфенов.

– Все ок. Привет передавал.

– Юмор засчитан, – кивнул Кирилл. – Теперь по делу. Они все успели проверить?

– Пока нет. – Гриня умудрялся говорить и одновременно есть. – Я, конечно, стоял над душой, торопил. Все, как вы сказали. Но там глухо. По крайней мере, ни на одном ремне ничего нет. По обуви еще работают.

– Плохо.

В глубине души майор надеялся, что у Бойко найдется дача или гараж, где он мог бы хранить тот самый ремень. Но у Валентина Игоревича есть только квартира и офис, который он арендует. Оставалось признаться, что психо-аналитик вообще никаким образом не связан с убийствами.

– Я к Завьялову. Если завтра не вернусь, то он либо убил меня, либо сослал в пэпээсники.

– Шеф, мы запомним вас героем, – пообещал Гриня, возвращая на стол Егорова пустой контейнер.

– Можно я заберу себе ваш стул? – спросил Егоров.

– Клоуны, – выдохнул Парфенов.

* * *

– Что? – орал Завьялов.

Полковник стоял, опершись кулаками о столешницу, и больше всего напоминал плешивую разъяренную обезьяну. С каждым словом из его рта вылетали слюни.

– Ты в своем уме вообще?

– Так точно. – Парфенов стоял вытянувшись, радуясь, что хотя бы слюни до него не долетают.

– Ты, майор, мне предлагаешь перезвонить генералу и сказать, что мои опера ошиблись? Что вся эта кутерьма с наружкой, прослушкой, засадой – пшик? Еще и журналистку сюда умудрились притянуть!

– Была оперативная информация. К сожалению, она не подтвердилась.

– Не подтвердилась! А не ты ли мне тут расписывал план действий? Что, мол, подозреваемый сто процентов причастен. Осталось только пойти и взять его с поличным.

– Я был в этом уверен.

– Надо же! А я уверен, что мне звезды снимут. И хорошо, если вообще на пенсию не попрут без почестей и надбавок.

Завьялов перевел дыхание.

– Сегодня на телефон Журавлевой снова поступил анонимный звонок…

– Хватит! – полковник ударил кулаком по столу. – Прекратить! Чтобы я ни слова больше про эту твою журналистку не слышал. Не хватало еще, чтобы в какой-то газетенке нас выставили полными болванами.

– Это сайт.

– Что?

– Она работает в электронной газете. По сути, это сайт.

– О! Ну это в корне меняет дело, Парфенов! Мне плевать, как это все у вас называется. Никаких сообщений в прессу. Иди и работай. Не можешь справиться, проси помощи. В Главке найдутся люди поумнее. Мне нужен результат! Понятно? Мне нужен подозреваемый, улики, доказательства и дело, переданное в суд.

– Так точно.

– Заткнись, Парфенов! – Завьялов сжал кулаки, его переполняло желание задушить майора. – Пошел вон отсюда.

– Есть! – Парфенов четко развернулся через левое плечо и направился к двери.

– Работай, майор! Работай! Землю носом рой! Найди его!

* * *

В редакции оставалось всего два человека, когда Лина выбралась из своего кабинетика. Затемненное пространство опенспейса выглядело пугающим и незнакомым. Уборщица провезла по полу свое ведро, громыхая флаконами с чистящими средствами. Женя, молодой журналист, что-то быстро-быстро печатал. Он был в наушниках, поэтому общаться с ним было бесполезно.

– Гриш, привет, – Лина набрала знакомый номер.

– Привет, – отозвался оперативник.

– Это он?

– Нет. Там вообще без вариантов. Это не Бойко.

Лина выругалась матом. Проходящая мимо уборщица покосилась на всегда сдержанную и улыбчивую журналистку.

– И что теперь? – спросила Журавлева, направляясь к выходу.

– Все сначала.

– А с тем звонком? Выяснили, кто это был?

– Нет. Но ты не переживай, мы все работаем.

– Гриш, а мне что делать?

– В смысле?

– Я сейчас выхожу из редакции. И я офигеть как боюсь. Он знает мой домашний и мой рабочий. Наверняка следит.

– Можешь переночевать у подруги?

– Вряд ли хоть одна из моих подруг сможет мне помочь.

– Так, без паники. Возвращайся в редакцию, я подъеду через час.

– Давай лучше ты подъедешь ко мне домой? Понимаю, что это наглость. Но мне так спокойней.

– А ты?

– Я на такси. Сейчас вызову.

– Договорились.

– Только ты подъезжай.

Разговор с Городом отвлекал от мыслей. Лина спустилась на лифте на первый этаж. В здешних офисах в основном никого уже не было. Только в салоне красоты, куда она и сама частенько захаживала, играла музыка и за полупрозрачными дверьми виднелись мастера и посетительницы.

Стеклянные двери разошлись, пропуская журналистку. После вчерашнего дождя погода начала портиться, вечер выдался прохладным. Лина поежилась, запахивая легкий кардиган. Журавлева обернулась на здание, камеры над входом придавали ей уверенности. Ничего не случится. Сейчас на нее смотрит охрана. «Надеюсь, что смотрит на меня, а не футбол», – подумала Лина. Потом она сядет в такси. Обязательно на заднее сиденье и возьмет в руки смартфон, чтобы в любой момент набрать Гриню. А сам Гриня встретит ее у подъезда.

Никто не причинит ей вреда.

Лина подошла к краю тротуара. Ей дали пять минут до приезда машины. Это очень быстро. Пока можно подышать.

Через пятнадцать минут Лина забеспокоилась. Такси не подъезжало, зато уже притормаживали рядом две машины с тонированными окнами. Опускалось стекло, и ее спрашивали о цене.

– Да пошло оно все! – Журавлева поправила лямку сумки на плече.

Проще было дойти до автобусной остановки, сесть на свой привычный маршрут и доехать домой через сорок минут. В автобусе еще безопаснее – там больше людей.

Уверившись в своем мнении, Лина зашагала в выбранном направлении. Чтобы попасть на остановку, нужно всего-то обойти офисное здание и пройти по дорожке метров двести. Фонари горят, люди ходят, машины ездят – ничего страшного.

– Извините, вы Лина? – По дороге рядом с тротуаром ехала машина, водитель которой приоткрыл окно и позвал Журавлеву.

– Да. Что вам нужно? – напряглась женщина.

– Вы ведь такси вызывали?

– Вызывала. Но вам-то что?

– Понимаете, такая проблема. У Саньки колесо пробило. И он не сможет приехать. Я был недалеко, вызов мне передали. А вам не могут дозвониться, и приложение глючит. – Водитель улыбнулся.

– Странно, – Лина посмотрел на свой телефон, – пропущенных звонков нет.

– Значит, у нас все тридцать три несчастья разом. Поедете или отменить вызов?

До следующего нужного автобуса минут двадцать. На остановке скопилось много людей, так что давки не избежать.

– Нет, нет, не надо на заднее сиденье, – запротестовал водитель. – Я только что мамашу с ребенком вез, они мне все смесью изгваздали, не успел протереть.

– Хорошо. – Лина села впереди, пристегнулась и двумя руками сжала телефон.

– Поехали!

Глава 12

Свет в окнах Лининой квартиры не горел, ни в комнате, ни в кухне. Гриша, перепрыгивая через ступеньку, поднялся на третий этаж. Дыхание сбилось. Город постучал и прижался ухом к двери.

Тишина. Никаких шагов или шорохов.

Гриша посмотрел на часы, у него получилось приехать даже быстрее, чем обещал. «Наверное, она еще в пути», – подумал полицейский. Он вышел на улицу, встал у подъезда и принялся следить за проезжающими мимо двора машинами.

Два раза старший лейтенант порывался подойти к подъехавшим такси. На первом прибыла целая веселая компания, на втором – солидный мужчина.

Журавлева опаздывала на полчаса. Даже учитывая пробки, она должна была уже быть дома. Гриша набрал ее номер. Автоматический голос сообщил, что телефон выключен или находится вне зоны действия сети.

– Черт! – выругался Город.

Он набирал номер снова и снова, уговаривая себя, что Лина поехала каким-то другим путем и сейчас просто едет под эстакадой. Ну или просто забыла зарядить аппарат.

Еще через полчаса все надежды умерли. Ночь вступила в свои права, ветер стал сильнее и холоднее.

* * *

– Шеф, у нас траблы!

– Что? – спросил Парфенов сонным голосом.

– Проблема! Лины нет дома! Телефон отключен.

– А ты сам где?

– Перед ее подъездом. Я тут уже больше часа. Мы договорились, что я ее встречу, ну и переночую. Вы же ничего не сказали…

– Твою мать! – Кирилл рывком сел на постели.

После вчерашнего разноса в кабинете Завьялова майор заехал в бар. Ему был необходим виски. Желательно бутылка, но он ограничился парой бокалов. И напрочь забыл о Журавлевой.

– Когда ты с ней говорил?

– Часов в девять. Она была в своем офисе, собиралась уходить.

– Почему ты за ней не заехал-то? – разговаривая, Кирилл одевался.

– Так-то, шеф, распоряжений не было, – упрекнул Город. – Я здесь, потому что Лина мой друг.

– Извини. Извини, это только мой косяк. Ты знаешь ее подруг? Обзванивай.

– Угу.

– И никуда не уходи, я сейчас подъеду.

* * *

Парфенов гнал по пустой дороге. Телефон, закрепленный на приборной панели, молчал. Хотелось бы, чтобы сейчас отзвонился Гриня и сказал, что Журавлева психанула, обиделась, просто решила провести ночь где-то вне дома. Но Гриня не отзвонился.

Кирилл ударил ладонями по ни в чем не виноватому рулю. В его голове уже начал складываться план действий.

– Ты сети ее проверил? – Бросив машину на крохотной парковке, Парфенов подошел к Грине.

– Мониторю. Но пока ничего. Посты она давно не выкладывала. Общим знакомым написал, ответили четверо. Лина никому из них не звонила уже с неделю.

Вызванные участковый и слесарь появились через несколько минут. Все четверо поднялись к квартире Журавлевой. Слесарь раскрыл чемоданчик и принялся ковыряться в замке.

– А что, если там?.. – Из суеверия Город не стал произносить вслух конец мысли.

– Нет, – помотал головой Парфенов. – Не может быть.

Но в голове майора сам собой всплыл образ привязанной к кровати мертвой журналистки. Она разминулась с Гриней примерно на полчаса-час. Хватит ли этого времени, чтобы обездвижить человека, связать, нанести ранения и задушить? А потом выйти из подъезда и не столкнуться с подошедшим полицейским.

– Ты видел кого-нибудь рядом с домом? Кто-нибудь выходил отсюда?

– Нет. Точно нет.

– Но он мог уйти за минуту до твоего прихода. Черт!

– А что за шум? – Из квартиры напротив высунулась соседка. – Вы что тут творите? Я сейчас полицию вызову.

– Мы здесь. – Кирилл показал свое удостоверение.

– Что-то случилось с Линочкой?

– Выясняем, – уклончиво ответил Парфенов. – Вы никого подозрительного не видели сегодня в подъезде?

– Навроде нет. Вот, – соседка указала на Города, – вот Линочкин молодой человек тут бегал.

– Я не…

– А кто-нибудь еще? – Парфенов жестом остановил возражающего Гриню. – Сантехник? Курьер?

– К Дашке с четвертого цветы приносили. Это утром было, а так все свои.

– А Лина не приходила вечером домой?

– Нет.

– Готово, хозяин, – позвал слесарь, убирая инструменты.

– Спасибо, – сказал Гриня соседке, уже совсем вышедшей на лестничную площадку.

Парфенов потянул воздух носом. Пахло терпковатыми духами. Никакого пугающего запаха смерти. Гриша протянул руку и включил свет. В прихожей все было на своих местах, на расческе, лежащей на полочке у зеркала, остался светлый длинный волос. Кирилл подошел к комнате.

Пусто.

Облегченно вздохнув, Кирилл вытер лицо ладонью. Никакого растерзанного тела. Здесь никого не убили.

– Значит, он перехватил ее по дороге, – сказал Гриня.

– Ох! А что случилось-то? – Соседка вошла в квартиру за спинами оперативников.

– Давай без поспешных выводов!

– Ну а где она?

– Так что случилось? – не унималась соседка.

– Капитан, – позвал участкового Парфенов, – опроси свидетельницу. С полным описанием, кто приходил-уходил. За пару дней.

– Есть. Пройдемте, – участковый повел соседку к выходу.

– Гриня, поройся в компьютере Журавлевой. Может, там хоть что-то есть.

* * *

– Игорь Степанович, к вам из полиции, – доложила Вика.

– Из полиции? Интересно. Зови. – Редактор вышел из-за своего стола.

– Майор Парфенов, Кирилл Андреевич.

Вика, пропустив полицейского, проскользнула в общий офис и закрыла за собой дверь.

– Что у вас? Заказ?

– Какой заказ?

– Ну, к нам иногда обращаются, чтобы мы опубликовали заказной материал. Очень, знаете, популярная услуга. Из вашего ведомства, правда, еще никто не приходил. А вот пожарные бывали, да. И врачи периодически. Расценки у нас приятные, не переживайте. За качество тоже, у нас все-таки специалисты работают…

– Я по Журавлевой, – перебил Парфенов словоохотливого редактора.

– По Журавлевой? – Игорь Степанович прищурился, набрал в легкие воздух и заорал в сторону двери: – Вика!

– Да, Игорь Степанович. – Девушка вбежала тут же.

– Где Журавлева? Она во что вляпалась?

– Вы не дослушали. Лина Журавлева вчера не появилась дома, телефон у нее отключен. Я пришел узнать, видел ли ее кто-то вчера ночью или сегодня утром.

– Значит, все-таки вляпалась! Ну Журавлева! Уволю!

– Не торопитесь с увольнением, Игорь Степанович, Лина могла попасть в беду.

– Ой! – воскликнул Вика.

– Вы ее видели? – спросил Кирилл девушку, прижавшую руки к груди.

– Только днем. Она как к себе в кабинет зашла – и все. Больше не выходила. Даже кофе со мной пить не пошла. А потом я ушла домой.

– Ну а вы, Игорь Степанович? Что можете сказать?

– Ничего, – развел руками редактор. – Я за сотрудниками не слежу. Мне главное, чтобы они материал вовремя сдавали. Желательно горячий и качественный. Вот, кстати, Журавлева писала про эти серийные убийства. Ну, вы-то должны знать. Про проституток, которых маньяк ремнем душит.

– Не все убитые были проститутками.

– Так вы в курсе? Вот с кем-то из ваших у Линки конфликт был. То ли неправду она какую-то написала, то ли, наоборот, слишком много. Кто-то ей в редакцию звонил. Капитан какой-то, что ли. Вот, может, ее у вас надо искать?

– Это я звонил, – признался Парфенов.

– Вот это поворот! – Редактор хлопнул себя ладонями по жирным ляжкам. – Так она от вас смылась? Ей выдвинуто обвинение? К «Огням» есть претензии? Мне звонить большим боссам и адвокату?

– Журавлева по делу проходит свидетелем. И, боюсь, с ней произошло что-то плохое. Поэтому, пожалуйста, распорядитесь как-то, чтобы ваши сотрудники прямо отвечали на мои вопросы. Мне нужна любая информация.

– Конечно, конечно. Вика! – крикнул редактор, хотя девушка все еще стояла у дверей. – Проводи! И чтоб каждый у меня отвечал как на духу. Потом зайдешь.

– Хорошо, Игорь Степанович.

– И вы заходите, господин полицейский. У меня к вам тоже будут вопросы. Ну, понимаете, есть невыясненные моменты. А нужно давать людям информацию. И лучше, конечно, из первых, так сказать, рук.

Парфенов неопределенно кивнул и пошел за Викой. Редактор бросился за свой ноутбук. Открыв чистый документ, он принялся строчить.

* * *

«Все вы прекрасно знаете звезду «Огней», королеву криминальной хроники Лину Журавлеву. Ее материал – по-настоящему образец журналистского расследования. Честные и откровенные репортажи, которые никого не оставляют равнодушными.

В последнее время Лина Журавлева плотно работала над хроникой жестокой серии убийств. Она освещала работу полиции, которая, к большому нашему сожалению, оказалась бессильной перед лицом беспощадного маньяка. Три девушки были убиты, следствие не продвинулось ни на шаг к разгадке этого преступления.

Сегодня редакция «Огней» получила шокирующее известие – наша журналистка пропала. Близкие Лины, друзья и коллеги озабочены ее судьбой. Журавлева не выходит на связь, не появляется в своей квартире, не дает о себе знать в социальных сетях.

Полиция предполагает худшее. Преступник мог совершить похищение или убийство нашей журналистки. Мы, вся редакция, весь коллектив, не хотим в это верить. Мы надеемся, что Лина Журавлева вернется к нам живой, здоровой и полной сил. Впереди ее ждет еще много новых статей.

Пока же призываем всех, кто располагает любой информацией о месте нахождения Лины Журавлевой, обратиться в редакцию по телефону, электронной почте или написать нам в наших аккаунтах. Просим сделать максимальный репост этой статьи.

Лина, мы ждем тебя!

Главный редактор «Огней» И. С. Федорчук».

– Вика! – Игорь Степанович заорал в телефонную трубку. – Срочно найди мне хорошую фотографию Журавлевой. Не с корпоратива. Живее!

После такой публикации рейтинги должны просто взлететь.

* * *

Складывалось впечатление, что с Линой Журавлевой общались все, но никто не знал, есть ли у нее недоброжелатели или близкие друзья, у которых можно спрятаться. Никакой полезной информации.

– Федя, ну давай, порадуй хоть чем-нибудь. – Парфенов спустился в комнату охраны, где оставил Егорова.

– На камерах она есть, – отозвался Федя.

– Отлично!

– Целых десять минут Журавлева проторчала вчера перед офисом. Пару раз она выходила из зоны обзора, потом возвращалась. А потом ушла совсем.

– И все?

– Дальше не наша территория, – сказал охранник. – У нас туда камеры не смотрят.

– Такси странное подъезжало минут через пять после того, как она ушла, – пропустив мимо ушей слова охранника, сказал Егоров.

– Почему странное?

– Потому что постояло с минуту и уехало.

– Так, может, кто-то просто отменил вызов? Номер такси скинь Городу, пусть он пробьет.

– Сейчас сделаю, шеф.

– Федь, и пройдись по соседним зданиям, может, у них что-то еще найдется.

* * *

Безысходность и беспомощность – вот что сейчас испытывал Парфенов. Прошлым вечером он так зациклился на себе, на полковнике Завьялове, на несчастном Бойко, который жал руку и благодарил за то, что его выпустили. Хотелось хотя бы на один вечер стать просто Кириллом Парфеновым, а не майором Парфеновым, старшим оперативным сотрудником, начальником отдела уголовного розыска районного отделения полиции. Обычный человек после сложного, насыщенного дня. Человек, имеющий право забыть обо всем мире. Обычный, среднестатистический мужчина.

И вот к чему это привело. А ведь сразу после того, как стала понятна непричастность психоаналитика к убийствам, Кирилл собирался отправить на этот раз Егорова к Журавлевой. Ничего, одну ночь мадам Егорова провела бы без мужа. Городу тоже нужно было выспаться. Но он забыл. Просто не хватило ресурсов.

А теперь Журавлева пропала. Кирилл решил, что даже не повысит на нее голос, если она сама объявится. Может быть, зависает у подружки, пьет вино и злорадно представляет себе метания оперативников. А телефон просто выключила из той же вредности.

– Да, я понял, спасибо. – Город положил трубку на рычаг, когда Парфенов вошел в кабинет.

После бурной ночи Гриня домой так и не пошел, поэтому выглядел сейчас хуже, чем обычно. Помятая рубашка одним краем заправлена в джинсы. Несвежая футболка с надписью «Fuck THE Police». На щеках щетина. На столе несколько одноразовых стаканчиков из автомата с кофе.

Парфенов устало опустился на место Егорова. Гриша посмотрел на шефа и, вытянув руку, включил чайник. Кофе из автомата не давал нужного эффекта.

– Короче, – не дожидаясь вопроса, начал Город, – Федя мне скинул номер такси. Нормальная фирма, я иногда с ними езжу. Там все ребята местные. Был у них вызов к зданию, где «Огни». Звонила Лина, мне номер скинули. Водитель неудачно свернул, объезжая аварию, и попал в пробку.

– И она не дождалась.

– Именно. Он постоял, связался с диспетчером. Диспетчер перезвонила Лине, но она уже не взяла трубку.

– Значит, у нас есть плюс-минус точное время отключения ее телефона.

– И локация. Я как приехал, по срочному каналу запросил биллинг у оператора.

– Дай угадаю, телефон в момент отключения находился все в той же соте?

– Да. И еще несколько сотен номеров были в этой соте в то же время. Тухляк.

Парфенов тяжело поднялся, взял чужую кружку, насыпал туда две ложки растворимого кофе и залил кипятком из чайника. Кофе обжег язык. Горечь заставила закашляться.

– Шеф, вы бы не злоупотребляли.

– Серьезно? – Кирилл кивнул на стол Города.

– Мне норм. А у вас возраст…

– Поаккуратнее с выражениями, а то я буду звать тебя сынком и гонять за сигаретами.

От выпитого на пустой желудок кофе все внутри сжалось в тугой узел. Как ни странно, боль придала Кириллу сил.

– Так, записывай.

– Угу, – кивнул Гриша и открыл на смартфоне приложение.

– Подключай отдел «К», – вздохнул Парфенов, – пусть сверят все телефонные номера, которые засветились вчера, с номерами, которые были в том баре, откуда Журавлевой звонил неизвестный.

– Это небыстро.

– Мне все равно, сколько они на это потратят времени. Но чтобы результат был хотя бы к вечеру. Сегодня к вечеру, Гринь.

– Ок. Я им уже пишу. – Город действительно быстро набирал сообщение.

– Ты вот это молодец, конечно, но запрос потом направь официальный. И отчет.

– Да все будет нормально, шеф. Я тоже хочу найти Линку живой и здоровой. – Полицейский поднял на Парфенова грустные глаза.

– А Славика ты знаешь? Ну, с которым Журавлева жила? Про которого ее соседка говорила?

– Знаю. Тот еще тип.

– Найди мне его.

– Телефон?

– Лучше адрес. Надо съездить и задать ему несколько вопросов.

Кто еще кроме любовника может знать о прошлом женщины? Ведь не случайны все эти совпадения, анонимные звонки. Убийца каким-то образом связан с Журавлевой. Он знает, что у нее на спине, и копирует это на жертвах.

* * *

– А я при чем? – недоумевал Славик.

Они встретились у подъезда. Славик вышел к полицейским в шлепанцах на босу ногу, спортивном костюме и натянутом на голову капюшоне.

– Вы какое-то время сожительствовали с Журавлевой…

– Ну и словечко! – хмыкнул Славик. – Линке бы точно понравилось. Она вообще на этих ваших ментовских штучках помешанная.

– Ты в курсе, что она пропала? – спросил Гриня.

– Ну и че?

– Через плечо! – Парфенову хотелось съездить по щекастой морде Славика, чтобы сбить с него нагловатый вид.

– Да мне ваще какое дело? Ну пропала – и че? Мы расстались. С этой психопаткой только такой же псих жить сможет. Ни пожрать не сготовит, ни сисек, ни жопы.

– Слышь, ты с ней почти год был, – напомнил Гриня. – В ее квартире жил.

– Так! – Славик ткнул указательным пальцем в грудь Городу. – Сколько я там с ней был, не твое дело. Понятно? Побыл и ушел. Я свободный человек.

Гриня медленно опустил взгляд на пухлый палец мужчины. Правой рукой Город сжал запястье Славика, заламывая его кисть. Славик тоненько запищал, вставая на цыпочки, чтобы уменьшить болевые ощущения.

