Конрад Буссов

Московская хроника

1584-1613

ПРЕДИСЛОВИЕ

“Московская хроника” Конрада Буссова публикуется по всем доступным издателям спискам. Издание предназначается не только для специалистов-историков, но и для широкого круга читателей. Малая изученность Хроники Буссова потребовала предпослать изданию специальное исследование о Конраде Буссове и его сочинении, написанное И. И. Смирновым, и сопроводить текст историческими комментариями, составленными А. И. Копаневым и М. В. Кукушкиной. Вслед за текстом Хроники публикуются письма Конрада Буссова к герцогу Брауншвейгскому и к Иоганну Пепарино, которые содержат биографические сведения об авторе Хроники и представляют существенный интерес для истории ее написания.

Издание подготовлено в Отделе рукописной и редкой книги Библиотеки АН СССР. В работе принимали участие сотрудники отдела: Е. И. Боброва, А. И. Копанев и М. В. Кукушкина. Редактор перевода — С. А. Акулянц, ею же сверен немецкий текст со списком Хроники, положенным в основу данного издания, а также сделан перевод письма К. Буссова к герцогу Брауншвейгскому. При окончательной подготовке немецкого текста к печати значительный труд проделал кандидат филологических наук П. И. Копанев (подготовка к печати заголовков-рубрик, их перевод и редакция, просмотр вариантов и пунктуации). Им же подготовлено к печати письмо Буссова от 13 февраля 1614 г. и сделан перевод его.

Общая редакция настоящего издания принадлежит И. И. Смирнову.

Библиотека АН СССР

КОНРАД БУССОВ И ЕГО ХРОНИКА

Одной из характерных черт того периода в истории Русского государства конца XVI—начала XVII в., на который падает крестьянская война и иностранная интервенция, является широта участия в событиях этого периода иностранцев — представителей самых различных государств и национальностей.

Необычайно широк диапазон участия иностранцев в делах России. Своего рода пределом этого участия может служить фигура японца католика Николая[1], спутника Николая Мело. Но, конечно, основную массу иностранцев — современников и участников событий в России начала XVII в. — составляли европейцы. Поляки и шведы, немцы и французы, итальянцы и испанцы, англичане и шотландцы, голландцы и датчане, греки и валахи — таков далеко не полный перечень народов и наций, представители которых так или иначе оставили свой след в русских делах начала XVII в.

Этой широте диапазона национального соответствовала и широта диапазона социального и политического. В галерее иностранцев, побывавших в России в бурные годы начала XVII в., можно встретить и военных всех рангов (от командующих армией, вроде шведского графа Якова Делагарди или поляка гетмана Жолкевского, до бесчисленных наемников-солдат всех национальностей), и дипломатов (вроде англичанина Джона Мерика), и представителей церкви всех толков (от грека епископа Еласонского Арсения до испанского, точнее португальского, монаха-миссионера Николая Мело, от монахов-кармелитов из посольства Римского папы в Персию до протестантского пастора в Москве Мартина Бера), и многочисленных купцов (вроде аугсбургского торговца Георга Паэрле или голландца Исаака Массы), и представителей тогдашней науки, прежде всего медицины (вроде немца доктора Каспара Фидлера), и, наконец, многочисленных авантюристов различных мастей, в биографиях которых при всем их разнообразии именно авантюризм является главной и определяющей чертой. Различна была и деятельность иностранцев. Основную массу — и в плане количественном, и по степени активности участия в событиях — составляли лица, деятельность которых в той или иной форме была связана с иностранной интервенцией. К этой категории иностранцев относятся прежде всего многочисленные представители польской шляхты — участники похода первого и второго Самозванцев и короля Сигизмунда III, равно как и шведы и лица других национальностей — участники похода Делагарди. Рядом с этими военными, непосредственными участниками иностранной интервенции, должны быть поставлены иностранцы-дипломаты — представители Польши и Швеции, деятельность которых была направлена к тому, чтобы политически обосновать, оправдать или закрепить результаты военной интервенции. Наконец, и представители церкви, в первую очередь католической, активно боровшиеся за осуществление целей, преследовавшихся в русском вопросе папской курией, также были тесно связаны с политикой интервенции, в которой Римскому папе принадлежала роль если не одного из организаторов, то во всяком случае идеологического вдохновителя.

Помимо этих военных, дипломатов и церковников, прямых и активных участников интервенции, с иностранной интервенцией была связана и другая большая группа иностранцев. Иностранцами этими были купцы различных национальностей и калибра, хлынувшие в Россию, чтобы извлечь экономические выгоды их ситуации, созданной интервенцией.

Другая часть иностранцев, не связанная ни своими появлением, ни деятельностью с иностранной интервенцией, была значительно меньше в количественном отношении и слабее в смысле степени участия в событиях. Тем не менее она существовала, и не замечать или не учитывать ее было бы ошибкой. Выразительным показателем наличия этой категории иностранцев в России была Немецкая слобода в Москве, возникшая задолго до событий интервенции и остававшаяся в Москве и во время интервенции. В составе этой части иностранцев были и купцы, и специалисты (врачи, аптекари, ремесленники и т. д.), и даже представители протестантской церкви. Одни из этих иностранцев проживали в Москве как частные лица (купцы, ремесленники), другие (военные, врачи и т. д.) состояли на службе у московского правительства в качестве иностранных специалистов. Эта часть иностранцев также испытала на себе воздействие событий начала XVII в., нарушивших, а затем и вовсе уничтоживших тот статус, которым определялась жизнь иностранцев в России. Некоторая часть их оказалась вовлеченной в лагерь интервентов, другие уехали или пытались уехать из России или хотя бы из Москвы в более спокойные места. Но то, что для данной части иностранцев интервенция была внешним фактором, под воздействие которого они попали, а не формой их собственной активной деятельности, сказалось на их позиции в бурные годы начала XVII в. По сравнению с позицией иностранцев — активных участников интервенции, эта позиция отличается гораздо большей объективностью, критическим, а иногда и прямо враждебным отношением к действиям интервентов.

Еще более своеобразна позиция данной части иностранцев в области событий внутренней, социальной борьбы в России, и прежде всего крупнейшего события в этой области — крестьянской войны 1606—1607 гг. В этой позиции явственно обнаруживается тенденция к отрицательному отношению к лагерю правительства Василия Шуйского и к благожелательному отношению к лагерю Болотникова.

Широта и многообразие форм участия иностранцев в событиях в Русском государстве в конце XVI—начале XVII в. являются той предпосылкой, которая создала возможность появления многочисленных иностранных сочинений об этих событиях.

Сочинения иностранцев о Русском государстве и событиях, происходивших в нем в конце XVI—начале XVII в., составляют целую библиотеку, насчитывающую несколько десятков названий. Достаточно сказать, что в библиографическом обзоре В. Кордта об иностранных путешествиях по Восточной Европе до 1700 г. только для периода с 1601 по 1613 г. отмечен 51 автор-иностранец, писавший о России[2]. Эта библиотека произведений иностранных писателей о России включает в себя всевозможные сочинения: дневники, мемуары, хроники, письма, памфлеты и т. д., принадлежавшие лицам самых различных национальностей, занимавшим столь же различное положение в описываемые ими годы и по-различному участвовавшим в событиях.

Столь большое количество иностранных сочинений о Русском государстве конца XVI—начала XVII в. свидетельствует об огромном интересе, который вызывали у иностранных наблюдателей события, развертывавшиеся в России. Вместе с тем авторы-иностранцы в своих описаниях, характеристиках и оценках событий и лиц отразили свое отношение к ним, причем это отношение определялось общей позицией автора.

* * *

Хроника Конрада Буссова принадлежит к числу наиболее интересных и ценных среди иностранных сочинений о России конца XVI—начала XVII в. Охватывая весь период “Смутного состояния Русского государства”, Хроника Конрада Буссова, единственная из всех сочинений иностранцев, содержит описание событий начиная со времени правления Бориса Годунова и вплоть до освобождения Москвы ополчением Минина и Пожарского[3]. При этом на протяжении всего описываемого периода Буссов почти все время находился в самом центре событий и, таким образом, выступает в своем сочинении как непосредственный наблюдатель и очевидец важнейших событий.

Особенно большую ценность имеют разделы Хроники Буссова, посвященные восстанию Болотникова, которое Буссов не только наблюдал извне, но и сам (а особенно его сын — Конрад Буссов младший) принимал в нем участие. Это сделало Буссова исключительно осведомленным лицом во всем, что относится к восстанию Болотникова, и в Хронике содержится наиболее подробное и полное из всех иностранных сочинений описание событий восстания, начиная от момента его зарождения и кончая обстоятельствами падения Тулы. Буссов — единственный, сообщающий о заграничном периоде в биографии Болотникова и о мотивах и обстоятельствах возвращения Болотникова в Россию. Буссов же наиболее полно освещает роль Болотникова на всех этапах восстания.

Богатейший материал содержит Хроника Буссова и о событиях освободительной борьбы против польско-шведской интервенции. Достаточно сказать, что Буссов как очевидец описывает восстание 17 мая 1606 г. в Москве против Лжедимитрия I и восстание 19 марта 1611 г. против оккупировавшей Москву польской шляхты.

Наконец, долгие годы пребывания в России и знание русского языка (отражением этого является широкое употребление Буссовым русских слов и выражений, сохраненных при переводе в настоящем издании) сделали Буссова исключительно осведомленным человеком во всех областях жизни русского общества, и это придает еще больший интерес его сочинению.

Такие качества Хроники Буссова объясняются прежде всего личностью их автора, а также обстоятельствами и целью ее написания.

Конрад Буссов — типичный и яркий представитель тех авантюристов-иностранцев, которых было так много в Европе XVI—XVII вв. и которые являлись главным источником, откуда черпались и за счет которого пополнялись кадры наемных солдат-ландскнехтов многочисленных армий того времени, столь насыщенного войнами всех видов и типов — от Великой крестьянской войны в Германии 1524—1525 гг. до Ливонской войны 1558—1583 гг.

Биографические данные о Буссове, сохранившиеся в источниках, довольно скудны. Как явствует из заголовка одной из рукописей его Хроники[4], он был уроженец Люнебургского княжества в Германии (“Conradum Bussow, des Luene-Burgischen Fuerstenthums in den Freyen buertig”). Как выяснил Куник, выражение “in den Freyen buertig” означало уроженца округа Ильтен в юго-западной части Люнебургского княжества[5]. Предположение Аделунга, что Буссов, вероятно, был нижнесаксонец[6], ошибочно. Фамилия Буссова с окончанием на “ow”, характерным для славянских имен и названий мест, выдает, по мнению Куника, славянское происхождение Буссова. Однако Куник соглашается с заключением Люнебургского исследователя-генеалога Фольгера, изложенным в письме Фольгера Кунику, что “следует поставить под сомнение” возможность того, что Буссов “принес в Россию юношеские воспоминания славянского языка”. В итоге Куник считает, что Буссов происходит из семьи, которая была “германизирована вплоть до имени”, и если из хроники Буссова следует, что он “не совсем не знал русского языка, то знание русского языка он получил в Москве, как и многие немцы того времени”[7].

Из каких общественных слоев вышел Буссов, источники не содержат точных данных. Круг считал Буссова “немецким дворянином” (письмо академика Круга канцлеру Румянцеву; опубликовано Куником)[8]. Однако Куник справедливо указал, что мнение Круга покоится не на прямых данных источников, а представляет собой лишь умозаключение, основанное на том, что шведы “могли предоставить в 1601 г. важный пост, который занимал Буссов, лишь дворянину, и что Борис Годунов только иностранному дворянину мог подарить поместья”[9]. Сам Куник, основываясь на том, что в фамилии Буссова отсутствует дворянская частичка “von” (хотя он и не придает этому обстоятельству решающего значения), а также, по-видимому, на сообщении Фольгера, что “дворянской фамилии этого имени в Люнебургском княжестве не было”, считал, что “Буссов по всей вероятности не был дворянином, однако у русских, шведов и поляков он слыл за дворянина”[10]. Мне представляется, что точка зрения Куника хорошо согласуется с общим обликом Буссова как авантюриста, бродячего ландскнехта.

К этому можно добавить: Фольгер считал вероятным, что Буссов “был сын священника”. Это предположение находит свое подкрепление в том, что в своих мемуарах Буссов уделяет довольно много внимания вопросам церковно-религиозного характера. То, что зятем Буссова был протестантский пастор Мартин Бер, также может в известной степени быть связано с происхождением Буссова из церковных кругов.

Из области предположений и умозаключений биография Буссова переходит на твердую почву фактов и становится на прочную основу начиная с того момента, о котором говорит сам Буссов в своих письмах (публикуемых в настоящем издании) герцогу Брауншвейгскому от 28 ноября 1613 г. и Пепарино от 3 февраля 1614 г.

В письме герцогу Брауншвейгскому содержится важнейшее заявление Буссова о том, что начиная с 1569 г. он находился “за пределами Германии — в Лифляндии и России, при дворах государей и владетельных особ, ныне я вот уж год как возвратился, преодолев — благодарение богу — много смертельных опасностей, в любезное мое и всех немцев отечество Германию, в княжество Люнебургское”. В сочетании с другим заявлением Буссова в тексте того же письма, что он “с юности находился на службе у государей и владетельных особ”, заявление, приведенное выше в письме герцогу Брауншвейгскому, позволяет разделить биографию Буссова на две части, важнейшей из которых является время его заграничных странствий, охватывающее огромный период в 43 года — с 1569 по 1612 г.

Новой гранью, делящей на этот раз уже заграничный период биографии Буссова на две части, является 1601 г., когда Буссов приезжает в Россию.

Долгие годы пребывания Буссова в Ливонии — почти столь же малоосвещенный период в его жизни, как и годы детства и юности в Германии. Биограф Буссова Куник вынужден констатировать, что “мы ничего не знаем о его деятельности с 1569 по 1600 г.”[11].

В своих письмах, говоря о пребывании на службе в Ливонии у различных государей и владетельных особ, Буссов не упоминает ни одного имени. Обращаясь к хронике Буссова, Куник отмечает, что он “нигде не упоминает о Курляндии и о ее герцоге”, что “нет оснований считать, что он служил так называемому королю Магнусу”, что “в письмах Буссова не говорится также о его пребывании в Швеции и Финляндии”. Стремясь все же разгадать загадку Ливонского периода биографии Буссова, Куник. основываясь на некоторых местах Хроники, считает, что Буссов, вероятно, некоторое время жил в Лифляндии, именно в Риге (где, по-видимому, женился), а во время польско-шведской войны между Сигизмундом III и герцогом Карлом Зюдерманландским он находился на службе у Сигизмунда III. Когда же Карл в 1599—1600 гг. вторгся в Эстляндию и Лифляндию, то Буссов, “подобно многим эстляндским и лифляндским дворянам, оставил Сигизмунда и перешел к герцогу Карлу”[12].

О службе Буссова у шведов, охватывающей последний год или два перед его приездом в Россию, в источниках имеются уже более определенные данные. Важнейшим из них является содержащееся в заголовке Дрезденской и Вольфенбюттельской рукописей Буссова указание на то, что он был “королевским ревизором и интендантом его королевского величества Карла, герцога Зюдерманландского, а затем короля Швеции под именем Карла IX, завоеванных у Польской короны земель, городов и замков в Лифляндии”. Итак, Буссов занимал важный пост “королевского ревизора и интенданта” в завоеванной шведами Лифляндии. Подтверждение и важное дополнение к этим данным находится в самом тексте Хроники Буссова, в эпизоде об отказе шведского коменданта Ливонского замка Нейгаузена Отто фон Фитингофена предоставить убежище группе лифляндцев, “дворян и не дворян”, бежавших от наступавших в Лифляндии войск Сигизмунда. В Дрезденской и Вольфенбюттельской рукописях Хроники Буссова рассказ об этом эпизоде содержит следующее автобиографическое заявление Буссова: “...управитель этого замка Отто фон Фитингофен, лифляндский дворянин, которого герцог Карл назначил туда штатгальтером, отказался принять их к себе и объявил им, что в замке будто бы нет лишнего места для них, тогда как вскоре, спустя несколько недель после того, как оттуда уехал я, Конрад Буссов, около четверти года управлявший этим замком по приказанию его высочества герцога Карла, который и мою скромную персону милостивейше назначил одним из ревизоров всех отнятых у польской короны земель, крепостей и городов, у него нашлось достаточно места для поляков, которым он снова открыл и сдал этот замок, нарушив присягу, данную им его княжеской милости и достохвальной шведской короне, подобно тому, как до того он нарушил присягу, данную им польской короне” (см. стр. 87—88).

Из этого заявления видно не только то, что Буссов действительно был назначен Карлом “одним из ревизоров всех отнятых у польской короны земель, крепостей и городов” (формула, точно совпадающая с формулой в заголовке Хроники), но и то, что Буссов в течение четверти года являлся управителем (комендантом) крепости Нейгаузен. Указание Буссова, что он уехал из Нейгаузена за несколько недель до того, как его преемник на посту коменданта Нейгаузена, Отто фон Фитингофен, сдал Нейгаузен полякам, позволяет более или менее точно определить и время пребывания Буссова в Нейгаузене, и его отъезд оттуда. Нейгаузен был занят поляками в самом начале 1602 г.[13]. С другой стороны, по расчетам Куника лифляндские беженцы “появились перед замком Нейгаузен самое позднее в августе”[14] 1601 г., причем тогда комендантом Нейгаузена был уже Фитингофен. Следовательно, Буссов стал комендантом Нейгаузена в мае или июне 1601 г. Такое определение времени комендантства Буссова в Нейгаузене хорошо согласуется еще с одним известием о деятельности Буссова в 1601 г. Известием этим является отписка псковского воеводы князя А. В. Голицына царю Борису Годунову от апреля 1601 г. Отписка Голицына впервые была использована Карамзиным, а позднее опубликована Куником. Ввиду исключительной важности этого документа для биографии Буссова необходимо привести полностью ее текст:

“Государю царю и великому князю Борису Федоровичю всеа Русин холопи твои Ондрюшка Голицын, да Ивашко Полев, да Сулешко Щербачев челом бьют. Нынешнего, государь, 109 года апреля в 25 день приехал во Псков из Алыста пачковской жилец Гришка Богданов, а посылай он от нас, холопей твоих, для вестей, а из Алыста де, государь, он поехал апреля в 18 день, а в роспросе нам, холопем твоим, тот Гришка сказал, говорили де, государь, ему в Алысте свейской немчин Кондрат Бушь, да прежние алыской подстаростье Анцырихт, да юрьевской прежний же подстаростье Окоман втай, а велели де, государь, ему сказати нам, холопем твоим, что в Алысте свейских немец только тритцать человек, а иные де, государь, свейские немцы стоят по мызам. И будет де ты государь царь и великий князь Борис Федоровичь всеа Русии его Кондрата пожалуешь, велишь взяти к себе, ко государю в службу, и он де тебе государю служити рад, и город Алыст тебе, государю, отдадут. А подстаростья б, государь, Анцырихта и Окомана ты, государь, пожаловал, велел пропустить через свою государеву землю в Литву. А знают де, государь, его Кондрата гость Тимофей Выходец да Московской немчин Юстр Иванов”[15].

Из отписки Голицына следует, что в апреле 1601 г. Буссов находился в Ливонском городе Алысте (Мариенбурге). При этом хотя Голицын и не указывает должности Буссова или занимаемого им в Алысте поста, но из контекста отписки с большой вероятностью следует, что Буссов являлся начальником шведского гарнизона в Алысте и управителем (комендантом) Алыста, как позднее он стал комендантом Нейгаузена. Этим, однако, не исчерпывается значение отписки Голицына как источника для биографии Буссова. Несравненно важнее то, что она раскрывает совершенно неожиданную сторону деятельности Буссова в Ливонии. Оказывается, “королевский ревизор и интендант” находился в тайных сношениях с псковскими воеводами, через агентов Бориса Годунова в Ливонии вел переговоры о сдаче русским ливонского города Алыста (Мариенбурга) и изъявлял желание перейти на службу к Борису Годунову.

Предложение Буссова о сдаче Мариенбурга не было (или не могло быть) принято правительством Бориса Годунова, и в начале 1602 г. Мариенбург, как и Нейгаузен, были заняты поляками. Но это не означало прекращения секретных связей Буссова с агентами Бориса Годунова. Напротив, такая деятельность Буссова в пользу России продолжается до самого конца его пребывания в Ливонии. Больше того, именно этой деятельностью и объясняется то, что Буссов оставил Ливонию и оказался в России. Об этом последнем, заключительном этапе пребывания Буссова в Ливонии рассказывает в своей “Московской хронике” Петрей[16].

Безрезультатность апрельских переговоров Буссова о передаче русским Мариенбурга имела своим следствием то, что тайные связи Буссова остались нераскрытыми. Больше того, он получил пост коменданта Нейгаузена, где он оставался примерно до августа 1601 г. Сообщая о своем отъезде из Нейгаузена после назначения туда комендантом фон Фитингофена, Буссов не указывает, куда он уехал. Однако есть все основания полагать, что Буссов уехал из Нейгаузена в Нарву и именно этим и следует объяснить молчание Буссова.

Основания эти дает рассказ Петрея о деятельности Буссова в Нарве.

Биография Петрея во многом сходна с биографией Буссова. Будучи по происхождению шведским дворянином, родом из Упсалы, Петрей, почти одновременно с Буссовым, оказался в России, прожил в ней четыре года в царствование Бориса Годунова и Лжедимитрия I и “находился на службе великого князя”[17]. Возвратившись в Швецию, он в 1608 г. вновь приезжает в Россию, на этот раз в качестве дипломата, представителя Карла IX, с предложением о союзе со Швецией. В 1611 г. Петрей выполняет еще одно поручение Карла IX, связанное с русскими делами, — приезжает в Нарву для разоблачения появившегося в Ивангороде нового самозванца как человек, лично знавший Лжедимитрия I.

Не может быть никаких сомнений в том, что если Петрей не был лично знаком с Буссовым (хотя Аделунг прямо называет Буссова “современником и сослуживцем” Петрея)[18], то во всяком случае знал Буссова. Такой вывод вытекает не только из одновременности жизни и “службы” в России Петрея и Буссова, но и в еще большей степени из тех биографических подробностей о Буссове, которые содержатся в сочинении Петрея (см. ниже). Тем существеннее поэтому то, что сообщает Петрей о деятельности Буссова в Нарве.

Сообщение это находится в том месте сочинения Петрея, где рассказывается о судьбе принца 1 устава шведского, и имеет вид полемического выступления против Мартина Бера. Рассказав о смерти Густава в городе Кашине и подчеркнув, что “видел собственными глазами” могилу Густава, Петрей продолжает: “Посему грубая ложь выдумана Мартином Бером, который его погребал и за труды получил 10 рублей и пишет, что он похоронен в монастыре Димитрия Солунского, вместе со многими другими неправдами, которые он рассказывает, забывая рассказать истину о самом себе и других, прибывших в Россию беглецами, и что так как он не был принят в службу великого князя, то по нужде сделался пастором и женился на дочери изменника Конрада Бусса, который прилагал все старания и крамольствовал, чтобы изменнически отторгнуть Нарву от Шведской короны и предать России, что всем известно в Нарве, а многим и в других местах. Ибо, когда сия измена замышлялась, то ради его были замучены, обезглавлены, четвертованы многие, согласившиеся на его предприятие и пойманные на деле, о чем еще и теперь свидетельствуют многие оставшиеся в живых и невинные, и за него претерпевшие всякое зло, и громко вопиющие к небу о мщении”[19].

Прежде чем перейти к рассмотрению этого сообщения по существу, следует отметить, что сам Петрей придавал ему важное значение. Это видно из того, что, готовя немецкое издание своего сочинения, Петрей вновь возвращается к этому месту и подвергает его переработке, существенно изменив его редакцию — устранив все выпады против Бера и все компрометирующие его данные биографического порядка, но сохранив и даже еще более усилив все то, что относилось к Буссову и его роли в организации заговора в Нарве[20].

Итак, Конрад Буссов — изменник, глава заговора, составленного в Нарве, участники которого заключили с Борисом Годуновым соглашение, имевшее целью “изменнически отторгнуть Нарву от шведской короны и предать ее России”. Это свидетельство Петрея при всей его эффектности не является ни неожиданным, ни способным вызвать сомнение в его достоверности. Оно полностью отвечает общему авантюристическому облику Буссова. Основа же его — секретные связи Буссова с Борисом Годуновым и изменническая деятельность в отношении Швеции — документально подтверждается приведенной выше отпиской воеводы Голицына. Больше того, сохранились материалы, характеризующие мероприятия правительства Бориса Годунова, направленные именно к установлению секретных связей с определенными кругами в Нарве с целью способствовать отторжению Нарвы от Швеции и занятию ее русскими войсками.

Так, в делах Посольского приказа сохранилось специальное дело о посылке в 1599 г. в Нарву гостя Тимофея Выходца с официальной целью ведения переговоров с нарвскими властями о восстановлении службы в нарвской православной церкви Николая Чудотворца, но вместе с тем с секретными поручениями правительства Бориса Годунова[21]. Еще важнее материалы другого дела — о приезде в Москву в 1600 г. нарвского “палатника” Армана Скрова, — дающие возможность представить себе наглядную картину положения в Нарве и других ливонских городах.

9 марта 1600 г. в Москву приехал нарвский “палатник” Арман Скров вместе с двумя “ругодивскими немчинами”, Анцом Крамером и Захаром Вилкелманом[22]. Около этого же времени в Москву приехал колыванский (ревельский) “палатник” Херт Фриз[23]. Оба “палатника”, и ревельский и нарвский, были доверенными лицами соответственно колыванских и ругодивских властей для секретных переговоров с правительством Бориса Годунова.

Что касается Херта Фриза, то о содержании переговоров с ним материалы отсутствуют. В деле лишь глухо говорится о том, что колыванские “палатники” послали с ним к Борису Годунову какие-то “три грамоты о государевых делех”[24]. Но по некоторым косвенным данным можно думать, что цели поездки этого представителя Колывани были близки целям миссии Армана Скрова. Об этом говорит прежде всего то, что когда на пути в Москву Херт Фриз “приехал в Ругодив, и ругодивской державец Петр Столп то[го] немчина, колываньского полатника Ерть Фриза в Ывангород не пропустил, для того, что колыванцы еще не дались Арцыкарлу”, то Херт Фриз одну из трех грамот, адресованных Борису Годунову, “прислал тайно” Арману Скрову, “а велел ее отдать ивангородцкому воеводе”[25]. О содержании же этой грамоты, равно как и двух остальных грамот “о больших делех”, относительно которых Херт Фриз “присягу... на том колываньским немцам дал, что было ему тех грамот опрично государя не отдать никому”[26], можно догадываться по той позиции, какую занимала Колывань в войне между Сигизмундом III и Карлом. Позиция эта была враждебной Карлу.

Чрезвычайно интересные данные об этом сообщает (со слов Армана Скрова) ивангородский воевода князь В. И. Ростовский в отписке Борису Годунову в связи с отпуском из Ивангорода в Москву Армана Скрова: “А колываньцы деи, государь, Арцыкарлусу Колывани здавать не хотят, а в разговоре он, Арманко, говорил со мною, холопом твоим: „та деи Ливонская земля вотчина прямая Густава королевича“”[27]. Основываясь на этих данных, можно полагать, что в грамотах от колываньских властей Борису Годунову и излагалась позиция Колывани, враждебная Карлу и ориентировавшаяся на Густава. Если учесть, что в это время Густав Шведский (сын короля Швеции Эрика XIV) находился в Москве и Борис Годунов предполагал сделать его своим зятем (стр. 84—85), то миссия Херта Фриза может служить доказательством того, что ливонская политика Бориса Годунова имела достаточно серьезную основу.

Материалы о миссии Армана Скрова несравненно богаче и полнее[28]. В деле имеется подробная запись секретных переговоров Армана Скрова с главой Посольского приказа В. Я. Щелкаловым. В этих переговорах Арман Скров, во-первых, сообщил Щелкалову, что в Нарве (Ругодиве) все убеждены, что Карл Шведский “государю Ругодива поступитца”, ссылаясь в доказательство этого на то, что “в Ругодиве никаких запасов нет, да и не пасут ничево, кабы не прочат Ругодива себе”[29]. Во-вторых, — в этом и заключалась цель поездки Армана Скрова в Москву, — он сообщил В. Я. Щелкалову о наличии в Нарве тайного заговора, имевшего целью передать Нарву России. По словам Армана Скрова, этот заговор существовал еще и раньше: “преж сего он Арман Ругодивских ратманов и полатников с своим помочником наговорил, что было им всем Ругодив отдать государю...”[30]. Однако тогда заговорщики не смогли осуществить своих планов, так как “в те де поры изменил государю, из Ыванягорода в Ругодив прибежал Осипов человек Супонева и сказал в Ругодиве свейским и финским ратным людем, что мы, ратманы и полатники, хотим Ругодив отдать государю, и с тех мест стали ратные люди в Ругодиве беречись. Да он же сказывал, что приезжают де в Ругодив государевы торговые немцы будто для торговли, а они де приезжают не для торговли, для лазучества, чтоб мы, ратманы и полатники, государю город здали... По тем вестям финские и свейские и вся чернь почались беречь. А после де того вскоре приехала в Ругодив из Финские земли буймистрова жена Анцы Персона и сказала в Ругодиве, что Арцыкарлов воевода идет в Ругодив с ратными людьми к ним ратным людям на помощь для оберегания, и то дело потому не ссталось, что почали быть сторожи крепкие”[31]. Но, несмотря на неудачу, нарвские заговорщики не прекратили своей деятельности, и посылка Армана Скрова в Москву и должна была довести до сведения правительства Бориса Годунова о наличии в Нарве нового заговора. Эта сторона миссии Армана Скрова носила особо секретный характер, и о ней Арман Скров сообщил В. Я. Щелкалову лишь 25 марта (т. е. более чем через две недели после приезда в Москву), после официального приема В. Я. Щелкаловым в Посольской палате Херта Фриза и его самого вместе с его спутниками, оставшись “наодине у Василья”, “а говорил Василью тайно”. Это тайное сообщение состояло в заявлении Армана Скрова, что “они все немцы ругодивские меж себя укрепились по своей вере, евангелье целовали на том, что им против польского короля стояти и ему никак не поддатца, а хотят быть под твоею царскою высокою рукою во всем в повеление царском будут”[32]. В ответ на это заявление “Василей ратмана вспросил: и хто ругодивцов о таком совете и меж себя правду дали. И ратман сказал: в заговоре их ругодивских лутчих людей буймистров и полатников Денис Быков, Ондрей Сомор бурмистр, Ирик Олис, Сле Янин, Ганш Перс, те все в одной мысли с ним с Арманом поехати быти под царскою рукою в царском жалованье и государю служити хотят и правду дадут и евангелье целуют. А он здесь на евангелье веру учинит, что ему и тем ругодивским немцем служити и под твоею царскою высокою рукою быти неотступным и до своего живота”[33]. При этом, чтобы продемонстрировать свою лояльность в отношении Бориса Годунова, Арман Скров заявляет: “Будет государь пожалует, велит ему Арману из Ругодива ехати в свое государство, в которой город ни буди в Новгород или в Ывангород, и он готов з женою и з детьми ехать из Ругодива”[34]. Когда Щелкалов, в свою очередь, заявил Арману Скрову, что он “то его челобитье и их умышление донесет до государя до его царского величества, а царьское сердце в руце в божье и чаять того, что государь по своему царьскому милосердому обычею пожалует их, из Ругодива выводити не велит”[35], то Арман Скров сделал дополнительное заявление — “сказал, что у них у лутчих людей то уложено и верою меж их укреплено, что ему Арману и тем полатником быти в царьской воле, а как те по латники под царьскою рукою укрепятца, и ругодивские многие буймистры и ратманы и полатники будут во всей царьской воле и в повеление”[36]. Наконец, чтобы подчеркнуть особо важное значение своих заявлений, Арман Скров добавляет: “А которые два немчина ругодивские жильцы приехали с ним вместе, Анца Крамер да Захар Вилкелман, и про тех Арман сказал, что они люди обычные да и стары, о таких делех с ними и говорить не надобно. А у них у лутчих людей в Ругодиве то тайно о том уложено крепко”[37].

Материалы о тайных переговорах между В. Я. Щелкаловым и Арманом Скровом заключает следующая чрезвычайно важная запись: “А о большом деле о ругодивском немчину Арману Василей не объявил, для того, что от него розведывал, что у ругодивцов хотенье и умышленье”[38]. Это упоминание об особо секретном “большом ругодивском деле”, о котором В. Я. Щелкалов “не объявил” даже Арману Скрову свидетельствует о том, что в то время как Арман Скров считал, что он сообщает Щелкалову особо секретные данные о положении дел в Нарве, сам Щелкалов рассматривал свои разговоры с нарвским “палатником” лишь как “разведывание” о “хотенье и умышленье” ругодивцев и вовсе не собирался посвящать Армана Скрова во все секретные связи и действия правительства Бориса Годунова в Нарве и Ливонии вообще. Поэтому есть все основания видеть в записи о “большом ругодивском деле” указание на существование в Нарве другого, еще более секретного заговора, во главе которого и оказался Буссов после приезда в Нарву.

Итак, материалы Посольского приказа свидетельствуют о том, что в 1599—1600 гг. правительство Бориса Годунова не только активно действовало в Нарве через своих тайных агентов, но и опиралось в этой своей деятельности на определенные круги в самой Нарве, причем круги очень влиятельные, что видно из сообщенного Арманом Скровом В. Я. Щелкалову перечня заговорщиков, состоящих из ратманов и “палатников” города Нарвы, во главе с нарвским бургомистром. Замечательно при этом то, что в числе агентов Бориса Годунова, действовавших в Нарве в эти годы, оказывается как раз тот самый Тимофей Выходец, на которого (в подтверждение серьезности своих предложений) ссылался в переговорах с представителями воеводы Голицына в 1601 г. Буссов как на лицо, которое его “знает” (что касается Юстра Иванова, на которого также указывает Буссов, то, как указывает Куник, ссылаясь на архивные материалы, Юстр Иванов привез в 1600 г. в Новгород письмо одного немецкого купца, состоявшего на тайной службе у Бориса Годунова)[39].

В сопоставлении с этими материалами Посольского приказа достоверность рассказа Петрея о нарвском заговоре и о Буссове как главе этого заговора не вызывает сомнения.

Столь же достоверным следует считать и ту часть рассказа Петрея, в которой говорится о раскрытии шведскими властями заговора в Нарве и о репрессиях в отношении его участников. Кунику удалось найти в сочинении немецкого историка начала XVIII в. Пфефингера “Достопримечательности XVII столетия”, вышедшем в свет в Гамбурге в 1704 г., краткую заметку под 1601 г.: “В этом году Карл, родной сын Карла короля шведского, жестоко расправился с Нарвой и Ревелем”[40]. Характер этой заметки (то, что Карл назван не королем, а сыном шведского короля) говорит о том, что в основе ее лежит какая-то современная запись, сделанная еще до провозглашения Карла Зюдерманландского в 1601 г. королем Швеции под именем Карла IX, и придает ей большую ценность, позволяя связать ее (как это и сделал Куник) с нарвским заговором и казнями его участников. Вместе с тем она дает возможность определить время, когда был раскрыт заговор в Нарве, относя это к 1601 г. Такая датировка нарвского заговора вполне соответствует тому, что говорит сам Буссов о времени своего отъезда из Нейгаузена.

Как сказано выше, этот отъезд мог иметь место не позднее августа 1601 г. Таким образом, Буссов оказался в Нарве во второй половине 1601 г. В это время, очевидно, и был раскрыт нарвский заговор, и Буссову пришлось, спасая свою жизнь, бежать в Россию.

Одиннадцать лет пребывания Буссова в России — с 1601 по 1611 г. — наиболее важная часть его биографии. Именно в эти годы Буссов стал очевидцем и участником крупнейших событий периода Крестьянской войны и польско-шведской интервенции, приобрел тот богатейший запас знаний, сведений, наблюдений и впечатлений, который и лежит в основе его Хроники, придавая ей значение одного из ценнейших источников для изучения данного периода.

Для русского периода биографии Буссова единственным источником (если не считать его писем герцогу Брауншвейгскому и Пепарино) становится его Хроника. При этом Буссов исключительно скуп по части сообщения каких-либо данных автобиографического порядка. Те немногочисленные места сочинения Буссова, которые содержат автобиографические моменты, известны, можно сказать, наперечет. Но и из них большая часть имеется лишь в одной из редакций его Хроники (именно в той, которая публикуется в настоящем издании) и отсутствует в других редакциях его сочинения.

Столь большая сдержанность Буссова по части упоминаний о себе вряд ли может быть отнесена к его авторской скромности. Гораздо вероятнее и правильнее эту черту сочинения Буссова объяснить его сознательным нежеланием привлекать внимание к своей биографии, содержащей в себе такие деликатные моменты, как пребывание на службе у Бориса Годунова в качестве тайного агента и заговорщическая деятельность в Нарве. Этим же можно объяснить и то, что, даже когда в рассказе о тех или иных событиях или лицах Буссов называет себя очевидцем этих событий, он большей частью избегает говорить о том, где он находился и что делал во время этих событий.

Поэтому история жизни Буссова в России является почти столь же темной и загадочной, как и на ее предшествующих этапах.

Загадочным является, прежде всего, то положение, которое занял Буссов по приезде в Россию. Заголовок Дрезденского списка его Хроники для этого этапа, в отличие от Ливонского периода, не указывает никаких должностей или служб Буссова в России, а ограничивается лишь указанием, что “впоследствии” Буссов — “владелец имений Федоровского, Рогожны и Крапивны в Московии” и т. д. — и только. Сам Буссов в своей Хронике несколько раз касается вопроса о своих имениях (стр. 75, 158, 159), дает даже их подробную характеристику (стр. 158—159). О том, что он лишился своих имений в России, Буссов пишет и в письме герцогу Брауншвейгскому. Однако ни разу Буссов не сообщает, когда и как он стал владельцем своих имений.

Правда, в одном случае Буссов, на первый взгляд, дает материал для решения вопроса о происхождении его поместий. Материал этот содержится в рассказе о попытке Лжедимитрия II в 1610 г. в Калуге учинить расправу над находившимися у него на службе немцами.

Буссов видит в этом козни советников Лжедимитрия II — Шаховского и других — и дает следующее объяснение мотивов, которыми руководствовались советники Лжедимитрия: “Все они получили и заняли те превосходные поместья, которые в свое время Димитрий дал немцам за верную службу. Поэтому они опасались, что если немцы останутся в милости, то эти поместья могут быть у них отняты и снова отданы немцам. По этой причине они день и ночь обдумывали, как бы изгнать нас навсегда, лишить нас жизни и удержать наши поместья. (И это, невзирая на то, что мы три полных года верою служили Димитрию, проливали за него свою кровь, потеряли здоровье и многих родных)” (стр. 168).

Из этого рассказа следует, что немцы получили поместья от Лжедимитрия II[41].

А так как рассказ Буссова (в его второй части) ведется в первом лице, то можно было бы заключить, что и Буссов получил свои имения также от Лжедимитрия II. Вообще говоря, такое толкование данного рассказа возможно, и именно так и толкует слова Буссова Аделунг, считавший, что, “как кажется”, Буссов получил свои поместья от Лжедимитрия II в подарок “за оказанные им услуги”[42]. Однако если и допустить, что некоторые из своих владений Буссов получил от Лжедимитрия II, то во всяком случае одним из них, селом Крапивной с тремя деревнями, которое, по словам Буссова, “находилось в 36 милях от Москвы” (стр. 158)[43], он владел уже в 1606 г. Именно его имеет в виду Буссов, когда пытается объяснить свое пребывание в Калуге во время осады там Болотникова войсками Шуйского в 1606—1607 гг.: “...одно из моих поместий было в той же местности, и мне пришлось там остаться” (стр. 140).

Нет никаких оснований считать, что село Крапивну с деревнями Буссов получил от Лжедимитрия I. Сам Буссов ничего не говорит о такого рода актах Лжедимитрия I, хотя и очень подробно рассказывает и о личности самозванца и о его правлении. Напротив, он даже отмечает, что пострадал в связи с приходом к власти Лжедимитрия I, “потеряв свое имущество”, как и “многие другие честные люди, из тех, кто жил за городом в незащищенных поселениях и ввиду приближения войска (Лжедимитрия I, — И. С.) перенесли все свое добро в докторские дома” (лейб-медиков Бориса Годунова, — И. С.), которые были разгромлены москвичами. “При этом, — добавляет Буссов, — и я и мои близкие тоже потерпели немалый убыток” (стр. 107).

Этот эпизод с “убытками”, понесенными Буссовым при воцарении Лжедимитрия I, важен не только в плане рассмотрения вопроса о времени получения Буссовым его имений. Он не менее важен и в том отношении, что позволяет составить себе представление о лице Буссова в 1605 г., в конце царствования Бориса Годунова. Положение Буссова в этот момент можно расценить как весьма устойчивое и благополучное. Такой вывод в равной мере вытекает как из того, что Буссов обладал в это время достаточно ценным имуществом, которое он стремился сохранить от случайностей войны, так и из факта хранения этого имущества в домах столь привилегированных лиц, как придворные врачи-иностранцы Бориса Годунова.

Этот последний вывод заставляет сделать заключение, что Буссов получил свои имения при Борисе Годунове. Надежным подтверждением такого заключения служит рассказ Буссова о раздаче 18 декабря 1601 г. в Разряде поместий и денежного жалования группе лифляндцев — тех самых, которых не пустил в Нейгаузен преемник Буссова фон Фитингофен и которые затем вышли из Ливонии в Россию, вероятно, почти в одно время с Буссовым.

Подробнейшим образом описывая всю историю с лифляндскими выходцами, начиная от перехода ими русской границы и вплоть до верстания земельным и денежным жалованьем в Разряде 18 декабря 1601 г., Буссов ни разу не упоминает о себе. Но щедрость правительства Бориса Годунова, подчеркиваемая Буссовым в его рассказе о лифляндцах, по отношению к Буссову, бегство которого из Ливонии в Россию явилось следствием его действий в Ливонии в качестве тайного агента Бориса Годунова, была во всяком случае не меньшей (а, конечно, большей), чем по отношению к простым выходцам-иностранцам.

Итак, можно думать, что Буссов сразу же по приезде в Россию стал служилым человеком, осуществив свой план — поступить “ко государю в службу”, о котором сообщал в своей отписке Борису Годунову псковский воевода Голицын. Однако в чем состояла эта “служба”?

Аделунг, касаясь вопроса о занятиях Буссова, замечает: “...он жил в Москве, но чем занимался, этого из его сочинения не видно”[44]. Действительно, то, что Буссов с 1601 г. жил в Москве, с бесспорностью вытекает и из заголовка Дрезденского списка его Хроники, где Буссов прямо назван “жившим тогда в Москве немцем”; и из его описания голода 1601—1603 гг., где Буссов говорит, что он видел “собственными глазами” ужасы этих лет в Москве (стр. 97); и из рассмотренного уже эпизода с “убытками”, из которого мы узнаем даже о том, что Буссов жил вне городских стен Москвы (“в незащищенной местности”), т. е., вероятнее всего, в Немецкой слободе; и из описания времени правления Лжедимитрия I, содержащего колоритный рассказ о том, как Буссов был в гостях у Басманова и обсуждал с ним вопрос: истинный ли царь Димитрий или самозванец (стр. 132); и, наконец, из рассказа о восстании в Москве 17 мая 1606 г., где Буссов говорит, что он сам наблюдал сцены расправы москвичей с польской шляхтой (стр. 123), а также, что он “очень хорошо знал” Лжедимитрия I, “когда он еще был жив”, и “видел его после того, как он был убит” (стр. 129).

К этим материалам о пребывании Буссова в Москве, извлеченным из его Хроники, можно добавить содержащееся в письме Буссова герцогу Брауншвейгскому заявление, что он, Буссов, участвовал в похоронах принца Иоганна Датского, умершего в Москве 28 ноября 1604 г. и похороненного у церкви в Немецкой слободе.

Но, будучи чрезвычайно красноречив в изображении описываемых им событий и лиц, Буссов тщательно избегает говорить о том, что он сам делал в Москве и в каком отношении находился к этим лицам и событиям. Пожалуй, лишь рассказ о Басманове дает некоторую возможность более конкретно представить себе занятия Буссова в 1601—1606 гг.

Этот интересный и важный рассказ имеет следующий вид: “Господина Басманова, который был преданнейшим слугой Димитрия и отдал за него свою жизнь (о чем уже говорилось выше), я однажды, когда он, будучи очень благосклонным и расположенным ко мне, пригласил меня в гости, всячески, но в большой тайне просил и уговаривал открыть мне доверительно правду о нашем милостивом государе: прирожденный ли он наследник или нет? Тогда он доверительно сказал мне следующее: „Вы, немцы, имеете в нем отца и брата. Он вас любит и возвысил вас более чем кто-либо из прежних царей, и я знаю, что вы верны ему“” (стр. 132).

Как и когда могли сложиться такие отношения между Буссовым и Басмановым? Конечно, многое в рассказе следует отнести за счет стремления Буссова как можно больше сократить дистанцию между первым советником Лжедимитрия, каким являлся боярин П. Ф. Басманов, и служилым иноземцем — автором рассказа. Однако нет оснований ни отрицать самый факт нахождения Буссова “в гостях” у Басманова, ни ставить под сомнение возможность “доверительного” обсуждения Басмановым и Буссовым вопроса о личности Лжедимитрия. В пользу наличия в рассказе Буссова реальной основы говорит, в частности, такая стилистическая деталь, как называние Буссовым Лжедимитрия I “нашим милостивым государем” (в настоящем времени, — словообразование, ведущее именно ко времени правления Лжедимитрия I). Но отсюда следует, что отношения между Буссовым и Басмановым действительно были достаточно близкими и тесными.

Из рассказа Буссова о его беседе с Басмановым можно извлечь и еще некоторый материал, характеризующий положение Буссова. Слова Басманова о “немцах”, которых “возвысил” Лжедимитрий и которые “верны” ему, имеют в виду и самого Буссова. Это дает основание рассматривать их как указание на то, что Буссов не только продолжал “верно” служить при Лжедимитрий I, но и был им “возвышен”. Иными словами, можно полагать, что Буссов при Лжедимитрий I занимал пост какого-то начальника среди иноземных наемников. Но если признать это предположение верным, то наиболее вероятным следует считать, что этот же пост Буссов занимал и до Лжедимитрия, еще при Борисе Годунове. То же следует сказать о “благосклонности” и “расположении” Басманова к Буссову. Можно думать, что и они ведут свое начало еще от времен Бориса Годунова. Основания для такого заключения дает опять-таки сам Буссов.

Буссов отводит много места описанию борьбы Бориса Годунова против Лжедимитрия I, подробнейшим образом прослеживая все стадии этой борьбы, от указа Бориса Годунова от 28 октября 1604 г. о мобилизации служилых людей, включая “всех чужестранцев”, и вплоть до перехода Басманова на сторону Лжедимитрия I и приезда Лжедимитрия в Москву 20 июня 1605 г., причем главными героями этой борьбы у Буссова оказываются Басманов и служившие в войске Бориса Годунова немцы.

Так, победа над Лжедимитрием I под Новгородом-Северским — результат того, что в битву “вмешались 700 немецких конников (которые также пришли в стан из своих поместий)” (стр. 101). Здесь же Буссов подчеркивает “верную службу и рыцарское благородное поведение” Басманова, подробно описывает почести, оказанные Басманову в Москве, и полученные им награды и отмечает, что “Басманов был также очень любим и почитаем всеми” (стр. 101). Немцы же (“2 эскадрона немецких всадников”) решают исход и битвы при Добрыничах 20 января 1605 г. (стр. 102), за что Борис Годунов приказал “выдать немцам их годовое жалованье и отблагодарить их за высказанную верную службу и честное поведение” (стр. 103).

Очень эффектно изображен у Буссова и переход на сторону Лжедимитрия Басманова, незадолго до того назначенного молодым царем Федором Годуновым на пост главнокомандующего войсками, действовавшими против Лжедимитрия. На этот раз немцы (только что приведенные Басмановым к присяге на имя Федора Годунова) выступают у Буссова как образец верности, отказавшись последовать за Басмановым и вернувшись “в Москву к своему государю, молодому царю, которому очень по душе пришлось их постоянство, и он щедро пожаловал и одарил их, да еще приказал объявить их всенародно самыми верными и постоянными” (стр. 103).

Наконец, немцы фигурируют у Буссова и накануне вступления Лжедимитрия I в Москву — в сцене подачи “всеми немцами” “челобитной” Лжедимитрию, “с просьбой не гневаться на них, если они причинили какое-либо зло его величеству и его войску под Добрыничами. В то время этого требовала их присяга и честь, ибо они были людьми подневольными, служили своему тогдашнему государю господину Борису, клялись ему великой клятвой преданно стоять за него и не могли поступить против этого, не замарав своей совести. Но как они верою и правдою служили Борису, так они будут служить и ему”.

В ответ на челобитную немцев “Димитрий позвал к себе их начальников..., хвалил их за стойкость и преданность и взял их к себе на службу” (стр. 108).

Все эти материалы о действиях немцев и их роли во время борьбы между Борисом Годуновым и Лжедимитрием I, будучи открыто апологетическими в отношении немцев, вместе с тем представляют большой интерес в плане биографии Буссова. Есть все основания считать, что Буссов описывает все перипетии борьбы не только как очевидец, но и как ее непосредственный участник. В этой связи особый интерес в рассказе Буссова приобретает такая деталь, как то, что немцы приехали в войско “из своих поместий”, очень хорошо увязывающаяся с повышенным интересом Буссова к теме о его поместьях, а также сообщение об отъезде немцев от Басманова (после его измены) в Москву, что делает понятным, как мог Буссов заблаговременно принять меры, — хотя и оказавшиеся, по его признанию, неудачными, — для укрытия своего имущества от приближавшегося к Москве войска Лжедимитрия I. В итоге всех этих наблюдений и соображений не будет слишком рискованным допустить, что в числе тех “начальников” немцев, которые 20 июня 1605 г. договорились с Лжедимитрием I о службе, был и Буссов, сохранивший, таким образом, и упрочивший при Лжедимитрии I положение, которое он занимал и при Борисе Годунове. Косвенным подтверждением этого может служить отзыв, даваемый Буссовым о Маржерете (см. стр. 102, 112).

Воцарение Василия Шуйского, по-видимому, отрицательно отразилось на положении Буссова. Такой вывод вытекает не только из общих соображений, что с гибелью Лжедимитрия I и Басманова Буссов потерял своего сильного покровителя, но и, прежде всего, из резко отрицательного отношения самого Буссова к личности Василия Шуйского на всем протяжении его Хроники. Однако можно думать, что — во всяком случае формально — Буссов остался в числе служилых немцев и при Шуйском[45].

И действительно, в Хронике Буссова имеется целый ряд рассказов, написанных очевидцем и свидетельствующих о том, что Буссов оставался в Москве почти до конца 1606 г. Таков знаменитый рассказ Буссова об избрании Василия Шуйского царем московским и “пирожниками и сапожниками” (Piroschnicken und Saposchnicken, стр. 134); описание церемонии переноса в Москву тела царевича Димитрия и провозглашения его “святым” (стр. 134—135); рассказ о поражении воевод Шуйского под Ельцом в августе 1606 г., записанный Буссовым несомненно со слов участников этого сражения, прибывавших в Москву, от которых Буссов только и мог узнать про насмешливую кличку царя Василия Шуйского “шубник” (Subenick), которой его называли во время Елецкого сражения участники войска восставших (стр. 137); наконец, как очевидец Буссов описывает и осаду Москвы Болотниковым.

В том, что Буссов первое время при Василии Шуйском оставался в Москве, нет ничего невозможного, ибо правительство Василия Шуйского вовсе не предполагало отказываться от услуг иноземцев-наемников, а напротив, сохранило у себя на службе иноземцев, в том числе и военных. Обращаясь к Хронике Буссова, можно найти в ней прямые данные об этом. Так, Буссов говорит о том, что одновременно с “местными жителями” Шуйскому присягнули и “иноземцы” (стр. 134). В другом месте Буссов, рассказывая о секретных переговорах “немецких начальников из лагеря Шуйского” с Лжедимитрием II накануне Волховского сражения 30 апреля — 2 мая 1608 г., обвиняет их в том, что “они не посмотрели на то, что присягнули Шуйскому и уже второй год служили ему и получали от него жалованье” (стр. 150). Наконец, особенно интересен рассказ Буссова о некоем Гансе Борке.

Рассказ этот помещается в Хронике Буссова под 1608 годом и имеет следующий вид: “У Шуйского был один немец по имени Ганс Борк, который некогда был взят в плен в Лифляндии. Его-то Шуйский и послал с 100 немецкими конниками под Брянск, а этот Борк прошлой зимой перешел от Шуйского в войско Димитрия в Калуге, но потом, оставив там на произвол судьбы своего поручителя, снова перебежал к Шуйскому, который за доставленные сведения пожаловал его ценными подарками, но у Шуйского он не долго задержался и вторично перебежал к Димитрию Второму, который воздал бы этому изменнику по заслугам, если бы его не упросили польские вельможи. Однако, не пробыв и года у Димитрия, он чуть было не переманил у него крепость Тулу (перед тем сдавшуюся Димитрию) и не передал ее Шуйскому, но поняв, что его лукавые козни замечены, он убрался восвояси в Москву к Шуйскому, который опять с радостью принял его и, как и в первый раз, щедро одарил его за замышлявшуюся пакость в Туле” (стр. 149).

Чтобы правильно понять и расценить этот рассказ, необходимо, прежде всего, определить во времени похождения Ганса Борка. Посылка Борка с сотней немецких конников под Брянск относится к зиме 1607/1608 г., когда в декабре 1607 г. там произошло сражение между Лжедимитрием II и воеводами Василия Шуйского[46]. Зима 1607/1608 г. и должна явиться опорной точкой для всех дальнейших хронологических расчетов.

Буссов начинает свой рассказ о событиях 1608 г. с описания зимы 1607/1608 г.: “Вскоре после нового года выпал такой глубокий снег, что в эту зиму (denselben Winter) противники не могли ничего предпринять в поле друг против друга”. “Этой зиме” в рассказе Буссова о Гансе Борке противопоставлена “прошлая зима” как время, когда Борк “перешел от Шуйского в войско Димитрия в Калугу”. Таким образом, под “прошлой зимой” Буссов имеет в виду зиму, предшествующую зиме 1607/1608 г., т. е. зиму 1606/1607 г. Но отсюда следует, что переход Ганса Борка “от Шуйского в войско Димитрия” падает на время осады Болотникова войсками Шуйского в Калуге, продолжавшейся с декабря 1606 г. по май 1607 г., и что под “войском Димитрия” Буссов имеет в виду войско Болотникова, который у Буссова всегда выступает как воевода “Димитрия Второго”: как известно, во время осады Болотникова в Калуге Лжедимитрия II, объявившегося в Стародубе 12 июля 1607 г., вообще еще не существовало. Перебежка Борка из Калуги обратно к Шуйскому, затем вторичная перебежка от Шуйского к Лжедимитрию II и, наконец, оттуда опять “в Москву к Шуйскому” — все укладывается в промежуток времени до 10 октября 1607 г. (дата падения Тулы) и датируется указанием Буссова, что Борк “не пробыл и года” у Димитрия и что он пытался совершить какую-то “пакость”, чтобы помочь Шуйскому овладеть Тулой.

Итак, похождения Ганса Борка падают на время с конца 1606 г. и до начала 1608 г. и дают яркий материал, характеризующий как поведение немцев-наемников в начальный период правления Василия Шуйского, так и политику правительства Василия Шуйского в отношении немецких ландскнехтов. Эта политика характеризуется стремлением Василия Шуйского к тому, чтобы привлекать и удерживать у себя на службе немцев-наемников всеми средствами, в том числе и путем прощения и помилования за акты измены и перебежки в противный лагерь. Что же касается поведения немцев-наемников, то оно может служить своего рода барометром, чутко реагирующим на всякое изменение в соотношении сил борющихся сторон. В этом отношении зигзагообразная кривая маршрутов Ганса Борка — от Шуйского к Болотникову и обратно — точно отразила ход борьбы между Болотниковым и Шуйским. Так, оказавшись в осажденной Калуге, Борк перебегает к Шуйскому. Но победа Болотникова над Шуйским под Калугой в мае 1607 г. и переход Болотникова в Тулу снова притягивают Борка в лагерь восстания — с тем, чтобы в осажденной Шуйским Туле сначала заниматься диверсиями, а затем, после разоблачения, опять перебежать “в Москву к Шуйскому”.

В такой постановке вопроса, однако, кажется необъясненным и требует своего истолкования первый этап похождений Ганса Борка — его переход “от Шуйского в войско Димитрия в Калугу”. Но и Хроника Буссова и история восстания Болотникова дают достаточно материала для отыскания мотивов этого шага Ганса Борка.

В описании осады Москвы Болотниковым у Буссова есть одно интереснейшее место. Рассказав о том, как Истома Пашков стал лагерем в Котлах, под Москвой, и “потребовал сдачи города, а также выдачи трех братьев Шуйского”, Буссов добавляет: “В это время многие из жителей Москвы, как местные, так и иноземцы, считая все уже потерянным, стали тайно уходить из города к врагу” (стр. 138).

Это свидетельство Буссова о тайном уходе “иноземцев” из осажденной Москвы “к врагу”, т. е. к Болотникову, может служить как бы введением к его рассказу о Гансе Борке. И в числе тех “иноземцев”, которые, считая у Шуйского “все уже потерянным”, стали переходить в лагерь Болотникова, можно предполагать и Ганса Борка, оказавшегося затем вместе с войском Болотникова в Калуге. Менее вероятным представляется мне другой возможный момент перехода Ганса Борка от Шуйского к Болотникову — из войска воевод Шуйского, преследовавших отступавшего от Москвы Болотникова.

Материалы о немцах-наемниках в начале правления Василия Шуйского, подкрепляя предположение о том, что Буссов после воцарения Шуйского не уехал из Москвы, а оставался там почти до конца 1606 г., вместе с тем помогают правильно понять и объяснить и новый шаг Буссова — его отъезд из Москвы в Калугу.

Пребывание Буссова в Калуге принадлежит к тем немногим моментам его биографии, которые устанавливаются на основе прямых свидетельств самого Буссова. Из этого, однако, не следует, что в этих свидетельствах содержится и правильное объяснение причин появления Буссова в Калуге. Напротив, Буссов и здесь остается верным себе и тщательно скрывает истинные мотивы своего поведения.

Признание Буссова в том, что он находился в Калуге, содержится в рассказе об осаде Болотникова воеводами Шуйского в Калуге в декабре 1606 г. Сообщив об этом, Буссов делает специальное добавление автобиографического порядка: “...где тогда находился и я, ибо одно из моих поместий было в той же местности, и мне пришлось там остаться” (стр. 140). В таком изображении пребывание Буссова в Калуге оказывается случайным и вынужденным результатом стечения обстоятельств, приведших к тому, что Буссову “пришлось там остаться”.

Однако чисто экономические мотивы поездки Буссова в Калугу должны быть поставлены под весьма большое сомнение, ибо все заокские города (Калуга, Козельск, Лихвин, Медынь, Мещовск, Перемышль, Серпейск) представляли собой во второй половине 1606 г. район наибольшего размаха крестьянской войны. Калуга же, отложившись от Василия Шуйского и целовав крест “Вору” (т. е. на имя “царя Димитрия”) в сентябре 1606 г., с этого момента и вплоть до 1611 г. оставалась в числе “воровских” городов, не признававших власти правительства Шуйского[47]. Поэтому, не говоря уже о малой вероятности поездки новоявленного калужского помещика (каким изображает себя Буссов) к своим крестьянам осенью 1606 г., самый факт поездки в это время из Москвы в Калугу означал в политическом отношении разрыв с правительством Шуйского и переход в лагерь царя Димитрия. Иными словами, такая поездка легальным путем вообще исключалась. Но отсюда следует, что, как и во многих других случаях, Буссов, рассказывая о тайном уходе из осажденной Болотниковым Москвы “иноземцев”, предпочел умолчать о том, что среди этих иноземцев находился и он сам, — ибо только этим путем он и мог к моменту осады Калуги воеводами Шуйского оказаться и остаться в этом городе.

Итак, отъезд Буссова из Москвы в Калугу осенью 1606 г. означал его разрыв с лагерем Шуйского и переход в лагерь Болотникова. Любопытно, что эта перемена в политическом положении Буссова немедленно сказывается психологически и отражается стилистически в его Хронике. Так, если еще в рассказе о бегстве “иноземцев” из Москвы к Болотникову об этом говорится как об уходе “к врагу”, т. е. рассказ ведется с позиций сторонника лагеря Шуйского, то уже в описании осады Калуги мы читаем: “Враг безостановочно шел сюда из Москвы и осадил Болотникова”. И дальше: “А между тем не появлялось никакого Димитрия, который освободил бы нас (курсив мой, — М. С.) от осады” (стр. 140—141).

С этого момента начинается вторая половина пребывания Буссова в России — “калужская”, как ее можно было бы назвать по сравнению с первой, “московской”, по той роли, которую в течение этого времени играет Калуга в биографии Буссова, надолго становясь и местом его пребывания и центром тяготения его политических и личных интересов.

Буссов был далеко не единственным немцем-иноземцем, оказавшимся вместе с Болотниковым в осажденной Калуге. Это видно не только из рассмотренного выше эпизода с Гансом Борком. Выразительным показателем перехода некоторой части немцев-наемников от Шуйского к Болотникову может служить сообщаемый Буссовым факт наличия в Туле во время осады там Болотникова Шуйским в 1607 г. 52 немцев (в числе которых находился и старший сын Буссова, Конрад), взятых в плен после падения Тулы и сосланных затем в Сибирь (стр. 142, 147). Наиболее вероятным (хотя бы по нахождению среди них сына Буссова) будем считать, что эти 52 немца находились с Болотниковым еще в Калуге, откуда и перешли с ним в Тулу. Наконец, план посылки Шуйским в Калугу немца Фридриха Фидлера с целью отравить Болотникова исходил из того, что Фидлер будет принят в Калуге, как один из немцев-перебежчиков, что и получилось в действительности. И рассказ Буссова о том, как Фидлер раскрыл Болотникову действительную цель своего появления в Калуге, включает в число участников сцены признания Фидлера всех немцев-перебежчиков, “всех нас” (как выразился Буссов), “присутствовавших при этом” (стр. 143).

В этом переходе немцев-наемников в лагерь Болотникова не следует, конечно, видеть выражение сочувствия или поддержки восставшим крестьянам и холопам[48].

Вернее видеть мотивы перехода немцев-наемников от Шуйского к Болотникову в стремлении их использовать движение Болотникова в своих авантюристических целях. При этом лозунг “царя Димитрия”, под которым шло восстание Болотникова и в котором находила свое выражение крестьянская идея “хорошего царя”, воспринимался этими иностранными авантюристами в плане перспективы восстановления времен правления Лжедимитрия I, оценку которого, именно с позиций “немцев”, Буссов дал (в рассмотренном выше эпизоде) словами Басманова: “Хотя он и не сын царя Ивана Васильевича, все же теперь он наш государь... и лучшего государя на Руси мы никогда не найдем” (стр. 132).

Надо сказать, однако, что в позиции немцев — перебежчиков в лагерь Болотникова — были и различия. В то время как одни из немцев (вроде Ганса Борка), попав к Болотникову, играли там роль лазутчиков и диверсантов Шуйского, другие более тесно связали свою судьбу с восстанием Болотникова и до конца принимали активное участие в вооруженной борьбе войска Болотникова с войсками Шуйского[49].

Буссова следует отнести именно ко второй группе немцев. Основания для такой оценки позиции Буссова дает прежде всего тот факт, что сам Буссов, перейдя к Болотникову осенью 1606 г., так и остался в Калуге вплоть до поражения восстания, причем дважды выдержал осаду Калуги (зима 1606 — весна 1607 г. и осень 1607 г., когда одновременно с осадой в Туле основного ядра войск Болотникова воеводы Шуйского вновь осадили Калугу). О том, что Буссов был в осажденной Калуге, он прямо говорит в своей Хронике, указывая: “... и сам я сидел в осаде” (стр. 145). Еще более активное участие в борьбе на стороне Болотникова принимал сын Буссова, Конрад, о котором Буссов сообщает, что он вместе с Фридрихом Фидлером и 52 немцами “во время осады крепости Тулы... были в ней на стороне Димитрия II” (т. е. Болотникова, — И. С.), был взят Шуйским в плен и затем со всей этой группой немцев “сослан в опалу в Сибирь” (стр. 142). (О нахождении его сына в ссылке в Сибири Буссов говорит и в письме герцогу Брауншвейгскому). Итак, Конрад Буссов-младший, очевидно, участвовал в походе Болотникова из Калуги в Тулу в мае 1607 г. (это можно заключить из того, что в группе немцев наряду с сыном Буссова был и Фридрих Фидлер, бесспорно попавший в Тулу из Калуги), а также, вероятно, и во втором походе Болотникова на Москву, и в предшествующих осаде Шуйским Тулы сражениях на р. Восме (5-7 июня 1607 г.) и на р. Вороньей (12 июня 1607 г.).

Другим основанием для отнесения Буссова к числу своеобразных участников восстания Болотникова может служить доброжелательный и сочувственный характер описания в Хронике Буссова событий восстания Болотникова и особенно отношение Буссова к личности самого Болотникова, которого он рисует мужественным, энергичным вождем, человеком своего слова, способным пожертвовать жизнью за дело, которому он себя посвятил. Такая позиция Буссова превращает его в своего рода историка восстания Болотникова, придавая особую ценность разделам его Хроники, посвященным Болотникову.

Победа Шуйского над Болотниковым застает Буссова в Калуге, и он надолго оседает там — вплоть до отъезда (уже после убийства Лжедимитрия II) в 1611 г. из Калуги под Смоленск, к польскому королю Сигизмунду III, о чем сообщает сам Буссов (стр. 130).

То, что Буссов оказался вне обоих основных политических центров — Москвы и Тушина, поставило его несколько в стороне от главных событий борьбы между Шуйским и Лжедимитрием II. Этим можно объяснить усиление биографических моментов в последней части Хроники Буссова, где очень большое место занимает описание всевозможных приключений и злоключений немцев при Лжедимитрии II, причем среди этих немцев оказывается и сам Буссов.

Буссов отмечает два этапа во взаимоотношениях Лжедимитрия II и немцев: “Сначала Димитрий очень благоволил немцам”, но затем, после бегства из Тушина в Калугу, “стал злейшим врагом немцев” (стр. 163). Это выразилось в том, что если вначале немцы получили от Лжедимитрия II “превосходные поместья” “за верную службу” (стр. 168), то затем Лжедимитрий “отнял у немцев все их поместья, потом он забрал у них дома и дворы со всем, что в них там было..., он запретил нам даже наше богослужение, и мы, бедные люди, пребывали в это время в немалой скорби и тревоге” (стр. 163).

Надо сказать, однако, что Буссов даже в столь мрачной обстановке сумел если и не полностью избежать всех бед и напастей, обрушившихся на головы бедных немцев, то во всяком случае сохранил и жизнь и даже какую-то часть имущества. В этом отношении чрезвычайно показательна выразительная деталь в длинном рассказе-повести о 52 козельских немцах, спасенных летом 1610 г. пастором Мартином Бером от казни, которой их собирался предать Лжедимитрий II, по обвинению в намерении сдать Козельск польскому королю.

Рассказав о том, что немцы, доставленные из Козельска в Калугу, ожидали решения своей участи, в то время как Мартин Бер через Марину Мнишек добивался их помилования, Буссов продолжает: “И вот, когда немцы в глубокой печали собрались у меня дома и каждый готовился к исповеди, отпущению грехов и причастию, пришел старший каморник царицы с радостной вестью и сказал, чтобы мы больше не грустили, а радовались, ибо царский гнев утих, царица добилась для нас помилования...” (стр. 171).

Итак, “дом” Буссова в Калуге оказывается не только местом, собирающим всех немцев, но и своего рода центром, откуда велись сношения с Мариной Мнишек и куда является доверенное лицо Марины, ее “старший каморник”, с сообщением о помиловании немцев, — по-видимому, тот же Юрген Кребсберг, немец “родом из Померании”, “самый преданный каморник царицы”, который фигурирует в рассказе Буссова о бегстве Марины из Дмитрова в Калугу (стр. 164).

Если к этому добавить, что в числе “козельских немцев” Буссов называет “ротмистра Давида Гильбертса, прапорщика Томаса Морица и двух дворян из Лифляндии, Иоганна фон Рейнина и Рейнгольда Энгельгардта” (стр. 169), то и роль, которую играл “дом” Буссова для немцев, находившихся у Лжедимитрия II, и положение, занимаемое хозяином этого “дома” в Калуге, должны быть охарактеризованы как весьма видные и прочные. А переезд, после истории с козельскими немцами, Мартина Бера из Козельска в Калугу (стр. 173) несомненно еще более укрепил положение Буссова (тестя Мартина Бера).

Буссов прожил в Калуге до 1611 г., когда он уехал оттуда в лагерь короля Сигизмунда III под Смоленск. В разделах своей Хроники, посвященных событиям 1614 г., Буссов ничего не говорит ни о причинах и обстоятельствах, побудивших его уехать из Калуги, ни о самом факте отъезда под Смоленск. Ничего нельзя извлечь оттуда и для выяснения того, чем занимался Буссов в последний год своего пребывания в Калуге.

Об отъезде Буссова из Калуги говорится в автобиографической приписке к помещенному в конце главы VII — о смерти Лжедимитрия 1 — рассказу о том, как Марина Мнишек “потом”, находясь “в заключении”, предавалась горестным размышлениям о своей судьбе (стр. 129-130). Этот рассказ Буссов заканчивает благочестивыми пожеланиями об избавлении Марины “от всех ее горестей и несчастий, в которых я оставил ее позже, в 1611 г., в городе Калуге, направляясь в лагерь к его королевскому величеству королю Польскому и пр. под Смоленск” (стр. 130).

Итак, Буссов в 1611 г. уехал из Калуги в лагерь Сигизмунда III под Смоленск, оставив в Калуге Марину Мнишек среди горестей и несчастий. При всем лаконизме этого сообщения (совершенно в стиле Буссова!), оно представляет весьма большой интерес. Чтобы правильно понять и оценить его, необходимо знать обстановку, создавшуюся в Калуге в конце 1610— начале 1611 г.

Ни в дореволюционной историографии, ни в трудах советских историков положение в Калуге в этот период почти не освещается. Это сделало необходимым нижеследующий экскурс, посвященный Калуге.

Убийство Лжедимитрия II татарским князем Петром Урусовым во вторник 11 декабря 1610 г. вызвало взрыв борьбы в Калуге. По характеристике Нового летописца “взволновашася градом всем и татар побита всех, кои в Колуге были”[50].

Главной силой в этой борьбе был калужский “мир”, т. е. посадское население Калуги. Другой активной силой являлись находившиеся в Калуге донские казаки во главе с Заруцким. Наконец, важным политическим фактором в Калуге были “лутчие воровские люди” (по выражению выходцев из Калуги, см.: Расспросные речи выходцев из Калуги от 14 декабря 1611 г.)[51], т. е. верхушка окружения Лжедимитрия II во главе с тушинскими боярами — князем Григорием Шаховским и князем Дмитрием Трубецким.

Первоначально руководство событиями пытался взять в свои руки Заруцкий, опиравшийся на донских казаков, число которых доходило в Калуге до 1500[52]. По-видимому, именно Заруцкий руководил избиением казаками татарских “лутчих мурз” и разграблением их “дворов” в отместку за убийство Лжедимитрия II[53]. По польским источникам, донцы “объявили себя сторонниками царицы”, т. е. Марины Мнишек[54]. Это очень важное известие показывает, что план Заруцкого заключался в том, чтобы занять при Марине место Лжедимитрия и править от ее имени. Однако Заруцкому не удалось захватить власть. В Дневнике похода Сигизмунда III на Смоленск отмечается, что “Григорий Петрович Шаховской, бывший там (в Калуге, — И. С.) старшим воеводой, усмирил мятеж (tumult uiat) и защитил наших”[55]. Это означало поражение Заруцкого. Ситуация изменилась столь резко, что уже на другой день после убийства Лжедимитрия (“в середу ввечеру”) “хотел бежати из острогу Ивашко Зарутцкой, и его изымали миром, а из острогу не упустили”[56]. С этими показаниями калужских выходцев следует сопоставить сообщение Жолкевского о том, что калужские бояре, в том числе князь Дмитрий Трубецкой и князь Григорий Шаховской, “жену самозванца и всех ее слуг, родом поляков, взяли под бдительную стражу”[57].

Таким образом, можно думать, что как Заруцкий, так и Марина оказались если и не в тюрьме, то во всяком случае в стенах внутреннего калужского “острога” под охраной калужского “мира”. Но, “изымав” Заруцкого, калужский “мир” с недоверием отнесся и к самому Шаховскому. План Шаховского и Трубецкого заключался в том, чтобы идти “с повинной к Москве”, т. е. объединиться с той частью боярства, которая заключила договор с Сигизмундом III об избрании на русский престол королевича Владислава. Этот план Шаховской выдвинул на другой же день после убийства Лжедимитрия: “и на завтрее того, после воровского убивства, в середу, говорил князь Григорей Шаховской миру, чтоб его отпустили из Колуги с повинною к Москве”[58]. Однако калужане “ему не поверили. А кого с повинною хотят к государю прислать (т. е. в Москву, где бояре правили от имени Владислава, — И. С.), про то не слыхали”[59].

Обстановку в Калуге еще больше обострил и осложнил приход к Калуге 16 декабря 1610 г. Яна Сапеги. План Сапеги заключался в том, “чтобы среди этого замешательства овладеть крепостью и городом на имя короля”[60]. По-видимому, Сапега не представлял себе положения дел в Калуге. Это видно из того, что он послал своего представителя в Калугу “с письмами к царице, боярам и миру”[61]. Однако вместо ответа на свои письма Сапега лишь 20 декабря получил переданную ему каким-то “хлопом” спрятанную в свече записку Марины с просьбой “ради бога” “освободить” и “спасти” ее[62]. Калужане же хотя и заявили, что “кому Москва крест целовала, тому и мы поцелуем, как королевичу”, однако отказались “поддаться”, и Сапега, простояв под Калугой до 21 декабря, отошел к Перемышлю (город на Оке к югу от Калуги).

Такой ответ калужан, в сочетании с запиской Марины, свидетельствовал о том, что во время прихода Сапеги власть в Калуге находилась в руках калужских бояр во главе с Шаховским и Трубецким. По-видимому, именно в это время калужскими боярами был послан с известием об убийстве Лжедимитрия II “к московским боярам и к польским людям к Олександру Гонсевскому столник Михаиле Матвеевич Бутурлин да дьяк Богдан Сутупов с товарыщы”. Московские же бояре “по тем вестям послали из Серпухова в Калугу боярина и воеводу князя Юрия Никитича Трубецкого”[63].

Та ситуация, которая была в Калуге во время переговоров с Сапегой, сохранилась очень ненадолго. Новым фактором, изменившим положение в Калуге, явилось рождение у Марины Мнишек сына (по-видимому, вскоре же после убийства Лжедимитрия). Новый летописец, сообщая, что “Сердомирсково дочь, Маринка, которая была у Вора, родила сына Ивашка”, подчеркивает, что “колужские ж люди все тому обрадовашесь и называху его царевичем и крестиша его честно”[64]. Нет оснований не доверять этому свидетельству, из которого вытекает, что позиция калужан была весьма далека от признания Владислава и что они поддерживали кандидатуру “царевича Ивана”, сына Марины Мнишек. Но это значит, что с рождением сына должно было измениться и положение Марины Мнишек (равно как и Заруцкого). Такая интерпретация положения в Калуге после рождения сына у Марины подтверждается свидетельством Буссова о том, что Марину “в то время (после рождения сына, — И. С.) содержали и почитали по-царски” (стр. 179).

Но и Марина и Заруцкий, очевидно, все же не чувствовали себя достаточно прочно в Калуге и предпочли перенести свою резиденцию и” Калуги в Тулу (а Марина впоследствии — в Коломну). Этот отъезд Марины и Заруцкого из Калуги датируется временем не позднее начала января 1611 г., когда в Калугу пришел посланный московскими боярами князь Юрий Трубецкой со своим отрядом (“с русскими людми”) и начал с 3 января 1611 г. приводить калужан к кресту на имя Владислава[65]. В довольно многочисленных грамотах Трубецкого и к Трубецкому, относящихся к этому времени, ни о Марине, ни о Заруцком как находящихся в Калуге уже не упоминается, что дает основание считать, что их там уже не было[66].