– Ну зачем ты так, Гриш?

Парфенов поцокал языком, а потом крепко взял Славика за локоть другой руки. С блаженной улыбкой на лице Кирилл принялся давить на болевые точки.

– Он ведь действительно ничего не знает, – говорил Парфенов тихим, умиротворенным голосом, обращаясь к Григорию. – Ему нечего нам сказать. Хотя у нас в стране свобода слова, а слов-то нет. Понимаешь?

– Как же так, Кирилл Андреевич? Что же нам делать? – подыграл Гриня.

Славик пищал и извивался, зажатый с двух сторон. Из глаз брызнули слезы. Дико захотелось в туалет.

– Да что вам надо? – крикнул он, срываясь на фальцет.

– Человеческая речь, – сказал Гриня, отпуская его кисть.

– Что знаешь про Лину? Про ее прошлое? С кем у нее были конфликты? – Кирилл дернул Славика, чтобы тот не слишком расслаблялся.

– Да оно мне надо что-то про нее знать? – Славик нелепо пританцовывал на месте. – Она не рассказывала, я не спрашивал. Мне оно не надо чужие проблемы.

– Ты с ней спал. – Город сжал кулак.

– И что? Я ее полностью голой не видел, между прочим! Она все время в футболке была. Прикинь! Вот ты с бабой трахался, не видя ее сиськи? Она точно психованная.

– Про родных ее что знаешь? – Парфенова коробило от грубых слов Славика.

– Ничего! Правда ничего! Отпустите! – взмолился Славик. – Она, походу, ваще сирота. У ней никаких фоток нет из детства. И ни разу ничего не рассказывала. Оно мне не надо, конечно, но ваще ни разу. Отпустите!

Кирилл разжал пальцы, посмотрел на свою ладонь и вытер ее о джинсы.

– Исчезни, – приказал Парфенов.

Повторять не пришлось – Славик юркнул в подъезд и помчался по ступенькам.

– Вот же слизняк. – Гриня сплюнул под ноги.

– Как такая женщина, как Журавлева, вообще могла сойтись и почти год жить с таким уродом?

– Понятия не имею.

Они пошли к машине Парфенова. Славик украл у них слишком много драгоценного времени, не дав ничего взамен.

– Шеф, – позвал Город.

– Ну? – отпирая машину, буркнул Кирилл.

– А это мы, типа, сейчас были плохой и очень плохой полицейский?

– Типа, – кивнул Парфенов. – Садись, поехали.

* * *

– Шеф, я нашел еще камеру, на которой засветилась Журавлева в тот вечер, – сообщил Егоров, едва Парфенов и Город вошли в кабинет. – Она пошла в сторону автобусной остановки.

– Что-то еще?

– Нет, там тоже ничего. Но мы хотя бы направление знаем.

– Негусто. – Кирилл потер ладонями лицо.

Лина будто в воду канула. И не осталось даже кругов на воде, по которым ее можно было бы найти. «Это должен быть кто-то из ее окружения. Кто-то, кто знает про нее все. Кто-то рядом», – мысли крутились, как заезженная пластинка, не двигаясь с места.

– Гриша, садишься и проверяешь все комментарии под статьями Журавлевой.

– Под всеми?

– Нет, под «нашими» статьями. Там, где она писала про убийства девушек. Если этот маньяк следил за ней, то наверняка отслеживал то, что она пишет. И мог что-то писать, как-то проявить себя. Короче, читай, анализируй.

– Попадется подозрительный коммент, отследить по айпишнику адрес, откуда он был оставлен, – кивнул Гриня.

– Давай действуй.

– А я, шеф?

– А ты, Федь, дуй в универ, где училась Журавлева, поднимай ее студенческие связи. Все: с кем училась на курсе, с кем общалась, с кем дружила, с кем не дружила. Любые контакты. Мы ищем человека из ее прошлого.

– И преподов тоже допросить?

– И преподов тоже. И в общаге, где она жила.

– Столько лет прошло.

– Мы должны ее найти.

* * *

– Ты должен найти эту журналистку! Костьми лечь, но найти! – Завьялов мерил кабинет шагами.

– Мои ребята поднимают все связи Журавлевой.

– Медленно поднимают. Ты себе представляешь, что с нами сделают эти газетчики, если Журавлеву убьют? Если вы найдете ее труп?

– Мы работаем. С тех пор, как стало известно о похищении, мы работаем. Всю ночь и весь день. У меня люди домой не ходили.

– Они знали, на что шли, когда устраивались работать в полицию. А если хотят отдыхать, то пусть идут продавать канцелярию.

Парфенов переминался с ноги на ногу. Он чувствовал, как время уходит. С каждым часом надежда найти Лину хотя бы живой таяла, как снеговик на солнце.

– Парфенов! – крикнул Завьялов. – Я с тобой разговариваю.

– Извините, товарищ полковник.

– Твои действия?

– Отдел «К» проверяет телефонные номера. Старший лейтенант Город изучает комментарии под статьями Журавлевой об убийствах девушек. Капитан Егоров поднимает ее студенческие связи…

– А версии? Подозреваемые?

Кирилл покачал головой. Ему не в чем было себя упрекнуть, кроме того, что не позаботился об охране самого главного свидетеля. За это он корил себя каждую минуту. Сейчас же они делали все, чтобы вычислить убийцу и похитителя. О том, что Лины уже может не быть в живых, Парфенов старался не думать. Хотя, судя по заключению Игнатьича и показаниям свидетелей, девушек убивали быстро, в тот же день или ночь. С момента пропажи Журавлевой прошло восемнадцать часов.

– Вы еще школьных подружек ее проверьте, – пренебрежительно подсказал полковник.

– Я действую в этом направлении. Уже отправил запрос в паспортный стол, чтобы установить, где Журавлева родилась и проживала до переезда.

– Серьезно? – Полковник перестал ходить взад-вперед и уставился на Парфенова.

– Да, я считаю, это как-то связано с прошлым Журавлевой.

– Основания?

Кирилл выдохнул, на мгновение закрыл глаза, вспоминая исполосованную спину журналистки. И принялся рассказывать. Он говорил быстро, опуская некоторые подробности. Нужно было действовать, а не отчитываться перед начальством.

* * *

– Как дела? Есть хоть что-то? – спросил Парфенов, вернувшись в отдел.

– Есть один странный тип под ником Люциус, – ответил Гриня. – Под каждой статьей ставит сердечки.

– Он там один такой?

– Нет.

– Тогда чем же этот Люциус тебя заинтересовал?

Разговаривая с Городом, Парфенов включил свой ноутбук. На почту должен был уже поступить ответ на запрос.

– Он лайкает каждый комментарий, в котором говорится о нечеловеческой жестокости. Например, вот «Это нелюдь сделал. Его надо казнить» или «Тварь, убившую девушку, нужно растерзать». И полностью игнорирует комменты про жалость.

– Сколько там вообще комментариев?

– Под каждой статьей несколько тысяч. Лина реально хороша.

Письмо было. Оно высвечивалось жирной строкой в самом верху списка. Кирилл кликнул на послание, скачал файл и отправил его на печать.

– Выяснил, откуда этот Люциус выходил в сеть?

– Ага. Тухляк – кафе, магазин, торговый центр. Откуда угодно, но не из дома.

– В одних и тех же местах? В одном кафе или разных?

– В двух. И остальное все в одном районе.

– Составляй список, дуй по адресам и смотри камеры. – Кирилл подошел к принтеру и вынул отпечатанный листок. – Не понял.

– Что такое, шеф? – Гриня привстал со стула.

Парфенов держал листок двумя руками и перечитывал содержимое. «Ну это же бред какой-то», – думал Кирилл. Сухие строчки официального отчета шокировали.

– Лина Журавлева появилась на свет всего десять лет назад, – сказал майор.

– Что? – переспросил Гриня, выходя из-за стола. – В смысле?

– На, читай сам. – Парфенов протянул ему бумагу. – Десять лет назад она меняла паспорт по возрасту и взяла себе новое имя. До этого ее звали Магдалина Николаевна Свиридова.

– Очешуеть!

Голова шла кругом. Зачем нормальному человеку менять имя и фамилию? Она не выходила замуж. Не проходила по программе защиты свидетелей. Не находилась в тюрьме. Не скрывалась от кредиторов или бандитов.

Она просто решила стать другим человеком? Забыть имя, которое носила от рождения? Сменить фамилию, чтобы та не напоминала о деспотичных родителях?

Все, чтобы навсегда порвать связь с прошлым?

Глава 13

Боль пульсировала в затылке. Она протянула щупальца по всему черепу, будто спрут. Немного мутило. Лина прислушалась к себе. Где она? Что произошло?

Вечер, Гриня за ней не приехал, впрочем, никто и не обещал, что полиция будет ее охранять. Они и так задержали ни в чем не виновного человека и чуть не поломали ему жизнь из-за ее, как оказалось, беспочвенных подозрений. Такси.

Да, она села в машину к улыбчивому парню в бейсболке. Они тронулись, Лина даже не успела пристегнуть ремень.

– Ой, что-то там катается по полу, – сказал водитель озабоченно, поглядывая в зеркало заднего вида. – Посмотрите, пожалуйста.

Лина обернулась. «Странно, здесь совершенно чисто», – успела подумать женщина. Краем глаза она заметила какое-то движение. И темнота.

Темнота, из которой ее вызволила боль, смещенная к правому уху. Давно ей не приходилось получать таких затрещин.

Лина попыталась пошевелиться. Чуть-чуть, едва заметно, будто еще не пришла в себя. И это едва уловимое движение окунуло Журавлеву в ужас.

Ее руки, широко раскинутые, были привязаны над головой. Ноги тоже стягивала веревка и разводила в стороны. Сама она лежала на животе на чем-то жестком, комковатом, пахнущем пылью и мышами.

Голая, беззащитная, оглушенная.

Лина очнулась прямиком в своем кошмаре. Животный страх начисто вымел всю силу, которую она в себе воспитывала. Вырваться! Вырваться отсюда!

Неужели опять? Неужели опять? Нет! Ни за что!

Лина широко раскрыла глаза, принялась извиваться, рвать веревки. Из-за стиснутых зубов вырывался хриплый крик. Громче кричать не получалось – горло сдавило, а язык прилип к небу.

Но чем больше она дергала, тем сильнее впивались петли обычной бельевой веревки в запястья и лодыжки. Кровать, к которой она оказалась привязанной, скрипела, позвякивали пружины. И ничего не получалось.

Силы уходили напрасно. Бешено колотящееся сердце, непроизвольные слезы, осипший полукрик, срывающийся на писк.

Через полчаса безуспешных попыток освободиться Лина, хватая ртом воздух, остановилась.

Громкие отчетливые хлопки ладоней раздались из угла в изножье кровати, видеть которое женщина не могла. Холодный пот выступил на ее ладонях. Кто-то все это время наблюдал, как она бьется выброшенной на берег рыбой. Наблюдал молча, исподтишка. Смотрел представление.

– Я думал, ты сдашься раньше, – признался незнакомец. – Что ж, тем лучше. Это будет забавно.

Он подошел ближе, не спеша, не сводя глаз с лежащей на кровати женщины. Что-то знакомое проскальзывало в его образе, но Лина никак не могла вспомнить. Она насколько могла выворачивала шею, чтобы рассмотреть своего похитителя.

Мужчина опустился на корточки рядом с кроватью. На его лице спокойная улыбка человека, получившего то, к чему давно стремился. Он чувствовал себя полноправным хозяином небольшой темной комнаты, свет в которую проникал откуда-то из другого помещения. Узкая полоска света прорезала темноту, как луч софита.

Он снял бейсболку, причесал пятерней густые русые волосы. А потом наклонился так, чтобы лицо оказалось освещено.

– Матвей? – выдохнула Лина.

Она не ожидала увидеть здесь и сейчас младшего брата. Он остался где-то там, в другой жизни. А теперь реальность будто сместилась.

– Соскучилась, сестренка? – Улыбка сошла с его лица. – Ты ведь не узнала меня тогда. Когда садилась в машину.

– Ты изменился.

– Ты себе не представляешь насколько.

Лина дернула руками:

– Развяжи меня!

– Нет, – Матвей помотал головой, поднимаясь на ноги. – Нет.

– Развязывай!

– Ты разве не поняла, что это все из-за тебя? Не поняла или притворяешься?

Он бросился к ней и схватил за волосы. Сжимая в кулаке светлые пряди, Матвей тянул их вверх, заставляя Лину поднимать голову все выше.

– Прекрати! Что ты делаешь? – закричала Журавлева.

– Ты даже не представляешь, что я собираюсь делать, Магдалина! – приблизившись, прошептал он ей на ухо. – Даже не представляешь.

– Отвяжи меня, и мы поговорим. – Лина скосила глаза, чтобы посмотреть на брата.

– Теперь ты желаешь со мной поговорить. Как это мило, сестричка! – горько расхохотался Матвей.

Он дернул Лину за волосы и резко придавил ее голову к матрасу. И продолжал давить, вминая в пружины. Губы его сжались в тонкую бескровную нить. Лицо застыло в брезгливой гримасе, полной злости и гнева.

– Наконец-то ты заметила, что есть кто-то, кроме тебя!

* * *

– Разница в восемь лет в детстве кажется пропастью. Нет общих тем и интересов, разные уровни, разные жизни. Ты не замечала меня. Ну а кто я такой? Какой-то мальчик, которому тоже тяжело и больно. Мальчик, которому нужна сестра. Старшая сестра, которая защитит, поддержит, подскажет. Родной человек. Самый родной, кроме родителей.

Я сразу понял, что ты что-то задумала. Тогда, в тот самый день, когда мать привязала тебя к кровати, а отец хлестал ремнем, цитируя Библию.

Этот звук – удар ремня по коже, – он был повсюду. Я прятался под столом, закрывал уши руками, но он проникал в меня. Твой крик, сначала тихий, потом оглушающе громкий, навзрыд, сипение, хрип – и тишина. Я так сильно прикусил кулак, чтобы не закричать вместе с тобой, что прокусил руку до крови. И эта кровь текла по моему подбородку, а я ее не замечал.

Маленький мальчик, всего десять лет. Всего десять, Магда! Я так боялся выбраться из-под стола. Я видел, как ты лежишь на своей постели вся в крови. На меня твоя кровь тоже попала, смешалась с моей собственной и сделала нас еще ближе. Одним целым.

Твоя боль стала моей болью. Твой страх – моим.

Я до рези в глазах вглядывался в твое тело. Мне важно было видеть, как ты дышишь. Едва-едва, через разбитые губы. Твои волосы закрывали почти все лицо. И я хотел их поправить, но не мог двинуться с места.

Мне казалось, что, если я пошевелюсь, ты умрешь. Просто потому, что в нашей тесной комнате не хватит места для двоих. Я просидел под столом всю ночь, охраняя тебя.

Я так любил тебя, Магдалина! Я хотел забрать половину твоей боли, всю твою боль, лишь бы ты открыла глаза.

Я молился. Ты знаешь, я умею молиться. Часами повторял слова, просил Бога, умолял Его, давал обеты. Только бы с тобой все было хорошо. Мать, отец – они не понимали тебя. Я знал, ты другая, тебе тесно в нашем маленьком уютном мире. Я знал, что Бог для тебя обуза, повинность, которую ты отбываешь. И все равно я просил Его спасти тебя.

Ты не помнишь, но я приносил тебе воды, пока родители не видели. Вливал немножко в твой рот, а остальное выпивал сам, чтобы никто ни о чем не догадался.

Я не мог тебе помочь. Не мог просто взять и отвязать твои руки, не мог накрыть тебя, не мог позвать на помощь. Потому что все в Его руках. Я так думал, я верил.

Три дня я был рядом. В одной комнате с тобой. Я лежал на кровати напротив и смотрел, как ты дышишь. Мне и в голову не приходило, что рассматривать голое тело сестры грех, пока мать не застала меня за этим.

Я стоял на коленях у твоей постели. Меня не смущал запах, ведь ты писала под себя. Я протянул руку и убрал волосы, которые прилипли к твоему лбу.

– Прелюбодей! – Мать ворвалась в комнату.

Она схватила меня за шиворот и поставила на ноги. Ворот рубашки затрещал, но не порвался, а лишь хорошенько сдавил мое горло.

– Бесовское отродье! – кричала она, волоча меня за собой.

Я не сопротивлялся. Не было в этом никакого смысла, ты ведь сама знаешь. Я лишь не понимал тогда, почему мать так разозлилась. Она тащила меня через весь дом, не заботясь, что я не поспеваю, что ударяюсь обо все углы.

Вот мы на улице. Ты помнишь, какой тогда был промозглый декабрь? Ветер, который выстужал до костей. Деревья трещали от мороза, а птицы замерзали. Называя меня чудовищными словами, призывая Бога в свидетели, мать завела меня за дом. Там она или ты стирали белье. Такое место, которое никто из соседей не увидит.

Мое наказание. Я должен был стоять и молить о прощении. Каяться в грехе. В смертном грехе. Мальчик десяти лет от роду. Чистый, непорочный, не видящий в сестре женщины. Но обвиненный в этом.

Я стоял на ветру в рубашке и штанах. Носки быстро промокли в снегу, потом замерзли. Сложив руки в молитве, я смотрел, как с неба начинает сыпать снег. Низкое небо, тяжелые тучи, колючие крупинки, что иногда ярко сверкают в фонарном свете.

Бог был в тот день слишком далеко. Он не слышал, как я зову. Как плачу от холода, и слезы замерзают на моих щеках. Все тело покалывает, немеет. Я переминаюсь с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреться.

А еще я молюсь за тебя, Магдалина. Я прошу, чтобы с тобой сейчас, пока я здесь, ничего не случилось. Ведь меня нет рядом, а ты можешь просто перестать дышать. Ты так нужна мне!

Наверное, это было первое и единственное чудо за всю мою жизнь. Я почти не болел после нескольких часов на морозе. Я воспринимал это чудом и благодатью еще очень долго. Пока не начал взрослеть. Понимаешь? Не все тогда прошло без последствий. Или это материнское проклятье было таким сильным, что у меня ничего не работает? Ни на сестру, ни на какую-то другую женщину. Я как ангел. До сих пор непорочен.

Но тогда я, дрожа от холода, не чувствуя пальцев, носа, щек, вошел в комнату. Тебя развязали, перестелили постель, кое-как одели в сорочку и накрыли. Я помню, что даже раны твои перевязали, чтобы они не кровили.

Лежа в своей постели, пытаясь согреться и не сильно клацать зубами, я был рад. По щекам катились слезы от того, что к телу возвращается чувствительность и меня всего словно колет раскаленными иглами. И от того, что Бог услышал мой маленький голос. Он спас тебя.

Вот тогда ты стала другой. Не той, что я знал тебя прежде. Еще сильнее, молчаливей. Я любовался тобой, пока никто не видит. Как же мне хотелось иметь столько мужества и сил, как у тебя. В тебе всегда был этот стержень. Мне хотелось, чтобы ты впустила меня в свою жизнь. Рассказала, что пишешь в тетради, которую всегда носила с собой.

Прошли месяцы. Ты стала совсем взрослой и какой-то отстраненной. Помню, как мать и отец относились к тебе. Я был восхищен. Ты не ломалась, ты продолжала жить, как прежде. Ходила в школу и делала привычные домашние дела. Смогу ли я когда-нибудь стать достойным тебя? Стать твоим другом?

Возьмешь ли ты меня с собой?

Да, я понял, что ты хочешь уйти. Уйти насовсем. Это было понятно по твоему взгляду. Ты решилась. А еще я видел, как ты тайком выносишь из дома свои вещи. Я видел твой тайник у забора. Но никому ничего не сказал. Знаешь почему, Магда?

Потому что я ждал, что ты заберешь меня с собой! Той ночью ты думала, что я сплю. Ты оделась, положила свой крестик на подушку. Раскрыла окно и легко влезла на подоконник.

Я лежал с открытыми глазами и смотрел на тебя. «Вот сейчас, – думалось мне, и дыхание замирало в груди от предстоящего восторга, – вот сейчас Магда протянет мне руку. Она возьмет меня за руку крепко-крепко и уведет из этого дома».

Разве ты не видела, как мне было там плохо? Как нам обоим было плохо, Магда? Ты ведь прошла через то же, что и я.

Ты просто выпрыгнула на улицу, не оглянувшись! Ты оставила меня с ними, нашими родителями. Одного. Совсем одного в этом доме.

Я бросился к окну. Но не мог позвать тебя, потому что горло будто сдавили холодные пальцы. Ни закричать, ни вдохнуть. Отчаяние. Я смотрел, как в ночи тенью мелькает твое темное платье. Ты ускользнула, растворилась, будто никогда и не было у меня старшей сестры.

* * *

– Ты хоть представляешь себе, что я тогда чувствовал? – Матвей снова ухватил Лину за волосы и потянул, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Я не знала. – Журавлева плакала.

Плакала искренне, переживая снова все, что было в те месяцы перед побегом из дома.

– Ты знала, – он был непреклонен, – ты все знала. Ты просто не воспринимала меня. Ну кто я такой? Мальчишка? Никому не нужный, забитый, сопливый пацан.

– Перестань…

– Закрой свой рот! – делая на каждом слове ударение, прокричал Матвей.

Он оттолкнул Лину. От ярости ноздри его раздувались, как у разъяренного быка. Он размазывал по скулам непрошеные слезы. Воспоминания, пробудившие в нем маленького мальчика, померкли. Остались лишь обида и желание отомстить.

– Ты всегда была эгоисткой, Магда. Весь наш дом, весь мир, все вообще должно было вращаться вокруг тебя одной. Только ты! Только твои мысли и чувства. Ты одна. Одна против всех и каждого. Такая стойкая Магдалина, которая встречает испытания с честью! Тебе было плевать на меня. Всегда плевать!

– Матвей!

– Не смей! Слышишь! Не смей что-то мне говорить.

Мужчина привычным движением расстегнул ремень на джинсах и одним резким, сильным движением выдернул его из шлевок, отрывая одну из них. Он возвышался над распятой на кровати женщиной. Он был сейчас самым главным, самым сильным.

Крутнув ремень кистью, Матвей поймал его, сделав петлю вокруг запястья.

– Молись, – сказал он. – Молись, если еще помнишь, как это делать.

Рассекая воздух, ремень рванулся к ее спине.

* * *

Матвей сидел на полу, опершись спиной о край кровати. На висках выступил пот, волосы липли к черепу. Дыхание сбилось. Руки, лежащие на коленях, дрожали. Он смотрел на них. Эту дрожь было не остановить силой воли, да Матвей и не собирался.

Ремень мертвой змеей валялся рядом с кроватью.

Лина охрипла от крика и могла только стонать. Ее спина горела от побоев. На коже проступили быстро наливающиеся синевой полосы. Из сознания вытеснились все мысли. Ничего кроме этой боли и страха.

Темная комната, старая кровать с продавленным матрасом. Яркая полоса света, режущая глаза и делающая темноту вокруг плотной, осязаемой.

Духота. Запахи. Плохие запахи, тревожные. Мужской пот с оттенком дешевого парфюма. Моча, Лина не смогла сдержаться. Кровь, густой металлический запах, что оседает в ноздрях и на языке. Пыль, поднятая ударами ремня по матрасу.

Пылинки попадали в полосу света и становились яркими блестками. Они то поднимались, то опускались, то уплывали в сторону и терялись в темноте. Матвей зачарованно вглядывался в них.

– Красиво, да? – Его голос охрип, стал ниже, гортаннее. – Это как космос. Посмотри. Ты видишь?

– Отпусти меня, – прошептала Лина.

– Нет.

– Я никому не скажу…

– Конечно, не скажешь. Я ведь не идиот, чтобы отпустить тебя.

– Пожалуйста.

– Ты просишь? – Матвей обернулся к сестре.

– Я очень прошу тебя!

– Неужели, Магда, ты меня заметила? Невероятно! После стольких лет.

– Отпусти меня. Мне очень больно.

– Разве ты знаешь, что такое настоящая боль?

Матвей улыбнулся. И не было ничего хорошего и доброго в этой улыбке. Его глаза оставались глазами хищника, почуявшего кровь жертвы.

* * *

– Магда, неужели ты всерьез думаешь, что только твое детство было сплошным кошмаром? Хотя да, именно так ты и думаешь. Ведь правда? Только ты была в центре Вселенной, точкой отсчета, началом начал, единственной. Только то, что происходило с тобой, было важным. Только твои чувства имели значение.

Ты ведь старше меня на восемь лет. И когда я делал первые шаги, ты могла уже вырываться из нашего дома. Быть где-то еще. У тебя была возможность помочь нам обоим, но ты молчала. Ты воображала себя героиней? Или великомученицей? Терпеливо сносила все: побои, унижения, рабский труд, пренебрежительное отношение родителей. Несла на хрупких плечах тяжелое бремя. И, наверное, безмерно была собой горда?

Куда такой тебе до маленького человечка, которому нужна была защита?

Помнишь чулан, где хранились банки, зимние вещи и всякая рухлядь? Крошечная комнатка без окон. Сплошные полки, паутина и пыль. А знаешь, сколько часов я провел в этом чулане?

Мать покрасила к Пасхе десяток яиц. Всегда десяток, не больше и не меньше. От луковой шелухи они стали коричнево-красными, как лакированное дерево. Ты ведь помнишь, как мы держали пост? Хорошо, если был пустой суп, в котором плавали капустные листья. Вода и ломтик жесткого сухого хлеба.

Я рос, и мне все время хотелось есть. А крашеные яйца лежали на тарелке. Мне было три или четыре, и счет еще давался мне с трудом. Да и мог ли я себе представить, что мать знает, сколько этих яиц на тарелке? Я съел одно и сжимал в кулачке скорлупу, решая, куда ее спрятать.

Конечно, мать все узнала. И наказала. Ты ведь знаешь, это никогда не откладывалось на потом. Сначала она заставил меня разжевать и проглотить скорлупу. Острые кусочки царапали десны, язык. Их было трудно глотать. Я просил воды. Я плакал. Я просил прощения.

– Чревоугодие – грех. Чревоугодие в Великий пост – смертный грех, – вот что я услышал.

Убедившись, что я все съел, она швырнула меня перед алтарем. На коленях я молил Бога о прощении и отпущении грехов. Маленький мальчик с кровоточащим ртом, с пеной на губах. Я искренне раскаивался в том, что сделал. С икон на меня смотрели суровые лица святых, осуждали.

Потом чулан. В нем нельзя было свободно повернуться, чтобы что-нибудь не задеть. Меня заперли в темноте. И когда дверь закрылась, я увидел узкую щель. Она светилась ярче всего, что мне приходилось видеть. Тогда я в первый раз увидел волшебство. Пыль, которая кружится в свете. Это было мое развлечение.

Я провел в чулане сутки. Но тебе было наплевать. Я ни разу не услышал, что ты спрашиваешь обо мне. Куда я делся? За что?

Наверное, подумал я тогда, лежа на каком-то мешке, я недостаточно хороший. Ведь если бы я был хорошим, послушным мальчиком, все было бы по-другому. Бог не требовал бы каяться, не гневался бы на меня. И меня, возможно, пустили бы в Рай. Тогда Рай казался мне таким прекрасным местом, где можно сытно есть, где тебя гладят по голове. Ну или если бы не пустили в Рай, то дали хотя бы краем глаза на него посмотреть.

Если бы я был покорным, строго выполнял все, что прикажут отец и мать, то они бы не запирали меня в чулане. Ведь друг друга они здесь не запирают. А ведь всего-то и нужно, что молиться, каяться, соблюдать пост и не делать ничего такого, что запрещает Библия.

А может быть, я веду себя как-то не так, раз моя старшая сестра не замечает меня? Может быть, она просто видит, что я плохой, никуда не годный?

Мне просто нужно стать лучше. И тогда весь мир, состоящий для меня только из семьи и Бога, который стоит над этой семьей, обратит на меня внимание?

Я делал выводы. Глупый маленький мальчик.

Ты хоть помнишь, каким я стал? Я смотрел на отца и пытался его копировать. Ходил степенно, молился, отчетливо произнося слова. Это было сложно, но я старался. Старался изо всех сил.

Я верил. Искренне, сильно, как могут верить только дети. Помимо обычных молитв, я складывал свои. И шептал их в темноте, чтобы Бог их услышал. А ты просила меня замолчать. Засовывала голову под подушку. Но я знал, что Бог, пусть он суровый, поможет мне, ведь я по-настоящему предан ему.

Самый настоящий фанат.

Но это все было напрасно. Ты не замечала меня. Мать находила любой повод, чтобы выпороть и кинуть в чулан. Отец лупил по рукам линейкой, когда я делал ошибки, переписывая в тетрадь житие какого-нибудь святого.

Я видел, как наказывают тебя. Я порывался обнять и успокоить тебя, когда ты плакала. Мое сердце рвалось на куски от жалости к тебе, моей старшей сестре. Мне хотелось, чтобы твои синяки прошли быстрее. Но я не понимал, почему ты меня отталкиваешь, почему ты не хочешь обнять меня, когда мне тоже доставалось.

Это потом, когда ты сбежала, я понял. Ясно и понятно – тебе не было до меня никакого дела. Ты выбрала мир, где нет никого важнее тебя.

* * *

– Прости…

– Прости?

Матвей повернулся к кровати и встал на колени. Он пытливо рассматривал сестру. Она была уродлива сейчас. Распухшее от слез лицо, синяк на скуле, багровые полосы от ударов. Набухшие кровью разрывы. Обнаженная, распятая, беспомощная.

– Ты смеешь просить прощения? – Он взял ее за волосы.

– Мы были детьми.

– Нет! Это я был ребенком. Ты была уже почти взрослой. Ты все понимала. И ты сделала свой выбор. И там не нашлось для меня места.

– Я сбежала в никуда. – Голос Лины был тихим.

– Нет. – Матвей дернул волосы, вырывая клочок.

Лина вскрикнула.

– Нет, – повторил он. – Ты сбежала не в никуда, ты сбежала из дома. Это разные вещи. Разве ты не понимаешь? Ты ушла, а я остался. Совсем один. После всего, что видел, что пережил. Совсем один.

– Матвей…

– Закрой свой поганый рот! – Мужчина ударил ее по губам. – Заткнись! Сейчас мне все равно, что ты скажешь. Сейчас мне не нужны твои слова и оправдания. Я уже не тот мальчик.

* * *

– Тот мальчик остался далеко в прошлом. Я следил, как ты тенью мелькнула и исчезла. Как сон утром. Одно отличие – я о тебе помнил.

Я забрался на подоконник и сидел там. Очень хотелось спрыгнуть вслед за тобой, побежать, догнать, взять за руку. Крепко-крепко держать, чтобы никогда не потерять тебя, Магда. Я даже позвал тебя. Негромко, почти про себя, чтобы никого не разбудить.

Но тебя не стало. Я свешивал ноги наружу, но не решился прыгнуть. Большой мир пугал меня. Он казался слишком огромным для такого, как я. И тогда я стал молиться. Чтобы у тебя все было хорошо, чтобы ты вернулась и забрала меня с этого подоконника. Чтобы мы были вместе. Бог молчал. Чуда не произошло.

Я плакал, размазывая слезы и сопли по лицу. Вся моя любовь к тебе вытекала, оставляя звонкую тишину. Моя маленькая душа так болела, что я хотел умереть.

Так прошел весь остаток ночи. Очень короткой летней ночи. Мать нашла меня, без сил лежащего под окном. Я не спал, голова болела, поднялась температура. Представляю, каким жалким, никчемным я тогда был. Ничтожное существо, которое никому не нужно. Пустое место. Ошибка, которую уже не исправить.

Знаешь, что она сделала? Думаешь, прижала к груди, погладила по головке, поцеловала и уложила в постель? А после принесла молока и пряник?

Нет! Ты же знаешь, помнишь, что наша мать не способна на такое. Она схватила меня за руку и рывком посадила на полу. Взяла за подбородок и задрала мое лицо, чтобы я смотрел ей в глаза. Помнишь ее глаза, Магда?

Никогда больше я не видел таких глаз. Серые, холодные, блестящие неземным светом. Думаю, такие глаза у ангелов. В них страшно заглядывать, в них такие бездны, что можно задохнуться.

– Где она? – спросила мать, сжимая мой подбородок, оставляя синяки своими сильными грубыми пальцами.

Что я мог сказать? Ответов у меня не было. Поверь, если бы я знал, я бы рассказал ей все. Потому что вместе со слезами из меня вышла вся любовь к тебе, сестрица. Ты научила меня тому, что в мире есть обида и ненависть.

Она избила меня, колотя кулаками куда придется. А потом просто ушла из комнаты. Я лежал на полу и слушал, как они говорят с отцом. Им было все равно, что будет с тобой. Тебя, ты знаешь, вычеркнули из нашей жизни задолго до побега. Мне показалось, это для них стало облегчением. Все в руках Господа, Он рассудит, как с тобой быть. Но в том, что тебя ждет скорое покарание, они не сомневались.

Мать прокляла тебя. Сняла постельное белье с твоей кровати, не обращая внимания на меня, жавшегося в угол, занялась обычными домашними делами. Отец что-то чинил в огороде. До меня никому не было дела.

Через неделю я, забывшись, упомянул тебя. Мать взяла меня за лицо, сжала щеки, заставляя открыть рот. Пальцы с короткими ногтями впились в мой язык. Я трепыхался, подавляя всеми силами рвотный рефлекс.

– Не смей произносить это имя! Этой скверне не место в этом доме. Здесь живет Бог!

Она дернула меня за язык. Сильно. Я слышал, как что-то отвратительно хрустнуло. Мой рот полыхнул от боли, я завыл и прикусил ее пальцы. Она наотмашь ударила меня по голове. Я упал, а мать склонилась надо мной, выставила указательный палец, целясь в глаза.

– Еще хоть раз услышу от тебя что-то неподобающее, вырву твой поганый язык. Лучше ты будешь немым, чем накличешь гнев Бога.

И я действительно стал немым. Почти две недели я мог только пить и есть, откусывая крошечные кусочки. Язык опух и не помещался во рту до конца.

Этого бы не случилось, если бы ты была рядом. Но ты бросила меня. Знала, какие они, и все равно бросила.

Так почему я должен тебя прощать?

* * *

В какой момент она потеряла сознание, Лина не заметила. Она снова пришла в себя, но Матвея рядом уже не было. Со всех сторон ее окружала темнота. Сколько прошло времени с тех пор, как она села в машину? Несколько часов? Сутки? Неделя?

Любое движение доставляло боль. Лина попробовала освободить руки, но сил не хватило. Тогда она закричала, не особо надеясь на то, что ее услышат. Ведь она кричала тогда, когда Матвей хлестал ее ремнем. Орала, звала на помощь, срывала голос. А он хохотал. И охал, когда ремень опускался на ее тело. Бил с оттяжкой, сдирая кожу.

Почему с ней он не довел дело до конца? Почему не накинул ремень ей на шею и не удавил? Разве не этого он добивался?

Лина видела фотографии его жертв. Она читала отчеты судебного патологоанатома. Знала, на что оказался способен ее брат.

* * *

– Рождение второго ребенка обычно снимает многие вопросы у первого. Откуда берутся дети? Почему у некоторых теть бывают такие круглые животы? Можно ли играть с братиком или сестричкой сразу, как только мама принесет его из больницы? А что он ест? А как он спит? А почему он не ходит и постоянно кричит?

У меня такого не было. Мать стала носить платья без пояса. На меня свалили еще больше обязанностей. Приходя из школы, мне следовало отправляться в огород, потом к корове, потом вымыть пол. И уже потом, если оставались силы, сесть за уроки. И все это нужно успеть к вечерней молитве. Потому что потом никаких дел уже быть не могло.

Ни на каком учете она не стояла. Уже во взрослой жизни я поняла, как вынашивают детей женщины, которым ребенок действительно нужен. Им в голову не придет соблюдать пост, выстаивать на коленях долгие часы, отбивая земные поклоны перед алтарем. И уж точно они подготовятся к родам.

Утром, когда я собиралась в школу, мать охнула и тут же перекрестила рот. Она стояла у стола в кухне, а по ее ногам текло. Я подумала, что она описалась.

– Началось, – сказала мать, глянув на лужу под своими ногами.

Потом спокойно через нее переступила и пошла из дома. Я помыла пол, опаздывая на первый урок. Но если бы не убрала, то после меня ждало бы наказание.

Вечером отец, который вообще мало со мной говорил, сказал, что у меня теперь есть брат. Я понятия не имела, как на это реагировать.

Через пару дней мать вернулась со свертком. Матвей, так они его назвали, сопел и тужился. Я хотела посмотреть на него, подошла ближе и взглянула на маленькое сморщенное личико. Ребенок в этот момент заплакал. Мать отпихнула меня, уходя в свою комнату.

Матвей рос, я взрослела. Он засыпал под молитвы, просыпался к заутрене. С открытым ртом смотрел на иконы и пальчиком мог показать любого святого, которого называли родители. Он рано заговорил. Его стали учить Библии.

Щуплый бледный мальчик. Он тенью ходил за отцом, делал все, что скажут. Ни разу не вышел во двор один. И уж точно не собирался играть или просто смотреть, как играют соседские дети. Он во всем был лучше меня.

Да, и ему попадало. Он тоже стоял на коленях ночи напролет, вымаливая прощение. Но не за шалости. А лишь за то, что перепутал порядок молитв. За то, что не вычистил как следует лампадки. Не до блеска отполировал оклады икон.

Мать била его, а он целовал ей руки. Отец давал ему подзатыльники, а Матвей стоял с поникшей головой, даже не пытаясь защититься. Он смотрел на меня, и у меня от этого взгляда все тело покрывалось мурашками. Не может маленький мальчик так смотреть. Он был таким чужим. Слишком покорным судьбе, слишком податливым. Родители лепили из него того, кого не удалось вылепить из меня.

Нужно ли говорить, что я не воспринимала его как брата? Он рос их копией. Такой же фанатично молящийся, боящийся сказать лишнее слово. Флегматичный, угодливый.

Даже когда пошел в школу, он не изменился. Ему оказался неинтересен мир вокруг. Учителя просили меня с ним заниматься, требовали. А потом отстали.

Он был частью семьи, я была изгоем в этой семье. У нас не могло быть ничего общего. Каждый сам за себя.

Я приняла решение. Тогда оно казалось единственным, правильным и необходимым. Я оставила их всех в прошлом. Забыла, почти забыла. Заставила себя не думать о том доме, о том, что там происходило. Долгие годы у меня было только мое настоящие.

И вот я здесь.

* * *

Лина перестала кричать. Горло раздирало от боли. Подсохшая корочка на ранках лопнула, и кровь снова засочилась. Она лежала на мокром матрасе, уткнувшись лицом в пыльную подстилку.

– Парфенов! Найди меня! – беззвучно шептала Журавлева. – Я здесь. Я еще живая.

Она жива, а те девушки уже нет. Матвей нашел их, привязал, жестоко избил и задушил тем же ремнем, каким избил и ее. Четыре жизни. Кем бы они ни были, он их убил.

И это ее вина. Такая же, как и его. Если бы она не была эгоисткой, если бы вовремя поняла, что мальчику, ее брату, нужна лишь ее поддержка. Если бы тогда она оглянулась и увидела, что он смотрит на нее и протягивает руки. Если бы она вернулась, забрала бы его с собой или вовсе осталась дома.

Эти девушки были бы живы. Кто-то из них переехал бы в другой город, кто-то закончил учебу и нашел работу, кто-то просто веселился и кутил. Они были бы живы.

Но Лина сбежала, спаслась сама. Поставила себя, свою жизнь выше других.

– Я была ребенком! – плакала женщина. – Я была всего лишь ребенком. И мне тоже нужна была защита. Кирилл! Кирилл, найди меня!

Если бы Лина верила в Бога, в чудо, она бы молилась. Но она шептала имя майора полиции.

Глава 14

Актовый зал районного отдела полиции гудел как трансформаторная будка. Такого оживления в зале не бывает, даже когда в отдел приезжает высокое начальство. Обычно все сиденья заняты другими людьми. Темно-синие мундиры, звезды и полоски на погонах, блеск на пуговицах, красная отделка, лампасы. Если кто-то и фотографирует, то собственная пресс-служба. Официоз, речи по бумажке, скучные слайды со статистикой.

Но не сегодня. Утром в райотдел потянулись журналисты. Парковку заполонили микроавтобусы с логотипами телеканалов на бортах. Принаряженные женщины и мужчины стояли перед камерами и записывали часть репортажа, выбирая ракурс, чтобы захватить как можно более выгодную картинку. Потом вся эта публика переместилась в актовый зал.

И снова пошла борьба за место: где поставить штатив с камерой, как направить микрофон, занять кресло в центре первого ряда, чтобы сделать лучший кадр трибуны. Напор журналистов сбивал с толку полицейских, привыкших гонять эту публику с мест происшествий.

«Черт бы побрал эти «Огни» вместе со всеми остальными!» – думал полковник Завьялов. Вчера поздно вечером, когда он вернулся домой, дежурно поцеловал жену и, помыв руки, уселся за ужин, ему позвонили. И полковник бледнел, краснел, пытался вставить слово в тираду генерала. А генерал ругал его всеми мыслимыми способами, распекая за бездеятельность. Информация о похищении Журавлевой разлетелась за несколько часов, подняв волну. И потянула информацию о жестоких убийствах. На пресс-службу обрушился шквал звонков с требованием прокомментировать происходящее.

– Гена! – всплеснула руками Завьялова. – Остынет.

Завьялов, начисто потеряв аппетит, бросил на стол вилку, которую сжимал в руке. Прибор громко стукнул о столешницу, звякнул о тарелку и упал на пол. Полковник выключил замолчавший телефон и отправился в свой кабинет. За ночь ему предстояло подготовиться к пресс-конференции.

Он вышел на небольшую сцену через боковую дверь. В зале его сначала не заметили, а потом наперебой посыпались вопросы.

– Как вы можете прокомментировать похищение Лины Журавлевой?

– Это связанные события или разные преступления?

– Что конкретно предпринимается для поимки маньяка?

– У вас есть подозреваемые?

– Кто-то уже задержан?

Завьялов занял место за трибуной. Он специально не стал брать с собой бумаги, чтобы показать прессе, что полностью владеет информацией. Обведя зал взглядом, полковник добился, чтобы журналисты притихли. Щелкали затворы фотоаппаратов, вспышки ослепляли. Полковник тихонько кашлянул.

– Я здесь, чтобы ответить на ваши вопросы, – сказал Завьялов, жестом руки останавливая готовых спрашивать журналистов. – Как вы знаете, в нашем городе произошло три жестоких убийства девушек. На данный момент следственно-оперативная группа проводит ряд мероприятий для установления личности преступника. Мы тесно работаем с другими ведомствами и государственными структурами. Налажена работа с агентурной сетью. Проводится целый комплекс экспертиз. Все это направлено на одно – на поимку особо опасного преступника. В интересах следствия я не вправе разглашать подробности расследования. Однако, смею вас заверить, мы делаем все возможное, чтобы убийца был задержан в кратчайшие сроки.

– А при чем тут Журавлева? – выкрикнул с места мужчина в ярко-зеленом пиджаке.

– Гражданка Журавлева – я подчеркиваю, она проходит по делу как физическое лицо, а не представитель прессы – является важным свидетелем по данному делу.

– И ее похитил преступник? – раздался выкрик с другого конца зала.

– Такими сведениями мы не располагаем. Мы не можем с уверенностью утверждать, что был сам факт похищения. Журавлева могла добровольно покинуть город либо находиться в городе, но сознательно не выходить на связь.

– Это все слова. А если ее уже убили?

– Тела Лины Журавлевой не найдено. Это дает нам право предполагать, что она жива. Пользуясь случаем, – Завьялов снова обвел зал взглядом, – хочу обратиться к нашим гражданам. Если вы располагаете сведениями, относящимися к убийствам девушек, сообщите в полицию. Также хочу обратиться к тем, кто видел Лину Журавлеву, позвоните нам. Телефоны доверия написаны на сайте Министерства внутренних дел.

– Полковник Завьялов, еще вопрос. А кто возглавляет расследование?

– Проверяются ли ночные клубы?

– Правда ли, что преступник оставлял записки на местах убийств?

– Господа, пресс-конференция окончена. Я сказал вам все, что могу озвучить на данный момент. Все остальное относится к следственной тайне и не подлежит разглашению. Наша пресс-служба будет держать вас в курсе. А сейчас, прошу меня извинить, мне нужно вернуться к работе.

Вопросы продолжали сыпаться, но полковник решительно ушел со сцены через ту же боковую дверь. Не глядя по сторонам, он поднялся в свой кабинет и набрал Парфенова. Вчера майор не отвечал на звонки, сейчас же поднял трубку после второго гудка.

– Парфенов, где тебя носит?

– Я в области. Мне нужно выяснить…

– Какого хрена ты там забыл? У тебя что, здесь нет работы?

– Мне нужно выяснить, – с нажимом повторил Парфенов, – прошлое Журавлевой.

– Майор! У тебя в отделе интернет и телефон отключили? Или ты забыл, как запросы писать?

– Пока мне ответят на эти запросы, пройдет чертова уйма времени.

– А кто здесь за тебя будет работать? Я? Разворачивайся.

– Даже не подумаю.

– Парфенов, не забывайся. Я все еще твой начальник!

– Вернусь, исполню рапорт на увольнение. А пока не мешайте мне делать мою работу! – сказал Кирилл в трубку и нажал на «отбой».

* * *

– Козел! – выругался Парфенов, бросая телефон на пассажирское сиденье.

Кирилл за прошедшие сутки спал всего несколько часов. После того, как выяснилось, что Журавлева сменила имя и фамилию, работы стало только больше. Он пришел домой далеко за полночь, бросил ключи на полку. На ходу разулся, швырнул куртку на пол. Упал на нерасправленный диван. Почти засыпая, буквально выдернул себя из сна и завел будильник.

Казалось, что только успел закрыть глаза, как бодрая мелодия над ухом разбудила. Парфенов замычал, растирая ладонями лицо. В голове бродили все те же мысли, с какими засыпал. Вспоминались фотографии с убийств, Игнатьич, склонившийся над трупом, невозмутимая Галочка. Будильник на телефоне продолжал наполнять комнату веселым перезвоном, все повышая громкость. Смартфон вибрировал, с каждым жужжанием подвигаясь все ближе к краю тумбочки.

Майор сгреб ненавистный аппарат и смахнул оповещение. Наступила тишина. На экране высветились сообщения о пропущенных звонках.

– Черт! – выругался Кирилл, увидев, что в неотвеченных номер Завьялова.

Быстро просмотрев остальные уведомления, Парфенов поплелся на кухню. За окном еще только начинало светлеть небо. Половина шестого. Даже дворники еще не вышли на работу, а он уже допивал первую чашку кофе за день.

Раскрыв шкаф, Парфенов не глядя вынул свежую рубашку. Поперек шла мятая полоса от бельевой веревки. По пути он швырнул в ванную грязную футболку, подобрал с пола куртку, обулся и вышел в не запертую со вчерашнего дня дверь.

Нужно было поторопиться, чтобы выбраться из города до того, как на дорогах образуются пробки. В сторону области ехать было комфортно, и Кирилл гнал на максимально допустимой скорости.