Но и самому Юрию Трубецкому не удалось удержаться в Калуге. Сохраняя формально согласие целовать крест Владиславу, калужане обусловливали это свое согласие тем, чтобы Владислав приехал в Россию, а до того — отказывались. Эту сторону дел в Калуге освещает чрезвычайно интересное известие Нового летописца о том, что после приезда в Калугу Юрия Трубецкого “ис Колуги ж прислаша к Москве из дворян, и из атаманов, и из казаков, и изо всяких людей и говориша бояром и литве: „впрям будет королевич на Московском государстве и крестится в православною християнскую веру, и мы ему все ради служити; а тепере мы креста целовати не хотим, покаместа он будет на Московском государстве. И поидоша с Москвы в Калугу, а князь Юрья ис Колуги к Москве не отпустиша, убежал к Москве убегом“”[67]. Такой была Калуга, когда Буссов решил сменить свой калужский “дом” на лагерь Сигизмунда III под Смоленском.

Этот шаг Буссова можно рассматривать как естественное следствие той позиции, которую он занимал на протяжении трех лет своего пребывания в лагере Лжедимитрия II. Добившись прочного и достаточно видного положения при Лжедимитрии II и сохранив его, несмотря на все те злоключения, которым подвергались там немцы, Буссов со смертью Лжедимитрия II оказался перед дилеммой: идти “с повинной к Москве” или, напротив, уходить от “Москвы”, в сферу которой попадала Калуга после убийства Лжедимитрия II.

Ориентация на Москву, однако, для Буссова исключалась — как вследствие самого факта его ухода (бегства) из Москвы в Калугу осенью 1606 г., что несомненно являлось компрометирующим Буссова обстоятельством в глазах московских властей, так и ввиду того, что сын Буссова, Конрад Буссов-младший, являлся государственным преступником, сосланным в Сибирь за участие в восстании Болотникова, — перспектива, которая могла угрожать Буссову-старшему.

Напротив, отношения с польскими кругами у Буссова были самыми дружественными и тесными, как можно заключить из участия Буссова в 1608 г. в пирушке у Яна Сапеги в его лагере под Троице-Сергиевым монастырем, где, видимо, говорилось, что первый самозванец был “незаконным сыном Стефана Батория” (стр. 133), и из заявления Буссова в рассказе о приходе под Брянск в лагерь к Лжедимитрию II в 1608 г. Адама Вишневецкого, что Вишневецкий “в то время” его “на редкость благожелательный господин и большой друг” (стр. 149).

Сообщение Буссова о его отъезде под Смоленск в 1611 г. — последнее прямое указание источников о местонахождении Буссова до его отъезда из России. На этом основании Аделунг писал, что “о дальнейшей же за тем его судьбе мы решительно ничего не знаем”[68]. Однако Куник, основываясь несомненно на содержании заключительной части Хроники Буссова, считал, что, явившись после смерти Лжедимитрия II в лагерь Сигизмунда III под Смоленск, Буссов “в 1611 г. находился в рядах поляков, занявших Москву, видел сожжение столицы и вскоре затем для спасения своей жизни бежал в Ригу”[69]. И действительно, обращение к Хронике Буссова не оставляет сомнения в том, что Буссов в 1611 г. был в Москве.

Главное место в последней главе Хроники Буссова занимает описание положения дел в оккупированной поляками Москве в феврале-марте 1611 г. и центрального события этого периода — восстания москвичей против польских интервентов 19 марта 1611 г., подавления этого восстания и сожжения Москвы. События 19 и последующих дней марта 1611 г. Буссов описывает с детальностью, конкретностью и яркостью не меньшей, чем события майских дней 1606 г. Поэтому Костомаров прямо говорит о Буссове, как о “современнике, бывшем тогда в Москве”[70]. Но помимо общего характера описания московских событий февраля—марта 1611 г., выдающего в их авторе современника и очевидца, из Хроники Буссова можно извлечь и непосредственное признание автора, что он находился в это время в Москве. Свое описание пожара Москвы и кровавого подавления польской шляхтой восстания 19 марта 1611 г. Буссов заканчивает общей характеристикой потерь России от интервенции: “Вред, причиненный России пожарами, так велик, что на опустошенных местах можно вполне поместить 4 или 5 Лифляндий. В этой семилетней войне, убито больше 600 000 московитов, состоявших в их списках в то время, когда я еще был там, не считая тех, которые в разных местах были тайно умерщвлены и спущены под лед или брошены в воду, а скольким еще придется заснуть на сырой земле раньше и прежде, чем они снова обретут прочный мир” (стр. 189). Итак, давая итоговые цифры потерь “московитов” в “Семилетней войне”, т. е. начиная с похода Лжедимитрия I 1604 г. и кончая мартом 1611 г., Буссов называет весь этот период “временем, когда я еще был там”, относя тем самым свой отъезд из России ко времени уже после марта 1611 г.

Время отъезда Буссова из Москвы можно установить довольно точно. Хроника Буссова в той редакции, которая издана (в русском переводе) Устряловым, оканчивается сообщением о смерти Яна-Петра Сапеги и о приходе в Москву Ходкевича “около Варфоломеева дня”. Оба эти события падают на сентябрь 1611 г.: Сапега умер 4 сентября, Ходкевич пришел в Москву 24 сентября 1611 г.[71].

Вслед за тем помещено “моление” к богу, чтобы он внушил польскому королю “благое намерение спасти воинов, столь долго томимых осадою”, и слова: “Да исполнится в сем же году моление мое!”[72]. Такой характер текста заключительной части Хроники Буссова позволяет сделать вывод, что приход Ходкевича — последнее, что Буссов наблюдал в Москве, и что он уехал оттуда еще до конца 1611 г., вероятнее всего — сразу же по приходе Ходкевича.

Есть данные, дающие возможность подкрепить это предположение. Данные эти связаны с именем Жака Маржерета и касаются времени его отъезда из Москвы. Маржерет трижды фигурирует в Хронике Буссова: в описании битвы при Добрыничах, в рассказе о времени правления Лжедимитрия I, когда Маржерет занимал пост начальника отряда телохранителей Лжедимитрия, и в последней главе Хроники, где именно Маржерету, бывшему тогда “обер-лейтенантом” в немецком полку полковника Борковского, Буссов приписывает главную “заслугу” в подавлении восстания 19 марта 1611 г. (стр. 102, 112, 186—187). Такое внимание к Маржерету (а также то, что Буссов называет его “благочестивым и рассудительным человеком”, стр. 112) делает вполне обоснованным высказанное еще Аделунгом мнение, что Буссов знал Маржерета “в Москве уже с 1605 г. и, как кажется, довольно хорошо”[73].

Факт знакомства и, вероятно, даже совместной службы Буссова с Маржеретом важен в том отношении, что нам хорошо известно время отъезда Маржерета из Москвы[74]. Сведения об этом содержатся в грамоте князя Д. М. Пожарского от августа 1612 г., являющейся ответом на предложение группы иностранцев, в том числе и Маржерета, поступить на службу в русское войско. Пожарский выражает согласие принять на службу всех, за исключением Маржерета, мотивируя свой отказ указанием на активное участие Маржерета в иностранной интервенции и в особенности на действия Маржерета по разорению и сожжению Москвы и истреблению ее населения. Грамота Пожарского и сообщает, что Маржерет “из Москвы пошел в Польшу в нынешнем во 120 году, в сентябре месяце с изменники московского государства, что был боярин, с Михаилом Салтыковым с товарышщи”[75].

Итак, Маржерет уехал из Москвы в сентябре 1611 г. вместе с М. Г. Салтыковым. Грамота Пожарского имеет здесь в виду посольство М. Г. Салтыкова на сейм в Варшаву к королю Сигизмунду III от московских бояр[76]. Дневник этого посольства, опубликованный А. Гиршбергом, позволяет еще больше уточнить время и обстоятельства отъезда Маржерета из Москвы. Посольство в составе бояр князя Ю. Н. Трубецкого, М. Г. Салтыкова, М. А. Нагого и думного дьяка В. О. Янова выехало из Москвы 11 сентября 1611 г., но, встретив за Можайском 19 сентября Ходкевича, везшего с собой сообщения от Сигизмунда III к боярам, вернулось в Москву (за исключением М. Г. Салтыкова, который, как сказано в дневнике, “поехал в Смоленск, дожидаться товарищей”) и вновь выехало из Москвы лишь 5 октября[77].

Можно думать, что Маржерет вместе с основной частью посольства также возвратился в Москву и окончательно покинул ее уже 5 октября 1611 г. К такому выводу приводит письмо Маржерета Джону Мерику от 29 января 1612 г. из Гамбурга, в котором Маржерет, сообщая о своем отъезде из Москвы и о положении в Москве, говорит, между прочим, о том, что “генерал Ходкевич прибыл в Москву”[78]. Таковы обстоятельства отъезда из Москвы Маржерета. Учитывая большую общность судеб Буссова и Маржерета — этих типичных авантюристов-кондотьеров — и характер их личных взаимоотношений, представляется весьма вероятным, что вместе с Маржеретом воспользовался посольством Салтыкова к Сигизмунду III для отъезда из Москвы и Буссов, последовав, таким образом, и в 1611 г. примеру “рассудительного” Маржерета, подобно тому как в 1606 г. он порвал с Василием Шуйским и бежал из Москвы также вслед за Маржеретом, уехавшим из России, — правда, в отличие от Буссова, легально, — 4 сентября 1606 г.[79]. Так заканчивается “русская” глава биографии Буссова.

Последнюю, заключительную часть его биографии правильнее всего было бы назвать: “Буссов-писатель”.

Выехав из Москвы, по нашему предположению, вместе с посольством Салтыкова и Маржеретом, Буссов, однако, не поехал в Варшаву, куда посольство Салтыкова прибыло 4 декабря 1611 г.[80], а направился в Ригу[81]. Нахождение Буссова в Риге свидетельствуется записью на одном из списков его Хроники, что рукопись “в 1612 г. 1 марта в Риге приведена в полный порядок” (Anno 1612, d/1 Marty in Riga in richtige Ordnung gebracht) (см. в настоящем издании “Археографическое введение”, стр. 69). Итак, к марту 1612 г., т. е. меньше чем через полгода после отъезда из Москвы, Буссов уже закончил работу над своим сочинением. Такая интенсивность и вместе с тем продуктивность писательских трудов Буссова должна быть объяснена как характером его сочинения, так и мотивами и побуждениями, которыми руководствовался Буссов в работе над своей Хроникой. С наибольшей полнотой и подробностями об этом говорит сам Буссов в письме герцогу Брауншвейгскому (стр. 193—194).

Прежде всего Буссов делает чрезвычайно важное признание, что “настоящая книга” (gegenwertige Buch), содержащая “описание” (Beschreibung) “внутренних мятежей и ужасных войн”, написана им не одним, а совместно с “другим почтенным человеком (andern ehrlichen Mann), которого в другом месте письма он называет своим “помощником” (Mein Mitgesell).

Другой вопрос, освещаемый в письме герцогу Брауншвейгскому, — это вопрос об источниках, на основе которых написана “книга” Буссова. Буссов заявляет, что он и его помощник описывали события, “частью разузнавая обо всех этих делах от честных и достойных доверия людей, частью, как уже говорилось выше, пережив их сами”, и что “все истинно так одно за другим и происходило и никакой лжи, никакого обмана сюда не приметалось”. Это общее заявление дополняется указанием в другом месте письма, что у Буссова и его помощника имелось “больше возможностей сделать это, чем у других, ибо мы могли не только наблюдать и записать все, что во время этого разорения происходило там в разных местах, свидетелями и участниками чего мы частью были сами, но и проследить события, имевшие место при тамошнем дворе за несколько лет до того и послужившие поводом для этих intestini belli, так как нам удалось получить сведения о них как от московитов, так и от тех немцев, кои уже до нас много лет жили в России и записывали (verzeichnet) эти дела по мере того, как они происходили” (см. наст, изд., стр. 193).

Наконец, письмо Буссова дает возможность определить и мотивы, которыми он руководствовался в работе над своей книгой, и цели, которые он преследовал ее написанием. Заявляя, что он очень хотел бы обнародовать “эти московитские дела” (diese Moschowiter Sachen) “среди немцев” (Deutscher Nation) “в виде печатной книги”, Буссов подчеркивает особо важное значение своей “книги”, хотя и называет ее уничижительно “ничтожной и несовершенной”. Обоснованию этого положения Буссов посвящает целый длинный период, где противопоставляет свое сочинение о московитских делах тому, что о них уже раньше “рассказывалось” (erzehlet und berichtet) “многими достойными воинами” (ehrlichen Kriegesleuten), — как воевавшими против московитов на стороне шведов и поляков, так и использовавшимися на время самими московитами против их врагов, — объявляя главным недостатком этих рассказов и отчетов то, что в них, в отличие от его “книги”, отсутствует изложение “первоначальных причин” (anfenglichen Ursachen) междоусобной войны, о которых “ни немецким поселенцам, ни сотням тысяч московитов не было известно все”.

Не может быть сомнения в том, что, говоря о рассказах и сообщениях достойных военных о московитских делах, Буссов прежде всего имеет в виду сочинение своего старого знакомого капитана Жака Маржерета, написанное им по желанию короля Франции Генриха IV и изданное в Париже в 1607 г. под заглавием “Состояние Российской державы и великого княжества Московского со всем тем, что там произошло наиболее достопамятного и трагического в правление четырех государей, начиная с 1590 и по сентябрь 1606 г”. (Estat de l'Empire de Russie, et Grande Duche de Moscovie. Avec ce qui s'y est passe de plus memorable et tragique, pendant le regne de quatre Empereurs i scavoir depuis l'an 1590 jusques en l'an 1606 en septembre. Par le Capitain Margeret. Paris, 1607).

Сочинение Маржерета, принесшее ему славу как писателю, было несомненно известно Буссову от самого автора, а может быть, даже и имелось у него. Пример Маржерета и мог дать Буссову идею после краха его карьеры на поприще войны и политики попытаться прославиться как писатель. Во всяком случае, название сочинения Буссова “Смутное состояние Русского государства в правление царей... с 1584 по 1613 г.” близко повторяет название сочинения Маржерета. С другой стороны, в центральном вопросе — о личности Лжедимитрия I — сочинение Буссова полно скрытой полемики с Маржеретом. В противоположность Маржерету, считавшему Лжедимитрия I истинным сыном Ивана Грозного, Буссов выдвигает целый арсенал доказательств того, что Лжедимитрий I — самозванец. Наконец, поскольку у Маржерета отсутствует акт цареубийства со стороны Бориса Годунова — первопричина “Смутного состояния” России, по Буссову, — сочинение французского капитана оказывается полностью отвечающим той характеристике “рассказов и известий военных людей”, которая дается им в письме Буссова, в плане противопоставления этим “рассказам” своей “книги”, главная ценность которой, по мнению ее автора, состоит именно в изложении первоначальной причины “междоусобной войны” в России.

Итак, целью Буссова являлось дать наиболее полное и обстоятельное освещение “Смутного состояния Русского государства” и причин, породивших это состояние. Буссов был очень хорошо подготовлен для выполнения стоявшей перед ним задачи. У него были собственные записи о тех событиях, наблюдателем и участником которых он являлся, рассказы и записи о более ранних событиях, полученные им как от русских, так и от живших в Москве немцев; наконец — самое главное — Буссов обладал огромным запасом наблюдений за годы его пребывания в России, когда он почти все время находился в центре борьбы — то в Москве, то у Болотникова, то у Лжедимитрия II, то, наконец, опять в Москве. Кроме того, у Буссова имелся “помощник”.

Заявление Буссова, что он писал свои “Московитские дела” вместе с “помощником”, разрешает длительный историографический спор о том, кто был автором публикуемой Хроники: Конрад Буссов или Мартин Бер? Решение этой контраверзы в пользу Бера, предложенное Карамзиным и поддержанное Устряловым, обосновавшими свое мнение ссылкой на то, что Петрей в своем сочинении о России дважды упоминает о писателе Мартине Бере и ни разу не говорит о Буссове как о писателе (хотя и сообщает эпизод с попыткой Буссова возглавить заговор в пользу Бориса Годунова в Нарве в 1601 г.), было в 40-50-х годах XIX в. оспорено Аделунгом, Гротом и Куником в России и Е. Германом в Германия[82].

В отличие от Карамзина и Устрялова, пользовавшихся анонимной редакцией Хроники, в распоряжении Германа и Аделунга, а также и Куника был Дрезденский (а также Академический) список Хроники, в заголовке которого в качестве автора Хроники прямо назван Буссов, а в тексте имеется целая группа автобиографических заметок Буссова. Это дало возможность Аделунгу и Герману, а вслед за ними и Кунику, со всей бесспорностью установить авторство Буссова и показать ошибочность точки зрения Карамзина и Устрялова.

В свою очередь Грот, произведя сопоставление параллельных мест из сочинения Петрея (широко использовавшего текст Хроники Буссова в разделах, посвященных событиям начала XVII в.) с двумя редакциями Хроники — анонимной, опубликованной в русском переводе Устряловым и приписываемой им Беру, и той редакцией, которая представлена Дрезденским списком и называет автором Буссова (Грот пользовался Дрезденским списком Хроники не непосредственно, а по описанию его у брауншвейгского историка XVIII в. Трейера и в сочинении Германа, опубликовавшего в особом приложении важнейшие места Хроники, свидетельствующие об авторстве Буссова), — установил, что заимствования Петрея восходят не к анонимной редакции, приписываемой Беру, а к буссовской редакции, представленной Дрезденским списком, хотя и отметил, что некоторых деталей, о которых со ссылкой на Бера говорит Петрей, нет ни в одном из сохранившихся списков Хроники.

Пересмотр точки зрения Карамзина и Устрялова (сам Устрялов, впрочем, остался на старых позициях — см. его замечание в предисловии к 3-му изданию Хроники Бера)[83] и “восстановление в правах” Буссова (Die Restitution Bussows, по выражению Куника)[84] не снимает, однако, вопроса о Бере и его отношении к Хронике. Прежде всего, о Бере-писателе дважды и вполне определенно говорит Петрей. Так, в рассказе Петрея о принце Густаве Шведском имеется следующее место: “Поэтому несправедливо известие Мартина Бера, который пишет, что сам погребал Густава в монастыре Димитрия Солунского и получил за сие 20 рублей в награду”[85]. И действительно, известие о том, что пастор Мартин Бер 22 февраля 1607 г. хоронил Густава в Кашине, в монастыре Димитрия Солунского, имеется во всех списках Хроники — правда, без упоминания о плате, полученной Бером[86]. И именно на основе этого известия Карамзин и считал Бера автором Хроники. Еще важнее другое свидетельство Петрея о Бере-писателе, содержащееся в рассказе о попытке Василия Шуйского отравить Болотникова, послав в Калугу для этой цели немца Фридриха Фидлера. Весь этот рассказ Петрей целиком заимствует из Хроники Буссова, в том числе и текст клятвы, взятой Шуйским с Фидлера, что тот сдержит свое слово. Но в отличие от Хроники Буссова ни в одном из списков которой ничего не говорится о том, кто был составитель текста клятвы Фидлера, Петрей предпосылает тексту клятвы следующее заявление: “А чтобы всем было очевидно, как гласила клятва, которую он дал, я хочу записать ее слово в слово, как ее написал и обнародовал Мартинус Бер, который был автором (письменным отцом) этой клятвы”. Вслед за тем Петрей помещает текст клятвы Фидлера, причем не только в немецком издании 1620 г., но и в первом, шведском издании сочинения Петрея текст клятвы Фидлера дается на немецком языке, точно совпадая, за исключением незначительных редакционных разночтений, с текстом клятвы в Хронике Буссова[87]. То, что Петрей привел в шведском издании текст клятвы Фидлера по-немецки, может означать только одно, — что Петрей действительно держал в руках Хронику, автором которой он считал Бера, и действительно выписал из нее “слово в слово” клятву Фидлера. (Напротив, ссылка на Бера в рассказе о Густаве Шведском содержится в такой форме, что допускает возможность того, что Петрей, скажем, имел в виду какое-нибудь письмо Бера). К этим свидетельствам о Бере-писателе у Петрея нужно добавить материал, который можно извлечь из самой Хроники Буссова. Материал этот содержится в рассказе о козельских немцах. Рассказ этот, главным героем в котором выступает Бер, спасающий немцев от угрозы расправы с ними Лжедимитрия II, упоминает о “молитвах и псалмах”, которые Мартин Бер “сам сочинил в этой беде и которые можно найти в конце этой книги” (стр. 171). И действительно, в конце Хроники Буссова с особым заголовком помещены три молитвы и один стихотворный псалом (названный по-латыни Lamentatio). В этом псалме и состоит весь интерес, так как он представляет собой акростих, образующий из первых букв, с которых начинается каждая строфа, имя его автора: Martinus Beer[88]. Наличие в Хронике Буссова псалма-акростиха с именем Мартина Бера, помещенного к тому же в конце рукописи, еще более увеличивает материал, говорящий в пользу участия Вера в составлении Хроники, превращая рассказ о том, что Бер сочинил свой псалом экспромтом, на берегу Оки, в простой литературный прием, имеющий целью обратить внимание читателя Хроники на акростих. Можно было бы даже идти дальше и видеть в этом акростихе вообще указание на то, что Бер являлся автором Хроники, если бы и в ее заголовке и в тексте не было прямых и бесспорных свидетельств об авторстве Буссова. Но эти материалы о Бере полностью укладываются в формулу письма Буссова герцогу Брауншвейгскому о “помощнике” (Mitgeselle), вместе с которым он составлял свою “книгу”. Роль Бера как “помощника” Буссова вполне отвечала характеру родственных отношений между ними как зятем и тестем (о женитьбе Бера на дочери Буссова говорит Петрей в шведском издании своего сочинения)[89]. Вместе с тем Бер обладал такими качествами, которых как раз могло недоставать у Буссова-писателя, именно — школьной и церковной образованностью, ибо, в противоположность Буссову, который, по его собственному признанию в письме герцогу Брауншвейгскому, “с юности” (von Juegent) находился на службе у государей и владетельных особ, т. е. воевал, провел свыше 40 лет (“большую часть своей жизни”), как он пишет в письме советнику герцога Брауншвейгского Пепарино от 3 февраля 1614 г. (см. стр. 195)[90], вне Германии и вряд ли где-нибудь серьезно учился, Мартин Бер приехал в Москву в 1600 г. по приглашению Бориса Годунова, будучи студентом Лейпцигского университета, и первые три года своего пребывания в Москве являлся учителем “немецкой и латинской школы” в Немецкой слободе в Москве[91].

Участию Бера в составлении Хроники Буссова хорошо отвечает ее литературная форма.

Еще Куник отметил двойственность и противоречивый характер литературной формы Хроники. С одной стороны, “многие рассказы и рассуждения”, содержащиеся в Хронике, свидетельствуют, что ее автор “получил для своего времени неплохое школьное образование”, что “в библии он совсем не чужой, но очень опытен”, что он “показывает хорошее знакомство с латинской литературой. Он не только употребляет известные образы, взятые из древней истории, но и приводит по тогдашней моде отдельные латинские фразы. Сомнительные места он не пишет по-немецки, а только по-латыни”. С другой стороны, “в немецкой литературе он совершенно необразован. Его стиль во многих местах беспомощен, даже груб и неправилен”[92]. Куник, начинавший свои исследования о Буссове с позиций признания Буссова единоличным автором Хроники и напечатавший первую часть своей работы о Буссове, из которой и заимствованы цитированные выше места, еще до получения им писем Буссова герцогу Брауншвейгскому и Пепарино[93] относил языковый и стилистический дуализм Хроники к одному Буссову[94]. Однако гораздо вероятнее видеть и в античных образах, и в латыни, и, наконец, в библейских текстах и темах выражение участия в составлении Хроники Мартина Бера[95]. Напротив, грубый и неправильный с литературной точки зрения “немецкий стиль” Хроники вполне соответствует облику самого Буссова, относившегося как раз к той категории “военных людей” (Kriegsleute), с “рассказами” которых Буссов и сравнивает свою Хронику в письме герцогу Брауншвейгскому.

Чрезмерно ограничительно толкуя участие Бера в составлении Хроники, Куник, тем не менее, в общем правильно считал, что основным автором Хроники был Буссов, как верным является и мнение Куника, что в основе Хроники лежит подробный дневник (em reichhaltiges Tagebuch), ведшийся “самим Буссовым”[96].

Свое мнение, что в основе Хроники Буссова лежит его дневник, Куник основывал на опубликованном немецким историком Шмидтом-Физельдеком заголовке одной из Вольфенбюттельских рукописей Хроники Буссова, где прямо говорится о дневнике Буссова[97]. Однако сам Куник не был знаком с той редакцией Хроники Буссова, которая представлена Вольфенбюттельской и Дрезденской рукописями и публикуется в настоящем издании[98]. Между тем именно в этой редакции дневниковая основа Хроники и вместе с тем личность Буссова как ее автора выступают особенно ясно.

Таким образом, можно полагать, что совместная работа Буссова и Бера над Хроникой после отъезда их из России и поселения в Риге заключалась в литературной обработке как дневника Буссова, так и его рассказов-воспоминаний о “московитских делах”. Важнейшими элементами этой обработки можно считать: во-первых, включение в текст Хроники рассуждений религиозно-нравственного характера, в том числе целых проповедей в стиле молитв Бера, помещенных в конце Хроники; во-вторых, введение в изложение латыни как для украшения стиля, так и для зашифровки наиболее неблагопристойных мест солдатских анекдотов, которыми так обильна Хроника Буссова; наконец, в-третьих, драматизацию событий, наделение важнейших действующих лиц речами, произносимыми в виде монологов и диалогов по всевозможным поводам, — черта, являющаяся отличительной особенностью Хроники Буссова[99].

Было бы неправильным, однако, сводить процесс написания Хроники Буссова только лишь к одному литературному оформлению его дневника и других материалов о событиях в России. При всей важности вопросов литературной формы, все же основным моментом в работе Буссова и его “помощника” над составлением Хроники было определенное освещение и оценка описываемых в Хронике событий и лиц. Это признает и сам Буссов, подчеркивая (как мы видели), что целью его “книги” было указать “первоначальные причины” “междоусобной войны” в России. И действительно, широта охвата событий социальной, политической и освободительной борьбы в Русском государстве в конце XVI—начала XVII в. сочетается в Хронике с освещением этих событий и оценкой их с определенных классовых позиций.

Позиции эти обусловлены социальным лицом автора Хроники, Конрада Буссова. Авантюризм Буссова, неоднократно отмечавшийся в предыдущем изложении, меньше всего может рассматриваться как чисто индивидуальная черта его характера. Авантюрист-кондотьер, наемный солдат-ландскнехт, продающий свою шпагу любому, кто захочет ее купить, — это яркое явление эпохи, социальный тип, порожденный Европой XVI в. По характеристике Энгельса, “образовался класс людей, который жил войной и для войны... Центральная Европа была наводнена всевозможным condottieri, для которых религиозные и политические распри служили предлогом к тому, чтобы грабить и опустошать всю страну”[100]. Буссов и есть яркий образец авантюриста-кондотьера, представителя “класса людей, который жил войной и для войны”. Хроника же Буссова — столь же яркий памятник оправдания и восхваления как самого автора, так и его собратий по оружию, иностранных наемников в России.

Характер идеологических воззрений Буссова отразился на содержании его Хроники, как в особом внимании к теме о “немцах”, так и в изображении “немцев” главными “героями” событий во время военных действий — начиная с битвы при Добрыничах 1605 г. и кончая мартовскими боями 1611 г. в Москве.

Идеологические воззрения Буссова сказались и на его трактовке восстания Болотникова, где основное внимание Буссов сосредоточивает на чисто внешнем описании событий, игнорируя социальный характер борьбы; Болотников же изображается не вождем крестьянской войны против феодалов, а “благородным героем”, давшим обет верности “царю Димитрию” и павшим жертвой преданности своему “государю”. Безразличие Буссова к интересам народных масс и их борьбе отразилось в ироническом прозвище “Herr Omnis”, под которым в Хронике Буссова выступает народ. (Впрочем, этот латинизм может быть отнесен и за счет Бера).

Таким образом, в описании и оценке Буссовым исторических событий и лиц выступает определенная тенденция, обусловленная характером идеологических позиций автора.

В идеологических воззрениях Буссова необходимо, однако, подчеркнуть и другую сторону. Воззрения эти можно было бы назвать идеологией своеобразного “кондотьеризма”, для которого главный интерес представляет сама война как таковая, как источник и средство обогащения и которому в равной степени далеки и чужды политические цели и интересы всех борющихся сторон. Такое отсутствие глубоких интересов и прочных связей как с лагерем Шуйского, так и с лагерем польско-шведских интервентов не только отразилось на биографии Буссова (побывавшего и у Шуйского, и у Болотникова, и у Лжедимитрия II, и у поляков, и, наконец, уехавшего из России)[101], но и сказалось на его позиции в отношении событий крестьянской войны и иностранной интервенции, создав возможность для него более или менее объективного и критического отношения и к Шуйскому, и к Лжедимитрию II и, с другой стороны, выразившись в благожелательном отношении Буссова к Болотникову и даже в признании правомерности освободительной борьбы крестьян против тушинцев и польских интервентов (см. стр. 157—158).

Кондотьеризм Буссова сказался на содержании его Хроники и еще в одном отношении. Будучи профессиональным солдатом, “опытным в военном искусстве”, Буссов и в своей Хронике выступает прежде всего именно как военный писатель. Как правильно отметил Куник: “В своей Хронике направляет он взор предпочтительно на военные события, рисуя живо битвы и военные сцены, очень часто пользуется терминами „герой“, „смелый герой“, показывает свое удовольствие, если он говорит о смелом и счастливо проведенном действии, и принимает там и тут вид опытного мастера, если он говорит о какой-либо тонкой операции какого-либо военачальника”[102]. Эта профессиональная компетентность Буссова в военных вопросах придает особую ценность всему тому материалу, который относится к описанию военных событий и военных действий, занимающему столь большое место в Хронике Буссова.

Итак, идеологические воззрения Буссова сказались на содержании его Хроники в двояком отношении: с одной стороны, в тенденциозности и апологетическом характере освещения ряда вопросов, но с другой стороны, в относительной объективности и профессиональной точности в описании событий. К этому надо добавить отмеченную уже выше специфическую черту Буссова-писателя, заключающуюся в сознательном стремлении к максимальной сдержанности в отношении всего, связанного с его собственной персоной, — черта, создававшая такие трудности в изучении биографии Буссова и превратившая его, по выражению Грота, в “довольно загадочное лицо”[103]. Поэтому торжественное заявление Буссова в письме герцогу Брауншвейгскому, что в его Хронике все описано так, как произошло в действительности, без “фальши и лжи”, — скорее характеризует стремление Буссова представить себя как писателя с наиболее выгодной стороны, чем действительное содержание его книги. Нет необходимости доказывать, что Хронике Буссова в определенной степени присущи черты, общие для всех мемуаров иностранцев того времени, — цифровые преувеличения, неточности в датах и именах и т. д., — хотя и здесь Буссов во многом дает очень ценный и точный материал (см. комментарий).

Действительность, однако, разрушила честолюбивые планы и замыслы Буссова прославить себя как писателя. Приведя “в должный порядок” рукопись своей Хроники в Риге 1 марта 1612 г., Буссов вплоть до самой смерти пытался опубликовать свою “книгу” и умер в Любеке в 1617 г., так и не добившись ее выхода в свет.

Сам Буссов (в письме герцогу Брауншвейгскому) объясняет свою неудачу тем, что у него не было достаточно средств, чтобы заплатить “издателю” (Drucker) за печатание книги. Источники не дают возможности проверить справедливость этого утверждения. Но во всяком случае Буссов в 1613 г. уезжает из Риги к себе на родину, в Люнебург, чтобы там вновь попытаться издать свою книгу — теперь уже за счет герцога Ульриха Брауншвейгского (являвшегося одновременно владетелем и Люнебурга), используя “склонность” Ульриха к “историческим сочинениям” (historischen Geschichten) и предлагая ему в дар свое произведение. Однако и здесь Буссова постигает неудача, и герцогская типография, в которой он рассчитывал напечатать свои “Московитские дела”, остается закрытой для его книги.

Неизвестно, сколько времени прожил Буссов “на своей любимой родине”. Бесспорно одно, что он уехал оттуда, чтобы сделать еще одну столь же безуспешную попытку напечатать свою книгу. Последнее, что сохранили источники о Буссове, — это запись на том же Академическом списке его книги, что она “в 1617 г. должна была быть доставлена для напечатания (как это видно из контракта типографа), но автор тем временем умер в Любеке и достойно погребен около соборной церкви”.

Чем объясняются столь фатальные неудачи Буссова с изданием его книги? Постановка такого вопроса необходима не только в плане чисто биографическом, но и для выяснения характера литературного наследия Буссова, дошедшего до нас в виде различных рукописей его Хроники. То, что книга Буссова не увидела света при жизни ее автора, никак нельзя объяснить ни характером темы его книги, ни качествами Буссова-писателя. Огромный интерес Европы к состоянию России и к развивающимся там событиям отразился не только в огромном количестве написанных иностранных сочинений о России начала XVII в. (см. стр. 6), но и в издании в разных странах Западной Европы ряда книг о событиях в России. Среди этих книг, помимо уже известного сочинения Маржерета, следует указать описание посольства в Москву английского посла Томаса Смита в 1604 г., вышедшее в Лондоне в двух изданиях в 1605 и 1607 г.[104], и особенно анонимную брошюру “Московская трагедия или рассказ о жизни и смерти Димитрия”, выдержавшую в 1605—1606 гг. голландское, английское и французское издания[105]. Что же касается литературных достоинств сочинения Буссова, то, как это ни парадоксально, именно сочинение Буссова создало славу как писателю Петру Петрею, сочинение которого, вышедшее на шведском языке в Стокгольме в 1615 г. и в немецком переводе в Лейпциге в 1620 г., представляет собой в основной части, посвященной событиям в России в начале XVII в., настоящий плагиат из Хроники Буссова, которую Петрей, по верной характеристике Устрялова, “переписал... почти целиком, с немногими выпусками и дополнениями”[106].

Роль Петрея в судьбе Буссова и его книги не ограничивается, однако, тем, что Буссов, по выражению Куника, оказался “ограбленным” Петреем “в отношении своего духовного богатства”[107]. Можно высказать предположение, что именно Петрей своими разоблачениями о Нарвском заговоре 1601 г. и Буссове как главе этого заговора, которые он опубликовал в шведском издании своей книги, нанес настолько большой урон репутации Буссова, что лишил его возможности выступать в роли писателя, сделав его имя одиозным как в тех частях Прибалтики, которые находились в это время под господством Швеции, так и в дружественных Швеции немецких землях (к числу которых относились и Брауншвейгское, и Люнебургское герцогства).

В пользу этого предположения, помимо общих соображений, можно сослаться на одну чрезвычайно показательную черту, характеризующую литературную историю текста Хроники, заключающуюся в том, что на протяжении этой истории рукопись Буссова по крайней мере дважды подвергалась редакционной обработке, целью которой являлось тщательное устранение из текста Хроники всяких упоминаний о Буссове (стр. 43 и след.).

Литературная история текста Хроники Буссова и важнейшая составная часть этой истории — вопрос о редакциях — почти не изучены.

Впервые вопрос о редакциях Хроники Буссова возник в 40-е годы XIX в., когда изучение Аделунгом, Германом и Гротом Дрезденского списка и работа Куника по подготовке издания Академического списка сделали необходимым выяснение как взаимоотношений Дрезденского и Академического списков с изданной Устряловым “Беровой летописью Московской”, так и отношений между Дрезденским и Академическим списками. Однако ни Аделунг, ни Герман, ни Грот не дали решения поставленного ими вопроса. Аделунг умер, не закончив своего исследования о Буссове, и лишь его сын, Николай Аделунг, опубликовавший “Обзор” своего отца, сформулировал как вопрос, подлежащий решению: “Не оставил ли и Мартин Бер... особого сочинения о России? Может статься, оно отыщется со временем”[108].

Герман, категорически заявив, что Хроника Конрада Буссова “первоначально вышла из-под пера одного Буссова” и лежит в основе “так называемой Беровской Хроники”, признал вместе с тем, что он не может судить, сделал ли Бер “собственные добавления к Хронике Буссова”, так как он, Герман, не видел “Беровской хроники” ни в оригинале, ни в русском переводе[109].

Грот также оставил открытым “окончательное решение этого вопроса” до того времени, “когда ближайшее знакомство с Дрезденской рукописью доставит возможность сравнить ее в целости с текстом, приписанным Беру”[110].

Наконец, и Куник, опиравшийся в своей статье на исследование Аделунга, Германа и Грота, “воздержался” от опубликования результатов своих “исследований” по вопросу о редакциях, сославшись на необходимость сличить “рукопись второй редакции с рукописями первой и третьей редакций”[111]. Тем не менее, в качестве предварительных результатов Куник предложил деление списков Хроники Буссова на три редакции. К первой редакции, составленной Буссовым совместно с Бером в 1612 г. в Риге и Дюнамюнде, Куник относил “Московскую рукопись”, т. е. Румянцевский список. Представителем второй редакции, по Кунику, является Дрезденский список. Наконец, третья редакция, представленная Академическим списком, была, по мнению Куника, сделана одним Буссовым в 1617 г. в Любеке, откуда он, вероятно, отправил ее в Ригу[112].

Схема Куника остается до настоящего времени единственной в литературе. Однако она не может считаться во всех отношениях удовлетворительно разрешающей вопросы литературной истории текста Хроники Буссова; в частности, она совершенно не решает вопроса об отношении к первоначальной редакции Хроники как той редакции, которая представлена Устряловским списком, так и редакции, отраженной в Дрезденском списке.

В настоящее время литературная история Хроники Буссова представляется следующим образом. Исходным моментом этой истории является составление Буссовым, при участии Бера, в 1612 г. первоначальной редакции Хроники. Время составления этой редакции определяется записью на Академическом списке о том, что рукопись Хроники была “приведена в должный порядок 1 марта 1612 г.”. Указание на то, что рукопись была окончена к 1 марта 1612 года, содержится и в заглавии Хроники Буссова в списке Вольфенбюттельской библиотеки 32.5 Aug. 2° (См. археографическое введение, стр. 66). Эта редакция не сохранилась в первоначальном виде, но может быть восстановлена на основании Дрезденского и Вольфенбюттельского II списков, а также путем привлечения устряловского перевода Хроники и рукописного перевода, хранящегося в ГПБ; эти переводы хотя и относятся к “Беровской” редакции, но сохранили в себе некоторые следы первоначальной редакции.

Наиболее бесспорно и очевидно время составления первоначальной редакции отразил текст устряловского перевода (и перевод ГПБ).

1. Он доводит описание событий до прихода к Москве Ходкевича в сентябре 1611 г.[113].

2. Заканчивается пожеланием освобождения осажденных в Кремле поляков до конца 1611 г.

3. Содержит запись о заключении в тюрьму патриарха Гермогена (умершего 17 февраля 1612 г.), говорящую о нем как о живом[114].

4. В рассказе о содержании польских королевских войск за счет сокровищ русских царей говорит об этом в настоящем времени: “на счет коих и теперь, в 1612 г., содержится королевское войско”[115].

5. О сосланных Василием Шуйским в Сибирь немцах — участниках восстания Болотникова говорится: “...где они более 4 лет до сего 1612 г. живут” и т. д.[116].

Однако, наряду с признаками первоначальности текста, Устряловский список характеризуется столь же определенными чертами, свидетельствующими о том, что отдельные места первоначальной редакции сохранились в Устряловском списке уже в составе переработанного текста или, точнее говоря, текста, подвергшегося определенному редактированию. Существо этого редактирования заключалось в изъятии из первоначального текста всех мест, относящихся к Буссову и свидетельствующих о его авторстве. В итоге же такой переработки текста создалась возможность приписать авторство Хроники Мартину Беру.

Эта редакционная работа над первоначальным текстом выявляется путем сопоставления Устряловского списка с Дрезденским и Вольфенбюттельским II списками Хроники. Дрезденский список наиболее полно отражает в своем тексте авторство Буссова. Во-первых, Буссов прямо назван автором Хроники в заголовке Дрезденского списка. Во-вторых, Дрезденский список содержит ряд мест, в которых Буссов, говоря в первом лице, прямо называет себя по имени: “Я, Конрад Буссов”, — а также говорит в первом лице о своем сыне, Конраде Буссове-младшем. Наконец, в-третьих, в Дрезденском списке имеется большое количество мест, в которых изложение ведется в первом лице, от имени автора, и которые по своему характеру также ведут к Буссову. Сопоставление параллельных мест Дрезденского и Устряловского списков дает следующие результаты: в Устряловском списке полностью изменен заголовок и из него устранен имя Буссова. Также отсутствуют все места в тексте с прямым упоминанием Буссова или его сына. Что же касается третьей группы мест, то част из них имеется в Устряловском списке, как и в Дрезденском, в форм первого лица, часть же или отсутствует, или содержится в форме изложения, ведущегося в третьем лице, или в форме, не содержащей автобиографических моментов.

То, что Устряловский список, наряду с отсутствием в нем имени Буссова, характеризуется вместе с тем наличием ряда мест, в которых изложение ведется в первом лице, в форме авторского рассказа, является особенно важным, ибо это дает возможность, вообще говоря, для построения схемы взаимоотношений Дрезденского и Устряловского списков, прямо противоположной предложенной выше, и позволяет рассматривать более обширный фонд мест и известий, связанных с личностью Буссова, в Дрезденском списке как результат дополнения основного фонда этих известий содержащихся в Устряловском списке, в процессе переработки первоначальной редакции 1612 г. Именно такого мнения придерживался Куник рассматривая имеющиеся в Дрезденской рукописи автобиографические места (Personalien), указывающие на участие Буссова в тех или иных событиях, как позднейшие вставки, сделанные Буссовым в процессе составления второй редакции Хроники (к которой Куник относит Дрезденский список) и имевшие целью представить в наиболее выгодном свете свою “незначительную личность”[117]. Куник вообще считал краткость особенностью “Московского списка” (т. е. Устряловского, — И. С.), отличающей его от “позднейших редакции”[118]

Вообще говоря, точка зрения Куника, что Personalien, содержащиеся в Дрезденском списке Хроники, представляют собой дополнения к первоначальному тексту, имеет под собой некоторые основания, так как грамматически эти места в большинстве случаев носят характер вводных предложений и частью даже помещены в скобки. Особенно показательно в этом отношении место о Конраде Буссове-младшем в самом конце Дрезденского списка, разрывающее длинное благочестивое рассуждение общего характера (см. стр. 192). Однако из возможности допущения более позднего происхождения буссовских “персоналий” Дрезденского списка по сравнению с первоначальным текстом Хроники не следует еще, что этим первоначальным текстом является Устряловский список. Сопоставление же остальной части автобиографических мест Дрезденского и Устряловского списков, напротив, приводит в выводу, что при наличии дополнений типа Personalien редакция автобиографических мест в Дрезденском списке носит в своей основе более первоначальный характер, чем в Устряловском списке, где эти места подвергались сознательной переработке, имевшей целью устранить связь этих мест с личностью Буссова и тем самым создать возможность относить их к другому лицу или лицам. Характер этой переработки можно продемонстрировать на примере следующих мест:

1. Рассказ о посылке Василием Шуйским в Калугу Фидлера в Дрезденском списке заключается благочестивым рассуждением автора, помещенным после эпизода с саморазоблачением Фидлера в Калуге и после текста его клятвы и содержащим изумление по поводу того, что “земля не разверзлась и не поглотила злодея вкупе со всеми нами, присутствовавшими при этом” (стр. 143). В Устряловском списке это благочестивое рассуждение отсутствует[119].

2. В разделе Хроники, посвященном взаимоотношениям немцев и Лжедимитрия II, имеется рассказ о том, как Шаховской и другие лица из окружения Лжедимитрия II стремились завладеть поместьями немцев. В Дрезденском списке рассказ этот имеет форму первого лица: “Поэтому они опасались, что если немцы останутся в милости, то эти поместья могут быть у них отняты и снова отданы немцам. По этой причине они день и ночь обдумывали, как бы изгнать нас навсегда, лишить нас жизни и удержать наши поместья (и это невзирая на то, что мы три полных года верою служили Димитрию, проливали за него свою кровь, потеряли здоровье и многих родных)” (стр. 168). В Устряловском же списке рассказ о покушении на поместья немцев ведется в третьем лице[120].

3. В разделе о московском восстании против поляков в марте 1611 г. имеется сообщение о потерях России. В Дрезденском списке это сообщение имеет следующий вид: “...в этой семилетней войне убито больше 600000 московитов, состоявших в их списках в то время, когда я еще был там” (стр. 189). В Устряловском списке из этого сообщения изъяты носящие автобиографический характер слова: “в то время, когда я еще был там”[121].

Во всех приведенных случаях первоначальность редакции Дрезденского списка по сравнению с редакцией Устряловского списка бесспорна. В то же время по своему характеру данные места таковы, что они не просто отражают личность рассказчика, но и содержат в себе определенные сведения о нем: это человек, находившийся вместе с Болотниковым в Калуге во время ее осады Шуйским, три года воевавший на стороне Лжедимитрия II и получивший за это от него поместья (у него имелся дом в Калуге); наконец, он оставался в России до конца 1611 г. Все эти сведения полностью отвечают биографии Буссова (см. стр. 17 и след). Но их никак нельзя совместить, скажем, с биографией Мартина Бера, который не находился в осажденной Калуге и не мог присутствовать при саморазоблачении Фидлера, а жил тогда в Кашине, где 22 февраля 1607 г. хоронил Густава Шведского; будучи пастором, не мог ни воевать как наемник, ни получать за службу поместья, не имел в Калуге дома (переселился туда из Козельска уже после истории с козельскими немцами). Наконец, и отъезд Бера из России, по-видимому, произошел раньше, и во всяком случае нет никаких признаков того, что он находился в 1611 г. в Москве и был знаком со списками русских потерь “в семилетней войне”. В этой невозможности перенесения данных автобиографических мест с личности Буссова на другое лицо и следует искать объяснения того, что в Устряловском списке эти места были подвергнуты переработке, в результате которой они утратили автобиографический характер.

Такому толкованию характера и мотивов редакционной переработки первоначального текста в Устряловском списке не противоречит то, что часть автобиографических мест Дрезденского списка сохраняет автобиографический вид и в Устряловском списке. Напротив, факт сохранения таких мест в Устряловском списке объясняется теми же мотивами, что и устранение автобиографичности в других, только что рассмотренных местах.

Дело в том, что, в противоположность автобиографическим местам, изъятым из Устряловского списка вместе со всеми другими следами авторства Буссова, оставшиеся в этом списке места имеют такой характер, что, вообще говоря, могут быть “привязаны” и к другому лицу, а не только к Буссову.

Эти автобиографические места представляют собой свидетельстве в описании голода 1601—1603 гг. в Москве и в рассказе о расправе москвичей с польской шляхтой во время восстания 17 мая 1606 г., что автор (“я сам”) был очевидцем описываемых событий[122]. Но совершенно ясно, что очевидцем и ужасов голода, и майского восстания 1606 г мог быть не обязательно Буссов, а, скажем, и тот же Бер, живший в Москве с 1601 г. В такой же общей форме, как составителя Хроники — и только, характеризуют автора текста и автобиографические места в главе VIII Хроники, посвященной доказательству того, что Лжедимитрий I был не сыном Ивана Грозного, а “чужеземцем”, и представляющей собой запись разговоров автора — с Басмановым, “аптекарем”, “лифляндкой”, стариком “московитом”, — а также изложение речи Яна Сапеги которую автор “слышал собственными ушами” (стр. 132—133). Все эти места и в Устряловском списке сохраняют форму рассказов в первом лице. Однако это лицо теперь воспринимается уже не как Буссов, а как некий другой автор Хроники, или, точнее говоря, учитывая свидетельства Петрея, использовавшего в своем сочинении именно эту редакцию Хроники (см. ниже), как Бер.

Но это значит, что и та часть автобиографических мест, которая сохранила автобиографическую форму и в Устряловском списке, по существу также оказывается здесь подвергнутой переработке, только эта переработка осуществлена не путем прямой переделки текста (как в рассказах о немцах и в сообщении о потерях России в семилетней войне), а посредством изменения контекста формально оставшегося прежним текста. В итоге же смысл этих мест коренным образом изменился, из авторских свидетельств Буссова они превратились в свидетельства другого лица, Бера.

Может, однако, все же встать вопрос: нельзя ли при наличии альтернативы, кто является истинным автором рассмотренных мест — Буссов или Бер, решить ее в пользу Бера и таким образом перевернуть вопрос: не Бер (в редакции Устряловского списка) авторизовал первоначальный буссовский текст (представленный Дрезденским списком), а наоборот, Буссов путем вставок-персоналий в Дрезденском списке присвоил себе первоначальный авторский текст Бера.

Но на такой вопрос может быть дан только отрицательный ответ. В самом деле, если разговоры из главы VIII Хроники между автором и его собеседниками о личности Лжедимитрия, формально говоря, можно отнести и к Беру, то, обращаясь к этим разговорам по существу, следует сказать, что и состав участников и ситуации, в которых велись эти разговоры, делают совершенно невероятным, чтобы эти разговоры вел молодой (26-летний) немецкий пастор, которого надо было бы представлять себе в этом случае то домашним гостем и интимным собеседником боярина Басманова, то участником пирушки в лагере Сапеги, то, наконец, путешествующим из Москвы в Углич вместе с рижским купцом. Поэтому еще Грот, отмечая вслед за Устряловым, что содержание Хроники свидетельствует о богатстве связей и знакомств ее автора (“он знает всех людей, которые тогда играли столь важную роль в нашем отечестве”), и сравнивая “вероятное положение немецкого пастора (т. е. Бера, — И. С. с обстоятельствами, в которых должен был находиться шведский интендант Лифляндских городов” (т. е. Буссов, — И. С.), справедливо писал “... нельзя не согласиться, что в обыкновенном порядке вещей Бусс должен был иметь несравненно обширнейшие и разнообразнейшие связи, нежели Бер”[123].

Итак, можно считать несомненным, что первоосновой всех автобиографических мест Хроники является биография Буссова, а не Бера, и что устранение этой первоосновы в Устряловском списке явилось результатом редакционной обработки первоначальной редакции 1612 г.

Таким образом, важнейшей чертой первоначальной редакции 1612 г., сохраненной Дрезденским и Вольфенбюттельским II списками, является комплекс автобиографических мест, отражающих авторство Буссова (мы оставляем пока в стороне места типа Personalien).

Продолжая выявление черт, характеризующих первоначальную редакцию Хроники, необходимо привлечь для этой цели Петрея. Сочинение Петрея представляет особую ценность при рассмотрении вопроса о литературной истории текста Хроники Буссова, так как сочинение Петрея было издано в 1615 г., а “вторая книга” его сочинения, посвященная событиям начала XVII в., была отпечатана еще в 1614 г.[124]. Следовательно, заимствования Петрея из Хроники Буссова сделаны были им из относительно ранней редакции Хроники. Правда, Петрей пользовался уже переработанным текстом (авторизованным Бером), но тем не менее тот вид, который имеют у Петрея известия, заимствованные из Хроники Буссова, при наличии в различных списках этой Хроники разных редакций того или иного известия, может служить критерием при определении того, какая из этих редакций более ранняя, а какая более поздняя.

Впервые в литературе такое сопоставление Петрея с различными редакциями Хроники Буссова было проделано Гротом, который получил, на первый взгляд, неожиданный результат, заключающийся в том, что в ряде случаев текст Петрея ведет не к Устряловскому, а к Дрезденскому списку Хроники. Так, у Петрея, как и в Дрезденской рукописи, лейб-медик Бориса Годунова Христофор Рейтлингер назван “венгерцем” (венгром), а в Устряловском списке — баварцем[125]; у Петрея и в Дрезденском списке в описании битвы под Новгородом-Северским говорится о 600 немецких конниках, а в Устряловском списке — о 700; у Петрея и в Дрезденском списке в числе немцев, сосланных Шуйским в Сибирь, назван Фридрих Фидлер, а в Устряловском списке Фидлер не упоминается[126]. Грот сделал из произведенных им сопоставлений совершенно правильный вывод, что “известная у нас по русскому переводу рукопись Мартина Бера содержит в себе не тот самый текст Хроники, которым пользовался Петрей, и что многие показания Шведского летописца основываются на выражениях, найденных как Трейером, так и Германом в рукописи, означенной именем Бусса”[127]. (Как уже отмечалось выше, Грот не был непосредственно знаком с Дрезденской и Вольфенбюттельской рукописями Хроники Буссова и знал о них лишь по выдержкам у Тренера и Германа). Но наблюдения Грота можно использовать и в несколько ином плане. Они свидетельствуют, что Дрезденский список сохранил в данном случае более первоначальную редакцию текста, чем Устряловский. Однако в целом соотношения текста Петрея, Дрезденского и Устряловского списков Хроники Буссова носят более сложный характер, и если в одних случаях текст Петрея восходит к редакции Дрезденского списка, то в других — чаще — он, напротив, ведет к редакции, представленной Устряловским списком[128].

Но отсюда следует, что как в Дрезденском списке, так и в Устряловском списке есть и элементы первоначальности текста, и черты его переработки. При этом оба отмеченные момента — и первоначальность текста, и его переработка — представлены в Дрезденском и Устряловском списках по-разному.

Редактирование первоначального текста в Устряловском списке носило по преимуществу негативный и тенденциозный (антибуссовский) характер, заключавшийся в изъятии из текста упоминаний о Буссове и других признаков, свидетельствующих о его авторстве. Это было достигнуто частью механическим исключением таких мест, частью их переработкой с устранением из них элементов автобиографичности. Что же касается самого исторического содержания или, точнее, повествовательной стороны текста, то можно думать, что она не была затронута редактированием и в основном сохранила первоначальный вид. Наиболее выразительным показателем этой стороны текста Устряловского списка является то, что в нем полностью сохранен в неприкосновенности тот хронологический рубеж, к которому относится момент составления Хроники (1611 —1612 гг.) и которого уже нет в других списках Хроники, в том числе в Дрезденском списке. На это же указывает и редакция рассказа о восстании Болотникова, наиболее отличная в Устряловском списке от редакции Дрезденского списка и в то же время в своей основе бесспорно тождественная с текстом у Петрея.

Совершенно иной характер носила редакционная работа над первоначальным текстом, отраженная в Дрезденском списке. С одной стороны, в противоположность редакции Устряловского списка, она состояла в усилении авторских, автобиографических “буссовских” мест, что нашло свое выражение во включении в текст Дрезденского списка так называемых Personalien (если согласиться с Куником в этом вопросе). С другой стороны, она касалась и существа содержания текста. Во-первых, из текста всюду был устранен момент описания событий: 1611 —1612 гг. Во-вторых, в ряде случаев было переработано и само описание событий, причем наиболее существенные изменения были внесены в описание восстания Болотникова. Позднее текст этой редакции был дополнен кратким описанием событий вплоть до избрания царем Михаила Романова и заключения Столбовского мирного договора между Россией и Швецией.

Таким образом, в противоположность “антибуссовской” редакции Устряловского списка, редакция Дрезденского списка носит “буссовский”, авторский характер и может поэтому рассматриваться как результат работы самого Буссова над текстом его Хроники.

Итак, сравнительное изучение текста Дрезденского и Устряловского списков Хроники Буссова, а также сочинения Петрея позволяет наметить следующую схему литературной обработки Хроники Буссова. Первоначальная редакция Хроники, составленная Буссовым при участии Бера в 1612 г., подверглась затем дальнейшей редакционной переработке в двояком направлении. Одно из этих направлений, представленное Дрезденским списком, следует связать с самим Буссовым. Другое направление, отраженное в Устряловском списке, напротив, уже не обнаруживает авторского участия Буссова.

Работу Буссова по редактированию и дополнению первоначальной редакции текста его Хроники представляется наиболее вероятным связать с его переездом в Люнебургское княжество. Эта третья редакция Хроники была закончена уже к концу 1613 г. Такая датировка основывается прежде всего на заглавии Дрезденского списка, где хронологические рамки описываемых событий определяются временем “от 1584 до 1613 г.”, а также на письме Буссова герцогу Брауншвейгскому от 28 ноября 1613 г., в котором Буссов рассматривает свою “книгу” как готовую к изданию[129]. Упоминание же в тексте письма о сосланном в Сибирь сыне Буссова, сделанное в тех же выражениях, что и в тексте Дрезденского списка, не оставляет сомнения в том, что Буссов имел в виду в своем письме именно эту редакцию. Но отсюда следует, что находящийся в конце Дрезденского списка (точнее говоря, после описания освобождения Москвы и до итогового благочестивого рассуждения) текст — о событиях, начиная с избрания Михаила Романова и кончая Столбовским договором, — представляет собой позднейшее дополнение, сделанное уже после завершения работы над третьей редакцией. То, что этот текст не входил в основной текст третьей редакции, подтверждается и тем, что перечень в заглавии “царей”, “правление” которых описывается в Хронике, заканчивается Владиславом и не включает имени Михаила Романова.

Что касается второго направления, по которому шла редакционная работа над первоначальным текстом Хроники Буссова, то оно может быть представлено следующим образом. Общий антибуссовский характер, с одной стороны, интерпретация Петреем этой редакции Хроники Буссова как сочинения Бера, с другой, дают основание связывать это направление редакции с именем Бера, который, таким образом, как бы авторизовал буссовскую Хронику, создав тем самым возможность видеть автора переработанной Хроники именно в нем, Бере. Наличие же в конце текста псалма-экростиха с именем Мартина Бера еще более увеличивало такую возможность. При этом нет необходимости (да и каких-либо данных) предполагать, что Бер прямо приписывал себе авторство Хроники. Вероятнее считать, что он ограничился уничтожением первоначального заглавия Хроники, содержащего указание на Буссова как автора (сохранено Дрезденским списком), и заменил его анонимным заглавием на латинском языке (“Chronicon Moscoviticum”), сохраненным Устряловским списком[130].

Так как основное содержание этой редакционной работы было негативным и заключалось в “чистке” текста от признаков авторства Буссова, то при всей ее серьезности, по существу, эта работа не требовала большого времени и была закончена, вероятно, в том же 1612 г. (если исходить из того, что в заголовке “Chronicon Moscoviticum” стоят даты 1584—1612 гг.).

Дрезденский и Устряловский списки отразили в себе важнейшие этапы литературной истории текста Хроники Буссова. Последним и заключительным этапом этой истории является составление новой редакции Хроники, представленной Академическим списком. И характер этой редакции, и мотивы, обусловившие ее составление, выявляются без особого труда и вместе с тем с достаточной определенностью.

Это та редакция, в виде которой Буссов сделал в 1617 г. последнюю попытку опубликовать свою “книгу”. Сопоставление Академического списка с Дрезденским и Устряловским списками показывает, что последняя редакция Хроники Буссова как бы синтезировала в себе черты, характеризующие обе ранние Буссовские редакции. С одной стороны, в основу текста этой редакции положен текст, представленный Дрезденским списком. Это легко доказывается тем, что во всех отмеченных выше случаях наличия разных версий в изложении событий в Дрезденском и Устряловском списках Академический список всегда воспроизводит версию Дрезденского списка. В частности, так обстоит дело с рассказом о восстании Болотникова. Точно так же Академический список воспроизводит и вставку в тексте Дрезденского списка о событиях 1613—1617 гг. С другой стороны, в Академическом списке, подобно Устряловскому списку, полностью отсутствуют “буссовские” автобиографические места типа Personalien Дрезденского списка, а другая группа автобиографических мест — в рассказе о немецких поместьях, о козельских немцах, о потерях России в семилетней войне — содержится (так же, как и в Устряловском списке) в переработанном виде, с устранением автобиографических моментов[131]. Наконец, можно указать еще одно место, где Академический список как бы возвращается к редакции Устряловского списка, хотя и на новой хронологической основе. Именно, в сообщении о ссылке в Сибирь немцев, участников восстания Болотникова, Академический список, с одной стороны, исключает из этого известия указание на Конрада Буссова-младшего, имевшееся в Дрезденском списке, и одновременно, возвращаясь к редакции Устряловского списка, отметившего, что сосланные немцы “более 4 лет, до сего 1612 года, живут” в Сибири[132] указывает, что “так они жили в нищете до 1617 г., целых 9 лет”[133], в то время как в Дрезденском списке хронологический расчет относительно числа лет ссылки немцев в Сибирь вообще отсутствует (стр. 147).

Суммируя все эти черты, характеризующие Академический список Хроники, следует прийти к выводу, что здесь перед нами вторая попытка антибуссовской ревизии текста Хроники. Однако, в отличие от первой ревизии, результаты которой отражены в Устряловском списке и у Петрея, редакцию текста, представленную Академическим списком, нет основания ни связывать с деятельностью Бера, находившегося в это время в Нарве, ни — тем более — видеть здесь еще одну попытку лишить Буссова авторства, ибо отсутствие буссовских Personalien в тексте Академического списка сочетается в нем с прямым указанием в заглавии Академического списка, что данное сочинение “составлено Конрадом Буссовым, родом из Люнебургского княжества”. Это дает основание для предположения, что последнюю редакцию своего сочинения осуществил сам Буссов. В таком предположении нет ничего невозможного, если учесть, что местом, куда, как говорится в записи на Академическом списке, “в 1617 г. должна была быть доставлена для напечатания” книга Буссова, является та же Рига, где Буссов пытался издать ее ь 1612 г. (Я толкую в пользу Риги, а не Любека, не вполне ясную редакцию записи). Поэтому Буссов имел все основания, чтобы не будить у прибалтийских издателей и читателей его книги воспоминаний, связанных с его деятельностью там ни в качестве шведского интенданта и ревизора, ни в качестве нарвского заговорщика и годуновского агента. С этим можно связать и то, что Буссов предпочел дать своему сочинению и новое заглавие, — авторский его характер виден в употреблении в нем формулы о любителях “исторических повествований” (historischen Geschichten), имеющейся и в письме Буссова герцогу Брауншвейгскому, — с прямо противоположной, по сравнению с заглавием Дрезденского списка, направленностью. В то время как заглавие Дрезденского списка направляло внимание на деятельность Буссова в Прибалтике и в России, Академический список, напротив, ни слова не говорит о пребывании или деятельности Буссова ни в Прибалтике, ни в России, подчеркивая лишь его люнебургское происхождение. Таким образом, в Академическом списке можно видеть четвертую редакцию Хроники Буссова, подготовленную им самим к изданию в Риге в 1617 г., причем в основу этой редакции им был положен наиболее полный и аутентичный текст его сочинения, представленный Дрезденским списком, являющимся авторской же переработкой (с изменениями и дополнениями) первоначальной редакции 1612 г. Четвертой редакцией 1617 г. заканчивается собственно литературная история текста Хроники Буссова. Однако ни Дрезденский и Вольфенбюттельский II, ни Устряловский и ГПБ, ни Академический списки не суть протографы списков тех редакций, представителями которых они являются. Это обстоятельство наложило отпечаток на их содержание.

Относительно простым и несложным представляется вопрос о характере и взаимоотношениях списков “Беровской” редакции Хроники. Эта редакция представлена двумя списками: Устряловским и ГПБ. Оба списка в русском переводе. Мы не располагаем немецкими оригиналами ни Устряловского списка, ни списка ГПБ. Нам также не удалось получить в свое распоряжение фотокопии или микрофильм списка этой редакции из Вольфенбюттельской библиотеки. Однако для определения места списков Беровской редакции в литературной истории Хроники Буссова могут быть использованы и русские переводы этих списков. При этом наличие двух независимых друг от друга переводов в какой-то мере компенсирует отсутствие возможности изучить списки этой редакции в оригинале.

И Устряловский список, и список ГПБ представляют собой переводы одного и того же оригинала, именно Румянцевской копии Вольфенбюттельского I списка Хроники Буссова. Копия эта была сделана в начале XIX в. для русского канцлера графа Н. П. Румянцева и вплоть До 40-х годов XIX в. хранилась в Московском архиве министерства иностранных дел. В 40-х годах, в связи с работами по подготовке к изданию Хроники Буссова, Румянцевский список был переслан тогдашним директором архива Оболенским в Петербург в Археографическую комиссию[134]. Дальнейшая судьба Румянцевского списка не известна. Его нет ни в архиве ЛОИИ, в состав которого входит архив Археографической комиссии[135], ни в Рукописном отделении БАН. Не упоминается о Румянцевском списке и в путеводителе по ЦГАДА, в состав которого входят и фонды бывшего Архива МИД. (Еще Аделунг пытался разыскать Румянцевский список, но ошибочно предполагал, что он хранится в библиотеке Румянцевского музея и, естественно, там его не обнаружил).

Румянцевский список Хроники широко использовал в своей “Истории государства Российского” Карамзин, получивший его (или копию с него) от Румянцева и приписавший авторство Хроники Беру. Этот же список (по-видимому, по копии) был издан в русском переводе Устряловым и лег в основу рукописного перевода списка ГПБ. Правда, ни Устрялов, ни автор перевода списка ГПБ не указывают какой список лежит в основе их перевода, но тем не менее легко установить, что это именно Румянцевский список (или копия с него). Дело в том, что список ГПБ имеет запись, сделанную позднее, посвященную вопросу о предполагаемом авторе книги (см. археографическое введение, стр. 71). Но именно эту запись, сделанную, по мнению Куника, “копиистом или одним из вольфенбюттельских библиотекарей”[136], содержал Румянцевский список Хроники. Текст этой записи, приведенной Куником, точно совпадает с ее переводом в списке ГПБ[137]. Точно соответствует латинскому названию Румянцевского списка, приводимому Куником[138], и русский перевод названия в списке ГПБ. Наконец, Куник сообщает одну палеографическую деталь, не только являющуюся еще одним доказательством того, что и Устрялов, и неизвестный автор перевода списка ГПБ переводили именно с Румянцевского списка, но и позволяющую вместе с тем исправить одну общую ошибку, допущенную обоими переводчиками. Ошибка эта заключается в неверном прочтении в рассказе о похоронах герцога Густава Шведского фамилии пастора Бера как “Леве” (Устрялов: “пастор Леве из Нейштадта”[139]; список ГПБ: “пастором Мартыном Леве”, — л. 12 об.). По поводу этого места в Устряловском списке Грот, основываясь на особенностях “немецкой скорописи”, высказал предположение, что имя “Леве” у Устрялова — результат неверного прочтения имени “Бер”, “которое, если было написано нечетко, очень легко могло подвергнуться такому превращению по сходству букв, встречающихся в обоих именах, когда их представишь себе в немецкой скорописи”[140]. Куиик подтверждает правильность конъектуры Грота, указывая, что в находящемся в его распоряжении “списке Московского архива имя написано не отчетливо, так что его вполне можно прочесть „Леве“ (Lehwe)”[141]. Итак, список ГПБ — это перевод с Румянцевского списка Хроники Буссова.

Что касается Устряловского списка, то еще Аделунг, не знавший о списке ГПБ, высказал мнение, что “Румянцевский список Вольфенбюттельской рукописи... переведен на русский язык господином профессором Устряловым, с некоторыми переменами, под заглавием „Берова летопись Московская с 1584 по 1612 г.“”[142]. Это мнение Аделунга подтверждается сопоставлением текста Устряловского списка со списком ГПБ. Оба списка имеют одинаковые дефекты текста. Так, в обоих списках имеется пропуск в тексте, посвященном въезду Лжедимитрия I в Москву; в частности, отсутствует описание поднявшейся страшной бури, когда Лжедимитрий ехал по улицам Москвы (см. это описание в Дрезденском списке, стр. 109). Вместе с тем в обоих списках в рассказе о въезде в Москву Марины Мнишек описывается буря, поднявшаяся между Никитскими воротами и Кремлем, как при въезде Лжедимитрия, причем делается ссылка: “о чем выше сказано”, — свидетельствующая о том, что в обоих списках перевод сделан с одного и того же оригинала, в котором имелся дефектный текст[143].

Другим примером тождественного дефекта текста в Устряловском списке и в списке ГПБ может служить так называемое “Трагическое зерцало”, помещенное в главе VII Хроники Буссова (стр. 130—132). И в Устряловском списке, и в списке ГПБ из текста “Зерцала” сохранилось лишь несколько начальных строк, кончая переводом латинской пословицы: Quod uni accidit, pluribus accidere...[144]. Общей чертой обоих списков является и то, что они не сохранили приложений, молитв и стихотворного псалма, сочиненного Бером, хотя в тексте обоих списков содержится указание, что “эти псалмы будут приложены в конце летописи”[145]. К этому месту Устрялов делает примечание: “В моем списке их нет”[146].

Наконец, Устряловский список и список ГПБ обнаруживают полное тождество текста и в тех случаях, когда, напротив, они сохранили более исправный текст, по сравнению с Дрезденским списком. Так, в обоих списках в описании раздачи жалованья в Разрядном приказе ливонским выходцам 18 декабря 1601 г. указываются, наряду с денежным жалованьем и крестьянами, и размеры поместий, отсутствующие в Дрезденском списке[147]. Точно так же в обоих списках в рассказе о разговоре Буссова с Басмановым относительно Лжедимитрия I имеется упоминание, что разговор происходил “в присутствии одного немецкого купца”, отсутствующее в Дрезденском списке[148].

Приведенные материалы не оставляют сомнения в том, что в основе перевода и Устряловского списка, и списка ГПБ лежит один и тот же оригинал — Румянцевская копия Вольфенбюттельского I списка Хроники Буссова.

Вместе с тем, однако, можно полагать, что Устрялов и автор перевода списка ГПБ (или один из них) переводили не непосредственно с Румянцевской копии, а с разных копий, сделанных с Румянцевского списка, а может быть — и непосредственно с Вольфенбюттельской рукописи. Такой вывод вытекает из того, что транскрипция личных имен и географических названий в рукописи, с которой переводил Устрялов, и в немецком оригинале перевода в списке ГПБ — различна[149]. Другое различие Устряловского списка и списка ГПБ заключается в том, что в списке ГПБ текст разделен на 19 глав, причем названия глав те же (или близки), что и в Дрезденском списке. Устряловский же список содержит всего 12 глав, причем названия глав явно принадлежат самому Устрялову. Различное количество глав и неодинаковость их названий в Устряловском списке и в списке ГПБ, вообще говоря, допускают объяснение не только различным текстом немецкого оригинала, но и редакторскими приемами Устрялова, который мог заменить длинные названия глав в оригинале своими собственными и также по своему усмотрению расчленить текст на меньшее количество глав. Однако иное членение текста и иные названия глав в Устряловском списке по сравнению со списком ГПБ могут отражать и особенности той копии с Румянцевского списка Вольфенбюттельской рукописи (или непосредственно с Вольфенбюттельской рукописи), которая лежит в основе Румянцевского списка. Основания для последнего предположения дает сам Устрялов, который хотя и не упоминает о том, с какой рукописи сделан его перевод, но, как мы видели (см. выше), называет ее “мой список” и указывает, вместе с тем, что “списки с рукописи хранятся у немногих любителей истории”[150].

Итак, можно считать, что если не оба списка, то во всяком случае список ГПБ содержит перевод с Румянцевского списка Вольфенбюттельской рукописи. Устряловский же список дает перевод той же Вольфенбюттельской рукописи, но, по-видимому, не непосредственно с Румянцевского списка, а с его копии или с независимой от него копии с Вольфенбюттельской рукописи. Во всяком случае оба они, через большее или меньшее количество посредствующих звеньев, восходят к Вольфенбюттельской рукописи и тем самым дают возможность охарактеризовать ее как представительницу “Беровской редакции” Хроники Буссова.

“Буссовская” редакция Хроники представлена двумя списками: Дрезденским (сохранившимся в двух копиях: Аделунговской, положенной в основу настоящего издания, и Панинской, хранящейся в Государственной библиотеке им. Ленина) и Вольфенбюттельским II (имеющимся в распоряжении составителей настоящего издания в виде микрофильма).

И Дрезденский, и Вольфенбюттельский II списки Хроники сочетают в себе элементы первоначальности текста с чертами позднейших наслоений. При этом Дрезденский список хотя и являлся, по-видимому, более поздним, чем Вольфенбюттельский, но в общем сохранил более первоначальный текст. Хотя вследствие гибели оригинала Дрезденского списка он не может быть датирован по палеографическим данным, тем не менее время его написания, — точнее говоря, время, раньше которого он не мог быть написан, — устанавливается на основании одного места в тексте Дрезденского списка, именно добавления к имени Адама Вишневецкого слов: “деду Михаила Вишневецкого, короля Польского” (стр. 94). Поскольку Михаил Вишневецкий был избран королем Польши в 1669 году (умер в 1673 г.), то отсюда следует, что время написания Дрезденского списка не может быть ранее 1669 г.

Из всех сохранившихся списков Хроники Буссова Дрезденский список — единственный, содержащий вставку о Михаиле Вишневецком, попавшую в его текст, очевидно, с полей его протографа, где она представляла собой запись на полях. Однако наряду с наличием таких поздних вставок Дрезденский список близок к первоначальному тексту. Это, прежде всего, относится к заглавию Дрезденского списка. Выше уже были высказаны соображения в пользу того, что заголовок Дрезденского списка сохранил первоначальное авторское название Хроники Буссова, которое она носила в редакции 1612 г. Этот вывод подкрепляется сопоставлением заголовка Дрезденского списка с заголовком Вольфенбюттельского II списка. Вольфенбюттельский список II воспроизводит заголовок Дрезденского списка в несколько измененной редакции. Так, после дат “1584—1613” добавлено: “именно до начала ныне счастливо правящего царского дома”. Эта вставка, которая могла быть сделана не ранее середины XVII в. (ибо понятие “царский дом” предполагает ряд царей данной династии), свидетельствует, что редакция заголовка Дрезденского списка относится еще ко времени до воцарения Романовых. Другим свидетельством первоначальности, как заголовка, так и всего Дрезденского списка в целом может служить вторая вставка в тексте заголовка Вольфенбюттельского списка, дополняющая место, говорящее о том, что в основе Хроники лежат современные записи словами “и оставленные в древней аутентичной рукописи (in einem alten authentiquen MSto) потомству для назидания”. Это указание на “древнюю аутентичную рукопись”, представляющее собой оценку переписчика Вольфенбюттельского II списка той рукописи, которую он копировал, может рассматриваться как свидетельство о древнем характере протографа Дрезденского списка.

Но и в самом тексте Дрезденского списка можно обнаружить бесспорные признаки первоначальности текста. Одним из наиболее показательных примеров этого может служить редакция того места, где говорится о маршруте похода Болотникова к Москве. В Дрезденском списке кратко указывается, что Болотников шел “через Комарицкую волость на Калугу” и т. д. (стр. 139). Но на полях рукописи против слов “Комарицкая волость” имеется запись: “это область (Land) между Путивлем и Орлом” (стр. 268). В такой же редакции данное место и в Вольфенбюттельском II списке, воспроизводящем и запись на полях, и в Академическом списке (но без записи; вообще записей почти нет в этом списке)[151], и, наконец, у Петрея как в шведском, так и в немецком его изданиях[152]. Напротив, в Устряловском списке и списке ГПБ это место имеет уже другую редакцию: “через Калугу из Комарицкой волости, лежащей между Орлом и Путивлем”[153].

Итак, хотя раздел о Болотникове подвергся в Дрезденском списке переработке (стр. 138 и след.), но данное место сохранилось в нем в наиболее первоначальной редакции, датируемой временем более ранним, чем редакция Устряловского списка, в котором запись на полях, сделанная на экземпляре первоначальной редакции Хроники, оказалась уже внесенной в основной текст.

То, что Дрезденский список восходит к протографу первоначального вида, подтверждается сопоставлением его с Вольфенбюттельским и Академическим списками. Это сопоставление выявляет в ряде случаев общие для Вольфенбюттельского и Академического списков пропуски текста. Пропуски эти по своему характеру в подавляющем большинстве случаев являются пропусками отдельных слов и выражений, причем, как правило, Дрезденский список дает более точное и правильное чтение (см. варианты, впрочем, следует отметить, что в ряде мест Вольфенбюттельский список позволяет исправить дефекты в Дрезденском списке) Это свидетельствует о том, что как при переписке текста той же редакции (Вольфенбюттельский список), так и при переработке текста в четвертую редакцию (Академический список) имело место некоторое ухудшение первоначального текста, обычное при многократной механической переписке.

Вместе с тем можно привести примеры, с очевидностью доказывающие, что именно Дрезденский список дает более первоначальное чтение, по сравнению с Вольфенбюттельским и Академическим списками. Более первоначальным можно считать чтение Дрезденского списка “Fursten und Kneesen” вместо просто “Kneesen” Вольфенбюттельского и Академического списков в рассказе об отправке в Польшу братьев низложенного Василия Шуйского (стр. 179 и немецкий текст, стр. 314). Первоначален в Дрезденском списке и текст в рассказе о падении Тулы: “Болотников проехал через калитку в задних воротах” (zur Pforten des hintern Thores; см. стр. 146 и немецкий текст, стр. 277), по сравнению с “проехал задними воротами” (ritt zu Hinter-Pforten) Вольфенбюттельского и Академического списков, обнаруживающий знание топографии Тулы и уже непонятный, видимо, позднейшим переписчикам.

Итак, характер текста Дрезденского списка свидетельствует, что он восходит к протографу, весьма близкому к первоначальному виду. Однако сам Дрезденский список — очень поздний, не ранее 70-х годов XVII в. Поэтому другой чертой Дрезденского списка является наличие в нем ряда дефектов, выражающихся как в искажении отдельных слов и терминов, так и в отсутствии (пропусках) целых кусков текста. Наконец, позднее время составления Дрезденского списка сказалось на его тексте в том, что он вобрал в себя ряд записей типа записи о Михаиле Вишневецком, имевшихся на полях как его протографа, так и списков, промежуточных между Дрезденским списком и его протографом.