Звонок полковника застал его в трехстах километрах от родного отдела. Кирилл был ближе к цели, чем к дому.

И поворачивать не собирался.

* * *

Большие дороги остались позади. Шоссе сузилось до двухполосного. Машины встречались все реже. Как-то остро почувствовалось, что началась провинция. Разметка давно не обновлялась, указатели выгорели. Поворот на деревню, где родилась Лина, – и дорога стала совсем убогой.

Кирилл ехал по центральной улице с двухэтажными домами. Ехать приходилось медленно, потому что возле дороги щипали траву гуси, пару раз рядом с машиной прошлись коровы. Городской до мозга костей, Парфенов смотрел на них во все глаза, не представляя, на что способны эти животные, которых он видел только в магазине и только по кускам.

– А я вас жду! – Деревенский участковый радушно улыбнулся.

Капитан Терентьев сидел на лавочке возле опорного пункта и лузгал семечки. Высыпав остатки курам, которые копошились рядом, он встал навстречу.

– Кирилл, – представился майор.

– Владимир, – Терентьев пожал гостю руку. – Я только не понял вашего этого, который звонил.

– Гриша Город.

– А, так это его фамилия, что ли? А то он так представился: «Лейтенант Город», ну я и брякнул: «Капитан Деревня». И думаю себе, чего он смеется. Так вам какая помощь нужна?

– Вы давно здесь служите? – Парфенов вытер вспотевший лоб.

– Да всю жизнь, – махнул рукой Терентьев. – А что ж мы тут с вами стоим? Давайте ко мне, у меня квас в подполе. Или с дороги в баньку?

– На баньку времени нет, а вот квасу бы в самый раз.

– Так что случилось-то? Зачем вам понадобилось к нам в самую глушь ехать? У нас все тихо.

В опорном пункте была благодать. Солнце, снова решившее спалить Землю, сюда не добиралось. Бутылка с домашним квасом, вынутая из неглубокого погребка, тут же покрылась испариной. Кирилл залпом выпил первый стакан и уже мелкими глотками допивал второй.

– Тут жителей-то раз-два и все. Ну в соседнем селе еще тысячи четыре. Вот и весь мой участок. А скоро и эти разъедутся.

– Вы знаете семью Свиридовых?

– Это которых? – прищурился капитан. – Которые Пашка и Машка?

– Нет. – Парфенов вынул смартфон, Гриня скинул всю информацию в сообщении.

– Ишь ты! – сказал Терентьев. – Цивилизация. Ага.

– Мне нужна вся информация про Николая и Анну Свиридовых. Где живут, не переехали ли? Если переехали, то куда? Как с ними можно вообще связаться? Мы не нашли данных.

– Ну так оно и понятно, что не нашли, – покивал капитан.

– Почему?

– Так нет их.

– Давно уехали? – Парфенов готов был прямо сейчас отправиться вслед за родителями Лины, лишь бы получить ответы. – Адрес их есть?

– Да тут недалеко. Только они вам ничего уже не скажут. Померли, лет двенадцать назад. Или больше? Надо посмотреть.

– Как – умерли? – опешил Кирилл, который уже встал со стула.

Ниточка, ведущая к прошлому Лины, оборвалась. Все напрасно.

– Страшно умерли, – ответил Терентьев. – Врагу такого не пожелаешь.

* * *

– В деревне мало что поменялось с девяностых. Ни связи нормальной, ни дорог. Что от Союза осталось и что не разворовали, с тем и жили. Молодежь массово в город уехала, ну кроме тех, кто вообще никому не нужен или успел спиться. В основном старики доживали. Фермер один, правда, начал кое-как восстанавливать хозяйство. Школа до девятого класса, фельдшерский пункт на три села да я.

Нет, ты не подумай, власть у нас была. Только где та власть, а где мы? Ну приезжал вроде как глава нашей деревни, все обещал нам газ провести и отопление центральное. Но, сам видишь, до сих пор только центральные улицы и сделали.

Тяжко было. Жили с огорода, а кто в город вахтами мотался. Как деревня вообще не вымерла, не понимаю. Я ведь, грешным делом, подумывал рапорт написать и перевестись отсюда хоть куда. Хоть на Севера податься, лишь бы с тоски волком не завыть.

С электричеством-то у нас всегда напряжно было. Привыкли свечки про запас держать, керосинки да фонарики с батарейками. Не будешь же по темноте ходить? Еще мимо нужника промахнешься…

Вот и жили. Насколько в деревне все друг друга знают, худо-бедно словом перекидываются, а со Свиридовыми никто не якшался. Оно и понятно, они ж воцерковленные были. Ну называется это так, когда человек хочет показать, что к Богу идет. Только уж очень они рьяно к нему шли. Наши бабы-то в соседнее село в церковь тамошнюю раз в неделю ходили или в две. А как автобус рейсовый ездить перестал, то и не ходили. А Свиридовы сначала ходили со всеми, потом на батюшку из-за чего-то обиделись и стали дома сами службы устраивать. Ходили по деревне как монахи. Что Колька, что Анька. Все в темном, на ней вечно платье до самой земли и платок. Ну ходили и ходили, мало что ли на свете чудаков.

Но они совсем чудные. Нигде не работали, какое-то Колька пособие получал, огородище у них был завсегда самый большой. И вкалывали там. Короче, образцово-показательные. Набожные только через край. От Аньки, как в магазин придет, ладаном несет, аж нос чешется. И что ни спроси, обязательно на Библию вывернут.

Однажды сплю я, значит, никого не трогаю. С Веркой своей накануне поцапался, с женой, что поросятам дверь в загон не починил. А мне, понимаешь, неохота, вот тоже лето было, жарища. Ну а свиньи выбежали и пожрали у нее цветы какие-то, что ли? Не суть. Она меня выгнала в опорный ночевать. А мне и лучше, тут телевизор ловит хорошо.

Сплю – и тут как затарабанят в окно! Я подскочил, за кобуру хватаюсь. В девяностые у нас тут пустующие дома разбирали подчистую, будь здоров. Приходилось отбиваться. Привычка осталась.

Я в окно, а там Верка моя в ночнушке и халате. Прям оборвалось все внутри, думал, с дочкой что-то.

– Вовка! Вовка, горим! – орет как заполошная.

Кинулся к ней. Она руками машет, толком сказать не может. Я со сна ничего не понимаю.

– Дядь Вов, там Свиридовы горят! – Это Аленка, соседская девчонка прибежала. – Меня мамка к вам отправила, чтоб вы пожарников вызвали.

А у меня, грех, конечно, от сердца-то отлегло. Мозги включились сразу. Ну и давай я командовать. Пожарных вызвал – и айда к Свиридовым.

Дом их уже знатно пылал. Светло вокруг, жарко. Был на пожаре? Там ведь близко не подойдешь, опаляет, и дышать нечем. Как стена. Вроде и видишь, а шагнуть не можешь. Вот я бы ни за что в пожарные не пошел, кишка у меня на такое тонка.

Соседей набежало. Кто в чем был. В деревне если пожар, да еще и по лету, да когда вокруг травостой некошеный – считай, вся деревня сгорит. Ну мы, пока расчет подъехал, как могли сами заливали огонь.

Да только куда там. Эх… С колонки пока воду принесешь, плеснешь и назад бежишь. Потушить не потушили, но никуда огонь больше не перекинулся.

А как машина подъехала, так крыша уже внутрь обвалилась. Понятно, что там никого живого не осталось. Затушили под утро.

Вонища стояла, вокруг болото. И горелые головешки вместо дома. Вроде и стоят стены, а все черное. Кое-какие вещи угадываются. Хуже всего, что в гари запах мяса. Ох и полоскало некоторых тогда! Бабки все причитали, что теперь-то Свиридовы прямиком в рай попали. Такая смерть мученическая.

Их прямо в спальне нашли. Обоих. Прижарились к кровати. Страшно было. Два обугленных тела на панцирной сетке. Так в одно сплавились, что их на грузовике бортовом пришлось в морг увозить.

Приезжал из самих Озерков следователь. Походил, что-то пописал. Какие-то экспертизы были. Ну и заключили, что несчастный случай произошел.

А я вот все думаю: какой несчастный случай? Почему ни Колька, ни Анька не попытались выбраться? Пацан-то сразу выскочил.

* * *

– Какой пацан? – прервал Парфенов.

– Матвейка. Меньшой их. Ох и жалко было пацана! Такой тихоня забитый. Уж как он рвался в горящий дом. Его мужики еле держали, прям волоком в участок ко мне отвели. Там с ним Верка моя до самого конца сидела.

– Значит, у Лины есть брат.

– У кого?

– У Магдалины Свиридовой. – Кириллу не нравилось настоящее имя Журавлевой, и про себя он продолжал звать ее, как привык.

– Ну да, двое их было. Только Магды уж сто лет в деревне нет. Как школу закончила, так и ушла из дому. Ну а что тут ловить-то? Как ушла, так о ней ни слуху ни духу.

– Она журналистка.

– В телевизоре?

– Нет, в интернете. В электронной газете работает.

– Ишь ты! А ведь тоже чуть не монашкой ходила. Идет по деревне в обносках, глаза в землю. А иногда как глянет, аж мороз по шкуре. Да, судьба у детей…

– А куда потом Матвей делся? Родственники забрали?

– Не было у них никого. Магдалину не искали. Где ее искать? Забрали пацана в детский дом. А куда он потом делся, не знаю. Сюда не возвращался, это точно. Я бы знал.

* * *

– Шеф, у нас тут такое, вы себе не представляете! – Гриня был взволнован.

– Примерно представляю, мне Завьялов звонил. – Чтобы дозвониться до своего отдела, Парфенову пришлось въехать на невысокий холм.

– Он вас с утра искал.

– К черту Завьялова, – перебил Кирилл, прорываясь сквозь помехи связи. – Найди всю информацию про Матвея Николаевича Свиридова. Это брат Журавлевой.

– Понятно, шеф. А вы когда возвращаетесь?

– По ситуации.

Парфенов отключил телефон. Рассказ участкового не выходил из головы. О брате Лина не говорила. Собственно, и о смерти родителей тоже. Только о том, что детство у нее было не самое радужное. И можно понять, почему она сменила имя и фамилию. Новая жизнь, с чистого листа, когда прошлое действительно остается прошлым.

В деревенскую школу майор заехал, не особо надеясь на что-то. По его подсчетам, Лина окончила одиннадцатый класс семнадцать лет назад, и вряд ли ее помнили.

Но директор, которая не только оказалась на месте, но преподавала здесь биологию, хорошо помнила странную девочку.

– Понимаете, всегда, в любой параллели есть особенные дети. – Она усадила полицейского в своем рабочем кабинете и как-то по-домашнему выставила на стол чай, пирожки и вишневое варенье. – И я не говорю сейчас про явных хулиганов или отличников. Это норма. Я про действительно странных ребят.

– А что было странного в Журавлевой? В Свиридовой, – поправился Кирилл.

– Она была очень замкнутой девочкой, но при этом любопытной. В нашей библиотеке только она и проводила все время. То есть все шли по домам, а она садилась и делала уроки, что-то читала. И так каждый день. Я так думаю, дома ей просто не давали на это времени.

– Дома ее систематически избивали. И избивали до полусмерти.

– Что?

– Вы действительно этого не знали? – удивился Парфенов. – Но разве можно не заметить, что у ребенка синяки? Или что прогулы никакими справками не подтверждаются? Она никогда не жаловалась?

– Нет. – Директор разволновалась. – Может быть, вы ошибаетесь? Ее семья была очень набожной, тихой.

– А за закрытыми дверями двое детей терпели деспотичных родителей.

– Кошмар. Но ведь Магда никогда не жаловалась. И синяков на ней не было видно. Она ведь всегда была в платье с рукавами. И так хорошо училась.

– Она общалась с кем-то из класса? Подружка? Сосед по парте?

– Она была одиночкой. Ее травили в классе, – призналась женщина. – Я сама, когда была просто учителем, не раз пресекала это. Понимаете, дети жестоки к тем, кто от них отличается.

– Пресекали, но ничего не делали.

Парфенов отодвинул так и не тронутый чай. Он смотрел на немолодую женщину. Могла ли она тогда взять Лину за руку и спросить, что происходит? Или просто было легче приструнить распоясавшихся подростков, провести урок и забыть, вернувшись в свою семью?

– А ее брат? Матвей?

– Я его почти не знала. В начальной школе у меня уроков не было. До старших классов он не доучился у нас. Вы, наверное, в курсе, что их родители погибли? Сгорели в собственном доме. Тогда Матвея забрали в детский дом, и все. Но он не блистал ни в учебе, ни в общественной жизни. Сидел на последней парте, как Магдалина. Его тоже не принимали в классе и, кажется, пару раз били. Незаметный ребенок.

* * *

Парфенов гнал машину, нарушая скоростной режим. Ему хотелось как можно быстрее уехать подальше от этой деревни. Чем больше подробностей о жизни Свиридовых он выяснял, тем больше начинал ненавидеть их окружение. Двое взрослых годами издевались над своими детьми.

Женщина никогда не состояла на учете по беременности. Приходила к фельдшеру, когда уже начинались схватки. Отказывалась от медицинской помощи в большинстве случаев. Никаких прививок, никакого педиатра. Удивительно, что оба ребенка выжили и выросли.

Отец, никогда и нигде не работающий. Отрастивший бороду и мнящий себя вторым после Бога. Не занимающийся детьми. Всей пользы – научил детей читать, считать и молиться.

Наказания, о которых не знали в школе. Хотя и видели, что оба ребенка находятся не в лучших условиях. Ни одному не пришло в голову пойти и посмотреть, что у них там на самом деле происходит.

Наказания, о которых знали соседи. Ну видели же они, рассказали Кириллу о том, как мать хворостиной лупила детей. О том, что видели, как дети не разгибаясь пашут в огороде. О том, что они не выходят за пределы своего двора дальше школы. Не играют с другими детьми. По сути, заперты взрослыми в четырех стенах.

Видели, знали, молчали.

– Я найду тебя, – Парфенов говорил вслух. – Обещаю.

Машина неслась вперед, убогая дорога расширилась, стала полноценным шоссе. Где-то сбоку остались Озерки. Кирилл возвращался в город.

Глава 15

Холодная капля упала на щеку и покатилась к разбитым губам. Она щекотала кожу. Лина удивилась, что может вообще ощущать что-то кроме боли. Совсем крохотная капля воды стекла в уголок рта. У нее был соленый вкус крови. И эта капля совсем не утолила жажду, о которой Лина не догадывалась, пока вода не попала на язык.

Эти ощущения пробудили ее от навязчивого тягучего кошмара, не оставившего воспоминаний. Пробудили к кошмару настоящего, который Журавлева хотела забыть, как сон.

Еще одна капля. Она побежала быстрее, по следу первой. И еще одна тут же. Лина приоткрыла губы, тут же начавшие кровоточить.

Тоненькая струйка холодной воды лилась на ее лицо. Как могла, Лина вывернула шею, чтобы жадно хватать воду. Глотала, несмотря на боль. Часть воды стекала по подбородку, по шее, впитываясь в комковатый матрас.

Вода никогда не была еще такой вкусной. Она давала надежду на жизнь. Журавлева открыла глаза.

В комнате по-прежнему царил полумрак. Но теперь она различила, что единственное окно забито и завешено старым одеялом. На полу только вытертый старый линолеум. Все та же полоса яркого света, прорезающая пространство откуда-то сзади.

Все те же веревки. Все та же беспомощность. Боль от каждого движения и вдоха. Кошмар никуда не делся.

Матвей стоял над кроватью с ведром и, едва его наклоняя, лил воду на сестру. Его лицо кривилось, губы то растягивались в улыбке, то презрительно поджимались. Он тяжело, шумно дышал. Пальцы, держащие ведро, сводило напряжение.

Струйка воды сместилась, теперь она текла ближе к носу. Лина вдохнула несколько капель и тут же закашлялась. Матвей оскалился.

Он наклонил ведро еще сильнее. Вода текла на лицо Лины, заставляя ее отворачиваться. Она спрятала голову между руками, уткнувшись в мокрый матрас. Холодный поток обрушился на затылок, ударил по спине. Все вокруг стало мокрым, подтекло под тело. Лина снова остро ощутила свою наготу, униженность и беззащитность. Каким бы сильным ни был ее характер, сколько бы всего ей ни пришлось пережить, что бы она про себя ни думала, – сейчас все это было иллюзией. Здесь и сейчас Лина Журавлева, ведущий журналист интернет-издания «Огни», захлебывалась в ничтожной луже воды, испытывая боль, стыд и ужас.

– Доброе утро! – сказал ей на ухо Матвей. – Надеюсь, ты готова продолжать?

– Пожалуйста… – Лина подняла лицо от матраса и посмотрела на брата.

– Ты просишь? – Он склонил голову к плечу, как иногда делают собаки.

– Что ты хочешь от меня?

– А ты не понимаешь? – усмехнулся Матвей. – Действительно не понимаешь или решила сыграть в какую-нибудь дурацкую игру?

– Зачем все это?

– Затем, что я так хочу. Вот зачем! Затем, что я слишком долго этого хотел и теперь получил. Потому что я ненавижу тебя, Магда!

Пустое ведро с металлическим бряцаньем ударилось об пол. Покатилось по дуге, исчезая из виду. Остатки воды прочертили на грязном полу пунктир.

Матвей взял голову Лины обеими руками, развернул лицом к себе настолько, что она вскрикнула от боли. Его лицо было так близко, что даже в полутьме можно было увидеть, как горят безумием его глаза.

– Я ненавижу тебя, Магда! – четко произнес Матвей. – Ты была мне нужна.

Продолжая держать Лину левой рукой, он замахнулся правой и несколько раз ударил женщину по лицу.

* * *

– Ты помнишь, как отвела меня в школу? По дороге мы почти не говорили, ты вообще со мной не особо говорила. Я был всего лишь маленький мальчик, который хотел быть правильным для всех. Для всех, кого знал, – для Бога, родителей и тебя. Ничего не получалось, но я старался.

Мы пришли в школьный двор, ты подвела меня к чужой женщине в строгом костюме и оставила. Одного среди толпы чужих людей, которые смотрели на меня. Я помню, как они шептались, не особо скрываясь.

– Это свиридовский младший.

– Посмотри, во что они его одели.

– Да такой же заморыш, как сестра. Зачем плодятся, если ума не могут дать?

Они, эти чужие люди, смотрели на меня, как на пустое место. Как на таракана, который просто существует и одним этим уже вызывает отвращение. Одноклассники тоже не особо со мной заговаривали, они ведь знали друг друга по уличным играм. А я тот самый мальчик, который никуда не выходит дальше своего двора.

Я искал тебя глазами в толпе, пока шла линейка, из которой я ничего не понял. Мне хотелось, чтобы ты просто была среди остальных. Просто хотя бы краем глаза присматривала за мной. Но тебя не было, Магда.

И потом тебя тоже никогда не было рядом. Мир, который я знал, о котором читал в книгах, о котором мне рассказывали родители, рушился. По кирпичику школа, учителя разносили мой мир, не оставляя ничего взамен. Разве нужны какие-то цифры, правила, стихи, когда внутри пустота?

Ничего такого я не мог тогда сказать, потому что у меня просто не было таких слов. Я пришел домой и попытался рассказать отцу о том, что происходит. Но получил лишь порку. Снова проторчал в чулане до утра. И снова отправился в ненавистную школу.

Мы шли с тобой по разным сторонам дороги, помнишь? Всегда по разным сторонам. Ты ускоряла шаг, а я бежал за тобой, все еще надеясь, что стану лучше и ты меня заметишь.

Мне было чуточку спокойнее, когда я знал, что где-то в этом двухэтажном здании есть ты. Пусть не всегда, но ты решала какие-то мои проблемы с учителями. И в те редкие моменты я был счастлив. Я благодарил Бога, я искренне молился, чтобы ты подольше оставалась рядом.

И вот ты сбежала. А я остался.

Думаешь, родители стали относиться ко мне лучше? Все-таки единственный ребенок. Думаешь, они стали любить меня больше?

Я пытался показать, что вот он я, здесь. Я с вами. Я с вами и Богом. Я делаю все, что вы хотите. Отстоять службу? Начистить оклады? Бить земные поклоны, пока на лбу не появится синяк? Может быть, переколоть дрова? Или вскопать огород? Принести воды? Что мне нужно сделать, чтобы вы увидели меня? Чтобы похвалили? Сказали, что любите?

Тщетно.

Отец вбил над моей кроватью гвоздь и повесил там ремень. Каждый день я смотрел на него, когда засыпал и когда просыпался. Рядом с ремнем висел крест, ты помнишь его, он всегда там висел.

– Покарание неизбежно, – повторял отец. – На Страшном суде все ответят за деяния и бездеятельность.

Мой Страшный суд мог начаться в любой момент. И все равно я пропустил момент.

Была весна, нас выводили на физкультуру на улицу. Помнишь тот убогий стадион перед школой? Три турника, колченогий железный конь, брусья. Все давно уже нужно было покрасить или спилить.

Шестой класс, семнадцать человек в самом начале пубертатного периода. Весна, играют гормоны. Всем весело. Поют птицы. Греет солнце. Последний урок в неделе. Учитель тоже особо не хочет напрягаться, потому что собирается после работы вскопать огород. Ему на нас наплевать. Но нужно же чем-то занять детей.

И вот мальчики подтягиваются на турнике, а девчонки просто стоят и громко считают. Я мнусь в стороне. У меня сильные руки, но я никогда не пробовал подтягиваться. А предыдущую ночь провел на коленях перед алтарем за то, что недоглядел за лампадкой и она погасла.

– Свиридов, тебя приглашать надо? – не поворачивая головы, говорит физрук.

– Давай, давай! Покажи класс!

– Мотя-чмотя!

– Да ему Боженька не разрешает!

Учитель прикрикнул, не скрывая улыбки. Я поплелся к турнику. Перекладина казалась так высоко. Я подпрыгнул, но пальцы соскользнули. Новый взрыв смеха. Теперь уже все, даже те, кто просто сидел на скамейке, смотрели на меня.

– Свиридов, что ты как тюфяк? Вторая попытка. – Физрук отошел чуть в сторону и принялся закуривать.

На этот раз я крепко ухватился за трубу. Мысленно сказал Богу «спасибо». И потянулся вверх, чтобы коснуться перекладины подбородком.

– Раз! – громко хором начали считать девчонки. – Два!

– Три! – ко мне со спины подлетел Толя Бекетов.

И на счет «Три!» рывком стянул с меня штаны вместе с трусами до самых колен.

Ты себе представить не можешь этот шок и унижение. Все смотрят на меня. А я вишу на турнике со спущенными штанами. Все видят мой член и начавшие пробиваться волоски.

Секунды тишины, длившиеся, по-моему, целую жизнь, сменились просто диким смехом. Девчонки завизжали. Учитель выматерился. Толик орал громче всех что-то непристойное.

Я кулем свалился с перекладины, натягивая штаны, побежал прочь.

– Свиридов! А ну вернись! – сквозь смех орал учитель.

Так быстро я никогда не бегал. От такого позора у меня горело все лицо. Хотелось исчезнуть. Все мое естество сжалось до боли в мошонке.

Я спрятался в сарае, в углу с сеном. Притянул к себе колени и рыдал. Я не мог остановиться. Мне было плохо, обидно, страшно. В памяти четко отпечаталось каждое мгновение, каждый человек, каждое слово, взгляд, жест. Никто, ни один из них, не отвернулся, не встал на мою защиту.

Я спрашивал Бога: как он мог допустить такое? Почему позволил случиться непоправимому? Неужели я мало служу Ему? Разве я заслужил такое? Разве не должен был Он тут же покарать моего обидчика?

И я звал тебя, Магда. Звал и проклинал за то, что ты ушла, оставив меня.

От слез и истерики кружилась голова. Мне хотелось умереть в этом сарае. И я мог там умереть. Потому что мой разговор с Богом, непозволительный, в презрительном, обвиняющем тоне, услышала мать. Она влетела в сарай и заткнула мне рот, со всего размаха ударив по губам.

Я прикусил язык и щеку, по губам потекла кровь. Я хотел ей все рассказать, но получил еще удар.

– Богохульник! – кричала она. – Отступник! Как ты смеешь хулить Господа?

Она взяла вилы и замахнулась. Тогда я впервые заглянул в глаза смерти. Мне показалось, что мать проткнет меня. Но она перехватила черенок и избила меня так, что сломала несколько ребер.

* * *

Матвей задрал футболку, подставляя тело падающему свету. На боку, вдоль ребер, убегая на спину, тянулись белые полосы шрамов.

– Думаешь, только на тебе есть отметины?

– Не я их оставила.

– Не ты, – согласился мучитель. – Не ты. Но ты могла сделать так, что их не было бы совсем.

Лина с трудом сглотнула. Очень кружилась голова. Пульсировал глаз, который почти не открывался. Резал щеку сломанный зуб. Но пока она говорит, Матвей ее не бьет.

– Я ждал тебя, – сказал мужчина. – Ждал, что ты хоть как-то дашь о себе знать.

– Я была далеко…

– Вот именно! Слишком далеко! Ты не писала, не приезжала. Ты просто вычеркнула меня из своей жизни.

– Но ведь ты всегда был с ними. Ты делал все, что они хотели.

– Потому что я хотел, чтобы меня любили! Понимаешь? Просто любили. Как тебя.

Горький смех вырвался из горла. Она всхлипнула от охватившей все тело боли.

– Любили? – Голос Лины звучал очень тихо. – Меня избивали.

– А ты предала всех. – Матвею было уже все равно, что говорит сестра. – Ты предала, оставила меня с ними, бросила.

– Я сама была ребенком.

– Ты старшая сестра!

– Куда я могла тебя забрать? Я жила в общаге.

– Плевать! Думаешь, мне было лучше?

– Нет.

– Нет, не было. После того, как мать избила меня, в первый раз избила так сильно, что я ссал с кровью, прошло еще почти два года.

– До чего? Прошло почти два года до чего?

– Меня больше ни во что не ставили. Я стал испорченным. Меня били, просто проходя мимо. Со мной могли не разговаривать неделями. Меня оставили все. Даже Бог. Он никогда не слушал, о чем я просил.

Матвей комкал край футболки, растягивая ее так, что потрескивали швы. Он ненавидяще смотрел на сестру, на ее тело, покрытое кровью и синяками, на матрас, мокрый от воды и мочи. Она была жалкой, хрупкой, уязвимой. Хотелось накинуть ремень на ее шею, затянуть потуже, почувствовать, как тело трепыхается, бьется, а потом затихает. Мгновенное расслабление. Он уже не раз делал это, представлял на их месте ее. И вот теперь это стало реальностью.

– Посмотри на меня! – хриплым голосом приказал Матвей.

Этот голос, этот холодный тон парализовал волю. Лина, стоная от боли, подняла голову, пытаясь посмотреть на брата сквозь щелки глаз.

Он стащил футболку через голову. Худощавый, с выступающими ребрами, полоской жестких редких волос посреди груди, Матвей высился рядом с кроватью и занимал, казалось, вообще все пространство комнаты.

Журавлева боялась шевельнуться, она не знала, страшилась предположить, что брат сделает с ней в следующий момент. Ничего хорошего женщина уже не ждала. Одна мысль крутилась в ее голове – Парфенов и Гриня обязательно начнут ее искать. Уже начали. Они не оставят ее. Парфенов должен ее найти. И что бы ни делал с ней Матвей, ей нужно просто выжить.

– Посмотри. Видишь?

Матвей развел руки в стороны. Стал медленно поворачиваться, позволяя рассмотреть себя со всех сторон. На его спине сплетались в жуткие узоры рубцы. На левой лопатке и плече – след от ожога. Некрасивая, неестественно белая кожа с красноватыми прожилками.

– Знаешь, от чего этот след? – спросил Матвей, любовно накрывая плечо ладонью.

– Огонь?

– Огонь, – он страстно прошептал это слово.

Его сильные пальцы поглаживали зарубцевавшуюся кожу. Гладили нежно, будто воспоминания доставляли удовольствие. Лицо смягчилось, разгладились морщины на лбу. Уголки губ приподнялись в улыбке. Матвей облизнулся.

Присев на корточки, он погладил Лину по волосам.

– Я так давно хотел рассказать тебе про тот огонь. Так давно. Но тебе ведь не было никакого дела до меня, да? – Матвей с наслаждением намотал волосы сестры на кулак.

Лина вскрикнула, вызывая злую усмешку на лице брата.

– Ты будешь слушать очень внимательно, – сказал Матвей.

* * *

– Я до сих пор не понимаю, как жил полтора года. Моя жизнь стала сплошным адом. И не было ни одного места, где я мог расслабиться. Все время в напряжении, все время оглядываясь, вжимая голову в плечи. Привыкал не разговаривать, не реагировать. Я учился не чувствовать боли. И это было трудно.

Думаешь, после того случая с турником все быстро забылось? Срослись ребра, и я пошел в школу? Ошибаешься.

Я вернулся на занятия через неделю, дышать было больно. Про синяки на моем лице никто не спросил. Учителя просто хотели спокойно закончить учебный год. Две недели до его конца – и можно все забыть на три месяца.

А вот мои одноклассники… Я не понимаю, как люди могут годами общаться? Дружить. Помогать. Просто быть рядом. Я мучительно пытался забыть все эти ненавистные лица. И у меня получилось, не сразу, но я стер их из памяти.

Когда я вошел в класс, не глядя ни на кого, сел за свою парту, они сначала перешептывались, потом смеялись. Потом откровенно начали издеваться надо мной. Просили снять штаны и показать, не выросло ли у меня там ничего нового.

Знаешь, как меня называли полтора года? Висюлька. Все так называли. Пацаны при этом еще и делали вид, что дрочат. А девчонки, наверняка мой член – это первый член, который они увидели в жизни, – хохотали и спрашивали, сколько он в сантиметрах.

Я готов был провалиться со стыда. День за днем меня изводили в классе. Несколько раз пытались повторить эту «шутку», но я был настороже. С меня пытались сдернуть штаны и на улице, и в школьном коридоре. Я научился бегать.

Иногда убежать не получалось. Меня зажимали в углу за школой и били. Просто потому, что хотелось кого-то избить. Потому, что за меня никто никогда не вступался. Я был изгоем.

Думаешь, учителя не знали? Знали. Даже проводили воспитательные беседы. Меня оставляли в покое ровно до тех пор, пока учитель был в классе. А потом в мою сторону летели жеваные бумажки, сломанные карандаши. Маленькое забитое существо.

А потом я приходил домой.

Мне нужна была поддержка. Я хотел, чтобы хоть раз в жизни меня обняли, прижали к себе и сказали, что все будет хорошо. Мне бы хватило всего одного раза.

Порванная рубашка – трепка. Измазанные грязью брюки, которые я испачкал, когда меня ради смеха толкнули с крыльца в лужу, – ремень. Плохо отстиранная кровь – на колени на соль и гречку.

Ты ведь помнишь, как гречка впивается в кожу? Острые грани царапают, соль тут же начинает разъедать. Больно, но нельзя ни сойти, ни пошевелиться, потому что будет только хуже.

Бога я больше ни о чем не просил. Не молился, только делал вид. Обязательная повинность, иначе не избежать наказания. А их было слишком много для меня одного.

Однажды я допустил ошибку, задумался и произнес не те слова. Это была Страстная пятница. Мать решила, что в меня вселились бесы.

Отец стоял надо мной с Библией, читая наугад открытые страницы. Мать охаживала ремнем, не жалея сил. Ты знаешь, как быстро она входит в раж.

Я стоял на коленях перед алтарем. На мне не было ничего. Я пытался прикрыть руками голову. Сжимался в комок, извивался.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое. – Голос отца не мог заглушить мои крики.

Когда ремень снова впился в меня, я вскочил. В тот момент я понял, что я человек. Что у меня есть своя воля. Свое право. И я должен за себя постоять.

– Сидеть! – приказала мать.

Она была похожа на ведьму. В темном платье, с растрепанными волосами. В глазах такая ненависть, что я отступил еще дальше.

Всю ночь и следующий день я прятался в сарае, в сене. Меня не искали. Меня вычеркнули. Я больше никого не интересовал.

Зато мне хотелось отомстить. За все. Обида, которую я копил годами, стала гневом. Меня трясло от побоев, от поднявшейся температуры, от голода.

Было лето. С тех пор как ты меня бросила, прошло почти шесть лет. Ночью я вошел в дом с веревкой, которой подвязывали помидоры.

Мне нужно было действовать быстро и тихо. Может быть, Ангелы мщения только и существуют, потому что, когда я привязал родителей к кровати, ни один из них не проснулся.

Я разлил по спальне масло. Все, какое нашел. Они проснулись лишь тогда, когда я стал кидать на их кровать листы Библии. Кричали, требовали прекратить. А я вырывал страницы и кидал. И это было прекрасно – уничтожать эту книгу, их, свою несчастную жизнь.

– Молитесь! – вот что я сказал им.

Единственное слово. И кинул в спальню горящую лампадку.

– Соберу вас и дохну на вас огнем негодования Моего, и расплавитесь среди него. – Я смотрел, как огонь расползается в стороны.

Старые листы быстро чернели, скручивались. Пожар разгорался. Я смотрел на языки пламени, и мне становилось легко на душе. С кровати что-то кричала мать, наверное, проклятия, но я не понимал ни слова.

Когда стало совсем жарко, я вышел, плотно закрыл дверь. За дверью кричали. И тут я испугался. Испугался не того, что делаю, а того, что первой может прогореть веревка, которая держит их на кровати.

Я метался по дому, придумывая, чем подпереть дверь. Из-под нее начал выходить дым. Ничего лучшего я не придумал, просто приставил к дверям стул.

Потом вытащил из шкафов все вещи, раскидал и поджег с разных сторон. Пламя разгоралось, повалил дым. Запахло горелой тряпкой. В кухне лопнуло от жара окно. Я отступал в нашу комнату. И все время прислушивался, не выберутся ли они. Я слышал, как они кричат. Подбегал к границе огня, вглядывался через него.

Когда стало невозможно оставаться в доме, выпрыгнул через окно. То же самое окно, через которое убежала ты. Мне хотелось плакать и смеяться. Через столько лет я смог повторить за тобой.

Дом уже пылал, когда со всех сторон начали сбегаться люди. Они кричали, махали руками, тащили воду в ведрах. А вдруг вот сейчас из этого самого окна покажется мать или отец?

Я рванул к дому. Огонь коснулся меня, поджигая футболку. Синтетика тут же обуглилась, расплавилась, обжигая мою кожу. На меня вылили воду, оттащили. Я рвался убедиться, что они мертвы. Боли не было. Только бы убедиться, что их больше нет!

Меня силой отволокли в участок. Там же я дожидался «скорую». Вокруг суетились люди. Говорили о том, что «все» и надежды нет. Смотрели на меня с жалостью. Первый раз сострадали. Я улыбался. Врач сказал, что у меня шок. Но у меня началась новая жизнь.

* * *

– И знаешь что? – спросил Матвей. – Если бы я мог, я снова сделал бы это.

Лина молчала. Новость ошеломила, она не укладывалась в голове.

– Ты чудовище, – сказала женщина.

– Да, я чудовище, – согласился он.

Матвей поднялся на ноги. Шагнул к двери и вернулся уже с ремнем. Журавлева знала, что сейчас случится. Ее тело заранее начало болеть.

– Я чудовище, – Матвей пробовал слово на вкус. – Это они сделали меня таким. И ты.

С коротким выдохом Матвей хлестнул ее по ногам. Лина вскрикнула. Поперек голеней пролегла полоса, быстро начинающая багроветь. Она дернулась, но путы не давали ей сдвинуться. Матвей ударил снова.

– Почему ты не убьешь меня? – плакала Лина.

– Потому что это было бы для тебя слишком просто. Я хочу, чтобы ты поняла, как было плохо мне.

– Я…

– Ты! – Матвей грубо перебил сестру, ударив ее тыльной стороной ладони по щеке. – Всегда только ты. Ты одна. Хватит!

Мокрый провонявший матрас. Веревки, впивающиеся в запястья и лодыжки. Хлесткие удары. Мозг отключается, он уже не в состоянии воспринимать реальность. Сознание мутилось и выдавало какие-то неясные образы.

Лина провалилась в беспамятство. Совсем крошечная часть ее продолжала думать.

Родителей нет. Сколько раз она сама думала о том, что будет, когда они умрут. Она планировала, что будет делать после этого, как станет жить. Это было давно, еще до того, как в заветной тетрадке появился план побега.

Желала ли она им смерти? Да. Она этого хотела, иногда очень сильно хотела. Но никогда даже мысленно не представляла, как сама убивает жестокую мать и равнодушно-высокомерного отца.

Страшная смерть. Невозможно убежать, невозможно позвать на помощь. Тем временем огонь разгорается, подбирается ближе, выжигает весь воздух, раскаляет все вокруг. Становится жарко. Нечем дышать. Потом пламя касается кожи. Лина знала, как это больно.

Из ее заплывших от побоев глаз потекли слезы.

Глава 16

Парфенов закрыл слезящиеся глаза, потер их ладонями. На щеках проступала щетина, к бритве Кирилл не прикасался уже пару дней.

– Неважно выглядите, шеф, – сказал Гриня.

– Я и чувствую себя паршиво, – отозвался майор.

Парфенов приехал в отдел поздно вечером. Пришлось петлять по дворам, чтобы не попасть на центральных улицах в пробки.

– Кирилл Андреевич, полковник Завьялов приказал вам к нему зайти, – передал дежурный.

– Спасибо, Вань. Зайду, – пообещал Кирилл, поднимаясь к себе.

Идти сейчас к полковнику не имело смысла – докладывать нечего. А терять время, чтобы в очередной раз услышать, что весь их отдел надо гнать к чертовой матери в постовые на окраине, не хотелось. В конце концов, не станет полковник выяснять, во сколько Парфенов явился.

– Так вы считаете, что это Матвей? – Егоров поставил перед начальником кружку с кофе и бутерброды.

Всю обратную дорогу Парфенов перебирал возможные варианты. У Лины не было подруг в школе, она ни с кем близко не общалась в институте. В редакциях, где Журавлева начинала работать, ее помнили как журналиста, но не как человека. Вряд ли при таких отношениях Лина стала бы делиться с коллегами тайной своего прошлого.

– Остается только брат. – Кирилл нехотя откусил бутерброд. – Он знал о том, что делали с Линой их родители. Возможно, был даже свидетелем. И он мог точно воспроизвести ее раны.

– Лина никогда не рассказывала про него, – сказал Город.

– Думаю, она много чего вообще никому не рассказывала.

– Значит, Свиридов наш подозреваемый? – Егоров сидел на краю стола и болтал ногой.

– Для начала нам нужно его найти. Потому что еще одного Роднянского или Бойко Завьялов нам точно не простит. А я не стремлюсь в участковые. – Парфенов допил кофе. – У вас тут что вообще за день? Есть информация?

Город нашел среди хаоса на своем столе скрепленные скобкой листы.

– Есть, – кивнул Гриша. – Сверили телефонные номера, которые находились в зоне, где похитили Лину, и номера из кафе, откуда ей сделан последний звонок. Там одно совпадение. Но сим-карта куплена без регистрации. Сами знаете, сколько таких можно у метро получить. Сейчас этот номер отключен.

– То есть у нас есть хотя бы это, – оживился майор. – Нужно отследить этот номер по геолокации. Куда-нибудь он нас приведет.

– Я уже отправил запрос.

– Молодец. Задача на завтра. – Парфенов посмотрел на часы, шел десятый час вечера. – Федя, поднимаешь всю информацию про Матвея Свиридова. В каком детском доме воспитывался? Был усыновлен или нет? Где учился? Призывался в армию? Если да, где служил, характеристики и фотографию из личного дела пусть пришлют. Если нет, то почему, какие показания.

– Ясно, шеф. – Федя старательно записывал в блокноте.

– Гриня, – Кирилл повернулся к Городу, – на тебе адрес Свиридова. От государства ему должны были выделить квартиру. Ну или комнату. Где? Живет ли по прописке? Найди мне его телефон. Официальный. И сравни по биллингу, был ли тот номер и номер Матвея в одной соте.

– Ок. – Гриня нажал кнопку, прерывая запись на диктофоне.

– Давайте по домам. Завтра у вас много работы. – Парфенов выпроводил оперативников из их кабинета и направился к своему.

– А вы? – в один голос спросили Федя и Гриша.

– Парни, идите домой. Я уже просто не в состоянии сидеть за рулем.

В кабинете Кирилла стоял старый диван, где он намеревался провести ночь. Дома все равно никто не ждал. Да и за рулем Парфенов провел уже слишком много времени.

Скинув туфли, Кирилл лег. Все тело пульсировало от усталости. Перевозбужденный мозг отказывался отключаться. Кирилл смотрел в потолок сквозь полуприкрытые веки.

От отдела, завывая сиреной, отъехала машина. Где-то в дежурке хлопнула дверь. Мимо кабинета кто-то прошел, покашливая. С улицы доносился шум проезжающих машин.

Где-то там, в большом городе, была Лина. Уже двое суток о ней ничего неизвестно. Парфенов сомневался, что найдет женщину живой. Лопатина пролежала мертвой в квартире три дня. Мацкевич нашли достаточно быстро только потому, что кран в ее кухне подтекал и затопил соседей. Трегубову нашла хозяйка съемной квартиры в тот же день. Что, если он завез Журавлеву туда, где найти ее быстро не получится? Что, если она уже мертва и тело уже начало разлагаться? Только больной на всю голову человек станет удерживать другого человека несколько дней, прежде чем убьет.

Майор посмотрел на часы. Наступил новый день – четверть второго. Кирилл отвернулся от окна и прижался лбом к спинке дивана. Он мог сколько угодно думать, но это ни на шаг не приближало его к разгадке. Нужно хотя бы попытаться уснуть. Если и дальше так будет продолжаться, то ему самому потребуется помощь.

* * *

– Ты себя в зеркало видел? – спросил полковник Завьялов.

– Видел.

Парфенов явился к начальнику с самого утра. На впалых щеках трехдневная щетина. Рубашка мятая, пахнущая потом. На туфлях пыль.

– Почему не явился вчера? Я что должен наверх докладывать?

– Я вернулся слишком поздно, вас уже не было на месте.

– Кто тебе вообще разрешал куда-то там ехать, Парфенов? Что за самодеятельность? Я, между прочим, несу полную ответственность за весь личный состав.

– Товарищ полковник, вы же понимаете, что иначе я не мог. Мне нужно было срочно проверить информацию по делу.

– И что? Проверил?

– Так точно.

– Ну? Ты собираешься и дальше в час по чайной ложке выдавать? Где рапорт?

– Рапорта еще нет. Но у нас появился подозреваемый.

– Кто? Парфенов, – Завьялов стукнул кулаком по столу, – прекрати выматывать мне нервы.

– Я думаю, что к преступлению причастен Матвей Николаевич Свиридов, брат Журавлевой. Но пока у меня нет доказательств.

– Отлично! Доказательств у него нет, а подозреваемый у него есть! Как мне все это в Главке рассказывать? Мне нужны конкретные денные.

– Мои парни собирают информацию. Пока у нас есть номер мобильного телефона, принадлежащий возможному похитителю.

– Так отрабатывайте! На кого зарегистрирован? Где появлялся? Запросите, в конце концов, у оператора данные по биллингу – контакты, сообщения. Мне, что ли, вас учить?

– Мы работаем.

– Хреново работаете, Парфенов! У вас из-под носа увели главного свидетеля, а вы не шевелитесь.

– Мы работаем, – жестко повторил Парфенов.

– Вот иди и работай еще лучше. И приведи себя в порядок, ты все-таки начальник отдела, а не алкаш подзаборный.

* * *

– Кирилл Андреевич, узнали? – спросил телефон голосом Федорчука.

– Да, Игорь Степанович. У вас есть новая информация?

Парфенов пристроил телефон на соседней раковине и включил громкую связь. Завьялов прав – нужно хоть немного привести себя в порядок. В нижнем ящике рабочего стола всегда лежала запасная зубная щетка и упаковка одноразовых бритвенных станков.

– Да, собственно, господин майор, это я у вас хотел узнать, – вкрадчиво сказал редактор «Огней». – Вы ведь понимаете, что Журавлева наша сотрудница. Мы переживаем, и наши читатели переживают. Вы не представляете, какой резонанс вызвала публикация о похищении Лины.

– Прекрасно понимаю, – ответил Парфенов, намыливая щеки гелем из дозатора.

– Прекрасно. Прекрасно, что в полиции служат такие замечательные люди. Понимающие.

– Игорь Степанович, давайте по делу. – Кирилл приблизил лицо к зеркалу.

– Кирилл Андреевич, вы ведь уже что-то сделали, чтобы найти Журавлеву?

– Угу. – Лезвие скользило по коже.

– Мне хотелось бы дать нашим читателям хоть что-нибудь. Обнадежить, рассказать о действиях доблестной полиции. Или нет? – Игорь Степанович заволновался. – Вы ведь не нашли ее труп? Почему вы молчите? Все плохо? Господи! Мне нужны детали! Ее тело в морге? На экспертизе? Есть заключение? Фотографии? Подозреваемый?

– Остановите свою фантазию. – Парфенов критически посмотрел на выбритую щеку. – Работа по поиску Лины идет. Я не могу вам дать никаких подробностей.

– Вы можете сказать, она жива?

– Я больше ничего не могу вам сообщить.

– А когда сможете? Ведь мы, я как редактор, можем рассчитывать, что получим информацию раньше остальных? Эксклюзив, да? Из первых рук – первые в номер, так сказать.

– Я перезвоню. – Парфенов отключился, испачкав телефон пеной.

* * *

– Докладывайте. – Майор вошел в кабинет к оперативникам, вытирая руки о джинсы.

– Давайте я сначала. – Егоров протянул Парфенову листы распечатки.

– Давай. Только своими словами.

Кирилл принял бумаги, наискосок просмотрев официальные ответы с печатями, подписями и номерами исходящих документов. Это все нужно подшить к делу.

– После пожара Матвея Свиридова поместили в районную детскую больницу. У него был ожог третьей степени, небольшое истощение и шок. С мальчиком работал психолог. Родственников не нашли. О Журавлевой, тогда еще Свиридовой, никаких сведений не было. Сам Матвей понятия не имел, куда уехала сестра и как с ней связаться.

– И его определили в детский дом.

– Да, – кивнул Федя. – Там он пробыл до совершеннолетия.

– Характеристики прислали?

– Да, у вас. – Егоров указал пальцем на документы в руках начальника. – Мальчик оказался проблемным. Плохо сходился с людьми, конфликтовал со сверстниками. Но потом, видимо, адаптировался и стал спокойней. В школе ничем не отличался. Единственный предмет, по которому у него были отличные оценки, – информатика. Посещал компьютерный кружок.

– А после того как ему исполнилось восемнадцать?

– Повестка ему пришла, – сказал Гриня, все это время раскачивающийся на стуле. – Прям на следующий день.

– И он пошел в армию?

– А куда ему деваться? – Город перестал качаться. – Никто его отмазывать по состоянию здоровья не стал.

– Ну так понятно, детдомовский же, – хмыкнул Егоров.

– Вот именно. Я думаю, что у местного военкомата с детдомом какой-то негласный договор есть. Там всех забирали, только если совсем уж больные какие-то были, то не трогали.