Все эти черты Дрезденского списка устанавливаются путем сравнительного изучения его текста и текста других списков Хроники Буссова.

Примером искажения текста в Дрезденском списке могут служить: пропуск Sohn после слова des Tyrannen (стр. 220); Vater вместо правильного Gloster (стр. 236); ueberhaupt вместо правильного ueberlaut; пропуск слова Weg после слова naehsten (стр. 268); und вместо правильною um (стр. 269); пропуск слова Gottes после слова im Nahmen (стр. 286); Reusslaender вместо правильного Auslaendern (стр. 297); Vater вместо правильного unter (стр. 298); Indischen вместо irdischen (стр. 315) и т. д.

Из пропусков в тексте Дрезденского списка, легко обнаруживаемых в настоящем издании по вариантам, в качестве наиболее крупных можно назвать: дефектный текст рассказа о посылке Шуйским после падения Тулы казаков под Калугу — дефект текста выразился в пропуске целою куска (стр. 148 и варианты стр. 279); отсутствие для значительной части текста подзаголовков-рубрик на полях (стр. 285—299); наконец, отсутствие в конце списка молитв и псалма.

Что касается позднейших включений в тексте Дрезденского списка, то к числу их, по-видимому, следует отнести такую характерную особенность Дрезденского списка, как система двойного денежного счета с переводом русских денег на иностранные (стр. 99 и др). Также поздним является и ряд мест, указывающих на расстояние между различными населенными пунктами (стр. 113 и др.). В обоих случаях здесь имело место то же, что и в тексте с записью о Михаиле Вишневецком, — перенесение в процессе копирования в текст записей с полей более ранних списков.

Подводя итоги рассмотрения Дрезденского списка, следует сказать, что, несмотря на позднее время его написания и на наличие в нем как ряда дефектов, так и поздних наслоений, он все же из всех наличных списков Хроники лучше и больше всего сохранил как первоначальность текста, так и признаки авторского участия Буссова в составлении Хроники.

Вольфенбюттельский II список является представителем той же буссовской редакции, что и Дрезденский. Он характеризуется всеми теми чертами текста, которые есть в Дрезденском списке и составляют отличие этой редакции. При этом отличительной особенностью Вольфенбюттельского II списка являются два момента. Как видно из приведенного выше сопоставления текста Вольфенбюттельского II и Дрезденского списков, текст Вольфенбюттельского II списка моложе текста Дрезденского списка (заголовок, пропуски слов, редакция отдельных мест и т. д.). Вместе с тем, однако, в ряде случаев текст Вольфенбюттельского II списка более исправен и не имеет таких дефектов, как Дрезденский список. Так, например, Вольфенбюттельский II список дает полный и исправный текст рассказа о посылке Шуйским казаков под Калугу (см. стр. 279). Вольфенбюттельский II список сохранил и тексты молитв и псалма, сочиненных Бером. Впрочем, в ряде случаев Вольфенбюттельскому II списку присущи те же дефекты текста, что и Дрезденскому списку, — например, в рассказе о жалованье ливонским выходцам, в описании разговора с Басмановым о личности Лжедимитрия I и др.

Наличие общих дефектов текста в Вольфенбюттельском II и Дрезденском списках является свидетельством того, что они не только принадлежат к одной редакции, но и восходят к общему протографу. Этот последний вывод подтверждается тем, что Вольфенбюттельский II список имеет с Дрезденским списком не только общий текст, но, что особенно важно, и общие записи на полях, за исключением одной группы записей (см. стр. 58, 68 и варианты, стр. 244, 326). Тождество записей на полях Вольфенбюттельского II и Дрезденского списков свидетельствует о том, что оба они восходят к одной и той же рукописи. При этом к моменту составления Дрезденского и Вольфенбюттельского II списков их протограф уже оброс записями на полях.

Здесь не представляется возможным ни датировка появления этих записей на полях протографа Дрезденского и Вольфенбюттельского II списков, ни определение их происхождения. Следует лишь отметить разновременность этих записей. Так, рассмотренная выше помета о местоположении Комарицкой волости может служить примером очень ранней записи, относящейся ко времени еще первоначальной редакции 1612 г. Однако, имеются и более поздние хронологические записи. Из них особенно интересна запись к тексту рассказа о Филарете, сообщающая о том, что его сын “позднее” был избран царем (см. стр. 154 и немецкий текст, варианты, стр. 286). К сожалению, эта запись, сохраненная Вольфенбюттельским II списком, относится к той части текста Хроники, которая в Дрезденском списке дошла в дефектном виде (отсутствуют записи на полях). Поэтому нельзя установить, имел ли ее более исправный предшественник Дрезденского списка. Но во всяком случае эта запись относится по времени уже к моменту после окончания работ по составлению основного текста буссовской редакции и по своему характеру близка вставке в тексте заголовка Вольфенбюттельского списка о “ныне правящем царском доме” Романовых.

Среди записей на полях Вольфенбюттельского списка особый интерес представляет группа записей, отсутствующая в Дрезденском списке. Отличительной чертой этих помет является то, что, во-первых, все они написаны одним, причем отличным от остальных записей, почерком, во-вторых, все они представляют собой ссылки (с точным указанием страниц) на записки Олеария. Проверка этих ссылок, произведенная А. И. Копаневым, показала, что все они имеют в виду первое издание Олеария 1647 г. Отсутствие этих записей — ссылок на Олеария — среди записей в Дрезденском списке, вместе с тем обстоятельством, что они отличаются по почерку от основного фонда записей, является свидетельством того, что их не было в общем протографе Вольфенбюттельского и Дрезденского списков и что они были сделаны уже позднее на полях самого Вольфенбюттельского списка. Это дает некоторое основание привлечь их как материал для определения времени составления Вольфенбюттельского списка. Правда, ни отсутствие ссылок на Олеария на полях протографа Вольфенбюттельского списка, ни наличие этих ссылок среди записей на Вольфенбюттельском списке не может, строго говоря, иметь значение датирующего момента, ибо ссылка на Олеария в издании 1647 г. могла быть сделана в любое время после этого года, равно как могла и не быть сделана вообще. Однако все же представляется вероятным, что такого рода ссылки могли быть сделаны вскоре после появления книги Олеария. А это в сочетании с редакцией заголовка Вольфенбюттельского списка подкрепляло бы сделанное выше предположение, что Вольфенбюттельский список был составлен около середины XVII в. (Дрезденский же, — точнее, его протограф, — раньше).

Итак, Вольфенбюттельский список имеет весьма важное значение, давая возможность путем его сопоставления с Дрезденским списком восстановить с большой степенью уверенности текст буссовской редакции, а через нее и текст первоначальной редакции 1612 г.

Буссовская редакция 1617 г. представлена двумя списками — Академическим и ГПБ.

Академический список представляет собой копию второй половины XVIII в. неизвестного протографа. Список ГПБ, — тоже XVIII века, но несколько более поздний, — по-видимому, является копией Академического списка (см. археографическое введение, стр. 70). Таким образом, фактически текст редакции 1617 г. известен нам лишь в одном списке. Это затрудняет возможность выяснения того, насколько полно и точно Академический список сохранил текст протографа четвертой редакции. Можно, однако, полагать, что, несмотря на позднее время написания, Академический список достаточно хорошо представляет четвертую редакцию. Во-первых, в нем (в отличие от Дрезденского списка) нет больших пропусков текста. Во-вторых, он имеет текст молитв и псалмов, составленных Бером. Наконец, особенностью Академического списка является отсутствие на полях как подзаголовков-рубрик, так и записей (он имеет всего несколько записей).

В целом история и взаимоотношение списков хроники Буссова имеют следующий вид:

I. Первоначальная редакция 1612 г.

Закончена составлением 1 марта 1612 г. в Риге Конрадом Буссовым при участии Мартина Бера.

Списки первоначальной редакции не сохранились, но ее характер и содержание устанавливаются на основании более поздних редакций Хроники.

II. Беровская редакция 1612 г.

1. Протограф списков беровской редакции, составленной Бером в 1612 г. путем ревизии текста первоначальной редакции 1612 г., заключавшейся в изъятии из ее текста всего, связанного с именем Буссова, не сохранился. Дошел до нас через посредство Петрея, использовавшего его в своем сочинении, опубликованном в 1615—1620 гг.

2. Вольфенбюттельский I список. Дефектный список с протографа списка беровской редакции. Время составления не известно. (Хранится в Вольфенбюттельской библиотеке ФРГ).

3. Румянцевский список. Копия с Вольфенбюттельского I списка, сделанная в начале XIX в. для Н. П. Румянцева. Использован Карамзиным в его “Истории государства Российского”. Хранился в Московском архиве Министерства иностранных дел. В 40-х годах XIX ь. был выслан в Петербург, в Археографическую комиссию, для академика Куника. В настоящее время местонахождение не известно.

4. Список ГПБ. F, IV. 320. Русский перевод с Румянцевского списка, сделанный в первой четверти XIX века. Хранится в Рукописном отделе ГПБ.

5. Устряловский список. Русский перевод с копии Румянцевского списка или непосредственно с копии Вольфенбюттельского I списка. Опубликован Устряловым в ч. 1 “Сказаний современников о Димитрии Самозванце”. В настоящее время местонахождение не известно.

III. Буссовская редакция 1613 г.

1. Протограф списков буссовской редакции, составленной самим Буссовым в 1613 г. на основе первоначальной редакции путем усиления автобиографических мест в тексте и некоторых изменений и дополнений всего текста в целом. Не сохранился.

2. Протограф Дрезденского списка, представляющий собой копию с протографа списков буссовской редакции, сделанную в первой половине XVII в., когда он уже стал дефектным и вместе с тем оброс пометами на полях. Не сохранился.

3. Дрезденский список, представляющий собой копию с протографа Дрезденского списка, сделанную около 70-х годов XVII в., когда этот протограф стал уже дефектным и вместе с тем приобрел новые пометы на полях, перешедшие в текст Дрезденского списка. Погиб во время Второй мировой войны.

4. Аделунговский список, представляющий собой заверенную копию с Дрезденского списка, снятую для академика Ф. Аделунга в 40-годах XIX в., положен в основу настоящего издания. Хранится в Рукописном отделе БАН.

5. Панинский список, ГБИЛ, ф. 183, № 850, представляющий собой заверенную копию Дрезденского списка, сделанную по распоряжению В. Н. Панина в 1851 г. Хранится в Рукописном отделе Библиотеки им. Ленина в Москве.

6. Вольфенбюттельский II список, представляющий собой копию с протографа списков буссовской редакции, сделанную около середины XVII в. и подвергшую текст протографа некоторой редакционной правке, а также дополнившую пометы на полях, перенесенные с протографа, новыми пометами — ссылками на Олеария, сделанными позднее, уже после составления Вольфенбюттельского II списка. Хранится в Вольфенбюттельской библиотеке ФРГ. Микрофильм — в Рукописном отделе БАН.

IV. Буссовская редакция 1617 г.

1. Протограф списков Буссовской редакции 1617 г., составленный Буссовым на основе текста редакции 1613 г. с изъятием автобиографических мест и с новым заголовком, сохранившим имя Буссова как автора. Не сохранился.

2. Академический список, представляющий собой копию второй половины XVIII в. с протографа или какого-либо иного списка. Опубликован в 1851 г. под редакцией академика Куника. Хранится в Рукописном отделе БАН.

3. Список ГПБ, представляющий собой копию второй половины XVIII в. с Академического списка. Хранится в Рукописном отделе ГПБ.

АРХЕОГРАФИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ

“Московская хроника” Конрада Буссова издается по рукописи Отдела рукописной и редкой книги БАН СССР, представляющей собой копию XIX в. с рукописи Хроники Конрада Буссова Королевской дрезденской библиотеки. Данная копия была сделана для академика Ф. П. Аделунга в 1842 г. библиотекарем Дрезденской библиотеки и имеет официальную заверку ее точности.

Текст Хроники по рукописи БАН СССР издается полностью без каких-либо отступлений: не исправляются дефектные чтения рукописи и ошибки писца, сохраняется орфография (исключение сделано для знака ß, передаваемого ss), сохраняются абзацы, не раскрываются сокращения и т. д. Включаются и записи на полях, которые помещаются под строкой под буквой[154]. Пунктуация современная, изредка написанные со строчной буквы имена существительные печатаются с прописной буквы. Издание Хроники именно по этой рукописи обусловливается двумя обстоятельствами: во-первых, тем, что она, являясь копией Дрезденской рукописи, сохранила первоначальную и наиболее ценную (с автобиографическими вставками) редакцию Хроники Конрада Буссова, и, во-вторых, тем, что оригинал этой копии — рукопись Дрезденской библиотеки — в настоящее время считается безвозвратно утраченной, как погибшая во время Второй мировой войны[155]. Для наиболее точного воспроизведения текста теперь уже утраченной рукописи к издаваемому тексту приводятся главные варианты по рукописи Библиотеки им. В. И. Ленина, которая также является копией XIX в. (1851 г.) с той же Дрезденской рукописи Хроники Конрада Буссова. Вместе с тем при подготовке настоящего издания была использована Вольфенбюттельская рукопись, которая сохранила ту же редакцию Хроники Конрада Буссова, что и Дрезденская рукопись[156]. Чтения Вольфенбюттельской рукописи (в тех случаях, когда они представляют возможность исправить дефектные места нашей рукописи) нашли отражение в тексте русского перевода Хроники. Издатели считали также целесообразным для наиболее полного воссоздания истории текста привести варианты и по Академической рукописи, изданной в 1851 г. Археографической комиссией и представляющей собою последнюю редакцию Хроники.

В качестве приложения к Хронике печатаются 2 письма Конрада Буссова: первое — к герцогу Ульриху Брауншвейгскому от 28 ноября 1613 г. и второе — к каммер-советнику герцога Брауншвейгского Иогану Пепарино от 3 февраля 1614 г. Первое печатается по копии, присланной директором Вольфенбюттельской герцогской библиотеки проф. Шенеманом А. А. Кунику в начале 50-х годов[157] XIX в., второе — по микрофильму, полученному в начале 1961 г. Библиотекой Академии наук СССР от Вольфенбюттельской герцогской библиотеки (Extravagantes 56).

Приводим здесь описания привлеченных к изданию рукописей, а также тех, которые были доступны издателям, но к изданию не привлекались.

1. Рукопись Библиотеки Академии наук СССР. Шифр: Q № 25. (Аделунговский список).

Verwirrter Zustand des Russischen Reichs unter Regierung derer Czaren, Fedor Ivanoviz, Boris Gudenow, und sonderlich derer Demetriorum und Basilii Susky, und des hierauf erwehlten Koniglichen Pohlinischen Prinzen Vladislai von anno 1584 biss 1613 von Jahren zu Jahren in einem gar genauen Tage-Buche dergleichen Particularitaeten sonst nirgends beschrieben mit aufrichtigen Feder meist gegenwartig auf gezeichnet voneinem damahls in Moscau wohnhaften Teutschen, Herrn Conrad Busso, S. K. H. Caroli, Herzogs zu Sundermannland und nechsthin unter dem Namen Caroli IX in Schweden, Koenigs Revisore und Intendahnten iiber die, von der Cron Pohlen, conquetirte Laender, Staedte und Schloesser in Lieffland, hernach Innhaber der Gueter Fedoroffsky, Rogosna und Kropivona in Moscau.

XIX в. (2-я четверть), в 4°, 537 стр., лл. I—VII после текста (лл. III и VII чистые). Скоропись. Немецкий язык. Переплет. Бумага немецкого производства с гербом (разновидность саксонского) на одной стороне листа и с надписью “Dresden” на другой стороне.

Рукопись представляет собой копию с рукописи Королевской дрезденской библиотеки, сделанную под руководством директора библиотеки Карла Фалькенштейна и присланную в 1842 г. акад. Федору Павловичу Аделунгу.

Рукопись написана одним почерком, готической скорописью. Названия отдельных глав и некоторые слова в заглавии рукописи подчеркнуты красными чернилами. На полях записи тем же почерком, поясняющие текст, а также заголовки типа рубрик.

В конце рукописи подклеены пять листов с записями без даты на немецком языке разными почерками: л. I — переписанное от руки карандашом заглавие рукописи Буссова, хранящейся в Библиотеке Академии наук СССР под шифром Q л. №14; л. II — записка неизвестного лица по поводу рукописи Буссова; л. III — записка, подписанная акад. А. А. Куником, по поводу мнения Н. М. Карамзина, что автором рукописи является пастор Мартин Бер, а не Буссов; л. IV — копия письма Буссова к герцогу Фридриху-Ульриху Брауншвейгскому при посылке ему рукописи о событиях в России, подписанная герцогским библиотекарем в Вольфенбюттеле Шенеманом; л. V — разные мелкие замечания неизвестного лица по поводу отдельных выражений, встречающихся в рукописи Буссова.

Переплет из картона, оклеенный зеленой бумагой. На верхней крышке переплета наклейка из белой бумаги с надписью на немецком языке: “Conrad Bussow. Verwirrter Zustand des Russischen Reiches von 1584 bis 1613”. Эта рукопись положена в основу издания[158].

2. Рукопись Всесоюзной государственной библиотеки им. В. И. Ленина. Шифр: ф. 183, № 850 (Панинский список).

“Conrad Bussow. Verwirreter Zustand des Russischen Reichs... von Anno 1584 biss 1613...” (заглавие полностью совпадает с заглавием рукописи Библиотеки Академии наук СССР — Q № 25).

XIX в. (1851 г.), 619 стр.+ I—IV лл. перед текстом (лл. III—IV вложены). Скоропись. Немецкий язык. Переплет. Бумага без водяных знаков.

Рукопись представляет собой копию, сделанную по распоряжению министра юстиции графа Виктора Никитича Панина в 1851 г. с рукописи Королевской дрезденской библиотеки.

Рукопись написана одним почерком, готической скорописью, с выделением жирным шрифтом иногда целых фраз, иногда отдельных слов (например, званий). На полях записи тем же почерком, поясняющие текст, а также заголовки типа рубрик. Кроме того, имеются многочисленные пометы карандашом более позднего времени (XIX в.). В рукопись вклеены гравированные портреты русских царей: на обороте л. II — Федора Ивановича, на л. III — Василия Ивановича Шуйского, на л. IV — Михаила Федоровича, между стр. 164 и 165 — Димитрия I, самозванца. Переплет из красного сафьяна с тиснением. На корешке вытиснено золотом: “С. Busso. Verwirrter Zustand des Russischen Reichs 1584—1613”. В начале рукописи, на обороте листа от переплета, запись: “42.3.17. 1884 г. Из библ. гр. В. Н. Панина. Вход. № ...”. На л. 1 запись на французском языке другим почерком, чем тот, которым написана вся рукопись: “La Chronique, si longtemps manuscrite de Conrad Bussow a etc imprimee pour la premiere fois par la Societe archeographique de St. Petersbourg en 1851 dans le premier volume des “Rerum Rossicarum Scriptores Exteri, a Collegio Archeographico editi”. Tomus I, Conradi Bussowii et Petri Petrei Chronica Moscovitica continens. Petropoli, typis Eduardi Pratzi, 1851.” 4°. Ce texte imprime de Bussow n'est cependant pas exempt d'omissions. Le Present exemplaire est une copie vidimee de manuscrit de la Bibliotheque de Dresde”[159].

На стр. 619, после текста К. Буссова, запись на немецком языке: “Dass die vorstehende Copie nach der „Verwirrter Zustand des Russischen Reichs“ betitlen Handschrift, welche 0.67 bezeichnet in der Koenigl. Biblioth. zu Dresden sich befindet, gelreu gefertigt ist bescheinigt hiermit Dr Gustav Klemm, Kon. Bibliothekar”[160].

Под подписью Клемма стоит сургучная печать Дрезденской библиотеки. По этой рукописи в издании приводятся варианты под буквой П.

3. Фотокопия рукописи библиотеки им. герцога Августа в Вольфенбюттеле (Вольфенбюттельский II список):

VERWIRRETER ZUSTAND

DES

RUSSISCHEN REICHS.

unter Regierung derer Czaren Fedor Ivanowiz, Boris Gudenow, und sonderlich derer Demetriorum, auch Basilii Zuski, und des hierauf erwehlten Konigl. Polnische Printzen Vladislai

von A° 1584 biss 1613,

nehmlich bis zum Anfang des jetzt gluecklich herschenden

Czarischen Hauser

von Jahr zu Jahren

in einem gar genauen und sehr merckwuerdigen

Tage-Buche

dergleichen particularitaeten sonst gar niergends bishero beschrieben und bekant, mit fleissiger und aufrichtiger Feder meist gegenwartig und augenscheinlich aufgezeichnet

und

der Nachwelt zum Andencken in einem alien authentiquen MSto nachgelassen

von einem damahls in Moscau wohnhefften

Teutschen

Herrn CONRAD BUSSO, anfanglich Ihro Koenigl. Hoheit Caroli Herzogs zu Suendermanland und nechsthin unter den Nahmen Caroli IX. Koenigs in Schweden Revisore oder Intendanten ueber die von der Cron Polen conquetirte Laender, Staedte und Schloesser in Liefland, hernachmahls Inhaber derer Gueter Fedoroffski, Rogosne und Kropivona in Moscau[161].

XVII в. (1-я половина). 156 лл. (из них первые четыре листа — заглавный лист и оглавление — не нумерованы).

Рукопись беловая, написана (кроме заглавия) одним почерком, готической скорописью на немецком языке, по орфографии XVII в. Заглавия отдельных глав, некоторые фразы и отдельные слова (преимущественно собственные имена) написаны более крупно. На полях — записи тем же почерком, поясняющие текст, а также заголовки типа рубрик. Общее заглавие рукописи написано другим, неровным почерком, с поправками и вставками, по более новой орфографии, по-видимому, позднее, чем написана вся рукопись. В четырех случаях (2 раза на л. 48 об., 1 раз на л. 145 и 1 раз на л. 146) другим почерком, чем вся рукопись, на полях сделаны ссылки на сочинение Адама Олеария “Описание путешествия на Восток”[162].

По фотокопии Вольфенбюттельской рукописи в издании приводится вариант под буквой В.

4. Рукопись Библиотеки Академии наук СССР. Шифр: F № 14 (Академический список).

Relatio. Das ist Summarische Erzehlung vom eigentlichen Ursprung dieses itzigen blutigen Kriegs-Wesens in Moscowiter-Land oder Reuss-Land.

Und was sich innerhalb sechs und zwantzig Jahren mit fuenff regierenden Kaysern (wie sie dann ihren Herrn also wollen tituliret und genennet haben), daselbst allerseits begeben und zugetragen: wie einer nach dem andern zu der Cron und Regierung und auch wiederum davon kommen.

Item von der Erwehlung Herrn Uladislai, Koenigs in Polen Sigismundi III. Sohn. Und endlichen von der grausamen Zerstoerung der Haupt-Stadt daselbst in Reussland, Moscovia genant. Aus welchem zu ersehende, was der leydige hoellische Stoerefriede, (wenns auf beyden Seiten an gebuehrlichen Aufsicht mangeln thut), zwischen Obrigkeiten und Unterthanen fuer grausam Aufruhr, Empoerung und Unheyl stifften und anrichten kann.

Alien Liebhabern der historischen Geschichten zu sonderlichen Dienst, Ehren und Wohlgefallen zusammengetragen durch Conradum Bussow, des Luene-Burgischen Fuerstenthums in den Freyen buertig.

Anno 1612. d/1. Marty in Riga in richtige Qrdnung gebracht und A° 17. zum Drucke befordert werden sollen (wie des Buchdruckers Contract ausweiset) der Author aber in Luebeck darueber gestorben und im Umbgang der Thum-Kirchen ehrlich begraben[163].

XVIII в. (середина), F, 397 стр. + I—IV лл. перед текстом и V— VII после текста (лл. II—III и V—VII чистые). Скоропись. Немецкий язык. Переплет. Бумага с водяным знаком “Pro Patria” на одной стороне листа и с буквами “С. R.” на другой. Точного воспроизведения этой филиграни в справочниках не имеется, но наиболее близкие к ней водяные знаки встречаются на бумаге, выпущенной между 1732 и 1763 гг. Условия поступления в БАН не известны, но об этой рукописи уже говорится в книге Иоганна Бакмейстера[164]. Упоминается о рукописи Буссова и в немецком переводе книги Бакмейстера, напечатанном в 1777 г. (стр. 49), а также и в русском издании его книги: “Буссов о мятежах, происходивших в России по смерти царя Федора Иоанновича”[165].

Рукопись написана одним почерком, готической скорописью, с выделением жирным шрифтом отдельных заголовков, иногда целых фраз, иногда слов (например, званий). На л. I карандашом написано: “№ 21”. Переплет из коричневой, “под мрамор”, кожи с тисненым золотом орнаментом на крышках переплета и на корешке. В середине небольшой, тисненный золотом, русский государственный герб в орнаментированной рамке — типичное украшение переплетов Библиотеки Академии наук середины XVIII в. На корешке вытиснено золотом: “Bussows Historic von Russland”.

Напечатана с некоторыми пропусками в книге: “Сказания иностранных писателей о России, изданные Археографическою комиссией”[166].

(С этого издания в 1863 г. был осуществлен сотрудником Археографической комиссии Н. П. Барсуковым русский перевод. Черновая рукопись перевода глав I—X и частично XI хранится в ГПБ под шифром F. IV. 854). По этой рукописи в издании приводятся варианты под буквой А.

5. Рукопись Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина. Шифр: Нем. F, IV. 163. Время поступления не известно.

“Relatio. Das ist summarische Erzehlung vom eigentlichen Ursprung dieses itzigen blutigen Kriegs-Wesens in Moscowiter-Land oder Reuss-Land...” (заглавие полностью совпадает с заглавием рукописи Библиотеки Академии наук СССР — F № 14).

XVIII в. (последняя четверть), F, 243 л. Скоропись. Немецкий язык. Переплет. Бумага русского производства 70-х годов XVIII в., водяной знак Красносельской фабрики Карла Ефимовича Сиверса — на одной стороне листа герб Сиверса, на другой буквы Г. К. С. (Граф Карл Сивере), внизу листа — 1771.

Рукопись написана одним почерком, готической скорописью. Переплет из картона, на корешке надпись: “Bussow. Geschichte des Falschen Demetrium”. На обороте верхней крышки: “Histor. № 163”.

По тексту рукопись вполне совпадает с рукописью Библиотеки Академии наук СССР — F № 14 (за исключением нескольких незначительных расхождений в написании собственных имен). Это дает возможность предположить, что рукопись ГПБ является копией рукописи БАН, тем более что первую на основании бумаги можно датировать несколькими десятилетиями позднее второй. В издании варианты по этой рукописи не приводятся.

6. Рукопись Государственной публичной библиотеки им М. Е. Салтыкова-Щедрина. Шифр: F, IV. 320. Время поступления — после 1866 г.

“Летопись Московская, содержащая происшествия, начиная от смерти царя Иоанна Васильевича, лютейшего и жесточайшего из всех людей под солнцем, умершего по рождестве Христове в 1584 г., с удивительною, различною и печальною переменою оных (происшествий), служащая примером для поступков царей с их подданными, весьма полезная и назидательная для чтения, простирающаяся до 1612 г. по рождестве Христове”.

XIX в. (1-я четверть), F, 138 л. Скоропись. Русский и немецкий язык. Переплет. Бумага русского производства 1817 и 1818 гг. 1) Водяной знак бумажной фабрики Яковлевых — на одной половине листа двуглавый орел в круглой рамке, под ним в прямоугольнике “Яросла”, на другой половине буквы “Д. Я.” (Димитрий Яковлев), в низу листа — 1817, иногда 1818. 2) Водяной знак бумажной фабрики А. В. Ольхина — на одной половине листа в круглой рамке с короной сидящая человеческая фигура со скипетром в руках и цветком, на другой половине буквы “А. О.”, под этими буквами — 1817.

Рукопись написана одним почерком на русском языке со вставками (тем же почерком) немецких слов и выражений. Рукопись является переводом с немецкого языка Хроники Конрада Буссова. Переплет из картона, оклеен пестрой “мраморной” бумагой. Корешок и углы из желтой и красной кожи. На корешке переплета вытиснено золотом: “Конрада Буссова Летопись Московская. F. IV. № 320”, двуглавый орел и буквы “И. Б.”. На л. 1 помещен перевод записи, имевшейся на немецком оригинале: “Сочинитель сей книги неизвестен, но, вероятно, немец духовного звания, вызванный в Россию князем (великим) Борисом (Годуновым), и личный свидетель описанных им происшествий: см. страницу 78 оригинала и следующие. Впрочем экземпляр, с которого сделана сия копия, не есть собственноручный, а позднейший список: что доказывается различным правописанием. Судя по листу 139, Мартын Беер есть, вероятно, сочинитель сей рукописи. Обещанные в сем месте псалмы и молитвы не находятся в оригинале. Нет ли их где-нибудь в печати?” (имеются в виду приложения, находящиеся в ряде списков Хроники Буссова). Хронике предпослано оглавление, имеющее следующий вид:

л. 2 — “Роспись происшествий, заключающихся в сей книге” — оглавление, указано 19 глав.

л. 4 об. — “Глава первая. О князе Феодоре Иоанновиче”.

л. 7 об. — “Глава вторая. О царе Борисе Федоровиче Годунове и его правлении”.

л. 37 об. — “Глава третья. О Феодоре Борисовиче сыне Бориса Феодоровича”.

л. 42 — “Глава четвертая. О Димитрии I и его правлении”.

л. 60 — “Глава пятая. Что по умерщвлении царя случилось с Сандомирским воеводой и прочими поляками”.

л. 63 об. — “Глава шестая. Что сделали московитяне с царицей и отцом ее”.

л. 68 — “Глава седьмая. Куда девался убиенный Димитрий с боярином своим Петром Феодоровичем Басмановым и 2135 поляками”.

л. 71 — “Глава осьмая. Достоверное уведомление, что Димитрий не был сыном Иоанна Васильевича”.

л. 73 об. — “Глава девятая. О царе Василии Ивановиче Шуйском и о Димитрии II, который хотел Шуйского свергнуть с престола и выдавал себя за убежавшего Димитрия; тако же о Сигизмунде III, короле польском, который взял в сем деле участие, и сыну которого Владиславу предлагали россиане землю свою во владение”.

л. 75 об. — “Глава десятая. О покраже и выдумке князя Григория Шаховского, через что он царю Шуйскому сделал великий вред и склонил жителей Путивля послать против него Истому Пашкова с несколькими тысячами казаков”.

л. 79 — “Глава одиннадцатая. О Иване Исаевиче Полутнике, приехавшем в Польшу из Венеции и отправленном на войну в Россию поляком, который назвал себя русским царем Димитрием”.

л. 85 об. — “Глава двенадцатая и тринадцатая. О казаке, который был отправлен в Польшу для побуждения Димитрия явиться в Россию, в противном же случае предать все королю польскому; также и о том, кто под именем Димитрия прибыл из Слоба (не Шклова ли?)”.

л. 99 об. — “Глава четырнадцатая. Как на Россию в 1609 г. со всех сторон сделано было нападение и как оная потерпела великое бедствие”,

л. 103 — “Глава пятнадцатая. О прибытии в Россию из Швеции Понта и Скопина с 3000 иностранцев”.

л. 104 — “Глава шестнадцатая. О Александре Иосифе, полководце Димитрия II, начальнике нескольких тысяч казаков, как он, слишком далеко зашедши во внутрь земли и отрезан будет от стана, отступил к Суздалю и, наконец, сделав большой круг, вышел на Псков”.

л. 105 об. — “Глава семнадцатая. Каким образом Сигизмунд III, король польский, возмутил против Димитрия II войско его и произвел великое смятение, от которого после многие поляки и немцы пострадали”.

л. 119 об. — “Глава осьмнадцатая. Об отрешении Шуйского такоже о погибели Димитрия II и о избрании господина Владислава, сына Сигизмунда III, короля польского”,

л. 127 — “Глава девятнадцатая. О том, что случилось в России, а особливо в Москве, в 1611 г., когда король польский не отпустил сына своего, Владислава, выбранного в русские цари, и какое великое несчастие и необъятный вред произошли от того”.

Распределение текста по главам во всех случаях совпадает с распредением текста по главам в Дрезденском списке. Эта рукопись представляет собой перевод с копии Вольфенбютгельского I списка Хроники, сделанной для Н. П. Румянцева в начале XIX в. В настоящее время местонахождение Румянцевского списка не известно[167].

ДОПОЛНЕНИЕ

Уже после окончания работы по подготовке настоящего издания Библиотекой Академии наук были получены: 1) Румянцевский список Хроники Буссова, обнаруженный в конце 1960 г. среди иностранных рукописей ЦГАДА (см. Стенограмму заседания Археографической комиссии от 28 октября 1960 г.); 2) микрофильмы трех рукописей Хроники Буссова Вольфенбюттельской библиотеки (Extravagances 41 и 86 и 32.5 Aug 2°) описание рукописей см. в письме Вольфенбюттельской герцогской библиотеки от 5 апреля 1960 г. — Археографическое введение, стр. 66, 3) письмо Конрада Буссова от 3 февраля 1614 г. Однако ни рукопись Румянцевского списка, ни микрофильмы Вольфенбюттельской библиотеки уже не могли быть использованы в настоящем издании. Оказалось возможным включить в настоящее издание лишь письмо Буссова от 3 февраля 1614 г., а также план Москвы, обнаруженный в тексте рукописи Extravagantes 86.

Комментарий составлен А. И. Копаневым (№№ 1—95, 98—103, 193—195) и М. В. Кукушкиной (№№ 96—97, 104—192).[168]

МОСКОВСКАЯ ХРОНИКА

1584-1613

СМУТНОЕ СОСТОЯНИЕ РУССКОГО

ГОСУДАРСТВА

в годы правления царей — Федора Ивановича, Бориса Годунова и, в особенности, Димитриев и Василия Шуйского, а также избранного затем принца королевства Польского Владислава

от 1584 до 1613

год за годом

без пристрастия описанная в весьма обстоятельном дневнике с такими подробностями, какие нигде более не приводятся, одним проживавшим тогда в Москве немцем, свидетелем большинства событий, господином Конрадом Буссовым, е. к. в. Карла, герцога Седерманландского, впоследствии Карла IX, короля Шведского, ревизором и интендантом завоеванных у Польской короны земель, городов и крепостей в Лифляндии, позже владетелем поместий — Федоровское, Рогожна и Крапивна в Московии.

ПЕРЕЧЕНЬ

ПРОИСШЕСТВИЙ И СОБЫТИЙ, СОДЕРЖАЩИХСЯ В ЭТОЙ ИСТОРИИ

Глава I

О князе Федоре Ивановиче, сыне тирана Ивана Васильевича.

Глава II

О царе Борисе Годунове, о том, как он пришел на царство.

Глава III

О сыне его, Федоре Борисовиче.

Глава IV

О Димитрии I, который выдавал себя за младшего сына тирана Ивана Васильевича, вследствие чего Борис Федорович был свергнут с престола, а Димитрий спустя неполный год и сам тоже был убит.

Глава V

О том, как после убийства Димитрия с поляками разыграли ужасающее действо о муках страстных.

Глава VI

Что учинили московиты с супругой Димитрия и с ее отцом, воеводой Сандомирским, после смерти их государя, царя Димитрия, и как они в конце концов были отправлены в ссылку, где их держали в заключении.

Глава VII

Что сталось с убитым Димитрием и его рыцарем Петром Федоровичем Басмановым, а также с 2135 убитыми поляками. Также о чудесах, происходивших при вывозе тела Димитрия.

Глава VIII

Подлинное сообщение о том, что Димитрий первый был чужеземцем, а не сыном Грозного.

Глава IX

О князе Василии Ивановиче Шуйском, который открыл русским, что Димитрий не прирожденный наследник, и тем самым добился того, что Димитрий и его поляки были схвачены и убиты.

Глава X

Также о Сигизмунде III, короле польском, и пр. и о том, как его величество вмешался в эти события.

Глава XI

Furtum et figmentum[169] князя Григория Шаховского, которыми он причинил Шуйскому и всей земле Московитской много вреда.

Глава XII

Об Иване Болотникове, который пришел из Венеции в Польшу и был отправлен с войском в Московию, где вел большую войну, но был покинут тем, кто послал его из Польши (сказавшись истинным Димитрием). Затем, как этому Болотникову пришлось сдаться и как, в конце концов, его лишили жизни.

Глава XIII

Из осажденной Тулы был послан один казак ко двору Сандомирского воеводы с таким поручением: если тот, кто послал Болотникова в Россию, не захочет прийти и выручить их, то предложить все, что они приобрели и захватили в России, польскому королю, чтобы за это его величество выручил их. После этого в местечке Шклов (Schloba) в Белоруссии разыскали человека, умевшего одинаково хорошо говорить, писать и читать как по-русски, так и по-польски, и, научив его, как сойти за Димитрия, отправили в Московию.

Глава XIV

О Димитрии втором, пришедшем из Польши на московскую границу и выдавшем себя за истинного Димитрия (которого, по его словам, Шуйский только собирался умертвить); о том, как с этой хитростью ему не так повезло, как Димитрию первому, но все же он более двух лет причинял большой вред России. И о том, как он вначале очень благоволил к немцам и полякам, которые были с ним, и как затем, когда его величество король польский и пр. со своим войском пришел в Россию под Смоленск, а из Швеции прибыл Понтус Делагарди и стал всячески противодействовать и мешать намерениям Димитрия, тот стал злейшим врагом и преследователем всех немцев и поляков.

Глава XV

На Россию нападают со всех сторон.

Глава XVI

О князе Михаиле Скопине, которого царь Шуйский направил для вербовки немцев в Швецию, откуда он привел Понтуса Делагарди с 3000 иноземных воинов и за один год очистил от врагов большую часть страны. И как ему, в конце концов, царь Шуйский отплатил за такую верную службу, отравив его.

Глава XVII

Об Александре-Иосифе Лисовском, военачальнике Димитрия второго над, примерно, 1000 казаков; о том, как он зашел слишком далеко вглубь страны и, не имея возможности возвратиться в большой лагерь под Троицей, повернул на Суздаль, задержался там на некоторое время из-за иноземцев, приведенных Понтусом и Скопиным, и, наконец, с большим обходом вышел к Пскову (Plescow).

Глава XVIII

О посольстве его величества короля польского и пр. к польским воинам, находившимся у Димитрия в лагере под городом Москвою.

Глава XIX

О свержении Шуйского с престола и об ужасной гибели Димитрия второго. А также об избрании Владислава, сына короля польского Сигизмунда третьего.

Глава XX

И, наконец, о разорении Москвы, большого главного города России, причиной чего было то, что его величество король польский не пустил туда своего сына Владислава (после того, как тот был избран русским царем) несмотря на то, что он приказал военачальнику, полковнику Станиславу Жолкевскому, клятвенно обещать это московитам от его имени и т. п. Затем также о том, кого из дворян они избрали и короновали своим царем.

Конец перечня

ГЛАВА I

О князе Федоре Ивановиче

Великий князь России или, как ее ещё называют, Московии, тиран Иван Васильевич, умер в 1584 г. в пятое воскресенье после Пасхи и оставил после себя двух сыновей, Федора Ивановича и Димитрия Ивановича. Престол перешел к старшему сыну, Федору Ивановичу.[170] Младшему и его матери, царской вдове Марии Федоровне Нагой, отвели для княжеского пребывания княжество Углич, расположенное в 90 верстах от главного города Москвы (5 верст составляют немецкую милю). Так как, однако, Федору Ивановичу, человеку весьма благочестивому и на их московитский лад богобоязненному, больше было дела до своих лжебогов, чем до правления, и так как он больше любил ходить к Николе и к Пречистой,[171] чем к своим советникам (Senatorn) в Думу (Rathstube), то он созвал своих советников (Senatorn), князей и бояр, и сказал им, что заботы о правлении такой монархией слишком для него тяжелы, пусть они выберут из своей среды умного и рассудительного человека, на которого он мог бы возложить бремя управления государством для того, чтобы сам он мог с меньшим беспокойством и без такого утомления как можно лучше служить своему богу. И тогда избрали правителем русской монархии Бориса Федоровича Годунова, некоего дворянина, хотя и не знатного роду, но разумного и очень рассудительного человека. После окончания церемонии царь встал, снял со своей шеи большую золотую цепь, надел ее на шею избранному правителю и сказал:

Борис Годунов утверждается правителем. “Этим я, царь всея Руси, снимаю бремя правления с плеч моих и возлагаю его на твои плечи, Борис Федорович. Все малые дела во всем моем государстве решать будешь ты. Большие и важные вопросы ты должен докладывать мне, и не надлежит тебе решать их без моего ведома, ибо царствовать буду я”. После этого царь повелел провозгласить его всенародно правителем.[172]

Правитель добивается больших похвал. Этот самый Борис Федорович Годунов исполнял свои обязанности столь разумно и ревностно, что почти все дивились и говорили, что на всей Руси нет равного ему по разумности, поскольку он многие неисправные дела привел в полный порядок, многие злоупотребления пресек, многим вдовам и сиротам помог добиться справедливости. Этим он стяжал себе даже такую добрую славу, что московиты говорили, что если царь умрет, не оставив наследника, а также умрет его младший брат, царевич Димитрий, то во всем государстве не сыскать будет более достойного быть новым царем, нежели вот этот самый правитель, с которым никто во всей стране не может сравниться в мудрости и рассудительности. Толки эти, дошедшие до правителя через подученных им доносчиков и соглядатаев, разожгли и распалили в нем жажду стать со [80] временем самому царем, но он решил добиваться всего незаметно и хитростью. Правитель стремится стать царем. Он устроил так, что у его сестры Ирины Федоровны, супруги благочестивого, немудрого царя, ни один наследник не выживал, а все они безвременно погибали.[173] Велел он также неустанно наблюдать за речами и детскими забавами брата царя, молодого царевича Димитрия Ивановича Угличского. В Димитрии проявляется нрав отца. А в царевиче с ранней юности стал сказываться отцовский жестокий нрав. Так, он однажды приказал своим товарищам по играм, молодым дворянским сынам, записать имена нескольких князей и вельмож и вылепить их фигуры из снега, после чего стал говорить: “Вот это пусть будет князь такой-то, это — боярин такой-то”, и так далее, “с этим я поступлю так-то, когда буду царем, а с этим эдак” — и с этими словами стал отрубать у одной снежной куклы голову, у другой руку, у третьей ногу, а четвертую даже проткнул насквозь. Это вызвало в них страх и опасения, что жестокостью он пойдет в отца, ужасавшего своим жестокосердием, Ивана Васильевича, и поэтому им хотелось, чтобы он уже лежал бы подле отца в могиле. Особенно же хотел этого правитель (а его снеговую фигуру царевич поставил первой в ряду и отсек ей голову), который подобно Ироду считал, что, как учит известная пословица: “Melius est praevenire quam praeveniri”[174], — в этом деле мешкать нельзя; нужно вовремя обезвредить юношу, чтобы из него не вырос тиран.[175]

В свою очередь убивают душегубов. В большой тайне Годунов прельстил деньгами двух русских людей, и они перерезали царевичу горло в Угличском кремле на месте, отведенном для игр. Этим правитель подготовил себе дорогу к царствованию. А чтобы не открылось, по чьей указке совершено это убийство, правитель приказал и тех двух убийц, которых он прельстил ранее большими деньгами, прикончить в пути, когда они возвращались в Москву. Так царь Федор Иванович и не смог узнать, кто был убийцей его брата, хотя он многих из дворцовых сторожей и дядек царевича приказал посадить на кол, обезглавить, утопить в реке или подвергнуть такой пытке, что многие безвинно потеряли здоровье и жизнь, ибо настоящие злодеи и убийцы были сами умерщвлены па обратном пути.[176]

Правитель подкупает поджигателей. Правитель подкупил также нескольких поджигателей, которые подожгли главный город Москву во многих местах, так что на обоих берегах реки Неглинной сгорело несколько тысяч дворов, а сделано это было с той целью, чтобы одна беда перебила другую и каждый больше скорбел бы о собственном несчастье, нежели о смерти царевича. Так пришлось погибнуть юному царевичу в раннем детстве. Он был погребен там же, в Угличе.[177]

Год 1597

Умирает Федор Иванович. Бояре держат совет о том, кто должен быть на этот раз царем. В этом году немудрый царь Федор Иванович занемог смертельною болезнью и скончался от нее на другой день после Богоявления. Но еще до его кончины бояре (Reichsraethe) собрались, чтобы спросить у больного царя: если Бог призовет его к себе и т. д., то кому после его смерти сидеть на царском престоле, поскольку у него нет ни детей, ни братьев.

Сестра правителя хочет, чтобы царем стал ее брат. Царица Ирина Федоровна, родная сестра правителя, обратилась к своему супругу с просьбой отдать скипетр ее брату, правителю (который до сего дня хорошо управлял страной). Но царь этого не сделал, а протянул скипетр старшему из четырех братьев Никитичей, Федору Никитичу, поскольку тот был ближе всех к трону и скипетру. Вельможи отказываются стать царем. Но Федор Никитич его не взял, а предложил своему брату Александру. Тот предложил его третьему брату, Ивану, а этот — четвертому брату, Михаилу, Михаил же — другому знатному князю и вельможе, и никто не захотел прежде другого взять скипетр, хотя каждый был напрочь сделать это, о чем будет сказано позднее. Правитель беспрепятственно берет царский скипетр. А так как уже умиравшему царю надоело ждать вручения царского скипетра, то он сказал: “Ну, кто хочет, тот пусть и берет скипетр, а мне невмоготу больше держать его”. Тогда правитель, хотя его никто и не упрашивал взять скипетр, протянул руку и через голову Никитичей и других важных персон, столь долго заставлявших упрашивать себя, схватил его. Царь умирает. Тем временем царь скончался, и на следующий день его положили, по их обычаю, в церкви подле других царей. Он царствовал двенадцать лет.[178]

ГЛАВА II

О царе Борисе Федоровиче и о том, как он пришел на царство

Вельможи раскаиваются в том, что они не взяли скипетра. После смерти царя Федора Ивановича вельможи стали раскаиваться, что они столь долго отказывались от скипетра и сильно досадовать на то, что правитель поспешил его схватить. Они начали в укор ему говорить перед народом о его незнатном происхождении, и о том, что он не достоин быть царем. Но все это не помогло. Тому, кто схватил скипетр, выдался удачный год, он удержал то, что взял, и в конце концов был повенчан на царство, хотя знатные вельможи, толстопузые московиты, чуть не лопнули от злости. А все потому, что правитель и его сестра Ирина, вдова покойного царя, вели себя очень хитро. Коварные козни царицы и правителя. Царица тайно призвала к себе большинство сотников и пятидесятников (Sotnicken und Poedosotnicken) города, прельстила их деньгами, многое им пообещала и уговорила их, чтобы они побуждали подчиненных им воинов и горожан не соглашаться, когда их созовут для избрания царя, ни на кого другого, кроме ее брата, правителя, который ведь до сих пор всегда пекся о благе подданных и так управлял страной, как еще никогда ни один царь не управлял ею. Он, мол, хорошо отблагодарит их потом, если они, не мешкая, помогут ему в этом деле. Правитель и сам приобрел много сторонников: монахов высокого звания из всех монастырей в разных концах страны, затем тех вдов и сирот, длительные тяжбы которых он справедливо разрешил, а также некоторых бояр, которым он дал денежную ссуду и посулил великие блага, чтобы они побуждали и уговаривали простой народ не называть, когда будут проводиться выборы, никого иного, кроме него, и избрать его царем. Не мешкая, они стали выполнять этот хитроумный замысел.

Пока длился траур, все шло, как говорится, вкривь и вкось. Правитель перестал заниматься делами управления, никакие суды не действовали, никто не вершил правосудия. К тому же во всей стране было неспокойно, и положение было опасным. Дабы всей земле не случилось еще большего худа, вельможам и боярам (Reichsraethe) пришлось по прошествии шести недель траура (положенных у них) созвать в главный город Москву все сословия земли, чтобы каждое высказалось, кого из вельмож, князей и бояр они хотят избрать и иметь царем.

Правитель отдает царский скипетр и отказывается от правления. Когда все сословия государства собрались для выборов, правитель вышел к ним, передал высшим чинам царский скипетр и сложил с себя обязанности правителя, притворившись, будто он очень рад избавиться от такой большой заботы и тягости и будто корона и скипетр ему ненавистны, чему многие из важных персон дивились, не зная, что за этим кроется.

Когда правитель ушел погулять на досуге, князья начали называть друг друга, этот указывал на одного, тот на другого, и говорили: “Вот он достоин стать царем”. Когда же было предложено сказать свое слово и боярам, вышел от имени всех собравшихся бояр один старец, который верно знал, куда дело клонит, и сказал: “Любезные государи мои, князья, это дело не одного сословия, а всех подданных государства. Что они почтут за благо, тому и мы, бояре, перечить не станем”.

Бояре согласны избрать правителя царем. Затем собрались все сословия, высшие и низшие — вместе, и большинство высказалось так: в стране достаточно знатных вельмож, князей и бояр, но нет мудрого и разумного царя, а поскольку до сего времени правитель Борис Федорович вершил государственные дела так, как не вершил их еще никто с тех пор, как стоит их монархия, то они хотят иметь царем его и не хотят никого иного. Тут стали говорить, что “Vox populi, vox Dei”[179], в кого выбрал весь народ, тот без сомнения избранник божий.

Эти речи неприятно было слушать многим знатным вельможам, князьям и боярам, да пришлось им стерпеть.[180] Послали за правителем, но он отказался прийти, не пожелал стать царем (так ловко он умел скрывать свое лукавство), и тайно отправился в Новодевичий монастырь к своей сестре Ирине, чтобы посоветоваться с ней (такие он распустил слухи), уйти ли ему в монастырь и стать монахом, или поступить как-либо иначе, и т. д.

К этому ловко сумели приспособиться подчиненные ему покровители, которые стали подстрекать простонародье, говоря, чтобы они не зевали с этим делом, ибо если они дотянут до того, что правителя постригут, то тогда будет уже слишком поздно и не найти будет на всей Руси столь мудрого государя. Из-за этого в простом народе началось большое волнение, стали кричать, чтобы вельможи прекратили совещания, шли вместе с ними к Новодевичьему монастырю и вместе с ними предприняли все, что может помочь делу.

Когда же все сословия собрались там и единодушно решили просить на царство правителя, старейшие и главнейшие из монахов и попов, князей и бояр, торговых и служилых людей, стрельцы (Strelitzen) и ремесленники пошли просить его принять их, но он велел передать им, чтобы они понапрасну не старались, ибо все равно ничего не добьются, он, мол, достаточно долго служил миру, выполняя трудное дело управления государством, и теперь хочет уйти на покой. Тогда народ начал громко кричать так, что доносилось до небес: “Paschaley Aspodary Boriss Pfedrowitz Paschaley etc”. — “Пожалей нас, бедных, разбредшихся людей, не имеющих пастыря, и не отказывайся стать нашим царем”.

Крики эти продолжались до тех пор, пока он не вышел; он поблагодарил собравшихся за предложенную ему честь, но посоветовал им обратиться к знатным вельможам и князьям, которые выше его званием и родом, к тому же и старше летами, да и опытнее его. Но они и слышать не хотели ни о ком другом, упорствовали и настаивали на своем, падали ниц и, время от времени выпрямляясь, кричали и просили: “Paschaley Aspodary, paschaley” — “Пожалей, государь, пожалей и будь нашим царем” и т. п. Но он снова скрылся в монастыре, не хотел еще смилостивиться.[181]

Мольбы отроков. Тогда собравшиеся вывели вперед кучку малых отроков и юношей, которые очень жалобно запели у монастыря, чтобы растрогать правителя: “Сжалься, государь, Борис Федорович. Уж если ты не хочешь смилостивиться над нашими родителями, то смилостивись над нами и будь нашим царем. Если, может быть, наши родители причинили тебе зло и поэтому ты не хочешь внять их мольбам, то мы ведь неповинны. Будь же ради нас царем и государем этих бедных людей. Земля наша полна разбредшихся овец, у которых нет пастыря, будь нашим пастырем, бога ради. Он за это воздаст тебе”. В ответ на мольбы этих отроков он снова вышел со своей сестрой, вдовой царя, но и им отказал.

Тогда отроки стали взывать к царице и просить ее, чтобы она сжалилась над разбредшимися овцами и уговорила своего господина брата не отказываться больше от царства. Царица так и сделала, стала уговаривать своего брата и усердно просить его, чтобы он смягчился и дал бедному народу благожелательный ответ.[182]

Правитель позволяет уговорить себя стать царем. После этого он обратился к народу и сказал: “Так как я вижу, что множество присутствующего здесь народа из всех сословий не перестает просить, то полагаю, что воля господня такова, чтоб государем на Руси был я. Но для того чтобы я еще вернее познал волю божью, я прошу нескольких недель отсрочки, и чтобы к июню вся земля собралась под Серпуховом для похода против крымских татар. Если я увижу, что вся земля повинуется, то это будет свидетельством того, что все сословия истинно желают моего избрания”.

Таким образом, правитель многим отвечал отказом, хотя давно уже хотел быть царем. Вследствие этого к июню вся земля была призвана под Серпухов, чтобы идти против татар, а также, чтобы избрать правителя царем, и к этому времени в указанном месте собрались 800000 человек, умевших обращаться с ружьями и саблями, луками и стрелами. Туда была доставлена также в изрядном количестве артиллерия в несколько сотен пушек крупного калибра (каковых немало у них в стране, и они такой огромной величины, так великолепны и красивы, что здесь, у немцев, этому едва можно поверить), для того, чтобы из них палить в честь персидского и татарского послов, которые прибыли туда на аудиенцию там же в стане.

При этом было истрачено весьма много пороха и показаны такая пышность и такое великолепие, что оба посла были очень изумлены великой мощью, снаряжением, роскошью и богатством московитов и, как говорят, сказали, что равного подобному государю на свете нет. Правитель дает свое согласие. Затем послов обоих государей препроводили в Москву, а вновь избранный царь повелел благодарить всю землю за повиновение и, выйдя в поле, дал согласие быть царем, обнадежив всех, что с божьей помощью он будет заботиться о своих подданных так, чтобы они благоденствовали и преуспевали. После этого весь народ пожелал ему счастья, а главнейшие в сословиях отвезли его в Москву.[183] Правителя коронуют на царство. Там 1-го сентября 1597 г. в церкви св. Марии, которую они называют “Пречистая” (Precista), что значит “заступница”, патриархом (который в этой стране является главой духовного сословия) был возложен на него царский венец. Так правитель страны получил золотую карету, которой он долго домогался всякими хитростями и вражьими кознями. По окончании церемонии коронации, когда царя вывели из церкви, в народ бросили много денег.[184]

Новый царь осыпает милостями всю страну. Новый царь облагодетельствовал всю землю и всех людей еще и тем, что отказался на этот год от тех денег (Stipendio), которые ежегодно полагаются ему ко дню святого Егидия, зато теперь, на коронации, он получил вдвойне.

Новый царь наводит полный порядок. Все вдовы и сироты, местные жители и иноземцы были от имени царя наделены деньгами и запасом (Sapass), т. е. съестным. Все заключенные по всей земле были выпущены и наделены подарками. Царь дал обет в течение пяти лет никого не казнить, а наказывать всех злодеев опалой и ссылкой в отдаленные местности. Он повелел построить особые судебные палаты и приказы, издал новые законы и постановления, положил конец всякому имевшему место в стране языческому содомскому распутству и греху, строго-настрого запретил пьянство и шинкарство или корчмарство, угрожая скорее простить убийство или воровство, чем оставить ненаказанным того, кто вопреки его приказу откроет корчму и будет продавать навынос или нараспив водку, меды или пиво. Каждый у себя дома волен угощаться чем Бог пошлет и угощать своих друзей, но никто не смеет продавать московитам напитки, а если кто не может прокормиться без содержания корчмы или шинка, тот пусть подаст челобитную, и царь даст ему землю и крестьян, чтобы он мог на это жить.[185]

Немцам разрешается отправлять свое богослужение на дому. Немцам, которых при Иване Васильевиче Грозном взяли в плен, привели из Лифляндии в Московию и поселили всех вместе в живописной местности на расстоянии немецкой полумили от Кремля, где они жили в достатке, а многие за службу в царском войске получили доходные поместья, он предоставил свободу совершать свое богослужение на дому.

Новый царь предлагает пригласить в свою страну ученых людей. А для того, чтобы в будущем иметь среди своих подданных мудрых и способных людей, он предложил оказать всей стране милость и благоволение и выписать из Германии, Англии, Испании, Франции, Италии и т. д. ученых, чтобы учредить преподавание разных языков. Монахи и попы противятся этому. Но монахи и попы воспротивились этому и ни за что не хотели согласиться, говоря, что земля их велика и обширна и ныне едина в вере, в обычаях и в речи и т. п. Если же иные языки, кроме родного, появятся среди русских, то в стране возникнут распри и раздоры и внутренний мир не будет соблюдаться так, как сейчас. 18 дворянских юношей направляются в чужие земли. Из 18 вернулся только один. Хотя из-за решения монахов и попов это благое намерение царя и не могло быть выполнено, тем не менее, он все же выбрал из московитских детей восемнадцать дворянских сынов, из которых шесть было послано в Любек, шесть в Англию и шесть во Францию, чтобы их там обучили. Они легко выучили иноземные языки, но до настоящего времени из них только один вернулся в Россию — тог, которого Карл, король шведский и пр., дал в толмачи господину Понтусу Делагарди. Его звали Димитрий. Остальные не пожелали возвращаться в свое отечество и отправились дальше по свету.[186]

Тем немецким купцам, которые (как говорилось выше) были взяты в плен и приведены в Москву за несколько лет до этого из Лифляндских городов — Дерпта, Нарвы, Феллина и других, — Борис также предоставил свободу путешествовать и заниматься своим делом как внутри страны, так и за ее пределами, где и как они захотят. Немецких купцов ссужают деньгами. Он приказал, кроме того, ссудить их деньгами из царской казны, кому дал триста, кому четыреста рублей в пользование без процентов и ренты до тех пор, пока он не потребует их обратно, каковые деньги до настоящего времени с них не востребовали, и они их не возвращали.

А сделано это было лишь с той целью, чтобы его имя, благодаря похвальным и добрым делам, стало известным всякому и повсюду; однако все же с каждого купца бралась присяга, что он не сбежит и без особого на то разрешения царя никого не увезет с собой из страны, а также никогда не отзовется о царе плохо, а наоборот, будет перед всеми восхвалять и прославлять его и т. д.[187]

Год 1599

Густав, сын короля Эрика, шведского, приезжает в Россию. В этом году царь Борис Федорович получил сведения о шведском герцоге Густаве, сыне Эрика, который в юности был отправлен матерью из Швеции в Германию (по той причине, что она опасалась, чтобы шведы не преследовали и не убили его, поскольку она была дочерью простого воина низкого звания), много бродил по свету, а сейчас пребывал в Риге, в Лифляндии, с очень небольшим числом слуг. Царь через тайных послов пригласил его в свою страну, приказал с пышностью встретить его на границе, почтить многими подарками и подношениями. Он хотел дать ему в жены свою единственную дочь. Он показал ему и предоставил в его распоряжение все свои военные силы, чтобы при помощи их он напал на своих неверных шведов (как московиты называли их из особой неприязни к шведскому народу, ибо во многих войнах им был нанесен большой ущерб достохвальной шведской короной), отомстил им за свое горе и постарался вернуть себе отцовский наследственный трон. Густав не намерен выступать против своей родины. Но герцог Густав не пожелал на это согласиться и ответил, что он предпочтет скорее погибнуть сам, чем подвергнуть свою родину опустошению и лишить жизни тысячи людей. Он вел и другие неуместные речи, из чего можно заключить, что добрый господин либо переучился (поскольку он был ученым мужем), либо слишком много перестрадал. Густав попадает в немилость. В конце концов, поскольку не было высказано желания воевать со шведским государством, царь изменил свое к нему благоволение и расположение, не только не пожелал отдать за него свою дочь, но даже проявил к нему такую немилость, что отправил его насовсем из Москвы в Углич. Густав умер в Угличе. Там его содержали по-княжески до самой его смерти, случившейся при третьем после того царе, Василии Шуйском. Сетования по поводу Катерины. Шлюхи до добра не доводят. Густава хоронят в Кашине. На своем смертном одре герцог очень жаловался на свою сожительницу Катерину (которую он вместе с ее мужем привез в Россию из Данцига) из-за того, что она им так завладела, что он не только не имел силы ее покинуть, но даже следовал больше ее советам, чем благоволению царя, почему она и является началом и причиной всех его бед и несчастий. Его погребал в Кашине в монастыре Димитрия Солунского 22 февраля 1607 г. немецкий пастор господин Мартин Бер из Нейштадта.[188]

Год 1600

В этом году царь выписал из Германии несколько докторов медицины и аптекарей. Одного доктора, который приехал с английским посольством, он выпросил у посла. По национальности этот доктор был венгерцем, звали его Христофор Рейтлингер, очень сведущий был человек и хороший врач, кроме того, знал много языков. Остальные, те, которых царь выписал из Германии, были:

доктор Давид Фасмар }

доктор Генрих Шредер} – из Любека,

доктор Иоганн Хильшениус — из Риги,

доктор Каспар Фидлер — из Кенигсберга.

Все со степенью доктора и очень ученые люди. Шестой, по имени Эразм Венский, из Праги, был студентом-медиком. Царь держал их всех для того, чтобы они ухаживали за его персоной. Они не имели права лечить кого-либо другого, даже кого-либо из вельмож, если только тот не пойдет на поклон к его величеству и не испросит его позволения.[189]

Годовое содержание господ докторов: каждому было положено годовое жалование 200 рублей, ежемесячные корма (Korn), т. е. пропитание для него и для всех его людей, шестьдесят возов дров, четыре бочки медов, четыре бочки пива, ежедневно полторы кварты водки и столько же уксуса, через день боковину шпика. В каждую трапезу от каждой подачи (Bodatschen) (это отменные яства) на царский стол три или четыре блюда таких, что здоровый парень едва мог донести одно; ежемесячно деньгами двенадцать рублей, что составляет 33 рейхсталера и 12 м. грошей, иногда 14 рублей, т. е. 36 рейхсталеров и 33 м. грошей для закупки свежих съестных припасов. Царь пожаловал каждому доктору пять хороших коней из своей конюшни, для которых ему ежемесячно отпускалось столько сена и соломы, что он вполне смог бы вдоволь прокормить этим семь лошадей; кроме того, каждый получил еще одного хорошего коня, чтобы летом каждое утро ездить верхом во дворец и в аптеку, одного коня особо для упряжки в сани зимой, затем двух лошадей для кареты жены, чтобы ездить ей на богослужение, затем одну рабочую лошадь — возить воду. Сверх того царь дал каждому большое поместье с тридцатью или сорока крестьянами. А всякий раз, когда они давали царю лекарство, оказывавшее благотворное действие, каждый получал порядочный кусок камки или бархата на кафтан и сорок прекрасных соболей. Равным образом, если по царскому повелению они лечили кого-либо из знатных вельмож, князя или боярина, также не обходилось без хорошего подарка.

Да и уважение царь оказывал господам докторам такое же, что и знатнейшим князьям и боярам. Царь желает также сподобиться вечного блаженства. Он много раз с большим вниманием советовался с ними о важных делах, особенно о религиозных, и под конец просил их, чтобы они за него молились, да сподобится он вечного блаженства. Итак, у господ докторов не было ни в чем недостатка при этом царе, только церкви у них не было. Царь позволяет докторам построить церковь. Поэтому они сообща подали челобитную и получили дозволение построить по своему вкусу церковь в немецкой слободе, расположенной в четверти мили от Москвы.[190]

На возведение этой церкви господа доктора не пожалели денег, и ни один простой немец не повел себя по-эвклионовски. И построили они во славу господа бога такую церковь, что впоследствии сам царь счел эту немецкую церковь достойнее многих других своих церквей принять прах брата датского короля, герцога Иоганна и пр. Царь повелевает возвести около церкви башню и повесить в ней 3 колокола. Царь тогда сам повелел возвести там башню и повесить на нее три колокола, чтобы звонили при погребении герцога, а в будущем всякий раз, когда умрет кто-либо из его людей.[191]

От собранных денег так много осталось после окончания постройки, что немецкая община пригласила для церковной службы и для преподавания в школе, кроме своих старых пасторов (взятых в плен и привезенных со всеми вместе из Лифляндии в Россию), еще одного пастора, господина Вольдемара Гульмана из Вестфалии, и студента Мартина Бера[192] из Нейштадта, которые приехали в Россию в этом году. Пастор и учитель. Они, во славу божию, не жалея трудов и сил, наставляли и учили так, что в короткое время в церкви стали петь в шесть, семь и восемь голосов. Господа доктора сами не стыдились принимать участие в хоре, и многие добрые люди часто плакали от радости, что милосердный бог дал им дожить в Москве до такого прекрасного времени.

Борис заключает договор с римским императором. В начале своего царствования царь Борис заключил договор с римским императором Рудольфом и пр. и послал его императорскому величеству мехов на много тысяч, дорогих черных лисиц, соболей, куниц и т. п., и обещал на благо христиан ежегодно выставлять 10 000 людей против турок.[193]

Турецкий посол. Борис отвечает турку. В этом году турецкий султан отправил в Москву к Борису Федоровичу посла с ценными подарками и подношениями, ища его дружбы, но Борис отослал ему все это обратно с таким ответом: “Поскольку ты являешься исконным врагом христианства и брата нашего императора римского и пр., мы не можем и не хотим быть твоим другом, а будем, тюка живы, твоим врагом и что только можно будем делать тебе наперекор”.

Борис посылает султану необычный подарок. Царь послал также турку на славную шубу выдубленной добела свиной кожи в большом, крепко зашитом кожаном мешке, который был покрыт кусками блестящей парчи и наполнен stercore suillo[194]. Этот подарок был принят турецким султаном с таким почтением, что до настоящего времени от него в Москву не приезжал больше ни один посол.[195]

С королем Швеции и пр. царь также заключил вечный мир,[196] а с поляками — перемирие на двадцать один год. Сумел он поладить и с татарами. Он был в крепкой добрососедской дружбе с его королевским величеством Христианом Датским и хотел выдать свою родную дочь за брата его королевского величества, герцога Иоганна и пр. Герцог Иоганн умирает в Москве. Его хоронят в немецкой церкви. Но после того, как этот бедный господин прожил в Москве шесть недель, он умер от горячки, и его с почестями похоронили в немецкой церкви, где он и поныне лежит замурованный в склепе у алтаря. И хотя церковь была целиком сожжена войсками Дмитрия второго (о котором будет речь впереди), княжеская гробница осталась невредимой. То, что е. к. в. привез с собой из Датского королевства в Россию, и то, чем царь пожаловал его здесь, все это царь отослал с людьми его княжеской милости обратно в королевство Данию. Щедро одаряются все люди князя. Он щедро одарил всех, кто служил князю: рыцарей, оруженосцев, дружинников, пажей и всех других, кто был при нем, так что не был забыт и последний мальчишка на конюшне и на кухне.[197]

Год 1601

Лифляндцы направляются к русской границе, так как им больше некуда деваться. Четвертого октября этого года царь явил свою милость и доброту также и изгнанникам из Лифляндии, ибо когда Карл, герцог шведский и пр., в этом году отнял у польской короны и подчинил себе для шведской короны почти всю Лифляндию, заставив присягнуть шведской короне и себе дворян и недворян, живших там до того под властью польской короны (каковых государь их, король польский и пр., оставил без всякой защиты), а поляки, выступив потом в поход, оказали ему сопротивление, одержали несколько побед под Эрлау, Кокенгаузеном и в других местах, отвоевали и вновь заняли сданные замки и города, и счастье, таким образом, изменило Карлу, бедные люди (те, которых он привел к присяге себе и шведской короне) не знали, куда им податься, поскольку надо было бросать свои дворы и поместья и бежать от поляков. Они хотели было уйти в оставшиеся у Карла крепости, но так как замки Сесвегон, Мариенбург и Хирримпе были в плохом состоянии и разрушены, то они не решились ждать там прихода озлобленных поляков; поэтому около тридцати пяти из них, дворяне и недворяне, имевшие собственные земли и крестьян, двинулись к замку Нейгауз (расположенному у самого московского рубежа), рассчитывая укрыться там от поляков. Но управитель этого замка Отто фон Фитингофен, лифляндский дворянин, которого герцог Карл назначил туда штатгальтером, отказался принять их к себе и объявил им, что в замке будто бы нет лишнего места для них, тогда как вскоре, — спустя несколько недель после того, как оттуда уехал я, Конрад Буссов, около четверти года управлявший этим замком по приказанию его высочества герцога Карла, который и мою скромную персону милостивейше назначил одним из ревизоров всех отнятых у польской короны земель, крепостей и городов, — у него нашлось достаточно места для поляков, которым он снова открыл и сдал этот замок, нарушив присягу, данную им его княжеской милости и достохвальной шведской короне, подобно тому как до того он нарушил присягу, данную им польской короне.

Поскольку эти бедные люди оказались из-за этого в бедственном положении и сильно беспокоились, куда им направиться со своими близкими искать убежища от поляков, они осмелились перейти московский рубеж и искать защиты под стенами русского Печерского монастыря, испросив дозволения остаться там на некоторое время. Хотя тамошний настоятель уступил их просьбам и мольбам и разрешил им это, он все же не посмел не послать царю в Москву спешного донесения обо всем этом с просьбой указать ему, терпеть ли их там или нет. На это он получил от царя ответ, что должно не только позволить им там остаться, но даже объявить им его царскую милость и при этом сказать им, что царь их беду принимает очень близко к сердцу. Царь повелел также настоятелю пригласить их от имени царя в гости в монастырь и хорошо угостить, а после угощения сообщить им, что царь милостиво желает, — поскольку они потеряли все, что имели в Лифляндии, и неизвестно еще, на чьей стороне будет победа, а война может продлиться еще довольно долго, — чтобы они поразмыслили и приехали к нему в Москву. Там он даст им втрое больше поместий, чем у них было и пропало в Лифляндии.

Когда настоятель, согласно повелению царя, пригласил их в гости в монастырь и изложил им его милостивое желание и предложение, они были этим больше опечалены, чем обрадованы. Будучи свободными людьми, они не имели охоты попасть в постоянную зависимость. Поэтому они поблагодарили за высокое царское благоволение, христианское сострадание и лестное предложение, а также за обильное угощение, полученное от настоятеля, и, попросив разрешения прожить там еще некоторое время, ушли из монастыря опять туда, где остановились.

В следующие дни их неоднократно посещали монахи и бояре и всячески советовали им ехать к царю в Москву, поскольку он к ним так милостив и предлагает им такие блага, говорили им, что раскаиваться им не придется, а будут они, наоборот, радоваться. Но, несмотря на все эти настоятельные советы и увещания, ни у кого из них не возникло ни малейшего желания последовать им.

Несколько дней спустя явился к ним из Печерского монастыря толмач, московит, который несколько лет был в плену у немцев из шведских земель и хорошо выучил немецкий язык. Он сказал, что от немцев, которые держали его в плену, он видел много добра и уважения и поэтому очень благоволит к немецкому народу и очень дружески к нему расположен.

А поскольку царь всея Руси призывает их к себе в Москву и делает им еще столь щедрые и милостивые предложения, он по совести советует им ни в коем случае не отвергать столь высокую милость и дольше не отказываться, ибо он совершенно доверительно не скроет от них, что дано приказание, в случае, если они отвергнут царскую милость и откажутся добровольно ехать в Москву, не только никого из них не отпускать обратно в Лифляндию, а схватить их всех как лазутчиков, связать по рукам и по ногам и отвезти в Москву. И поскольку с ними поступят так, то следовало бы им понять, что добра из этого для всех них не будет и что более разумно немедля заявить настоятелю, что они не только с верноподданнейшей глубокой благодарностью принимают предложенную царем милость, но окончательно решили и намерены тотчас же собраться в путь и ехать к его величеству в Москву и т. д.

Такие речи толмача и его советы сильно испугали этих бедных людей. Столько пожеланий посыпалось на голову Отто фон Фитингофена за то, что он не пустил их в крепость, что если бы все они исполнились, то вовек не видеть ему было бы в Нейгаузе ни одного поляка. Немало убивались эти бедные люди. Один предлагал одно, другой — другое. В Лифляндии у поляков им места не было, герцог Карл тоже не мог уже защитить их, ибо поляки отвоевали свои крепости и города. А кто попадет в Россию, тому, как они полагали, придется остаться там на веки вечные, а в этом случае хуже будет для них, если, как им в тайне сообщил об этом толмач, поведут их туда на гнев и немилость — всего более за то, что они так неуважительно отвергли предложенную им великую милость.

Лифляндцы соглашаются отправиться в Москву. Поэтому они единодушно решили, — ибо, как говорится: “Ех duobus malis minimum esse eligendum”[198], — явиться к настоятелю и сказать, что они вполне готовы отправиться в Москву к царю всея Руси, если только их не будут там держать как пленников и они там не пропадут вместе с женами и детьми. Настоятелю очень понравились эти речи, он стал их всячески ободрять и, говоря, чтобы они спокойно ехали, ничего не опасаясь и не боясь, он поклялся им своим богом, приложившись к кресту, что не будет им никакого зла, а наоборот, ждут их великие милости и многие блага.

После настоятелевой клятвы и целования креста они отправились (хотя и невеселые) в монастырь. Настоятель и монахи приняли их очень приветливо, поместили каждого с его близкими в гостинице и не дали никому истратить ни копейки на пропитание. Царь приказал безвозмездно содержать их как в этом монастыре, так и в Пскове, Новгороде, в Твери и на всем пути. Вина, медов, пива, а также вареного и жареного подавали столько, что если бы их было втрое больше, то и тогда всего было бы вполне достаточно.

Лифляндцев хорошо принимают в Пскове. Тогдашний воевода псковский Андрей Васильевич Трубецкой и тамошние горожане приняли их превосходно, записали имена не только их самих, но и их жен и детей, слуг, дворовых людей и девок, записали также, кто дворянского, а кто не дворянского звания, и какое у кого имущество осталось в Лифляндии, а также — кто к чему был приставлен или чем занимался. Запись эту послали вперед царю в Москву. Целых восемь дней гостили там лифляндцы, их очень хорошо содержали и уговаривали продать своих лошадей и спрятать деньги в кошель, благо у царя достаточно лошадей, чтобы довезти их до места. После этого дали им сколько надо было возчиков и лошадей, а слугам, которые были в плохой одежонке, по теплой шубе. Так отправились они с божьей помощью в путь и прибыли в Москву в добром здравии 21 ноября 1601 г. Царь велел освободить боярский двор у самого Кремля и поселить там немцев, а вскоре им было туда доставлено все, что потребно для домашних нужд: дрова, рыба, мясо, соль, масло, сыр, вино, меды, пиво, хлеб, к каждому хозяину был определен в пристава (zum praestaven) московит, которого можно было посылать за припасами и другими покупками и приобретениями или за какой иной надобностью.

Царь посылает немцам деньги. 23 ноября царь прислал им денег, одному 6 рублей, другому 9, третьему 12 рублей, кому больше, кому меньше, смотря по тому, сколько того было людей, на покупку того, в чем у них была нужда, а корма само собою выдавались каждую неделю. 12 декабря вновь прибывшим немцам было сказано, чтобы они собрались и были готовы на следующий день в своих лучших одеждах предстать перед царем. Большинство отказалось, говоря, что они недостойны явиться к его величеству из-за худой одежды. Царь велел им сказать в ответ, чтобы они не считали себя недостойными, он хочет видеть их самих, а не их одежду, пусть они придут в том, что каждый из них привез с собой, он всех их оденет и так же, как своих немцев, пришедших к нему ради его высокого имени, с избытком их обеспечит.

13 декабря царь сидел с сыном на своем царском месте, вокруг них сидели и стояли тут же в палате все его советники и знатные бояре в камковых и парчовых одеждах. На них были длинные золотые цепи и великолепные драгоценности. Своды палаты, четыре стены и пол, там, где по нему ходили и где на нем стояли, были обиты ценными турецкими тканями и коврами. Вновь прибывших немцев подводили к его величеству по очереди, сначала старших, потом среднего возраста, потом молодых. Все они почтительно кланялись по-немецки царю и его сыну.