– И где он служил?

– Мотострелковая часть в соседней области. Весь срок прослужил в штабе. Занимался настройкой и обслуживанием компьютеров. Что-то там с делопроизводством связано.

– Характеристики?

– Нормально все.

– Ну в принципе, вряд ли они станут что-то такое писать. Им тоже не нужны проблемы.

Парфенов постучал сложенными в трубочку листами по столу.

– Федя, а ему квартиру дали? Ведь детдомовским должны давать квартиру от государства. Тем более там, наверное, какая-то помощь или компенсация должна была быть по потере родителей.

– Ни про какую компенсацию ничего нет, – помотал головой Егоров. – А квартиру дали. В Озерках. Адрес есть в справке.

– Озерки? – В кровь выплеснулось столько адреналина, что Парфенов не смог усидеть на стуле.

Сердце забилось сильнее. Все складывалось, как чертов пазл на пять тысяч деталей! Если вчера в дороге мысль о том, что брат Лины каким-то образом может быть причастен к убийствам и похищению, еще казалась спорной, то теперь Кирилл почти не сомневался. К сожалению, даже в этом деле стопроцентные подозреваемые оказывались не более чем статистами.

И все же Озерки! Место, где была найдена первая жертва.

– Привет, Олег! – Майор набрал номер полицейского из Озерков.

– Добрый день, Кирилл Андреевич, – отозвался Лосев.

– Слушай, есть дело. Очень срочное. Пробей адрес у себя, Ленина, пять, квартира три.

– А что там?

– Возможный подозреваемый по нашему делу. Только, Олег, не геройствуй, он может быть опасен. Проверь, проживает ли там. В адресе или нет. По-тихому.

– Хорошо, Кирилл Андреевич. Как быстро надо?

– Как обычно. Позавчера.

– Понял. Я отзвонюсь.

– Буду должен. – Парфенов отключился, но никак не мог положить смартфон хотя бы на стол.

– Шеф, а вы этому Лосеву фотку не хотите скинуть? – спросил Гриня.

– В смысле? У нас есть фотография?

– Ну да, – пожал плечами Город. – Армия прислала вместе с характеристикой и личное дело Свиридова.

– Ты какого молчал? – Парфенов подошел к Гришиному столу.

– Воу, шеф. Только не по голове. – Гриня развернул ноутбук, на мониторе которого был присланный материал.

Парфенов снял на телефон фото Свиридова, переправил Лосеву. И только потом принялся разглядывать фотографию парня.

Совсем молодой. Стриженный «под ноль» мальчишка со слишком взрослым взглядом. Между бровей уже глубокая морщина. Губы тонкие, плотно сжатые. Четко очерченные скулы. Прямой аккуратный нос. Он был скорее привлекательным, чем красивым. Лицо цепляло взгляд. Матвей был похож на Лину, просто ее мужская версия.

– Это распечатать. – Парфенов ткнул пальцем в монитор. – И чтобы прошлись по всем фигурантам. Если это он, то кто-то должен его узнать.

– Сделаем, – сказал Федя.

– И вытащите мне всю информацию, какую сможете найти. Официальный телефон, сети, аккаунты. Все на Свиридова. Через час доложите, – с интонациями полковника Завьялова сказал Парфенов.

– Но мы ж за час не успеем всех опросить, – попытался возразить Егоров.

– Сначала все, что нароете. Потом отправляйтесь по свидетелям. Я у себя.

Кирилл ушел оформлять документы, потому что следователь Копылов от него тоже не отстанет.

* * *

– Такое ощущение, что у нас кроме этого дела ничего нет, – возмутился Федя, едва за начальником закрылась дверь.

– А че у тебя есть? – Гриня притянул к себе ноутбук.

– Я, между прочим, обещал сына в зоопарк сводить. И теще на даче помочь. А вместо этого сутками тут сижу. Мне жена весь мозг проела.

– Так-то это наша работа.

– Да понятно, – махнул рукой Федя. – Но она ж все равно уже мертвая. Ты разве не понимаешь? Просто ее еще не нашли. Все вот это вот зря.

– Ничего не зря. Тела нет.

– И че? Нет – будет. Пока мы тут на британский флаг рвемся, ее уже мухи жрут.

– Заткнись и работай. – Город смотрел на напарника из-за ноутбука.

– Слышь, ты за языком следи иногда.

– Сам следи!

– Я понимаю шефа, ему начальство по первое число вставляет. Но ты-то чего такой нервный? Все-таки пялил эту журналистку?

Федор еще скабрезно улыбался, а Город уже встал из-за стола и шел к нему. Сжав кулаки, Гриша приблизился.

– Ты чего? – Улыбаться Егоров перестал.

– Еще хоть слово такое скажешь, я тебе всеку, понял? – пообещал Гриня.

– Чего? – Федя встал со своего места, чтобы Город не нависал над ним.

– Что слышал.

– Знаешь, куда иди? – Федя пихнул Гришу в грудь. – Если у вас с шефом стоит на эту Журавлеву, то у меня все в порядке.

– Сука! – Город перехватил руку напарника, заломил ее, укладывая Федора лицом в стол. – Я предупреждал.

– Да какого?! – Егоров пытался не показать, что захват слишком сильный.

– Линка – человек. Она меня из такого дерьма вытащила, что тебе не снилось. Понятно?

* * *

Три года назад Гриша Город еще только начинал служить в полиции. Сам себе он казался крутым копом, почти как в фильмах, которые смотрел с детства. Крутой мент, с корочками и табельным пистолетом. Он даже пробовал носить солнцезащитные очки, но это вызывало столько подколов, что их пришлось оставить.

Расправляя плечи шире, чем нужно, Город был душой вечеринок. Он травил байки про бандитов, захваты, приписывая себе какие-то подвиги. Девчонки таяли, пацаны хлопали по спине. Его девушка льнула к нему, заглядывая в глаза.

Гриня Город чувствовал себя просто прекрасно. Его мечта исполнилась. Он стал полицейским, как в кино. Жизнь прекрасна.

А потом начались будни. На друзей и бары по пятницам и выходным почти не оставалось времени. Приходилось дольше писать отчеты, чем делать что-то по-настоящему крутое. Никаких эффектных задержаний. Никаких погонь и перестрелок. Никаких допросов с пристрастием. Обычная рутина, бытовуха, заявители, потерпевшие, мелкие жулики.

Девушка уже не так заглядывала в глаза. Требовала внимания, а сил на нее оставалось совсем мало. Гриша плотно подсел на энергетики, чтобы продолжать тусить по барам и клубам, как все.

Однажды они гуляли большой компанией, был чей-то день рождения. В той же компании оказалась Лина. Гриша был после суточного дежурства, и идти ему не особо хотелось. Но ради своей девушки он был здесь. Несколько бутылок энергетика. Кофеин разгонял кровь.

Вечеринка перевалила за полночь. Народ в клубе зажигал вовсю. На какой-то миг Гриша выпал из реальности, задремав за столом. Встрепенувшись от короткого, не принесшего отдыха, мутного сна, Город поискал взглядом свою девушку. И увидел, как она довольно откровенно танцует с одним из гостей. А потом они стали целоваться у всех на глазах. Руки чужого мужика лапали его почти невесту, по-хозяйски сжимая ее ягодицы.

Гриша, покачиваясь от выпитого, поднялся и бросился на танцпол. В ритмично пульсирующем свете прожекторов началась драка. Девушки визжали, мужчины пытались разнять дерущихся и принимались драться друг с другом. За какую-то пару минут клуб превратился в побоище.

Он точно помнил, как сломал кому-то нос, кого-то швырнул на стол, снося бокалы и рюмки. Ему тоже доставалось, но Гришу было не остановить. Он молотил соперника кулаками, хотя тот уже не мог сопротивляться.

– Я тебя посажу! Ты понял? – кричал Город. – Я мент, а ты никто!

Администратор клуба вызвал полицию. Звуки сирены пробивались сквозь шум драки, когда Лина схватила Гришу за шиворот и поволокла к черному выходу. Он сопротивлялся, даже несколько раз ударил ее по рукам.

– Идиота кусок, – шипела Журавлева, заталкивая парня в такси.

* * *

– А потом она сидела со мной, пока я блевал и пускал сопли. И договорилась с клубом, чтобы уничтожили записи. Если бы не Линка, собственная безопасность меня или поперла бы, или посадила. Так что я ей обязан.

Гриша толкнул Федю в плечо.

– Ну понятно. Она тебя вытащила, чтобы сосать информацию. Ты ж ей сливал? Сливал.

– Я сам. Понятно? Я сам это делал. Она меня ни о чем не просила.

Егоров решил больше ничего не отвечать. Потерев плечо ладонью – захват у Города был о-го-го, – Федя уселся за стол.

* * *

Время уходит сквозь пальцы. Кирилл физически чувствовал это. С каждым часом, с каждой минутой бездействия Лина Журавлева отдалялась от него. Чтобы не следить за стрелками часов, Парфенов с головой погрузился в текучку. Он читал рапорты, иногда дважды, чтобы понять смысл. Писал отчеты и свои рапорты для Завьялова. Делал глупые ошибки, исправлял на еще более глупые. Слова никак не хотели выстраиваться в предложения.

– Слушаю! – Парфенов схватил телефон, когда аппарат только издал первые ноты вызова.

– Кирилл Андреевич, это Лосев.

– Говори, Олег! – Сидеть на месте Парфенов не мог, поэтому вскочил со стула, чуть не опрокинув его.

– Докладываю. По Ленина, пять, квартира три, Свиридов Матвей Николаевич не проживает.

– Как? – Все внутри опустилось.

– Он продал квартиру четыре года назад некоему Тихомирову. Выписался и уехал.

– Куда уехал?

– Без понятия, простите. Тихомиров не интересовался, ему оно не надо. С соседями Свиридов не общался кроме «здрасте – до свидания». К себе никого не водил. С работы домой, из дома на работу.

– Спасибо и за это, – вздохнул Кирилл.

– Что-нибудь еще?

– Да. Можешь узнать, где Свиридов работал?

– Сразу могу сказать. Работал в филиале «Дельта-Сигма», что-то там с видеонаблюдением. На магазине, который в его доме, он камеры монтировал. Кстати, наша «Дельта-Сигма» – это филиал. Офис где-то у вас.

– Спасибо, Олег!

– Обращайтесь, Кирилл Андреич.

Парфенов замер у окна. Над городом собирались грозовые тучи. Солнце пробивалось сквозь них лучами. Деревья притихли. Воздух наполнился предощущением дождя.

«Видеонаблюдение», – слово крутилось на языке. Сейчас Кирилл держал в пальцах тонкую-тонкую ниточку. Ее так легко оборвать. Но так же легко она может привести его к Лине.

Глава 17

Запах бензина. Он проникал в ноздри, свербел в пересохшей глотке. Казалось, все тело пропиталось этим запахом. Сильно тошнило, и кружилась голова. Желудок отзывался болезненными рвотными спазмами. Но он был пуст, поэтому по пищеводу поднималась лишь желчь, горькая и тягучая. Лина делала усилия, чтобы сглотнуть.

Очень хотелось есть. В тот день, когда Матвей ее похитил, Журавлева из-за нервного перенапряжения пила только кофе. Потом, уже здесь, ей удалось проглотить немного воды. И то и другое не давало калорий и давно уже вышло из организма. Не слишком-то высохший матрас напоминал об этом.

Лина попробовала открыть глаза, но голова закружилась еще сильнее. Застонав, женщина зажмурилась. Стон получился слабым, силы стремительно ее покидали. Мысли путались, и все происходящее уже мало чем отличалось от горячечного бреда.

Хотелось одного – чтобы все это уже кончилось. Хоть как. Любым способом. Просто кончилось. Смерть уже не пугала. Если надежда на спасение и была, то она молчала.

– Я думал, ты умерла, – сказал Матвей.

Лина не видела его, но он был рядом. Она ощутила его дыхание на своей коже.

– Разве ты не этого хочешь? – Сухой язык не поворачивался во рту.

– Хочу, – признался он. – Но не так быстро. У меня есть для тебя кое-что.

Чиркнула спичка. И через миг к ее ладони поднесли огонь. Матвей тушил спичку о руку сестры и улыбался. Она вскрикнула, отдернула ладонь, насколько позволила веревка.

– Тебе нравится? Как-нибудь я покажу тебе, сколько таких ожогов у меня на ногах. Хотя нет, – Матвей засмеялся, – не покажу. Ты ведь скоро умрешь.

Он снова зажег спичку и затушил ее о другую ладонь Лины. В коробке оставалось еще много.

* * *

– Смешно было думать, что моя жизнь станет лучше, проще, понятнее. Пока я лежал в больнице, мне казалось, что так и есть. Медсестры подкармливали меня домашними пирожками, сочувственно гладили по голове. Со мной первый и единственный раз обращались, как с ребенком. Никакого давления, никаких унижений. Меня называли зайчиком, деточкой и просто мальчиком. И я, подросток, радовался любой ласке.

И все время ждал. Каждое утро я надеялся, что вот сегодня-то ты точно придешь. Откроешь дверь, обнимешь меня и скажешь, что теперь мы будем вместе. Глупо.

Я придумывал для тебя оправдания. Возможно, тебе не сказали, не нашли, не искали? Может быть, ты сама болеешь или с тобой что-то случилось? Или ты так далеко, что нужно много времени, чтобы ты пришла ко мне? Ведь я твой брат и, что бы ни было, Магда, ты – все, что оставалось.

Потом меня отправили в детский дом. В машине я все время оглядывался, смотрел в окна. Вдруг ты где-то едешь навстречу. Чтобы не пропустить.

Нас было восемь человек в одной комнате. Озлобленные подростки. Нас ломали по-разному, пока мы не оказались здесь. И я был к этому не готов. Да, я убивал. И мог убить снова, чувствовал это в себе. Постоянная злость и обида на тебя перемешивались с такой же огромной надеждой. Я замкнулся в себе. А они приняли это за слабость.

Меня толкали, били кулаком, просто проходя мимо по коридору. Отнимали еду. Обзывали. Тогда мне пришлось драться. Я этого не умел. Просто сжал кулаки и махал ими, иногда попадая по кому-нибудь.

Но их было слишком много. Меня сбили с ног, повалили на пол. Зажали рот. Они придумали развлечение. Зажигали спички и тушили их об меня. Ржали, когда волоски на теле скручивались от жара, а на коже оставались круглые ожоги. У меня до сих пор эти следы. Рядом с теми, которые оставили родители. Все мое тело в отметинах.

Ты думаешь, что я простил? Нет, Магда. Пора понять, что я никому ничего не прощаю. Зря меня учили читать по Библии. Помнишь, какой Бог в Ветхом Завете? Он учит убивать врагов, не прощать, но мстить. И эта часть помогла мне тогда выживать.

Я продумывал план мести. Я собирался спалить весь этот детский дом вместе со всеми, кто здесь был. Только не представлял, как это сделать.

И знаешь, почему не стал этого делать? Потому что пришел человек, который обратил на меня внимание. Только ему одному я благодарен за все. Он вел у нас компьютерный кружок. А я как-то сразу втянулся. Будто техника – это мое. Пропадал на занятиях целыми днями. Он учил, я слушал.

Вот только когда он полез ко мне в штаны, я понял, чем на самом деле вызван его интерес. Мне было пятнадцать, и я много уже знал. Я избил его, человека, которому доверял. Сильно, как меня научили. На его крик прибежали люди, меня оттащили.

Слушали они меня, поверили? Не знаю. Но он уволился, а ко мне больше никто не цеплялся.

И тебя я больше не ждал.

* * *

– И знаешь, что самое удивительное? – спросил Матвей, отшвыривая пустой спичечный коробок. – Даже не догадаешься. Давай, три попытки. Ну?

Лина молчала. Сплошной комок обнаженных нервов, она цеплялась за реальность сознанием, которое туманилось. «А стоит ли цепляться? Что тебя здесь ждет? Что еще он придумает, прежде чем накинуть ремень тебе на горло?» – внутренний голос был жесток.

– Ну? – повторил Матвей громче, ударяя сестру кулаком в ребра.

– Не знаю, – ответила Журавлева.

– Думай! Ты же у нас такая умная! Статейки пишешь. Без ошибок и помарок. Такая вся идеальная Лина Журавлева! – он произнес имя, которое она взяла себе, как непристойное ругательство.

– Я не знаю, – тихо произнесла женщина, чем заслужила еще один тычок по ребрам.

Матвей сплюнул на пол. Его губы презрительно кривились. Хотелось взять ее за волосы и тянуть назад так, чтобы оторвать голову. Он был уверен, что сможет это сделать. Столько раз Матвей представлял себе, как расправляется с сестрой. Столько придумывал способов. Столько бессонных ночей провел, шепча ее имя.

Что ж, он готов еще немного подождать. Насладиться моментом. А потом все будет кончено.

– Я стал человеком, – Матвей наклонился к ее уху и прокричал это. – Я стал нормальным свободным человеком! Личностью. И никто надо мной больше не стоял. Ни Бог, ни родители, ни память о тебе. Я вычеркнул вас всех, одного за другим. И стал собой.

Его ладонь легла на ее голову. Жесткие сильные пальцы вдавливались в череп, будто собирались раздавить его, как подгнивший арбуз. Большой палец соскользнул к глазу. Ноготь уперся в тонкую кожицу прямо над слезным каналом. Лина вскрикнула, не в силах отодвинуться. Матвей давил, вминая ее голову в матрас. Ноготь проткнул кожу, пуская кровь.

– Это такой кайф, когда тебя уважают. – Матвей убрал руку.

На подушечке большого пальца осталась кровь сестры. Он поднес палец к губам и слизнул кровь. Сладко чмокнув, Матвей на мгновенье закрыл глаза. Это возбуждало. Никогда раньше он не испытывал такого. Ни с одной женщиной, с которой пытался заняться сексом. Ничего не получалось. А теперь в нем просыпался мужчина. Властный, сильный диктатор.

– Когда меня забрали служить, я готовился снова стать изгоем. Все эти разговоры про дедовщину. Про унижения. Про то, как гнобят молодых, лупят табуреткой, заставляют чистить сортиры зубной щеткой, а потом ею же чистить зубы. Весь этот ужас. Я думал, что буду драться. И либо меня там убьют, либо я кого-нибудь убью. – Матвей засмеялся.

Метаморфозы с его телом происходили слишком быстро. Ураганно. То, к чему мальчики привыкают годам к четырнадцати, случилось прямо сейчас. Пока он стоял над избитой обнаженной сестрой. Кровь прилила к члену, он дыбился в штанах. Матвей положил ладонь себе на промежность. Чувство превосходства захлестнуло.

– Но меня определили в штаб. Я весь срок сидел за компом. И делал какие-то простые вещи. А на меня смотрели, как на гения. – Он облизнулся, сжимая член через джинсы. – И потом, после, я устроился на хорошую работу. И получал хорошие деньги.

По телу пробегали волны наслаждения. Никогда раньше он не испытывал этого. Восторг. Ощущение всемогущества. Любое движение руки – взрыв удовольствия. Матвей дышал часто, глубоко. Речь прерывалась. «Жаль, что она не может посмотреть», – подумал он. От этой мысли бросило в жар.

– Мне было хорошо. – Матвей сглотнул.

Дрожащей рукой он расстегнул ширинку. С громким стоном запустил руку внутрь, нащупывая затвердевший член. Сжал кулак.

– А потом я увидел тебя. Фотографию. В «Огнях». Под какой-то статьей. Я не помню, про что она. Я узнал тебя. Прошло столько лет. Но я узнал.

Движения шли откуда-то изнутри. Он не противился.

– Только у тебя было другое имя. Лина. Журавлева. И тогда я вспомнил. Как ненавижу тебя. Как же я тебя ненавижу!

– Зачем?

Лина слышала, как громко дышит Матвей. Как он постанывает. Как вжикнула короткая молния. Веки, набухшие от побоев, практически не открывались. Да она и не хотела видеть то, чем занимается ее брат. Это пугало. Особенно остро она почувствовала, что лежит перед ним абсолютно голой. И пока была без сознания, именно Матвей раздел ее, связал. Что еще он мог сотворить с нею? Что еще он собирается сделать?

– Что? – Матвей сжимал и ослаблял захват, двигая рукой вперед и назад.

– Зачем ты убил их? Почему не меня? Ты мог убить меня.

– Жаль, что я не сделал это. Раньше. – Тело выгибалось, поймав нужный ритм. – Не мог. Дотянуться. А потом. Хотел, чтобы ты поняла. Боялась. Ждала. И боялась.

– Ты больной ублюдок!

Ее голос оказался сильным, громким. В нем чувствовался металл и жесткость. Она обвиняла его. Обзывала. Холодный тон. Полное отсутствие страха.

Не так! Не так она должна себя вести с ним!

– Жалкий выродок!

Перед глазами встал образ матери, давно забытый, похороненный в воспоминаниях. Она смотрела на него с отвращением. Память услужливо подсказывала ее слова. Те, которыми она награждала сына, пока порола его за провинности.

– Заткнись! Заткнись, сука!

Член в руке обмяк. Мошонка болезненно сжалась. Он был почти на пике. Вот-вот – и первый в жизни оргазм должен был случиться.

Но она все испортила! Снова!

Гнев и ярость вырвались звериным рыком. Неудовлетворенность отозвалась мучительным нытьем внизу живота.

– Сука! – Матвей застегнул ширинку. – Тварь!

Он сдернул ремень с гвоздя.

– Лучше бы ты сам сгорел, – искренне сказала Лина.

И на нее обрушились удары.

* * *

Слишком быстро она потеряла сознание. Матвей отчетливо слышал, как хрустнуло несколько ее ребер. Он вкладывал в удары всю свою ненависть. Красная пелена застилала глаза, делая остальной мир неважным. Кровавые брызги летели в разные стороны.

Когда рука устала, Матвей бросил ремень на пол. На грубой коже появились свежие заломы. Вытерев лицо о футболку, мужчина вышел из комнаты.

Умерла ли распятая на кровати женщина или нет – все равно. Единственное, чего ему хотелось, – снова почувствовать себя мужчиной. Довести дело до конца. Ощутить то, ради чего живут все люди. Стать нормальным, полноценным человеком.

Он рухнул на продавленный диван в соседней комнате. Свет торшера без абажура. Убогая обстановка. Тишина в доме, тишина снаружи.

Сердце громко стучало. По вискам тек пот. Тело никак не реагировало на мысли о женщинах. Его как будто отключили. На миг дали возможность заглянуть за грань сущего, а потом захлопнули дверь перед носом.

Совсем как тогда в Озерках.

* * *

Так близко от дома, которого больше нет. При желании можно сесть в машину и через час быть в деревне. Проехаться по улицам, по которым так мало ходил в детстве. Мимо школы, заглянуть на злосчастный стадион, увидеть проклятый турник. Припарковаться напротив давно заросшего участка, где стоял их дом. Там наверняка не осталось и следов того пожара. Давно все заросло травой, а деревья превратили огород в сад.

Это можно было сделать, но Матвей не страдал ностальгией. За четыре года жизни в Озерках он ни разу не проделал этот путь. Это уже не про него – другая история.

И все оставалось бы именно так. Все было бы по-другому. Лучше. Если бы в тот чертов день ему не попалась на глаза статья. Обычная заметка про какое-то там преступление, раскрытое по горячим следам. Небольшое интервью какого-то полицейского чина. И фотография Магдалины, подписанная чужим именем.

Это оказалось слишком сильным шоком. Матвей сидел перед монитором своего ноутбука и просто смотрел на страницу сайта. Вся шелуха, которую он сознательно наращивал вокруг себя, слетела. Он снова оказался маленьким брошенным мальчиком, которого наказывают родители, которого оставила сестра.

Дела фирмы перестали волновать. А ведь он оказался в Озерках именно из-за них. Все отошло на второй, а то и третий план.

Так давно Матвей потерял всякую надежду увидеть Магду, что свыкся с мыслью, что с ней произошло непоправимое. Ведь не могло же случиться так, что ее не нашли? Кто-то же должен был сказать о смерти родителей и его судьбе. А раз она не появилась, никаким образом не дала о себе знать, значит, с ней самой произошло страшное. Может быть, сбила машина. Может быть, она стала алкоголичкой и наркоманкой и умерла где-нибудь в канаве. Ее могли просто убить. А могла и сама покончить с собой.

Предположений можно было строить много. И со временем Матвей успокоился.

Однако единственный взгляд на фотографию сестры – и все вернулось. Магдалина – Лина Журавлева – выглядела хорошо. Цветущая женщина, уверенная в себе, красивая. С ухоженными руками, завитыми волосами. Прямо смотрит в объектив. Ни тени прошлого. Она довольно популярна, ее статьи набирают множество откликов. Рейтинги наверняка зашкаливают.

Она успешна.

Она жива и здорова.

Она просто не захотела его найти.

– Я заставлю тебя все вспомнить, – пообещал Матвей. – Я сломаю тебя. Уничтожу.

Он не мог успокоиться, закрыл номер гостиницы, где остановился, и отправился колесить по Озеркам. Маленький городок раздражал. Короткие улицы. Частые светофоры и пешеходные переходы. Повороты, кольцевые развязки. Непуганые пешеходы, перебегающие дорогу где вздумается.

Хотелось скорости. Чтобы машину иногда заносило и приходилось цепляться за руль. Может быть, напряжение хоть чуть-чуть спадет.

Матвей свернул на выезд из Озерков, на шоссе. Четыре полосы, встречные машины, груженые фуры. Горящие фонари по обочинам. Прошлой ночью шел снег, днем немного подтаяло, а теперь снова замерзало. На дороге стало опасно. Пришлось сбросить скорость.

Тогда он заметил ее. Светлые волосы слегка завиты и отданы во власть ветра. Во рту пересохло – та женщина, торгующая собой на трассе, в первый момент показалась похожей на сестру. Решение пришло тут же.

– Садись. – Матвей остановился рядом и приоткрыл окно со своей стороны.

Женщина наклонилась, заглянула в салон. От нее пахло сигаретами и мятной жвачкой. Неприятное лицо – потухшее, увядшее, очевидные слои макияжа.

– Пять штук, – сказала она.

– Садись, – повторил Матвей, закрывая окошко.

И она села. Горький запах дешевых духов неприятно щекотал ноздри. Женщина высунула язык с комком жвачки на нем. Двумя пальцами сняла комок с языка и положила его на приборную панель.

Он проследил за ее движениями. Слишком развязные, слишком вызывающие и привычные для нее. Несколько раз Матвей пытался заняться сексом, но с обычными девушками у него не доходило даже до второго свидания, а проститутками он брезговал.

– Че, здесь будем? Или куда повезешь? – спросила она, усаживаясь вполоборота.

Машина тронулась с места. Ее рука тут же оказалась у него между ног. Но кроме раздражения Матвей ничего не испытал.

– Выходим, – скомандовал он, остановив автомобиль у небольшого оврага, за которым тянулся по-весеннему пустой лес.

– Еще пару штук накинь.

– Хорошо.

– Оплата вперед.

Матвей вынул из куртки бумажник, отсчитал купюры и передал их проститутке.

– Классика или как?

– Как получится.

– Еще штука.

– Не слишком?

– Тебе надо, милый. И я так понимаю, мне нужно будет поработать. – Она выразительно посмотрела на его ширинку.

– Идем. – Он бросил ей на колени купюру.

Матвей помог ей спуститься вниз. В полумраке проститутка снова стала похожа на Магду.

– Больно! – сказала женщина, когда он слишком сильно сжал ее руку.

– Раздевайся. – Голос охрип.

– Ты больной? Тут холодно.

– Раздевайся, я заплачу.

– Расстегнусь, и все.

– Давай.

Она действительно расстегнула короткую курточку и блузку. Он смотрел как зачарованный на кружево бюстгалтера. Не мог сдвинуться с места.

Ее короткий смешок вывел из ступора. Матвей взял ее грудь обеими ладонями. Теплое податливое тело. Затвердевшие соски бусинами выделились под тонкой тканью белья.

– Давай я ртом? – отчаявшись добиться эрекции, предложила проститутка.

Матвей чуть отступил. Она присела на корточки, расстегнула ему ширинку.

– Какой маленький, – тихо сказала она.

И это было последней каплей. Он наотмашь ударил женщину кулаком по голове. Она упала.

– Ты что творишь? – Проститутка стала подниматься.

– Сука. – Матвей снова ударил.

Она вскрикнула и ударила в ответ. Ее ногти прочертили на его лице полосы. Он снова ударил ее по голове, попав в висок. Она снова упала, потеряв сознание. Плохо понимая, что именно будет делать, Матвей раздел бесчувственное тело. Волоком подтащил ее к дереву и привязал руки.

Все как-то не так.

Все должно быть по-другому. Но есть как есть. Вытянув ремень из джинсов, Матвей хлестнул лежащую перед ним проститутку. Она дернулась от боли и пришла в себя.

– Ты что творишь? Отпусти, козлина! Немедленно отпусти!

Он хлестнул еще, оставляя на ее коже след. Потом снова, уже сильнее. Она кричала.

Как вернулся в гостиничный номер, Матвей не помнил. Но он точно знал, что хочет сделать с сестрой, которая его предала.

Жаль, что после Озерков нужно было ехать в область и поднимать там филиал «Дельты-Сигмы» с нуля. Еще на полгода пришлось довольствоваться фантазиями и планами.

* * *

Матвей забылся, провалившись в тягостный сон.

Глава 18

– Шеф? – Гриня просунул голову в кабинет Парфенова.

– Заходи. – Кирилл стоял перед открытым шкафом.

В шкафу рядом с форменным мундиром на вешалке-плечиках висела рубашка. Ее тоже давно нужно было забрать домой и постирать. Но руки все как-то не доходили. А вот теперь она оказалась свежее, чем та, что была на майоре.

– Может, я позже?

– Гриша, ты что, барышня?

– В том-то и дело, что нет.

– Старший лейтенант Город! – Кирилл повернулся к подчиненному. – Докладывайте.

– Ну ок. – Он вошел в кабинет, закрыл за собой дверь.

Парфенов снял с себя рубашку, скомкал и кинул на дно шкафа. Гриша с уважением посмотрел на начальника. В его возрасте тот сохранил прекрасную поджарую фигуру.

– Слушаю тебя внимательно. – Парфенов надел другую рубашку.

– В сети Матвей есть, конечно. Но не то чтобы он прям активно пользовался. Там больше песни на странице, какие-то картинки с машинами. Личных фотографий практически нет. Стандартный набор.

– Никаких пересечений с убитыми?

– Никаких. У него, конечно, есть люди в друзьях, но большинство по работе.

– Переписка? Ты же прочитал?

– Вообще-то это не совсем моя работа, – начал Город, потом посмотрел на шефа и продолжил уже серьезно: – Прочитал. Пустышка. Договаривался с одним съездить на рыбалку. С кем-то только про «железо» разговоры. Нескольким людям давал консультацию про видеокамеры. Мне показалось, что он в этом реально сечет. Советы по делу, никакой лапши.

– Так. Сразу себе где-нибудь запиши. – Майор критически осмотрел себя в небольшом зеркале на внутренней стороне дверцы шкафа – сойдет.

– Пишу. – Город включил диктофон на телефоне.

– Когда будете со свидетелями работать, спрашивайте про поломки техники. Ноутбуки, компьютеры, телефоны. Мало ли с чем они могли на него выйти.

– Принято.

– Телефон?

– Глухо. Есть номер в его переписках. Но он молчит. Я запрос сделал в телефонную компанию. Они только к вечеру, может быть, пришлют ответ. И то не факт.

– Что по адресу? Успел?

– Че там успевать? Запрос отправил и написал девчонкам из паспортного, что с меня шоколадка. Всегда работает.

– И? Гриш, не тупи, пожалуйста! У нас времени почти нет!

– Нет у Свиридова другого адреса. Квартира в Озерках – его единственное место прописки. Никакой другой недвижимости нет.

– Получается, квартиру продал, но не выписался. А как такое вообще бывает?

– Понятия не имею, шеф.

Кирилл задумался, есть ли смысл озадачить Лосева этим вопросом. Информация про прописку в чужой теперь, по сути, квартире никак не помогла бы им найти Матвея и Лину. Если, конечно, она рядом с ним. А не где-то лежит ее труп…

– Ясно. – Парфенов прервал страшные мысли. – Егоров где?

– Понятия не имею, – на этот раз Гриша произнес ту же фразу жестче.

Город упрямо смотрел перед собой, избегая взгляда на майора. Парфенов вздохнул, ему сейчас было не до разборок между подчиненными. Минуты уходили напрасно.

– Егоров, ко мне живо! – сказал Кирилл в телефонную трубку.

– Я пошел? – Гриня сделал шаг к двери.

– Стоять! – приказал Парфенов. – Мне все равно, какая кошка между вами пробежала. Мне от вас нужны результаты.

– Шеф, – Федя вошел в кабинет.

Делая вид, что Гриши нет, Егоров приблизился к Парфенову. Город же даже не пошевелился.

– Быстро, четко, по существу. – Кирилл присел на край своего стола.

– На Свиридова Матвея Николаевича зарегистрировано транспортное средство…

– Короче, Федя!

– Короче, у него старая иномарка. Куплена пять лет назад с рук, естественно. Официально оформлена в собственность. Штрафов за ним нет. Водительские права получил сразу после армии.

– Ну хоть за что-то можно зацепиться. Федь, свяжись с «дорожниками», пусть они поднимут записи с камер. Со всех мест преступлений. Был рядом, парковался, проезжал по параллельным улицам. Ездил там накануне или сразу после. Не мне тебя учить. Возле клубов обязательно посмотрите.

Номер и марка машины – это уже не тоненькая неуловимая ниточка, это уже кое-что, с чем можно и нужно работать.

– Я могу идти? – спросил Егоров.

– А что за цирк происходит? – не выдержал Парфенов.

– Никакого цирка, шеф, – пожал плечами Федя и тихо зашипел, захват у Города был все-таки сильным.

Гриня просто хмыкнул в ответ.

– Значит, так, – Парфенов встал со стола. – Мне плевать, если вы передеретесь. И плевать, из-за чего вы это сделаете. Но если вы завалите это дело, я лично сделаю все, чтобы перевести вас куда-нибудь на окраину. Надеюсь, это ясно.

– Ясно, – кивнул Город.

– Так точно. – Федя потер плечо.

Они стояли рядом, но старались не соприкасаться. И если бы кабинет Парфенова был шире, то наверняка разошлись бы по разным сторонам.

– Город, на тебе свидетели. Показываешь им фотографию Свиридова и его машины. Тряси их как хочешь.

– Угу.

– Егоров, добивай информацию по машине. И смотайся по клубам. Бармены, официанты, девочки, которые у них танцуют. Кто-нибудь может его вспомнить.

– Понятно.

– Сейчас половина первого, – Кирилл сверился с часами. – В пять чтобы были у меня. Свободны.

Федя и Гриня одновременно развернулись и шагнули к дверям. Столкнулись плечами и, как показалось Парфенову, сделали это нарочно. Город взялся за ручку, резко раскрыл дверь. Федя отпихнул его и вышел первым. Гриша пробурчал ему вслед что-то матерное.

Оперативники вместе прошли по коридору отдела, стараясь обогнать друг друга, но не казаться при этом полными идиотами. Быстро спустились по лестнице, прошли мимо дежурного. Одновременно толкнули обе входные двери, открывая широкий проход.

– Да какого?.. – возмутился за своей конторкой дежурный, когда обе створки громко бахнули.

На улице Федя сразу повернул направо к остановке. Гриша посмотрел ему вслед, обменялся рукопожатием с подъехавшими пэпээсниками и пошел налево.

* * *

– Да, Матвей работает у нас. А что все-таки случилось? – Заместитель директора фирмы «Дельта-Сигма» встретил Парфенова в своем кабинете.

– Выясняем его место нахождения, – уклончиво ответил Кирилл.

Офис фирмы, где работал Свиридов, сиял хромированными и стеклянными поверхностями. Неоновая подсветка, абстрактные картины в коридоре, белозубая длинноногая девушка на ресепшн. «Дельта-Сигма» с порога заявляла о себе как о крутой богатой компании, которой можно доверять.

– Знаете, где сейчас находится Свиридов? – вопрос интересовал Парфенова больше всего.

– Он взял отгул на три дня. Что-то по семейным обстоятельствам.

– У вас можно брать такие отгулы? – удивился Кирилл.

– В виде исключения, – улыбнулся его собеседник. – Понимаете, Матвей – технарь от Бога, что называется. Не знаю, как объяснить, но в его присутствии все работает. Иногда это даже пугает. Он приходит, нажимает какую-нибудь кнопку – и система сама восстанавливается. Талант у человека. Это все признают. Он начинал в нашем филиале, но мы его переманили сюда, в центральный офис.

– Что вообще можете сказать о нем как о человеке? Конфликты? Агрессия? В таком ключе.

– Что вы! Матвей – отличный парень. Немного замкнутый и необщительный, но вполне нормальный. Что случилось? – Заместитель директора поерзал в кресле.

– Я не могу сказать вам всего.

– Это как-то скажется на фирме?

– Не думаю, – ответил Парфенов. – Скажите, Константин Павлович, вам знаком клуб «Пеликан»?

– Э, – протянул мужчина. – Конечно, это довольно неплохой клуб. Не то чтобы я завсегдатай…

– Вы, ваша фирма, работали там? Устанавливали камеры?

– Так сразу и не вспомнить. У нас огромная база клиентов, – с гордостью ответил Константин Павлович. – Мы не только устанавливаем камеры видеонаблюдения, но и сопровождаем их работу. Все поломки, замена серверов, техническое обслуживание – весь спектр услуг.

– «Пеликан» – ваш клиент?

– Секундочку. – Он снял трубку и набрал номер. – Томочка, мы с «Пеликаном» работаем?

Кирилл не сомневался в ответе. Ему нужно было лишь убедиться, что они на верном пути. Незримая Томочка ответила через минуту, что с клубом «Дельта» действительно работает с этого года.

– Отлично. – Кирилл поблагодарил Константина Павловича и поднялся с кресла. – А как можно узнать адрес Свиридова?

– Наверное, в кадрах знают. Кирилл Андреевич, так зачем он вам нужен?

– Пока это тайна следствия.

– Что ж. Если нужна будет какая-то помощь, обращайтесь. – Константин Павлович вышел из-за стола, пожал полицейскому руку.

Девушка из отдела кадров ничем не помогла. В личном деле Свиридова значился адрес прописки.

– Что же, он из Озерков на работу ездит? – спросил Парфенов, прекрасно зная ответ.

– Ну что вы, – махнула рукой девушка. – Матвей квартиру снимает. Нереально же столько ездить. Там сдает, а тут снимает.

– А где снимает?

– Я не знаю. Он пару раз переезжал уже.

– Ну а если вдруг нужно будет его срочно найти? – не унимался Кирилл.

– Он всегда на телефоне. Даже несколько раз ночью его дергали. Там у вип-клиентов что-то с сервером было. Так он сразу же выехал на место и к утру все поправил. Да никто домой к сотрудникам и не пойдет. Если одного не смогут вызвать, то другому позвонят. У нас большой штат.

* * *

Егоров только успел войти в свой кабинет и сесть за стол, когда вернулся Парфенов.

– У тебя глаза красные, – сказал майор.

– Да я за эти дни столько пересмотрел видео, что уже подташнивает от компьютеров. – Федя прикрыл глаза ладонями и помассировал их.

– Ну хоть не зря смотрел?

Парфенов по-хозяйски включил чайник. Несмотря на нервозность, нужно было хоть что-то съесть. Полицейский без сил никому помочь не в состоянии.

– Не зря, – кивнул Егоров.

Горестно вздыхая, Федя включил ноутбук. Пока машина загружала систему, оперативник вынул из ящика стола контейнер с бутербродами.

– Счастливый ты мужик, Федя, – искренне позавидовал Парфенов.

– Это да, – снова кивнул Егоров, вставляя флешку в разъем ноутбука.

В папке оказалось несколько видеофайлов, датированных разными днями.

– Открой вот этот! – Кирилл чуть сильнее, чем нужно, ткнул в экран.

– Открываю.

Парфенов узнал место по первым же кадрам. Камера наблюдения была установлена недалеко от автобусной остановки, которой чаще всего пользовалась Журавлева. В верхнем правом углу кадра виднелся край здания, где располагалась редакция «Огней».

– Вот он, – указал Егоров.

По дороге в потоке машин полицейские нашли взглядом машину Свиридова. Невзрачный автомобиль темно-зеленого цвета. Его не мешало бы помыть и сменить колеса. Не нарушая правил, держась в середине трассы, Матвей проехал под камерой. Запись прервалась.

– Давай назад.

Федя послушно перетащил ползунок и снизил скорость воспроизведения.

– В салоне кто-то еще.

– Да понятно кто, шеф. Это Журавлева, – уверенно сказал Федор. – Потому что куда ей еще деваться? Ну и совпадений таких не бывает.

– Не бывает, – согласился Парфенов и сжал зубы.

– Там еще есть видосы. Вот смотрите. – Федя стал по очереди открывать файлы.

Вот машина Свиридова сворачивает во дворы. Тайминг показывает начало девятого вечера. Вот она выезжает оттуда в два часа ночи наступившего дня.

– Это за квартал от дома Лопатиной, – пояснил Егоров.

– Ни о чем не говорит, – покачал головой Парфенов. – Мало ли к кому он мог туда приезжать. Копылов не примет. Да и любой адвокат разнесет на суде.

– А вот он паркуется у «Пеликана». Заходит в клуб, – комментировал Федя следующее видео. – А забирает машину на следующий день, подходя с другой стороны.

– Это мы с тобой видим, что это точно Свиридов, потому что заинтересованы. А так – слишком далеко и нечетко.

– Ну такие вот камеры у города, – развел руками Федя.

– Кстати о Городе. Что у вас с Гриней?

– А что такое? – он сделал удивленное лицо.

– Из-за чего вы поцапались в этот раз?

– Не понимаю, о чем вы, шеф.

Парфенов внимательно посмотрел на Егорова. Тот выдержал взгляд начальника, продолжая строить саму невинность.

– Ясно, – кивнул Кирилл, с этими двумя он разберется позже. – Машину в розыск объяви.

– Вот сейчас было обидно, шеф. Я ж не салага, все понимаю. Уже сделано.

* * *

Гриша не помнил, когда успевал за день обойти столько мест. Даже когда проходил практику в опорном пункте одного из участков. Тогда все передвижение ограничивалось одним районом. И это в самые беспокойные дни. Но сейчас он побывал на разных концах города и переговорил почти со всеми свидетелями. Время поджимало.

Фотография Матвея Свиридова уже заломилась по краям. Лист, на котором она была отпечатана, покрылся множеством разных отпечатков.

Нужно было попасть в отдел и доложить все Парфенову. Но Гриша не мог не проверить еще нескольких человек.

– Нет, я не знаю этого человека, – ответила подруга Вероники Мацкевич, жертвы номер два.

– Посмотрите внимательней, – настаивал Город. – Может быть, вы знаете этого человека под другим именем?

– Это он, да? – Девушка тут же вернула фотографию Свиридова полицейскому, будто она могла причинить ей вред.

– Возможно. Сейчас нам нужно найти этого человека и узнать о нем как можно больше.

– Я его не видела.

– А Вероника не жаловалась на поломку компьютера? Или телефона? Может быть, она планировала вызвать мастера?

– Да нет, – уверенно ответила девушка. – У нее все было хорошо.

– Понятно. – Гриша сложил лист с изображением пополам и убрал во внутренний карман джинсовки. – Еще вопрос. Имя Шурик Агапов вам ни о чем не говорит? Саша?

– Нет, извините.

Никто, кроме Маринки Иванцовой, не опознал Матвея. Маринка встретилась с оперативником в дешевой кафешке.

– О, неожиданно, – признался Гриня, увидев Маринку.

– Ну, типа, да, – улыбнулась девушка, кокетливо поправляя форменный белый фартук. – Короче, сюда пока устроилась. Денег не особо много платят, но че-то стремно после Светки клиентов цеплять. Щас пока только старых обслуживаю. Ну и тут.

– Хорошо выглядишь.

– Спасибо. Ты только закажи чего-нибудь. Типа, мне нельзя же с клиентами трепаться. Админша орать будет.

– Я ненадолго. – Гриша действительно не собирался засиживаться, но, посмотрев повнимательней на Маринку, перекатывающую за щекой шарик жвачки, смирился. – Ладно, давай воды какой-нибудь холодной и без газа.

– Ща. – Маринка, покачиваясь на высоких каблуках, ушла к стойке и быстро вернулась.

– Вот этого типа знаешь? – Гриня отпил воды и положил на столик фотографию Свиридова.

Девушка села на соседний стул, расправила листок.

– Матвей Свиридов. Может, клиент ваш? Или знакомый?

– Не, ты че-т путаешь, – помотала головой Маринка. – Это Шурик.

– Кто? – насторожился Город.

– Ну Шурик. Агапов Сашка. Задрот, что капец. В компах сечет. Геймится постоянно.

– Как познакомились? Был у вас?

– Да у Светки ноут навернулся. Че-то перестал включаться. А ей сдавать курсовую надо было. Ну хоть плачь, короче. Все в этом ноуте. Она уже думала, что придется бабло собирать, чтобы сессию купить. Короче, жесть. Ну и стали мы искать, кто починить сможет. Нам Шурика посоветовали. Такой весь затюканный пришел. Прикинь, я в коротких шортах и лифчике туда-сюда хожу. Светка ляжками светит. – Маринка хихикнула дурацкому каламбуру. – А он ноль внимания. Уткнулся в экран. Но ноут починил.

– Еще был у вас?

– Я не помню. Светка с ним деньгами рассчитывалась, если ты про это.

– А они могли общаться? В сети или там по телефону?

– Да я не в курсе. – Маринка надула пузырь из жвачки, быстро его лопнула и собрала ошметки пузыря в рот. – А это он все-таки Светку, да?

Город посмотрел на посерьезневшую девушку.

– Я тебе позвоню, когда мы его возьмем, – пообещал полицейский, рассчитываясь за воду.

* * *

– Так что еще за Шурик Агапов? – спросил Парфенов.

– В друзьях у Свиридова был такой. – Гриня скинул джинсовку на спинку стула и уселся за свой рабочий ноутбук. – Сейчас.

Найти нужный аккаунт среди трех десятков виртуальных друзей Свиридова не составило труда. Гриша перешел на страницу Агапова, вместо аватарки – фото котика.

– Вот. Это сто процентов вторая страница Свиридова, – заявил Город.

– С чего такие выводы? – спросил Кирилл.

– У них нет ничего в переписке. Ни разу.

– Ну и что? Могли и не общаться в сети.

– Шеф, так не бывает. Вот посмотрите. – Гриня прокрутил лист с перепиской Свиридова. – Он вообще ничего не удалял. Вот заглохший диалог трехлетней давности. Вот тоже перестали писать друг другу. Здесь почаще. Здесь тоже. А с Агаповым ничего и ни разу. Даже тупых смайлов в ответ на сториз нет. Это кем надо быть, чтобы зафрендиться и ничего не писать? Фолловеров Свиридов не набирал для количества, в игры никакие не играл, чтобы там бонусы получать. Нет причин дружить с кем-то впустую.