Царь гостеприимно приветствует лифляндцев. Царь сказал через своего переводчика: “Иноземцы из Римской империи, немцы из Лифляндии, немцы из Шведского королевства, добро пожаловать в нашу страну. Мы рады, что вы после столь долгого пути прибыли к нам в нашу царскую столицу Москву в добром здравии. Ваши бедствия и то, что вам пришлось бежать, покинув своих родных, и все оставить, мы принимаем близко к сердцу. Но не горюйте, мы дадим вам снова втрое больше того, что вы там имели. Вас, дворяне, мы сделаем князьями, а вас, мещане и дети служилых людей, — боярами. И ваши латыши и кучера будут в нашей стране тоже свободными людьми. Мы дадим вам вдоволь земли и крестьян, и слуг, оденем вас в бархат, шелка и парчу, снова наполним деньгами ваши пустые кошельки. Мы будем вам не царем и государем, а отцом, и вы будете нам не подданными нашими, а нашими немцами и нашими сынами, и никто, кроме нас, не будет повелевать вами. Мы будем сами судьей вашим, если у вас возникнут спорные дела. Веры своей, религии и богослужения вы вольны держаться так же, как в своем отечестве. Вы должны поклясться нам вашим богом и вашей верой, что вы будете верны нам и нашему сыну, что не измените и не уедете из страны без нашего на то дозволения, не сбежите или не перейдете к какому-либо другому государю, ни к турку, ни к татарам, ни к полякам, ни к шведам. Вы не должны также скрывать от нас, если услышите о каких-либо изменнических замыслах против нас, и вы не должны вредить нам ни колдовством, ни ядом. Если вы выполните и сдержите все, то мы за это пожалуем и одарим вас так, что у других народов и прежде всего в Римской империи много об этом будут говорить”.

Дитлоф фон Тизенгаузен, ловкий и красноречивый лифляндский дворянин, произнес от имени всех краткую благодарственную речь за это царское благоволение и милость и под присягой дал за всех обет до самой смерти быть верным и преданным отцу своему, царю всея Руси.

Царь ответил: “Любезные дети мои, молите бога за нас и наше здравие. Пока мы живы, у вас ни в чем нужды не будет”. Он прикоснулся пальцами к своему жемчужному ожерелью и сказал: “Даже если придется поделиться с вами и этим”. Царь протянул вперед руку с посохом, и немцы должны были по очереди подходить и целовать руку ему и его сыну. Немцы обедают в царском дворце. После этого он приказал, чтобы все остались обедать за его царским столом.

Был принесен длинный стол и поставлен прямо перед царем и его сыном. Старейшие были посажены за стол так, что царь мог видеть их лица, а к остальным он сидел спиной. Прежде всего, на накрытый стол был подан отменный пшеничный хлеб и соль в серебряной посуде. Знатным боярам велено было прислуживать и подавать. В первую подачу этот большой, длинный стол был до того заставлен разными отменными яствами и кушаньями, что едва хватало места, куда каждый мог бы положить отрезанный ему кусок хлеба. Так подавали до вечера. Было большое изобилие всевозможных сортов иноземных вин, а также медов и пива и т. д. Первые кушанья царь велел поднести сначала себе, отведал их и сказал: “Любезные наши немцы, мы позвали вас на нашу царскую хлеб-соль и сами с вами вкушаем, берите и кушайте что бог послал”. Немцы встали, призвали благословение на его трапезу и сказали: “Дай, господи, нашему государю здоровья и долгой жизни”. Точно так же царь первым пригубил и, повелев сначала провозгласить имя каждого, сказал: “Мы пьем за всех вас. Примите нашу здравицу”. Бояре сильно понуждали немцев пить, но они соблюдали меру, поскольку им было известно от их приставов о воздержанности царя и о том, что он не любил пьяниц.

Милостивый царь заметил это и, засмеявшись, спросил, почему они не веселятся и не пьют вовсю за здоровье друг друга, как это принято у немцев. Они ответили, что здесь для этого неподходящее место, ибо здесь каждый должен вести себя учтиво, и что в присутствии царя нельзя не сохранять меры и т. д. Царь ответил: “Мы хотим вас угостить, раз мы вас пригласили, и что бы вы сегодня ни сделали, все будет хорошо. Пейте все за наше здоровье. Уже дано распоряжение, чтобы к вашим услугам были кареты и лошади, и каждого, когда придет время, доставят без всякой опасности домой”.

Серебряные бочонки. Сказав это, царь поднялся и приказал отвести себя к своей супруге. Он велел доставить в палату бочонки из чистого серебра с золотыми обручами, полные разных дорогих напитков, и приказал боярам так угостить немцев, чтобы им было невдомек, как они попали домой, что с большинством и случилось.[199]

18 декабря немцев повели в Разряд (Razareth). Дьяки (Canzler) разбили их на четыре группы. В первую выделили старейших и знатнейших и объявили им, что царь, их отец, по случаю их приезда жалует каждому сверх ежемесячных кормов по 50 рублей деньгами, по венгерскому кафтану из золотой парчи, по куску черного бархата и по сорок прекрасных соболей, чтобы они оделись в честь царя, и что столько же денег им положено на годовое жалованье, каждому поместье, а к нему 100 вполне обеспеченных крестьян. Все это было дано им в ближайшие дни.

Во вторую группу выделили тридцати- и сорокалетних мужчин. Им выдали по 30 рублей, по куску красной камки, по сорок соболей, по кафтану из серебряной парчи и каждому поместье с 50 обеспеченными крестьянами и 30 рублей годового жалованья.

В третью группу выделили молодых дворян и несколько наиболее опытных воинов. Им выдали по 20 рублей, по куску простого бархата, по куску красного шелка на кафтан, по сорок соболей, по 30 обеспеченных крестьян к поместью, и 20 рублей было их годовым жалованьем.

В четвертую группу определили молодых простолюдинов и тех, кто были слугами и мальчишками у дворян. Им дали по 15 рублей, по куску шарлахового сукна на камзол, по куску желтой камки, по сорок простых соболей и каждому поместье с 20 обеспеченными крестьянами во владение, их годовое содержание было 15 рублей.

Помимо того, всем было объявлено, что если царю они понадобятся против его врагов, то они должны быть всегда готовы; это им, конечно, и надлежало за такие прекрасные поместья и хорошее жалованье чистоганом. Таким образом, милостивый, добрый царь Борис Федорович многих бедняков сделал знатными, богатыми людьми и превратил их горе в радость, о чем везде и повсюду стали говорить.[200]

Год 1602

Послы из Любека. В Москву прибыли послы из города Любека: господин Конрад Гермерс — бургомистр, господин Генрих Керклинг — член совета города и Иоган Брамбах — секретарь, с большим сопровождением и ценными великолепными дарами и подношениями. Они ходатайствовали от имени всех членов Ганзы о праве свободно вести торговые дела, о возобновлении своих прежних привилегий в России, а также о восстановлении имевшихся тут раньше контор. Выслушав это ходатайство, царь заявил, что до членов Ганзы ему никакого дела нет, поскольку он о них ничего не знает, но городу Любеку, который ему знаком, он всегда милостиво склонен выказать дружбу и добрососедство. И действительно он предоставил и дал им большие привилегии для торговли в своей стране и милостиво позволил также вновь открыть и привести в прежнее состояние конторы, так что любекцам на этот раз удалось добиться и достичь столь многого, что, не случись плачевной войны и разорения страны, город Любек ежегодно мог бы пользоваться значительным доходом.[201]

В общем, этот Борис стремился так править, чтобы его имя восхваляли во многих землях, а в его земле была тишина и подданные благоденствовали бы. Он возвел и укрепил много городов и крепостей в стране. Весь большой главный город Москву он велел украсить и укрепить высокой и толстой обводной стеной из тесаного камня, а также обнести такой же очень высокой стеной толщиною в 23 фута город и крепость Смоленск, так что войска польского короля (когда король, как дальше будет сказано, осадил Смоленск) едва смогли соорудить штурмовые лестницы такой длины, чтобы можно было добраться до бойниц.[202] На татарском рубеже он выстроил две мощные крепости, одну из которых по его велению назвали в честь него Борисградом (Borissgrod), а другую в честь всех царей — Царьградом (Zayrogrod), чтобы помешать и воспрепятствовать ежегодным набегам татар.[203] Он искренне хотел добра своей земле, но над его правлением все же не было благословения божия, ибо он достиг царства убийством и хитростью, Jus talionis[204], в конце концов, пал на него самого. Quod fecerat, idem ipsi Deus retribuebat[205]; что он содеял, то случилось с ним самим и с его близкими. Его владений и короны так сильно домогались, что он, подобно Ироду, должен был пребывать и жить в постоянном беспокойстве. Первым подстрекателем против него был нечестивый злодей, жестокий и беспощадный враг немцев, Богдан Бельский, в прошлом спальник (Cammer-Junker) Ивана Васильевича, которого он толкал и наущал на многие жестокости. Этого изменника царь послал воеводой и начальником над строителями на татарский рубеж, чтобы завершить постройку крепости Борисграда. Когда же крепость была выстроена, злодей посмел объявить, что он теперь царь в Борисграде, а Борис Федорович — царь в Москве. Но титул этот он носил недолго, ибо как только об этом стало известно Борису Федоровичу от немцев, которые были посланы с Бельским, он приказал доставить этого самозванного борисградского царя оттуда в Москву в таких регалиях, какие приличествуют не государю, а такому негодному бунтовщику, как он, а ничего лучшего достоин он и не был. Поскольку, однако (как говорилось выше), царь Борис дал обет в течение 15 лег не проливать крови, то он конфисковал всё его имущество и добро, дав его людям право служить, кому они захотят. У Богдана Бельского вырывают бороду. Одному шотландскому капитану, по имени Габриэль, царь приказал вырвать у самозванного царя пригоршнями всю густую длинную бороду и, в конце концов, сослал последнего в опалу в Сибирь, которая находится в нескольких сотнях миль от Москвы и некогда была завоевана у татар, чтобы у него там прошло cacoethes regnandi[206].[207]

Злоумышляли против царя еще и четыре брата Никитича (о каковых говорилось выше, что они после смерти царя Федора стояли ближе всех к трону и им был даже предложен царский скипетр, от которого они отказались, почему его взял Борис Федорович, хотя и не был призван на то и скипетра ему не предлагали). Они душевно скорбели о том, как поступили с Богданом Бельским.

Некоторое время они держались спокойно и покорно, но в конце концов они решили, что раз Бельскому не удалось добиться своего, то им следует пойти по другому пути, а именно — постараться дать Борису яд и тем извести его. Бориса хотят отравить. Но и им тоже это не удалось, они были преданы своими собственными людьми, из-за этого потеряли все и так же, как и первый изменник, были сосланы в опалу на несколько сот миль вдаль.[208]

После этого Борис стал следить за тем, что он ест и пьет, очень остерегался, приказал многим тысячам московских стрельцов (Strelitzen) день и ночь оберегать его особу, куда бы он ни шел и где бы ни был — в Кремле или когда он ехал на богомолье в монастырь, так что князья и бояре не смогли причинить ему никакого вреда ни ядом, ни мятежом.

Увидев, что ядом и убийством ничего сделать невозможно, дьявол внушил им другую отраву, а именно — прибегнуть к обману, и употребили они для этого весьма удивительное орудие дьявола, так что случилось, как сказал некто: “Non audet Stygius Pluto tentare, quod audet, Effraenis monachus plenaque fraudis anus”[209].

Гришка Отрепьев. Был один монах, по имени Гришка Отрепьев. Его, поскольку он и все монахи были заодно с изменниками и мятежниками против Бориса, подговорили, чтобы он уехал, а для того чтобы все осталось незамеченным, объявили, что он бежал из монастыря. Ему было дано приказание ехать в королевство Польское и в большой тайне высмотреть там какого-либо юношу, который возрастом и обличием был бы схож с убитым в Угличе Димитрием, а когда он такого найдет, то убедить его, чтобы он выдал себя за Димитрия и говорил бы, что тогда, когда его собирались убить, преданные люди по соизволению божию в великой тайне увели его оттуда, а вместо него был убит другой мальчик. Монах Отрепьев находит подходящего молодого человека. Монаха подгонять не пришлось; прибыв на польский рубеж, на Борисфен в Белоруссии (которая принадлежит польской короне), он немедля расставил сети и заполучил, наконец, такого, какого ему хотелось, а именно — благородного, храброго юношу, который, как мне поведали знатные поляки, был незаконным сыном бывшего польского короля Стефана Батория. Этого юношу монах научил всему, что было нужно для выполнения замысла.[210] После обстоятельного наставления он дал ему совет: постараться поступить на службу к князю Адаму Вишневецкому,[211] деду Михаила Вишневецкого, короля Польского, потому что тот живет в Белоруссии у самого московитского рубежа, а когда ему это удастся и он как-нибудь потом найдет благоприятный случай, то пусть с печальным видом и грустными словами жалуется на свое злосчастье и откроет князю, что он прямой наследник Московского государства и младший сын прежнего царя Ивана Васильевича и что, когда он был еще ребенком, на его жизнь посягал и хотел его убить Борис Федорович и т. д. и если бы бог не помешал этому и не внушил преданным людям тайком увезти его, то и убил бы. Пусть он всегда и всюду держит и ведет себя так, как он, Отрепьев, его наставлял и учил. А чтобы князья и другие во всем ему могли поверить (когда он со временем откроется им), монах передал ему еще и золотой крест, который убитому Димитрию был дан при крещении крестным отцом, князем Иваном Мстиславским, и был у мальчика на шее, когда его убили. На этом кресте были вырезаны имена Димитрия и его крестного отца.

Монах отправляется к полевым казакам. После того как монах наладил это обманное дело, он опять вернулся в Россию и отправился к полевым казакам (Feld-Cosaquen) в Дикое поле (ins wilde Feld) распространять среди них слух, что настоящий наследник Московского государства, Димитрий Иванович (которого ныне царствующий царь Борис хотел убить в Угличе), в действительности еще жив и содержится в большой чести у князя Адама Вишневецкого близ рубежа, пусть они направятся к нему, и если они честно поддержат его, то впоследствии он их за это щедро наградит. И посланный монах Гришка Отрепьев не пожалел трудов, чтобы поднять на ноги отряд воинских людей.[212]

Подученный юноша нанялся личным слугою к князю Вишневецкому и держал себя хорошо. И вот, когда однажды князь пошел в баню, а он ему там прислуживал, князь приказал ему что-то принести в баню, он принес не то, что нужно было, князь рассердился, дал ему затрещину и обозвал его сукиным сыном. Тогда он сделал вид, что это очень задело его за сердце, начал в бане горько плакать и сказал князю: “Знал бы ты, князь Адам, кто я такой, так не обзывал бы меня сукиным сыном, а тем более не бил бы меня по шеям из-за такой малости, но раз уж я выдаю себя за твоего слугу, то приходится мне терпеть”. Князь спросил: “Кто же ты? Как твое имя?”.

Подученный юноша сделал так, как ему было внушено, сказался младшим сыном прежнего московского царя Ивана Васильевича, рассказал обстоятельно, по порядку, что с ним произошло в детстве и как ныне правящий Борис Федорович посягал на его жизнь, затем — как он спасся и кто ему помогал, а также сколько времени он тайно скрывался здесь в Белоруссии, прежде чем поступить к нему на службу, показал ему также золотой крест, усыпанный драгоценными каменьями, и сказал, что его подарил ему крестный отец при крещении, — все, как монах Гриша Отрепьев его наставлял и учил.

Затем он по московитскому обычаю упал князю в ноги и сказал: “Князь Адам Вишневецкий! Поскольку так получилось, что ты узнал, кто я такой, то я предаю себя в твою власть, делай со мной, что хочешь, не хочу я больше жить в такой нужде, если же ты мне поможешь вернуть свое, то воздается тебе с избытком, если бог мне поможет”.

Князь Адам был удивлен и изумлен, а так как юноша был учтив и к тому же умен и скромен, да еще показал дорогой крест, он сразу поверил его словам, почтя за правду, что он действительно сын Грозного, попросил у него прощения за затрещину и за бранные слова, пригласил его остаться в бане и тоже помыться и не уходить, пока он сам за ним не придет. Он пошел к своей супруге и велел ей дать распоряжение по кухням, погребам, залам и комнатам сделать и приготовить все так, чтобы в этот вечер он мог угостить и принять московского царя. Его жене и всему двору это известие показалось весьма удивительным, именно то, что царь всея Руси так скоро и неожиданно прибудет ним. Князь приказал оседлать и великолепно убрать шесть прекрасных лошадей, определил и каждой лошади слугу, одетого в нарядное платье, приказал также как можно изящней убрать свою лучшую карету, запрячь в нее шесть отличных упряжных лошадей, и все они должны были стоять во дворе, так что слуги полагали, что хозяин сам хочет куда-то ехать.

Когда все было выполнено к его удовольствию, он взял с собой 2 слуг, пошел в баню, подарил своему бывшему слуге, молодому русскому царю, дорогие одежды, выказал ему много почтения, сам прислуживал ему, вывел из бани, подарил ему шесть верховых лошадей приставленными к ним слугами, а также и седла, палаши, пищали и всевозможные принадлежности, а также княжескую карету с шестью упряжными лошадьми и кучерами и еще других слуг для ухода за его, персоной и при этом попросил, чтобы его величество соблаговолил на от раз милостиво принять столь скромный подарок от него, скромного князя, а если он сможет еще чем-либо услужить ему, то не пожалеет ни трудов, ни стараний, пусть не сомневается и ждет от него всего наилучшего. Юноша поблагодарил с большим уважением, пообещал, если бог ему поможет, воздать за это сторицей, и с тех пор он жил по-княжески. Борис получает необычное известие. Так как слух о молодом царе пошел повсюду и был сообщен также правящему московскому царю Борису Федоровичу (по велению которого истинный юный Димитрий был убит в детстве), он немало испугался такой новости, полагая, что такое дело не принесет ему много мира и покоя от поляков, его врагов.

Поэтому он отправил в большой тайне послов к князю Адаму Вишневецкому и предложил ему в потомственное владение несколько московских крепостей и городов, расположенных на рубеже, и, кроме того, большую сумму денег, если он выдаст ему вора (den Worrn). Вследствие этого предложения Бориса князь еще более утвердился в своем решении отбросить сомнения и поверить, что юноша действительно сын Грозного, раз Борис так его преследует. Он отправил посла обратно с ответом, что такого человека у него нет, и он никогда о нем ничего не слыхал и не ведал.

Но так как большая сила московита и его близкое соседство наводили князя на разные мысли и он поэтому боялся быстрого неожиданного нападения, он приказал тотчас же подать себе и молодому государю карету и в сопровождении нескольких всадников уехал с ними в другой город, называемый Вишневцом, который стоял на несколько миль дальше от рубежа в глубь страны. Там он показал юноше письмо. Бориса. Когда тот прочел и понял содержание, он горько заплакал, упал князю в ноги и сказал: “wolan Bochdathy” — “волен бог да ты. Делай со мной, что хочешь, я сейчас в твоей власти и предаюсь в твои руки”.

Князь сказал, чтобы Димитрий не беспокоился, он не предаст его, именно потому он и уехал с ним из своего замка сюда, подальше от рубежа, чтобы Димитрий там (поскольку это близко к рубежу) не подвергся непредвиденному нападению и не попал в руки своих врагов, пусть он остается здесь, в Вишневце, со своими слугами, все необходимое будет ему предоставлено, а он, князь, поедет назад, и если что-либо опять услышит о Борисе, он немедля даст ему знать. Когда же Борис Федорович снова прислал гонца к князю Адаму Вишневецкому с еще более щедрыми предложениями, чем прежние, а одновременно с этим подослал и многих убийц, чтобы прикончить того, кто выдавал себя за Димитрия, князь позаботился о том, чтобы отправить Димитрия отсюда в глубь Польши, к воеводе Сандомирскому, где он точно так же был принят как сын Ивана Васильевича и был спасен от подосланных Борисом убийц.[213]

Год 1604

Письмо Иоганна Тирфельда. В январе господин Иоган Тирфельд написал из немецкой Нарвы (расположенной в Лифляндии на Московском рубеже) в Финляндию, штатгальтеру в Або, и сообщил, между прочим, как достоверную новость, что младший сын Ивана Васильевича Грозного, тот, про которого говорили, что он якобы убит, еще несомненно жив и пребывает у казаков в Диком поле и что он собирается вернуть себе отцовское наследие, отчего на Руси большое волнение. Этого посланца московиты перехватили в пути и отвели сначала в Ивангород (который называется русской Нарвой), а потом дальше в Москву, однако найденные у него письма доставили весьма мало радости Борису.

В том же году и месяце царь Борис отправил посла в Казань, которая в 250, и в Астрахань, которая в 500 немецких милях по ту сторону от Москвы. Посол, по имени Степан Степанович Годунов, был родственником Бориса. В Диком поле (где ему пришлось ехать) на него напали дикие казаки, поднятые на мятеж орудием дьявола, монахом Гришкой Отрепьевым, и направлявшиеся в город Путивль, расположенный на Белорусском рубеже России, чтобы разыскать там у князя Адама Вишневецкого, жившего там поблизости, своего истинного наследного государя (каким они в неведении своем его считали). Они убили многих ратников и слуг, сопровождавших царского посла, и захватили, кроме того, нескольких в плен. Сам посол с большим трудом спасся, и ему пришлось вернуться в Москву, не выполнив своего дела. Полевые казаки пересылают Борису “хорошее” известие. Нескольких пленных казаки отпустили на волю, наказав им ехать в Москву к своему незаконному царю и сообщить ему, что они вскоре приедут с несколькими тысячами полевых казаков и поляков в Москву и привезут с собой истинного наследного государя Димитрия.

Как это, так и многие другие донесения из Белоруссии, Польши, Литвы и Лифляндии, поступавшие ежедневно одно за другим, так смутили Бориса, что он сам начал сомневаться, что убит был тогда, когда он поручил это сделать, юный царевич Димитрий, а не кто-то иной вместо него. Поэтому он приказал произвести с особым тщанием розыск и, получив относительно этого достоверные сведения, что действительно был убит тот, а не кто-то иной вместо него, смекнул и догадался, что все это происки и козни его вероломных князей и бояр.[214]

Но, сказать по правде, это была кара божия, ниспосланная для того, чтобы Борис узнал, что никакая премудрость не устоит против господа бога и что бог может обратить в глупость лукавый ум. Борис полагал, что он достиг царства своей хитростью, без помощи божией, и поэтому должен был узнать, что его хитрые уловки не помогут ему перед господом богом, и хотя все его начинания были разумными, ни одно из них не кончилось добром. Заключенные им союзы с могущественными властителями ни к чему не привели, все труды и старания, которые он с великим разумением положил на улучшения в стране, мало кем ценились, неслыханно обильная милостыня, которую он раздавал во время длившейся несколько лет подряд великой дороговизны, не спасла бедный народ от сильного голода и мора в его стране, и люди гибли тысячами. В России больше голод, чем в Иерусалиме. Это дороговизна началась в 1601 г. и продолжалась до 1604 г., когда кадь ржи стоила 10 или 12 флоринов (а прежде кадь обычно стоила не больше, чем 12 или 15 м. грошей), и голод во всей стране был сильнее, чем даже при осаде Иерусалима, о чем можно прочесть у Иосифа Флавия, когда евреи поедали собак, кошек, крыс и мышей, даже кожу со старых седел и сапог, а также голубиный помет; одна дворянка от великого голода зарубила, сварила, поджарила и съела своего собственного ребенка. Большего ужаса и у Иосифа не найти!

Но, клянусь богом, истинная правда, что я собственными глазами видел, как люди лежали на улицах и, подобно скоту, пожирали летом траву, а зимой сено. Некоторые были уже мертвы, у них изо рта торчали сено и навоз, а некоторые (bona venia)[215] пожирали человеческий кал и сено. Ели людей. Не сосчитать, сколько детей было убито, зарезано, сварено родителями, родителей — детьми, гостей — хозяевами и, наоборот, хозяев — гостями. Человеческое мясо, мелко-мелко нарубленное и запеченное в пирогах (Pyrogen), т. е. паштетах, продавалось на рынке за мясо животных и пожиралось, так что путешественник в то время должен был остерегаться того, у кого он останавливался на ночлег.

Когда из-за ужасной дороговизны и голода начались столь страшные, бесчеловечные и в некоторых местностях никогда не слыханные убийства и на всех улицах ежедневно стали находить множество трупов людей, умерших от голода, и об этом сообщали царю Борису, надумал он эту беду и божью кару отвратить своей казной и приказал у наружной городской стены, которая в окружности составляла четыре немецких мили, с внутренней стороны отгородить четыре больших площади, куда ежедневно рано утром собирались бедняки города Москвы и каждому давали одну деньгу (Denning), а их 36 идет на один талер. Такое благодеяние побуждало бедных поселян бросать и покидать дома все и бежать с женами и детьми в Москву, чтобы тоже получить эти деньги. Казна раздает ежедневно 500 000 денег. Бедняков там собралось такое множество, что ежедневно на них тратилось до 500 000 денег (что составляет тринадцать тысяч восемьсот восемьдесят восемь талеров и 32 м. гроша).

Это продолжалось все время, а дороговизна на убыль все не шла. Ежедневно повсюду на улицах по приказу царя подбирали сотни мертвецов и увозили их на таком множестве телег, что смотреть на это (credas — легко поверить) было страшно и жутко. Мертвецов было, приказано особо приставленным к этому людям тщательно обмывать, заворачивать в белое полотно, обувать в красные башмаки и отвозить для погребения в “Божий дом (“Boschtumb) — так называлось место, где хоронят умерших без покаяния.

Из-за такого царского милосердия на пищу бедняков, на одеяние для умерших и на их погребение в течение этой четырехлетней дороговизны из казны ушло неисчислимо много сот тысяч рублей, так что из-за этого казна сильно истощилась. Только в одном городе Москве умерло свыше 500 000. Как легко подсчитать и как мне сообщили это достойные доверия приказные подьячие (Canzley-Schreibern) и торговые люди, в одном только городе Москве во время этой дороговизны умерло от голода более 500 000 человек, которые при жизни получали от его величества пропитание, а после смерти белый саван и красные башмаки, в которых их на его счет хоронили. Так было в одном только этом городе, а какое великое множество народа погибло за это долгое время от голода и чумы во всех концах страны и в других городах, и все они были также похоронены на счет казны.

Ах, сколько сот тысяч их было!

Ах, во сколько сот тысяч они обошлись!

Увы, как страшен гнев божий, когда он возгорается и пылает на страной и людьми!

И все-таки Борис был так неисправим и так ослеплен, что стол многие тяжкие бедствия не заставили его смириться и он все еще думал отвратить эту напасть своей богатой казной. Борис не разрешает своим подданным покупать хлеб с кораблей. И хотя господь благостный в милосердии своем сделал так, что в русскую Нарву (которую русские называют Ивангородом) пришло из немецких приморских городов несколько кораблей, груженных зерном, которым можно было бы накормить сотни тысяч людей, Борис все же не захотел такого позора, чтобы в его богатой хлебом стране продавалось и покупалось зерно и чужих земель, и поэтому корабли ушли снова в море, не продав своего зерна. Никому не было дозволено купить ни одной кади под страхом смерти.

Царь снарядил розыск по всей стране, не найдется ли запасов хлеба и тогда обнаружили несказанно много скирд зерна в 100 и больше сажень длиною, которые 50 и больше лет простояли невымолоченные в полях, так что сквозь них росли деревья.

Борис велит открыть свои житницы. Царь приказал вымолотить и отвезти это зерно в Москву и во всякие другие города. Он приказал также во всех городах открыть царские житницы и ежедневно продавать тысячи кадей за полцены. Всем вдовам и сиротам из тех, кто сильно бедствовал, но стыдился просить, и прежде всего немецкой национальности, царь послал безвозмездно на дом по нескольку кадей муки, чтобы они не голодали. Он воззвал также к князьям, боярам и монастырям, чтобы они приняли близко к сердцу народное бедствие, выставили свои запасы зерна и продали их несколько дешевле, чем тогда запрашивали.

И хотя это тоже было сделано, дьявол жадности по попущению божию в наказание всей земле так оседлал богатых московитских барышников, что они стали незаметно скупать через бедняков по низкой цене хлеб у царя, князей, бояр и монастырей, а потом перепродавать его бедноте много дороже.[216] После того как гнев божий утолился этой дороговизной, сотни тысяч людей умерли голодной смертью а Борис растратил почти всю свою казну, пришли новые ужасы и кары, а именно — война и кровопролитие, о чем будет сказано ниже.

Посол римского императора прибывает в Россию. В июле 1604 г. в Россию прибыл посол его величества императора римского, барон фон Лоэ и т. д., с многочисленным сопровождением, Борис дал распоряжение, чтобы в тех местах, где проезжал посол, не смел показываться ни один нищий. Он приказал также привезти на рынки в те города всевозможные припасы, только бы иностранцы не заметили никакой дороговизны. Поскольку посла должны были встретить и торжественно принять за полмили до Москвы, сказано было всем князьям, боярам, немцам, полякам и всем другим иноземцам, имевшим земли и людей, чтобы каждый под страхом потери годового жалованья во славу царя нарядился как можно богаче и пышнее в бархат, шелк и парчу и в таком виде, в лучших своих одеждах, выехал навстречу императорскому послу для участия в его въезде в Москву. Тут не одному бедняге пришлось против своей воли и желания роскошничать и покупать или занимать у купцов за двойную цену такие дорогие вещи, каких ни он, ни его предки никогда не носили и носить не собирались. Кто тогда наиболее пышно вырядился, был царю лучший слуга и получал прибавку к годовому жалованью и к земельным угодьям. Кто же не так пышно разоделся или, в соответствии со своими средствами, оделся скромно, тому досталась брань и угроза списать с него годовое жалованье и поместья, невзирая на то, что у многих из них в великую дороговизну прежнее платье было снесено в заклад и им едва хватало на самое необходимое.

Для угощения господина посла было доставлено и подано много всевозможных яств, а люди были такие нарядные, что на улицах не было заметно никакой дороговизны, она чувствовалась только в домах и в сердцах. Под страхом смерти никто не должен был жаловаться при людях господина посла, что в стране была или еще есть дороговизна, а должен был говорить только о дешевизне. Такой чрезмерной гордыней Борис не мог не навлечь на себя еще большего гнева божия, и вслед за дороговизной и мором пришел и меч.[217]

Сверкание на небе. В дороговизну было много необычайных явлений перед тем, как разразилась война. Две луны, три солнца. По ночам на небе появлялось грозное сверкание, как если бы одно войско билось с другим, и от него становилось так светло и ясно, как будто взошел месяц; временами на небе стояли две луны, а несколько раз три солнца, много раз поднимались невиданные бури, которые сносили башни городских ворот и кресты со многих церквей. У людей и скота рождалось много странных уродов. Не стало рыбы в воде, птицы в воздухе, дичи в лесу, а то, что варилось и подавалось на стол, не имело своего прежнего вкуса, хотя и было хорошо приготовлено. Собака пожрала собаку, и волк пожрал волка. В той местности, откуда пришла война, по ночам раздавался такой вой волков, подобного которому еще не бывало на людской памяти. Волки бродили такими большими стаями, что путешественникам нельзя было пускаться в путь маленькими отрядами.

Один немец, золотых дел мастер, поймал молодого орла, и так как он не мог взять его живым, то он убил его и привез в Москву, что тоже было ново, ибо орлы в этих местах никогда не показываются. Появлялись всякого рода лисицы, которых ловили. Разной породы лисицы, голубые, красные, черные, бегали среди белого дня по Москве внутри стен, и их ловили. Это продолжалось целый год, и никто не знал, откуда приходит столько лисиц. В сентябре этого 1604 г. убили черную лисицу совсем близко от Кремля. За ее шкуру или мех один купец дал 90 рублей. 300 флоринов за одну шкурку лисы. Это составляет 300 польских гульденов, из расчета 30 м. грошей за один флорин. Эти и подобные им знамения предвещали недоброе, но московиты не ставили их ни во что, как иудеи в Иерусалиме, они считали, что это к счастью.

Все татары толковали это так: разные лукавые народы пройдут в недалеком будущем по московской земле и будут посягать на престол, что и действительно сбылось. Затем то, что собака сожрала собаку, а волк — волка, наперекор известной поговорке “волк волка не сожрет”, один татарин объяснил так, что московиты будут предавать друг друга, грызться как собаки и уничтожать друг друга.

Раздоры. Одновременно с этими знамениями во всех сословиях между всеми начались раздоры и несогласия, так что ни один человек не мог ожидать от другого ничего хорошего. Алчность и ростовщичество. Страшное, сверхъеврейское повышение цен на товары и турецкое бессовестное ростовщичество, обирание бедных шло вовсю. За все нужно было платить вдвое дороже, чем раньше. Друг не давал своему другу ничего взаймы без залога, который должен был стоить втрое больше, чем-то, что он под него давал, а за каждый рубль еженедельно надо было выплачивать 4 м. гроша процентов. Если же залог в назначенное время не выкупали, то он пропадал.

О новых покроях одежды и о пестроте тканей, которые проникали туда от других народов, о грубом, нелепом чванстве и мужицкой кичливости, приводившей к тому, что каждый мнил себя во всем выше остальных, о неумеренном обжорстве и пьянстве, о распутстве и разврате, — а все это как потоп распространялось среди людей и высокого и низкого звания, — о том, как господа бога прямо-таки вынуждали покарать, пресечь и прекратить это огнем, мечом и другими бедствиями и т. д., обо всем этом полностью и не расскажешь.

Над Московским дворцом появилась средь бела дня яркая звезда. В том же 1604 г. в следующее воскресенье после Троицы, в ясный полдень, над самым московским Кремлем, совсем рядом с солнцем, показалась яркая и ослепительно сверкающая большая звезда, чему даже русские, обычно ни во что ставившие знамения, весьма изумились. Когда об этом было доложено царю, он тотчас же потребовал к себе одного достойного старца, которого он за несколько лет до того выписал к себе в Москву из Лифляндии и одарил прекрасными поместьями, и к которому за проявленную им преданность он особо благоволил. Царь велел думному дьяку (Reichs-Canzler) Афанасию Ивановичу Власьеву спросить этого старца, что он думает о таких новых звездах. Тот ответил, что господь бог такими необычайными звездами и кометами предостерегает великих государей и властителей и ему, царю, следует хорошенько открыть глаза и поглядеть, кому он оказывает доверие, крепко стеречь рубежи своего государства и тщательно оберегать их от чужеземных гостей, ибо в тех местах, где появляются такие звезды, случаются обычно немалые раздоры. Человек этот был щедро и богато награжден приумножением его земельных владений, соболями, парчой и деньгами.[218]

6000 полевых казаков. Вскоре, в сентябре этого же года, на московском рубеже собралось около 6000 полевых казаков, которых (как упоминалось выше) монах Гришка Отрепьев набрал в Диком поле, уверив их, что сын старого царя Ивана Васильевича, Димитрий, в действительности жив и находится доподлинно у князя Адама Вишневецкого в Белоруссии. Об этом монах сообщил своему подученному Димитрию и призвал его приехать к ним и во имя божие попытать счастья против Бориса с тем, чтобы вернуть себе отцовский наследный трон, чему он, Отрепьев, совместно с имеющимися у него казаками, будет всячески способствовать словом и делом. Монах и казаки с большим нетерпением ожидали приезда Димитрия. А так как Димитрий, пожив среди польских дворян, приобрел некоторую известность и получил от многих, как и от князя Адама и др., большую помощь и поддержку, то у него оказалось несколько отрядов польских конников, с которыми он направился к рубежу, где вместе с казаками они составили войско в 8000 ратных людей, и с ними Димитрий попытал счастья, потребовав от пограничной крепости Путивль, чтобы она сдалась ему добром, поскольку она является его наследным владением. Путивль сдается. Орудие дьявола приложило к этому большие старания. В октябре крепость сдалась Димитрию без сопротивления, благодаря чему изрядно увеличилось его войско.

Борис получает дурные вести. Когда в Москву к Борису прибыло спешное донесение об этом, он пришел в великий ужас, хорошо распознав, откуда это идет и к чему может привести, и, верно, вспомнив то, что сказал упоминавшийся выше старец о появлении звезды, стал горько жаловаться на предательство и вероломство вельмож, князей и бояр и сказал им в лицо, что это их рук дело и задумано оно, чтобы свергнуть его, в чем он и не ошибся.

Он срочно разослал по всей земле предписание, чтобы под страхом смерти и лишения имущества ко дню Симона Иуды, 28 октября, все иноземцы, князья, бояре, стрельцы и все пригодные к ратному делу, явились в Москву. На следующий день он снова разослал такие же послания, и на третий день — точно такие же, чтобы ясно было, что дело нешуточное и случилась немалая беда. Вследствие этого в течение месяца собралось свыше 100000 человек.

Борис послал их с главным военачальником, князем Иваном Мстиславским (который с изменниками не знался), сначала навстречу врагу под Новгород-Северский. Борис призывает служилых людей в Москву. Других князей и бояр и всех, кто обязан был идти на войну, но оставался еще дома, он приказал за приставами гнать из их имений в стан; у некоторых непокорных он велел отнять поместья, некоторых бросить в тюрьмы, а некоторых по его приказу так выпороли плетьми, что кожа у них на спине до того полопалась, что на ней не видно было живого места, куда можно было бы воткнуть хоть булавку. Почувствовав такую суровость, никто из тех, кому надлежало быть в стане, не захотел, чтобы его схватили дома, и ежедневно кто-либо направлялся к большому войску, так что в ноябре, ко дню св. Мартина, собралось выше 200 000 человек.

Басманов в осаде. Димитрий осмеливается напасть со своим небольшим отрядом на большое московское войско. Димитрий упорно осаждал в Новгород-Северском знатного вельможу Петра Федоровича Басманова, но тот стойко держался и учинил ему много срама и вреда. Узнав о приближении столь великой силы, Димитрий оставил эту крепость, выступил с большими предосторожностями в поле и, когда представился случай, напал, как говорится, очертя голову со своим малым отрядишком недалеко от Новгород-Северского на большое московское войско, нанес ему большой урон, но и самому ему пришлось несладко.

Главный военачальник Бориса, князь Мстиславский, получил в этой битве 15 ран, и если бы в дело не вмешались 700 немецких конников (которые тоже пришли в стан из своих поместий) и не бросились на помощь и выручку московитам, то московитам пришлось бы плохо. Димитрий отброшен. Эти 700 немцев отогнали Димитрия так далеко, что он был вынужден снова покинуть северские земли и прекратить попытки взять крепость, где был Басманов. После того как господин Басманов, а также и крепость благодаря этому избавились от врагов, он приехал в Москву к царю 15 декабря, в день св. Валериана, и за верную службу и благородное рыцарское поведение его приняли очень торжественно, как князя. Царь выслал ему навстречу самых знатных князей и бояр, какие только были при дворе, они должны были встретить Басманова у города и от имени царя приветствовать его. Богато одаряется милостями Петр Басманов. Царь приказал подать и подарить ему свой собственный санный выезд, в котором он и проехал через весь город Москву до Кремля со столь пышным сопровождением, словно ехал сам царь. Когда он предстал перед царем, тот собственноручно пожаловал ему золотое блюдо весом в 6 фунтов, наполненное дукатами, и сказал, чтобы он принял это за свои рыцарские мужественные дела, в знак милостивой признательности и впредь служил царю столь же преданно, как послужил сейчас. Сверх того, царь приказал выдать ему деньгами (an Dennigen) 2000 рублей, что составляет 5555 обычных талеров и 20 м. грошей, а также разной серебряной посуды, сделал его знатным вельможей в стране, пожаловал ему много земли и крестьян, возвел его в бояре (Reichsraeth) и поставил его очень высоко. Басманов был также очень любим и почитаем всеми.[219]

Год 1605

В январе московиты выступили всей военной силой опять в поход, чтобы преследовать Димитрия дальше. Набралось их свыше 200000 человек, и 20 января, в день св. Фабиана и Севастьяна, они подошли к Добрыничам. Димитрий тоже снова соединился со своими и собрал войско в 15 000 человек. С ними он напал 20 января на все московское войско, смело врезался в него и побил их так, что они принуждены были отступить и обратиться в бегство. Он захватил всю их артиллерию, и на этот раз все поле сражения и победа остались бы за ним, если бы на него не напали выстроенные в стороне 2 эскадрона немецких конников. Начальниками были: у одного Вальтер фон Розен, лифляндец из дворян, весьма пожилой человек, а у другого капитан Яков Маржерет, француз. Димитрий обращен в бегство. Они с такою силою ударили на полки Димитрия, что те не только не смогли больше преследовать бегущих московитов, но даже вынуждены были снова бросить взятую артиллерию и обратиться в бегство.

Боевой клич немцев был: “Бог на помощь! Бог на помощь!”. Бог им и помог. Они смело преследовали бегущее войско Димитрия, стреляли во всадников и закололи всех, кого они могли настичь и нагнать. Когда московиты увидели такую храбрость немцев и то, что те одни выбили с поля и отогнали врага, они снова собрались с духом, и много тысяч их кинулось помогать немцам, преследовали врага 3 мили, выучились даже кричать немецкий боевой клич: “Бог на помощь! Бог на помощь!”. А немцы немало смеялись над тем, что Димитрий уж очень быстро привил московитам такие замечательные способности, что они в один миг прекрасно усвоили немецкий язык и немецкий клич.

Во время этого бегства Димитрий был почти наголову разбит. Его царский конь был под ним ранен в бедро, а сам он едва спасся. Он наверное был бы убит или взят в плен, и из его 15 000 человек немногие спаслись бы, если бы им не помогли изменники Борису и не помешали бы немцам (которые обратили в бегство и преследовали Димитрия и его войско), посылая им вслед гонца за гонцом с требованием остановиться и вернуться, ибо достаточно пролито крови, а главная цель уже достигнута и победа одержана.

Поэтому немцы повернули назад, и московиты (те, которые ничего не знали о совете нечестивых) очень обласкали и похвалили их за хорошее поведение. Русские отзываются с похвалой о немцах. Московиты сказали еще, что немецкий бог сильнее русского, потому что немцев была только горсточка, а они все-таки одержали победу, тогда как русских, которых было свыше 100000, враг, имевший по сравнению с ними незначительный отрядец, обратил в бегство при первом же натиске, и им пришлось оставить и бросить весь лагерь и артиллерию.[220]

Димитрий бежит в Путивль в большой горести. Не успел Димитрий с очень немногими уцелевшими людьми во время этого бегства добраться до Рыльска, как он, побоявшись там остаться, пошел в большой горести и печали поближе к границе, в Путивль. Он опасался, что раз он потерпел такое сильное поражение, потерял большую часть людей и сохранил едва 400 или 500 казаков, отступивших в городишко, называемый Кромами, то все потеряно, не будет ему больше удачи, и нужно отказаться от надежды быть царем на Руси, особенно потому, что, отбив и заняв благодаря этой победе захваченную Димитрием местность, те русские, которые не знали ничего о тайном сговоре бояр, стали чинить над бедными крестьянами, присягавшими Димитрию, ужасающую беспощадную расправу. В Комарицкой волости (Wollust (так называлась эта местность) они повесили на деревьях за одну ногу несколько тысяч крестьян с женами и детьми и стреляли в них из луков и из пищалей так, что на это прискорбно и жалостно было смотреть.

Московиты утешают Димитрия. Хотя у Димитрия, как уже было сказано, из-за этого не оставалось почти никакой надежды и у него отбило охоту домогаться царства, все же окаянному сатане этого было мало. Он до того подстрекал и наущал сообщников своего орудия, Гришки Отрепьева, этих забывших присягу собственному государю предателей, что они тайно снарядили послов к Димитрию и велели ему сказать: несмотря на то, что он потерпел поражение (в котором повинны немцы) и с немногими уцелевшими у него людьми не может надеяться на успех, он все же из-за этого не должен отчаиваться, а уж тем более совсем отступаться; они потрудятся и постараются, чтобы не только немцы, но и московиты постепенно, из-под руки, были привлечены на его сторону, а он сам пусть непрестанно шлет одно письмо за другим и сурово убеждает и призывает русских одуматься и впредь столь упрямо не противиться ему, прирожденному государю, и не давать повода к пролитию крови многих безвинных, а лучше подумать и поразмыслить о своем собственном и всей страны преуспеянии и благополучии и о том, что мир им больше на пользу, чем война (которая в противном случае не может окончиться так быстро, как они, может быть, предполагают), и поэтому постараться, чтобы он без дальнейшего сопротивления получил свой наследственный отцовский трон в Москве, чем они достигнут мира и спокойствия, а он тогда вознаградит их за это всяческими милостями. Если же они этого не сделают, то да будет им ведомо, что их упорство приведет их скорее к разорению и погибели, чем к преуспеянию и благополучию, и т. д.[221]

Димитрий обращается с письмами к московитам. Благодаря этому посольству и призыву Димитрий вновь воспрянул духом и стал без устали каждый день рассылать свои письма, рассказывая в них обо всех обстоятельствах: сколько ему было лет, когда его должны были убить, кто должен был его убить, и кто его спас и увез, а также — кем был его крестный отец, и что тот подарил ему на крестины, и как он некоторое время жил в Белоруссии, а потом попал к польским панам, и еще — как он однажды побывал в Москве с литовским канцлером, господином Львом Сапегою, когда тот был направлен королем к Борису в качестве посла от Польши, и как он, Димитрий, с великой скорбью (которую он все же должен был затаить) смотрел на своего предателя Бориса, восседавшего на его отцовском наследном троне.

Подобными письмами, которые Димитрий во множестве рассылал в города (Communen) по всей земле, он добился того, что московиты толпами отпадали от Бориса и переходили на его сторону, признавали его за законного наследного государя и отправлялись к нему в Путивль. Борис посылает много денег в лагерь. В это время Борис послал из Москвы своему воеводе в лагере под Добрыничами много тысяч рублей, чтобы выдать немцам их годовое жалование и отблагодарить их за выказанную верную службу и честное поведение и призвать их и впредь выказывать подобную же верность, а при этом еще и обещать им также, что их годовое жалованье и поместья будут улучшены и увеличены и что даже если у него не останется ничего, кроме рубашки, то и ее он готов будет разделить с ними.

Военачальнику Борис приказал со всеми силами идти на Кромы, взять этот городишко, а Корелу (den Coreelen), который с подчиненными ему казаками отступил туда во время прошлой битвы, истребить полностью. Но поскольку полководец князь Иван Мстиславский после полученных в этой битве 15 ранений не совсем еще оправился, Борис придал ему для замены еще одного знатного вельможу, князя Катырева. Московиты переходят на сторону противника. Это очень возмутило некоторых важных персон (которые почитали себя более пригодными для этого), и даже настолько, что они с несколькими тысячами людей отпали и перешли к врагу. Однако оба полководца, и Мстиславский и Катырев, вместе с иноземцами выказали усердие, осаждая деревянный городишко Кромы. Иноземцы подожгли его, так что он выгорел дотла и не осталось от домов ни одного кола. Кромы сжигают дотла. Казаки вырыли вокруг всей оборонительной ограды снаружи и изнутри глубокие рвы. Из обоих рвов землю повыбрасывали наверх и сделали изнутри поя оградой так много сквозных лазеек, что можно было, если нужно, мигом выйти и войти. Свои жилища казаки, подобно мышам, устроили тоже в земле, так что никакой пушкой их нельзя было потревожить. Казаки укрываются в земляных укреплениях. От наружного рва они прорыли к шанцам московитов маленькие рвы и прятались в них.

Московитов пробирает мороз по коже. 500 казаков прорываются в Кромы. Когда московиты приближались для схватки или посылали людей на штурм, казаки, как мыши, вылезали из земляных нор и храбро оборонялись, а если московиты начинали одолевать их, они живо через отверстия забирались снова во внутренний ров и ждали там преследования со стороны московитов, но тех мороз пробирал по коже, и они не хотели залезать туда; так они и стояли там около 3 месяцев, расстреляли много пороха и свинца и ничего не добились, ибо слишком много было у них измены, и она с каждым днем усиливалась, даже настолько, что однажды среди бела дня 500 казаков, которых Димитрий послал из Путивля на помощь осажденным, проехали через один из московитских лагерей в Кромы с сотнями саней, груженых съестными припасами, прежде чем московиты из другого лагеря заметили это.[222]

Когда оба военачальника сообщили царю в Москву о столь великой измене, о ежедневном отпадении бояр и князей и о том, что их войско из-за этого ежедневно уменьшается, а у врага значительно увеличивается и усиливается, из-за чего они находятся в большой опасности, не зная, кому из тех, кто еще с ними, можно, а кому нельзя доверять, а также о том, что к Димитрию непрерывно прибывают польские конники и поэтому, надо полагать, он опять выступит в поход и померится с ними силами, причем, по их мнению (вследствие слишком большой измены), почти нет никакой надежды выстоять против врага, а тем более одержать над ним победу, — все это так напугало Бориса, что он впал в уныние и, приняв яд, лишил себя жизни.

Борис лишает себя жизни, приняв яд. 13 апреля утром он был бодр и здоров, к вечеру его не стало, и на следующий день он был положен в московском Кремле, в церкви, подле прежних царей. Так над бедным государем свершился jus talionis[223]. Как он злоумышлял против прирожденного царевича и приказал его убить, так и на его царство во все время его правления покушались. Ему не выпало счастья умереть от руки своих врагов, а пришлось самому стать своим палачом и лишить себя жизни, приняв яд. О mala conscientia, quam timida tu es![224]. Он владел царским престолом неполных восемь лет, с 1 сентября 1597 г. до 13 апреля 1605 г.[225]

ГЛАВА III

О Федоре Борисовиче, сыне Бориса Федоровича

16 апреля военачальник князь Мстиславский был отозван из стана в Москву помочь молодому царю решать и вершить дела правления, а на его место военачальником был назначен и послан к войскам господин Петр Федорович Басманов, которого (как было сказано выше) царь Борис незадолго до того сделал рыцарем и очень щедро одарил землей, крестьянами, золотом, серебром и др.

Лагерь присягает молодому царю. Басманов приказал, чтобы все в лагере — немцы, московиты, поляки, шведы, татары, казаки и пр. — принесли положенные клятвы и присягнули молодому царю. Басманов нарушает клятву. Но эту клятву соблюдали ровно столько времени, сколько голодная собака соблюдает пост, ибо через 3 недели упомянутый Басманов сам нарушил клятву, отпал от молодого царя вместе со многими другими воеводами и многими тысячами московитов, почти со всем лагерем, и все пошли в Путивль к Димитрию, за исключением немцев. Те в суматохе отделились от них с несколькими тысячами московитов и вернулись в Москву к своему государю, молодому царю, которому очень по душе пришлось их постоянство, и он щедро пожаловал и одарил их, да еще приказал объявить их всенародно самыми верными и постоянными.[226] Димитрий обрадован. Димитрий был немало обрадован этим бесчестным делом, оно открыло и отворило ему все пути и дороги, двери и окна к счастью. Со своим вновь набранным войском из поляков, казаков и отпавших хитрых московитов, он снова выступил в поход, взял направление из Путивля на Кромы и дальше.

Димитрий много пишет, предостерегает и угрожает. Он отправлял в Москву к жителям города многих посланцев с письмами, всячески убеждая их вовремя одуматься и предотвратить свое несчастье и гибель, уничтожить его врагов, Годуновых, и без дальнейшего противодействия признать его прирожденным государем. Он заверял их, что, если это произойдет, он будет милостив к ним, и кончал угрозой, что если они этого не сделают, а будут и дальше держать сторону его врагов, незаконных владетелей престола, и поддерживать их, — хотя они ведь знают, что почти все войско признало и приняло его, как истинного наследного государя, благодаря чему он овладел многими крепостями и городами и уже не встречает больше ратного сопротивления, — значит, они своим неразумием и упорством вынудят его идти с войском на Москву, а тогда конец всякому милосердию. Пощады не будет даже дитяти во чреве матери, поскольку ему, Димитрию, придется силой заставить их подчиниться и покориться ему. Родственники молодого царя, Годуновы, дали приказ всех этих посланцев, кто бы ни попадал в их руки, сажать в тюрьму, пытать без всякой пощады и предавать мучительной смерти.

Наконец, Димитрий 3 июня послал одного знатного боярина с подобным же письмом в большое селение Красное село, называемое иногда также Царским селом (Kayserdorf), расположенное у самой Москвы, где жили богатые купцы и золотых дел мастера, имевшие в Москве друзей и родственников. В этом письме он сообщал им, сколько писем и посланцев одного за другим он направлял к ним и к жителям Москвы и как ни один из них к нему не вернулся, ибо всех их убили, а он, не зная, народ ли в этом повинен, или это сделали господа Годуновы тайком и без ведома народа, хочет узнать это через боярина, а этот боярин будет последним посланцем, которого он направляет к ним в Красное село, где никто из Годуновых не живет; если этот тоже вернется с недобрыми вестями, то даже дети во чреве матери поплатятся за это. Если же он приедет назад в добром здравии и с их повинной (Powina), то он всемилостивейше воздаст им за это. Жители этого села со всем уважением встретили и приняли боярина и послание с призывом Димитрия; спешно собралось несколько тысяч человек, проводили боярина с письмом через всю Москву до главной церкви, называемой Иерусалимом, что у самых кремлевских ворот, возвели его там на Лобное место, созвали жителей Москвы, огласили письмо Димитрия и выслушали устное обращение боярина. После того как это было сделано, они посовещались друг с другом, обменялись мнениями и, наконец, решили следующее: раз вся страна, все князья и бояре перешли к Димитрию, а он с большим войском стоит так близко у ворот, — ему не оказывается больше никакого сопротивления в поле, да к тому же их город Москва не обеспечен и не располагает воинскими людьми, а все люди перешли к Димитрию, чего не могло бы произойти, если бы он не был законным наследником, то неразумно защищать дольше себя и город от Димитрия и ради Годуновых (этих незаконных, похитивших престол властителей, которые к тому же ведь и не могут защищать или оборонять их), ввергать себя с женами и детьми в пучину величайшего бедствия и гибели. Намерения московитов подчиниться Димитрию. А наиболее краткий и правильный путь, если они хотят спасти себя, своих и весь город, — это послать Димитрию с боярином повинную грамоту (Powina Grammat) от себя и своих и просить помилования и сдаться, А чтобы их тем вернее приняли на милость, то не худо было бы Годуновых, которые изгнали царевича Димитрия в его юности и тем причинили вред всему государству, лишить власти и взять под стражу. Между тем из Кремля пришло несколько знатных вельмож князей и бояр, оставшихся еще на стороне молодого государя, Борисова сына, и его родственников Годуновых, и позвали принесшего письмо в Кремль. Но народ его не пустил, а стал требовать, чтобы князья и бояре сказали и сообщили, куда девались посланцы и письма, о которых теперь требуются сведения и отчет. С этими словами “господин Omnis” начал бунтовать, желать удачи приближающемуся к городу Димитрию, громко восклицая: “Дай боже, чтобы истинное солнце снова взошло бы над Русью. До сих пор мы сидели во мраке, теперь снова забрезжил истинный свет”. Превознося Димитрия и ругая Годуновых, они в неистовстве кинулись в Кремль и так безудержно и злобно поносили и порочили покойного царя Бориса, его сына и его родственников, ut nihil supra (что дальше некуда). Среди многих тысяч людей ни один не вспомнил о том, что все же Борис сделал очень много добра всей земле, что за восемь лет своего правления он ввел столько больших улучшений. Все это и то, что он содержал этих подлецов во время дороговизны, было начисто забыто, как будто он ровно ничего достойного похвалы не сделал. Кара божья не минует. Его сына, молодого царя, которому они только что присягали, его мать, царскую вдову, его сестру и всех, кто был из рода Годуновых, схватили, дворы их разграбили и опустошили, их самих, их жен и детей раздели донага, заковали в железо, бросили на навозные телеги и повезли без подушек и одеял, не разбирая дороги, в дождь и непогоду из Москвы на заточение в другие крепости за много миль от Москвы. Некоторые из них умерли в дороге, остальные умерли с голоду и погибли в тюрьмах. Истинно глаголет пророк: “Знатные будут низвергнуты, взращенные в неге и холе будут изнемогать и терпеть нужду”. Молодой царь Федор Борисович, его мать и сестра на этот раз еще остались (однако лишенные своего величия) в Москве на собственном дворе Бориса, их как пленников усиленно охраняли и стерегли.

После того как 1 июня грубый “господин Omnis” столь безжалостно охладил свой пыл на Годуновых, так что из них ни одного правителя в Кремле не осталось, ему вздумалось потребовать еще и выпивки из царского погреба, и он обратился с этим к одному старому боярину, Богдану Бельскому, о котором выше уже было сказано, что Борис Годунов за мятеж подверг его опале. После смерти Бориса он появился снова, был в большой чести у простого народа, и ему, поскольку он больше всех других преследовал Годуновых, поручили управление в Кремле от имени Димитрия (за крестного отца которого он себя выдавал).

Он очень ласковыми словами отказал “господину Omnis”, оказав, что царские погреба трогать нельзя, чтобы они не оказались пустыми, когда придет царь Дмитрий. А так как он питал большую злобу и вражду ко всем докторам из-за одного шотландского капитана, который до прибытия этих докторов за неимением лучшего был назначен лейб-медиком Бориса и по Борисову приказу (как упоминалось выше) вырвал этому самому Бельскому всю бороду, хотя этот капитан, доктор Габриэль, уже давно умер, другим докторам все же пришлось поплатиться за него, ибо Богдан Бельский надоумил подлую чернь, сказав что Борисовы доктора разбогатели и с ними и надлежит говорить о выпивке, так как в подвалах у них есть всякие напитки да к тому же они были духовниками и советниками (Duch- und Rathgeber) Бориса, к ним-то и следует наведаться и выпить все их напитки, а последствия он, Бельский, берет на себя. Ограбление докторов. После этого они бросились к докторским дворам, и раз им позволили взять себе аршин, они захватили много саженей, не только выпили у бедных докторов все вино, но позарились также и на их имущество и достояние, растащили все что попалось им на глаза, так что некоторые из докторов в этот день потерпели убытку на 2 или 3000 талеров. При этом также и многие другие честные люди, из тех, кто жил за городом в незащищенных поселениях и ввиду приближения войска перенесли все свое добро в докторские дома, без всякой вины и причины были ограблены. Так, при этом и я, и мои близкие тоже потерпели немалый убыток, потеряв свое имущество подобным образом. Так из-за чужой вины, о которой сказано выше, пострадали многие безвинные люди.[227]

3-го июня московские жители написали Димитрию повинную грамоту (Powina Grammat), умоляя о прощении и милости, и обещая сдаться. Они писали, чтоб он с богом шел к ним, все его враги уничтожены, кроме молодого Федора Борисовича, его матери к сестры, которые еще живы, но содержатся под такими замками, что ему нечего их опасаться. Димитрий был еще в Серпухове, в 18 милях от Москвы, и оттуда ответил им, что не приедет прежде, чем будут уничтожены те, кто его предал, все до единого, и раз уж большинство из них уничтожено, то пусть уберут с дороги также и молодого Федора Борисовича с матерью, тогда только он приедет и будет им милостивым государем.

Убивают Федора Борисовича и его мать. Сожительница. Это письмо было получено в Москве 10 июня. Тогда же оно было оглашено, и вскоре молодой царь Федор и его мать были убиты в своих покоях. Дочь, которую достохвальный государь герцог Иоганн Датский получил бы в жены (если бы бог сохранил ему жизнь), была отправлена в Новодевичий монастырь, а затем отдана Димитрию в наложницы. Было сделано два гроба, в один положили сына, в другой — мать. Отца, погребенного несколько недель тому назад подле прежних царей, снова взяли оттуда, и всех троих увезли из Кремля на Сретенку в бедный монастырь, где зарыли на кладбище без всяких почестей и без совершения каких бы то ни было церемоний, хотя обычно мертвых у них хоронят очень торжественно. Такой жалкий конец выпал на долю Царя Бориса Годунова и всего его рода (который поднялся и вознесся выше, чем какой-либо род с тех пор, как существует Русская монархия), Борис сам был principalis causa (первопричиной) нынешней войны на Руси из-за того, что он приказал убить малолетнего Димитрия, сына старого тирана, и достиг царства хитростью и происками. Поистине про него можно сказать, как говорилось про Бонифация VII, папу римского: “Intravit ut vulpes, regnavit ut leo mortuus est ut canis”.[228]. Его сын, Федор Борисович, царствовал после смерти отца только 2 месяца без 4 дней и не был коронован.[229]

ГЛАВА IV

О Димитрии I и его царствовании[230]

Как только Димитрию были доставлены достоверные сведения, что с его врагами покончено вчистую, он двинулся 16 июня 1605 г. из Серпухова со всем войском и встал лагерем на лугу в одной миле пути от Москвы. Там он стоял три дня, испытывая московское население, прежде чем вступить в город, и после того, как он убедился, что оно благонамеренно, — раз они покорились ему, радовались его благополучному прибытию и поднесли ему множество ценных подарков из золота, серебра, драгоценных каменьев и жемчуга, а кроме того, поднесли, помимо хлеба и соли, и всякие напитки, (что по русскому обычаю является важнейшим и высочайшим знаком уважения, — то он решил довериться им, согласился забыть и никогда не вспоминать все, что было прежде содеяно против него, а также быть им не государем, а отцом, и всегда хотеть и искать лучшего для любезных своих подданных.

20 июня московские бояре (die Reichs-Senatoren) принесли своему новому царю красивые, пышные и дорогие одежды из парчи, бархата и шелка, вышитые драгоценными каменьями и жемчугом, и попросили, чтобы он вступил в город, принял с божьего благословения отцовское наследие (вернуть которое милосердный бог помог ему столь быстрым и чудесным образом) и счастливо, мирно и благополучно царствовал. Ведь все хорошо улажено и устроено, и ему нечего больше опасаться, а также нет причин печалиться, так пусть он веселится и радуется, ибо всех тех, кто хотел его пожрать, уже нет, и они не смогут загрызть его.

В этот день пришли к нему все немцы, подали ему на лугу челобитную с просьбой не гневаться на них, если они причинили какое-либо зло его величеству и его войску под Добрыничами. В то время этого требовала их присяга и честь, ибо они были людьми подневольными, служили своему тогдашнему государю господину Борису, клялись ему великой клятвой преданно стоять за него и не могли поступить против этого, не замарав своей совести. Но как они верою и правдою служили Борису, так они будут служить и ему.

Димитрий восхваляет постоянство немцев. Димитрий позвал к себе их начальников (большинство которых думало, что он очень будет на них гневаться), был с ними очень приветлив, хвалил за стойкость и преданность, и за то, что они под Добрыничами основательно потеснили его и обратили в бегство, причем почти все его люди полегли на снегу, и за то, что и под Кромами они точно так же не сдались ему, как это сделали тысячи московитов, а остались верны Борису, своему тогдашнему государю и т. д.; и сказал он им также, что если они будут служить ему даже и не лучше, чем они служили его врагу, то и тогда он им будет больше доверять, чем своим московитам, спросил, кто из них был знаменосцем, а когда тот к нему подошел, он погладил его по голове и сказал: “Ты немало напугал меня своим знаменем. Вы, немцы, подошли ко мне так близко, что царский конь (который приведен сюда, но еще не выздоровел) был очень тяжко ранен подо мной, но все же вынес меня из сражения. Если бы вы меня захватили, вы убили бы меня”. Они ответили с почтительным поклоном: “Лучше, что ваше величество остались, слава богу, живы. Да будет благословен бог за это, и да сохранит он ваше величество и впредь от всякого несчастья”.

Димитрий вступает в Москву. Все было готово для въезда. Димитрий приказал знатнейшим князьям и боярам ехать справа и слева от себя, перед ним и за ним ехало на конях около 40 человек, и каждый из них был одет с такой же пышностью, как и сам царь. Своих фурьеров он выслал со всеми русскими вперед проследить, все ли в порядке и нет ли какой тайной пакости и т. п. Беспрестанно туда и сюда отправлял гонцов.

Перед царем ехало на конях множество польских ратников в полном вооружении, в каждом звене по 20 человек, с трубами и литаврами. За царем и боярами (Reichs-Senatorn) тоже ехало столько же отрядов польских всадников, в том же боевом порядке и с такой же веселой музыкой, как и передние. Весь день, пока длился въезд, в Кремле звонили во все колокола, и во всем было такое великолепие, что на их лад лучше быть и не могло.

В тот день можно было видеть тысячи людей, многих отважных героев, большую пышность и роскошь. Длинные широкие улицы были так полны народу, что ни клочка земли не видать было. Крыши домов, а также колоколен и торговых рядов были так полны людьми, что издали казалось, что это роятся пчелы. Без числа было людей, вышедших поглазеть, на всех улицах и переулках, по которым проезжал Димитрий. Московиты желают счастья Димитрию. Московиты падали перед ним ниц и говорили: “Da Aspodi, thy Aspodar Sdroby” — “Дай господи, государь, тебе здоровья! Тот, кто сохранил тебя чудесным образом, да сохранит тебя и далее на всех твоих путях!”. “Thy brabda Solniska” — “Ты — правда солнышко, воссиявшее на Руси”. Ответ Димитрия. Димитрий отвечал: “Дай бог здоровья также и моему народу, встаньте и молите за меня господа”.

Как только Димитрий въехал по наплавному мосту, проложенному через Москву-реку, в Водяные ворота, поднялся сильный вихрь и, хотя в остальном стояла хорошая, ясная погода, ветер так сильно погнал песок и пыль на народ, что невозможно было открыть глаза. Русские очень испугались, стали по их обычаю осенять лицо и грудь крестом, восклицая: “Pomiley nas buch, Pomiley nas buch!” — “Боже, спаси нас от несчастья!”.[231]

Богдан Бельский появляется перед народом. Когда въезд закончился, каждый был водворен на свое место и все сделано, как положено, вышел из Кремля господин Богдан Бельский с несколькими князьями, боярами и дьяками (Canzlern) на Лобное место, около которого собрались все жители города, а также дворяне и недворяне из сельских местностей. Он призвал всех собравшихся возблагодарить бога за этого государя и служить ему верою, так как он прирожденный наследник и сын Ивана Васильевича, затем вытащил из-за пазухи свой литой крест с изображением Николая, приложился к нему и поклялся, что Димитрий прирожденный наследник и сын Ивана Васильевича; он, Бельский, укрывал его на своей груди до сего дня, а теперь снова возвращает им, и пусть они любят его, почитают и уважают. И весь народ ответил: “Сохрани, господи, нашего царя! Дай бог ему здоровья! Сокруши, господи, всех его врагов!”. Это пожелание исполнилось впоследствии, после смерти Димитрия, обернувшись ужасным образом против них самих.[232]

Димитрия коронуют. 29 июня, в субботу, Димитрий короновался в церкви св. Марии согласно русским обычаям и церемониям, о каковых можно прочесть выше, где говорится о коронации Бориса.[233]

После Дня посещения девы Марии Димитрий приказал привезти с большими почестями с несколькими тысячами конных провожатых свою мать обратно в Москву из Троице-Сергиевского монастыря (куда царь Борис сослал ее, приказав постричь в монахини). Димитрий повелевает привезти из монастыря свою мать. Димитрий сам выехал на свидание с ней, и они встретили друг друга очень приветливо и радостно. Старая царица сумела отлично приладиться к этой комедии, хотя в душе ей было хорошо — и лучше, чем тысячам других людей, — известно совсем иное, ведь благодаря этому сыну она вновь возвращалась к прежнему высокому положению и царскому сану. Соскочив с коня, царь довольно долго шел пешком рядом с ее каретой, и это зрелище исторгло слезы из глаз многих людей из простой черни, плакавших оттого, что столь чудесны дела господни среди людей. Затем царь снова вскочил на коня, поехал со своими князьями и боярами вперед и сам распорядился обо всем в монастыре, где собиралась поселиться его мать. В Кремле у Иерусалимских ворот, против Кирилловского монастыря, он приказал выстроить новые красивые палаты и назвал их монастырем своей матери. Он содержал ее так, что между его и ее столом не было никакой разницы. Посещал он ее ежедневно и столько выказывал ласки и почтения, что, говорят, тысячи людей клятвенно заверяли, что он действительно ее родной сын.[234]

Димитрий с боярами в Думе. Он заседал ежедневно со своими боярами (Senatoren) в Думе, требовал обсуждения многих государственных дел, внимательно следил за каждым высказыванием, а после того, как все длинно и подробно изложат свое мнение, начинал, улыбаясь, говорить: Столько часов вы совещались и ломали себе над этим головы, а все равно правильного решения еще не нашли. Вот так и так это должно быть.

In promptu[235] он мог найти лучшее решение, чем все его советники за столько часов, чему многие удивлялись. Будучи хорошим оратором, он вводил иногда в свои речи тонкие comparationes similes[236] и достопамятные истории об имевших место у всевозможных народов событиях, которые он пережил или видел сам на чужбине, так что его слушали с охотой и удивлением. Исправлял грубые манеры московитов. Часто он укорял (однако весьма учтиво) своих знатных вельмож в невежестве, в том, что они необразованные, несведущие люди, которые ничего не видели, ничего не знают и ничему не учились помимо того, что казалось им, с их точки зрения, хорошим и правильным. Соглашается разрешить московитам выезжать учиться за границу. Он предложил дозволить им поехать в чужие земли, испытать себя кому где захочется, научиться кое-чему, с тем чтобы они могли стать благопристойными, учтивыми и сведущими людьми. Согласен давать аудиенцию 2 раза в неделю. Он велел всенародно объявить, что будет два раза в неделю, по средам и субботам, лично давать аудиенцию своим подданным на крыльце (auf der Creliz), т. е. на балконе перед его палатами, чтобы людям не приходилось так долго, как это имело место прежде, мучиться и выбиваться из сил в поисках справедливости. Он повелел также очень строго по всем приказам, судам и писцам, чтобы приказные, а также и судьи, без посулов (Bossul) (это значит взяток) решали дела, творили правосудие и каждому без промедления помогали найти справедливость. Позволил каждому кормиться так, как он может. И русским и чужеземцам он дал свободу кормиться своим делом, как кто умел и мог, благодаря чему все в стране стало заметно расцветать, а дороговизна пошла на убыль. За трапезами у него было весело; его музыкантам, вокалистам и инструменталистам приходилось вовсю стараться. Он отменил многие нескладные московитские обычаи и церемонии за столом, также и то, что царь беспрестанно должен был осенять себя крестом и его должны были опрыскивать святой водой и т. д., а это сразу же поразило верных своим обычаям московитов и послужило причиной больших подозрений и сомнений относительно их нового царя. Они повесили головы, словно у них за ушами были вши. Он не отдыхал после обеда, как это делали прежние цари и как это вообще принято у русских, а отправлялся гулять по Кремлю, заходил в казну, в аптеку и к ювелирам, иногда один, а то вдвоем или втроем, или уходил по-тихоньку из своих покоев, так что его Sultzen, это значит личные слуги, (Cammer-Diener) часто не знали, где он, и подолгу искали его в Кремле, пока не найдут, чего тоже не бывало с прежними царями. Московитская важность. Те из своей московитской важности не могли сами переходить из одного покоя в другой, а множество князей должны были вести их, держать, прямо чуть ли не нести.

Когда он отправлялся на богомолье, он обычно никогда не ехал в карете, а скакал верхом. Он приказывал привести ему не самого смирного, а самого резвого коня и не допускал, чтобы, как это было принято при других царях, двое бояр подставляли ему скамью, когда он на него садился, а сам брал лошадь под уздцы, и стоило ему коснуться рукою седла, как он вмиг уже сидел в нем. Он так умело объезжал своих аргамаков (Arimachen) и таким отважным витязем сидел на коне, что ни среди его берейторов, ни среди остальных вельмож и воинов не было никого, кто мог бы сравниться с ним. Он любил охоту, прогулки и состязания, у него должны были быть самые прекрасные соколы, а также лучшие собаки для травли и выслеживания, кроме того, большие английские псы, чтобы ходить на медведей. Димитрий убивает медведя. Однажды под Тайнинским в открытом поле, он отважился один пойти на огромного медведя, приказал, невзирая на возражения князей и бояр, выпустить медведя, верхом на коне напал на него и убил.[237]

Он велел отлить большое количество мортир и пушек, хотя в Москве уже имелось такое большое количество крупных орудий и такие великолепные большие красивые пушки, что тому, кто их не видел, трудно поверить этому. Зимой он отправил тяжелую артиллерию в Елец, который расположен у татарского рубежа, намереваясь со всем этим навестить следующим летом тамошних татар и турок. Димитрий намеревается выступить против татар и турок. Но как только слух об его намерении дошел до татарского рубежа и об этом узнал татарский царь Kayser (как их там называют), он покинул свой главный город Азов и ушел в степи. Для себя и для своей царицы Димитрий выстроил в Кремле новые великолепные покои.[238]

По его глазам, ушам, рукам и ногам было видно, а по словам и поступкам чувствовалось, что был он multo alius Hector[239], чем прежние, и что он получил хорошее воспитание, много видел и много знал. В сентябре 1605 г. он вспомнил о любви, верности и дружбе, которую выказал ему в Польше воевода Сандомирский, а также о своем обещании его дочери Марине Юрьевне. Димитрий повелевает сватать невесту. Поэтому он послал к Сандомирскому воеводе своего думного дьяка (Reichs Canzler) Афанасия Ивановича Власьева с большими подарками — золотыми цепями, кольцами, золотом и деньгами более чем на 200 000 гульденов, приказав поднести это своей невесте, поклониться ее отцу и ей и просить ее руки. Ее и сговорил, помолвил и обручил с Димитрием его величество король польский, господин Сигизмунд III и пр., с согласия, ведома и одобрения всех сословий. Русским это совсем не понравилось. Они замечали из многого, что одурачены и постыдно обмануты, и это мнение еще более укрепилось в них из-за того, что он пренебрег дочерьми вельмож своей национальности и женится на иноверке, как они называют другие народы, и даже дошло до того, что они, в конце концов, решили, что он верно совсем не русский, а поляк.[240] Три брата из рода Шуйских вошли в тайный сговор с монахами и попами со всей земли и принялись строить невероятнейшие козни, чтобы снова избавиться от этого государя. Когда недоверие русских стало заметно, Димитрий решил не полагаться на них больше, как это было прежде, а взял себе личную охрану из одних только живших в России немцев.

Год 1606

Яков Маржерет, телохранители. В январе он назначил трех капитанов. Первый — француз, чисто говоривший по-немецки, — был благочестивым и рассудительным человеком, звали его Яков Маржерет, и у него под началом было 100 копейщиков. Они должны были носить бердыши, на которых был вычеканен золотой царский герб. Древки были обтянуты красным бархатом, окованы серебряными, позолоченными гвоздями, обвиты серебряной проволокой, и с них свисали разные кисти из шелковых нитей и из серебряной или золотой проволоки. Эти копейщики каждые три месяца получали такое жалование, что большинство могло заказывать себе бархатные плащи с золотыми позументами и очень дорогое платье.

Матвей Кнутсон, алебардники. Второго капитана, лифляндца из Курляндии, звали Матвей Кнутсон, ему были вверены 100 алебардников. На их алебардах с двух сторон был вытравлен тоже царский герб. Кафтаны у них были темно-фиолетовые с обшивкой из красных бархатных шнуров, а рукава, штаны и камзолы — из красной камки.

Пан Скотницкий. Третий капитан был шотландец, по имени Альберт Вандтман, но его обычно звали паном Скотницким, так как он долго жил в Польше. У него также было 100 алебардников, алебарды которых были так же отделаны, как и у других сотен. Но они отличались тем, что должны были шить себе штаны и камзол из зеленого бархата и носить рукава из зеленой камки. Одна половина этой стражи должна была оберегать царя одни сутки, а другая половина — следующие сутки.[241] Русских обуревают недобрые предчувствия. Это вызвало большое недовольство, особенно среди московских вельмож, говоривших между собою: “Смотрите, наш государь уже теперь показывает этой стражей, что он и сейчас не хочет на нас смотреть, а что еще будет, когда приедет польская панна со столькими поляками, немцами и казаками”. Periculum est in mora[242], думалось князю Василию Ивановичу Шуйскому, старшему из трех братьев Шуйских, особенно когда царь Димитрий повелел сделать ревизию монастырей, подсчитать их доходы и немного урезать корма этим terrae inutilibus ponderibus et otiosis monachis[243], а лишек взять в казну на содержание войска против врагов христианства, турок и татар, а также и тогда, когда попам, жившим близко от Кремля на Чертолье и на Арбате, пришлось уйти из своих домов и передать их немцам (чтобы те в случае нужды днем или ночью могли быстрее оказаться у царя).[244]

Вместе со всеми жителями Москвы Шуйский стал строить всяческие козни, чтобы извести и убить Димитрия со всеми его близкими раньше, чем прибудут иноземцы. Происки Шуйского. Когда, однако, этот дьявольский замысел по воле божией был раскрыт, многие попы и стрельцы были схвачены и подвергнуты пытке, и все они показали, что князь Василий Шуйский замыслил измену. Попам пришлось претерпеть пытку, а виновных стрельцов Димитрий отдал их товарищам, чтобы те убили их каким угодно способом и объявил, что того из них, кто первый наложит руку на этих предателей, он будет считать непричастным к этому заговору. Тогда стрельцы, как собаки, набросились на виновных, чтобы показать свою невиновность, и так растерзали их зубами, что нельзя было разобрать, где какой кусок находился. Собираются казнить Шуйского. Корифея этой измены, князя Василия Шуйского, он тоже повелел заключить в тюрьму и сначала отдать палачу, чтобы тот на дыбе хорошенько угостил его плетьми, а потом приговорить к смерти. Но когда его привели на место казни между Кремлем и каменными торговыми лавками, где ему должны были отрубить голову, объявили о его преступлении и о приговоре, и палач, раздев его, уложил его голову на плаху, чтобы отрубить ее топором, прискакал от царя из Кремля немец Мартин Сибельский, некрещеный мамелюк родом из Пруссии, в руках у него была царская шапка, он махал ею и кричал, чтобы палач остановился, ибо царь многим изменникам даровал жизнь и пожелал также помиловать и этого, поскольку он из столь знатного рода, да к тому же и мать царя за него просила и т. д.