– Спец, блин, – буркнул Егоров, не глядя на напарника.

– А что этот Шурик Агапов в сети делал? – Парфенов проигнорировал выпад Феди, который тем не менее перешел за спину Города, чтобы лучше видеть происходящее.

– То же самое, что и Свиридов. Смотрите, объявления о ремонте компов, ноутов. Зарабатывал он с этой страницы. Вот есть переписка с Лопатиной! Они договорились о встрече. В тот самый день! – Гриша даже чуть подпрыгнул на стуле.

– Почему у нее на странице мы ничего такого не нашли? – Парфенов почувствовал, как адреналин мощным потоком хлынул по его телу.

Первая очевидная улика. Привязка ко времени, месту и человеку. Пусть и назвавшемуся другим именем. С этим можно работать!

– Потому что на странице Лопатиной такого диалога не было. Ну, шеф, я не мог пропустить! Да блин! – Город по-мальчишески надул губы.

Гришины пальцы быстро бегали по клавиатуре, глаза почти не смотрели на буквы. Он открыл страницу Лопатиной и снова стал выискивать следы переписки убитой девушки с Агаповым.

– Я же говорил. Ничего нет. Он наверняка подтер все.

– А че ж со своей страницы не удалил? – съехидничал Федя.

– Перечитывал долгими летними вечерами, – огрызнулся Гриша, не обернувшись на напарника.

– Так, – прервал перепалку Кирилл. – Гриша, давай мне все на Агапова. Настоящий человек или выдуманный.

– А я, шеф?

– А ты, Федя, позвони «дорожникам». Накопали они что-то или как?

* * *

– Кирилл Андреевич, вы с ребятами, конечно, молодцы, – сказал по телефону следователь Копылов. – Но и меня поймите. Я что прокурору покажу? Записи с камер? Ну стоит машина этого вашего Свиридова в районе мест преступлений. Как сам правильно заметил, он там мог быть где угодно.

– Павел Иванович, но ведь есть переписка Свиридова с Лопатиной, – Парфенов говорил с закрытыми глазами.

– Это да. Это уже кое-что. Пусть Город скинет наработки экспертам, и они оформят все как нужно.

– Постановление на задержание выпишете?

– Обязательно. Думаешь, мне не надоело это дело? Серия – это тебе не бытовуха. Тут такое внимание сверху, что сам понимаешь. Вот когда будут на руках стопроцентные факты, тогда мы и вернемся к этому разговору. Пока, Кирилл Андреевич, ищите Свиридова, проверяйте его на причастность. Алиби, мотив, возможность.

– Понятно. – Парфенов потер глаза пальцами так, что под веками расцвели фейерверки.

– И не забудьте все оформить как нужно. Я не собираюсь краснеть в суде из-за вашего разгильдяйства.

– Скотина, – сказал Кирилл в пикающую короткими гудками трубку.

* * *

– Короче, шеф. Шурик реальный чел.

– Отлично, Гриша. Хотелось бы подробностей.

– Вы вообще как? – спросил Город.

Кирилл сидел за своим столом, наклонив голову на спинку стула. С этого ракурса было заметно, что щеки майора ввалились, под глазами залегли темные круги. Часть шеи оказалась недобритой и из-за щетины казалась испачканной.

– Все нормально. – Парфенов принял более естественную позу. – Докладывай.

– Александр Викторович Агапов обучался в том же детском доме, что и Свиридов. На год младше Матвея. Уже тогда имел проблемы с алкоголем. По нашим базам тоже проходил. Но давно, три года назад, был последний раз задержан за мелкое хулиганство, отбыл пятнадцать суток и отпущен. Больше о нем сведений нет.

– Дай угадаю, квартиру ему дали тоже в Озерках? – предположил Парфенов.

– Именно. В каком-то бараке. Я по карте посмотрел. Квартиру эту он продал тоже около трех лет назад. А купил себе домик в дачном поселке всего с полгода назад. То есть два с половиной года жил непонятно где.

– Я думаю, Гриня, что Агапова вообще уже нет в живых. С его биографией он не мог тихо-мирно сидеть где-то столько времени.

– Думаете, его паспорт каким-то образом оказался у Свиридова?

– Я очень на это надеюсь, как бы кощунственно по отношению к Агапову это ни прозвучало. Что за дачный поселок?

– Тут недалеко. В сторону соседней области, в ста с копейками километрах. Ясенево. Старые дачи, но с электричеством, водопроводом и даже газом.

– Карту этого Ясенева распечатай покрупнее. – Кирилл встал из-за стола. – Пойдем посмотрим, что Федя накопал.

– Вы идите, шеф. А я еще в столовку по-быстрому спущусь. Пить хочется.

– Шапито, – тихо сказал Парфенов, глядя, как Город шагает по коридору.

* * *

– Федор?

– Ага, понятно, – Егоров говорил по телефону и поднял руку, чтобы его не отвлекали.

Парфенов прошел в кабинет. На столе Грини среди вороха бумаг стояла неоткрытая бутылка с минеральной водой.

– Такое дело, шеф. – Федя опустил трубку на рычаг. – «Дорожники» просмотрели записи. Ну не сами, там алгоритм какой-то, я не вникал. Короче, машина Свиридова засветилась последний раз три дня назад. Дорога на область.

– В направлении случайно нет дачного поселка Ясенево?

– Давайте посмотрим.

Федор, пыхтя и сверяя каждую цифру, ввел данные, полученные от дорожной полиции. На карте города обозначилась выделенная в круг область с дорогой в центре. Оперативник повел мышкой по серой полоске, обозначающей трассу.

– Есть! – Егоров ткнул пальцем в монитор. – Сто сорок три километра по прямой.

– Отличная работа! – Парфенов хлопнул Егорова по плечу.

В кабинет вошел Гриша. За несколько минут, что он не видел Парфенова, того как будто подменили. Глаза майора блестели. Он не мог усидеть на месте, меряя шагами их небольшой кабинет.

– Ребята, огромная просьба, сейчас соберитесь. Что вы там не поделили, поделите потом. Гриша, за тобой карта. Федя, тоже ознакомься. Я к Завьялову. Минут через тридцать оба внизу. В полной боевой. Понятно излагаю?

– Предельно, – ответил Гриня.

– Да, шеф, – кивнул Егоров.

* * *

– Ну вот же! Вот! – просиял Завьялов, выслушав соображения Парфенова. – Можете работать. Оперативно, четко, без понуканий. Отчет написал?

Полковник протянул руку, ожидая, что Парфенов протянет ему папку с документами.

– Геннадий Владимирович, нужна группа быстрого реагирования. – Кирилл держал руки по швам. – После задержания, обещаю, напишу отчет и оформлю дело. Сутки из отдела выходить не буду, пока все не приведу в порядок.

– Парфенов, ты в своем уме? – Настроение полковника начало портиться. – Какое «потом»? На каком основании я тебе сейчас группу дам?

– Нужно действовать быстро, вы же понимаете. Журавлева может находиться в опасности.

– Это ты должен понимать, что мне нужно согласовать действия с соседним ведомством. Так просто группа не выдвигается. Обговорим детали операции, разработаем план. Вот тогда и выдвинетесь в этот поселок.

– Может быть поздно.

– Может быть, уже поздно. Ты про это не думал? Может, он уже эту журналистку прибил давно. Или наоборот. Они ж брат и сестра. Могли, между прочим, действовать вместе. И не смотри на меня так, майор. Эта твоя Журавлева – та еще штучка! Не удивлюсь, если все это время она водила тебя за нос, выуживая информацию. Ну, или просто из каких-то своих побуждений.

– Этого не может быть…

– Поговори мне еще! Она могла догадаться, что к этому причастен ее брат, и подсунула тебе этого педераста Бойко. Надеялась повесить на него всех собак. Думаешь, не могла? Могла! А когда просекла, что не получилось, сбежала со своим братцем.

– Геннадий Владимирович…

– Не перебивай. Короче, Парфенов, – Завьялов уставился на подчиненного, – иди к себе и пиши отчет со всеми выкладками. Завтра я решу вопрос с «тяжелыми». К вечеру планируй захват.

– Ясно, – буркнул Кирилл. – По трупу Журавлевой потом вы отписываться будете?

– Что?

– Пока вы с «соседями» договоритесь, пока мы всей толпой завтра туда приедем, может быть уже поздно!

– Слушай сюда, Парфенов! Ты меня достал. Ты и твоя журналистка. И весь твой отдел в целом. Если что-то не нравится, можешь писать рапорт. Я тебя даже не оставлю две недели отрабатывать. Мои люди должны исполнять мои приказы.

– Отлично! – Кирилл развернулся и пошел из кабинета начальника.

– А ну стоять! – рявкнул Завьялов, но за майором уже закрылась дверь. – Вот скотина! Ну ничего! Ты у меня вылетишь из отдела как пробка, это я тебе обещаю. Вылетишь с таким свистом, что потом даже сраным охранником в магазин не устроишься.

* * *

– В машину, – бросил на ходу Парфенов.

– А «тяжелые»? – спросил Егоров.

– Не будет «тяжелых».

– В смысле? Они потом подтянутся? – предположил Гриня.

– В машину, – повторил майор. – Никто не подтянется. Есть только мы.

Кирилл сел в автомобиль, вставил ключ зажигания. Возле передней пассажирской двери началась возня. Город пытался открыть дверцу, а Егоров протискивался, чтобы сразу сесть.

– Парни! – крикнул Парфенов. – Ей-богу! Оба пошли назад.

Всю дорогу до самого Ясенева ехали молча. Парфенов гнал, нарушая скоростной режим, и пару раз выходил на опасный обгон. Оперативники, сидящие на заднем сиденье, вынуждены были держаться.

Дачный поселок встретил тишиной. Большие участки заросли высокими старыми деревьями. Добротные домики, построенные в основном в середине восьмидесятых годов, терялись в глубине. Только несколько заборов оказались высокими и современными, остальные – деревянные крашеные, как в обычной деревне.

– Гриша, где?

– Сейчас налево, через улицу, и третий справа, – сверился с картой Город.

Парфенов еще снизил скорость и повез их в указанном направлении. Августовский день клонился к вечеру. Где-то лениво перегавкивались собаки. Откуда-то потянуло дымком. На дальнем конце Ясенева громко играла музыка.

– Вон тот дом, – Город высунулся между передними сиденьями и показал рукой.

Кирилл припарковал машину за два участка до нужного. Дом, по документам принадлежащий Агапову, выглядел вполне мирно. Невысокий плотный забор, который следовало бы подкрасить. Одноэтажное строение с двускатной крышей. Уютное чердачное окошко. Большая яблоня, усыпанная плодами, перекрывает вид на часть территории. В одном окне горит свет. В другом – видно что-то клетчатое, похожее на колючее одеяло, какие выпускали в Союзе.

– Сидите тихо, – предупредил Парфенов. – Я пойду посмотрю.

– Но, шеф… – начал было Егоров и осекся, напоровшись на взгляд начальника.

Майор вышел, оставил дверцу машины приоткрытой. Снаружи явственно ощущалось, что вот-вот настанет осень. Пахло сожженными листьями, яблоками, дымком топящейся баньки.

Соседние участки пустовали. Кирилл шел вдоль забора, чуть пригнувшись. Укрывшись за ветками яблони, что свешивались через забор и закрывали улицу от того, кому вздумается посмотреть в окно дома, он заглянул во двор. Под навесом, увитым хмелем, стояла иномарка. Четыре канистры стояли тут же. Даже с такого расстояния Парфенов учуял ядреный запах бензина. Кирилл оглянулся, легким кивком позвал оперативников к себе.

– Входим тихо, – сказал майор.

Федя и Гриня синхронно вынули пистолеты.

– Не стрелять, – помотал головой Парфенов. – У него там бензина на ползаправки. Любая искра, и тут все разнесет к чертовой матери.

– Бить можно? – спросил Город, убирая оружие.

– Бить можно, – разрешил Парфенов. – Давай.

Калитка была ожидаемо заперта. Гриша, как самый спортивный, перебрался через забор. Присев после прыжка на корточки, лейтенант огляделся. В доме промелькнула тень. Пригибаясь, Город добрался до калитки и снял старинный крючок с петли. Калитка открылась с негромким скрипом. Парфенов и Егоров вбежали на участок.

– Я в дом, Гриша, страхуешь меня, Федя вокруг.

Запах бензина рядом с верандой усилился. Парфенов, стараясь не топать, поднялся на три ступени, что вели к входной двери в дом. Гриша отстал от него на несколько метров. Сбоку хрустнула ветка – это Егоров обходил строение.

Кирилл положил ладонь на ручку. Нужно проверить – заперто или нет. И уже тогда действовать. Он слегка потянул.

Дверь распахнулась рывком.

Матвей пнул ее изо всех сил. Он заметил нехорошее движение на участке. Метнулся в комнату, где лежала Лина. Сжал ее горло. Женщина не реагировала. Ее кожа оказалась холодной. «Сдохла!» – торжествующе подумал Свиридов. Больше его ничего не держало здесь. Да, он планировал спалить этот дом. И, возможно, спалит, как только разберется с незваными гостями. Кто они? Не все ли равно. Он никого сюда не звал!

Створка двери ударила Парфенова по лицу, оглушая. Матвей выбежал из дома и столкнулся с Городом. Гриша был готов и встретил его хорошо поставленным ударом в солнечное сплетение. Матвей охнул, согнулся пополам.

– Ты арестован, сукин сын! – сказал Город.

Полицейский потянулся, чтобы заломить Свиридову руку за спину. Тот извернулся и саданул Гришу в подбородок. Клацнули зубы, из прокушенной губы потекла кровь. Матвей бросился в глубь участка.

– За ним! – крикнул Парфенов, мотая головой, чтобы прийти в себя.

Гриша и сам уже сорвался с места. Наперерез из-за дома выбежал Егоров. Он разминулся с Матвеем на полметра.

Ветки разросшегося неухоженного сада хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Собаки в поселке, встревоженные непривычным шумом, разгавкались.

Матвей бежал к калитке, выходящей на соседнюю, крайнюю улицу поселка. Там всего ничего до леска. Потом посадки дикой малины. А через полтора километра небольшое село. Опускающаяся ночь поможет ему спрятаться. А потом его вообще не найдут.

Гриша бежал со всех ног. Спина Свиридова маячила впереди. С громким криком, вложив всю силу в толчок, Город прыгнул. Врезавшись в Матвея, сбил его с ног. Оба покатились по земле.

Удар о землю выбил весь воздух из легких. Боли Матвей не почувствовал. Он мгновенно перевернулся, подминая под себя оперативника. Сильные пальцы сомкнулись на горле преследователя.

Гриша напрягал шею, одновременно молотя кулаками по телу Свиридова. Тот как будто был из железа. Даже самые чувствительные удары никак не ослабляли его хватку. Гриня хрипел, извивался, пытаясь скинуть с себя Матвея.

Тот давил сильнее. Лицо, едва различимое в сумерках, исказилось. На губах выступила пена слюны. Он рычал и шипел.

– Вот сука! – Федя добежал и пинком сбросил Свиридова с напарника.

Матвей завалился на бок. Не давая ему опомниться, Егоров ударил его по голове. И еще раз в живот. Матвей попытался подняться. Но Федя ударил снова. Кулак врезался в висок. Свиридов ушел в нокаут.

– Тварь такая, – ругался Федя, переворачивая задержанного на живот.

Вынув из заднего кармана брюк наручники, Егоров сковал Матвею руки.

– Спасибо, – прохрипел Город, потирая травмированное горло.

Федор протянул ему руку, помогая подняться:

– «Спасибо» не булькает. С тебя простава.

– Ок. – Гриша пожал руку напарника, скрепляя договор.

* * *

Парфенов вошел в дом. Сквозь бензиновую пелену пробивался тревожный запах смерти. Майор хорошо знал этот запах – свернувшаяся кровь, горько-кислый пот, экскременты. Обшарпанные стены, почти никакой обстановки. Торшер без абажура стоит посреди комнаты, и только от него весь свет.

Он прошел к соседней двери. Открывать ее было страшно. Никаких сомнений – там все самое худшее.

Сердце замерло, а потом заколотилось с огромной силой. Оно бухало по ребрам, мешая думать. Несколько раз пришлось сжать и разжать кулаки, чтобы хоть как-то успокоить тремор.

Запах смерти дохнул на него, когда Кирилл все-таки открыл страшную дверь. Света торшера хватало на то, чтобы высветить кусок затемненной комнаты.

Рассохшийся шкаф с едва прикрытой дверкой. Занавешенное одеялом окно.

Кровать. Старая. С металлическими спинками, украшенными маленькими откручивающимися шариками.

Веревка, обвивающая ножки кровати. Капроновая, белая, в пятнах бурого цвета.

Лежащий на кровати кусок мяса. Даже с порога видна корочка крови, которая покрывает тело. Нагое тело, которое мозг отказывается воспринимать как женское.

Шагнуть к кровати – целое испытание. Кирилл сглотнул и заставил себя подойти ближе. Это совершенно точно была Лина Журавлева. Он опустился на колени перед изголовьем. Просунул руку под шею женщины, пытаясь нащупать пульс.

– Что? – Федя и Гриша появились на пороге, заслонив свет.

* * *

Полковник Завьялов одернул полы мундира, пригладил волосы и вышел на сцену. По залу, до отказа набитому журналистами, пробежали вспышки фотоаппаратов. Полковник сделал секундную остановку, позволяя снять себя. На его гордом лице появилась едва уловимая улыбка. К этой пресс-конференции Геннадий Владимирович готовился с удовольствием.

– Благодарю вас, – сказал полковник, заняв место за трибуной, и жестом попросил тишины. – Как вам уже известно, вчера был задержан подозреваемый в совершении жестоких убийств, произошедших в нашем городе. Нами была разработана и проведена сложная операция по захвату Свиридова Матвея Николаевича. В данный момент задержанный находится в следственном изоляторе. Продолжаются следственные действия. Нам предстоит проделать огромную работу, но через ваши издания и телеканалы мне хотелось бы успокоить жителей. Вам ничего не угрожает. Преступник пойман.

– Вы можете с уверенностью говорить, что Свиридов и есть тот маньяк? – выкрикнули из зала.

– Есть неопровержимые доказательства его причастности к преступлениям. Конечно, сейчас наши эксперты работают с уликами. Однако у следствия нет никаких сомнений. Задержан именно тот человек.

– А почему к операции по задержанию не привлекли спецотряд? Правда ли, что на захват такого опасного преступника выехали только трое оперативников?

Завьялов встретился взглядом с задавшей вопрос журналисткой. «Еще одна пигалица», – подумал полковник, но улыбнулся ей.

– Да, это действительно так. Работали лучшие наши сотрудники. К операции не привлекались дополнительные силы – это также соответствует правде. Мы должны были действовать оперативно. Стремительно, я бы сказал. Любая заминка могла сорвать операцию. А там, где много людей, несколько подразделений, такие заминки, к сожалению, не редкость.

– Что вы можете рассказать о майоре Парфенове? Это ведь он вышел на преступника и сам участвовал в задержании?

– Представлен ли майор к очередному званию? Или хотя бы премию ему дали?

Вопрос вызвал в зале негромкий смех.

– Кирилл Андреевич – прекрасный сотрудник, – Завьялов незаметно сжал кулак, – у него многолетний безупречный послужной список. Да, действительно, майор Парфенов выезжал на задержание. Он член следственно-оперативной группы и принимал непосредственное участие в расследовании этих преступлений. Однако не стоит забывать, что каждое расследование – результат слаженных действий многих людей. Выделять кого-то особо значит умалять вклад других.

– Геннадий Владимирович, как можно получить ваш эксклюзивный комментарий?

– Будут ли снимки задержанного?

– Когда будет вынесено окончательное решение по делу?

– Господин полковник, повернитесь, пожалуйста, для фото!

Вопросы сыпались и сыпались. Завьялов делал мужественное лицо, прямо глядя в камеры. Это была его последняя пресс-конференция в звании полковника. Представление на генеральские погоны должно уйти вечером. Это ему уже пообещали.

* * *

«Нашумевшее дело об убитых девушках наконец закрыто! Более полутора месяцев маньяк, совершавший эти ужасные по своей сути преступления, держал в страхе весь город. Накануне он был задержан.

Операция по захвату проводилась силами одного отделения полиции. Это говорит нам, простым гражданам, о том, что государство по-прежнему безалаберно относится к защите правопорядка.

Опасного преступника удалось задержать в дачном поселке в собственном доме. Задержание прошло без жертв со стороны мирных граждан и разрушений. Однако в ходе операции преступник оказал отчаянное сопротивление, и полицейские вынуждены были применить силу. Также один из полицейских получил незначительные травмы.

Уже завтра, в эксклюзивном интервью, полковник Завьялов, руководивший расследованием, расскажет подробности произошедшего. Поэтому уже сейчас подписывайтесь на наши аккаунты в социальных сетях, ставьте напоминание, и вы не пропустите следующий выпуск «Огней».

Наша редакция получила множество откликов на публикацию о пропавшей Лине Журавлевой. Мы благодарны всем, кто остался небезразличен к судьбе нашей сотрудницы. Мы благодарны всем вам, наши уважаемые читатели, за репосты и лайки, за ваши комментарии, за ваше беспокойство. Это действительно важно для нас, ведь мы работаем, чтобы донести правдивую информацию.

В ходе операции по захвату преступника Лина Журавлева была освобождена. Она получила множественные травмы и была доставлена в реанимационное отделение одной из городских больниц. Сейчас состояние Лины стабильно тяжелое.

Мы надеемся и верим, что врачи сделают все возможное, чтобы поставить Лину на ноги. Уверены, что она сама в скором времени расскажет обо всем, что с ней случилось. Оставайтесь с нами, и вы узнаете подробности из первых рук.

Главный редактор «Огней» И. С. Федорчук».

* * *

На лице Лины растекались сине-зеленые синяки. Ей было гораздо лучше, но врачи не разрешали двигаться. Сложные переломы ребер тяжело срастались. Швы на спине добавили новые шрамы. Тело выздоравливало, а душа женщины не находила покоя. Каждую ночь ей снились убитые девушки, Матвей, темная комната. Она кричала во сне. Лечащий врач прописал снотворное и успокоительное. Они действовали, Лина спала, но сон не давал отдыха. Она была жива, а они нет. И это навсегда.

– Привет. – В палату вошел Парфенов, неловко держа пакет с фруктами.

– Привет, – отозвалась Лина.

Она все так же лежала на животе, но выглядела гораздо лучше, чем две недели назад. Кирилл улыбнулся:

– Как тут? Нормально кормят?

– Сносно. – Лина попыталась улыбнуться.

Майор подошел ближе, придвинул стул. Положил пакет на тумбочку, где уже стояла ваза с букетом и открыткой от редакции «Огней». Сел. Откашлялся.

Лина посмотрела на него. И расплакалась. Слезы текли не останавливаясь. Крупные, соленые.

– Что случилось? – забеспокоился Кирилл.

– Это я виновата. Понимаешь? Он убивал, потому что я его не замечала. – Голос женщины дребезжал.

– Нет. Он убивал, потому что он сумасшедший. Понятно? Твой брат псих. Тебе не за что винить себя.

– Но…

– То, что он сотворил с тобой, искупает твою вину, если тебе так легче.

Парфенов крепко и аккуратно сжал ее пальцы. Так он просидел, рассказывая какие-то байки, пока Лина не успокоилась.

– Мне пора, – сказал Кирилл. – Там еще Гриня с Федей хотели зайти на пару минут.

– А ты придешь еще? – спросила Лина.

– Я приду, – пообещал Парфенов.

Лина улыбнулась. Этого обещания ей вполне хватило, чтобы снова захотеть жить.

Content

Елена Александровна Новикова
Клеймо дьявола

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18