К какому великому несчастью привело это неуместное милосердие, будет сказано дальше в надлежащем месте. А Димитрий сделал бы лучше, если бы казнил обличенного мошенника и предателя, вместо того, чтобы помиловать его, и не дал бы заржаветь мечу, которым он должен был пресекать зло, и тем самым не дал бы повода к еще большему вреду и несчастью, горю и бедствию. Димитрий полагал, что теперь он выказал достаточно строгости в отношении этого князя и примерно наказал его, что заставит остальных предателей остерегаться и не идти больше на какое-либо подобное злое дело. Поэтому он впал в благодушное спокойствие и жил без всякой опаски.[245]

Вероломные князья и бояре держались некоторое время скромно и покорно, точно они примирились со своим поражением, для того чтобы Димитрий окончательно успокоился и не опасался никакого зла с их стороны. Они ездили с ним в поле, на охоту и на другие развлечения, прикидывались веселыми и довольными, тогда как в душе таили только хитрость, выжидая случая. В шести милях от Москвы расположен большой монастырь, называемый Вязёма. Игра у с. Вязёма, при которой могло произойти несчастье. Там Димитрий велел на масленицу сделать снежный вал, чтобы учить своих князей и бояр, как они должны оборонять, осаждать, штурмовать и брать крепости. Он взял с собой свою немецкую стражу, два отряда польских конников и всех бывших при дворе князей и бояр. Конников он поставил в поле, неподалеку от монастыря.

Князей и бояр он поставил в снежную крепость, назначив одного из них начальником и воеводой, чтобы он вместе с ними защищал крепость. Сам же он хотел со своими немцами нападать и штурмовать. Оружием с обеих сторон должны были быть только снежки. Русские должны были обороняться снежками, а он хотел с таким же оружием идти в наступление и на штурм и попытать счастья, удастся ли ему взять у них крепость, или же они сумеют его отогнать. Воспользовавшись удобным случаем, немцы примешали к снегу другие твердые вещества и насажали русским синяков под глазами.

Царь сам бросился вперед, захватил со своими немцами укрепление и взял в плен князей и бояр, сам одолел посаженного им воеводу, связал его и сказал: “Дай бог, чтобы я так же завоевал когда-нибудь Азов в Татарии и так же взял в плен татарского хана, как сейчас тебя”. Он приказал еще раз начать эту забаву, распорядился принести тем временем вина, медов и пива, чтобы всем выпить за здоровье друг друга. Тут подошел к нему один боярин, предостерег его и сказал, чтобы он эту игру прекратил, ибо многие бояре и князья очень злы на немцев из-за твердых снежков, которыми те насажали им синяков и чтобы он помнил о том, что среди них много изменников, и что у каждого князя и боярина есть длинный острый нож, тогда как он и его немцы сняли с себя и верхнее и нижнее оружие и нападают только со снежками, ведь легко может случиться большое несчастье. От предостережение царь принял близко к сердцу, прекратил игру и вернулся в Москву, где он вскоре узнал, что бояре затевали там предательство и намеревались убить сразу и его и всех его немцев, как только они вторично пойдут на штурм, решив оправдать это дело тем, что Димитрий и бывшие с ним немцы и поляки будто бы действительно имели намерение перебить и уничтожить в поле всех князей и бояр, тогда как отважный герой никогда и в мыслях не имел такого злодейства.[246]

В это время Димитрий получил приятное известие, что его невеста находится в пути из Польши в Россию. Поэтому он послал ей за рубеж 15000 рублей на расходы, а также написал смоленскому дворянству (Ritterschaft), поскольку Смоленск — первая крепость от польской границы, чтобы они приготовились подобающим образом принять его невесту со всеми, кто едет с ней, угостили их по-царски и проводили в Дорогобуж. Дорогобужцам надлежит сделать то же самое, точно так же как и жителям Вязьмы, Царево-Займища и Можайска. И все должны следить, чтобы ни у кого ни в чем не было недостатка, и каждого из этих гостей принимать с таким же почтением и уважением, как если бы приехал он сам собственной персоной. От границы до Смоленска и до московского Кремля починили все дороги и пути, через самые малые канавы перекинули мостки, а улицы подметали до такой чистоты, какую не во всяком доме и дворе найдешь.

Невеста праздновала свою Пасху с отцом, братьями, другими бывшими с ней родственниками и со всей свитой в замке Можайск, в 18 милях от Москвы. Димитрий ночью тайно уехал из Москвы с немногими людьми и появился среди своих милых гостей раньше, чем они его заметили. Он пробыл у них целых два дня, потом вернулся обратно и подготовил все, что было нужно для въезда.

На четвертый день после нашей светлой Пасхи, — а это было 24 апреля, — в Москву заранее приехал отец невесты, господин воевода Сандомирский, с небольшим сопровождением и был торжественно встречен князьями и боярами, а также стрельцами.

На восьмой день после этого, в день св. Филиппа и Якова, 1 мая, прибыла царская невеста, Марина Юрьевна. Царь послал ей навстречу всех своих придворных, князей, бояр, немцев, поляков, казаков, татар и стрельцов — около 100000 человек, великолепно одетых и разукрашенных. А сам, переодетый, в сопровождении еще двух всадников скакал на коне взад и вперед, расставляя народ направо и налево по своему усмотрению, а потом вернулся в Кремль. Он выслал невесте 12 верховых коней в дорогих попонах, а также седла, покрытые шкурами рысей и леопардов, с серебряными позолоченными стременами и оголовье с золотыми мундштуками. К каждой лошади был приставлен нарядно одетый московит, который должен был ее вести. Была выслана вперед и большая московская карета, обитая внутри красным бархатом. Подушки в ней были из золотой парчи, вышитой жемчугом. В карету были впряжены 12 белоснежных лошадей, а 12 верховых коней вели перед каретой. Князю Мстиславскому было велено в поле от имени царя произнести приветствие и принять невесту с ее братьями, зятем и всей свитой (comitat), и он с усердием выполнил поручение царя, после чего он приказал подвести к невесте упомянутые 12 верховых коней и карету с 12 белыми лошадьми и обратился к ней с просьбой не отвергать подарка, посланного любезным ее женихом, всемилостивейшим царем и государем, и соблаговолить пересесть из своей кареты в присланную и поданную ей карету любезного ее жениха. Когда она встала для этого, знатнейшие вельможи подняли ее с большим почтением на руки и перенесли в царскую карету.

Впереди шли 300 гайдуков, которых она привела с собой из Польши, со своими дудами и барабанами. За ними следовали в полном вооружении старые польские конники Димитрия, служившие ему раньше в походах, в каждом ряду по 10 человек с барабанами и литаврами, за ними 12 верховых коней, высланных невесте, после них ехала царская невеста, по обеим сторонам кареты ехала конная сотня копейщиков, а 200 немецких алебардников шли пешком рядом с ее каретой.

За каретой ехали на конях московские знатные вельможи с братьями и с зятьями невесты. Затем следовали приведенные невестой из Польши верховые лошади, украшенные с большой пышностью, которых вели по двое верховых, затем карета невесты, в которой она приехала из Польши в Россию. В нее были запряжены восемь серых в яблоках лошадей с выкрашенными в красный цвет гривами и хвостами. За этой каретой ехала гофмейстерина, госпожа Казановская, в своем собственном возке, запряженном 6 красивыми рыжими конями. После нее везли всех женщин в 13 каретах. Затем следовала прибывшая из Польши конница в полном вооружении с трубами, литаврами и дудами, за ними русская конница со своими набатами (Nabathen) больших размеров, чем другие барабаны или литавры, а за ними польские полковые фуры, повозки и весь обоз. У передних, а также у средних и у 3-х городских ворот стояли московские музыканты, которые своими трубами и барабанами производили много неблагозвучного шума.

Буря и ветер. Между Никитскими воротами и воротами у Львиного моста при въезде царской невесты поднялся такой же ужасный вихрь, как и при въезде Димитрия (о чем можно прочесть выше), что многими было истолковано как malum omen[247].

В тот день многие московиты были опечалены тем, что у них появилось столько иноземных гостей, дивились закованным в латы конникам и спрашивали живших у них в стране немцев, есть ли в их стране такой обычай приезжать на свадьбу в полном вооружении и в латах. Они начали подозревать в этом опасность, особенно когда увидели, как из польских полковых фур вместе с другими вещами выносят по 5, по 6 и больше ружей.[248]

Старый Шуйский и многие другие бояре уже давно распускали слух, что этот Димитрий не истинный Димитрий. А когда “господин Omnis” увидел еще и то, что Димитрий собирается породниться с поляками, что он жалует немцев и отдает им предпочтение и что поляки приехали так прекрасно вооруженные, у многих еще более усилились подозрения, посеянные Шуйским. Они стали жаловаться друг другу на свое положение, на то, как неудачна оказалась для них эта смена правителя, на то, что раньше они имели такого доброго государя и при нем такой прочный мир и т. д., а теперь, при этом правителе, все внушает опасения и кажется странным, и еще на то, что этот польский царь со своими поляками и немцами перебьет все московитские войска, и этого не миновать.

Вторичное предательство Шуйского. Когда эти горькие жалобы русских дошли до старого Шуйского (того самого, которого Димитрий прошлой осенью за его предательство клал на плаху, чтобы казнить, но на свою собственную погибель помиловал), он созвал тайно к себе на свой двор сотников и пятидесятников города, а также некоторых бояр и купцов и сказал им тут, что они ясно видят, как всей Москве угрожает великая опасность от царя и от иноземцев (уж слишком много впущено их), и то, чего он уже давно боялся, теперь стало явным, а ведь когда он хотел воспротивиться этому, то едва не лишился головы, а московиты молчали при этом и никак за него не вступились.

Теперь-то они, конечно, хорошо понимают, чего следует ожидать и что произойдет, а именно, что все русские должны будут исчезнуть и стать подданными Польши, ибо это не истинный Димитрий, а поляк, а то, что они приняли его в страну царем, произошло потому, что они хотели свергнуть Бориса, чего нельзя было добиться никакой другой хитростью, а они питали надежду, что этот юный герой будет держаться их бога, их веры и их, самих московитов. Вышло, однако, все наоборот: иноземцев он жалует больше, чем своих русских, пренебрегает их богами, даже оскверняет их церкви, позволяет нечистым полякам входить в них со своими собаками, и в церковь Николы и в церковь Пречистой. У священников он отнимает дома и отдает их латышам (den Lattuschen) (они подразумевали под этим немцев, обычно же латышами именуют не немцев); он женится на поганой польке и, конечно, совершит вскоре какое-нибудь злодейство, если русские вовремя не предотвратят этого. Во имя православной веры он, Шуйский, готов еще раз отважиться на кое-что, если они преданно помогут ему и делом поддержат его. Пусть каждый сотник и пятидесятник тайно сообщит своим подначальным, что этот Димитрий не истинный наследный государь, а кроме того, что он и поляки злоумышляют против русских, а потому им следует быть начеку, и соседям следует посовещаться друг с другом, как вовремя предупредить это зло, ведь московское население доходит уже до 100000, а у Димитрия и его поляков только 5000 человек, и к тому же они живут не в одном месте, а рассеяны по разным местам, так что если положение станет угрожающим, то нужно будет назначить день и рано утром захватить их во сне прежде, чем они смогут оказать сопротивление, и царя вместе с его поляками прикончить и уничтожить. Господин Omnis участвует в предательстве Шуйского. Пусть все собравшиеся доверительно и втайне известят его, Шуйского, каково будет их решение, и если “господин Omnis” склонен к этому делу, то нужно не мешкая выполнить его.

Чернь, которая и без того легко склоняется к возмущению, сразу согласилась и объявила, что для того, чтобы очистить православный город Москву и московский Кремль от неверных, они поддержат Шуйского и его приверженцев в день, когда им будет угодно совершить это дело. Пароль. Был придуман и сообщен им условный знак, по которому, услышав утром набат, все должны были бежать из своего дома в Кремль с криком: “Поляки хотят убить нашего царя Димитрия”, проникнуть к царю под видом того, что они хотят помочь ему и спасти его от поляков, и в возникшей суматохе самим схватить его, убить и прикончить, а после того, как это будет сделано, спешно покинуть Кремль и перебить поляков в их домах, на воротах которых будет стоять сделанная ночью помета русскими буквами, чтобы московиты действовали сообразно с этим. Местных немцев должно было пока щадить, ибо они всегда были верны государству.

Так пробил час Димитрия и поляков (и он, и они жили в полной беспечности), и хотя Димитрию многие сообщали об этом, он не обращал на это никакого внимания, полагая, что у него достаточно сил, чтобы справиться с русскими, и те ни на что не осмелятся. Не подумал он о том, как далеко от Кремля и друг от друга рассеяны в разных местах поляки. Потом-то, когда мятеж уже вспыхнул, он хорошо все понял, погибая столь плачевно, да ничего уже тогда изменить не мог.

Брак царя. 8 мая состоялось бракосочетание царя Димитрия и польской панны Марины Юрьевны, и сразу после этого на нее был возложен венец царицы всея Руси. Споры об одежде. На этой свадьбе и коронации произошел немалый спор между царем и московитскими вельможами из-за одежды. Царь и польские вельможи хотели, чтобы невеста, когда ее поведут в церковь, была в польской одежде, к которой она привыкла с юности, тогда как в чужой она не умела держаться. Московиты требовали, чтобы при венчании она была, согласно обычаям страны, одета, так же как и царь, по-русски. После долгого спора царь сказал: “Хорошо, я не стану отменять обычай моей страны, уступлю моим боярам (Senatorn), чтобы они не имели повода жаловаться, будто я хочу ввести много изменений и новшеств. Дело идет об одном дне”, — и попросил свою невесту, чтобы она надела русскую одежду, на что та, в конце концов, и согласилась. Тогда на невесту надели очень дорогие царские одежды, в которых ее отвели в церковь св. Марии и обвенчали с Димитрием. На следующий день, 9 мая, Димитрий приказал принести своей царице новые польские платья с просьбой, чтобы она надела и носила их из уважения к нему, поскольку вчера был день русских вельмож, и он хотел угодить всей стране, а сегодняшний и последующие дни теперь будут принадлежать ему. Он будет царствовать и поступать, как ему будет угодно, а не так, как хотят его московиты. С того дня царица одевалась по-польски.

Эти свадебные дни были проведены в роскоши и веселье, в пирах и трапезах с пением и плясками. Тут были не только всякие музыкальные инструменты, какие только можно придумать, но также и самый прекрасный хор из 32 голосов, какого только может пожелать властитель. Димитрий выписал его из Польши. Поляки на радостях так перепились, что при разъезде, направляясь на свои квартиры, сильно бесчинствовали. Они порубили и поранили саблями московитов, встретившихся им на улице. Жен знатных князей и бояр они повытаскивали насильно из карет и вдоволь поиздевались над ними, что русские молча запоминали, думая свою думу.

В субботу 10 мая, на третий день свадьбы, царь приказал приготовить в кухне все по-польски и среди других кушаний — вареную и жареную телятину. Когда русские повара увидели это и рассказали всем, в царе стали сильно сомневаться, и русские стали говорить, что он, верно, поляк, а не московит, ибо телятина считается у них нечистой и ее не едят. Они это молча стерпели, выжидая удобного случая.

10 мая того же года в московском Кремле с дозволения царя Димитрия впервые была произнесена евангелическая лютеранская проповедь господином Мартином Бером из Нейштадта по той причине, что господам докторам, капитанам и другим немцам, которым надлежало быть при царе, было слишком далеко до церкви в Немецкой слободе.

12 мая в народе стали открыто говорить, что царь — поганый (ein Pagan), он не ходит больше в церковь так часто, как раньше, живет, во всем придерживаясь чужеземных церемоний и обычаев, жрет нечистую пищу, в церковь ходит не помывшись, не кладет поклонов перед святым Николаем, и хотя с первого дня свадьбы до сегодняшнего дня каждое утро приготовляется баня, он со своей языческой царицей еще не мылся. Должно быть, он не московит, et per consequens non verus Demetrius[249]. Чем это кончится, еще неизвестно. Так они открыто говорили на рынке, и несколько алебардников услыхали это, схватили одного такого негодяя и, отведя его в Кремль к царю, рассказали, что они слышали всюду на рынке.

Хотя царь велел созвать всю свою охрану, чтобы нести службу день и ночь, а также приказал допросить и пытать захваченного болтуна, предатели бояре, потакая негодяю, сказали царю, что малый напился и был пьян, теперь он ничего не может сказать, да и без этого не слишком умен, даже когда трезв, пусть царь не обращает внимания на подобные пустые речи и не верит всякому наушнику. Он теперь достаточно силен, чтобы справиться со всеми своими врагами и изменниками, если они что-либо предпримут. Все обстоит не так, как ему наговаривают немцы и т. д.

Все это вселило в царя такую уверенность, что он не стал обращать внимания ни на какие предостережения, и хотя 13, 14, 15 и 16 мая открыто и совсем явно говорили и слушали об измене, и это было сообщено ему его капитанами, он не придал этому особого значения, взял донесения и сказал, что никакой беды тут нет, страже из 50 человек следует по-прежнему указу день и ночь нести охрану, а остальным оставаться дома до своей очереди.

Но, как гласит пословица: “Citius venit periculum cum spernitur: item, accidet in puncto, quod non speratur in anno etc.”[250] и как говорит св. Павел в первом послании к фессалоникийцам: “Ибо когда будут говорить: мир и безопасность, тогда внезапно постигнет их пагуба”.[251]

Так случилось и с этим беспечным Димитрием. Изменники захватили его, когда он меньше всего этого ожидал, ибо он не обращал внимания ни на чудесные знамения, ни на правдивые сообщения. 16 мая в ночь случился столь ужасающий снегопад и столь неслыханный мороз, что все хлеба в полях померзли, а это к Добру привести не могло.

Раскрывается ларец предателей. 17 мая хитрые русские привели в исполнение свой дьявольский замысел, который они вынашивали целый год. В третьем часу утра, когда царь и польские вельможи были еще в постели и отсыпались с похмелья, их грубо разбудили. Разом во всех церквях (каковых в Москве около 3000, и на каждой колокольне по крайней мере 5 или 6, а, смотря по церкви, и 10 или 12 колоколов) ударили в набат, и тогда из всех углов побежали толпами сотни тысяч человек, кто с дубинами, кто с ружьями, многие с обнаженными саблями, с копьями, или с тем, что попалось под руку: Furor arma ministrabat[252]. Все они бежали к Кремлю и кричали: “Кто убивает царя?”. Князья и бояре отвечали: “Поляки”. Когда Димитрий в постели услышал этот страшный набат и невероятный шум, он сильно испугался и послал своего верного рыцаря Петра Федоровича Басманова выяснить, что там происходит, а князья и бояре, которые несли службу в передних покоях, ответили, что они ничего не знают, верно где-либо горит. К набату прибавились нечеловеческие крики на всех улицах, так что слышно было даже в царских покоях. Тогда царь во второй раз послал господина Басманова узнать, что там творится, не горит ли, и где именно, сам тоже встал и оделся. Господин Басманов, увидев перед дворцом в Кремле снаружи на всех крыльцах и лестницах бесчисленное количество русских с копьями и кольями, сильно испугался и спросил, что они там делают, что им нужно и что означает набат. “Господин Omnis” ответил, чтобы он убирался, а им вызвал бы сюда самозванного царя, они с ним поговорят.

Тут господин Басманов понял, что означает набат и какое совершилось предательство, схватившись за голову, он приказал немецким копейщикам держать оружие наготове и не впускать ни одного человека. Печальный пришел он назад к царю и сказал: “Achthy mney, thy, Aspodar moia, sam Winewacht!” — “Ахти мне, ты, государь мой, сам виноват! Совершилось большое предательство, там собрался весь народ и требует, чтобы ты вышел. Ты же до сих пор никогда не хотел верить тому, что тебе почти ежедневно сообщали твои верные немцы”.

Пока Басманов говорил так с царем, один боярин, который пробрался через телохранителей, пришел в спальню к царю и сказал ему дерзко, как отъявленный изменник и злодей: “Что? Еще не выспался недоношенный царь. Почему ты не выходишь и не даешь отчета народу?”. Верный Басманов схватил царский палаш и тут же в спальне отрубил вероломному боярину голову.

Царь вышел в передний покой, взял у одного из дворян, Вильгельма Шварцкопфа, курляндца родом из Лифляндии, из рук бердыш, прошел в другой покой к копейщикам, показал бердыш народу и сказал: “Ja tebe ne Boris budu” — “Я тебе не Борис буду”. Тогда несколько человек выстрелили в него и его телохранителей, так что ему снова пришлось уйти.

Господин Басманов вышел на крыльцо, где стояло большинство бояр, и стал очень усердно просить, чтобы они хорошенько подумали о том, что они замышляют, отказались от подобных злых намерений и поступили так, как надлежит. Закалывают Петра Басманова. Татищев, знатный вельможа, ответил ему руганью и со словами: “Что ты, сукин сын, говоришь! Так тебя растак, и твоего царя тоже” — выхватил длинный нож (каковой русские обычно носят под длинной одеждой) и всадил его в сердце Басманову так, что тот на месте упал и умер. Другие бояре взяли его и сбросили с крыльца высотою в 10 сажень вниз на землю.

Так пришлось ради своего царя расстаться с жизнью отважному рыцарю, который был верным другом всех немцев. Когда “господин Omnis” увидел, что убит тот, мужества и осмотрительности которого почти все боялись, кровожадные собаки осмелели, дикой толпой ринулись в сени на телохранителей, требуя выдачи вора, т. е. царя. Тот вышел с палашом в руках и хотел броситься на них, но с пылающей печью шутки плохи. Они выломали в сенях доски из стены, накинулись на 50 алебардников и отняли у них силой оружие. Царь все же скрылся от них в своих внутренних покоях с 15 немцами, которые заперлись и стали у дверей с оружием в руках. Сильно перепуганный Димитрий швырнул в комнату свой палаш, стал рвать на себе волосы и, ничего не сказав, ушел от немцев в свою спальню.

Русские сразу начали стрелять сквозь дверь по немцам, так что тем пришлось отойти в сторону. В конце концов русские разрубили дверь пополам топорами, и тут каждый немец предпочел бы иметь вместо своих алебард или бердышей хороший топор или мушкет. Один говорил другому: “Ах, если бы мы все, 300 человек наших, были здесь вместе и у нас были бы хорошие мушкеты, мы могли бы с божьей помощью сегодня заслужить славу и почет, спасти нашего царя и нас самих. Теперь же мы с ним пропали, это оружие годится только напоказ, а не для дела. О горе! Наших бедных жен, детей и добрых друзей, наверное, уже всех нет в живых, о горе, горе, что царь никогда не верил нашим сообщениям. Теперь и он погибнет, и мы все, и все немцы”.

Тут они бросились в другую палату и заперлись, но царя они там не обнаружили. Он ушел из своей спальни потайным ходом, пробежал мимо царицыных покоев в каменный зал, где он со страху выпрыгнул в окно, с высоты 15 сажен, на пригорок и спасся бы, если бы не вывихнул себе ногу.

Русские прошли через царские покои, отобрали у телохранителей их оружие, приставили к ним стражу, не пустили их дальше сеней, допытывались, куда девался царь, разгромили царские палаты и похитили великолепные ценности из его покоев. Князья и бояре силой вломились в комнату к царице и к ее дамам, уже полумертвым от страха и ужаса.

Царица, будучи маленького роста, спряталась под юбку гофмейстерины (которая была высокого роста). Грубые князья и бояре (а вернее было бы назвать их мужланами и грубыми мужиками) спросили гофмейстерину и девиц: “Где царь и где его царица?”. Они ответили: “Это вы должны знать, где вы оставили царя, мы не приставлены его охранять”. Тогда русские сказали: “Ах, вы, бесстыдные потаскухи, куда вы девали эту польскую... вашу царицу?”. Гофмейстерина спросила, что они от нее хотят? Они ответили непотребно на грубом московитском языке... Совратили и соблазнили всех девиц. Один князь приказывал отвести к себе домой одну, другой — другую, так обращались они с дочерьми польских вельмож. Гофмейстерина, под юбкой которой спряталась царица, была старой толстой матроной, она сохранила свою честь вместе с царицей, но ее обругали такой-сякой и заставляли сказать, где царица. Она ответила: “Сегодня утром в первом часу мы проводили ее к отцу, Сандомирскому воеводе, она еще там”.

Тем временем стрельцы (Strelitzen), охранявшие Чертольские ворота, увидели, что свернувший себе ногу царь лежит на пригорке, услышали, как он стонет и вскрикивает. Они подошли к нему, помогли ему встать и хотели отвести его опять в его покои. Но как только “господин Omnis” это увидел и сообщил об этом боярам, которые были перед женской половиной и внутри нее, те бросили гофмейстерину с царицей и быстро сбежали с лестницы.

Стрельцы решили было защищать царя, так как он им многое пообещал, если они его спасут, и поэтому даже застрелили одного или двух бояр, но их скоро осилили, так что они ничего больше не могли поделать. Множество князей и бояр схватили больного, разбитого падением и страдающего царя и так с ним обращались, что он вполне мог бы сказать вместе с пленниками из комедии Плавта “Captivi” (“Пленники”): “Magna haec est injuria, trahi et trudi simul”[253]. Князья и бояре отнесли его назад в его покои, столь богатые и великолепные прежде, а теперь безобразно разрушенные и разгромленные. Там, в сенях стояли некоторые из его телохранителей (охраняемые стражей и без оружия) и очень горевали. Он так на них взглянул, что слезы потекли у него по щекам, протянул одному из них руку, но не смог вымолвить ни слова. О чем он при этом думал, знает только всеблагий бог, которому ведомы все сердца, но вполне можно предположить, что он подумал о многократных предостережениях немцев и о том, как часто они добросовестно предостерегали его через капитанов.

Вильгельма Фюрстенберга прокалывают копьем. Один из дворян, копейщик Вильгельм Фюрстенберг из Лифляндии, проскользнул вместе с русскими в покой, чтобы взглянуть, что же будет с царем, но когда он встал рядом с царем, его заколол копьем один из бояр. Тут русские сказали: “Вот какие верные собаки эти немцы; они все еще не хотят покинуть своего царя, давайте уничтожим их всех”. Но некоторые им возразили, да и знатные князья и бояре никак не хотели допустить или дозволить это.

В этом покое они разыграли с бедным Димитрием действо о муках страстных нисколько не хуже, чем евреи с Иисусом Христом. Московиты издеваются над царем. Один дергал и щипал его сзади, другой — спереди, содрали с него царское платье и надели на него грязный кафтан пирожника (eines Pirossnicken), один говорил другому: “Eto zayr pfse Russi” — “Смотрите, каков царь всея Руси”, другой говорил: “Такой царь есть у меня дома на конюшне”, третий говорил: “Я могу царю…”, четвертый ударил его по лицу и спросил: “Эй, ты, сукин сын, кто ты такой? Кто твой отец? Откуда ты родом?”. Он ответил: “Всем вам известно, что я ваш венчанный царь, сын Ивана Васильевича, спросите мою мать в монастыре, или отведите меня на Лобное место и дайте мне говорить”. Тут выскочил со своим ружьем один купец по прозвищу Мюльник и сказал: “Нечего давать оправдываться еретикам, вот я благословлю (Plaslabith) этого польского свистуна”, — и с этими словами он выстрелил и ранил его.

Старый изменник Шуйский разъезжал по Кремлю и без стеснения кричал черни, чтобы они потешились над вором (mit dem Worn). Тогда каждому захотелось проникнуть в покои, чтобы поглумиться над раненым Димитрием. Но там места больше не было, поэтому они столпились снаружи и спрашивали: “Что хорошего сказал польский скоморох (scammaroth)?”. А те отвечали: “Признался, что он не истинный Димитрий” (чего он, однако, не делал, а говорил, что он сын Ивана Васильевича).

Тогда они завопили во все горло свое “Crucifige”[254]: Бей его! Не оставляйте его в живых и т. п. Князья и бояре выхватили свои сабли и ножи, один ударил его по голове спереди, другой, наоборот, сзади опять по тому же месту, так что у него выпал из головы кусок шириною в три пальца и остался висеть на одной только коже, третий рубанул ему по руке, четвертый по ноге, пятый проткнул ему насквозь живот. Другие вытащили его за ноги из палат на то же крыльцо, на котором был заколот и сброшен вниз его верный рыцарь Петр Басманов (как рассказывалось выше), а отсюда они сбросили его вниз, приговаривая: “Вы были дружными братьями в жизни, так не отличайтесь друг от друга и в смерти”.

Так внизу в грязи валялся гордый и отважный герой, который еще вчера восседал в большом почете и своею храбростью прославился во всем свете. Так свадебное ликование на девятый день после бракосочетания превратилось для жениха, для невесты и для всех свадебных гостей в великое горе. Поэтому всякому следует остерегаться ездить на такие свадьбы, как московская и парижская. Этот Димитрий царствовал без трех дней 11 месяцев.[255]

ГЛАВА V

Как поступили с Сандомирским воеводой и с поляками после убийства Царя

Двор, где остановился господин воевода Сандомирский со своими слугами и гайдуками, находившийся в Кремле, поблизости от царских палат и от патриаршего дома, окружили со всех сторон много сотен московитов. К воротам подвезли даже несколько пушек, и все так охранялось, что ни одна собака, не говоря уже о человеке, и то не смогла бы оттуда выйти, пока длился мятеж. Воевода не мог вызволить своего зятя, царя, но был готов защищаться, если бы московиты вздумали напасть на него.

Убивают 100 музыкантов. Все музыканты, певцы и инструменталисты, мальчики, юноши и взрослые мужчины, помещенные на монастырском дворе в Кремле, были убиты первыми вслед за царем и Басмановым, сто безвинных, искусных и честных душ. После них пришел черед пострадать полякам в Китай-городе и в Белом городе. Некоторые из них залезли и заползли на чердаки, другие — в развалины и в погреба, часть зарылась в солому, другая — в навоз. Как в одних рубахах повыскакивали из постелей, так и попрятались, но все-таки их нашли, одних забили насмерть дубинами, другим саблями перерубили шеи. Женщин и девиц забрали.

Брат царицы, пан староста, со своими людьми и находившимися близ него польскими дворянами крепко держался в Валашском доме, против Литейного двора, храбро оборонялся, и многим московитам пришлось у этого двора вылететь из седла и протянуть ноги на земле. В это же время хорошо оборонялись царицын зять и польские послы, жившие в доме, где умер блаженной памяти его княжеское высочество герцог Иоганн, брат его королевского величества короля датского и пр. Всего там было 700 человек, и они угрожали, что станут метать огонь в город, подожгут свой дом, сядут на коней и будут защищаться до последнего человека, если русские клятвенно не обещают оставить их в живых. Подобным же образом поступили старые польские конники Димитрия на своем дворе. Они держались так крепко, что ни один московит не смог к ним прорваться. Московиты подтащили к дому пушки и стали угрожать разнести дом до основания, если они не сдадутся добром, и дали два выстрела по двору брата царицы.

Тогда поляки запросили мира при условии, что московиты поклянутся не посягать на их жизнь и имущество. Московиты поклялись своим Николаем и распятием. Но поляки не поверили им, потребовали к себе знатных вельмож. Тогда пришел старый предатель Шуйский со своими приспешниками, и они поклялись, что не причинят полякам никакой обиды, пусть только несколько дней спокойно посидят дома и не выходят на люди, так как жители очень озлоблены против поляков из-за своевольства и насилия, учиненного ими над московитскими женами и детьми. Такая же милость выпала и другим полякам, сплотившимся на больших дворах. Те же, которые находились на маленьких дворах примерно по 8, 10 или 12 человек, все были перебиты, как собаки, без всякой жалости.

Несколько поляков успели вскочить на коней и уехать из Москвы в надежде найти прибежище в Немецкой слободе у тамошних немцев. Но по дороге они попали к дурным, бессовестным немцам, которые, заслужив виселицу и четвертование в Лифляндии и Германии, тут, в России, переменили веру, стали мамелюками и христопродавцами и поэтому были скорее русскими, чем немцами, отчего Димитрий и не счел их достойными служить в его охране. Он говорил, что раз они не остались верны господу богу, который дал им тело и душу, так уж тем более они не будут верны ему. Поэтому они ненавидели Димитрия и его поляков и еще более злобились на них, чем сами исконные московиты. Бедняги поляки ушли от медведей и попали в пасть ко львам. Эти архиплуты отняли у них коней, сняли одежду, убили их и бросили в речку Яузу.

Убивают 2135 поляков. Эта дьявольская охота с душегубством и убийством длилась с 3 часов дня до 10-ти, были убиты и зарублены 2135 поляков, среди них много достойных студентов, немецких ювелиров и купцов из Аугсбурга, имевших при себе много добра и золота. Всех раздевали донага, выбрасывали, как падаль, на улицу, так что их пожирали собаки, а русские знахари вырезали жир из их трупов. Так они лежали под открытым небом, пока на третий день убийца Шуйский не приказал увезти их и похоронить в божьем доме (Bossdum).

Этот день, 17 мая, будут помнить, пока существует мир. Это был горестный и страшный день, в который иноземцы испытали такой страх и ужас, что всего в точности даже и рассказать невозможно, а уж тем более вряд ли поверит тот, кто про это прочтет или услышит. Шесть часов подряд ничего иного слышно не было, кроме набата, стрельбы, ударов, топота, стука копыт. Московиты кричали и вопили: секи, секи их, таких-сяких (Secci, Secci, В....). Милосердия к полякам безжалостные русские не знали, не помогали ни просьбы, ни мольбы, ни обещания, ни уговоры.

Один благородный, достойный дворянин как выскочил в рубашке из постели, так и зарылся в погребе в песок, взяв с собой в кошельке 100 дукатов. Русские его нашли, когда искали, не зарыли ли чего поляки. Он добровольно отдал им 100 дукатов, просил сохранить ему жизнь и взять его в плен, говорил, что он ни перед кем не грешен, ни перед царем, ни перед кем из вельмож, а если они его и кормили, то у него в Польше достаточно имущества, чтобы оплатить это, пусть его отведут в Кремль к вельможам, и там он оправдается. Как этот бедняга сокрушался, какой у него был несчастный вид, как тяжко он вздыхал, увидев, что все его слуги, зверски порубленные, валяются перед воротами, когда его повели по их телам, я сам видел собственными глазами.

Какой-то московит зашел с другой улицы на эту и, увидев, что ведут связанного польского дворянина, закричал: “Руби, руби его, сукина сына”. Тот склонился чуть не до земли перед убийцей и стал молить его так, что даже камень в земле смягчился бы, бога ради сохранить ему жизнь. Так как это не помогло, он стал просить Христа ради, потом ради Николая и пречистой девы Марии, но мольбы его все равно не были услышаны.

Убийца замахнулся на него. Он вырвался от тех, кто его вел, отскочил назад, низко склонился перед ними и сказал: “Ах! вы, московиты, именуете себя христианами, где же ваше христианское сострадание и милосердие? Пощадите же меня ради вашей христианской веры и ради моей жены и детей, покинутых в Польше”. Но его просьбы и мольбы были тщетны. Убийца рассек ему надплечье, так что из раны длиною в пядь со всех сторон полилась кровь. Несчастный все же побежал еще дальше, думая спасти свою жизнь. Но на этот новый шум в ту улицу прибежали еще и другие убийцы, они так обласкали его саблями, что он упал на землю и жалостным образом испустил дух. Тогда негодяи стали ссориться из-за окровавленной рубашки и портков (Portken).

Так этот бедный дворянин лишился не только своего добра и одежды, золота и серебра, слуг, лошадей, ружей и пищалей, но и жизни, что, конечно, было прискорбно для его близких в Польше, точно так же, как и для многих сотен других жен и детей, братьев, родных и друзей, которые потеряли своих близких. Этот день был для всех иноземцев несчастливым, злополучным и печальным.

Иноземцы теряли, а коренные жители приобретали. Какой-нибудь голодранец тащил в свой дом доставшиеся ему в добычу бархатные и шелковые платья, собольи и лисьи меха, золотые цепи, кольца, ковры, золото и серебро, чего ни он, ни его предки никогда не имели. В этот день слышно было неимоверно много хвастовства и похвальбы. Говорили между собою: “Наш московитский народ очень могуч, весь мир его не одолеет. Не счесть у нас народу. Все должны перед нами склоняться”. Да, любимые московиты, когда вас сто против одного безоружного, то вы отважные герои, да когда вы к тому же нападаете на спящих, а не то, пожалуй, плохо обстояло бы с вашим могуществом, сколько бы сот тысяч вас ни было.

После 10 часов трагедия была окончена, и с оставшимися еще в живых поляками был заключен мир. Во всей Москве стало тихо, и иноземцы немного вздохнули. Подобно этому, когда рев и завывание бури и огромные морские волны утихают и наступает совсем тихая, ясная погода, моряки становятся веселее и радостнее, чем они были во время бури, потому что они остались целы. Такая же радость была и у нас, когда мы узнали, что со злодействами и убийствами покончено, а мы остались живы в бунте и мятеже столь многих сотен тысяч людей.[256]

ГЛАВА VI

Что учинили московиты с царицей и ее отцом

После того как мятеж утих, изменническая шайка князей и бояр собралась перед царицыными покоями и велела сказать ей, что хоть они и хорошо знают, что она дочь знатного человека, но она лучше знает, кто и кем был тот обманщик и вор (Worr), который выдавал себя за Димитрия и наследника царства русского, ибо она зналась с ним еще в Польше. Если она хочет, чтобы ее отпустили и отправили к отцу, то пусть она отдаст все, что вор украл из казны и послал в Польшу или же дал ей здесь.

Она отдала им не только свои платья и украшения, драгоценные камни и все, что у нее было, но даже сняла с себя платье, оставив на себе только спальный халат, и попросила, чтобы они все это взяли, а ее с миром отпустили к отцу, она оплатит также и все, что она проела со своими людьми. Русские ответили, что они говорят не о том, что она проела, а о том, чтобы она вернула 40000 и 15000 рублей деньгами (Denninge), которые вор послал ей вместе с другими ценными вещами и украшениями, и только после этого, а не иначе, ей разрешат уйти к отцу.

Царица сказала, что все это — и еще столько же своих денег — она, из уважения ко всем московитам и к их государю, истратила на путешествие, а то, что у нее еще оставалось в ее покоях, они ведь забрали и получили обратно. Она попросила еще, чтобы к ней был допущен один из слуг ее отца, и тогда они с отцом доставят все, что будет в их силах, а остальное будет прислано из Польши после того, как ее отпустят из России. Тогда одному из слуг ее отца было дозволено входить и выходить и передавать вести.

Отец попросил, чтобы вельможи пришли к нему, обратился к ним и сказал: “Господа! Вы не хотите отпустить ко мне мою дочь, если она не выложит вам 55 000 рублей, которые Димитрий, ваш царь, послал ей, чтобы она могла достойно его и всего государства снарядиться в путь; да еще столько же стоило снаряжение моей дочери и мне самому. Ведь все это вы уже взяли обратно, поубивали людей и ограбили их, да еще смеете опять требовать от нас денег. Вот у меня есть, — сказал он, — при себе еще деньги на расходы. Я по-честному взял их из моей собственной казны и привез из Польши, вот они — 60000 рейхсталеров и 20 000 польских серебряных монет в 3 гроша каждая; если вы отпустите за это меня, мою дочь и всех наших остальных людей, то все это я отдам вам, а остальное пришлю потом”.

Русские ответили: “Отпускать тебя с твоими людьми еще слишком рано, если же ты хочешь, чтобы твоя дочь была с тобою, то отдай нам 80000 талеров в нашу казну, и тогда мы тебе ее доставим”. Бедняга сказал: “Что ж поделаешь! Я свою дочь не покину, а в остальном пусть будет со мной, что господу богу угодно. Вот деньги, приведите ко мне мою дочь с ее гофмейстериной и дамами”.

После этого царица и гофмейстерина были доставлены к воротам отцовского двора, но внутрь их не пустили, прежде чем отец не выслал за ворота 80000 талеров.[257] Отец царицы разговаривает с московитами. Они забрали деньги и впустили царицу к ее отцу, а он сказал московитам с горькими слезами и тяжкими сетованиями: “Вы поступили с нами не так, как поступают честные люди; вы говорите, что мой покойный зять не был Димитрием, сыном Ивана Васильевича, и все же вы приняли его год тому назад, когда он с немногими людьми пришел в вашу землю из Польши. Вас много тысяч отпало от вашего Бориса, перешло к нему, приняло и признало его своим истинным царевичем и государем, благодаря чему и мы, поляки, имели основания верить, что он истинный наследный государь. Ради него вы лишили жизни Бориса Федоровича Годунова и искоренили весь род Годуновых. Вы короновали его своим государем и даже благодарили нас через посла вашей державы, что мы его так добросовестно сохранили, хорошо воспитали и помогли ему встать на ноги. Документ, в котором вы все приложением руки и печати удостоверяете, что он законный наследный государь Московской земли, и просите, чтобы мы согласились дать ему в жены и отпустили к нему нашу возлюбленную дочь, находится у нас в Польше, и всего этого вы никак не можете отрицать. Мы не навязывали нашу дочь вашему государю, он же через вас, князей и бояр, весьма настойчиво добивался ее и сватался к ней. Мы не хотели давать своего согласия, не получив прежде согласия всего вашего государства, а также свидетельства, что он истинный наследник престола. Вы доставили таковое нам в Польшу, и оно в полной сохранности лежит и по сей день у его королевского величества. То же самое засвидетельствовали также и ваши послы перед нашим королем в Польше. Как же вы теперь смеете говорить, что он им не был? Как вам не совестно жаловаться на нас, поляков, что будто бы мы вас обманули? Мы, будучи честными людьми, слишком положились на ваши слова, грамоты и печати, да и на ваши клятвы и целования креста; вы нас, а не мы вас обманули. Мы приехали к вам как друзья, а вы поступили с нами как злейшие враги. Мы жили среди вас без лукавства, чему свидетельством то, что мы поселились не все вместе, а жили врозь, кто здесь, кто там, один тут, на этой улице, другой там, на другой улице и т. д., чего мы, конечно, не сделали бы, если бы таили какой-либо злой умысел против вас, русских. Вы же подстерегали нас, как коварные убийцы, устами нас приветствовали, а в душе проклинали, что теперь, помилуй господи, воочию видно и что во всем Польском государстве сотни покинутых вдов и сирот, опечаленных родителей и родственников, которых вы создали этими убийствами, будут оплакивать, непрестанно вздыхая и денно и нощно воссылая свои жалобы к господу богу на небесах. Как оправдаетесь вы перед вечностью в таком злом деянии, в столь ужасных убийствах? А если мой покойный зять и не был законным государем и наследником престола, а мы можем на основании ваших посланий и грамот утверждать обратное, то чем же провинились сто человек невинных музыкантов? Чем погрешили против вас ювелиры и купцы, которые у вас ничего не отняли, а привезли вам хорошие товары? Какой вред причинили вам другие безвинные люди, среди них женщины и девицы, с которыми вы так дурно поступили? Если бы мы питали к вам вражду, мы приехали бы к вам, которых 1 100 000, не с тремя или четырьмя тысячами человек, а могли бы взять с собой в вашу страну значительное войско. Мы с дружескими чувствами приехали к вам на свадьбу, а у вас нашим пришлось обожраться смертью, выблевать душу, да еще отдать все грабителям. Неужели вы думаете, что господь на небесах не накажет вас и всех ваших за это убийство? О нет, нет, невинная кровь будет взывать к богу. Плач удрученных вдов, сирот и родных прекратится не раньше, чем господь увидит, рассудит и покарает, можете этому смело поверить. Если вы хотите нас полностью пожрать и поглотить, то вы вольны это сделать, бог нас рассудит. Мы с чистой совестью уповаем на бога, ибо ни единой злой мысли против вас мы не таили”.

Ответ московских князей и бояр: “Ты, господин воевода (Woywod), не виноват, мы, бояре и князья, тоже не виноваты, а виноваты твои своевольные поляки, которые позорили русских женщин и детей, насильничали на улицах, били, ругали и грозились убить русских и этим возмутили всех жителей города. Кто может противостоять сотням тысяч, раз уж они пришли в движение, — это во-первых. Во-вторых, и твой убитый зять сам подал много поводов, послуживших к его гибели. Он пренебрегал нашими нравами, обычаями, богослужениями и даже нами самими. Он предпочитал нам любого иноземца, вопреки своим обещаниям и присяге. Ведь земля Московская — это наша земля, мы ее ему вверили, он должен был быть благодарен и понимать, до какого почета и какого величия мы его вознесли. Он должен был держаться больше нашего народа, чем чужеземцев, тогда бы весь свет несомненно почитал бы его за Димитрия, несмотря на то, что он им не был. Он же сам хорошо знал, что он не Димитрий, а то, что мы его приняли, произошло потому, что мы хотели свергнуть Бориса, мы полагали, что с его помощью улучшим свои дела, но жестоко обманулись и даже, напротив, сделали себе много хуже. Он жрал телятину, держал себя как язычник и, в конце концов, заставил бы нас делать то, что нам совсем не по нраву. Поэтому мы предупредили все это, и если бы он не был убит, мы его все равно уничтожили бы. Что касается безвинных музыкантов и других людей, которые при этом тоже лишились жизни, то нам хотелось бы, чтобы они были живы, но ничего не поделаешь. Это произошло во время мятежа ожесточенного народа, и при таком возмущении невозможно было противостоять сотням тысяч человек, ни тем более противоречить им. Горничные твоей дочери не пропали, они у наших жен и дочерей, им даже лучше, чем твоей дочери. Но если ты хочешь, их могут привести к тебе в любой день. Если ты дашь нам клятву, что ни ты, ни все твои близкие, ни кто-либо от вашего имени не станет ни сам, ни через других мстить нам и нашему государству за эти обиды, — это во-первых; во-вторых, что ты добьешься, чтобы твой король не поссорился с нами из-за убийства его людей во время мятежа; в-третьих, что ты вернешь деньги, которых недостает до 55 000 руб., и все то, что, как тебе известно, Димитрий послал твоей дочери; мы этого сейчас не нашли в ее казне, — если ты дашь нам эту клятву, то тогда ты будешь отпущен, если же нет, то у нас есть так много тюрем, что даже если бы вас было еще столько же, мы все же вполне смогли бы посадить вас под замок. Решай по сему”.

Возражение воеводы: “То, что возлюбленной моей дочери как своей милой невесте послал в подарок мой покойный любезный зять, все это она привезла сюда, и все это вместе со всем, что мы дали ей в приданое, теперь разграблено, а она приведена ко мне в одном спальном халате. Вам всем лучше, чем нам, известно, куда во время беспорядков (когда вы, князья и бояре, похитили у нее ее девушек) все подевалось и куда пропало, поэтому нас немало удивляют ваши безбожные притязания, поскольку вы все разграбили и от нас же, ограбленных, смеете требовать еще чего-то. Из 80000 талеров, которые мы, скорбя о нашей дочери, вынуждены были дать вам, вы ни на копейку не имеете права, это наше в поте лица и честно приобретенное имущество, а из вашей казны там нет ни полушки (ein Polluschen), большим мы не располагаем. За безбожное насилие и неслыханные обиды, которым вы подвергли нас и наших, мы поклянемся не мстить и клятву сдержим, мы не дадим мстить нашим, а предоставим это тому, кто сказал: “Mihi vindicta, et ego retribuam”[258]. Пусть он рассудит и отомстит. За его величество короля польского и пр., моего милостивейшего государя и короля, я давать обещаний не могу, не зная, сумею ли сдержать их. Большинство убитых были подданными его королевского величества, их смерть он примет близко к сердцу, когда узнает, что с ними поступили так бесчеловечно. Его королевское величество — мой ленный государь, так что мне не приличествует брать на себя здесь от его имени обязательства, поэтому не требуйте от меня невозможного”.

Ответ московитов: “Так как ты не хочешь или не можешь этого выполнить, придется тебе со всеми поляками оставаться у нас под стражей до тех пор, пока мы не увидим, как у нас пойдут дела с вашим королем, и пока ты нам не возместишь того, чего не достает в нашей казне, а также и того, что было израсходовано за все время войны с твоим зятем, если же нет, то все вы останетесь здесь в нашей власти”.

Воевода сказал: “На что будет воля господня, то пусть со мной и произойдет, все, и мой крест и мое счастье, исходит только от него, я терпеливо снесу все, что он мне определит. Предел, до которого вы можете мне вредить, уже поставлен. Делайте все, что бог мне предназначил и что он дозволит вам сделать, большего вы ни мне, ни моим близким причинить не сможете”.

После этого, в конце мая, все они были высланы из Москвы, за исключением королевского посла. Некоторые из них были заточены в тюрьму в Ярославле, а господин воевода (Woywoda) и царица вместе с братом и родственниками были там же, в Ярославле, заточены в одном дворе и так охранялись днем и ночью, что никто не мог и не смел входить к ним или выходить от них, разве что позволят московиты. Часть поляков препроводили в Ростов, часть в Галич, некоторых в Кострому, Белоозеро, Каргополь и Вологду. Было дано распоряжение содержать их там на воде и на хлебе. Польские вельможи вынуждены были продавать за полцены серебряные украшения и то, что еще уцелело у них во время мятежа. Этим они продержались, пока господь бог не пожелал, чтобы Димитрий второй чудесным образом освободил их.[259]

ГЛАВА VII

Что сталось с убитым Димитрием и его рыцарем господином Петром Федоровичем Басмановым, а также с 2135 поляками, и о происходивших чудесах, когда везли тело Димитрия.

Выше было рассказано, как господин Басманов был заколот и сброшен вниз с крыльца. Затем — как русские в течение 6 часов во все колокола били тревогу и неистовствовали, сколько они убили поляков и т. д. Далее повествуется о том, как поступили с мертвыми телами. Тела поляков целых два дня и две ночи валялись нагими на тех улицах, куда их всех сволокли, под конец собаки пообъели их, а знахари стали вырезать у них жир. Тогда вельможи и бояре приказали прислать возчиков, собрать трупы со всех улиц, отвезти и бросить их в божий дом (Bosedum). Конец этих людей совсем не соответствовал началу; начало было слишком блестящим, а конец слишком печальным, бедственным, жалким.

Тела Димитрия и его верного рыцаря Басманова были признаны недостойными лежать в Кремле до вечерни, и вскоре после окончания мятежа их раздели донага, к [...], а также к ногам привязали мочалу, подобным же образом и к обеим ногам Басманова привязали веревку из мочалы, вытащили обоих из Кремля через Иерусалимские ворога и оставили их лежать посреди базара около лавок. Затем туда были принесены стол и скамья, царя положили на стол, а Басманова поперек на скамью перед столом, так что ноги царя лежали на груди Басманова.

Из Кремля приехал боярин с маской и волынкой, маску он положил царю на живот juxta pudendum[260], а дуду от волынки воткнули ему в рот, положив ему меха на грудь, и сказал: “Ты, сукин сын и обманщик земли нашей, достаточно долго заставлял нас свистеть для тебя, посвисти же разок теперь и ты для нас”. Другие бояре и купцы, которые пришли посмотреть на него, били по трупу кнутами и говорили: “Как ты опорожнил и истощил нашу казну!”. Московитские женщины, большей частью из простого народа, тоже протолкались к нему и столь непристойно выражались о его pudendo[261] и о его царице, что писать об этом не подобает.

Хоронят Басманова. Князь Иван Голицын, сводный брат господина Басманова, добился от других князей и бояр такой милости, что ему разрешили увезти и похоронить брата, который и был погребен 18 мая у церкви своего брата, близ Английского подворья. Димитрий, царь, валялся на вышеназванном месте три дня и три ночи и подвергался ужасному поруганию со стороны всех русских.

О чудесных знамениях, которые происходили у тела Димитрия

I чудо. На третью ночь по обеим сторонам стола появились из земли огни. Когда сторожа подходили туда, они исчезали, а когда сторожа удалялись, огни снова загорались, что привело сторожей в ужас, и они донесли об этом знатным вельможам, которые сами пошли туда, подождали там и тоже увидели это и поэтому распорядились рано утром увезти тело в божий дом (Bosedum) за Серпуховские ворота (die Bulwanische Pforte) и там бросить.

II. Когда тело увозили, поднялась ужасная буря, но не во всем городе, а только в тех местах, где везли покойника, и она сорвала на Кулишке крышу с башни ворот, едва мертвеца через них провезли.

III. Серпуховские ворота (die Bulwanische Pforte), — а это последние ворота во внешней стене с тремя башнями, средняя из которых чуть выше, чем боковые, — ветер сорвал вместе с деревянной стеной до фундамента и отбросил к самым Яузским воротам.

IV. Четвертое чудо произошло в божьем доме (bosedum), куда Димитрия бросили к другим мертвецам. На другое утро он лежал там перед воротами, которые ведь были заперты, а у тела сидели два голубя. Когда кто-либо пытался подойти к ним, они улетали, когда от тела отходили, они прилетали снова. И хотя по распоряжению вельмож тело было снова брошено в яму, которую даже засыпали землей, оно все же пролежало там не дольше чем до 27 мая.

В этот день, 27 мая, тело его оказалось на другом кладбище, расположенном далеко от божьего дома. Весь город немало перепугался, и высшие и низшие сословия, и все очень дивились, что с мертвым телом происходили такие странные вещи. Некоторые говорили: “Он, должно быть, на самом деле не был обыкновенным человеком, раз его тело не остается в земле”. Кто-то другой говорил, что это сам дьявол, поэтому он и напускает свои наваждения на христиан. Третий говорил, что он чернокнижник и научился этому искусству у диких лапландцев (Lappen), ибо те, дав умертвить себя, могут действительно снова ожить, и этому же дьявольскому искусству он тоже, верно, хорошо научился и т. п.; надо бросить поэтому тело в огонь и сжечь его в прах. Это и было сделано 28 мая, а пепел был развеян по ветру, так что ничего не осталось. И хотя поляки в первый же день мятежа распространили слух, что убитый был не царь Димитрий, а один похожий на него немец, но это все только сказки и выдумки для того, чтобы при помощи их поднести русским снова что-либо новенькое, как это потом будет рассказано о Димитрии втором.

Я его очень хорошо знал, когда он еще был жив, видел его после того, как он был убит. Это, конечно, был тот же, который сидел на троне, царствовал, женился, справил свадьбу и т. д. Его убили, и он мертв, сожжен в пепел и прах, и на этом свете его не увидят. И сколько бы других Димитриев после него ни объявлялось, они все будут мошенники и обманщики и не достигнут такого величия, каким обладал убитый.

В этом покойном государе был героический, мужественный дух и проявлялись многие хорошие, достойные похвалы добродетели, но у него были также и пороки, а именно: беспечность и тщеславие, из-за чего, без сомнения, благой бог и наложил на него эту кару. Беспечность. Беспечность приняла у него такие размеры, что он даже гневался на тех, кто говорил об измене московитов и о том, что они намереваются убить его вместе с поляками. Пышность. Тщеславие ежедневно возрастало и у него, и у его царицы, оно проявлялось не только в том, что во всякой роскоши и пышности они превзошли всех других бывших царей, но он приказал даже именовать себя “царем всех царей”.

Его копейщики и алебардники, приветствуя его и его царицу, когда они проходили мимо, должны были уже не только делать поясной поклон и сгибать колени, а обязаны были вставать на одно колено, что даже для всеблагого бога (которому единственно надлежит воздавать такую почесть) не так уже часто делается людьми. Поэтому тот, кто, глаголет в книге пророка Исайи, 45: “Gloriosos terrae humiliabo”[262], — низвергнул его и уничтожил.

Эту неподобающую надменность часто вспоминала потом в заключении его овдовевшая царица и тяжко скорбела о том, что никогда всем сердцем не была благодарна господу богу за такую милость, что он ее, всего только дочь воеводы, возвысил до такого брака и удостоил стать царицей в столь могущественной монархии. Она говорила, что они с покойным супругом слишком возгордились своим саном и тем тяжко согрешили против господа бога, почему на нее и на ее супруга столь быстро и незамедлительно обрушилась такая страшная кара, и что она дала обет, если бог снова поможет ей в этой беде, никогда больше не проявлять высокомерия. Господь праведный да свершит это и да смилуется над ней и избавит ее во имя спасителя от всех ее горестей и несчастий, в которых я оставил ее позже, в 1611 году, в городе Калуге, направляясь в лагерь к его королевскому величеству королю польскому и пр. под Смоленск. Аминь, Аминь, Аминь.[263]

В это трагическое зерцало должны по справедливости хорошенько поглядеться все властители и государи, если что-либо подобное начинается и у них, то вовремя прекратить это, дабы не давать благому богу повода тоже обрушить на них свой гнев, ибо сказано: “Quod uni accidet, pluribus accidere potest. Similis causae, similes producunt effectus”[264].

Нравственные принципы для правителей. Во-первых, все большие начальники и властители должны хорошо запомнить, что их сословие ненавистно дьяволу и все, что ему самому не удается сотворить с ними, он препоручает сделать и совершить своим орудиям — изменникам и мятежникам. Поэтому они не должны жить так распущенно и беспечно и проводить время неподобающе (что, увы, наблюдается у очень многих), как будто бы на свете нет больше ни дьявола, ни злодеев. Ах, нет, нет! Дьяволы сейчас все на свободе и стараются вовсю, особенно потому, что они знают, как мало у них осталось времени. Они пытаются всякими способами расшатать и опрокинуть установленный богом порядок в государственном управлении, в церковных делах и в хозяйстве. Надежных людей теперь тоже немного найдешь, “не стало праведников” и т. д., глаголет пророк; поэтому всем правителям следует устремлять свои взоры к небесам и ревностно молиться, чтобы бог со своими Рафаилом и Михаилом, Гавриилом и др. не покидал их на всех путях и перепутьях, не допускал бы до них мерзкого дьявола и его орудий, охранял их от всякого несчастья и даровал им счастье и благословение в их царствовании.

Во-вторых, хотя бог благой и дозволяет большим властителям, как своим посланникам и наместникам, держаться перед другими властно и величественно, они все же должны умерять себя в этом и избегать неподобающей надменности, не принимать почестей, которые подобают одному только господу богу, и не заставлять своих подданных воздавать их царю. Бог не может и не станет терпеть этого. Свои почести он не уступит никому и не замедлит унизить подобных честолюбцев. Как говорит один поэт: “Sunt demissa Deo curae sublimia tutus”[265].

Какое множество примеров подтверждают это: Навуходоносора, Павсания, Красса, Помпея, Денисия, Ирода, Агриппы и т. д., а затем также и этого храброго героя Димитрия русского, с которым господь сыграл свое суровое deposuit superbos de sede[266] Ибо сказано: “Summisque negatum est stare dium” (И высокопоставленным отказано в прочности положения.) Кто превознесется, тот вскоре будет унижен, и еще сказано у сына Сирахова, гл. 10: “Начало греха — гордость, и обладаемый ею изрыгает мерзости”. Господь всегда посрамляет гордых и, в конце концов, низвергает их. Поэтому для властителей, а также для других высокопоставленных особ нет ничего более превосходного и похвального, чем воспитывать в себе смирение и постоянно помнить о словах, которые мудрый Симонид сказал Павсанию: “Memento te esse Hominem”[267]. Тогда неподобающее тщеславие не вселится в них.

В-третьих, властители и вельможи не должны оказывать неуместную милость и милосердие явным и уличенным преступникам, дабы этим не дать повода к еще большему несчастью и вреду и не сделаться соучастниками чужих грехов.

Бог повелел им не смотреть сквозь пальцы на преступников, а вывести злых из Израиля. Их глаза не должны щадить зло, и тогда они будут благоденствовать. Они — слуги и мстители господни, которым поручено карать того, кто творит зло, поэтому они не должны носить меч праздно или от скуки, тем паче не должны носить вместо него мягкую метелку и легонько проводить ею по преступникам, такой нерадивостью раскрывая двери и окна злодеям, чтобы они умножали свои греховные деяния, ибо этим они так прогневят господа бога, что он возьмет у них меч и отдаст его другому, опустив его сперва на них, а затем и на других для вящего наказания за их нерадивость, как это по справедливости действительно испытал на себе, к сожалению, и этот храбрый герой Димитрий. Он подарил жизнь предавшему его Василию Шуйскому, который уже лежал на плахе и должен был быть казнен и который был истинным предводителем, зачинщиком и подстрекателем всей этой шайки изменников, а тот отнюдь не исправился от этой неуместной милости, а стал еще хуже, возбудил и поднял весь народ на столь страшное возмущение и убийство (как рассказано выше), что царь, который незадолго до этого подарил ему жизнь, теперь вместе с тысячами людей лишился жизни и всего, что он имел. Поистине это называется: “Redemptorem, patibulo suspendere”[268].

Если бы Димитрий применил меч против изменника и мятежника Шуйского и без милосердия дал волю своему справедливому гневу, как поступил царь Давид с мятежником Савеем, то не произошло бы этого ужасающего убийства, горя и несчастья с ним и со всеми его близкими, как это, к несчастью, случилось и последовало за столь неуместной милостью, и длится посейчас, и один бог знает, когда этому будет конец.

Я уж не буду говорить, как же Димитрий оправдается перед богом в тот великий день, когда с него спросится за его собственную жизнь и за жизнь других убитых, загубленных его попустительством и нерадивостью в наказании. Если бы Клаус Дурак дожил до этих московских событий, то он вынес бы такой же приговор, какой уже выносил и раньше: с Димитрия в тот день спросится не только за его жизнь, но и за жизнь всех, кто был убит вместе с ним во время мятежа, а также и за тех, кого и теперь убивают в России, поскольку причиной этого кровопролития и последовавшей за тем войны была только его беспечность и то, что он не отрубил голову предателю Шуйскому.

Поэтому пусть все могущественные властители и начальники увидят в прискорбной кончине этого Димитрия предостережение себе и повинуются велению господню “вывести злых из Израиля” по примеру Давида, который говорит в 101 псалме: “In matutino interficio pescatores[269] “с раннего утра буду истреблять всех нечестивцев земли, дабы искоренить из града господня всех, делающих беззаконие”, — а также примеру Стефана Батория, короля польского, который и слушать не хотел, когда его упрашивали помиловать изобличенного предателя, а говорил: “Canis mortuus non mordet”[270] — и еще: Fiat Justitia et pereat mundus”[271] — и всегда приказывал казнить их. Ведь обычно бывает так, что если кто-либо один раз учинит пакость, то на этом не остановится, а совершит после этого что-либо еще более тяжкое и дурное. Поэтому государи должны заранее остерегаться, тогда у них будет покой и чистая совесть, и им не придется быть соучастниками чужих грехов.[272]

ГЛАВА VIII

Подлинное сообщение, что этот Димитрий был вовсе не сыном тирана Ивана Васильевича, а чужеземцем.

Так как о Димитрии всегда думали по-разному, часть считала, что он прирожденный русский царевич, большинство же говорило, что он чужеземец, то я потратил много труда, чтобы выяснить подлинную и действительную правду.

1. Господина Басманова, который был преданнейшим слугой Димитрия и отдал за него свою жизнь (о чем уже говорилось выше), я однажды, когда он, будучи очень благосклонным и расположенным ко мне, пригласил меня в гости, всячески, но в большой тайне просил и уговаривал открыть мне доверительно правду о нашем милостивом государе: прирожденный ли он наследник или нет? Тогда он доверительно сказал мне следующее: “Вы, немцы, имеете в нем отца и брата. Он вас любит и возвысил вас более чем кто-либо из прежних царей, и я знаю, что вы верны ему. Молитесь за него, чтобы бог его сохранил, я тоже это буду делать вместе с вами. Хотя он и не сын царя Ивана Васильевича, все же теперь он наш государь. Мы его приняли и ему присягнули, и лучшего государя на Руси мы никогда не найдем”.

2. Так же доверительно один аптекарь, который в течение 40 лет подряд служил сначала старому тирану, потом его сыну Федору Ивановичу, следом за ним Борису Годунову, а теперь этому Димитрию и ежедневно видел в Кремле и хорошо знал царевича Димитрия в юности, сообщил мне и клятвенно утверждал, что этот Димитрий не истинный, ибо истинный был очень похож на свою мать Марию Федоровну Нагую.

3. Подобные же сообщения я получил от одной дворянки, которая за несколько лет до того была из Лифляндии привезена в плен в Россию, а в 1611 г. освобождена и, слава богу, вернулась к своим. Она была повитухой при матери Димитрия и должна была in partus et educatione caesarei infantis[273] днем и ночью оказывать услуги во дворце.

4. После этого убийства я ехал вместе с одним немецким купцом (по имени Бернд Хопер, родом из города Риги) из Москвы в Углич, и немного не доезжая Углича, мы встретили одного московита, которому было 105 лет и который был в угличском дворце сторожем (ein Starost) при молодом Димитрии. Разговорились с ним об убитом Димитрии и после долгой беседы попросили его совершенно доверительно открыть нам, что он думает об убитом государе, сын ли он старого царя или нет, и сказали еще, что мы ни одному человеку не передадим. Он встал, трижды перекрестился на своего Николая и сказал: “Этот убитый государь был отважный герой, он в один год навел страх на всех соседних врагов, и наши московиты плохо сделали, что его убили, ибо они его приняли, посадили на престол и присягнули ему. Если он и поступал в чем-то против наших нравов и обычаев, то подобало изменить это иными способами. Он был разумным государем, но сыном Грозного он не был, ибо тот действительно убит 17 лет тому назад и давно истлел. Я видел его, лежащего мертвым на месте для игр. Прости боже нашим князьям и боярам, которые погубили Бориса Федоровича Годунова и возвели этого на его место. Теперь они пожрали обоих, а как это для них и для нас всех во всей земле нашей обернется — покажет время”.

5. Многие знатные люди сообщали, что он будто был незаконным сыном покойного короля Польши, Стефана Батория. Полководец под Троице-Сергиевским монастырем (Troitz) Иван-Петр-Павел-Сапега, сидя однажды со своими офицерами за столом, превозносил храбрость поляков, quod Romanis non essent minores, imo majores[274] и среди многого другого сказал он также и следующее: “Мы, поляки, три года тому назад посадили на московский трон государя, который должен был называться Димитрием, сыном тирана, несмотря на то, что он им не был. Теперь мы второй раз привели сюда государя и завоевали почти половину страны, и он должен и будет называться Димитрием, даже если русские от этого сойдут с ума: Nostris viribus, nostraque armata manu id facimus[275]. Это я слышал собственными ушами.

К молодому Димитрию в Угличе ни один из знатных князей и бояр не относился хорошо из-за его жестокого нрава, который проявлялся в нем уже с детских лет. А делом простых людей тайное похищение юного государя быть не могло. Московиты, особенно знатные люди, скорее дали бы своим детям умереть какой угодно смертью, чем добровольно отпустили бы их из своей земли в чужие земли, разве только их принудил бы к этому царь. Они считают одну только свою страну христианской, а остальные страны под солнцем считают языческими, где, по их мнению, люди не крещены, бога не имеют, не умеют как следует ни молиться, ни служить богу, и поэтому они полагают, что их дети навеки погибнут, если умрут на чужой стороне. Если же они умрут на родной земле, то обязательно попадут на небо.

А ведь если бы московиты не побоялись уйти к чужим народам, они с женами и детьми могли бы в этой продолжительной войне спасти и сохранить свою жизнь и свое имущество, но они этого не сделали, а претерпели все, что им определил их бог (Buch) Николай. Следовательно, этот Димитрий был не сыном старого Грозного, а чужеземцем и московиты приняли его лишь по той причине, что они хотели: свергнуть Бориса Федоровича (которого иначе из-за его большой осторожности не могли одолеть), ради чего они тысячами отпадали от него и переходили к этому Димитрию, при котором они надеялись улучшить свое положение.[276]

ГЛАВА IX и Х

О князе Василии Шуйском и Димитрии втором, который хотел свергнуть Шуйского и выдавал себя за спасшегося Димитрия и т. д.

Также о Сигизмунде III, короле польском и пр., как вмешался он, и о сыне его королевского величества господине Владиславе, как ему были предложены московская земля и престол.

В том же 1606 г., 24 мая, — это был 8-й день после измены и убийства, — князь Василий Шуйский (тот, что прошлой осенью побывал в руках палача, был раздет его подручными и уже положил голову на плаху, ибо ему на месте публичных казней должны были топором запретить заниматься изменами) без ведома и согласия Земского собора (ohne Wissen und Bewilligung saemtlicher Land-Staende), одною только волею жителей Москвы, столь же почтенных его сообщников в убийствах и предательствах, всех этих купцов, пирожников (Piroschnicken) и сапожников (Saposchnicken) и немногих находившихся там князей и бояр, был повенчан на царство патриархом, епископами и попами, и присягнул ему весь город, местные жители и иноземцы.[277] Сразу после этого некоторые из находившихся в Москве вельмож и дьяков (Canzlern) были отправлены по стране, чтобы привести к клятве и присяге весь простой народ и все дворянство (Land und Ritterschaft), все города и общины.[278] Став царем, Шуйский первым делом отправил посольство к польскому королю и обвинил его величество в том, что не было соблюдено заключенное в свое время перемирие, и присовокупил к этому просьбу прекратить нападения на рубежи и придерживаться добрососедских отношений. При этом он послал королю всевозможные великолепные подарки и подношения и, заметая за собой следы, сообщил его королевскому величеству, как его подданные, люди воеводы Сандомирского издевались над жителями Москвы и тем вызвали мятеж, во время которого было убито столько поляков, но королевскому послу не было причинено никакого зла, ибо он, Шуйский, сам лично его охранял и в будущем отпустит обратно в полном здравии.

Ответ короля. Король Сигизмунд III тоже послал новому царю Шуйскому привет и отозвал своего посла, который был отправлен к Димитрию. Касательно убитых его величество отвечал, что поляки свободные люди, они могут ездить и служить, где и кому им вздумается, что они по собственной воле поехали с воеводой Сандомирским и его дочерью на свадьбу, и если они там что-то натворили и за это им в свою очередь досталось, то до этого его королевскому величеству дела нет и потому он этим заниматься не станет, а что будут делать родственники убитых, то тут его величество ничего поделать не может. Они, польские вельможи, — вольные люди, если они захотят отомстить, то его величество не может им запретить этого. Присланных подарков его величеству было не надобно, и он отослал их все обратно, требуя только возвращения своего посла, который вскоре после этого и был туда отпущен.[279]

Всех других поляков Шуйский посадил в тюрьмы в разных концах страны и так очистил христианский город Москву от нехристей (как они называют всех иноземцев), что там остались только истинные христиане и благочестивые люди (scilicet — как же!).

23 июня он выгнал из Москвы четырех докторов медицины, с которыми много общались поляки Димитрия и люди воеводы Сандомирского, потому что он им уже не доверял. Пятого доктора, Давида Фасмара из Любека, который всегда жил уединенно и тихо и с теми поляками никаких особых дел не имел, он оставил своим лекарем. Так как в это время широко распространилась выдумка о спасении Димитрия, московиты были сильно сбиты с толку таким странным известием и скоро перестали уже понимать, во что и кому им верить.

Шуйский, которому это было важнее, чем кому-либо иному, решил вывести русских из заблуждения и поэтому послал 30 июня в Углич вырыть труп настоящего Димитрия, убитого там в детстве, пролежавшего в земле 17 лет и давно истлевшего, перевезти его в Москву и похоронить в той же церкви, где лежат прежние цари. Сделано это было лишь для того и с той целью, чтобы простонародье узнало и увидело, как дерзко оно было обмануто Димитрием, а теперь снова может дать себя обмануть второму появившемуся Димитрию. Махинация Шуйского. А чтобы эта дурацкая затея выглядела как можно лучше, Шуйский приказал сделать новый гроб. Он приказал также убить одного девятилетнего поповича, надеть на него дорогие погребальные одежды, положить в этот гроб и отвезти в Москву. Сам же он вместе со своими князьями, боярами, монахами и попами выехал с крестами и хоругвями встретить тело царя, которое он велел пышной процессией внести в церковь усопших царей. По его повелению было всенародно объявлено, что князь Димитрий, невинно убиенный в юности, — большой святой у бога, он, мол, пролежал в земле 17 лет, а его тело так же нетленно, как если бы он только вчера умер. И орехи, которые были у него в руке на площадке для игр, когда его убили, еще тоже не сгнили и не протухли, точно так же и гроб не попорчен землей и сохранился, как новый. Кто желает его видеть, пусть сходит в царскую церковь (nach der Kayser Kirche), где он поставлен; церковь всегда будет отперта, чтобы каждый мог туда пойти и поглядеть на него. Шуйский подкупил нескольких здоровых людей, которые должны были прикинуться больными. Одному велели на четвереньках ползти к телу св. Димитрия, другого повели туда под видом слепца, хотя у него были здоровые глаза и хорошее зрение. Они должны были молить Димитрия об исцелении. Оба, конечно, выздоровели, параличный встал и пошел, слепой прозрел, и они сказали, что им помог св. Димитрий.

Этому поверило глупое простонародье, и такое неслыханное и страшное идолопоклонство началось перед телом, что господь бог разгневался и одного человека, представившегося слепым и хотевшего, чтобы св. Димитрий снова сделал его зрячим, там же в церкви лишил зрения. Другого, прикинувшегося больным и велевшего нести себя к Димитрию, чтобы найти там помощь, бог наказал так, что в церкви он умер. Когда это кривляние привело к тому, что даже дети стали замечать, что это только чистый обман и подлог, Шуйский приказал закрыть церковь и никого больше в нее не пускать, объявив, что слишком много людей беспокоило св. Димитрия. Они его рассердили, нужно оставить его на некоторое время в покое и до той поры ему не досаждать, пока он не придет в хорошее расположение духа.[280]

ГЛАВА XI[281]

Furtum et figmentum[282] князя Григория Шаховского, которыми он нанес очень большой вред царю Шуйскому.

Золотая печать. Один именитый князь, по имени Григорий Шаховской, во время мятежа, когда был убит царь Димитрий, похитил золотую государственную печать и бежал по направлению к пограничной крепости Путивль, взяв с собой из Москвы еще двух поляков в русском платье. Под Серпуховым он переправился через реку Оку, дал перевозившему его лодочнику шесть польских гульденов на чай и спросил его, знает ли он их, и известно ли ему, кто они такие. Лодочник ответил: “Нет, господин, я вас не знаю”. Князь сказал: “Молчи, мужичок, и никому не рассказывай, ты перевез сейчас царя всея Руси Димитрия”. Указал простодушному мужичку на одного из двух поляков и сказал: “Смотри, вот юный герой, которого наши московиты хотели убить, он от них, слава и благодарение богу, ушел, мы направляемся в Польшу и приведем оттуда войско; он сделает тебя большим человеком, если бог поможет нам снова прийти сюда. Пока же довольствуйся этой малостью”.

Подобную же выдумку рассказал князь и в городе Серпухове одной немецкой вдове, где они обедали. Он дал ей полную пригоршню золота и сказал: “Ты, немка (Nimka), довольствуйся этим, приготовь хороший мед и водку, мы, бог даст, скоро вернемся с большой ратной силой, но вам, немцам, от этого вреда не будет”. Женщина спросила: “Господин, что вы за люди? Вы говорите странные вещи”. Князь ответил: “Я князь из Москвы, и говорю тебе, что сейчас у тебя ел и пил царь Димитрий, которого московиты во время своего мятежа хотели лишить жизни, но он с божьей помощью тайно ушел от них и оставил вместо себя другого, того они схватили и убили. Мы скоро снова будем у вас”. После этого они во всю прыть скакали от одного города к другому до самого Путивля, оставляя после себя на всех постоялых дворах это известие, а именно, что Димитрий не убит, а спасся, вследствие чего вся страна от Москвы до польского рубежа поверила, что царь Димитрий и вправду спасся и еще жив. Слух об этом дошел до Москвы, и в простонародье в связи с этим возникли дикие и нелепые мысли.

В Путивле те двое поляков отделились от князя Григория Шаховского, поехали прямо в Польшу, к жене воеводы Сандомирского, принесли ей весть об ужасном побоище, которое произошло в Москве, и рассказали, как один московитский князь по имени Григорий Шаховской тайком вывел их из Москвы и доставил через всю страну в Путивль и что этот князь намеревается и клянется так отомстить за смерть царя Димитрия, что, пока существует Россия, его соотечественники будут об этом говорить.

Он собирается также написать сюда, в Польшу, сделав вид, что Димитрий, его государь, добрался до Польши и здесь живет, а они напишут ему отсюда в Путивль, как будто ему отвечает Димитрий.[283] Князь Шаховской собрал в Путивле всех горожан (Buergerschaft und Gemeinde), рассказал им, что московиты хотели расправиться с царем Димитрием, что он тайно сбежал, а его поляков всех убили, что он пробрался в Польшу, к матери своей супруги польки, воеводше Сандомирской, и хочет собрать новую военную силу, чтобы с ней как можно скорее опять пойти в Россию и отомстить своим клятвопреступным московитам. Он повелел ему, Шаховскому, всячески убеждать их, обещая им царскую милость, чтобы они хранили верность Димитрию и помогли ему отомстить московитам за такой позор. Он так отплатит неверным псам, чтобы об этом передавали из поколения в поколение.[284]

Путивляне тотчас же послали в Дикое поле и спешно набрали несколько тысяч полевых казаков, вызвали также всех князей и бояр, живущих в Путивльской области, их тоже было несколько тысяч. Когда эти последние соединились с казаками, над ними был поставлен воевода по имени Истома Пашков. Во имя Димитрия они должны были двигаться дальше, чтобы снова покорить и взять крепости и города, которые отпали от Димитрия во время московского бунта. Но те, узнав, что царь Димитрий не убит, а тайно ушел, жив еще и снарядил это войско, без всякого сопротивления все до самой Москвы добровольно сдались, снова присягнули Димитрию и были очень недовольны теми, кто был виновен в плачевных событиях и ужасных убийствах в Москве.[285]

Новый царь, цареубийца Шуйский, очень испугался при этой вести, спешно призвал всю землю к войне. А чтобы все как можно раньше, скорее и не мешкая явились в стан, он придумал ложь и сказал, что будто крымские татары с войском в 50 000 человек вторглись в страну, уже взяли в плен много тысяч московитов, отвезли их в Татарию и сильно свирепствуют в стране, а поэтому всем надо, не глядя, день или ночь, спешить в Москву, чтобы оказать сопротивление татарам.[286]

В августе этого года войска царя Шуйского подошли к Ельцу, но обнаружили, что там вовсе не татары, а их собственные соотечественники — князья, бояре и казаки, которые сражаются за Димитрия, и те так побили и потеснили их, что им пришлось уйти обратно в Москву. С теми же из них, которые попали в плен, путивляне обращались очень плохо, им пришлось проглотить множество злых насмешек, им говорили: “Вы, сукины дети, москвичи, с вашим Шубником (Subenick) (так они называли цареубийцу Шуйского) хотите убить государя, перебить его людей и напиться царской крови; пейте, мерзавцы, воду и жрите блины (Blynen), как привыкли. Наш царь сумеет отомстить вам как следует за это убийство, когда он прибудет из Польши со своим вновь набранным войском”.

Некоторых пленников, сильно избив их и до полусмерти исполосовав кнутом, они отпустили и отослали обратно в Москву, где они тоже были плохо приняты своими собственными собратьями, а за вести, которые пришлись не по вкусу Шуйскому и его приверженцам, их бросили в тюрьму, где они умерли и сгнили. Шуйский приказал объявить всем жителям Москвы, какое великое зло причинили России поляки и их поддельный Димитрий, как истощилась казна, сколько пролито христианской крови и как по милости Димитрия столь жалостно погиб бедный государь Борис Федорович Годунов с сыном и женой, как предатели страны снова распространяют слух, что Димитрий будто бежал, а не был убит, но даже если бы было и так (чего на самом деле вовсе нет), то все равно ведь это не Димитрий, сын царя Ивана Васильевича, а обманщик, которого они не хотели принять, чтобы он не ввел в стране поганую веру.[287] А для того чтобы вызвать в народе христианское сострадание, он, Шуйский, приказал три мертвых тела — Бориса, его сына и жены (которые были погребены в бедном монастыре) — снова вынести оттуда, увезти в Троицкий монастырь и там похоронить по царскому чину. Тело Бориса несли 20 монахов, его сына Федора Борисовича — 20 бояр, жены Бориса — также 20 бояр, а за этими тремя телами шли пешком до самых Троицких ворот все монахи, монашки, попы, князья и бояре, здесь они сели на коней, тела приказали положить на сани и сопровождали их в Троицкий монастырь, расположенный в 12 милях от города Москвы. Этот монастырь необычайно могуществен. Ни один знатный вельможа во всей стране не умирает, не отказав туда в своем завещании крупный вклад. Этот монастырь, когда в стране немирно, должен выставлять для царя 20000 вооруженных всадников.

Дочь Бориса взывает отомстить Димитрию. Дочь Бориса Федоровича, одна только и оставшаяся в живых, которую должен был получить в жены господин брат его величества короля Дании и пр., герцог Иоганн, высокочтимой и блаженной памяти (как говорилось выше), ехала следом за этими тремя телами в санях с пологом, причитала и голосила: “О горе мне, бедной покинутой сироте! Самозванец, который называл себя Димитрием, а на самом деле был только обманщиком, погубил любезного моего батюшку, мою любезную матушку и любезного единственного братца и весь наш род, теперь его самого тоже погубили, и как при жизни, так и в смерти своей он принес много горя всей нашей земле. Осуди его, господи, прокляни его, господи!”. Теперь многие стали сильно оплакивать и жалеть Бориса, говоря, что лучше было бы, если бы он жил еще и царствовал, а эти безбожные люди умышленно и преступно погубили и извели его вместе со всем его родом ради Димитрия. Как говорится: “Не отказывайся от старого друга прежде, чем хорошо не испытаешь нового”.[288]

Упоминавшийся выше воевода путивльского войска Истома Пашков продвинулся в августе этого года с имевшимися у него силами ближе к Москве, дошел до Коломенского и снова привел к присяге и к подчинению Димитрию второму многие крепости, города и местечки без всякого с их стороны сопротивления. К Михайлову дню он подошел ближе к Москве и встал лагерем в Котлах, примерно в миле с четвертью от Москвы. От имени своего государя Димитрия он потребовал сдачи города, а также выдачи трех братьев Шуйских, как изменников царю и зачинщиков имевшего место мятежа и страшного убийства. В это время многие из жителей Москвы, как местные, так и иноземцы, считая уже потерянным, стали тайно уходить из города к врагу.[289]

ГЛАВА XII

Об Иване Исаевиче Болотникове, который пришел в Польшу из Венеции, и о том как в Польше некто, требовавший, чтобы его титуловали Димитрием и царем России, послал его воевать в Россию.

Вскоре после Мартынова дня на помощь путивльскому воеводе Истоме Пашкову пришел через Комарицкую волость (wolgast) на Калугу и затем дальше к Москве на Котлы (Battooel) очень опытный воин Иван Исаевич Болотников. Всю местность, по которой он проходил, он снова привел к присяге собирающемуся прибыть Димитрию и тем изрядно укрепил свое войско.[290]

Этот Болотников по рождению был московит, в юности был захвачен в Диком поле татарами, с которыми московитам ежегодно приходится воевать, и продан в Турцию, где он был прикован на галерах и несколько лет был принужден выполнять тяжелую и грубую работу, пока, наконец, его не освободили немецкие корабли, одолевшие турок на море, и не отвезли в Венецию, откуда он направился через Германию в Польшу, чтобы разузнать там про удивительные перемены, которые произошли на его родине в его отсутствие.

Болотников прибывает в Польшу к мнимому Димитрию. Как только он услыхал там, что его государь, царь Димитрий, спасся от рук московских убийц, прибыл в Польшу и сейчас, как говорят, находится у Сандомирского воеводы, он отправился к нему. После того как тот, кто выдавал себя за Димитрия, тщательно проверил и расспросил его, кто он, откуда он приехал и каковы его дальнейшие намерения, и по его ответам прекрасно понял, что Болотников — опытный воин, он спросил его, хочет ли он ему служить против своих преступных соотечественников, этих вероломных злодеев. Когда тот ответил, что в любое время готов отдать жизнь за своего наследного государя, мнимый Димитрий сказал ему: “Я не могу сейчас много дать тебе, вот тебе 30 дукатов, сабля и бурка. Довольствуйся на этот раз малым. Поезжай с этим письмом в Путивль к князю Шаховскому. Он выдаст тебе из моей казны достаточно денег и поставит тебя воеводой и начальником над несколькими тысячами воинов. Ты вместо меня пойдешь с ними дальше и, если бог будет милостив к тебе, попытаешь счастья против моих клятвопреступных подданных. Скажи, что ты меня видел и со мной говорил здесь в Польше, что я таков, каким ты меня сейчас видишь воочию, и что это письмо ты получил из моих собственных рук”.

С письмом и с этими вестями Болотников немедля отправился в Путивль, где был принят радушно и благожелательно, и все это побудило и склонило путивлян твердо поверить, что Димитрий, как им уже ранее сообщил князь Григорий, несомненно спасся и еще жив. Они стали еще смелее бороться с клятвопреступниками, проливали свою кровь и теряли свое состояние и имущество ради него, хоть он и вовсе был не истинный, а новый, подставленный поляками Димитрий.[291]

На основании этого письма и этих вестей Болотников был назначен большим воеводой (zum Bolschoi Woywoden), т. е. старшим военачальником, и послан с 12000 ратников через Комарицкую волость к Истоме Пашкову под Москву, которую он вскоре осадил и даже добился бы сдачи города, если бы этому не помешало несогласие, начавшееся между обоими воеводами. Произошло это потому, что, придя под Москву, Болотников, как старший военачальник, вместо Димитрия, захотел занять для своего лагеря самое удобное место и потребовал, чтобы он почитался большим начальником, чем Пашков, поскольку этот был поставлен воеводой (zum Woywoden) одним только князем Шаховским, а его, Болотникова, в Польше назначил и поставил в старшие военачальники сам мнимый царь. Поэтому Пашкову пришлось уйти с занятого им места и уступить его Болотникову и его ратным людям.

Пашков вступает в переговоры с царем Шуйским. Так как это бесчестье и позор сильно рассердили Истому, он задумал в свою очередь сыграть шутку с Болотниковым и потому вступил в тайные переговоры с московским врагом, царем Шуйским; получив от него большие подарки золотом и серебром, он сообщил ему, что до настоящего времени еще ни одна живая душа в Путивле Димитрия не видела и о нем знают не более того, что в самом начале сообщил князь Григорий Шаховской, а именно — что он не убит, а тайно ушел и укрылся в Польше и т. п. Кроме того, Пашков сообщил еще про то, что Болотников рассказывает, как он не только видел Димитрия в Польше и с ним разговаривал, а даже им самим был там назначен старшим военачальником вместо него. Правда ли, что Димитрий бежал и находится в Польше и сам прислал этого Болотникова, назначив его вместо себя, или же поляки и Шаховской выпестовали нового Димитрия, этого он знать не может, но, как сказано, до настоящего времени Димитрия в Московии никто не видел.[292]

Московиты желают увидеть царя. Тогда жители города Москвы послали в лагерь к Болотникову такое требование: если тот Димитрий, который прежде был в Москве, жив и находится у него в лагере или где-либо в ином месте, то пусть Болотников покажет его или призовет его к себе, чтобы они увидели его собственными глазами. Если это произойдет, они перед Димитрием смирятся, будут умолять о прощении и милости и сдадутся ему без сопротивления.

Болотников ответил, что Димитрий действительно живет в Польше и скоро будет здесь. Он сказал также: “Я у него был, и он сам лично назначил меня вместо себя старшим военачальником и отправил в Путивль с письменным распоряжением”. Московиты сказали: “Это несомненно другой, мы того Димитрия убили” — и стали уговаривать Болотникова, чтобы он перестал проливать невинную кровь и сдался царю Шуйскому, а тот сделает его большим человеком. Болотников ответил: “Этому моему государю я дал нерушимую клятву не жалеть своей жизни ради него, что я и сдержу. Поступайте, как вам кажется лучше, если вы не намерены сдаться добром, я тоже вместо моего государя поступлю так, как мне кажется лучше, и скоро вас навещу”.

После этих переговоров Болотников спешно отправил гонца к князю Григорию Шаховскому с сообщением о желании москвичей и с просьбой как можно скорее послать в Польшу к царю Димитрию и приложить все старание, чтобы убедить его не мешкая и как только можно скорее снова вернуться в Россию и заявиться в лагере Болотникова, так как тот довел дело с москвичами до того, что они окончательно решили, как только снова увидят Димитрия, покориться ему, умолять о прощении и милости и сдаться без всякого сопротивления, а посему Димитрий не должен больше набирать ратных людей или приводить их с собой, а должен только сам лично как можно быстрее поспешить сюда, так как дело только за тем, чтобы увидели его особу воочию. Тогда все вскоре образуется, жители Москвы быстро схватят его предателей за загривок и выдадут их ему.

Князь Григорий не стал мешкать, написал и спешно послал в Польшу, но тот, кто по уговору с ним обещал выдать себя за Димитрия и прикинуться им, не решился на такое хитрое дело, не пожелал стать Димитрием, остался в Польше добрым дворянином и предоставил кому угодно драться за Московское царство. Так как никакого Димитрия им не показывали, московиты осмелели и стали ежедневно делать вылазки, храбро вступая в схватки.[293]

2 декабря, узнав от лазутчиков, что враг собирается сделать более решительную вылазку, чем это имело место прежде. Болотников послал к Истоме Пашкову сообщение об этом, призывая его выступить со своим войском, чтобы оказать помощь в сопротивлении врагу. Когда же враг вышел из Москвы со 100000 человек, а Болотников пребывал в надежде, что Истома Пашков, имевший под началом 40000 человек, окажет ему верную поддержку, Пашков с этим своим войском действительно подошел, делая вид, что он намеревается не на шутку сразиться с врагом. Болотников смело решился на сражение, имея в распоряжении 60000 ратников, так как надеялся, что Пашков нападет на врага с другой стороны. Но благородный герой был постыдно обманут, ибо его соратник, Истома Пашков, не только не оказал ему никакой поддержки, а на поле боя перешел с несколькими тысячами человек из числа имевшихся у него людей к неприятелю и очень помог ему, тоже напав на Болотникова, благодаря чему войско Болотникова настолько поредело, что он должен был обратиться в бегство, оставив на разграбление врагу весь свой лагерь со всем, что в нем было, 10000 казаков из его людей были полностью окружены врагом и, не имея возможности прорваться, вынуждены были сдаться.[294]

В 18 милях от Москвы есть городок по названию Серпухов, в нем Болотников соединился с уцелевшими людьми из своего войска и спросил местных жителей, есть ли у них достаточно запасов, чтобы продолжительное время содержать его и его ратников, тогда он останется у них, чтобы дождаться здесь прибытия Димитрия, если же нет, то ему придется оставить их и двинуться дальше. Жители Серпухова ответили, что им не надолго хватит, чем прокормить самих себя и своих, а не то что его и его ратников.[295] Так как Болотникову опасно было оставаться там дольше, поскольку враг быстро приближался, он направился дальше, в ближайший город с острогом — Калугу. Там его с еще оставшимися у него людьми радушно приняли, и жители сказали, что у них достаточно провианта на продолжительное время не только для себя и своих, но и для него и для всех его людей.

Так как, однако, этот город и острог не были укреплены. Болотников приказал вокруг города и острога вдоль тына или частокола, который уже стоял там, вырыть с обеих сторон, снаружи и изнутри, большие рвы, а землю с обеих сторон перекидать на частокол, чтобы можно было использовать его как бруствер. Калуга в осаде. Но враг безостановочно шел сюда из Москвы и осадил Болотникова 20 декабря 1606 г. в этом городе Калуге (где тогда находился и я, ибо одно из моих поместий было в той же местности, и мне пришлось там остаться). Эта осада длилась до 26 мая 1607 г.[296]

А между тем не появлялось никакого Димитрия, который освободил бы нас от осады; не было в Польше никого, кто бы на этот раз захотел рисковать своей жизнью и стать Димитрием. Когда князь Григорий Шаховской увидел теперь, что из Польши никто не хочет браться за это, он придумал новую шутку, чтобы все-таки досадить московитам, даже если Димитрий из Польши не явится. Узнав от полевых казаков, что благочестивый, немудрый государь Федор Иоаннович, женой которого была сестра Бориса Федоровича Годунова, оставил сына Петра Федоровича (на жизнь которого, когда он был еще ребенком, Борис Годунов тоже посягал), и что этот князь, Петр Федорович, жил в Диком поле и уже собрался было идти к своему родичу Димитрию просить, чтобы он дал ему возможность жить по-княжески, да Димитрия убили — или, как говорят, он скрылся, — князь Шаховской именем Димитрия послал к этому князю, Петру Федоровичу, призывая его приложить все усилия, чтобы спешно набрать как можно больше казаков и прийти с ними в Путивль. Там он помог бы отвоевать свое отечество и удержать его до тех пор, пока его родственник Димитрий не придет сам из Польши со вновь набранным войском и не утихомирит своих врагов, после чего ему, князю Петру, будет пожаловано и отдано лучшее княжество.

Князь Петр Федорович прибывает в Путивль. В ответ на это указанный князь Петр собрал 10000 человек, поспешил с ними как только мог быстрее к Путивлю в надежде оказать помощь своему родственнику.

Князь Шаховской поехал с ним собственной персоной, и они явились в Тулу, которая представляет собой превосходную крепость. Князь Петр Федорович подлинный наследник престола. Помыслы Шаховского были направлены к тому, чтобы, если бог даст счастья и московиты будут побеждены, а из Польши никто не будет притязать на страну, и не станет Димитрием, этот князь Петр тогда бы и стал царем (поскольку он кровный сын Федора Ивановича и потому прирожденный наследник государства). Однако пока еще все должно делаться именем Димитрия, который в действительности умер.[297]

В этом году его княжеская светлость, герцог Карл, прислал из Швеции в Москву к царю Шуйскому посольство, для того чтобы предупредить его об опасности, призвать к тщательной осмотрительности и уведомить, что его княжеской милости небезызвестно, какие козни готовятся в Польше у короля и в Риме у папы, что он получает ежедневно надежные сведения от обоих и, поскольку его княжеское величество подозревает, что готовится нападение на владения его соседа Шуйского, — а значит и его, Карла, владения тоже подвергнутся не меньшей опасности, — то поэтому он не только дружески предупреждает своего дорогого соседа, но также обещает, если это ему угодно, направить на благо земли Московской 10000 человек (либо немцев, либо шведов) к Нарвскому или Новгородскому рубежу, и если они ему нужны, то пусть уж сам и содержит их.

Ответ Шуйского. Шуйскому не особенно были нужны и предостережения, и предложенные услуги. Он ответил его княжеской светлости, что до сих пор Россия всегда оборонялась от своих врагов силами своих собственных жителей и никогда не нуждалась в помощи соседей и, надо думать, и впредь сумеет таким же образом защитить себя сама. Но вскоре все обернулось совсем по-другому, а именно так, что Шуйский со всеми жителями земли не смог защитить себя и вытеснить врага из своей страны, и он охотно воспользовался бы предложенной его княжеской светлостью помощью, но так легко (как это было бы тогда) получить ее уже не мог, и ему пришлось затратить много средств и труда, прежде чем он заполучил в страну Понтуса Делагарди. Таким образом, Шуйский понял, что справедливо говорится: “Когда предлагают поросенка — открывай мешок”.[298]

Легкомысленное предложение Фридриха Фидлера. В это время один непутевый человек по имени Фридрих Фидлер, родом из Кенигсберга в Пруссии, явился к царю Шуйскому и предложил на благо царя и всей Московской земли пойти к врагу, Ивану Болотникову, чтобы отравить его, если царь Шуйский пожалует его хорошим поместьем и некоторой суммой денег. Шуйский обещал ему дать сначала для выполнения его замысла 1000 польских флоринов и доброго коня, чтобы с этим он отправился к Болотникову, а в случае, если он выполнит обещанное, пожаловать ему вотчину (ein Woitzschin) с 100 крестьянами и 300 флоринов ежегодного жалования.

Но так как этот Фидлер был очень непутевым человеком и его лукавство было известно многим, Шуйский не захотел ему довериться, прежде чем он (до того, как получит что-либо) не принесет клятву и крепко-накрепко не обязуется действительно выполнить свои обещания и предложения, что этот непутевый человек и сделал, произнеся такую клятву, что у всех присутствующих волосы на голове дыбом встали. Он взял деньги и направился к врагу, но яд ему передал открыто, сказав, что он послан Шуйским, чтобы отравить его, но что он отнюдь не намерен этого делать и потому вручаем ему этот яд, пусть он делает с ним, что угодно. За это он получил от Болотникова большую награду, а душу свою выбросил за окно, чтобы черт ее побрал, если захочет; этой гнусной проделкой он создал в России дурную славу всем немцам, да и самому ему не было добра и счастья от этих иудиных денег, ибо многие из нас могут достоверно рассказать, что вместе с ними у него пропало и все, что он имел другого; лицо его ужасающе обезобразилось, и счастье от него совсем отвернулось, а еще позднее, когда город Тула сдался, он был схвачен Шуйским и сослан в опалу в Сибирь, а вместе с ним и 52 немца (среди которых, к моему большому горю, был и один из моих сыновей) по той причине, что во время осады крепости Тулы они были в ней на стороне Димитрия второго. Да сжалится над ними господь и да вызволит он их оттуда своей всемогущей десницей, на которую я и призываю их уповать во имя Христа. Аминь. Аминь. Аминь.

Сибирь московиты отняли перед тем у сибирских татар, земля эта очень пустынная, но за несколько лет они возвели там три крепости, чтобы преградить татарам и туркам доступ оттуда в Россию. Считается, что от города Москвы туда полных 800 миль, а в Москве говорят, что будет и целых 900.

Клятва гласит так:

“Я, Фридрих Фидлер, клянусь святой и приснославной троицей, предвечным богом отцом, предвечным богом сыном, предвечным богом духом святым, что изведу ядом врага Шуйского и земли Русской Ивана Болотникова. Если же я этого не исполню, а из корысти обману государя моего Шуйского, то пусть я лишусь на веки вечные царствия небесного, пусть предвечный бог отец вовек не будет ко мне милостив, пусть драгоценное заступничество за меня бога сына Иисуса Христа, спасителя нашего, будет напрасным и тщетным, пусть дух святой отведет от меня силу и могущество свое и вовек не осенит меня своим утешением, пусть отступятся от меня сподвижники божий, святые ангелы, охраняющие меня и всех христиан, пусть стихии, сотворенные на пользу мне и всем людям, будут враждебны мне, пусть я провалюсь живым сквозь землю, пусть злаки и пища будут мне не подкреплением, а отравой, и пусть дьявол возьмет мои тело и душу на вечные мучения и странствия, и если я даже в мыслях своих скажу: “Вот я возьму у своего господина деньги и обману его и все-таки не сделаю того, в чем поклялся — и пойду к своему духовнику и попрошу отпустить мне этот грех, то пусть ни один слуга божий на всем свете не сможет дать мне отпущение, которое имело бы силу очистить меня от такого греха, если я не исполню того, что пообещал. Но я исполню все без хитрости, обмана и лукавства и этим ядом изведу и погублю Ивана Болотникова. Клянусь богом и святым евангелием”.

Как же велики и неисчерпаемы доброта и долготерпение божие, если он так долго попускает злодеяниям таких ужасающих, преступных к добровольных слуг дьявола, закоренелых грешников. И как только земля не разверзлась и не поглотила злодея вкупе со всеми нами, присутствовавшими при этом.[299]

Московиты обращены в бегство. В 1607 г., 13 мая, князь Петр Федорович послал свое войско из Тулы, чтобы вызволить людей своего родственника Димитрия, которых так долго осаждал в Калуге враг Шуйский. Московиты, стоявшие под Калугой, выслали навстречу ему несколько тысяч человек, у Пчельни они встретились. Московиты были обращены в бегство и должны были с большими потерями в страхе снова отступить в свой лагерь под Калугой. Московиты оставляют поле боя. На другое утро, очень рано. Болотников напал из Калуги на их шанцы и доставил им столько хлопот, что они бросили свои шанцы вместе с тяжелыми орудиями, порохом, пулями, провиантом и всем, что там было, и в сильном страхе и ужасе бежали в Москву, совсем очистив поле боя.[300]

Когда Болотников с бывшими у него ратниками освободился от осады, он пошел в Тулу к князю Петру Федоровичу. Но Шуйский вновь воспрянул духом, собрал своих разбежавшихся людей и послал их под Серпухов, имея намерение осадить Тулу, где находились те самые начальники, которые были зачинщиками всего и от которых пошли все беды. Тульские войска терпят поражение. Когда лазутчики сообщили об этом, князь Петр, князь Шаховской и Иван Болотников собрались и отправились навстречу неприятелю под Серпухов, где произошла жаркая схватка, так что московиты вот-вот потеряли бы поле сражения, если бы один воевода по имени Телетин с 4000 имеющихся у него людей не изменил тульским полкам, не ободрил теснимых и не помог им биться против своих соотечественников, из-за чего тульское войско обуял такой ужас, что они бросились бежать и снова вернулись в Тулу.[301] Там они немного передохнули, укрепились людьми, насколько это второпях было возможно, и когда войско Шуйского приблизилось к крепости Туле, они отважились второй раз и отправились встретиться с ним всем войском. Но Шуйский снова призвал всю землю до 100000 человек, а выступившее из Тулы войско было много слабее, и поэтому оно должно было снова укрыться в крепости.[302]

Тула в осаде. В июне Шуйский так осадил их в этой крепости, что никто не мог ни войти ни выйти. На реке Упе враг поставил запруду в полумиле от города, и вода так высоко поднялась, что весь город стоял в воде и нужно было ездить на плотах. Все пути подвоза были отрезаны, поэтому в городе была невероятная дороговизна и голод. Жители поедали собак, кошек, падаль на улицах, лошадиные, бычьи и коровьи шкуры. Кадь ржи стоила 100 польских флоринов, а ложка соли — полталера, и многие умирали от голода и изнеможения.

Болотников писал и часто посылал гонцов в Польшу к своему государю, направившему его в Россию, с просьбой о помощи, но тот не явился и оставил его в беде. Казаки и все тульские жители были очень озлоблены против Болотникова и Шаховского, хотели их схватить и отослать к врагу, Шуйскому, за то, что они выдумали такую басню и уверили их, что Димитрий еще жив.

Болотников оказал: “Какой-то молодой человек, примерно лет 24 или 25, позвал меня к себе, когда я из Венеции прибыл в Польшу, и рассказал мне, что он, Димитрий, и что он ушел от мятежа и убийства, а убит был вместо него один немец, который надел его платье. Он взял с меня присягу, что я буду ему верно служить; это я до сих пор и делал и буду делать впредь, пока жив. Истинный он или нет, я не могу сказать, ибо на престоле в Москве я его не видал. По рассказам он с виду точно такой, как тот, который сидел на престоле”. Князя Григория Шаховского они посадили в тюрьму за то, что он говорил, что Димитрий ушел с ним из Москвы, объявили, что не выпустят его оттуда до тех пор, пока не придет Димитрий и не вызволит их. Если же он не придет, то они его, Шаховского, как зачинщика и начинателя этой войны и кровопролития, выдадут врагу — Шуйскому.

Болотников послал из осажденного города одного поляка, Ивана Мартыновича Заруцкого, который должен был разузнать, что с государем, которому Болотников присягал в Польше? Собирается ли он приехать сюда и как вообще обстоит дело с ним? Заруцкий доехал до Стародуба, не отважился ехать дальше, остался там и не принес назад никакого ответа.[303]

ГЛАВЫ XIII и XIV

Об одном казаке, которого направили в Польшу, чтобы поторопить Димитрия или передать все польскому королю, и о том, как некто из Шклова в Польше выдал себя за Димитрия и приехал в Россию.

Болотников и князь Григорий Шаховской велели одному казаку переправиться с письмами вплавь через реку и добраться до Польши. Указывая и жалуясь на свое крайне бедственное положение, они сообщали, что если никто из близких воеводы Сандомирского не отважится выдать себя за Димитрия и не вызволит их, то тогда они преподнесут и передадут его величеству королю польскому все крепости и города, которые они захватили и подчинили себе именем Димитрия, с тем, чтобы его величество вызволил их, и они не попали бы во власть московитов. Получив это письмо, близкие воеводы Сандомирского стали измышлять способ раздобыть кого-либо, кто выдал бы себя за Димитрия, и нашли у одного белорусского попа в Шклове, который был под властью польской короны, школьного учителя, который по рождению был московит, но давно жил в Белоруссии, умел чисто говорить, читать и писать по-московитски и по-польски. Звали его Иван. Новый Димитрий. Это был хитрый парень. С ним они вели переговоры до тех пор, пока он, наконец, не согласился стать Димитрием. Затем они научили его всему и послали в Путивль с господином Меховецким. Там его, приняли как Димитрия и оказали ему почести, что доставило большую радость всем тем, кто был на стороне Димитрия. Этот новый Димитрий поехал около дня св. Иакова из Путивля на Новгород-Северский (Sibers), а оттуда дальше на Стародуб всего-навсего втроем, с Григорием Кашнецом и с одним писцом по имени Алексей, не выдавая себя, однако, за царя, а говоря, что он царский родственник Нагой, а сам царь недалеко, он идет с господином Меховецким и множеством тысяч конников, пусть они поэтому ликуют, ибо за их верность и постоянство он их щедро пожалует и даст им большие привилегии. Но когда оказалось, что Меховецкий задерживается с приездом дольше, чем это было им сказано, жителей Стародуба взяла досада, что над ними издеваются. Поэтому они взяли писца Алексея вместе с Григорием Кашнецом и с тем, кто выдавал себя за Нагого, а сам был Димитрием вторым, повели их всех троих на дыбу, писца раздели, и палач расписал ему всю спину кнутом, и при этом ему еще сказали, что отпустят его не раньше, чем он сообщит, где находится их царь Димитрий, жив ли он, где он, отчего его так долго нет и т. п.

К подобной росписи бедняга писец не привык, он и решил: будь, что будет угодно Николе, а он скажет, что этот Нагой на самом деле Димитрий, а вовсе не Нагой, за которого он себя выдает. Поэтому он попросил, чтобы его отпустили, и тогда он скажет, где царь. После того как палач снял его с дыбы, он сказал народу: “Ах вы, дурни, ну как вы посмели ради вашего государя эдак отделать меня? Вы что, не узнаете его, что ли? Он же стоит и смотрит, как лихо вы со мной обращаетесь, вон он стоит, тот, который выдает себя за Нагого, глядите на него. Хотите его сожрать вместе с нами — жрите, поэтому-то он не хотел объявиться, пока не испытает вас и не узнает, радуетесь ли вы его приезду”. Когда стародубцы услышали такие речи, эти бедные, жалкие, невежественные люди упали ему в ноги, и каждый за себя сказал: “Я виноват, государь (Ja Winewat Aspodar), перед тобой и готов пожертвовать жизнью за тебя в борьбе против твоих врагов”. Затем они повели его с большим почтением в Кремль, в царские палаты, и так Димитрия второго приняли, оказав ему почести, как истинному Димитрию.

Заруцкий передает Димитрию письма. Когда об этом узнал Иван Мартынович Заруцкий (который, как сказано выше, был послан из Тулы к Димитрию и там в Стародубе так долго задержался), он очень обрадовался приезду Димитрия, поспешил к нему, чтобы передать ему письма, но с первого взгляда понял, что это не прежний Димитрий, однако на людях виду не показал и, невзирая на это, воздал ему царские почести, как будто он был обязан сделать это и прекрасно знает его, хотя раньше он его никогда не видал. Эта большая почтительность Заруцкого еще больше убедила стародубцев в том, что это несомненно Димитрий первый. В этот же самый день Меховецкий с несколькими отрядами польских конников тоже приехал в Стародуб. Димитрий велел ему тотчас же отправиться в Козельск и освободить город от осады. Он сказал также, что сам вскоре последует за Мехавецким и освободит от осады Тулу и Калугу (где тогда и сам я сидел в осаде).

Этот Димитрий второй подверг население Стародуба в тот день еще большему испытанию. Он приказал Ивану Заруцкому, чтобы тот сел на коня и с копьем поехал за ворота, после чего он сам последует за ним и они станут состязаться и сшибаться друг с другом, пусть он храбро нападет на него и слегка заденет его копьем за платье, а он тогда упадет, как будто бы его столкнули силой. После этого Заруцкий должен поехать на свою квартиру и спрятаться. Если стародубцы захотят расправиться с ним, то Димитрию из этого станет ясно, что они ему, как своему царю, верны, а он, конечно, не допустит, чтобы Заруцкому причинили что-либо худое. Заруцкий сделал, как ему было приказано, Димитрий упал с коня и притворился полумертвым. Когда стародубцы это увидели, они закричали, что изменника (den Ismenick) Заруцкого нужно схватить, поймали его в воротах, очень основательно избили дубинами, привели связанного к Димитрию и спросили, что с ним делать. Когда Димитрий увидел, сколько народу набросилось на Заруцкого, он засмеялся и сказал: “Благодарю вас, православные. Теперь я во второй раз убедился, что вы мне преданы. Со мною, слава богу, ничего не случилось, я хотел только вас испытать и поэтому подговорил Заруцкого”. Они подивились его хитрости и посмеялись. Заруцкому же пришлось стерпеть эту грубую затею.[304]

Меховецкий выбил московитов из-под Козельска и остался там дожидаться своего государя. 1 августа Димитрий последовал за ним с намерением освободить от осады Тулу. Но когда он узнал, что Шуйский подговаривает три города — Волхов, Белев и Лихвин — отпасть и, когда Димитрий придет к ним, схватить его и выдать царю Шуйскому, он отступил снова назад к Самову.[305] Шуйский же все-таки добился своими происками того, что три упомянутых города отпали от Димитрия и сдались Шуйскому. Димитрий тоже скоро попал бы в руки Шуйского, если бы так поспешно не ушел. Отпадение этих трех городов помешало освобождению осажденных в Туле, но хотя наводнение и голод ужасающе усилились, они все же не хотели сдаваться, а надеялись на то, что вода спадет и они получат возможность сделать вылазку, чтобы попытать счастья, пробиться через вражеское войско и таким образом уйти оттуда.[306]

Но тут к князю Петру и Болотникову заявился старый монах-чародей и вызвался за сто рублей нырнуть в воду и разрушить плотину, чтобы сошла вода. Когда монаху обещали эти деньги, он тотчас же разделся догола, прыгнул в воду, и тут в воде поднялся такой свист и шум, как будто бы там было множество чертей. Монах не появлялся около часа, так что все уже думали, что он отправился к черту, однако он вернулся, но лицо и тело его были до такой степени исцарапаны, что места живого не видать было. Когда его спросили, где он так долго пропадал, он ответил: “Не удивляйтесь, что я так долго там оставался, у меня дела хватало, Шуйский соорудил эту плотину и запрудил Упу с помощью 12000 чертей, с ними-то я и боролся, как это видно по моему телу. Половину, то есть 6000 чертей, я склонил на нашу сторону, а другие 6000 слишком сильны для меня, с ними мне не справиться, они крепко держат плотину”.[307]

Так как Димитрий не приходил, а осажденным в Туле не на что было надеяться и люди от слабости уже едва могли ходить и стоять в доме и в комнатах, князь Петр и Болотников начали переговоры с Шуйским, объявили ему, что если он сохранит им жизнь, то они готовы сдаться с крепостью, если же он не захочет сделать этого, они будут держаться до тех пор, пока будет жив хоть один из них, даже если им придется пожрать друг друга. Шуйский удивился этому и сказал: “Хотя я поклялся ни одного человека в Туле не пощадить, я все же смирю свой гнев и немилость и ради их храбрости, за то, что они так твердо соблюдали присягу, данную вору (einem Worn), дарую им жизнь, если они будут служить мне так же верно, как служили ему”, — на том он поцеловал свой крест и приказал сказать им, что они все будут помилованы.

Болотников обращается к Шуйскому с речью. После этого они передали Шуйскому крепость Тулу в день Симона-Иуды 1607 г. Болотников проехал через калитку в задних воротах, где вода была не так глубока, к шатру Шуйского, выхватил свою саблю, положил ее себе на шею, пал ниц и сказал: “Я был верен своей присяге, которую дал в Польше тому, кто называл себя Димитрием. Димитрий это или нет, я не могу знать, ибо никогда прежде его не видел. Я ему служил верою, а он меня покинул, и теперь я здесь в твоей воле и власти. Захочешь меня убить — вот моя собственная сабля для этого готова; захочешь, напротив, помиловать по своему обещанию и крестоцелованию — я буду верно тебе служить, как служил до сих пор тому, кем я покинут”.

Шуйский приказал ему подняться и сказал, что он сдержит все, что обещал им и в чем поклялся. Когда все люди, кроме местных жителей, уже ушли из крепости, а Шуйский вновь занял ее со своими людьми, он отправил Болотникова и князя Петра с 52 немцами, которые были с ними в Туле, среди которых был и один из моих сыновей по имени Конрад, с приставами в Москву. Немцам разрешили уйти к своим, а князь Петр и Болотников некоторое время так охранялись, что никто не мог пройти к ним и они не могли никуда выйти. Клятву, данную этим двум людям, Шуйский сдержал так, как обычно держат клятвы такие люди, как он. Казнят князя Петра через повешение. Болотникову выкалывают глаза и сбрасывают в воду. Князя Петра, который, согласно надежным сведениям, вероятно, был царского роду, он приказал вздернуть на виселицу в городе Москве. Болотникова он отослал оттуда в Каргополь, приказал продержать его там некоторое время в темнице и, в конце концов, выколоть ему глаза и утопить.[308]

Как только Шуйский заметил, что Димитрий второй снова приближается, он перестал доверять вышеупомянутым 52 немцам и поэтому распорядился, чтобы их выслали из Москвы в некогда отнятую, как было сказано выше, у татар и лежащую в 800 немецких милях от Москвы пустынную Сибирскую землю, где им пришлось жить среди варварских народов и диких зверей, питаясь только рыбой и мясом без хлеба. Да укажет господь праведный в милости своей пути и способы, чтобы освободиться им снова оттуда во имя Иисуса Христа. Аминь. Аминь. Аминь.[309]

На князе Григории Шаховском, который, как указано выше, был поджигателем и зачинщиком всей этой войны и подбил путивлян на возмущение тем, что он сказал и утверждал, что Димитрий не убит, а ушел с ним из Москвы и отправился в Польшу к жене воеводы Сандомирского, оправдалась поговорка: “Чем плут отъявленней, тем больше ему везет”. Ему заточение пошло на пользу. Казаки и горожане бросили его в тюрьму, ибо никакой Димитрий не приходил и не освобождал их, в чем он их обманно заверял. А когда Шуйский приказал выпустить в Туле всех пленников, вышел на свободу и этот князь и сказал Шуйскому, что воинские люди бросили его в тюрьму из-за него, ибо заметили, что он, Шаховской, хочет уйти из крепости к царю. Ему поверили и оставили этого первого зачинщика всех бедствий на свободе. А он вскоре затем, усмотрев удобный случай, перешел к Димитрию второму и стал у него самым главным воеводой и преданнейшим советником.[310]

После этой победы Шуйский отправился на богомолье. В грязь, дождь и сильную осеннюю непогоду он поехал из Москвы в Троицкий монастырь и вознес благодарение св. Сергию за милость и заступничество за то, что он отдал врагов в его руки, и мольбы о даровании ему и в будущем победы над остальными мятежниками в Калуге, Козельске, а также и над тем, кто в Самове выдает себя за Димитрия первого. Он дал даже обет богу Сергию, что если тот ему в будущем поможет, то он пожертвует в Троицкий монастырь на большую гробницу, чтобы почтить его.

Всем воинским людям, бывшим с ним в Туле, он разрешил возвратиться, чтобы до санного пути отдохнуть и дать отдых слугам и лошадям. Тем же, которые преграждали дороги калужанам, пришлось остаться там же, на указанных им местах, и нести службу. Беззубцева посылают к калужанам. Одного боярина по имени Георгий Беззубцев, который только что отсидел осаду в Туле, а до того был в осаде и в Калуге, Шуйский послал к калужанам, чтобы призвать их добром сдать крепость и обещать, что царь их точно так же помилует, как помиловал туляков, если они сдадутся добровольно. Калуга отвечает. Но калужане велели передать Шуйскому, что они вовсе не намерены сдаваться, ибо государь их, истинный Димитрий, еще жив и существует, а если он из-за предательства и был вынужден отступить на некоторое время, то от этого он не сбежал насовсем и очень скоро появится снова. Калужане продолжали часто делать вылазки в лагерь московитов, захвативших дороги и препятствовавших подвозу в город, и причиняли им большой вред.

Шуйский очень рассердился на калужан за дерзкий ответ, ему очень захотелось осадить город еще сильнее и напасть на них так, чтобы одолеть их, но, как было сказано, его войско было распущено до установления санного пути, и поэтому он должен был отложить это. Однако для того, чтобы укрепить лагерь, находившийся недалеко от Калуги, и с большим успехом попытать счастья против калужан, он посылал во все тюрьмы, где сидели казаки, захваченные им, как было указано выше, в бою с Болотниковым под Москвой 2 декабря прошлого 1606 г., и велел сказать им, что если они присягнут ему и пойдут на его врагов, он их отпустит, даст им денег, а также снабдит их необходимым оружием.

4000 казаков присягнули Шуйскому. Казаки согласились, возблагодарили бога, что их выпустят из тюрьмы, и 4000 человек присягнули Шуйскому. Они-то и были в ноябре 1607 г. посланы на помощь войску под Калугой с множеством бочек пороха, чтобы взять и одолеть Калугу приступом. Московиты покидают лагерь. Но господь так устроил, что в лагере начался раздор между боярами и этими казаками, казаки начали из-за этого бунтовать, и бояре, так как они были слабее казаков, оставили лагерь и все свое имущество, тайком убрались восвояси и побежали в Москву.

[На другой день казаки подступили к городу Калуге и потребовали, чтобы их впустили, так как они, мол, тоже люди Димитрия, и рассказали, как они этой ночью испугали московитов так, что те оставили лагерь и убежали в Москву; что в лагере осталось много бочек пороха и провиант, нужно послать туда и перевезти его в город][311].

Воевода (Woywoda) Скотницкий, которому был приказан город, не доверяя этим казакам, не впустил к себе ни одного, поэтому они, минуя город, перешли за острогом через Оку и сказали, что пойдут искать своего государя Димитрия. Когда калужане это увидели, они послали в московитский лагерь и нашли, что все обстоит точно так, как говорили казаки. Поняв из этого, что те казаки тоже держали сторону Димитрия, они спешно послали им вдогонку и велели сказать им, чтобы они вернулись, их впустят. Но поскольку вначале им было в этом отказано, казаки возвращаться не захотели, но послали им 100 человек с тем, чтобы они остались там.

Жители Калуги послали в московитский лагерь, перевезли в город все, что там было, и хорошо продержались до тех пор, пока Димитрий второй (которого они считали за Димитрия первого) не пришел к ним, они присягнули и оставались ему верны до его смерти.[312]

Шуйский снова выступает в поход. Шуйский снова вывел в поле свое войско и на Рождестве этого года послал его под Болхов, чтобы выгнать Димитрия из Самова.

Год 1608

Вскоре после Нового года выпал такой глубокий снег, что в эту зиму противники не могли ничего предпринять в поле друг против друга, но все же они сталкивались иногда на загоне. Кто при этом оказывался сильнее, тому и доставалась добыча. Узнав, что Шуйский так сильно пополнил свое войско и снова собирается выступить, Димитрий послал в январе этого же года в Польшу, чтобы также вызвать к себе побольше польских конников, и оттуда к нему пришли господин Самуил Тышкевич с 700 конных копейщиков и господин Александр-Иосиф Лисовский с 700 конных копейщиков.[313] После прибытия этих поляков Димитрий пошел со всем своим войском под Брянск и осадил его.

У Шуйского был один немец по имени Ганс Борк, который некогда был взят в плен в Лифляндии. Его-то Шуйский и послал со 100 немецкими конниками под Брянск, а этот Борк прошлой зимой перешел от Шуйского в войско Димитрия в Калуге, но потом, оставив там на произвол судьбы своего поручителя, снова перебежал к Шуйскому, который за доставленные сведения пожаловал его ценными подарками; но у Шуйского он не долго задержался, а вторично перебежал к Димитрию второму, который воздал бы этому изменнику по заслугам, если бы его не упросили польские вельможи. Борк пытается заполучить Тулу. Однако, не пробыв и года у Димитрия, он чуть было не переманил у него крепость Тулу (перед тем сдавшуюся Димитрию) и не передал ее Шуйскому, но, поняв, что его лукавые козни замечены, он убрался восвояси в Москву к Шуйскому, который опять с радостью принял его и, как и в первый раз, щедро одарил его за замышлявшуюся пакость в Туле. Тоннис фон Виссен. С ним был еще один вероломный негодяй по имени Тоннис фон Виссен, тоже из старых лифляндских пленников. Они предали на заклание одного благородного, знатного и благочестивого русского вельможу по имени Иван Иванович Нагой, бросив его одного на дороге во время бегства, из-за чего он был схвачен теми, кто за ним гнался из Тулы, и брошен в Калуге в реку по приказанию Димитрия второго.[314]

Под Брянск в лагерь к Димитрию пришли из Польши: князь Адам Вишневецкий (в то время мой на редкость благожелательный господин и большой друг) с 200 конных копейщиков и князь Роман Рожинский с 4000 конных копейщиков. Когда силы Димитрия так возросли, он снял осаду Брянска и пошел к Орлу, который расположен совсем близко от города Болхова, где находилось войско Шуйского.[315] Главным или старшим военачальником у Димитрия был Меховецкий. Он был оттеснен Романом Рожинским, который и был утвержден главным или старшим военачальником.

В апреле они продвинулись поближе к Болхову, от чего московиты пришли в ужас и многие из них решили, что раз к нему пришло столько тысяч поляков, то он действительно Димитрии первый. Поэтому к нему пришло много князей, бояр и немцев, которым он тотчас же дал земли и крестьян, больше, чем они до этого имели. Это было причиной того, что они неизменно оставались на его стороне, хотя и хорошо видели, что он не Димитрий первый, а кто-то иной.

Димитрий приказал объявить повсюду, где были владения князей и бояр, перешедших к Шуйскому, чтобы холопы пришли к нему, присягнули и получили от него поместья своих господ, а если там остались господские дочки, то пусть холопы возьмут их себе в жены и служат ему. Вот так-то многие нищие холопы стали дворянами, и к тому же богатыми и могущественными тогда как их господам в Москве пришлось голодать.[316]

Послы Ламсдорфа к Димитрию. 17 апреля немецкие начальники из лагеря Шуйского (ротмистр Бартольд Ламсдорф — невежественный молодчик, за свою жизнь не ходивший ни разу в чужие страны, зато в Лифляндии и в Москве славно поработавший пивными кружками, — лейтенант Иоахим Берг и хорунжий Юрген фон Аалдау), все трое люди невежественные, но отлично обученные московитским жульничествам, отрядили к Димитрию второму двух своих собратьев, Арндта Кудделина и Любберта фон дер Хейде, чтобы предложить свои верноподданнические услуги и при этом сказать ему, чтобы он продвигался вперед, а когда дело дойдет до сражения, то они перейдут к нему с развернутым знаменем.

Они не посмотрели на то, что присягнули Шуйскому и уже второй год служили ему и получали от него жалование и притом хорошо знали, что это не Димитрий первый, а кто-то совсем иной. Остальных конников, находившихся у них в подчинении, они собирались принудить дать свое согласие на это, тоже сдаться, а жен и детей оставить в Москве на погибель. И действительно, если бы их предательский замысел удался, как они хотели, Шуйский ни одного немецкого младенца в колыбели не оставил бы в Москве живым. Но всеблагой господь предотвратил это своими путями: он отнял у недозрелых начальников разум, они ежедневно напивались мертвецки пьяными, и у них из памяти вылетело все, что они предложили Димитрию.[317]

23 апреля, в день св. Георгия, войско Димитрия появилось у Каминска. Московиты тоже вышли в поле, и началась схватка. Тогда и немцев призвали выступить и померяться силами с поляками. А начальники были до того трезвы, что, и не вспомнив о задуманной измене, храбро напали на поляков и побили 400 человек. Димитрий и его военачальник Роман Рожинский сильно разгневались на это, приказали разыскать немецких перебежчиков и повесили бы их, если бы удалось их быстро найти, но те попрятались и не так-то скоро вылезли на свет. А по всему лагерю было объявлено и приказано в случае новой встречи с неприятелем не щадить ни одного немца.

Битва Димитрия с московитами. 24 апреля, в четвертое воскресенье после Пасхи, Димитрий снова ударил под Болховом всем войском на московитов. Его конные копейщики встретились с самым большим отрядом и обратили его в бегство. Клятвопреступник Ламсдорф и его товарищи повели своих конников в обратную сторону, собираясь по уговору, с развернутыми знаменами перейти к Димитрию. Многие честные люди, которые не знали об этом лукавстве, обратились к ротмистру и сказали: “Мы прекрасно понимаем, что тут затевается. Мы не останемся, все русские бегут, а поляки нас окружают. Что вы, начальники, замышляете?”. Ламсдорф стал честить мерзавцами всех тех, кто не хотел оставаться под его знаменами. Тогда некоторые сказали: “Обругайте нас хоть 10 раз мерзавцами, мы все-таки не останемся. На самом деле мы совсем разбиты, а вы имеете намерение сдаться, нам же наши жены и дети слишком дороги, чтобы своей сдачей лишить их жизни. Мы не хотим совершать никакой мерзости”. И они уехали с московитами в Москву.

Побивают и немцев. Запорожские казаки очень быстро окружили облаченного в доспехи клятвопреступника ротмистра Ламсдорфа и всех, кто остался с ним, и по приказу верховного военачальника Рожинского побили всех их насмерть, примерно 200 человек, оставивших своих жен и детей вдовами и сиротами, чего во веки не искупить скороспелому ротмистру Ламсдорфу, ибо слезы бедных вдов и сирот, чьих мужей и отцов он столь низко предал и безжалостно обрек на заклание, погрузят его еще глубже в ад. Если бы по соизволению господню этого не случилось, а они остались бы живы и ушли бы к Димитрию, то это послужило бы к еще большим бедам, ибо Шуйский не оставил бы в живых ни одной немецкой души в Москве, а поскольку они были убиты на поле боя, то русские их даже оплакали как убитых и погибших за них от руки врага и оставили всем вдовам поместья их мужей. Ламсдорф со своими сообщниками и советниками замыслили эту измену и отпадение только для того, чтобы у Димитрия и у поляков пользоваться большой милостью и уважением, даже если бы всем другим с женами и детьми это и стоило жизни. Но господь праведный не допустил этого, и тотчас воздал ему по заслугам, а в аду подбавит ему еще за невинных, которым пришлось тоже пострадать из-за него.[318]

Войска Шуйского отступили и на Вознесенье вернулись в Москву в таком ужасе, что у московитов даже руки и ноги затряслись, и они, конечно, сдались бы, если бы Димитрий со своими отрядами сразу последовал за бегущими. “Господин Omnis” начал поговаривать, что если бы это был не Димитрий, князья и бояре, множество которых перешло к нему, вернулись бы обратно, несомненно это он и есть. Они уже стали прикидывать, чем им оправдаться, когда он завоюет город, а именно тем, что не они, а князья и бояре убили его людей и прогнали его, а они будто об этом ничего не знали. Большие опасения в Москве. Кто-то сказал: “Я слышал, что он так умен, что может увидеть по глазам, виноват кто или нет”. Один мясник очень этого испугался и сказал: “Увы мне, я не посмею показаться ему на глаза, ибо вот этим ножом я зарезал пятерых его поляков”. Такой страх и трепет напал в этот раз на московитов.[319]

1 июня Димитрий второй подошел со всем своим войском, обойдя Москву, к селу Тайнинскому (Daminski). Он обследовал местность, чтобы решить, в каком месте удобнее всего разбить и устроить лагерь. В этом же месяце к Димитрию второму пришел из Литвы господин Иван-Петр-Павел Сапега с 7000 конных копейщиков.[320]

Шуйский приказал снаружи под стенами Москвы построить обоз (Wagenburg), расположил там внутри все свое войско и назначил начальником князя Михаила Скопина. Московитов захватывают врасплох. Но 24 июня, в Иванову ночь, они были постыдно застигнуты Димитрием врасплох и так неласково разбужены ото сна, что многие из них остались лежать и по ею пору еще не встали. Шуйский настолько был этим напуган, что приказал даже поставить на стены большие пушки, опасаясь того, что поляки тотчас же пойдут на приступ, станут штурмовать город. Если бы поляки действовали как следует, они на этот раз легко захватили бы и заняли Москву.

Димитрий же понадеялся, что московиты сдадутся без боя, и потому не захотел разрушить или поджечь большой город, и хотя поляки несколько раз вопреки его воле рвались на приступ, он удерживал их, обращаясь к ним с такими словами: “Если вы хотите разрушить столицу, а тем самым сжечь и уничтожить мои сокровища, откуда же я возьму тогда жалованье для вас?”. Но если бы Димитрий проявил суровость, то это было бы лучше, лучше погубить один город, чем подвергнуть опустошению половину страны. Страна скоро могла бы выстроить новый город, или Москву, но город Москва не мог восстановить и снова выстроить столько городов, местечек и сел, сколько было уничтожено. А такой совет дали ему не друзья, а его злейшие враги.[321]

На день св. Петра и Павла, каковой пришелся в 1608 г. на 29 июня, Димитрий разбил большой лагерь в Тушине, в 12 верстах от Москвы, стоял там до 29 декабря 1609 г., и за это время много было жестоких схваток между лагерем и городом и с обеих сторон много было побито народу.

Выше говорилось, что супругу и вдову царя Димитрия первого, Марину Юрьевну, вместе с ее отцом, воеводой Сандомирским, а также господина Скотницкого и других польских вельмож вместе со всеми их близкими отправили из Москвы на заключение в Ярославль и в Ростов. Теперь, когда Димитрий второй так укрепился, что одержал победу и осадил Москву, Шуйский испугался, как бы Димитрий не послал в те места и не освободил и увез бы царицу со всеми, находящимися при ней. Поэтому он отправил туда несколько тысяч человек, чтобы они тайно пробрались туда и спешно привезли ее снова в Москву.

Царице позволено выехать из Москвы в Польшу. Опасаясь в то же время (поскольку Димитрий со множеством поляков, казаков, татар, московитов и других народностей стоял так близко от Москвы), что поляки Димитрия второго, находящиеся в лагере за стенами Москвы, могут вступить в опасный тайный сговор с поляками Димитрия первого, которые будут находиться в Москве при царице, Шуйский предложил отцу царицы и другим полякам отпустить их домой в королевство Польское, если они дадут клятву, что не поедут к врагу и не причинят опять какого-либо зла России. Поляки сделали это охотно, возблагодарив бога, что они вырвутся из рук убийц. После Якова дня упомянутого года их отправили из Москвы по дальней окольной дороге, чтобы они не попали к врагу per aliam viam[322], а добрались in suam regionem[323].

Когда об этом стало известно Димитрию второму, он отрядил несколько тысяч человек, которые должны были спешно выступить, чтобы перехватить царицу и ее спутников на дороге. Московиты оставляют царицу. Когда они встретились, московиты обратились в бегство, кроме воеводы, который остался при царице. А царицу вместе с ее отцом и со всеми находящимися при них поляками, не причинив им никаких обид, ратники, посланные Димитрием вторым, доставили в Тушинский лагерь под Москвой.[324] Но царица, а также и ее отец и все находившиеся при них были скорее этим обрадованы, чем огорчены, поскольку они были твердо уверены, что это действительно ее законный супруг, с которым она венчалась в Москве. Ратникам же, которые были за ней посланы, было приказано под страхом смерти ничего другого ей не сообщать.

Когда Димитрий получил сведения, что посланные им люди без всякого сопротивления со стороны московитов захватили царицу, и что они с ней на пути в лагерь, он обрадовался и развеселился, приказал выпалить несколько раз из больших пушек, а все ратники во всем лагере должны были в знак радости 3 или 4 раза выстрелить из мушкетов и других ружей.

Радость царицы обращается в печаль. Дорогой, приблизительно за 18 миль до лагеря, когда царица в карете радовалась и пела, один молодой польский дворянин набрался духу, подъехал к карете и сказал: “Марина Юрьевна, милостивейшая госпожа, вы очень веселы и поете, и стоило бы радоваться и петь, если бы вам предстояло встретить вашего законного государя, но это не тот Димитрий, который был вашим мужем, а другой”. Плохо это для него обернулось, лучше бы ему промолчать и предоставить все своему течению, ибо когда царица из-за этого сообщения так огорчилась, что ее радость и пение сменились на печаль и слезы, тот польский вельможа, которого Димитрий послал с ратниками за ней, заметил, что она огорчена и не так весела, как прежде, а потому спросил, отчего она так молчалива и печальна, когда она по справедливости должна еще больше радоваться, чем раньше, так как скоро приедет к своему государю. Она ему ответила: “Это верно, сударь, но я узнала кое-что иное”. В конце концов, по его неотступному настоянию она не смогла умолчать о том, кто с ней говорил и о чем и т. д.

А когда дворянин, признавшись в своем разговоре с царицей, указал также и на то, что не он один об этом говорит, а большинство в лагере об этом хорошо знает, вельможа приказал его, связанного по рукам и по ногам, отвезти в лагерь к Димитрию, а тот без долгого разбирательства приказал посадить его живым на кол, чего с ним не случилось бы, если бы он держал язык за зубами, ибо, как справедливо говорится: “Болтовня сгубила многих, кто прекрасно мог бы жить в мире и покое”.

И хотя царица прекрасно поняла, что ее кормят напрасными надеждами, ей все же пришлось выказывать больше радости, чем у нее было на душе, для того чтобы никто не заметил фальшивую игру. Однако она не поехала прямо в лагерь к Димитрию, а приказала разбить в четверти мили оттуда отдельный лагерь для себя и тех, кто был при ней, и они с Димитрием стали посылать вести друг другу и, наконец, порешили, чтобы отец царицы ехал в Польшу, а она осталась в лагере у своего супруга Димитрия (scilicet — ну конечно). Но от супружеской жизни они должны были воздержаться, пока Димитрий не овладеет московским престолом и не сядет на него. В этом Димитрий должен был поклясться перед богом, после чего он в радости отправился к царице: оба отлично справились со своим делом и приветствовали друг друга с плачем и слезами, очень ласково и любовно. В этот день благодаря этой комедии многих людей с прекрасным зрением поразила полная слепота. Перед всем народом она оказала Димитрию надлежащее уважение, как если бы он был ее возлюбленным супругом и государем, и он ей также. Это разнеслось по всей стране, и многие поэтому решили, что он verus Demetrius[325]. Отовсюду князья и бояре во множестве шли к нему в лагерь и сдавались.[326]

Шуйский, видя, что бог не шлет ему счастья, обратился к помощи дьявола и его орудий, стал вовсю заниматься колдовством, собрал всех слуг дьявола, чернокнижников, каких только можно было сыскать в стране, чтобы то, чего не сумел бы один, мог бы сделать другой. У многих беременных женщин он велел разрезать чрево и вынуть из него плод, а также убить много здоровых лошадей и вынуть у них сердце. Тем самым колдуны добились того, что если такое сердце куда-либо закапывали или зарывали, то люди Шуйского побеждали, стоило только воинам Димитрия перейти за эту черту. Если же московиты переходили за эту черту, то тогда поляки их одолевали.

Пришли из Москвы к Димитрию второму и многие знатные вельможи, среди них один именитый князь по имени Василий Мосальский, но как только он узнал, что это не прежний Димитрии, а другой, он со многими боярами вернулся через несколько дней в Москву и всенародно объявил, что это не Димитрий первый, а новый вор (ein neuer Worr) и обманщик. Когда москвичи узнали об этом, они стали говорить друг другу: “Если это так, то мы станем иначе относиться к этому делу, и вор (der Worr) с его поляками города не получит, даже если бы нам всем с женами и детьми пришлось бы отдать за это жизнь”.[327]

Они приняли со своим царем Шуйским решение послать в Шведское королевство и просить, чтобы им прислали воинских людей из чужих народов. С этой целью туда был послан для выполнения этого поручения именитый вельможа Михаил Скопин.[328] Московиты тем более старались и стремились добиться успеха в этом деле, что два отпетых негодяя и изменника, убежавших от Димитрия второго и прибежавших в Москву после прихода упомянутого князя Мосальского, взошли при всем народе на Лобное место и побожились, что это не прежний и не истинный Димитрии, а другой, Эти молодчики очень хорошо могли говорить по-московитски. Одного, лифляндца, звали Ганс Шнейдер, другого, немца из Австрии, — Иоганн-Генрих Карлос. Этот некогда попал к турку в Венгрии, ради денег дал себя обрезать и принял турецкую веру, потом снова убежал от турок в Германию, а оттуда пришел в Москву, где ради выгоды дал себя опять перекрестить. Чтобы стать знатным и богатым, он должен был отречься от своего господа бога, во имя которого он был крещен и которого исповедовал с юности, et quod nefas, et morte piandum[329] трижды плюнуть на него через плечо, приложиться к московитскому богу Николаю и поклониться ему. В России этот человек не меньше трех раз перебегал от одного государя к другому, то к Димитрию, то опять к Шуйскому. Этакому выкресту и мамелюку московиты смотрели в рот и верили всему, что он говорил.[330]

Когда Димитрий понял, что московиты не хотят сдаться добром, он послал господина Сапегу с 15000 человек к Троицкому монастырю, чтобы осадить его и с этой стороны преградить и отрезать пути подвоза к Москве. Под этим монастырем Сапега стоял так же долго, как и Димитрий под Москвой, и точно так же не смог взять его, как Димитрий не смог взять Москву. Этот монастырь лежит в 12 милях за Москвой, и туда, в гости к Сапеге, Шуйский послал из Москвы столько конников, сколько ему удалось набрать, а именно — 30 000 человек, поставив начальником над ними своего родного брата, Ивана Ивановича Шуйского.

Когда лазутчики донесли об этом господину Сапеге, он собрался и пошел навстречу московитам, они встретились под Воздвиженским и задали друг другу жару, причем Сапега дважды был отбит, и от этого у поляков затряслись длинные шпоры и душа ушла в пятки. Господин Сапега всяческими уговорами вернул им мужество. Он сказал: “Милостивые государи, если мы обратимся в бегство, все будет потеряно и ни один из нас не спасется. Отечество наше очень далеко отсюда. Почетнее умереть, как рыцарь, чем дать убить себя, как трусливую девку. Пусть каждый сделает во имя божие все, что в его силах, я пойду первым, кому честь дорога, тот пойдет за мной. При третьем натиске бог даст нам счастье и удачу, и враг будет в наших руках”. После этого они смело ударили в третий раз на врага, побили несколько тысяч московитов, так что те были вынуждены отступить обратно к Москве и очистить поле. В этот раз конница Шуйского настолько поредела, что после этого он никак не мог осмелиться выйти в поле без иноземцев. Сапега вернулся в свой прежний лагерь под Троицей, и московиты не тревожили его, пока из Швеции не прибыл Понтус Делагарди.[331]

После этой битвы Сапега послал из лагеря небольшой отряд немцев, поляков и казаков разведать, нельзя ли овладеть некоторыми городами или добром привести их к присяге. Капитаном у них был испанец, по имени пан Хуан Крузати. Первый город, куда они пришли, назывался Переяславлем, он присягнул Димитрию второму. Другой город, Ростов, расположенный в 12 милях дальше в глубь страны и ранее присягавший Димитрию, воспротивился было, но это не привело к добру. 12 октября он перестал существовать, все постройки были обращены в пепел, многочисленные великолепные сокровища, золото и серебро, драгоценные камни и жемчуг расхищены, а в церквах были содраны даже ризы со святых. Св. Леонтия, который был из чистого золота, весил 200 фунтов и лежал в серебряной раке, воинские люди разрубили топорами на части, и каждый взял себе столько, сколько мог захватить. Митрополита Ростовского, князя Федора Никитича, они схватили и отвезли к Димитрию в большой лагерь под Москвой. Димитрий принял его милостиво и даже сделал его патриархом в подвластных ему землях и городах. Этот митрополит подарил Димитрию второму свой посох, в котором был восточный рубин ценою в бочку золота.[332]

Судьба этого города послужила наукой очень богатому торговому городу Ярославлю, расположенному в 12 милях за Ростовом. Он согласился сдаться добром на следующих условиях: если царь оставит им их суд и не даст полякам нападать и налетать на них, бесчестить их жен и детей, тогда они сдадутся добром, будут ему верны и охотно сделают все, что смогут. Тогда одного шведа, по имени Лауренс Буйк, перекрещенного мамелюка русской веры, назначили туда воеводой, чтобы принять присягу от жителей — немцев, англичан и русских, — и именем Димитрия управлять там. Это было 21 октября сего 1608 г.

Этот город послал Димитрию второму 30000 рублей, что составляет 83333 простых талера и 8 полных грошей, из расчета 24 гроша на один талер, и безвозмездно принял на постой 1000 конников, обеспечив их также надолго фуражом и мукой. Но поляки все равно этим не удовольствовались, совершали большие насилия над купцами в лавках, над простыми жителями на улицах, над боярами в их домах и дворах, покупали в лавках без денег что только им попадалось на глаза и могло им пригодиться, и это было причиной многих бед, о чем будет сказано ниже.[333]

Города Кострома, Галич, Вологда сдались Димитрию, присягнули ему и, наверное, остались бы верны своей присяге, если бы этого не отсоветовал им, на беду и погибель себе и городу, один проклятый перекрещенец, нидерландец Даниель Эйлоф, живший в России в этой местности и занимавшийся солеварением. Он им написал, что они не обязаны соблюдать присягу, ибо они клялись хранить верность Димитрию Ивановичу, сыну Грозного, прирожденному царевичу земли Московитской. А сейчас он узнал достоверно, что этот — не сын Грозного и не Димитрий первый, а другой, новый обманщик.

Этот перекрещенец собрал в своей солеварне 200 пеших московитов с луками, стрелами, топорами и пиками, с этой силой он собирался прогнать всех поляков. Но когда поляки наведались к нему, он спрятался со своими тремя взрослыми дочерьми в погребе, оставив 200 московитов на потеху полякам, которые всех их убили. Поляки обнаружили его и его дочерей в погребе 11 декабря, взяли их в плен и потребовали, чтобы он и его дочери дали выкуп в 600 талеров. Если бы один добрый, благородный, честный человек по имени Иоахим Шмидт, поставленный Димитрием вторым воеводой в Ярославле, не воспрепятствовал этому, ссудив ему 600 талеров, он получил бы своих дочерей совсем в другом положении, чем то, в каком они были, когда их от него увели. Поэтому он и его дочери по справедливости до конца жизни должны были быть благодарны ему, а как они его отблагодарили, скоро будет описано в главе XV.

13 декабря 1000 русских были убиты недалеко от солеварни перекрещенца и многие деревни сожжены.[334] В тот же день к Ярославлю из лагеря Димитрия и Сапеги пришли Александр-Иосиф Лисовский с 5000 казаков и Иван Шуйский с 900 конных копейщиков; они проехали ко двору и к солеварне перекрещенца, все дотла сожгли и поубивали всех, кого там застали. Оттуда они повернули на Кострому и Галич, сделали то же самое с этими клятвопреступными и вероломными городами. Города сожгли и всех, кто им попался навстречу, убили, награбили много добра, золота и серебра, порыскали по всей этой местности и вернулись с большой добычей снова в лагерь. Этим и закончился 1608 год, в который Димитрий второй причинил неописуемо много вреда в одном конце бедной России.[335]

ГЛАВА XV

О том, как в 1609 году Русская земля со всех сторон подверглась нападениям, нашествиям и притеснениям.

В этом году беды с еще большей силой обрушились на все четыре конца России, так что отсюда легко было понять, что господь бог гневается на эту землю и сурово взыскивает с ее жителей. Всюду шли большие кровопролитные войны. Димитрий второй упорно осаждал Москву и Троицу. Где только можно было причинить ущерб московитам, там его десять тысяч ратников не ленились, жгли, убивали, грабили всюду, куда им только удавалось попасть.

Они завалили лагерь всяким провиантом: маслом, мукой, медом, питьевыми медами, солодом, вином, всевозможным скотом в таком изобилии, что можно было удивляться. Головы, ноги, печень, легкие и другие внутренности животных выбрасывались, и их так много лежало всюду на проходах в лагере, что собаки не могли всего сожрать, и из-за этого в лагере распространилось такое зловоние, что даже стали опасаться мора. Ежедневно самые маленькие люди в лагере варили и жарили что только есть отменного, пили больше медов, чем пива, в таком изобилии был найден сотовый мед у крестьян и в монастырях.[336]

Польский король Сигизмунд III тоже пришел в этом году с 20 000 ратников под Смоленск, требуя, чтобы город и крепость сдались ему добровольно, ибо они издревле принадлежали польскому королевству. Смольняне же в ответ ему не послали ничего, кроме пороха и пуль. Он стоял там полтора года до 13 июня 1611 г., потерял во время штурмов много храбрых немецких воинов, так что от всего полка едва осталось 400 человек. Смольняне в крепости испытывали недостаток в соли и уксусе, отчего у них началась повальная болезнь, от которой они умирали один за другим, так что при взятии города там находилось едва 300 или 400 совсем здоровых людей, которые никак не могли отстоять город, осажденный на столь большом протяжении, иначе королю пришлось бы подольше повозиться с крепостью, прежде чем он овладел ею. Много тысяч московитов приходило из крепости в это время к королю и присягало его величеству на верность, но большинство изменяло клятве и уехало в Москву или куда они имели возможность.

Ширина стен вокруг города — 23 фута и они так высоки, что штурмовые лестницы в 35 перекладин не могли бы достать доверху, если бы брустверы не были сбиты.[337] Осажденные подвезли много тысяч возов камней и подняли их на стены, так что если бы там осталось хоть столько здоровых людей, чтобы у каждой бойницы стоял один единственный человек, то они хорошо продержались бы, хотя у них не было ни пороха, ни ружей, и копии, ни сабель. Тяжелыми орудиями стенам не было причинено никакого особого вреда.

Если король и взял крепость, то лишь благодаря тому, что со стороны Днепра стена была взорвана миной на 10 саженей и через пролом устремилась пехота с развернутыми знаменами, а это привело смольнян в такой ужас, что многие побросали оружие дали себя убить. Те же, которые ушли из города в Кремль, взорвали себя вместе с женами и всем, что они с собой взяли, и так сами лишили себя жизни. Воевода с сыном были взяты в плен уведены в Польшу, Ну, а какой вред за столь долгое время причинило в разных местах земли войско в 20 000 человек, легко можно догадаться.[338]

За год до взятия этого города Шуйский отправил королю под Смоленск гонца с посланиями и предложил передать его королевскому величеству русскую монархию, если его величество придет со своим войском в Москву и поможет прогнать Димитрия второго. Через два дня после прибытия этого гонца польскими воинами был схвачен в поле московитский лазутчик, направленный Шуйским к смоленскому воеводе с письмами, а в них было сказано, чтобы он держался, а Шуйский убедит короля добрыми словами оказать ему помощь в усмирении Димитрия второго, а после того, как это произойдет, поступит с королем и его людьми так, что немногие из них вернутся из России в Польшу. Когда это было прочтено королю, его величество подивился московитской хитрости и лукавым козням, приказал поэтому убить обоих посланных и сказал: “Ни одному московиту доверять нельзя. До мерзавца Шуйского я и вправду доберусь, когда будет на то воля господня и время, но так, что он меня уже не обманет”.[339]

В этом 1609 г. князь Михаил Скопин вернулся из Швеции и привел с собой Понтуса Делагарди с 3000 немцев и с воинами из других народов. Когда он пришел в Новгород Великий, он собрал и всех местных князей и бояр к себе, намереваясь освободить с ними Москву, как об этом дальше будет сказано.[340] Иноземные воины, которых он привел с собой, тоже не оставили на месте ничего, кроме слишком горячего или слишком тяжелого.

С третьей стороны в это лето 1609 г. в Россию вторглись также и татары с 40 000 человек и за три раза увели за рубеж бесчисленное множество захваченных людей и скота, не считая того, сколько они поубивали и побросали старых и малых, не имевших сил идти с ними, да и скота тоже. А об ужасном вреде, который они причинили стране поджогами, и говорить не приходится. В это время раздавались горестные стенания жителей, потерявших не только скот, но и людей, ибо многие жены лишились мужей, мужья — жен и детей, так что даже камень — и тот разжалобился бы.[341]

В том же году возмутился один польский боярин, по имени Ляпунов, переманил на свою сторону несколько принадлежавших Москве городов и повел войну против Димитрия, против Шуйского, а также против его величества короля польского. Он называл себя белым царем (Belo Zayr), хотел бороться, как говорил, за христианскую московитскую веру; где проходили его воины, там после них даже трава не росла.[342] На четвертом конце земли Русской в феврале, марте и апреле указанного года снова отпали от Димитрия второго некоторые присягавшие ему города, а именно: Вологда, Галич, Кострома, Романов, Ярославль, Суздаль, Молога, Рыбинск и Углич. Во всех углах толпами собирались тысячи крестьян. С теми немцами и поляками, которых они заставали в загоне (auf der Sagon), т. е. в поисках провианта или в разведке, они поступали во много раз грубее и беспощаднее, чем поступали с ними прежде поляки. Если крестьяне приходят в ярость, они обычно ведут себя, как обезумевшие, помешанные, и, как дикие свиньи, не щадят ничего, разрывают и раздирают, что только могут, и, ударив раз, продолжают бить по тому же месту. Сохрани бог попасть в их руки какому-нибудь честному воину.

Единственной причиной их отпадения от Димитрия были несправедливости и большие бесчинства поляков, которые не могли отказаться от грабежей и насилия, пока их не стали спускать под лед, перерезать им горло или даже вздергивать на виселицу. Они отнимали силою у бедняков, невзирая на то, что те присягнули Димитрию, все, что у них было, как если бы это были злейшие враги, а ведь эти бедные люди много отдавали в лагерь на содержание войска. Из-за этого им приходилось все прятать и закапывать в землю от грабителей поляков, что слишком тяжко было постоянно терпеть этим людям и дало им повод (еще до того, как они узнали о приходе Скопина и Понтуса) взбунтоваться против грабителей-солдат Димитрия и отпасть от него. Некоторых поляков они убили, некоторых спустили живыми под лед, приговаривая: “Вы, глаголи (glagolen), вконец разорили нашу местность и сожрали почти всех коров и телят, отправляйтесь теперь к рыбам в Волгу и нажирайтесь там до смерти”.[343] Для того чтобы обуздать отпавших крестьян, из лагеря были посланы в Романов Самуил Тышкевич, а в Суздаль и потом в Ярославль — пан Лисовский. Но крестьяне в своих лагерях так окопались и укрепились частоколами или тынами, что поляки ничего не смогли с ними поделать и должны были оставить их в покое.

Иоахим Шмидт, о котором упоминалось выше, был воеводой в отпавшем городе Ярославле, а во время отпадения бежал оттуда вместе с бывшими там у него поляками. Этого самого Шмидта поляки послали назад к городу для переговоров, чтобы убедить жителей одуматься и не давать больше повода к кровопролитию, а всяким притеснениям будет положен конец, и царь Димитрий посадит в город воеводой знатного вельможу, которого польские солдаты будут бояться. Шмидта заманили хитрыми речами поближе к городским воротам, и не успел он опомниться, как его окружили и насильно утащили беднягу в город. Там они разыграли с ним ужасающее действо о муках страстных: вскипятив большой котел меду, они сняли со Шмидта одежды, бросили его в мед и варили до тех пор, пока не осталось совсем мяса на костях.

Неслыханную жестокость в отношении доброго, честного человека, равно как отпадение и возмущение этого города, подстроил не кто иной, как клятвопреступный, лукавый перекрещенец, солевар Даниель Эйлоф, который однажды уже, как упоминалось выше, отпадал от Димитрия и поэтому был взят в плен со своими тремя дочерьми, но был спасен этим же честным Иоахимом Шмидтом, внесшим за него 600 талеров, благодаря чему его дочери сберегли свою честь. Теперь этот Эйлоф выказал ему людскую ago gratias (приношу благодарность), не только насмеялся над своим верным другом в его несчастье, но даже стал побуждать русских поживее прикончить его.

Когда Шмидт достаточно долго поварился, они вынули скелет из котла и выбросили его на городской вал — так, чтобы свиньи и собаки порастаскали его, и даже не разрешили его вдове и друзьям собрать и похоронить кости. Бедной, тяжко скорбящей вдове и родственникам пришлось от эдакого друга, вероломного перекрещенца, и от его сообщников вынести в десять раз больше издевательств и насмешек, чем от самих русских.[344]

За ужасную смерть этого честного человека впоследствии хорошо отомстил пан Лисовский. Он превратил в пепел весь Ярославский посад, потом пошел дальше в глубь страны, убивая и истребляя все, что попадалось на пути: мужчин, женщин, детей, дворян, горожан и крестьян. Он сжег дотла большие селения, Кинешму и Юрьевец Польский и возвратился в лагерь под Троицу с большой добычей. Какой значительный вред был нанесен в этом году убийствами, грабежом и пожарами этим отпавшим городам как внутри их стен, так и снаружи, — выразить невозможно. Я часто удивлялся, как эта земля так долго могла выдерживать все это.[345]

У меня самого были прекрасные владения в России. Одно из них, Федоровское, с восемью деревнями, находилось в 14 милях от Смоленска. Его опустошили и превратили в ничто воины его королевского величества короля польского. Второе называлось Рогожна, оно принадлежало двум владельцам, и каждый имел там свою усадьбу. Это было большое владение, к нему относились большие прибыльные рощи и леса, тянувшиеся на целых шесть миль пути; оно было расположено всего в семи милях от главного города — Москвы. Самое маленькое — третье, с тремя деревнями — называлось Крапивна и находилось в тридцати шести милях от Москвы. Два последних владения, Рогожна и Крапивна, были в этом году настолько выжжены татарами, и столько людей было убито или уведено, что в обоих осталось едва десять домов или крестьянских дворов, не пострадавших от пожаров, и не более сорока человек.[346]

ГЛАВА XVI

О возвращении Скопина и о приходе Понтуса Делагарди из Шведского государства в Россию с 3000 иноземцев

Когда в январе 1609 г. Скопин с Понтусом и с приведенными иноземными ратниками пришли в Новгород, Димитрий второй послал попытать счастья в бою с ними одного польского ротмистра, пана Кернозицкого, с 4000 конных копейщиков. Тот так налетел на них, когда они внезапно столкнулись, что им пришлось отступить в город Новгород. Там Кернозицкий осаждал их всю зиму до весны.[347]

Обрадовавшись этому, Димитрий возомнил, что он уже одержал полную победу, сочетался, хотя и тайно, с супругой Димитрия первого, которая, как упоминалось, была в его лагере под Москвой, несмотря на то, что дал клятву ее отцу, воеводе Сандомирскому, что не разделит с ней ложа, прежде чем не сядет на царский трон. Он и вообще очень возгордился, стал именовать себя единственным христианским царем под солнцем и т. д., что видно из следующего его титула:

“Мы, Димитрий Иванович, царь всея Руси, Московской державы, самодержец великого княжества Российского, богом данный, богом избранный, богом хранимый, богом чтимый, богом помазанный, богом возвышенный над всеми прочими государями, подобно второму Израилю руководимый и охраняемый силою божией, единый христианский царь под солнцем и многих княжеств государь и повелитель”.[348]

Незадолго до Троицына дня иноземные войска вышли ночью из Новгорода через болота на другую сторону, напали на поляков в лагере и нанесли им большой урон, так что пан Кернозицкий с оставшимися у него людьми принужден был отступить назад к Димитрию в большой лагерь под Москвой. Когда Димитрий второй узнал, что этот ущерб причинили ему иноземцы, он возненавидел всех немцев и стал их врагом. Поэтому он и своих собственных, находящихся при нем немцев, тоже стал ненавидеть и поносить, несмотря на то, что они были совсем неповинны в этом.[349] Одержав эту победу, Скопин и Понтус с их иноземцами и боярами пошли дальше и пришли в Тверь в верховьях Волги.

Навстречу им Димитрий выслал после Троицына дня пана Зборовского с 5000 конных копейщиков. Эти копейщики причинили им в первый день столько хлопот, что они вынуждены были, коль скоро не хотели быть убитыми, перейти большую и глубокую реку Волгу, что тоже нанесло им немалый урон. На другой день Понтус, перейдя ту же самую реку в другом месте, пошел назад на поляков, храбро ударил на них и задал им такого жару, что они обратились в бегство и присуждены были с большим уроном и позором снова отступить в большой лагерь Димитрия. Это крайне рассердило Димитрия второго и еще больше восстановило его против немцев.[350]

В день Петра и Павла Скопин и Понтус пришли в Калязинский монастырь. Скопин и его бояре остановились в монастыре, а Понтус со своими людьми в поле под монастырем и хорошо подготовились. Димитрий второй послал вторично против Скопина и Понтуса того же пана Зборовского, а также стоявшего под Троицей полководца Сапегу с 12000 конных копейщиков, чтобы искупить свой позор. Они несколько раз нападали на Скопина и Понтуса, но каждый раз терпели постыдное поражение. Так и стояли друг против друга до сентября, а в сентябре Скопин и Понтус всем войском напали на поляков, отбили у них несколько сот людей и так потешились над ними, что поляки бежали с поля боя без оглядки, пока не оказались в лагере под Троицей.[351]

ГЛАВА XVII

Об Александре-Иосифе Лисовском, военачальнике Димитрия II над несколькими тысячами казаков и о том, как он с ними слишком далеко зашел в глубь страны и враг отрезал ему обратный путь в лагерь, а также о том, как он по этой причине был вынужден отступить к Суздалю и, наконец, сделав большой обход, вышел к Пскову.

В это самое время господин Лисовский решил предпринять одну военную хитрость в отношении отпавшего города Ярославля. Он без остановок пошел туда и остановился в трех милях от этого города. Он хотел выдать себя за Скопина и Понтуса и попытаться таким образом захватить город врасплох. Но он получил срочное донесение, что Скопин и Понтус уже взяли Ярославль, мимо которого он должен был пройти, чтобы снова попасть в свой лагерь.

Это не только помешало его намерению относительно города, но когда он в ту же ночь собрался снова вернуться в свой лагерь, то обнаружил, что люди Понтуса после взятия крепости выступили уже против него в поле. Таким образом, дорога назад к Троице была отрезана для него, и если бы он не получил в плен одного боярина, от которого он узнал, что большинство немцев Понтуса еще позади и только через несколько часов подойдет с Давыдом Жеребцовым, ему пришлось бы очень плохо. Он не захотел дождаться их прибытия, свернул в сторону к Суздалю и укрепился там частоколами как только мог лучше. Там он действовал всю зиму, временами выезжал, нападал на соседние города и монастыри и привозил хорошую добычу.[352] Когда же он получил сообщение, что правление его государя Димитрия второго кончилось, а все его войско перешло к польскому королю, он снова выступил весной 1610 г., пошел далеко в обход по стране и вышел, наконец, к Пскову. Там псковичи не только очень хорошо приняли его, но даже просили и убеждали остаться у них на некоторое время и оказать им помощь против немцев, которые из Нарвы (она принадлежит Шведскому королевству и расположена на лифляндском рубеже) ежедневно нападали и налетали на них. Он охотно так и поступил и не только очистил псковский рубеж от нарвского войска, но тайными хитростями и переговорами добился того, что 500 англичан и 300 ирландцев откололись от них и примкнули к нему, после чего нарвское войско оставило псковичей в полном покое.

Оказав псковичам эту услугу, Лисовский перешел на сторону польского короля и эту зиму провел в Воронечье. Но заметив, что казаки и русские, которые были под его началом, собираются ему изменить, он покинул их и отправился один с 800 иноземцев на Красное, взял его летом 1611 г., уволил иноземцев, набрал 300 поляков, с каковыми он остался в той же крепости и сохранял ее для его величества короля польского. Такое счастье выпало Лисовскому по той причине, что люди Понтуса преградили ему тогда путь и ему пришлось, как хитрой лисе, дальним обходом найти другую лазейку из России и тем избежать гнева русских.[353]

Скопин и Понтус снова привели Ярославль к присяге Шуйскому и пошли со всем войском в Александровскую слободу (Schlabota), сделали там новое укрепление из досок или деревянные шанцы, укрылись в них и стояли там осенним лагерем до тех пор, пока не подмерзло и не установился санный путь. Поляки же хотя и навещали их, но славы на немцах не нажили, ибо всякий раз их заставляли убраться восвояси. В день св. Мартина немцы хотели незванно наведаться в гости к полякам в Троице и помочь им съесть мартинова гуся. Поляки к этому отлично приготовились, с музыкой бежали перед немцами до города Дмитрова и, укрепив его, некоторое время отсиживались там от них.[354]

ГЛАВА XVIII

О посольстве его величества короля польского к польским воинам в лагерь Димитрия

Рождественским постом 1609 г. Сигизмунд III, король польский и пр., отправил посольство в лагерь Димитрия под Москву, но не к нему, а к его главному полководцу князю Роману Рожинскому и к польскому рыцарству. Легатами и послами были: господин Стадницкий, господин Зборовский, господин Людвиг Вейгер и пан Мартцын, ротмистр. Королевское обращение к войску было таково: пусть они вспомнят, что в прежние годы своим бунтом в Польше они совершили Crimen laesae Majestatis[355]. Все это будет прощено им и забыто и все, что было отнято у них в Польше, будет возвращено им, если они схватят и привезут под Смоленск к его величеству того самозванца, которому они присягнули и служат и который называет себя Димитрием, но на самом деле не Димитрий и т. д. Однако это сохранялось в тайне весь рождественский пост.

Димитрий удивлялся, что послы не являются к нему и не просят аудиенции. Ему и в голову не приходило, что посольство направлено на погибель ему. Но так как время шло, а послы не просили никакой аудиенции, то Димитрий затревожился и на четвертый день нашего рождества позвал к себе своего полководца Романа Рожинского и спросил его, в чем там дело с королевскими послами, что они столько недель живут в лагере и не просят разрешения прийти к нему и получить аудиенцию.

Рожинский, который уже побеседовал со старшими военачальниками и дворянами, решил, как и они, выполнить желание короля, но сейчас был сильно пьян, разразился грубыми ругательствами и угрозами и с криком: “Эй, ты, московитский сукин сын”, — замахнулся на него булавой. “Зачем тебе знать, какое у послов до меня дело! Черт тебя знает, кто ты такой. Мы, поляки, так долго проливали за тебя кровь, а еще ни разу не получали вознаграждения и того, что нам положено еще”.[356]

Димитрий вырвался от него, пришел к своей супруге, упал к ее ногам, пожелал ей со слезами и рыданиями доброй ночи и сказал: “Польский король вошел в опасный для меня сговор с моим полководцем, который так меня сейчас разделал, что я буду недостоин появляться тебе на глаза, если стерплю это. Или ему смерть, или мне погибель, у него и у поляков ничего хорошего на уме нет. Да сохрани господь меня на том пути, в который я собираюсь отправиться, сохрани господь от лукавого и тебя, остающуюся здесь”.

Переодевшись в крестьянское платье, он и его шут, Петр Козлов, сели в навозные сани и уехали 29 декабря 1609 г. из лагеря в Калугу, и никто не знал, куда девался или куда запропастился царь, убили ли его, или он убежал. Большинство считало, что он убит и тайком выброшен.[357] Димитрий же поехал не прямо в Калугу, а сначала мимо Калуги в ближайший монастырь, послал несколько монахов к калужанам, велел сообщить им, что поганый польский король не раз требовал от него, чтобы он уступил ему Северские земли, которые в прежние времена принадлежали Польше, но он ему отказывал ради того, чтобы поганая вера не укоренилась в этих землях, а теперь король подговаривает его военачальника Романа Рожинского и поляков, которые так долго ему служили, чтобы они схватили его и привели к королю под Смоленск, а он, Димитрий, узнав об этом, скрылся и спрашивает теперь народ, что они собираются делать и решить в его деле. Если они останутся ему верны, то он приедет к ним, с помощью Николая (Угодника) и всех присягнувших ему городов отомстит не только Шуйскому, но и своим клятвопреступным полякам так, чтобы они это хорошенько почувствовали. Он готов умереть вместе с народом за христианскую московитскую веру и все остальные поганые веры искоренит, польскому же королю ни села, ни деревеньки, ни деревца, ни тем более города или княжества не уступит.

Это очень понравилось русским в Калуге, они сами пришли к нему в монастырь, поднесли ему хлеб и соль и повели его с собой в калужский острог, в палаты воеводы Скотницкого, подарили ему одежду, лошадей и сани, позаботились о его кухне и погребе. А произошло это 17 января нового 1610 г.[358]

Что в 1610 г. произошло и случилось с Димитрием, с Шуйским, а затем также и с его величеством, королем польским.

После этого Димитрий написал князю Григорию Шаховскому, который с несколькими тысячами казаков выступил против польского короля и стоял лагерем у Царева Займища недалеко от Вязьмы, чтобы он повернул назад и быстро шел опять в Калугу. Тот пришел на пятый день после Дня поклонения волхвов в Калугу, и там был основан новый царский двор.[359] Димитрий написал во все города, остававшиеся на его стороне, чтобы всех поляков, которые были в их местах или придут туда, убивали, а все их имущество доставляли ему в Калугу. Если купцы или воины владели имуществом на селе или в городе, то все это следовало у них забрать и никого из них в живых не оставлять.

Боже милостивый, сколько благородных поляков при этом непредвиденном обороте дела плачевно лишилось жизни, было притащено к реке и брошено на съедение рыбам! Сотни купцов, которые направлялись в Путивль и Смоленск и везли в лагерь бархат, шелк, ружья, вооружение, вино и пряности, были захвачены казаками и приведены в Калугу. Димитрий отнял у них все и не оставил им ничего, чем они могли бы поддержать свою жизнь, так что тот, кто раньше был богат и имел тысячи, теперь был вынужден побираться в Калуге, а у многих отняли и жизнь. Одному богу и тем немцам, которые в то время жили в Калуге, Перемышле и Козельске до конца известно, сколько страха, бедствий и ужаса им не раз приходилось испытывать вместе с поляками.

Сначала Димитрий очень благоволил немцам, но когда Понтус со своими ратниками, главным образом немцами, нанес ему так много вреда, он стал злейшим врагом немцев, и более всего потому, что из-за происков польского короля он был вынужден тайно покинуть свой лагерь и свое войско и бежать. Сначала он отнял у немцев все их поместья, потом он забрал у них дома и дворы со всем, что у них там было, и все это отдал русским по той единственной причине, что их недоброжелатели — русские — ложно донесли ему на них, будто бы они больше хотели быть у поляков, чем у русских, и тайно ведут переговоры с польским королем, воины которого из королевского лагеря под Смоленском часто наезжали в те места, где был Димитрий. Поэтому немцы должны были ежечасно ожидать смерти. Он запретил нам даже наше богослужение, и мы, бедные люди, пребывали в это время в немалой скорби и тревоге, особенно наш проповедник и духовный пастырь, господин Мартин Бер, на жизнь и имущество которого там, в Козельске, зарились 25 попов, но господь бог чудесным образом защитил его от них и сохранил.[360]

На другой день после того, как Димитрий второй убежал из лагеря, поляки и московитские князья и бояре вместе с патриархом Федором Никитичем, который был у них в лагере, созвали собор и совет о том, что теперь делать, когда Димитрий сбежал. Они все поклялись быть в дружбе друг с другом, а также не переходить ни к польскому королю, ни к Шуйскому, а если явится кто-либо, кто будет выдавать себя за Димитрия, не верить ему и не признавать его, а тем более не принимать обратно его самого.[361] Они стали поносить и царицу Марину Юрьевну, да так, что писать об этом не приличествует, и это побудило ее тайно скрыться из лагеря в Димитров к господину Сапеге.[362]

3 января 1610 г. Димитрий второй послал одного боярина, по имени Иван Плещеев, из Калуги в лагерь разведать, какого о нем мнения рядовые поляки, и что они говорят, думают ли они, что лучше было бы, если бы он остался и был с ними, или нет. Если тот заметит, что они с охотой примут его обратно, то пусть скажет им, что царь Димитрий повелел сообщить им следующее: он потому отсутствует, что хочет набрать денег, и с этими деньгами как можно скорее приедет к вам и заплатит вам за несколько кварталов, если вы живым или мертвым доставите в Калугу его воеводу Романа Рожинского, этого клятвопреступного изменника. Поляки очень легко согласились бы на это, если бы вышеупомянутая клятва, которую они дали после бегства Димитрия, не послужила им помехой и не удержала бы их.[363] Ничего не добившись этими происками, Плещеев взялся за Ивана Мартыновича Заруцкого, который был полковником над 20 000 казаков, попробовал, не удастся ли ему подбить его и его казаков на то, чтобы они покинули лагерь и поляков и перешли в Калугу к Димитрию, но и в этом не преуспел. Полковник Заруцкий отправился с большинством казаков из лагеря под Смоленск к польскому королю. Многие казаки, которым до смерти надоела эта диковинная война, ушли снова в Дикое поле, а в Калугу к господину Димитрию направились только 500 казаков, за которыми погнались поляки из лагеря, и в пути многих из них затоптали конями или убили.[364]

Вскоре после этого Димитрий послал в лагерь к полякам еще и калужского воеводу пана Казимира, настоящего Вертумна. Этот с поляками был истым поляком, а с русскими — истым русским. Когда он заметил, что ничего не может добиться у поляков, он так долго ластился к господину Рожинскому, что ему, наконец, разрешили снова уехать в Калугу, чтобы забрать оттуда и тайно переправить в лагерь все его оставшееся там добро, но обязали его, после того как это будет сделано, тоже тайком удрать и вернуться в лагерь к полякам. Этому Казимиру Рожинский дал записку для господина Скотницкого, который долго воеводил там, но потом впал у Димитрия в немилость и был смещен, ибо отказался идти против польского короля. В записке этой было написано, чтобы Скотницкий сплотил вокруг себя всех поляков, которые были на заставах в Калужском крае (auf den praestaven), и они схватили бы Димитрия и привезли его в лагерь.

Записку придворный льстец Казимир отдал самому Димитрию, сказав, чтобы он почитал, что пишет его вероломный полководец Рожинский воеводе Скотницкому. Как только Димитрий, читая записку, узнал, что он столь коварно должен быть схвачен Скотницким, он разъярился и тотчас же, не расследовав дела и не учинив допроса, приказал палачу и его подручным взять ночью Скотницкого, отвести его к реке Оке, протекающей у Калуги, и спустить его под лед.

Когда же бедняга спросил, почему с ним так поступают, что он такого сделал, в чем его преступление, почему с ним, не выслушав его и не допросив, так обращаются в этой темени, подручные палача ответили, что царь Димитрий приказал им не спорить с ним, а стащить его в реку. Они накинули ему на шею веревку и поспешили с ним к реке, словно они тащили дохлую собаку. Последние его слова были: “Если такова награда за то, что я в течение 2 лет так преданно служил и выдержал такую тяжкую осаду, то да сжалится надо мной господь!”. У его жены и детей было отнято все, что они имели, и отдано пану Казимиру за совершенное им предательство. При этом Димитрий в ярости поклялся, что если бог поможет ему сесть на свой престол, он не оставит в живых ни одного иноземца, даже младенца в утробе матери.[365]

13 января упомянутого года приехал в Калугу самый преданный каморник царицы Юрген Кребсберг, родом из Померании, переодетый в крестьянское платье. Царица послала его из Димитрова с устным поручением к своему супругу Димитрию. Его приняли с радостью, богато одарили и отправили спешно обратно также с устным ответом, в котором было сказано, чтобы царица приложила все усилия и старания, чтобы тайно как можно скорее выбраться оттуда в Калугу к Димитрию, а не дала бы полякам увезти себя оттуда к королю под Смоленск, о каковом намерении поляков Димитрию доставлены достоверные сведения и т. п.

В это же время Скопин и Понтус, наконец, собрались идти на Димитров, под которым в постоянном страхе стоял господин Сапега, почему он и посоветовал царице, если она не желает ехать в Польшу к своему отцу и матери и не хочет попасть во власть Скопина и Понтуса, тайно выйти и отправиться в Калугу к своему супругу. Царица ответила: “Чем мне, русской царице, с таким позором возвращаться к моим родным в Польшу, лучше уж погибнуть в России. Я разделю с моим супругом все, что бог нам предопределил”. И она тотчас же приказала сделать себе из красного бархата мужской костюм польского покроя, надела его, вооружилась ружьем и саблей, а также надела сапоги и шпоры и выбрала хорошего быстрого коня. Сапега дал ей в провожатые московитских немцев, которые были у него в Димитрове, и 50 казаков; с ними она не хуже любого воина проехала 45 немецких миль и ночью после Сретенья прибыла в Калугу.[366]

В Калуге перед воротами она сказала страже, что она доверенный каморник Димитрия со спешным и очень важным к нему донесением, о котором никто, кроме него самого, не должен знать. Царь сразу сообразил, в чем дело, приказал казакам хорошенько охранять ворота, а каморника впустить. Тот сейчас же поехал к кремлю, к царскому крыльцу, спрыгнул там с коня, предстал пред очи своего государя и тем доставил ему большую радость. А так как привезенная царицей из Польши женская свита уехала с царицыным отцом назад в Польшу, то она взяла себе новую свиту из немецких девушек, родители которых жили в этих местах. Гофмейстериной над ними назначила тоже немку и все время очень благожелательно и благосклонно относилась к немцам, что она и доказала на деле (как вскоре будет рассказано), когда спасла нас от крайней опасности и смерти и сохранила нам жизнь.

Вскоре после этого, едва царица уехала, Скопин захватил острог (die Astroga) под крепостью Дмитров. Сапега со служившими у него поляками оставил крепость Дмитров, прошел мимо большого лагеря Димитрия под Москвою к монастырю св. Иосифа, поставил там несколько сот казаков, а сам направился в Смоленск к королю. Остальное его войско разбило зимний лагерь на реке Угре в очень плодородной и обильной скотом местности, которую все это время еще ни разу не посещали войска, но в эту зиму и весну ей сильно досталось.[367] Упомянутый переход господина Сапеги послужил причиной тому, что поляки и казаки тоже не захотели оставаться в большом лагере.

Несколько московитских вельмож, как например Иван Тарасович и Михаил Глебович Салтыков, явились со многими другими князьями и боярами под Смоленск к королю и — как хитрые, лукавые умы — посоветовали королю, раз в России сейчас больше нет прирожденного наследного государя, который мог бы быть царем в такой монархии, отправиться и попытать счастья, поскольку к тому же благодаря Димитрию второму к Москве перекинут превосходный мост, да и вся страна до Москвы тоже обессилена и усмирена и т. п. Такого благоприятного случая ему, пока стоит город, не видать, если он пропустит его сейчас. Они же сами постараются среди своих соотечественников в Москве и поспособствуют тому, чтобы Шуйский был свергнут, а его величество или его сына избрали и приняли.[368]

Оставленные Димитрием поляки также отправили своих послов под Смоленск к королю, вызвались прийти к его величеству и пойти против московитов, если им выплатят все, что им остался должен Димитрий второй. В этом его величество отказал им и ответил, что если они хотят служить его величеству, то жалование они, наравне с другими его воинами, будут получать со времени поступления на службу.

Но поляки были недовольны таким решением, одни стали ругать полководца Рожинского за то, что он изгнал их государя Димитрия ради короля, и себя за то, что они нечестно поступили с Димитрием, нарушив принесенную ему присягу, в силу которой они так долго служили ему. Очень немногие пренебрегли не полученным у Димитрия жалованием и поехали к королю. Большинство отправилось на Угру к войску Сапеги и стало там ждать, какие окончательные сведения относительно жалования привезет Сапега, возвратившись от короля. Тем временем они на всем протяжении грабили этот сытый край, делали на него набеги, разоряя и опустошая все.[369]

Скопин и Понтус со своими иноземцами дошли до Москвы, не встретив больше сопротивления. Вся эта сторона от Лифляндии и Шведского государства до Москвы в один год была настолько очищена от войска Димитрия, что не видать было больше ни одного поляка или казака из 100000 человек, которые почти два года стояли под Москвой и под Троицей и вовсю хозяйничали там, ибо всех их принудил отступить небольшой отрядец немцев и солдат других народностей под начальством Понтуса.[370]

Как Понтус Делагарди и его войско были приняты в Москве Шуйским, и как Скопин был восхваляем за свою службу

Понтусу и всем пришедшим с ним войскам московский царь Шуйский был очень рад, часто посылал им отменное угощение из своих царских кухонь и погребов, почтил всех офицеров по случаю прибытия золотой и серебряной посудой из своей казны, заплатил сполна всему войску все, что им причиталось, золотом, серебром и соболями. Но когда Понтус и кум Вейт набили мошну, они обнаглели и стали учинять в городе одно безобразие за другим, поэтому они сильно надоели московитам, и те дождаться не могли, чтобы бог поскорее послал хорошую погоду и сошел бы снег, вскрылись реки, установился хороший путь и можно было бы этих храбрых вояк послать в поле на врага и избавиться от них в городе.[371]

Бедному отважному герою Скопину за то, что он был в Шведском государстве и на благо своего царя и отечества привел иноземное войско, да еще вместе с ним целый год не один раз не жалел своей жизни и крепко держался против врага, было воздано такое Deo gratias[372], что Шуйский приказал поднести ему яд и отравить его. Причиной этого было не что иное, как то, что немцы и другие народности, а также и множество самих московитов уважали его за мудрость и храбрость больше, чем Шуйского. О его смерти скорбела вся Москва.[373]

Ответ короля по поводу жалования. В Пасху господин Сапега вернулся от короля к своему и Рожинского войску на Угре с таким окончательным ответом: король не желает ничего платить за службу, которую они несли у Димитрия, а то, что они выслужат у его величества, будет полностью выплачиваться им по кварталам. После получения этого ответа все рыцарство из войска Сапеги и Рожинского отправило посольство в Калугу к своему государю Димитрию сказать ему, что они не виновны в кознях, которые строил против него Рожинский, ибо ни разу в жизни у них и в мыслях не было изменять ему, почему они и не поехали к королю, как другие, а остались в лагере. Рожинскому же бог воздал по заслугам, он теперь уже умер, его сообщников тоже уже нет с ними в лагере, они отделились и отправились к королю.

Если Димитрий заплатит им за три квартала, то остальное они подождут, будут служить ему дальше и второй раз попытают с ним счастья под Москвой. Ответ Димитрия. Так как Димитрию это предложение понравилось, он приказал послать полякам благоприятный ответ, — он, мол, уже распорядился относительно денег и ждет их с часу на час и, как только деньги будут доставлены, он как можно скорее направится к ним. Для сбора этих денег он наложил на страну (ueber die ganze Veranica) особый и очень большой налог и получил много тысяч рублей. Димитрий снова договаривается с поляками и уплачивает жалование за 3 квартала. Он собрался со своими вновь набранными русскими, казаками, татарами и поляками на Угру, столковался с ними, выплатил им за три квартала, снова привел их к присяге и дал распоряжение все дела повести так, чтобы сразу после Троицына дня можно было бы снова пограбить под Москвой.[374] Примерно в это же время Шуйский послал из Москвы свое иноземное войско вместе с русскими очистить дороги на Смоленск, а также наведаться к королю там, под Смоленском, и при этом дал Понтусу столько денег, чтобы тот мог, когда придет срок, заплатить людям. Понтус со своими людьми, так же как и главное войско московитов, остался в Можайске, а Григорий Валуев с небольшим отрядом был послан разведать, встретят ли они в поле сопротивление со стороны королевского войска.

Когда Валуев дошел до Царева-Займища и получил там подробные сведения о том, что господин Станислав Жолкевский находится неподалеку оттуда с превосходно вооруженными силами, он наскоро разбил лагерь прямо в поле, укрепился как только мог лучше и послал спешное донесение об этом в Можайск. Валуев осажден. Узнав об этом, Жолкевский спешно отправился туда и осадил там Валуева. Получив известие, что Жолкевский так близко, те, что были в Можайске, поспешили выступить, чтобы освободить Валуева от осады. Это было 23 июня.

Жолкевский, получив сведения, что главное войско тоже приближается, устроил ложный лагерь под валуевскими шанцами, велел повтыкать вокруг своего лагеря множество хмелевых жердин и приказал, чтобы только несколько сотен легких конников показывались валуевским людям. Когда на рассвете оба лагеря усердно наблюдали друг за другом, а те, которые стояли на часах, стали переговариваться друг с другом, поляки решились предложить валуевцам, чтобы те сдались королю добром.[375] Бой между поляками и русскими. Тем временем Жолкевский дошел до московитов и до Понтуса, и в день Иоанна Крестителя, 24 июня, они сошлись в шести милях от Можайска и вступили в битву на поле под Клушином. Русские обращаются в бегство. Как только бой начался, от Понтуса отпали два полка французских конников, перешли к Жолкевскому и вместе с поляками стали стрелять в людей Понтуса и в московитов, отчего московиты впали в такое уныние, что повернули врагам спины и убежали в Москву, а немецкий пеший отряд бросили на произвол судьбы. Все же те храбро оборонялись некоторое время от поляков и убили нескольких знатных поляков, надеясь, что московиты вернутся и их выручат. Немцы ведут переговоры с поляками о сдаче. Но так как о возвращении московитов что-то не слышно было, а держаться против поляков им постепенно становилось невмоготу, они вступили в переговоры с поляками и обязались сдаться, если поляки клятвенно обещаю г, что им будет сохранена жизнь, если же этого не произойдет, то они будут держаться и защищаться до последнего человека, от чего и полякам несладко придется.

Поляки немного отошли, посоветовались и согласились на том, чтобы обещать немцам принять их на милость. Они послали к ним пана Зборовского, который поклялся, что им не причинят никакого вреда. Но так как среди немецких солдат были такие, которым было хорошо известно, как поляки сдержали свою клятву в Лифляндии под Дюнамюнде, когда солдаты отдали свои мушкеты, а потом были перебиты поляками, как собаки, то они напомнили полякам об этом вероломстве и возразили, что положиться на клятву одного-единственного человека они не могут. Тогда к ним явились самые знатные вельможи и все поклялись, что с немцами поступят честно, а кроме того дозволят всем оставить у себя верхнее и нижнее оружие, так что не нужно бояться никакого обмана. Немецкие солдаты сдаются. После этого немцы сдались, и все, что им было обещано, было честно выполнено. Тот, кто хотел служить королю, приносил клятву, кто же не хотел оставаться, а хотел уехать из страны, тому тоже это разрешалось.[376]

Одержав эту победу, прогнав московитов с поля и разграбив их лагерь со всеми боевыми припасами и со всем, что у них там было, в том числе забрав и деньги, которые Шуйский дал с собой Понтусу для оплаты воинских людей, Жолкевский вернулся с радостью и великим торжеством в Царево-Займище и привел с собой много пленных бояр.[377] Этих бояр он поставил перед укреплениями Валуева для того, чтобы тот услышал от них, что вся московитская сила разбита и бежала в Москву, а Жолкевскому достался в добычу весь лагерь со всем, что там было; они рассказали ему также, что сдались и присягнули королю и немцы, каковых он, Валуев, видит теперь воочию, ибо они пришли дружески увещевать его одуматься и не сопротивляться дольше Жолкевскому и имеющимся у него воинским силам его королевского величества, а избрать то, что послужит к сохранению жизни и имущества как его самого, так и подначальных ему людей. Если он послушает их совета, то ни ему, ни всем им не будет причинено никакого вреда. После этого Валуев объявил, что раз бог даровал такую победу королевским войскам, а он достаточно ясно видит это сейчас, то он не станет дольше противиться его королевскому величеству и его силе и сдается добром со всеми имеющимися у него людьми.[378] Когда это произошло, господин Жолкевский со всеми поляками, немцами, французами и русскими одним общим войском пошел назад к Москве в лагерь, где стоял Димитрий второй, с той же стороны осадил город и частенько славно забавлялся, когда московиты делали вылазки.

Лавиль и Эбергард фон Горн. В это время пришли из Погорелова, тоже в России, мосье Лавиль и ротмистр Эбергард фон Горн со своими полками, немецкими и французскими. Королевские ратники взяли Иосифов монастырь, где находились еще воины Димитрия, которых там оставил Сапега, когда он все свое войско отправил на Угру, а сам уехал к королю под Смоленск. Все они были перебиты упомянутыми немцами и французами, ни один не был оставлен в живых.[379]

Димитрий сильно угрожает немцам. Димитрий из-за этого так разъярился, что чуть не приказал всех бывших у него немцев тотчас же бросить в реку, и очень гневно сказал: “Теперь я вижу, что немцы совсем не преданы мне, они перешли к этому нехристю, польскому королю, а у меня, единственного под солнцем христианского царя, они побивают людей. Вот буду я на троне, тогда все немцы в России поплатятся за это”. Этот сатанинский обет пришелся весьма по душе князьям и боярам, и поэтому они бесстыдно порочили немцев, живших в местах, захваченных Димитрием, возводя всяческую ложь на них, особенно же на тех, кто жил в Козельске.

Ложные доносы на немцев делали советники Димитрия, а именно: князья Григорий Шаховской, Трубецкой, Рындин, Петр Алексеевич, Михаил Константинович Юшков, Третьяков, Никифорович и еще некоторые другие. Все они получили и заняли те превосходные поместья, которые в свое время Димитрий дал немцам за верную службу. Поэтому они опасались, что если немцы останутся в милости, то эти поместья могут быть у них отняты и снова отданы немцам. По этой причине они день и ночь обдумывали, как бы изгнать нас навсегда, лишить нас жизни и удержать наши поместья (и это — невзирая на то, что мы три полных года верою служили Димитрию, проливали за него свою кровь, потеряли здоровье и многих родных). Поскольку эти безбожные люди неоднократно слышали, что Димитрий поклялся, будучи в гневном расположении духа, не оставить в живых ни одного немца из-за того вреда, какой причинили ему королевские немцы (о чем говорилось выше), они предстали пред ним и сказали, что козельские немцы писали польскому королю и предлагали сдать ему город, и король тоже прислал им ответное письмо. Кроме того, эти лица говорили еще, что, когда люди Димитрия терпят какую-либо неудачу в поле или же на укреплениях, немцы будто этому радуются, день и ночь поют и пляшут в крепости и веселятся, в то время как его московиты грустят и плачут.

Димитрий повелевает перевести немцев из Козельска в Калугу, где их должны были утопить. По этой причине Димитрий еще больше разъярился на немцев, тотчас же послал в Козельск нарочного с приказом живущих там немцев, 52 человека, мужчин и юношей, вести, не глядя, день или ночь, на расправу в Калугу, чтобы всех их без всякого дознания сбросить в реку Оку, а вместе с ними также и тех немцев, которые жили в Калуге, что и случилось бы, если бы этому не помешал пастор и духовный отец козельских немцев, господин Мартин Бер из Нейштадта (которого вместе с ними погнали из Козельска, чтобы и ему досталось со всеми вместе).

Этот пастор дорогой допросил всех, от капитана до последнего рядового, строго призвал каждого in specie[380], если они писали польскому королю под Смоленск, или получали оттуда какие-либо письма, или знали о каком-либо ином предательстве по отношению к царю Димитрию, сказать как на присяге об этом и ничего не утаить, чтобы можно было так подготовиться к дознанию, чтобы оно прошло без опасности и без вреда и никто ни на кого не указал бы.

Пастор утешает их. После того, как они все вкупе поклялись под открытым небом, что не знают за собой вины перед своим царем, пастор в свою очередь сказал: “Я тоже клянусь, что мне не известно ни о какой измене царю, — и добавил: — Господь всемогущий слышит и видит все это, он знает, что все мы невинны. Так пойдем же без страха вперед. Господь хорошо знает своих детей, и никто не вырвет их из его десницы. В руках его сердце царя, и он так направит его, что не допустит причинить нам какое-либо зло. Лукавый ум всех наших недоброжелателей он превратит в глупость, и все их злоумышления не приведут ни к чему (если на то будет воля господня), как бы хитро они ни поступали. Господь идет иными путями, и все в деснице его”.

Хотя этими словами пастору очень хотелось вдохнуть в немцев неустрашимое мужество, большинство все же продолжало пребывать в грусти и печали, придумывали самые диковинные способы избежать смерти, — ведь жизнь естественна и приятна, а смерть ужасна и отвратительна, — пока они, наконец, не приехали к реке Оке, которая протекает у Калуги, где Димитрий держал двор.

Пастор проникает на женскую половину. Тут пастор приказал задать здесь на лугу корму лошадям и ожидать, пока он их не позовет, сам же собрался идти на ту сторону реки, чтобы узнать у своих духовных дочерей в царицыной женской половине, что могло быть причиной столь великой немилости. Он взял с собой туда ротмистра Давида Гильбертса, прапорщика Томаса Морица и двух дворян из Лифляндии, Иоганна фон Рейнина и Рейнгольда Энгельгардта. Они переправились через реку и незаметно прокрались на женскую половину, что привело в великий ужас гофмейстерину и девиц, которые стали спрашивать пастора, чего ради он путешествует с придворными, почему он не сидит дома со своими и т. п., и начали плакать из-за царского гнева против немцев, жаловаться, что ничьи просьбы у царя не помогают, и сказали, что все приведенные должны сегодня умереть.

Пастор ответил: “Да поможет нам тогда господь. Он знает, что мы невинны. Если нам суждено умереть, мы утешимся тем, что поистине пострадаем не как преступники, а как христиане, которых много раз преследовали клеветой и убивали, но они тем не менее остались слугами господа бога, который в свое время все дела рассудит и за все отомстит”. “Русские, — сказал он, — меня тоже схватили, хотя я служу не царю, а богу и моей маленькой общине, ни в чем не погрешил против царя, а все время с моей маленькой общиной ревностно за него молился, чтобы господь ему помог. Вот он теперь и вознаграждает нас так, как мир всегда вознаграждал христиан. Среди нас нет ни одного, кто в чем-нибудь погрешил бы против царя, в этом каждый поклялся мне по дороге под страхом потери царствия небесного. Поэтому мы спокойно пошли дальше, вручив пути свои богу всеблагому, дабы он поступил с нами, как угодно будет ему. Если бы среди нас были такие, у кого совесть нечиста, то они нашли бы совсем другие пути и дороги”.

После этого пастор попросил гофмейстерину и немецких девиц, чтобы они пали смиренно в ноги милостивой царице и жалостными мольбами и слезами побудили бы ее обратиться к царю с ходатайством за немцев, но не о том, чтобы он пощадил изменников и тех, кто действовал против него, а о том, чтобы он не дал без допроса уничтожить вместе с виновными и невиновных. Пусть они скажут еще, что среди приведенных много невинных отроков, а также их духовный отец, немецкий пастор, и что многие их кровные родственники, оставшиеся еще в живых в этой трехлетней войне, тогда как все остальные погибли на поле брани за его величество, будут самыми несчастными людьми во всей России, если уж и эти теперь будут утоплены. Пусть милостивая царица уж постарается склонить его величество усерднейшими просьбами к тому, чтобы он отделил виновных и наказал их в гневе своем так, чтобы это послужило уроком другим, а невинных во имя божие помиловал. Об этом бедные, тяжко скорбящие немцы нижайше и верноподданнейше и даже еще смиренней позволяют себе во имя божие умолять и царя и царицу.

С этим поручением все женщины отправились к царице в слезах и печали, так что ни старые, ни молодые не могли говорить, отчего сама царица едва не заплакала, тотчас же поняла их намерение, приказала им встать и спросила: “Что, немцы пришли из Козельска?”. А когда они, рыдая, ответили: “Да, русские пригнали всех мужчин и юношей, даже нашего духовного отца” — и тут прежалостно изложили все, что им было поручено, царица сказала: “Дети мои, перестаньте плакать. Правда, государь мой сильно разгневан на них, а также и на тех, которые живут здесь в Калуге, и поклялся не допустить ни одного из них пред свои очи, а также приказал, как только они приедут, отвести всех к Оке и утопить, но я все же попытаюсь, ради ваших воплей и стенаний, не смогу ли я на этот раз выпросить им прощение”.

Поэтому она послала одного из своих каморников к кровожадному князю Григорию Шаховскому (ему было приказано привести в исполнение приговор царского гнева над немцами, когда они приедут) и приказала сказать ему, чтобы он под страхом потери жизни и имущества воздержался от выполнения полученного приказания впредь до дальнейшего распоряжения от нее. Гневный ответ Димитрия. Второго каморника она послала к царю, приказав просить его величество снизойти к ее просьбе и прийти к ней на одно слово, но царь отказал в этом и сказал: “Я отлично знаю, что она будет просить за своих поганых немцев, я не пойду. Они сегодня же умрут, не будь я Димитрий, а если она будет слишком досаждать мне из-за них, я прикажу и ее тоже бросить в воду вместе с немцами”.

Этот гневный и немилостивый ответ очень смутил благочестивую царицу, а женщин и девушек еще больше. Царица сказала: “Бог знает, какое зло содеяли эти люди”. Одна девушка побежала с воплями и плачем к пастору и сообщила ему, что царица на свою просьбу получила немилостивый ответ и ни на какое помилование надеяться не приходится, ибо царь сказал, что они все умрут, не будь он Димитрий.

Нужда учит молиться. Пастор ответил: “Ну, что же. Да свершится воля господня во веки веков”, — после чего послал одного из дворян, по имени Рейнгольд Энгельгардт, туда, за Оку, и велел всем остальным переправиться на этот берег и захватить с собой церковную утварь, чтобы сначала всем вместе причаститься, а потом во имя божие взять на себя крест и последовать за господом Иисусом Христом. Пока они не прибыли, пастор молился и пел молитвы и псалмы, которые он сам сочинил в этой беде и которые можно найти в конце этой книги.

Между тем царица вместе со своими женщинами собралась и сама пошла к своему супругу. Бьет челом и говорит весьма взволнованно. Вместе с женщинами и девушками она бросилась на колени перед ним и стала с плачем и слезами смиреннейше просить, чтобы он не миловал мерзавцев, воров и изменников, но и в гневе необдуманно не пролил бы невинной крови, дабы не пришлось ему потом раскаиваться так же, как он раскаивался в казни воеводы Скотницкого, когда обнаружилась его невиновность.

Пусть он подумает только: из Козельска пришло 52 души, да еще все те, кто живет в Калуге. Среди них есть пастор, невинные юноши, есть и женатые люди, жены и дети которых останутся в бедственном положении и тотчас же начнут кричать и вопить, жалуясь на него. Не должно ему по злобе без причины увеличивать число вдов и сирот и взваливать на себя их слезы, вздохи, сетования и укоры. Если ему известны предатели, пусть он выделит виновных и накажет их по заслугам.

Хотя сначала царь держал себя неприступно и строго, в конце концов он все же был растроган и смягчен столь взволнованными словами царицы, встал, подошел к ней, сам взял ее за руки и поднял, велел подняться и женщинам, спросил своего каморника, как далеко отстоит Козельск от Калуги, и когда тот ответил, что двенадцать миль, он сказал: “Если это так далеко, а они уже с вечера здесь, а я ведь только вчера послал туда приказ привести их сюда, значит мои князья и бояре из ненависти наговорили на немцев больше, чем может быть в действительности, я удивлен их быстрым прибытием”. Немцы помилованы. Обратившись к царице, он сказал: “Ну, так и быть. Это твои люди они помилованы, бери их и делай с ними что хочешь”.

Каморник передает немцам радостное известие. И вот, когда немцы в глубокой печали собрались у меня дома и каждый готовился к исповеди, отпущению грехов и причастию, пришел старший каморник царицы с радостной вестью и сказал, чтобы мы больше не грустили, а радовались, ибо царский гнев утих, царица добилась для нас помилования, а поэтому нам следует от всего сердца благодарить господа бога и царицу, а также молиться за нее и за царя и за их всяческое благополучие. Ведь царица для немцев не только царица, а и добрая мать, и всем нам, немцам, следует все наши помыслы направить на то, чтобы нас считали верными, покорными и хорошими детьми и т. п.

Пастор ответил за всех нас: “Да сохранит господь нашу праведную и добрую царицу и любезного ее супруга, нашего всемилостивейшего царя и государя, на долголетнее, благоденственное житие! Мы смиреннейше и от всего сердца благодарим нашу добрую достохвальную царицу за большие труды и за приложенные благие старания. Мы будем неотступно взывать к господу праведному и просить, чтобы во всемогуществе своем он даровал нашему всемилостивейшему царю и нашей всемилостивейшей царице постоянное благополучие и преодоление всех их врагов, чтобы он отечески оградил и сохранил их от всякой напасти. Мы обещаем также быть готовыми в любое время без колебаний предоставить себя и свою жизнь для любой службы, требующей преданности, впредь, как и раньше, днем и ночью, по мере надобности. С божьей помощью мы везде будем так себя держать, что у его величества не явится никакого повода для справедливой немилости”.

Когда каморник ушел, пастор сказал: “Дорогие друзья! Это уже третий раз, что мы так постыдно оклеветаны и оговорены перед царем. Нас могут опять оговорить и оклеветать в такое время, когда у нас не будет возможности обратиться к царице, и тогда с нами будет покончено, а кто мертв, тот и останется мертвым. Совет пастора. Женщины же и дети немного выиграют от того, что мы умрем невинными. Давайте подадим прошение царице и усерднейше и смиреннейше поблагодарим ее за неизменное усердное заступничество (благодаря которому она добилась, что царский гнев не поразил нас и мы, ни в чем неповинные, не были брошены в воду); и будем умолять царицу (поскольку ни о какой измене царю нам не известно), чтобы она просьбами убедила его величество призвать тех, которые нас оговорили, вместе с нами на суд в присутствии всех. Если письмами или как-либо иначе будет установлена доказана какая-либо наша неверность или измена, то тогда пусть мы все, невиновные и виновные, понесем наказание за это и умрем.

Так как этот совет всем нам очень понравился, то такое прошение тотчас же было изготовлено и переправлено к царице, она его прочла про себя и тотчас же передала царю. Царь склоняется проявить справедливость. Когда царь тоже прочел прошение, он улыбнулся и сказал: “Это правда, я никогда не замечал, чтобы мои немцы были мне неверны, вот уже три года, как они несли у меня трудную и тяжкую службу. Завтра утром под открытым небом перед всем народом я по их просьбе буду судить их”, — что действительно и произошло.

Когда он на следующее утро собрался ехать в церковь на молитву и заметил немцев, которых он тотчас же узнал, он назвал некоторых по имени и сказал: “Вы, немцы из Козельска и из Калуги, очень долго служили мне, и я вас хорошо наградил, пожаловал вам владения князей и бояр и так обеспечил, что никто из вас не знал никакой нужды, а стали все богатыми людьми, что вы и сами должны признать и вашим соседями известно. Ныне я отнял у вас эти владения и поделил их между моими князьями и боярами, потому что вы изменили мне, предали меня, крепость мою Козельск, в которой вы живете, предложили поганому польскому королю и хотели перейти к нему. Поэтому я вытребовал вас сюда и намеревался утонить вас”.

Ответ немцев. Мы сделали царю надлежащий поклон и сказали: “Дай бог тебе, нашему царю, доброго здравия. Мы невиновны, мы проливали за тебя свою кровь, служили тебе верою и не знаем ни о каком предательстве. Мы никогда и в мыслях не имели того, что на нас наговорили твоему величеству. Мы не просим милости, если мы виновны, то вот мы стоим здесь и просим бога ради суда. Кто из нас виновен, тому воздай по заслугам, но вели нашим обвинителям сказать свое слово раньше нас, чтобы мы могли слышать, что они донесли твоему величеству, и могли бы на это дать ответ”. Царь указывает немцам на их врагов. Царь со своими вельможами спустился с крыльца и сказал немцам: “Здесь некоторые из них у вас перед глазами”, — и, указав пальцем на князей и бояр, прибавил еще: “Мне сообщили это ваш козельский воевода и некоторые попы, бояре, горожане и крестьяне”. Мы ответили: “Твоему величеству подвластны как князья, бояре, воеводы, попы, горожане и крестьяне, так и мы, иноземцы, заставь их загладить ошибку или поставь их на наше место”.

Димитрий требует от русских доказать то, чего они наговорили на немцев. Царь между тем вскочил на своего коня, повернулся к своим вельможам и сказал: “Я вижу невиновность моих иноземцев, и сдается мне, что вы возводите на них напраслину. Слышите, что они говорят? Если у вас есть письма или вы что-нибудь о них знаете, то покажите их сейчас” и т. п. А так как у них ничего не было и они не могли ничего предъявить, то они обругали нас пришлыми и сказали: “... латыши (Lattuschi). Мы здешние жители, они жрут с нами, а не мы с ними”.

Тогда царь ласково сказал нам: “Я вижу, что с вами поступили несправедливо и что мои вельможи вам враждебны и ненавидят вас. То, что я у вас отнял, будет возвращено вам сполна”. Русским он тогда же сказал: “Вы, князья и бояре, верните им их поместья, ради которых вы этих честных людей подвергли такой опасности, что если бы бог не судил иначе, то вы уже радовались бы их гибели. Вы же, немцы, будьте и впредь мне так же верны, как были до сих пор, я пожалую вас еще и другими поместьями, а кроме того, вам не нужно больше жить в Козельске среди ваших врагов; живите здесь, у меня в Калуге, чтобы вы были у меня на глазах, и мои князья и бояре оставили бы вас в покое”. Так это зло послужило к добру и великой чести для праведных, а для важных персон к посрамлению.

Уходя, по дороге, господин пастор сказал своим козельским прихожанам: “Любезные друзья мои, не презрим возможностью избавиться от несчастий. Мы достаточно ясно слышали от царя о том, что вокруг нас живут наши враги, для которых наши дома и дворы и все, что в них есть, — как бельмо в глазу. Я откажусь от ненадежного поместья и первый перевезу сюда жену и детей, а потом, при случае, вывезу и другое. Кто со мной согласен, пусть будет к утру готов. Не будем искушать бога, мы достаточно натерпелись. Кто любит опасность, тот от нее и погибнет. Бог, конечно, не оставит ненаказанными этих злодеев, откуда бы ни взялся бич”.

Некоторые поехали тогда с пастором, перевезли оттуда своих жен и детей и стали жить спокойно в городе Калуге у царя. Те же, которые не вняли добросердечному увещанию и предостережению словом божиим, а, помышляя более о корысти, полагали, что в Калуге слишком велики будут расходы на пропитание, тогда как в поместьях оно ничего не стоит, предпочли остаться там, в Козельске, среди богохульников и христопродавцев, вскоре подпали под бич божий вместе с безбожными варварскими народами.[381]

Войско короля захватывает Козельск и сжигает его дотла. Из королевского лагеря пришли 4000 “вольных людей” (Wolnaludi), служивших под Смоленском королю польскому с намерением порыскать по местности и пограбить. В первый день сентября они быстро и внезапно, совершенно неожиданно появились под Козельском, в котором в то время совсем не было войска. Когда они это заметили, они так лихо налетели, что за два часа захватили и город и крепость, убив при этом 7000 человек и старых, и молодых и обратив в пепел город и кремль. Князья и бояре вместе с воеводою и немцами (теми, которые пренебрегли достойным доверия искренним предостережением своего пастыря и остались там, в Козельске) были уведены в плен вместе с женами и детьми, многие из них были очень тяжело ранены, и им пришлось бросить все свое добро на произвол судьбы.

Что случилось с женщинами и девушками, когда они попали в панибратовы руки (Panni Bratschi Haende), увы, легко себе представить. Всего этого с ними не произошло бы, если бы они последовали совету своего пастора и перешли жить вместе с ним и другими немцами в Калугу. Таким образом, по удивительному предначертанию божию, преследователи и враги немцев столь быстро погибли, и те, которые перед тем намеревались лишить жизни невиновных, сами погибли и вместе с близкими были посрамлены и уничтожены, за что да будет вечная хвала всеблагому господу богу.[382]

ГЛАВА XIX

О свержении Шуйского с престола и о гибели Димитрия II, а также об избрании господина Владислава, сына Сигизмунда, короля польского и пр.

Большие опасения в Москве. Так как Жолкевскому, о чем сообщалось выше, посчастливилось одержать победу под Клушином, прогнать московитов с поля битвы, одолеть всех немцев Понтуса, которые не были освобождены от осады, переманить под Царевом-Займищем и Валуева к королю и осадить город Москву со стороны Можайска, и так как в Москву, кроме того, пришла весть, что Димитрий второй со своими полками, выступив от Угры, снова двинулся в поход, захватил силой Пафнутиевский монастырь, убил всех монахов, попов, князей, бояр и 500 стрельцов (посланных туда из Москвы), а монастырь разграбил и сжег и т. п., то московиты были в большом страхе, что их снова будут осаждать, да еще два врага сразу, а они ведь только-только освободились от прошлой длительной осады.[383]

Бояре выступают против Шуйского. Поэтому три знатных боярина, которые уже давно были заодно с Жолкевским и совсем ополячились, а именно — Захарий Ляпунов, Михаил Молчанов и Иван Ржевский, решили поднять бунт против Шуйского. Они взошли 14 июля на Лобное место (на котором обычно обсуждаются все важные дела) и. созвав весь народ, стали с сокрушением говорить о бедственном и тяжком положении Московской земли, о том, что ее опустошают (как волки овчарню) и бедных христиан столь ужасающе уничтожают, и никого нет, кто бы мог или хотел защитить землю. Все, мол, знают, что Шуйскому вот уже третий год нет ни счастья, ни удачи в правлении за то, что он такими ухищрениями добился престола. Столько, мол, сотен тысяч людей из-за него погибло, и этому кровопролитию не будет конца, пока он сидит на царском престоле, а кроме того, как только он, или его братья встречаются с врагом, чтобы вступить с ним в бой, они всегда терпят поражение, покидают поле сражения и устремляются в Москву, отчего страна разоряется и приходит в упадок, люди гибнут, а конца войне не видно. Если их слова могут иметь хоть какой-либо вес, то они советуют православным свергнуть Шуйского и с единодушного одобрения всех сословий избрать другого царя, который был бы предназначен для этого и дан богом.

Простонародью это очень понравилось, они сказали: "Совет хорош, и нужно привести его в исполнение". Затем эти три боярина, услышав, что чернь склонна к этому, велели всем жителям идти в Кремль, потребовать к народу главных бояр (Senatoren) Шуйского и открыть им свое намерение, что тотчас же и произошло, но многим важным персонам и купцам не слишком понравилось. "Господин Omnis" побежал с тремя вышеназванными боярами к царю Шуйскому в палаты; у него взяли царскую корону и скипетр, отложили их в сторону, а его самого увели из государевых палат и совсем из Кремля на его прежний двор, выстригли ему гуменце, надели на него клобук и скуфью и сделали его против его воли и желания монахом.

Московиты советуются о том, кто должен стать царем. На следующий день они все собрались в открытом поле за городом на той стороне, где не было осады, чтобы всеми сословиями держать совет, кого из знатных вельмож избрать новым царем. Пока один подавал голос за одного, другой — за другого и так далее, из толпы вышли несколько человек и сказали: в самом высоком сословии князей (откуда по справедливости должен быть избран царь) нет никого, кто мог бы похвалиться и сказать, что он выше и знатнее, чем кто-либо другой. Если мы сейчас выберем одного из них царем земли нашей, другие тотчас же начнут его ненавидеть и тайно преследовать, ибо никому не охота кланяться и подчиняться себе равному, в чем мы сами наглядно убедились на примере Бориса Федоровича Годунова. Если бы его не считали недостойным такой чести и оставили его при короне и скипетре без преследования, то нынешние несчастья и бедствия не постигли бы нашу землю.

Поэтому мы полагаем, что разумнее будет избрать совсем чужого вельможу, который был бы прирожденным государем по отцу и по матери и не имел бы себе равного в нашей земле. Ему должны будут по справедливости покоряться и повиноваться как вельможи нашей земли, так и мы, остальные. Что касается теперешнего Димитрия, то всякому хорошо известно, что он вор (Woor), обманщик и прельститель, что он был в Белоруссии школьным учителем и слугой у попа и что ему больше приличествуют вместо короны и скипетра виселица и колесо. Если теперь все вельможи в христианском собрании намерены согласиться на это, тогда нам нужно будет подумать об условиях, при которых мы проведем эти выборы, и на что обратить особое внимание, для того чтобы мы остались при своих правах, обычаях и нравах, при своем богослужении и т. д. и нам не навязали бы никаких новшеств, а также — на что еще нужно и желательно обратить внимание для блага нашей земли и всех нас. Пусть вельможи незамедлительно объявят нам, что они, по их лучшему разумению, думают об этом.[384]

Московиты сообщают королю, что они избрали царем его сына. Тогда все сословия закричали, что такое мнение и решение хороши, и разумно будет последовать им, после чего все вернулись в согласии и радости в город, заключили перемирие с Жолкевским, полководцем короля, известили его о своем намерении и отправили своих послов под Смоленск к королю сообщить его величеству, что они решили избрать своим царем его сына Владислава и усерднейше просят его величество, чтобы он милостивейше дал свое согласие и одобрение и помог бы им способствовать и содействовать всему, что необходимо для полного завершения и благополучного окончания всего этого дела, дабы они как можно скорее опять получили постоянного государя, и тем самым от междоусобицы, кровавой войны и разорения страны вернулись, наконец, снова к благодетельному миру и спокойному состоянию.

Король дал послам благоприятный ответ, очень благосклонно отнесся к этому делу, послал своего доверенного к полководцу Жолкевскому под Москву и дал последнему все полномочия и права вести переговоры с московитами, как он найдет это лучшим и как будет удобнее и приличнее всего. Его величество присовокупил к этому обязательство одобрить и безоговорочно выполнить все то, о чем Жолкевский условится с московитами и в чем он им поклянется. Только два пункта должны быть оговорены и соблюдены, а именно — что сына его величества ни в коем случае не перекрестят, не обратят в московитскую веру, что при его дворе будут и поляки, ибо одним русским его королевское величество не может доверить своего сына. В свою очередь, русским оставят и сохранят в неприкосновенности их религию, нравы, обычаи, законы и суд, и при сыне его величества они будут преуспевать и благоденствовать, а не слабеть и хиреть.

Условия принимаются и закрепляются клятвой. Этими условиями московиты были очень довольны и удовлетворены, затем обе стороны поклялись: московиты — в том, что они примут и признают господина Владислава своим государем и будут почитать его и соблюдать ему верность, если он будет соблюдать условия договора, а Жолкевский поклялся за королевского сына, господина Владислава, что упомянутые статьи тоже будут нерушимо соблюдаться, а Владислав прибудет скоро сам, примет царство и станет управлять.[385]

После того как это было завершено, Жолкевского с его слугами и военными чинами отвели в царский дворец в Москве, отменно угостили и почтили богатыми дарами, а после этого его и прислугу поместили в особые палаты, чтобы он в Кремле представлял царя, остальные же вернулись снова в лагерь к своим. Затем наступил добрый мир между поляками и московитами, последние ходили в лагерь к полякам, а поляки в город, они вели друг с другом всякие дела, и было между ними большое согласие и единение.[386]

До этого избрания и примирения к Димитрию второму из Москвы перебежали несколько бояр и казаков и сообщили ему приятные вести, а именно, что меньшие московские люди (die kleine Gemeinde) тоже на его стороне и если он снова подойдет к городу, то они вызовут в городе несогласие с большими людьми (die grosse Gemeinde), и когда это начнется, он поведет дело в соответствии с этим и ему легко будет действовать в городе и т. д.[387] Димитрий двинулся со своими поляками, немцами, казаками, русскими и татарами от Пафнутьева монастыря и встал лагерем между Москвой и Коломенским монастырем в твердой надежде, что таким образом в Москве начнется такой мятеж, как ему донесли, и меньшие люди перейдут на его сторону, а он придет им на помощь и благодаря этому достигнет победы над всем городом.

Но его надежды оказались тщетными, ему пришлось ловить рыбу на суше. Московиты ежедневно делали большие вылазки, храбро схватывались с его людьми и держались крепко, из чего он ясно понял, что дело не пойдет так, как ему представлялось. Поэтому он приказал, чтобы, когда московиты на следующий день опять выйдут, его ратники окружили их со всех сторон и с силой ударили на них, что и произошло, когда московиты снова вышли; их так отколотили, что они едва помнили, как вернулись в город, и с этого дня не отваживались выходить иначе, как с несколькими конными сотнями польских копейщиков из лагеря Жолкевского. Вместе с ними они общими силами нападали на лагерь Димитрия.

Димитрий бежит. Когда Димитрий увидел таких гостей и это множество сотен польских копейщиков у московитов, а вскоре смекнул и понял, как оборачивается дело и что он напрасно надеялся и в особенности, что его поляки уже не так смело и отважно идут в бой, он еще раз дал тягу и в день св. Варфоломея пришел назад в Калугу с большим позором и срамом, но с малым войском — лишь в несколько сотен казаков и романовских татар.[388]

Поляки же, после того как они таким образом помогли московитам прогнать их врага Димитрия, воспользовались этим обстоятельством, чтобы совсем незаметно, день за днем, постепенно, чем далее, тем большими отрядами прокрадываться в Москву, пока там не оказалось около 5000 поляков и 800 иноземных солдат. Последние были размещены в Кремле, в стольницкой (Stulnitzkl) (самой лучшей крепости в Москве, называемой "Jmperatoria sedes"), и в их власти был порох и пули и все военные припасы. Эти 5000 поляков расположилось в посаде внутри стены, где, собственно, и есть самый город, не желали квартировать ни в каком другом месте и не давали убедить или принудить себя вернуться в лагерь, как этого ни желали и ни добивались московиты, ибо здесь было теплее и лучше, чем в поле, они получали для себя, для слуг ч для лошадей корм и муку, а кроме того, ежемесячно полное жалование из московской казны, отчего казна еще больше истощалась и опустошалась, чем во времена Шуйского.[389]

Димитрию был очень тягостен его позор, а именно то, что поляки вторично ему изменили, а его земляки, русские, ему налгали. Не ожидая больше ничего хорошего ни от тех, ни от других, он сказал себе: "Я должен набрать турок и татар, которые помогут мне вернуть себе мои наследные владения, иначе я ничего не добьюсь, а уж если я и тогда не получу эти владения, то так разорю и разрушу их, что они немногого будут стоить, и пока я жив, я Россию в покое не оставлю".

После этого он послал одного из еще оставшихся у него поляков, пана Кернозитского (он был более предан Димитрию, чем полякам), в Татарское царство (так называют его московиты, а оно только королевство) Астрахань, расположенное в 500 милях от Москвы. Этот Иоанн, предтеча Димитрия, должен был проложить ему дорогу в Астрахань через широкие невозделанные степи, передать от него привет и большую милость астраханцам и сказать им, что он со своей царицей приедет к ним и будет держать свой двор у них по той причине, что Московитская и Северская земли слишком опоганены нехристями.

Если бы этот переезд состоялся, России пришлось бы еще хуже, но бог не захотел этого и чудесным образом отвратил беду,[390] лишив Димитрия разума и сделав так, что он начал свирепствовать и среди тех немногих татар и казаков, которые были его самыми верными и любимыми воинами, состояли при нем день и ночь, охраняли его, ездили с ним на охоту и на другие потехи, так что ни один немец или поляк не был к нему так близок. Утоплен Касимовский – татарский царь. Он приказал тайком бросить в реку Оку и утопить татарского царя Касимовского по той причине, что родной сын этого царя из ненависти ложно донес на него Димитрию, будто бы он намеревается отпасть и уехать в Москву.

Когда об этом жестоком убийстве узнал татарский князь Петр Урусов, он сильно рассердился на Димитрия и на сына утопленного татарского царя, который был источником предательства против собственного отца и не мог отрицать, что явился причиною его смерти. Этот Урусов решил подкараулить его ночью в Калуге и убить, когда он выйдет от царя и поедет домой. Но ему повстречался другой знатный татарин, по платью и по внешности очень похожий на того, и он снес ему своей саблей голову. Димитрий, которому донесли об этом и подали жалобу на князя Петра Урусова, велел бросить его в тюрьму, несмотря на то, что очень его любил (за то, что он очень хорошо знал дороги на Астрахань). Приказал он посадить за приставов еще и 50 других татар и сильно помучить их несколько дней.

Но затем он снова вернул им свою милость, восстановил всех в прежней службе и снова стал доверять им точно так же, как прежде, — брать их с собой на охоту, посылать их в разведку, не только для того, чтобы добывать сведения о королевском войске, но и для того, чтобы всех, какие только попадутся, поляков и польских купцов на больших дорогах, а также польских холопов и слуг во владениях, принадлежавших их господам, хватать и доставлять к нему в Калугу со всем, что у них было.

Службу эту татары несли послушно и старательно (невзирая на то, что они за учиненный им срам и позор таили в сердце сильную ненависть к Димитрию, которую они, однако, искусно скрывали почти два месяца, а потом страшно отомстили ему, о чем будет сказано ниже). Тирания Димитрия. Они часто приводили по 10, 11, 12 поляков, которых хватали в ночное время из постелей в поместьях и также многих купцов с дорогим товаром и всяким добром, которых они встречали на больших дорогах. Некоторых из этих поляков по приказанию Димитрия лишали жизни тяжким и жестоким способом. Почти каждое утро находили посреди рынка 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12 мертвых поляков, убитых ночью, безжалостно израненных и изрубленных и таким образом замученных до смерти. Они валялись под открытым небом до тех пор, пока их наполовину не пожирали собаки, тогда только их увозили, бросали в яму и зарывали. Это были большею частью благородные дворяне и значительные люди. Многих из таких захваченных поляков и польских купцов, как только их привозили в Калугу, отводили к реке Оке и сразу бросали живьем в воду и топили.

Поскольку татары показали себя такими преданными при захвате поляков и проявляли усердие на всякой службе и Димитрий поэтому думал, что все они забыли про тюрьму и позор, он стал доверять им еще больше и, едучи на охоту или на прогулку, брал с собой только своего шута Петра Кошелева, отъявленного злодея и кровопийцу, и двоих или троих из своей дворни, но ни одного немца, поляка или русского боярина, а вместо них 20 или 30 татар. Им он доверял свою особу, забыв, что говорится: "Доверься, так и конь твой убежит". Татары эти много раз уезжали и приезжали с ним, были очень старательны и услужливы, пока не дождались удобного времени и случая.

Тогда они дали указание всему своему татарскому войску, чтобы те были в любое время наготове со всем, что у них есть, и как только царь в следующий раз опять поедет на охоту, как можно незаметнее вывели своих близких из Калуги, сами ушли так, чтобы никто из них там не остался, держали путь на Пельну и там дожидались, пока князь Петр Урусов приедет к ним с царской охоты и уведет их из России опять на родину в Татарию.

11 декабря было особенно злополучным и несчастливым днем, особенно для Димитрия. В это утро он поехал в санях на прогулку, взял с собой, по своему прежнему обыкновению, только шута Петра Кошелева, двух слуг и еще татарского князя с 20 другими татарами. Когда остальные татары узнали об этом, они поспешно вышли, одни в одни ворота, другие в другие, вместе со своими женами и детьми, взяв с собой все, что они могли, и собрались в Пельне; было их там свыше 1000 человек, не считая женщин и детей.

Когда же Димитрий отъехал в поле на расстояние примерно четверти путевой мили от города, открылся тайник, в котором долго была заключена и сокрыта злоба татар на Димитрия. Татарский князь Петр Урусов зарядил свое ружье двумя пулями, подъехал как только мог ближе к саням Димитрия, стал льстить ему и так смиренно говорить с ним, что Димитрий не мог заподозрить ничего дурного. Убивают в санях Димитрия второго. Князь же, очень ловко приготовившись к нападению, выстрелил в сидевшего в санях Димитрия, да еще, выхватив саблю, снес ему голову и сказал: "Я научу тебя, как топить в реке татарских царей и бросать в тюрьму татарских князей, ты ведь только ничтожный, дрянной московит — обманщик и плут, а выдавал себя за истинного наследника страны, и мы преданно служили тебе, вот теперь я и возложил на тебя ту самую наследную корону, которая тебе подобает".

Шут Петр Кошелев и двое слуг не захотели дольше смотреть на эту трагическую коронацию, ускакали, примчались в Калугу и рассказали, какая у них была плохая необычная охота и забава и как царя Димитрия короновал татарский князь. Татары отправляются снова на свою родину. После того как князь Петр Урусов так ловко надел на Димитрия подобающую ему наследную корону, он отправился с находящимися при нем татарами из России опять в Татарию, свое отечество. Дорогой они грабили и брали все, что им попадалось.[391] Развязка. В Калуге стали выстрелами из пушек давать условный знак, чтобы все солдаты, находившиеся снаружи, поняли, что что-то произошло и им нужно спешно собраться в городе. Но когда они сошлись, татары были уже так далеко, что невозможно было догнать их и захватить.

Однако небольшое число татар осталось все же в Калуге, скорее всего потому, что им об этом заговоре не было известно, или же у них не было лошадей, на которых можно было бы проделать столь долгий путь. Бедных людей, как зайцев в поле, гоняли из одной улицы в другую, а когда они уже не в силах были больше бежать, рассекали или забивали насмерть саблями или дубинами и бросали, как собак, в одну кучу. Им пришлось расхлебывать то, что заварили другие, хотя они, надо думать, ни слова не знали об этом деле, ибо если бы знали, то подобно другим, наверное, убрались бы куда-нибудь.[392]

Доставляются останки Димитрия. После этой травли татарских зайцев князья, бояре, казаки и местные жители отправились за город, осмотрели место охоты, нашли своего царя, разрубленного надвое и лежащего в одной только рубашке, положили его обратно в сани и отвезли в кремль к царице. Там его чистенько вымыли, отнесли в зал, приложили голову снова к туловищу, и каждый, кто хотел, мог прийти и посмотреть на него. Димитрия предают земле. Через несколько дней он был похоронен по московитскому обряду в кремлевской церкви в Калуге. Там он лежит и по сей день. Пока мир стоит, потомки в Московитском государстве будут вспоминать его и вечно благодарить татарского князя за то, что он так замечательно надел на него корону и тем положил конец его свирепствованию, ибо из-за него во всей России было много бед, сильных опустошений, убийств и смертей.

Каким печальным и грустным днем этот день 11 декабря был для благочестивой царицы Марины Юрьевны, легко себе представить, так как оба ее супруга на протяжении всего только нескольких лет один за другим так плачевно были умерщвлены: Димитрий I-17 мая 1606 г. в Москве, а Димитрий II-здесь в Калуге 11 декабря 1610 г., когда она была на последних месяцах беременности. Вскоре после этого она родила сына, которого русские вельможи с ее дозволения и согласия взяли у нее и обещали воспитать его в тайне, чтобы он не был убит преследователями, а если бог дарует ему жизнь, стал бы в будущем государем на Руси. Ее же, царицу, в то время содержали и почитали по-царски.[393]

Сколько новых волнений и тревог причинит России ее сын в будущем, когда он вырастет, если бог сохранит ему жизнь, будут знать те, кто будут в живых через 20 лет, если только за это время его, по московитскому обыкновению, не уничтожат, ведь именно поэтому он будет подвергаться большой опасности.[394] Таким образом и Димитрий второй тоже погиб ужасной смертью, и он не достиг королевства, к которому он так долго стремился, из-за которого боролся с Шуйским и пролил столько крови. Димитрий потерял жизнь, а Шуйский — корону и скипетр и из монарха против воли превратился в монаха. Царем же всея Руси был избран польский королевич, и регалии, из-за которых те двое боролись, были переданы ему по добру, но и в его власти они оставались недолго, как будет сказано в дальнейшем.

Шуйского приводят к королю. Вскоре после того, как Шуйского лишили царского, сана, московиты отвели его и его двух братьев, Димитрия и Ивана Ивановичей Шуйских, вместе со знатнейшими князьями из рода Голицыных в плен к польскому королю под Смоленск. Тот отослал их дальше в Польшу, где их тоже содержали как пленников.[395] Достойные доверия люди, которые в то время были посланы из Лифляндского города Риги на сейм и сами видели и слышали это, заверяют, что на недавнем сейме в Варшаве, в Польше, состоявшемся в 1611 г., в день св. Мартина, от турецкого султана был посол, которого, как говорят, его величество король польский однажды повелел особо угостить и оказать ему большие почести. И вот, когда этот посол очень захотел увидеть русского царя и стал просить и добиваться, к этой его просьбе снизошли, привели Шуйского, прекрасно одетого в московитские одежды, и посадили против него за посольский стол. Турецкий посол долго смотрел и глядел на царя Шуйского и начал, наконец, славить счастье польского короля, а именно — что король несколько лет держал в плену Максимилиана, а теперь держит в своей власти также и могущественного русского монарха.

Турецкий посол и Шуйский. Шуйский, который принял эти речи очень близко к сердцу, ответил будто послу такими словами: “Не удивляйся, что я, бывший властитель, теперь сижу здесь, это дело непостоянного счастья, а если польский король овладеет моей Россией, он будет таким могущественным государем в мире, что сможет посадить и твоего государя на то же место, где сижу сейчас я. Ведь говорится: "сегодня я, а завтра ты"”. Турецкий посол будто бы на это не ответил ни слова, но в следующем, 1612 г., турецкий султан прислал польскому королю ужасающее послание с объявлением вражды. Как из него явствует и как полагают, оно было вызвано отчасти и вышеприведенным ответом пленного московского царя. Далее следует объявление вражды турецкого султана польскому королю:

"Султан Ахмет Хан, пресветлый сын великого императора, сын верховного бога, властелин всех турок, греков, вавилонян, македонян, сарматов, король Большого и Малого Египта, Александрии, Индии, а также государь и монарх всех народов и обитателей земли, государь и сиятельный сын Магомета, защитник и охранитель города Псеразира и земного рая, защитник и охранитель святого гроба бога небесного, король королей, царь царей, князь князей, повелитель всех индийских богов, которых никогда не видали на земле, властелин древа жизни и святого града божия, а также всех стран Красного моря, государь и наследник всех наследников, шлет тебе, польский король, привет.

Хотя ты и держал большой совет с твоими ничтожными королями и князьями, был против нас, могущественного и непобедимого царя, которого еще никогда никто не побеждал, и слушал необдуманные, безрассудные наущения на дурное, и не боялся с этими ничтожными королями, князьями и вельможами никакой неправды, несмотря на то, что ты до сих пор помышлял о дружбе, мире и единении с нами, почему ты и обращался к нам и отвратил войну с нами, я все-таки, раз ты не хочешь соблюдать мир, вторгнусь в твою страну и надеюсь победить тебя, нападавшего вместе со своими на наши владения, грабившего, расхищавшего, убивавшего, сжигавшего и опустошавшего, сколько тебе было угодно. Почуешь могущество, которым я обладаю в своих владениях, обладал от начала мира и буду обладать до его конца. Этим могуществом я подчиню моей власти вас, ничтожных королей, и на твоих глазах установлю свой престол в Кракове, что ты увидишь воочию. И не рассчитывай поэтому жить с нами в мире, ибо я не боюсь твоих подданных и оставлю в твоем королевстве память о себе, которую я завещаю тебе.

А на вечную память об этом я посылаю тебе обагренный кровью меч, обагренную кровью стрелу и обагренное кровью ядро. Я истопчу твою землю моими конями и верблюдами так, чтобы это стало известно и ведомо всему свету и всем народам вселенной. Как бог мстил и гневался на тех, кто приносил ему обеты и вероломно нарушал их, так и я, бог земной и сподвижник божий, покараю таких и тем испытаю твою веру и сделаю это раньше, чем напишу тебе еще раз. Все это ты можешь рассудить и понять по своему благоусмотрению. Если же не поймешь, то почувствуешь.

Султан Ахмет Хан, всепресветлый царь".[396]

Глава XX

Что в 1611 году случилось в России и особенно в главном городе Москве, почему польский король не пустил своего сына, господина Владислава, избранного русским царем, поехать туда и какое большое несчастье и неисправимое бедствие произошли от этого.

Замки и города, находившиеся во власти Димитрия, объединяются против Москвы. После смерти Димитрия второго все города и крепости, которые были под его властью и помогали ему против Москвы, написали жителям Москвы следующее: что их “попутал грех” (как они обычно говорят — proverbialiter)[397], а Димитрий, выдававший себя за истинного царевича, был бичом для них и для всей Московской земли и т. п. Они снова помирятся с москвичами и будут жить в согласии с ними, если те снова выгонят из города поганое польское войско, этих нехристей, чтобы через то бедная Россия снова успокоилась и не проливалось бы в ней больше столько христианской крови. Жителям Москвы это очень понравилось, они поблагодарили их за то, что они опомнились и хотят исправиться, убеждали их тоже не отказываться принести присягу господину Владиславу, которому они сами уже присягнули, чтобы благодаря этому земля Русская снова стала бы единой.

Вместе с этим письмом жители Москвы послали тайком еще и другие письма следующего содержания: пусть они не отказываются принести при всем народе присягу королевичу, ибо благодаря этому утихнет внутреннее междоусобие, разъединяющее их, и земля Русская опять станет единой. Тем не менее пусть они поразмыслят, как им потихоньку из-под руки уничтожить поляков, которые имеют в их местностях усадьбы или же живут у них в городах, и тем самым поуменьшить число неверных на Руси. Сами они, москвичи, не слабее тех поляков, которые живут у них в Москве, и когда придет время, те тоже хорошо поплатятся; хоть они и одеты в латы и шлемы, все же их забьют насмерть дубинами.

Города Димитрия присягают господину Владиславу. После этого, 2 января 1611 г., города и крепости принесли клятву и присягнули избранному царю, господину Владиславу, и тем сильно пустили дым в глаза полякам. Однако пословица “Malum consilium consultori pessimum”[398], в конце концов, оправдалась на клятвопреступных московитах, как вскоре будет сказано.[399]

25 января, в День обращения апостола Павла, в Москве собрался народ, стали жаловаться, что польские солдаты всячески притесняют их, насильничают, глумятся над их богослужением, бесчестят их святых, стреляя в них из ружей, бьют их соотечественников и сильно бесчинствуют в их домах, кроме того, расточается царская казна, народ обирают, каждый месяц уходят большие деньги на 6000 солдат, а избранный царь Владислав все равно не приезжает.

Русские замышляют нечто другое. Говорили еще, что надо подумать, как это изменить, поскольку видно, что король собирается опустошать, а не укреплять их землю, а это достаточно ясно можно понять из того, что он, вопреки своей клятве, не пускает сюда своего сына. Тут же они дерзко заявили королевскому наместнику, господину Гонсевскому, и всем его ротмистрам и капитанам, чтобы те в кратчайший срок добились приезда избранного царя, если же нет, то сами подобру-поздорову убрались туда, откуда пришли, иначе их выгонят, а московиты для такой завидной невесты скоро найдут другого жениха.

Ответ королевского наместника. Господин Гонсевский ответил им спокойно и попросил их одуматься и не подавать повода к беде, а также не беспокоиться, ибо у короля много дела в своем королевстве, а он хочет снарядить в путь своего сына так, чтобы это послужило к чести и славе как польского королевства, так и русского царства, и кроме того, он хочет сначала завоевать и занять Смоленск, поскольку этот город издавна принадлежит польской короне и для того, чтобы не иметь впоследствии спора из-за него с собственным сыном. Он, Гонсевский, обещает написать его величеству и попросить, чтобы молодой государь был направлен сюда как можно скорее, а тем временем он будет именем своего государя творить суд над поляками, которые учинили что-либо. Пусть московиты подают жалобы, им будет оказана справедливость. Тотчас же после этого некоторые стали жаловаться на одного польского дворянина, который у Сретенских ворот в пьяном виде трижды стрелял в образ св. Марии, и просили, чтобы его наказали, а тогда они на этот раз о других обидах и насилиях промолчат. Наместник приказал тотчас же его арестовать, а затем осудить на смерть. Сжигают одного поляка. Его привели к вышеупомянутым воротам, отрубили ему сначала на плахе обе руки и прибили их к стене под образом св. Марии, потом провели его через эти же ворота и сожгли в пепел на площади, а господин Гонсевский приказал прочесть народу письмо о том, что его величество, избранный царь господин Владислав, скоро прибудет в Москву, пусть они ревностно молятся за него. Его величество повелел творить строгий суд, пресекать бесчинства, защищать московитов, не допускать, чтобы им мешали в их религии, и т. д., что и было выполнено сейчас, когда на их глазах бесчинствующим полякам был дан такой урок, что уж, наверное, они теперь поостерегутся. Московитам следует успокоиться, ибо впредь все будет хорошо, и т. д.[400]

Хотя это как будто утихомирило московитов, все же поляки были настороже, поскольку часть из них уже знала, что московитам не слишком можно доверять. У поляков бдительная стража. Поэтому они выставили у ворот на круглые сутки сильную и бдительную охрану в полном вооружении и запретили русским носить какое-либо оружие, стали обыскивать все въезжающие телеги и сани, не скрыто ли там какое-нибудь оружие, а когда московиты этому удивлялись, отвечали: “Нас только горсточка против вашего народа, поэтому правильно, что мы опасаемся и держимся настороже. Мы-то ничего дурного против вас не замышляем, а у вас, московитов, дурное на уме. Мы не собираемся начинать никаких раздоров и не получали от нашего государя подобного приказания, только держите себя спокойно и сами тоже не начинайте никакого мятежа, а нас вам бояться нечего, и т. п.”. Но у московитов душа болела из-за того, что поляки отняли у них все преимущества, они повесили головы и стали говорить: “Вот каково нам уже приходится, а что же будет, когда наедет еще больше телячьих голов? По их поведению ясно видно, что они хотят подчинить нас и властвовать над нами, это нужно вовремя предотвратить. Мы действительно избрали польского государя, но не для того, чтобы каждый простой поляк был господином над нами и нам, московитам, пришлось бы пропадать, а для того, чтобы каждый у себя оставался хозяином. Русские бранят короля старой собакой, а молодого господина щенком. Пусть король, старая собака (der stara sabacca), подождет со своим щенком-сыном (Tachanock). Если он уж до сих пор не приехал, так пусть и вовсе не является. Не хотим мы иметь его своим государем, а если эти 6000 глаголей (Glagolen) не захотят убраться прочь подобру-поздорову, то мы их всех перебьем, как собак, хоть они и имеют большие преимущества. Наших жителей 700000 человек,[401] если они не на шутку примутся за что-либо, так уж кое-чего добьются”. Московиты смеялись полякам прямо в лицо, когда проходили через охрану или расхаживали по улицам в торговых рядах и покупали, что им было надобно. “Эй, вы, косматые, — говорили московиты, — теперь уже недолго, все собаки будут скоро таскать ваши космы и телячьи головы, не быть по-иному, если вы добром не очистите снова наш город”. Что бы поляк ни покупал, он должен был платить вдвое больше, чем московиты, или уходить не купивши. Отсюда можно заключать, как поляков ненавидели. Некоторые разумные поляки убеждали их добром, говоря: “Смейтесь, смейтесь, мы готовы многое претерпеть от вас и без большой нужды не станем затевать кровопролития между вами и нами, но если вы что-нибудь учините, то глядите, как бы вам потом не раскаяться”, и уходили, осыпаемые насмешками и издевательствами.

13 февраля несколько польских дворян поручили своим пахоликам (Pagolken) купить овса на хлебном рынке, который расположен на том берегу московской речки, называемой Москва. Один из этих слуг проследил, сколько дают русские за кадку, велел ему также отмерить полную кадку и отсчитал за нее польский флорин, ровно столько же, сколько платили русские. Когда же московский барышник не захотел удовольствоваться одним гульденом и пожелал получить два гульдена за бочку, слуга сказал: “Эй ты, курвин сын, москаль (Scurbosin), так тебя растак, почему ты так дерешь с нас, поляков? Разве мы не одного и того же государя люди?”. Московит ответил: “Если ты не хочешь платить по два флорина за кадку, забирай свои деньги и оставь мне мой овес для лучшего покупателя. Ни один поляк у меня его не получит, пошел ты к черту” и т.д.

Убивают 3 поляков. Когда же рассерженный этим польский слуга выхватил саблю и хотел нанести удар барышнику, прибежали около 40 или 50 московитов с оглоблями от саней, убили трех польских слуг и собрали такую большую толпу, что польской конной страже, стоявшей у Водяных ворот на наплавном мосту, приказано было поехать узнать, что там происходит. Когда остальные слуги увидели это, они побежали навстречу польской страже, преследуемые множеством московитов с оглоблями и дубинами, призвали эту стражу на помощь и сказали, что троих из них уже убили без всякого повода, только за то, что они спросили, почему поляки должны давать за кадку овса 2 флорина, если русские платят за нее только один флорин. Расстреливают 15 московитов. Тогда 12 польских наемников врезались на рынке в многосотенную толпу московитов, убили 15 человек и прогнали весь народ с рынка.

Когда же это стало известно в той части города, которая примыкает к Кремлю, и за Белой окружной стеной, то со всех улиц сбежалось несметное множество народу, сильно разъяренного на поляков за то, что они застрелили столько их собратьев. В этот день вскоре началась бы потеха во имя дьявола, если бы этому не воспрепятствовала и не помешала рассудительность наместника. Королевский наместник обращается к народу с речью. Он произнес перед всем народом трогательную речь и честно предостерег их от беды. “Вы, московиты, — сказал он, — считаете себя лучшими христианами на свете. Почему же вы не боитесь бога так жаждете пролить кровь и стать изменниками и клятвопреступниками? Неужели вы думаете, что бог вас за это не покарает? Воистину он сделает это, вы испытаете на себе его бич. Вы убили стольких ваших государей, избрали своим государем сына нашего короля, присягнули и поклялись ему, а теперь только за то, что он не смог приехать сюда так скоро, как вам хотелось бы, вы поносите его и его отца, вы обзываете его щенком, а его отца старой собакой. Господь на небесах велит, чтобы вы воздавали им почести как его наместникам на земле, а вы честите их хуже, чем если бы они были вашими свинопасами. Теперь вы не хотите хранить свою присягу, не хотите иметь его своим государем, а ведь вы сами, по своей доброй воле выбрали его, даже усердно просили короля, чтоб он дал свое согласие на это и дозволил своему сыну стать вашим царем, почему вы и приняли нас в вашу крепость. Вы убиваете его людей и не думаете о том, что мы спасли вас от вашего врага, Димитрия второго. То, что вы содеете вашему и нашему государю Владиславу, вы содеете не человеку, а самому господу, он ведь не позволит насмехаться над собой. Не полагайтесь, любезные государи, на свою мощь и силу и на свою многочисленность, на то, что нас 6000, а вас 700000. Победа зависит не от большого множества людей, а от заступничества и помощи господа бога. Он может помочь при малых силах так же, как и при больших, что достаточно ясно видно из многих примеров, а в последнее время вы даже и сами часто испытывали это на себе, когда вас, такое множество тысяч, не раз на поле побивали незначительные войска. Подумайте, господа, из-за чего вы бунтуете? Кому служим мы, тому и вы слуги и подданные, ваш государь и наш государь. Если вы теперь приметесь за убийства и кровопролития, поистине бог не даст вам в этом удачи, а заступится за нас, как за свое малое воинство, ибо наше дело правое, и в бой мы пойдем за государя нашего”.

Московиты намерены закидать поляков шапками. Тут кое-кто из черни перебил его и сказал: “Ну, все вы вместе нам только на закуску, нам не к чему брать в руки ни оружия, ни дубин, сразу закидаем вас насмерть колпаками (mit Kolpacken)”. Наместник ответил: “Любезные государи, войлочной шляпой не убьешь и девку, а не то что по-настоящему вооруженных героев и испытанных воинов. Устанете кидать и бросать в 6000 девок, а что же будет, если вы натолкнетесь на храбрость 6000 вооруженных воинов. Прошу вас, умоляю и искреннейше предостерегаю, не устраивайте кровавой бойни”.

На это они сказали: “Так убирайтесь отсюда и освободите Кремль и город”. Он опять ответил: “Нам этого не позволяет наша присяга, и не для того мы здесь поставлены нашим государем, чтобы убежать, когда это будет вам или нам угодно, а для того, чтобы оставаться, пока он сам сюда не прибудет”. Они сказали: “Ну, тогда в ближайшие дни никто из вас не останется в живых”. Он ответил: “Это в воле Божией, а не в вашей. Если вы начнете что-либо и не сможете закончить так, как вам этого хочется, то да сжалится бог тогда над вами и вашими детьми. Я достаточно предостерег вас. Мы предоставим вам действовать, а сами будем настороже. Если бог за нас, то вы на нас не наживетесь”. С этими словами он уехал от них назад в Кремль, а люди разошлись все с той же закоренелостью в душе и с тем же ожесточением в сердце.[402]

После того как прошло несколько недель, а о приезде Владислава все-таки ничего не было слышно и, напротив, пошла тайная молва, что его величество не желает доверять своего сына вероломным людям, они стали еще неистовее и безумнее, особенно же после того, как наместник: и военные начальники в четвертое воскресенье поста потребовали съестных припасов и денег для ратных людей. Тут московиты не захотели кормить их ничем, кроме пороха и свинца, и потребовали, чтобы они ехали к своему государю и от него получали свое жалованье. Они изругали постыдным образом также и московитских вельмож, стоявших за короля, а именно — Михаила Глебовича Салтыкова, Федора Андронова, Ивана Тарасовича Грамотина и еще некоторых других, и потребовали, чтобы им выдали всех их, будто бы предавших Россию и своей хитростью добившихся, что ее предложили королевскому сыну.

В ответ на это господин Борковский, главный начальник немцев и иноземцев, приказал немедля начать бить в барабаны и поставить мушкетеров под ружье. Это испугало московитов, около 3000 которых столпилось в Кремле, собираясь бунтовать, и они живо убрались из Кремля. Солдаты уже хотели закрыть ворота Кремля и напасть на клятвопреступных русских, они охотно вцепились бы в них, но начальник не допустил до этого, а сказал: “Стойте и ждите, пока они сами начнут и пойдут на нас. Тогда мы продолжим. Пусть их бранятся, от бранных слов никто не погибал. Если же они будут искать крови, то пусть все идет своим чередом”.[403]

Шествие в Вербное воскресенье. Так через четверть часа в Кремле больше не было ни одного русского, однако было достаточно ясно, что в ближайшее время московиты учинят возмущение по той причине, что военачальник и полковники не хотели разрешить московитам празднование Вербного воскресенья (которое после Николина дня является у них самым большим праздником в году) во избежание мятежа и бунта, поскольку по их обычаю в этот день царь идет из Кремля пешком в церковь (которую они называют Иерусалимом), а патриарх едет, восседая на осле, и этого осла царь должен вести под уздцы. Впереди идет клир в священническом облачении и поет по своему обычаю Осанну. Двадцать или больше боярских детей в красных одеждах идут перед царем и расстилают свою одежду на пути, по которому идут царь и осел с сидящим на нем патриархом; когда царь проходит, они поднимают с земли свою одежду, забегают вперед и снова расстилают ее на дороге, и это продолжается до тех пор, пока он не доходит до Иерусалимской церкви. На санях устанавливается высокое дерево, и его везут вслед за патриархом. На этих же санях стоят три или четыре мальчика и тоже поют Осанну; на ветвях дерева навешаны разные яблоки. За деревом следуют в процессии все князья, бояре и купцы.

Для участия в этом празднестве стекаются бесчисленные тысячи людей. Все, что только может ходить, отправляется туда, и там происходит такое скопление народа, что слабым, малосильным людям нельзя находиться там, если они хотят сохранить здоровье. Осла должен вести Андрей Гундоров. Поскольку, однако, из-за запрещения этого праздника народ еще больше озлобился и получил повод говорить, что лучше умереть всем, чем отказаться от празднования этого дня, то им разрешили праздновать его, только вместо царя пришлось одному из знатных московитских вельмож, Андрею Гундорову, вести под уздцы осла (патриарха, сидящего на осле) до Иерусалимской церкви. Но немецкий и иноземный полк и все поляки были в полном вооружении и начеку. Начальникам все же удалось разведать, что московиты задумали обман и что-то собираются затеять и что сам патриарх — зачинщик всего мятежа и подстрекает народ к тому, чтобы, раз в Вербное воскресенье мятеж не состоялся, поднять его на Страстной неделе.

Узнали они также, что все князья и бояре держат на своих дворах множество саней, нагруженных дровами, чтобы, как только начнется смута, вывезти их на улицы и поставить поперек, так что ни один всадник не сможет проехать по улицам, и поляки не смогут выручить друг друга, так как они рассеяны в разных местах по городу.

Поэтому наместник господин Гонсевский и полковник иноземцев Борковский дали распоряжение, чтобы ни один немец, или иноземец, или поляк под страхом смерти не оставался за третьей или четвертой окружной стеной, а тотчас же направился в Кремль и под Кремль, для того чтобы быть вместе на случай, если начнутся беспорядки, а не так, как это было со свадебными гостями Димитрия первого, разбросанными и рассеянными повсюду.[404]

Увидев, что в понедельник немцы со всем, что у них было, направляются в Кремль, так же как и иноземные солдаты, московиты поняли, что наверное их замысел открыт. Так начинается мятеж. Они просовещались день и ночь, как помешать тому, чтобы все воинские люди собрались в Кремле и перед Кремлем, и затем во вторник, утром 19 марта, московиты начали свою игру, побили насмерть многих поляков (которые эту ночь проводили еще на своих квартирах), сделали больверки и шанцы на улицах и собрались во множестве тысяч.

Наместник послал к ним несколько отрядов конных копейщиков, которые должны были помешать подобным их намерениям, но московиты на них не обратили никакого внимания. Московитские стрельцы (это аркебузники) так в них палили, что много и людей и коней полегло на месте. Если бы не было в крепости набранного из немцев и других народностей полка мушкетеров, а также и поляков, то в тот день едва ли остался бы в живых хотя бы один из этих 5000 конных копейщиков, ибо московиты уже сильно взыграли духом, увидав, как много поляков сбито с коней и какое множество отрядов отступило. Они так ужасно кричали и вопили, что в воздухе стоял гул; к тому же в тысячи колоколов били тревогу.

400 мушкетеров выполняют свой долг. Когда поляков столь бесславно проводили пулями и стрелами снова до ворот Кремля и на них напал великий страх, капитан иноземных ратников господин Яков Маржерет в восемь часов по нашему времени выслал из Кремля на Никитскую улицу три роты мушкетеров, в совокупности всего только 400 человек. Эта улица, длиною в четверть путевой мили, имела много переулков, в которых за шанцами и больверками укрылось 7000 московитов, нанесших большой урон полякам. 400 мушкетеров напали in nomine Domini[405] на николаитов (die Nicolaiten) за первым больверком и так успешно стреляли, что те по многу человек сразу, как воробьи, в которых стреляют дробью, падали на землю. Поэтому с добрый час был слышен ужасающий гул от московитского боевого клича, от гудения сотен колоколов, а также от грохота и треска мушкетов, от шума и завывания небывалой бури, так что поистине слышать и видеть это было очень страшно и жутко. Солдаты тем не менее так стремительно нападали по всей улице, что тут уж московитам стало не до крику и они, как зайцы, бросились врассыпную. Солдаты кололи их рапирами, как собак, и так как больше не слышно было мушкетных выстрелов, то в Кремле другие немцы и поляки подумали, что эти три роты совсем уничтожены, и сильный страх напал на них. Но те вернулись, похожие на мясников: рапиры, руки, одежда были в крови, и весь вид у них был устрашающий. Они уложили много московитов, а из своих потеряли только восемь человек.

С того берега Неглинной (это маленькая речушка в городе) снова послышался сильный крик московитов, которые сделали и там на улицах шанцы и сильно били в набат. Тогда эти три роты отважились пойти и туда тоже, и бог помог им одержать там победу. В течение двух часов они бились с московитами на одном и том же месте, пока не одолели их. Но затем снова собралась толпа на Покровской улице. И так как через некоторое время 400 солдатам стало невмоготу так долго и так далеко бегать с тяжелыми мушкетами в руках и столько часов биться с врагом, стрелять, рубить и колоть, то полковник Борковский выпустил несколько отрядов конных копейщиков, которые должны были прийти им на помощь. Московиты вынуждены оставить город. Поскольку они не могли добраться до московитов на конях по разрытым улицам, полковник приказал поджечь на всех улицах угловые дома, а дул такой ветер, что через полчаса Москва от Арбата до Кулижек была вся охвачена огнем, благодаря чему наши и победили, ибо русским было не под силу обороняться от врага, тушить огонь и спасать оттуда своих, и им пришлось поэтому обратиться в бегство и уйти с женами и детьми из своих домов и дворов, оставив там все, что они имели. Так оправдалась старая военная латынь, которая была поговоркой в древности в Риме и стоит в девятой эклоге из “Буколик” Вергилия: “Ut possessor agelli diceret: haec mea sunt, veteres migrate coloni”[406]. В этот день выгорела третья часть Москвы, и много тысяч людей погибло от пуль, мечей и от охватившего их огня.

Улицы, где стояли ювелирные и оружейные лавки, были до того завалены мертвыми телами, что ноги проходивших там в некоторых местах едва касались земли. Большие трофеи. Воинские люди захватили в этот вечер в ювелирных и других лавках огромную и превосходную добычу золотом, серебром, драгоценными каменьями, жемчугом, дорогими украшениями, парчой, бархатом, шелком и т. п.

На следующую ночь остальные русские укрепились у самого Кремля, в Чертолье, где накануне пожара не было. Точно так же и живущие по ту сторону Москвы-реки тоже построили шанцы напротив Кремля, водрузили на укреплениях свои знамена и стали расхаживать от одного шанца к другому. Треугольник. Те, что были в Чертолье, занимали треугольник, образуемый большой Белой стеной, и находилось там около тысячи стрельцов. Они подобным же образом сделали шанцы на улицах, по обе стороны от стен, полагая, что наши станут штурмовать с лобовой стороны. Замосквореченские сделали шанцы у наплавного моста против Водяных ворот, поставили туда пушки и упорно стреляли по нашим. Они тоже, как и другие, предполагали, что наши придут с лобовой стороны.

Московиты со своими “преимуществами”. То, что произошло 20 марта. Но капитан Яков Маржерет применил замечательную военную хитрость. Он предоставил им укрепляться и сторожить, а сам, поскольку лед на Москве-реке был еще крепкий, вывел своих мушкетеров через кремлевские Водяные ворота на реку и, оказавшись таким образом между врагами и их укреплениями, мог нападать направо и налево, как ему вздумается. Помимо того, на льду стояли двенадцать польских конных рот, наблюдавших, не подойдет ли кто-либо слева на смену чертольцам, но те оставались в своих шанцах. Капитан Яков Маржерет прошел с солдатами по льду вдоль Белой стены до пяти башен, затем обогнул город и вошел через городские ворота, находившиеся в тылу врага, который не ждал отсюда опасности и держал эти ворота открытыми для своих друзей, находящихся в других больверках или шанцах. Благодаря этому русские и проиграли, ибо они охраняли больше передние шанцы, чем ворота в тылу. Наши неожиданно для них в один миг напали на шанцы, быстро на них взошли, всех побили насмерть, подожгли шанцы и все Чертолье.

Пан Струсь с 1000 всадников. Когда это увидели те, которые были на других шанцах по ту сторону реки, они пали духом, и, надо думать, совсем в ужас их привело то, что как раз in punkto[407], когда наши поляки стали выбираться на берег, чтобы иметь больше простора, пришел из Можайска пан Струсь с 1000 отборных конников, которые стали рыскать по городу, где им вздумается, жечь, убивать и грабить все, что им попадалось. Солдаты держались храбро. Сравняв с землей Чертолье, наши солдаты отправились и на ту сторону реки Москвы, тоже подожгли шанцы и все дома, до которых они могли добраться, и тут уж московитам не помогли ни крик, ни набат. Нашим воинам помогал и ветер и огонь, и куда бы московиты не отступали, за ними гнались ветер и пламя, и ясно было, что господь бог хочет покарать их за кровавые убийства, клятвопреступления, лихоимство и эпикурейское содомитство.

Тут можно было видеть, как люди толпами бежали за город в ближайшие монастыри. К полудню уже не было ни малейшего сопротивления, и не видать было московитских воинов. Так в течение двух дней великая Metropolis (столица) Russiae (имевшая в окружности более 4-х немецких миль) обратилась в грязь и пепел, и не осталось от нее ничего, кроме Кремля с пред кремлевской частью, занятых королевскими людьми, и нескольких каменных церквей. Большинство же прочих церквей внутри и снаружи Белой стены были построены, как и все другие строения во всей России, в виде блокгауза из одного только дерева; все, что тоже было построено из дерева, — самая внешняя, четвертая окружная стена, которая шла вокруг всей Москвы, со всеми домами и дворами, стоявшими внутри, равно как и усадьбы князей, бояр и богатых купцов у Белой стены, — все было превращено в пепел.[408]

Так незначительный отряд, а именно — 800 немцев и солдат из других народов и 6000 поляков, прогнали прочь со дворов и домов, со всего, что они там имели, 700000 человек, способных действовать и саблями, и ружьями, и луками со стрелами, а вместе с этими людьми и их жен и детей, и всем им пришлось смотреть, как пылали место пребывания их царей и весь город, обливаться своим собственным жиром, убивать самих себя порохом и свинцом и отдавать чужеземцам на расхищение свою богатую казну (которая неисчислима, а для многих — невероятна). Из нее оплатили все королевское воинство до 1612 г. Семь корон, 3 скипетра. Семь царских корон и три скипетра, из них один — из цельного рога единорога, очень богато украшенный рубинами и алмазами, а также несказанно много редкостных драгоценных изделий должны были познать, как ite in orbem universum[409] — кочевать по чужим землям.

Поляки после смуты сместили патриарха, который был dux und author omnis seditionis[410], и велели, чтобы 30 стрелков стерегли его в Кирилловском монастыре до прибытия господина Владислава, в ожидании возмездия, которое он заслужил подстреканием к такому бунту и мятежу, из-за которого плачевно погибло столько людей, вся Москва подверглась разрушению и был причинен непоправимый вред огнем и грабежом. Иными словами: “Не по вкусу тебе мир — будешь сыт по горло войной, не хочешь благословения — получай проклятие”.

Последнее московиты и навлекли на себя в тот день, как рубашку, согласно тому, что написано в книге Премудрости: чем кто согрешит, тем и наказывается. Несколькими годами раньше они достаточно проявили свою ужасающую жестокость на немцах в Лифляндии грабежом, убийствами, пожарами, разгулом и опозориванием или обольщением женщин и девушек. Теперь им за это воздано и отплачено сторицею. Если они вывезли из Лифляндии ценностей на 100000 гульденов, то у них забрано больше чем 100 бочек золота. Немногие немецкие пленные женщины и девушки, которым они причинили зло и увели их из Лифляндии в Москву, не могут идти в сравнение с громадным числом стольких тысяч их женщин и девушек, опозоренных и обольщенных поляками.

Вред, причиненный России пожарами, так велик, что на опустошенных местах можно вполне поместить 4 или 5 Лифляндий. В этой семилетней войне убито больше 600 000 московитов, состоявших в их списках в то время, когда я еще был там, не считая тех, которые в разных местах были тайно умерщвлены и спущены под лед или брошены в воду, а скольким им еще придется заснуть на сырой земле раньше и прежде, чем они снова обретут прочный мир!

Так как в течение четырнадцати дней не видно было, чтобы московиты возвращались, воинские люди только и делали, что искали добычу. Большие трофеи. Одежду, полотно, олово, латунь, медь, утварь, которые были выкопаны из погребов и ям и могли быть проданы за большие деньги, они ни во что не ставили. Это они оставляли, а брали только бархат, шелк, парчу, золото, серебро, драгоценные каменья и жемчуг. В церквах они снимали со святых позолоченные серебряные ризы, ожерелья и вороты, пышно украшенные драгоценными каменьями и жемчугом. Многим польским солдатам досталось по 10, 15, 25 фунтов серебра, содранного с идолов, и тот, кто ушел в окровавленном, грязном платье, возвращался в Кремль в дорогих одеждах; на пиво и мед на этот раз и не смотрели, а отдавали предпочтение вину, которого несказанно много было в московитских погребах — французского, венгерского и мальвазии.

Кто хотел брать — брал. Ляпунов. От этого начался столь чудовищный разгул, блуд и столь богопротивное житье, что их не могли прекратить никакие виселицы, и только потом Ляпунов положил этому конец при помощи своих казаков. Столь постыдно воинские люди использовали во зло эту большую победу, а господу богу никакого благодарения не воздали! Солдаты стреляют по врагу жемчугом. Из спеси солдаты заряжали свои мушкеты жемчужинами величиною с горошину и с боб и стреляли ими в русских, проигрывали в карты детей знатных бояр и богатых купцов, а затем силою навсегда отнимали их от отцов и отсылали к их врагам, своим родителям и родственникам.

Тогда никто или мало кто из солдат думал о таком прекрасном провианте, как шпик, масло, сыр, всякие рыбные припасы, рожь, солод, хмель, мед и т. п. Все это, имевшееся в изобилии, было умышленно сожжено и уничтожено поляками, тогда как все войско несколько лет могло бы этим кормиться с избытком. Забывают о провианте. Верно польские солдаты полагали, что если только они будут носить шелковые одежды и пышности ради наденут на себя золото, драгоценные камни и жемчуг, то голод не коснется их. Хотя золото и драгоценные камни имеют замечательные свойства, когда их обрабатывают chimica arte[411], но все-таки они не могут насытить голодный желудок.

Через два или три месяца нельзя было получить за деньги ни хлеба, ни пива. Мера пива стоила 1/2 польского гульдена, т. е. 15 м. грошей, плохая корова — 50 флоринов (за такую раньше платили 2 флорина), а караваи хлеба стали совсем маленькие.[412] До сожженных погребов и дворов, где было достаточно провианта, да еще много было закопано, они уже не могли добраться, ибо Ляпунов (о котором упоминалось выше) вернул обратно бежавших московитов, и на третьей неделе после мятежа, во второе воскресенье после Пасхи, они снова взяли Белый город, потому что нашим с таким небольшим количеством людей невозможно было его занимать и удерживать. Благодаря этому московитские казаки забрали из сожженных погребов весь оставшийся провиант, а нашим пришлось облизываться. Если же они тоже хотели чем-нибудь поживиться, то должны были доставать это с опасностью для жизни, да и то иногда не могли ничего найти. Как говорится: “Post haec occasio calva”. He следует упускать удобного случая, а также “Cudendum dum ignitum ferrum”. Надо ковать пока железо еще горячо.

Так обстояло дело, когда во второе воскресенье после Пасхи сего 1611 г. королевские воины в Москве снова были осаждены московитами и ежедневно стали происходить такие большие стычки, что священникам и цирюльникам дела хватало. От всего полка немцев и воинов других национальностей осталось только 60 солдат. Кремль уж давно сдался бы сам из-за голода, если бы господин Иван-Петр-Павел Сапега в день св. Иакова этого же года не выручил его, с ловкостью пройдя Белый город, занятый московитами, и доставив в Кремль, кроме прочего провианта, 2000 караваев хлеба. Новодевичий монастырь. В отсутствие господина Сапеги, отправившегося в загон, московиты осадили и взяли Девичий монастырь (das Divitza monastir), расположенный в полумиле от Кремля и занятый нашими, и этим отняли у наших все ворота, которыми еще можно было пользоваться, так что ни войти к ним, ни выйти от них не могла даже собака или кошка, отчего им пришлось очень страдать.

Когда же господин Сапега занемог тяжкой болезнью, от которой он и умер, их снова выручил в день св. Варфоломея военачальник польской короны в Лифляндии господин Карл Хоткевич (посланный его величеством королем польским и пр. в Москву с несколькими тысячами испытанных воинов), который доставил полякам на этот раз столько провианта, что они были в состоянии продержаться довольно долго. Те же московиты силой берут снова Москву. Но так как потом Ходкевич уже не смог больше ничего доставить им и не смог снова отбить и отогнать московитов, чтобы вызволить поляков в крепости, ибо русских чем дальше, тем становилось больше и они усилили осаду Москвы, не жалея ни старания, ни усердия, ни труда, ни крови, чтобы вернуть ее себе со всем, что к ней относилось, польское же войско с каждым днем уменьшалось и слабело, то московиты в конце концов многократными, длительными и ужасающими штурмами отвоевали и снова захватили московский Кремль — местопребывание царей, ужасным образом уничтожили и умертвили всех, оставив в живых лишь нескольких знатных поляков, чтобы потом в обмен на них освободить своих, находившихся в плену в Польше.[413] После того как они получили обратно московский Кремль, местопребывание царей, они избрали царем своего соотечественника, знатного вельможу Михаила Федоровича из рода Никитичей, и короновали его. Его отца зовут князь Федор Никитич, этого Федора Никитича (как выше упоминалось) Димитрий второй сделал патриархом, а впоследствии он вместе с Шуйским и его братьями был уведен в плен в Польшу.[414] Если этот новый царь удержит свою державу, значит ему очень везет, ибо хотя московиты и его величество король шведский (брата которого они прежде тоже избрали царем, а потом не захотели принять) заключили соглашение, по которому московиты уплатили большие деньги и отдали королю в потомственное владение, отказавшись от них навечно, следующие шесть мощных крепостей: Кексгольм, Нотебург, Копорье, Гдов, Ямгород, Ивангород (называемый русской Нарвой и расположенный точно и прямо против немецкой Нарвы в Лифляндии по ту сторону реки, именуемой Нарвой, течение которой в этой местности на протяжении нескольких миль является границей между Россией и Лифляндией) — и Корелу со всем относящимся к ней великим княжеством, а за это получили обратно большой торговый город Новгород с огромным относящимся к нему великим княжеством Новгородским и, таким образом, заключили вечный мир со Швецией,[415] все же мало вероятно, чтобы его величество король польский (во власти которого все еще находится крепость и все великое княжество Смоленское, простирающееся до Путивля на 100 миль, которое ему, однако, очень дорого обходится), как и сын его королевского величества принц Владислав, оставили неотомщенным причиненное им великое бесчестье, почему следует опасаться, что если с этой стороны будет предпринято что-либо решительное, то с новым царем будет быстро покончено, поскольку русские уже и теперь не слишком довольны им, так как, говорят, он не печется о правлении сам, а, против их обычая, все предоставляет делать маршалу (Marschall) и другим вельможам, усердствуя только в пьянстве. К тому же есть более знатные вельможи, которые, судя по слухам, держат сторону короля и принца Владислава и упорно стремятся склонить его величество к тому, чтобы он снова выступил в поход и опять попытал счастья, и тогда, как только это произойдет, к королю несомненно перейдут много тысяч московитов и помогут по старой привычке свергнуть своего нового царя.[416]

Боже праведный, коему все подвластно, положи в милости своей конец этим долгим кровавым войнам и окажи такую милость, чтобы эти закоренелые египтяне отступились от своего идолопоклонства и обратились к истинной, праведной вере Христовой, признали и осознали свою вину и греховность, покаялись перед господом богом, утихомирились и успокоились и служили своему государю вернее и покорнее, чем прежде.

Да сбудется и свершится это всемогущею волею божией во славу и хвалу его пречестного имени, на распространение его святого слова божия, на умножение и благо всего христианства, особенно же на утешение всем живущим в этой стране, еще уцелевшим в столь тяжких войнах бедным христианам (среди которых, увы, и мой старший сын, по имени Конрад Буссов, и некоторые другие близкие родственники, которые, как упоминалось выше, приехали из Лифляндии в правление Бориса Федоровича), ради возлюбленного сына твоего, истинного князя миролюбия, Иисуса Христа. Аминь! Аминь! Аминь!

ПРИЛОЖЕНИЯ

Письмо Конрада Буссова герцогу Фридриху-Ульриху Брауншвейгскому

28 ноября 1613 года [417]

Ваша светлость! Высокородный государь и господин!

Прослужив с 1569 г. по Р. X. за пределами Германии, в Лифляндии и России, при дворах государей и владетельных особ, ныне я вот уже год как возвратился, преодолев, благодарение богу, много смертельных опасностей, в любезное мое и всех немцев отечество Германию, в княжество Люнебургское. Из этих чужих земель (где примерно в 800 немецких милях, как там считают, за главным городом Москвой, в Сибирских татарских землях, увы, остался в тяжкой неволе и подвластности один из моих сыновей) я, однако, не привез ничего, кроме наготы своей, да записок о происходящих там внутренних мятежах и ужасающих войнах (вследствие коих эта бедная страна на протяжении многих сотен миль плачевно разорена и опустошена, а многим из нас, иноземцев, живших в России, пришлось для спасения жизни покинуть ее, бросив имевшиеся у нас там прекрасные владения и все свое имущество). Из записок этих мы, один достойный человек и я, постарались, сколь могли в простоте своей разумнее, составить прилагаемую книгу, поскольку у нас было больше возможностей сделать это, чем у других, ибо мы могли не только наблюдать и записать все, что во время этого разорения происходило там в разных местах, свидетелями и участниками чего частью были мы сами, но и проследить события, имевшие место при тамошнем дворе за несколько лет до того и послужившие поводом для этих intestini belli[418], так как нам удалось получить сведения о них как от московитов, так и от тех немцев, кои уже до нас много лет жили в России и записывали эти дела по мере того, как они происходили. И хотя, правда, многие достойные воины (из тех, кои действовали на стороне шведов или поляков против московитов, а также на стороне самих московитов против их врагов), вернувшись оттуда, наверное, рассказывали повсюду об этих событиях, все же вряд ли возможно, чтобы эти люди могли получать и получали достоверные во всем сведения о первоначальных причинах этих intestini belli и о том, что за все это долгое время случалось и происходило там в разных местах, ибо ни немецким поселенцам, ни сотням тысяч московитов не было известно все. Поскольку мы, мой товарищ и я, положили много сил и труда, частью разузнавая обо всех этих делах от честных и достойных доверия людей, частью, как уже говорилось выше, пережив их сами, и знаем, что все истинно так одно за другим и происходило и никакой лжи, никакого обмана сюда не примешалось, я возымел большое желание обнародовать это среди немцев в виде печатной книги, оно мне помешало то, что книгопечатники дорого запрашивают, а я неимущ. Эти московитские дела я хотел бы верноподданнейше посвятить и принести в дар вашей светлости (поскольку по прибытии сюда я узнал, что ваша светлость — особый любитель таких или подобных исторических повествований), к чему меня побуждает и следующее: когда вашей светлости любезный дядя, его светлость покойный высокородный государь и господин Иоганн, наследный принц Норвежский, герцог Шлезвиг-Голштинский, Стормарнский и Дитмаршенский, граф Ольденбургский и Дельменгорстский наихристианнейшей памяти, против всех ожиданий, к великому прискорбию, скончался в юных летах там, в Московии, я, как и все иноземцы, с великим плачем и сетованием провожал прах усопшего государя до места его упокоения, каковое находится у самого алтаря немецкой церкви, что в четверти путевой мили от города Москвы, о чем вашей светлости почтительно доложил и сообщил недавно в Вольфенбюттеле верный управитель и слуга вашей светлости, а мой любезный друг, Клавес Мюллер; и поскольку я, как подобало, включил и это в прилагаемую книгу, то я с надлежащим почтением верноподданнейше предлагаю и приношу ее в дар вашей светлости со смиренной просьбой принять ее благосклонно, хоть она незначительна и нескладна, и изъявить согласие быть моим милостивым государем и господином, а если таково будет ваше милостивое соизволение, то и обнародовать ее среди немцев через Вольфенбюттельскую книгопечатню вашей светлости, в каковом случае просил бы уделить и мне милостиво несколько экземпляров.

Помимо того, милостивейший государь и господин, поскольку я, как уже говорилось выше, с юности находился на службе у государей и владетельных особ, я осмеливаюсь смиренно предложить вашей светлости свои услуги, и если ваша светлость соизволит милостивейше принять меня в число своих малых слуг, то я надеюсь, что с божьей помощью мое поведение послужит вашей светлости к удовольствию, а мне к дальнейшему покровительству. В случае же, если в данное время нет свободной должности, к которой меня можно было бы приставить, я верноподданнейше прошу вашу светлость предоставить мне пристанище, быть может в монастыре вашей светлости, до тех пор, пока ваша светлость не соизволит поручить мне несение какой-либо службы, за что я, дабы верноподданнейше заслужить это перед вашей светлостью, и днем и ночью буду без устали выказывать свое рвение, Молю господа всемогущего даровать вашей светлости и достохвальному Брауншвейгскому долгую жизнь, доброе здоровье, счастливое и мирное правление и всяческое преуспеяние, а моей ничтожной персоне — благоволение и покровительство вашей светлости.

Дано в наследном городе

вашей милости

Ганновере

28 дня ноября месяца.

Письмо Конрада Буссова И. Пепарино от 3 февраля 1614 г. [419]

Высокоуважаемому и ученейшему господину Иоганну Пепарино, доктору обоих прав, благороднейшему тайному советнику, моему всемилостивому и всесильному покровителю.

Высокоуважаемый и ученейший и всемилостивейший господин доктор!

Вместе с выражением моей постоянной готовности к услугам, я усердно благодарю Вас за то, что Вы, высокоуважаемый и ученейший господин, несколько дней тому назад милостиво приняли от меня Московскую Реляцию и передали ее нашему всемилостивому князю и господину. В прошении, приложенном к Реляции, я предложил его княжеской милости свою верноподданную службу и сообщил о себе, что я из Московской земли ничего не вывез, а наоборот, должен был там, к сожалению, оставить все мое обширное состояние и что на моей родине я не нашел ничего, чем мог бы себя содержать. А так как я большую часть своей жизни провел на службе у князей и господ, то поэтому нужда заставляет меня снова верноподданно просить у них о милостивом вспомоществовании. Так и к Вам поэтому, высокоуважаемому и ученейшему господину, направлена покорнейшая просьба, не соблагоизволите ли всемилостивейше оказать покровительство мне, бедному изгнаннику-горемыке, перед его княжеской милостью, чтобы я не только получил благосклонное решение по поводу переданной Реляции и был бы милостиво принят его нижайшим слугой, но поскольку с прокормлением здесь трудно, чтобы до тех пор, пока мне не дадут какую-либо службу по управлению, мне разрешили бы столоваться в княжеском доме. Чтобы все это важное благодеяние, высокоуважаемый и ученейший господин, заслужить, остаюсь всегда вашим слугой. Всевышний бог не оставит Вас, высокоуважаемый и ученейший господин, без должного вознаграждения.

Вольфенбюттель

3 февраля 1614 г.

Высокоуважаемого и ученейшего господина

постоянный слуга

Конрад Буссов,

собственной рукой.[420]

План г. Москвы

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ААЭ — Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией имп. Академии Наук, тт. I—II, СПб., 1836.

АИ — Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией, тт. I—II, СПб., 1846—1847.

АМГ — Акты Московского государства, т, I, СПб., 1890.

БАН — Библиотека Академии наук СССР.

ГПБ — Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.

ДАИ — Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографической комиссией, т. 1—12, СПб., 1846—1872.

ЛОИИ — Ленинградское отделение Института истории.

ПСРЛ — Полное собрание русских летописей, изданное Археографической комиссией, т. XIV, 2-я половина, СПб., 1910.

РИБ — Русская историческая библиотека, изд. Археографической комиссии, т. I, СПб., 1872; т. XIII, СПб., 1891.

Сб. РИО — Сборник Русского исторического общества, т. 137, СПб., 1912.

СГГД — Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Коллегии иностранных дел, ч. 1—5, М., 1813—1894.

ЦГАДА — Центральный государственный архив древних актов.

ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете.

Примечания

1

П. Пирлинг. Исторические статьи и заметки. СПб., 1913, стр. 71.

2

В. Кордт. Чужоземнi подорожнi по Схiднi й Европi до 1700 р. Киев, 1926.

3

В этом отношении с Буссовым может быть сопоставлен лишь Петрей, сочинение которого, однако, в части, посвященной описанию событий начала XVII в., представляет собой компиляцию, целиком основанную на Хронике Буссова.

4

См. настоящее издание, стр. 69. (Далее ссылки на настоящее издание даются в тексте)

5

А. Kunik. Aufklarungen fiber Konrad Bussow und die verschiedenen Redactionen seiner Moskowischen Chronik. СПб., 1851, стр. 37.

6

Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1700 г. и их сочинений, ч. 1 и II. М., 1864, стр. 27.

7

А. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 36—37.

8

Там же, стр. 31.

9

Там же, стр. 37.

10

Там же, стр. 36.

11

Там же, стр. 51.

12

Там же, стр. 56.

13

Там же, стр. 56.

14

Там же, стр. 59.

15

ЦГАДА, ф. 96, № 2. На обороте почерком грамоты написан адрес: “Государю царю и великому князю Борису Федоровичу всеа Руси”. Далее другим почерком помечено: “109 мая 3 день с Ортемоном Назаревым”.

16

Петр Петрей (Peer Persson) — шведский дипломат и писатель, современник Буссова, автор известного сочинения о России “История о великом княжестве Московском”, опубликованного им сначала на шведском языке в Стокгольме в 1614—1615 гг., а затем, в переработанном виде, — на немецком языке в Лейпциге в 1620 г. Немецкое издание Петрея напечатано в подлиннике и с вариантами из шведского издания в одном томе с Хроникой Буссова в 1851 г. в издании: Rerum Rossicarum Scriptores exteri, т. I, СПб., 1851 (далее — RRS). Русский перевод: Петр Петрей. История о великом княжестве Московском. Перевод А. Н. Шемякина. М., 1867 (далее — П. Петрей)

17

Петр Петрей, стр. VIII.

18

Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение..., ч. II, стр. 145.

19

Цитирую в перероде Грота, впервые опубликовавшего данное известие. См.: Я Грот. Действительно ли Мартин Бер автор хроники? Журнал Мин. нар. просв., 1849, № 5 (отдельный оттиск), стр. 22 (далее — Я. Грот). Шведский оригинал см.: RRS, т. I, стр. 338

20

Привожу текст из немецкого издания, также в переводе Я. Грота: “Посему несправедливо известие Мартина Бера, который пишет, что он сам погребал Густава в монастыре Димитрия Солунского и получил за сие 20 рублей в награду: ибо Россияне никак не дозволят хоронить в своем храме, монастыре или на кладбище какого-нибудь иноверца, ни знатного, ни незнатного. Не успев склонить Густава поднять оружие на свое отечество, Борис условился с несколькими иноземцами овладеть Нарвою нечаянно, посредством коварства, и отнять ее у Швеции. Главным начальником заговора был Конрад Бусс, но умысел не удался, заговорщики были пойманы, обезглавлены и колесованы, за сию достойную награду им надлежало благодарить вероломного своего руководителя” (Я. Грот, стр. 21)

21

ЦГАДА. ф. 96, д. 1, лл. 1 —14. — О деятельности Тимофея Выходца в Нарве см.: И. И. Смирнов. “Новые материалы о вывозе хлеба из России (конец XVI века). Вопросы истории, 1961, № 4.

22

ЦГАДА, ф. 64, д. 16, лл. 6 и 14. — Оба эти дела были известны Карамзину, использовавшему их в своей “Истории государства Российского”, а также Кунику, который ссылается на них в своей работе о Буссове. Фотокопии архивных дел (ЦГАДА, ф. 64, д. 16; ф. 96, д. 1) находятся в Рукописном отделе БАН СССР (Собрание воспроизведений). Имена даются в транскрипции источника.

23

ЦГАДА, ф. 64, д. 16, л. 9.

24

Там же, л. 6.

25

Там же

26

Там же

27

Там же, л. 5.

28

Там же, лл. 6—20.

29

Там же, л. 7.

30

Там же

31

Там же, лл. 7—8.

32

Там же, л. 13.

33

Там же.

34

Там же, лл. 13—14.

35

Там же, л. 14.

36

Там же.

37

Там же

38

Там же

39

A. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 67.

40

Там же, стр. 66.

41

Хотя Буссов говорит просто “Димитрий”, но то, что здесь имеется в виду не Лжедимитрий I, а именно Лжедимитрий II, следует не только из всего контекста рассказа, подразумевающего, что расправиться с немцами хотел тот же самый Димитрий, который дал им поместья “за верную службу”, но из прямого указания, что немцы служили Димитрию “три полных года”, т. е. 1608—1610 гг. В другом месте Хроники Буссов вкладывает в уста Лжедимитрия II речь, обращенную к немцам, о том, что за их службу он их наградил — дал им владенья князей и бояр.

42

Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение..., ч. II, стр. 28.

43

Наиболее вероятным видеть в калужском поместье Буссова именно Крапивну, расположенную, по словам Буссова, “тридцати шести милях от Москвы”, т. е. в районе Калуги. Ни Федоровское (“в 14 милях от Смоленска”), ни Рогожна (“в семи милях от Москвы”) не могли быть калужскими.

44

Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение..., ч. II, стр. 27.

45

Правда, в одном месте своей Хроники (именно в главе VIII, посвященной доказательству самозванства Лжедимитрия I) Буссов употребляет следующую фразу. “После этого убийства (Лжедимитрия I, — И. С.) я ехал вместе с одним немецким купцом (но имени Бернд Хопер, родом из города Риги) из Москвы в Углич” (стр. 132). Основываясь на этом месте, и Аделунг (Критико-литературное обозрение..., ч. II, стр. 28) и Куник (Aufklaerungen..., стр. 54) считают, что после воцарения Шуйского Буссов уехал из Москвы — сначала в Углич, а оттуда в Калугу. Однако в цитированном месте Буссов говорит не об отъезде из Москвы в Углич, а о поездке в Углич, когда он, Буссов, жил в Москве (и о самой этой поездке вспоминает лишь в связи с вопросом об убийстве царевича Димитрия в Угличе в 1591 г.)

46

И. С. Шепелев. Освободительная и классовая борьба в Русском государстве в 1608—1610 гг. Пятигорск, 1957, стр. 55.

47

И. И. Смирнов. Восстания Болотникова. М.—Л., 1955; И. С. Шепелев. Освободительная и классовая борьба...

48

Об отношении Буссова к крестьянству, классовые интересы и цели борьбы которого были глубоко чуждыми и враждебными Буссову и его сотоварищам, дает представление следующая характеристика крестьян и их борьбы, даваемая Буссовым в связи с освободительной борьбой против Лжедимитрия II и тушинцев в 1609 г.: “Если крестьяне приходят в ярость, они обычно ведут себя, как обезумевшие, помешанные и как бешеные дикие свиньи, не щадят ничего, разрывают и раздирают, что только могут, и, ударив раз, продолжают бить по одному месту” (стр. 157). Эту характеристику по силе и выразительности можно сравнить со знаменитыми словами Лютера о восставших крестьянах: “Их нужно бить, душить и колоть, тайно и открыто, так же, как убивают бешеную собаку”. Следует, однако, отметить, что Буссов, в противоположность Лютеру, оправдывает “ярость” восставших крестьян, заявляя: “Единственной причиной их отпадения от Димитрия были несправедливости и большие бесчинства поляков, которые не могли отказаться от грабежей и насилия, пока их не стали спускать под лед, перерезать им горло или даже вздергивать их на виселицу. Они отнимали силою у бедняков, невзирая на то, что те присягнули Димитрию, все, что у них было, как если бы это были злейшие враги, а ведь эти бедные люди много отдавали в лагерь на содержание войска. Из-за этого им приходилось все прятать и закапывать в землю от грабителей-поляков, что слишком тяжко было постоянно терпеть этим людям и дало им повод... взбунтоваться против грабителей-солдат Димитрия и отпасть от него” (стр. 157—158)

49

Наиболее крупной фигурой среди иноземцев-военных, активных участников восстания Болотникова, являлся капитан Альберт Вандтман, шотландец по национальности, “но его обычно, — указывает Буссов, — звали паном Скотницким, так как он долго жил в Польше” (стр. 112). Скотницкий занимал при Лжедимитрии I важный пост командира одной из трех сотен царской стражи (стр. 112). Но затем, — по-видимому, тогда же, когда и Буссов, — он оказывается уже в Калуге, а после перехода Болотникова из Калуги в Тулу, в мае 1607 г., становится “воеводой” Калуги, “главой города” и успешно руководит обороною Калуги во время второй осады ее воеводами Шуйского осенью 1607 г. (стр. 148). При Лжедимитрии II Скотницкий продолжал “воеводить” в Калуге, “но потом впал у Димитрия в немилость и был смещен, ибо отказался идти против польского короля” (стр. 164). В 1610 г. Скотницкий был обвинен в предательстве и по приказанию Лжедимитрия II утоплен в Оке. “Последние слова” Скотницкого, по Буссову, были: “Я в течение трех лет так преданно служил и выдержал такую тяжкую осаду” (стр. 164). О том, что Лжедимитрии II “раскаивался в казни воеводы Скотницкого, когда обнаружилась его невинность”, см. стр. 171.

50

ПСРЛ, т. XIV, стр. 105.

51

АИ, т. II, № 307.

52

РИБ, т. I, стлб. 713.

53

О действиях казаков см.: АИ, т. II, № 307.

54

РИБ, т. I, стлб. 712 и 713. Ср.: А. Гиршберг. Марина Мнишек. М., 1908, стр. 263.

55

РИБ, т. I, стлб. 711—712.

56

АИ, т. II, № 307.

57

Записки гетмана Жолкевского. Изд. Муханова, СПб., 1871, стр. 113.

58

АИ, т. II, № 307.

59

АИ, т. II, № 307. — Этим недоверием калужан к Шаховскому следует объяснить то, что ему не удалось удержать в Калуге свое руководящее положение и он оказался вынужденным уступить место первого воеводы Дмитрию Трубецкому, отойдя на второй план (хотя и оставшись в полках Трубецкого)

60

РИБ, т. I, стлб. 712—713.

61

Дневник Сапеги (A. Hirschberg. Polska a Moskwa. Львов, 1901, стр. 292)

62

О посылке Мариной “хлопа” с письмом к Сапеге, спрятанным в свече, сообщает дневник Сапеги (там же, стр. 293). Текст письма Марины Мнишек Сапеге см. у Немцевича (I. U. Niemzewiecz. Dzije Panowania Zigmunta III, т. II. Варшава, 1819, стр. 502)

63

С. А. Белокуров. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907, стр. 217.

64

ПСРЛ, т. XIV, стр. 105.

65

АИ, т. II, № 313.

66

См. эту переписку: АИ, т. II, №№ 313, 317; ААЭ, т. II, № 182; СГГД, ч. II, № 237.

67

ПСРЛ, т. XIV, стр. 105.

68

Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение..., ч. II, стр. 28.

69

А. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 79.

70

Н. Костомаров. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия, 1604—1613. Собр. соч., т. IV, СПб., 1903, стр. 530. — В дальнейшем — Н. Костомаров.

71

Дату смерти Сапеги (14 сентября н. ст.) см.: A. Hirschberg. Polska a Moskwa, стр. 325. О приходе Ходкевича (4 октября н. ст.) см.: Костомаров. Смутное время..., стр. 583 (со ссылкой на Краевского). Следует отметить, что у Устрялова (равно как и в рукописном переводе Хроники Буссова, хранящемся в Рукописном отделении ГПБ, шифр: Нем. IV, 163) имеется ошибка в обозначении года: вместо 1611 г. — 1612 г. (Н. Устрялов. Сказания современников о Димитрии самозванце, ч. I. Изд. 3-е, СПб., 1859, стр. 142—143, в дальнейшем — Н. Устрялов; ср. наст. изд., стр. 190, и RRS, ч. I, стр. 129, где верное обозначение — 1611 г.)

72

Н. Устрялов, ч. I, стр. 143.

73

Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение..., ч. II, стр. 11.

74

Биографические данные о Маржерете см.: Н. Устрялов, ч. I, стр. 237—242, Г. Жордания. Очерки из истории франко-русских отношений конца XVI и первой половины XVII в. Тбилиси, 1959.

75

Н. Устрялов, ч. I, стр. 423; ср.: СГГД, ч. II, № 285.

76

См. переписку об этом посольстве между Сигизмундом III и боярами: СГГД, ч. II, №№ 271—274.

77

А. Hirschberg. Polska a Moskwa, стр. 339—340.

78

Н. Устрялов, ч. I, стр. 447.

79

Там же, стр. 305.

80

A. Hirschberg. Polska a Moskwa, стр. 340.

81

То, что Буссов не поехал в Варшаву, видно из того, что, рассказывая, как “на недавнем сейме в Варшаве, в Польше, состоявшемся в 1611 г. в день св. Мартина”, Сигизмунд III показал послу от турецкого султана бывшего царя Василия Шуйского, находившегося в плену в Польше, Буссов предваряет этот свой рассказ следующей формулой: “Достойные доверия люди, которые в то время были посланы из Лифляндского города Риги на сейм и сами видели и слышали это, заверяют...” (стр. 179), — указывающей, что сведения о Варшавском сейме Буссов получил, будучи в Риге, от рижан.

82

Карамзин. История государства Российского, т. X, примеч. 27, и по указателю под словом “Мартин Бер”; Н. Устрялов, ч. I (Берова Летопись Московская); Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение..., ч. II, стр. 26—66; Я. Грот, стр. 22; A. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 26 и сл.; Е. Herrmann. Geschichte des russischen Staates. Гамбург, 1846, Приложения: Uber die chroniken von Konrad Busso, Petrejus und Martin Beer, стр. 780—782. — Подробный обзор историографии о Буссове вплоть до начала 50-х годов XIX в. дает Куник в указанной работе. Ср. также: В. Кордт. Чужоземнi подорожнi..., стр. 66—67.

83

Н. Устрялов, ч. I, стр. 4.

84

A. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 17.

85

Цитирую по Гроту (см.: Я. Грот, стр. 21)

86

См. наст, изд., стр. 85; RRS, стр. 10; Н. Устрялов, ч. I, стр. 19; Рук. отд. ГПБ, шифр: F, IV. 320, л. 12 об. — Следует отметить, что у Устрялова и в списке ГПБ текст неисправен: вместо фамилии Бера говорится “пастор Леве из Нейштата” (Н. Устрялов, ч. I, стр. 19) или “пастором Мартыном Леве новогородцем (Neostachenfem)” (список ГПБ, л. 12 об.). Я. Грот предположил по этому поводу, что “имя Леве или опечатка, или по ошибке переписчика попало сюда вместо имени Бер, которое, если было написано нечетко, очень легко могло подвергнуться такому превращению по сходству букв, встречающихся в обоих именах, когда их представишь себе в немецкой скорописи” (Я. Грот, стр. 7). Во всяком случае, особенно с учетом варианта в списке ГПБ, не вызывает сомнения, что здесь имеется в виду Бер.

87

RRS, т. I, стр. 74 (текст клятвы у Буссова), стр. 211 (текст клятвы в немецком издании Петрея) и стр. 359, прим. 540—547 (цитированный выше текст из шведского издания Петрея и разночтения в тексте клятвы)

88

Там же, стр. 135-136.

89

Я. Грот, стр. 22.

90

Ср.: A. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 35, ср. стр. 76.

91

Краткий биографический очерк Мартина Бера см.: наст, изд., комм., № 21.

92

Kunik, Aufklaerungen..., стр. 38—39.

93

См. “Постскриптум” Куника от 21 апреля 1851 г., в котором он отмечает, что хотя после того, как ему стали известны письма Буссова, отдельные места его работы должны были бы в некотором отношении подвергнуться переработке, он “по случайным обстоятельствам” оставляет их в прежнем виде (A. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 35)

94

В заключительной части своей работы Куник, ссылаясь на письма Буссова, признает участие Бера в написании Хроники Буссова, но считает его “очень ограниченным” и выразившимся, кроме составления текста клятвы Фидлера, молитв и псалма, да еще “двух-трех сообщений”, в том, что Бер “придал всему сочинению более или менее гладкую форму” (A. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 75). Вместе с тем, однако, Куник допускает, что участие Бера, “может быть, объясняет некоторую непоследовательность немецкого стиля” Хроники.

95

Это предположение можно подкрепить обращением к тексту сохранившейся записки М. Бера (Benchte), относящейся ко времени его пребывания в Нарве в качестве пастора. Эта записка, посвященная бичеванию алчности, честолюбия, разврата и других пороков его прихожан, может служить характерным образцом литературного стиля Мартина Бера, сочетая в себе язык библейского проповедника с вкрапленными в текст латинскими словами и выражениями (журнал “Das Inland”, 1836, № 36). Еще любопытнее для характеристики облика Бера его автограф — запись в альбоме Олеария 28 января 1634 г., представляющая собой латинское изречение: “Omne solum forti patria est, ut piscibus aequor” (Смелому всякая земля — отечество, как рыбам море). Трудно сказать, что полнее отразилось в этом афоризме: латинская ли ученость Бера, как бывшего студента Лейпцигского университета и пастора евангелической церкви, или та же самая психология кондотьеризма, что у Буссова, “помощником” и “зятем” которого являлся М. Бер (Das Inland, 1851, № 44)

96

А. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 75.

97

Там же, стр. 12; см. также археографическое введение, стр. 67 (Вольфенбюттельский II список)

98

Куник прямо говорит, что не имел возможности пользоваться той копией с Дрезденского списка Хроники Буссова, которой владел Аделунг (A. Kunik Aufklaerungen..., стр. 21)

99

Так, в Хронике имеется: 3 речи царя Федора (стр. 116, 146, 180), 7 речей Бориса Годунова (стр. 82, 83, 90, 91, 92); 3 речи Василия Шуйского (стр. 79, 81); 9 речей Лжедимитрия I (стр. 94, 95, 108, 110, 113, 119, 121); 13 речей Лжедимитрия II (стр. 138, 145—146, 151, 161—162, 168, 170, 172—173, 177); 7 речей Марины Мнишек (стр. 124, 152, 164, 170); 6 речей Мартина Бера (стр. 169, 170, 171, 172, 173); 4 речи князя Шаховского (стр. 135, 136); 4 речи Болотникова (стр. 139, 144, 146) и др., а также речи “поляков”, “немцев”, “бояр”, “народа” и др.

100

Ф. Энгельс. Военные произведения, т. I, стр. 164.

101

Еще более выразительна в этом отношении биография Маржерета, сначала активного участника на стороне Генриха IV в гражданских войнах во Франции (см. обращение Маржерета к Генриху IV, помещенное в начале книги Маржерета: Н. Устрялов, ч. I, стр. 247—248), а затем служившего (последовательно) Борису Годунову, Лжедимитрию I, Василию Шуйскому, Лжедимитрию II, Сигизмунду III и, наконец, пытавшегося предложить свои услуги ополчению Минина и Пожарского.

102

А. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 39—40.

103

Я. Грот, стр. 12.

104

Sir Thomas Smithes voiage and entertain ment in Russia London, 1605—1607. Русский перевод: Путешествие и пребывание в России сэра Томаса Смита. Перевод, введение и примечания И. М. Болдакова, СПб., 1893.

105

В. Кордт. Чужоземнi подорожнi.., стр. 82—83.

106

Н. Устрялов, ч. II, стр. 7.

107

А. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 34.

108

Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение.., ч. II, стр. 66.

109

Е. Herrmann. Geschichte..., стр. 780.

110

Я. Грот, стр. 31.

111

А. Kunik. Aufklaerungen.., стр. 73 (обещанное Куником специальное исследование по этому вопросу не было им написано)

112

Там же, стр. 75.

113

Н. Устрялов, ч. I, стр. 143.

114

Там же, стр. 140—141.

115

Там же, стр. 140.

116

Там же, стр. 91.

117

А. Kunik. Aufklaerungen…, стр. 56.

118

Там же, стр. 74.

119

Н. Устрялов, ч. I, стр. 86

120

Там же, стр. 116—117.

121

Там же, стр. 141.

122

Там же, стр. 34—67.

123

Я. Грот, стр. 18.

124

Там же, стр. 22-23.

125

В связи с этим Я. Грот отметил, что в списке Хроники Бера (Буссова), которым пользовался Н. М. Карамзин, Ритлингер назван венгерцем

126

Я. Грот, стр. 26—27.

127

Там же, стр. 27

128

1) Так, у Петрея и в Дрезденском списке имеется сообщение о ссылке Юрия Мнишка в 1606 г. в Ярославль (П. Петрей, стр. 240; наст, изд., стр. 127), в Устряловском же списке это сообщение отсутствует (Н. Устрялов, ч. I, стр. 71). С другой стороны, у Петрея и в Устряловском списке сообщается точная дата высылки поляков из Москвы: 31 мая; в Дрезденском же списке говорится неопределенно: “в конце мая” (П. Петрей, стр. 240; Н. Устрялов, ч. I, стр. 71; наст, изд., стр. 127). 2) У Петрея и в Дрезденском списке говорится, что Болотников, придя в Путивль, убедил путивлян в том, что Димитрий жив, и они “жертвовали имениями, жизнью, всем, чем могли” (П. Петрей, стр. 251), “проливали свою кровь и теряли свое состояние и имущество” ради Димитрия (наст, изд., стр. 139). В Устряловском же списке изображается так, что сам Болотников, по его рассказам, “проливал кровь за Димитрия и потерял все, что имел” (Н. Устрялов, ч. I, стр. 82). 3) Однако описание осады Москвы Болотниковым у Петрея восходит к редакции Устряловского списка (П. Петрей, стр. 253; Н. Устрялов, ч. I, стр. 83). Дрезденский же список дает совершенно иную редакцию (наст, изд., стр. 139—140). К редакции Устряловского списка, а не Дрезденского, восходит и рассказ Петрея о посылке Василием Шуйским после падения Тулы казаков под Калугу (П. Петрей, стр. 261; Н. Устрялов, ч. I, стр. 92—93; ср. наст, изд., стр. 148)

129

В подтверждение такой датировки времени окончания работы над третьей редакцией можно указать еще следующее, устраняя при переработке первой редакции текста хронологический рубеж времени ее написания (см. выше), Буссов, однако, сохранил в неприкосновенности рассуждение о том, “сколько новых волнений и тревог принесет России” сын Марины Мнишек, “если бог сохранит ему жизнь” (стр. 179). Это свидетельствует о том, что работа над третьей редакцией была закончена еще до казни Заруцкого и “воренка”, казненных в 1614 г.

130

Ни Н. М. Карамзин, ни Н. Устрялов не приводят полного названия “Московской хроники”. Куник, отмечая это, цитирует по Румянцевскому списку часть заглавия, опущенную Карамзиным, — однако, в свою очередь, также опускает некоторую часть заголовка (А. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 14). Поэтому о полном тексте заголовка можно судить лишь по переводу в списке ГПБ (см. археографическое введение, стр. 70). Привожу параллельно название Хроники в оригинале и в русском переводе:

Chronicon Muscoviticum, continens res а morte Joannis Basilidis Tyranni, omnium quos sol natos homines vidit. immanissimi et truculentissimi, Ad Christi 1584. mortui, mirabih, varia ас luctuosa return conversione et vicissitudme gestas... usque ad А. С. 1612.

“Летопись Московская, содержащая происшествия начиная от смерти царя Иоанна Васильевича, лютейшего и жесточайшего из всех людей под солнцем, умершего по рождестве Христове в 1584 г., с удивительною, различною и печальною переменою оных (происшествий), служащая примером для поступков царей с их подданными, весьма полезная и назидательная для чтения, простирающаяся до 1612 г. по рождестве Христове”.

131

Единственным исключением является рассказ о саморазоблачении Фидлера в Калуге. Здесь, в Академическом списке, текст, как и в Дрезденском, имеет восклицание о “земле” и о “нас, присутствовавших при этом” (RRS, т. I, стр. 75). В этом можно видеть недосмотр редактора Академического списка, позволяющий вместе с тем наглядно представить себе тот текст, который был положен в основу последней редакции Хроники Буссова.

132

Н. Устрялов, ч. I, стр. 91.

133

RRS, т. I, стр. 80.

134

То, что Археографическая комиссия получила от Оболенского именно оригинал Румянцевского списка (а не одну из копий с него), доказывается тем, что, цитируя в своей статье заключение академика Круга о Хронике Буссова, сделанное им для Румянцева и содержащее ряд ссылок на отдельные листы рукописи, Куник указывает, что по приведенным номерам листов “можно судить, что у Круга речь идет о том самом списке, который прислал мне князь Оболенский” (А. Kunik. Aufklaeungen..., стр. 31)

135

См.: Путеводитель по Архиву Ленинградского отделения Института истории М.—Л., 1958.

136

А. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 14.

137

“Der Verfasser ist unbekannt. Wahrscheinlich zwar ein deutscher, durch K. Boris nach Russland gezogener, Geistlicher. Auch Augen-und Ohrenzeuge nach S. 78 u. fg Uebrigens ist das Exemplar wovon diese Abschrif. genommen ist, nicht autographum sondern spatere Abschrift wie die Verschiedenheit der Orthographic beweiset”. “Nach fol, 139a ist M. Mart. Beer Neostadiensis, der wahrscheinlichste Verfasser. Die claselbst versprochener Psalmen und Gebete sind in dem Originale nicht vorhanden. Ob sie wol irgend gedruckt sind?”.

138

A. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 14.

139

Н. Устрялов, ч. I, стр. 19.

140

Я. Грот, стр. 7.

141

A. Kunik. Aufklaerungen..., стр. 28.

142

Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение..., ч. II, стр. 30.

143

Ср.: Н. Устрялов, ч. I, стр. 47 и 56 и список ГПБ, лл. 43 об. и 51 об.

144

Ср.: Н. Устрялов, ч. I, стр. 74 и список ГПБ, л. 71.

145

Ср.: Н. Устрялов, ч. I, стр. 119 и список ГПБ, л. 116.

146

Н. Устрялов, ч. I, стр. 394.

147

Ср.: Н. Устрялов, ч. I, стр. 27, список ГПБ, лл. 20—21 об. и наст. изд., стр. 91.

148

Ср.: Н. Устрялов, ч I, стр. 74, список ГПБ, лл 71—71 об и наст изд. стр. 132.

149

Вот несколько примеров: у Устрялова в указателе (Устрялов дает немецкую транскрипцию лишь в указателе, в списке ГПБ немецкая транскрипция дается в тексте перевода в скобках) — Zerpach и Serpo, в списке ГПБ — Zizou (л 42), у Устрялова — Zarewo-Zaiemitz, в списке ГПБ — Zarowaiemitz (л 107), у Устрялова — Mironitsch, в списке ГПБ — Moronitsch (л. 145)

150

Н. Устрялов, ч. I, стр. 4.

151

RRS, т. I, стр. 70.

152

Там же, стр. 208 и 358.

153

Устрялов, ч. I, стр. 81; список ГПБ, л. 79.

154

Хотя некоторые записи на полях рукописи относятся к более позднему времени, тем не менее они имеют значение для понимания отдельных мест текста, а также для изучения взаимоотношения сохранившихся списков Хроники.

155

На специальный запрос БАН СССР о судьбе Дрезденской рукописи Хроники Конрада Буссова Саксонская государственная библиотека в отношении от 2 января 1957 г. писала, что “die Handschriften Conrad Bussows zu den Kriegsverlusten gehort” (БАН, Отдел рукописной и редкой книги)

156

Вольфенбюттельская рукопись получена Библиотекой АН СССР в 1957 г. в виде микрофильма.

157

К копии письма Шенеман предпослал следующий заголовок: “Conrad Bussow's eigenhaendiges Schreiben an Hzg. Friedr. Ulrich von Braunschweig etc. bei Uebersendung des Manusknptes seiner Russischen Geschichten etc.”.

Шонсман сообщает шифр, под котооым числилось тогда письмо Буссова в Вольфенбюттельскоп библиотеке: Extrav. 56. fol (nr. 149a der Briefe), Extrav, одно из отделений (6-е), на которые делится все рукописное собрание Вольфенбюттельской библиотеки. См.: О. Heinemann. Die Handschriften der Herzoglichen Bibliothek zu Wolfenbiittel, 1884. стр. VI.

Вслед за копией письма Буссова Шечеман сообщает ряд сведений о рукописях Хроники Конрада Буссова, хранящихся в Вольфенбюттельской библиотеке. Приводим этот отрывок из письма Шенемана:

“Von Bussow's Verwirrtem Zustande des Russ. Reiches etc. besitzl die Wolfenbuettler Bibliothek nur drei Handschriften:

1. Das Original. Extravagantium nr. 86 in fol. „Neue Zeitg. aus Moscowitia“.

2. Gleichzeitige Copie. Extrav. nr. 125, 15 fol. „Werwirrter Zustd. etc.“.

3 Nicht viel jiingere Abschrift. Extr. nr. 41, fol.

„Chronicon Muscowiticum“.

Diese letztere is voran gebunden der „Beschreibung der Moscouittieschen Rayse“ von J. G. Payerle, welche Schmidt Phiseldek als Anhang des ersten Theils seiner Einleitung in d. russ. Geschichte in einem sehr lobenswerthen Auszuge, der sich moeglichst an die des Originals haltend nur unnuetze Klemigkeiten uebergeht, nerausgegeben hat”.

Сведения Шенемана о рукописях Хроники Конрада Буссова совпадают с тем. что о них сообщил в Академию наук еще А. Шлецер. В своем отчете от 16 мая 1768 г. Шлецер сообщал в Академию о материалах по русской истории, хранящихся в Вольфенбюттельской библиотеке, и между прочим перечислил списки Хроники Буссова:

“Chronicon Moscoviticum ab A. 1584 ad Ann. 1612.

“Peyerle. Reise nach Moskau vom. J. 1606 bis 1608. Dieser Verffasser glaubte noch, der wahre Demetrius sey entkommen.

“Neue Zeitungen aus Moscoviter Land vom J. 1610”.

Извлечения из отчета Шлецера напечатаны: Allgemeine Historische Bibliothek, Bd. 8, Halle, 1768, стр. 283—284. Названная Шлецером рукопись Паерле, как следует из приведенного письма Шенемана, оыла присоединена при переплете к рукописи Хроники Буссова. Именно по этой рукописи упомянутый в письме Шенемана Шмидт-Физельдек напечатал отрывок из записок Паерле в качестве приложения к его книге “Versuch einer neuen Einleitung in die Russische Geschichte” (erster Theil, Riga, 1773, стр. 315— 384).

Как видно из официального письма Вольфенбюттельской герцогской библиотеки от 5 апреля 1960 г., имеющегося в Библиотеке Академии наук СССР, указанные Шенеманом рукописи в настоящее время хранятся по-прежнему в этой библиотеке. В письме помимо упомянутой выше рукописи Хроники К. Буссова (Extravagantes 125-15), использованной в данном издании, описаны еще следующие рукописи Хроники:

1. Extravagantes 41, рукопись XVII в., 267 лл., озаглавлена: “Chronicon Muscoviticum continens res a morte Johannis Basilidis Tiranni... anno Christ! 1584 mortui... usque ad annum Christ! 1612”, 19 глав.

2. Extravagantes 86, рукопись XVII в., 151 лл., озаглавлена: на л. 1 “Newe Zeitung auss Moscowiter Landt”, на л. 1 об. “Summarische Relation und Erzelung...”, 19 глав.

3. 32.5 Aug. 2°, рукопись XVII в., сборник на л. 604, заглавие: “Summarische Relation vonn aigentlichem Ursprung dieses ietzigen bluetigen Kriegs ihn Reusslandt, unndt was sich allerseits, innerhalb sechs undt zwainzig Jahren mitt fuenff regierenden Kaysern zugetragen... undt von der Erwohlung Herrn Vladislai dess Konigs in Pollen Sigismundi tertii Sohn, undt vonn der grausammen Zerstoerung der Hauptstatt in Reusslandt Moscovia genannt... geschrieben den ersten Martii Anno 1612 durch Conradt Bussow auss der Statt Luenneburg buerttig.”, 19 глав.

158

Краткое описание рукописи см.: Е. И. Боброва. Собрание иностранных рукописей. В книге: Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук СССР, вып. 2, Л., 1958, стр. 214—215.

159

“Хроника Конрада Буссова, так долго остававшаяся в рукописи, была в первый раз напечатана санктпетербургской Археографической комиссией в 1851 г. в первом томе „Сочинений иностранных писателей по русской истории“, изданных Археографической комиссией. Том 1, содержащий Московскую хронику Конрада Буссова и Петра Петрея. Петрополис. В типогр. Эдуарда Праца, 1851. 4°. Но этот напечатанный текст Буссова не лишен, однако, пропусков. Настоящий экземпляр представляет собою заверенную копию с рукописи Дрезденской библиотеки”.

160

“Что вышеприведенная копия с находящейся в Дрезденской королевской библиотеке рукописи, озаглавленной „Смутное состояние Русского государства“ и обозначенной 0.67, выполнена тщательно, подтверждает доктор Густав Клемм, королевский библиотекарь”.

161

Смутное состояние Русского государства во время правления царей Федора Ивановича, Бориса Годунова и особенно Димитриев, а также Василия Шуйского и избранного потом королевского польского принца Владислава от 1584 г. до 1613 г., именно до начала ныне благополучно правящего царского дома, год за годом, тогда же, на основании личных наблюдений, правдиво и старательно описанное в очень примечательном дневнике с такими подробностями, которые нигде больше не указаны и не известны, и в назидание потомству оставленное в виде подлинной старой рукописи одним, проживавшим тогда в Москве, немцем господином Конрадом Буссовым, его королевского величества Карла, герцога Зундерманляндии, а ныне шведского короля под именем Карла IX, ревизором или интендантом завоеванных у Польской короны селений, городов и замков, впоследствии же владельцем поместий — Федоровское, Рогожна и Крапивна в Москве.

162

Ссылка сделана на издание 1647 г.

163

Сообщение, то есть краткий рассказ оо истинном происхождении современных кровопролитных военных событий в стране московитов, или в России. И что там в течение двадцати шести лет при пяти правящих царях (как они желают, чтоб титуловали и называли их властителей) произошло, как один за другим они достигли короны и власти и как потеряли их.

Кроме того, об избрании господина Владислава, сына короля польского Сигизмунда III. Наконец, о жестоком разорении столицы России, называемой Московией. Из чего явствует, что гибельный, адский смутьян (когда с обеих сторон недостает надлежащего наблюдения) может создать и подготовить между правительством и подданными страшную смуту, мятеж и бедствие.

Составлено Конрадом Буссовым, родом из Люнебургского княжества, для пользования, в знак уважения и в честь всех любителей исторических повествований.

В 1612 г. 1 марта в Риге рукопись приведена в полный порядок и в [16] 17 г. должна была быть доставлена для напечатания (как это видно из контракта типографа), но автор тем временем умер в Любеке и достойно погребен около соборной церкви.

164

J. Bakmeister. Essai sur la Bibliotheque et le Cabinet de curiosites et d'histoire naturelle de l'Academie des sciences de Saint-Petersbourg. St. Ptsb., 1776, стр. 86.

165

Опыт о библиотеке и кабинете редкостей... Академии наук. СПб., 1779, стр. 59.

166

“Сказания иностранных писателей о России, изданные Археографической комиссией. Т. I. Московские летописи Конрада Буссова и Петра Петрея”. СПб., 1851, стр. 1—136. Пропуски в печатном тексте по сравнению с текстом рукописи в общем незначительны. Издатели опустили во всех случаях эпитет “tyrannische”, употребленный Буссовым в отношении Ивана Грозного, все нецензурные русские слова и выражения, данные Буссовым в латинской транскрипции, а также сделанные Буссовым переводы их на немецкий или латинский языки. Опущены в нескольких случаях ругательные выражения Буссова в отношении религии русских, их икон и святых. Опущен более или менее значительный текст относительно “мощей” св. царевича Димитрия и “чудес”, якобы происходивших от грооа этого новоявленного святого. Как явствует из объяснительных записок 1851 г. А. А. Куника, поданных в Археографическую комиссию, текст о св. Димитрии был исключен уже тогда, когда Хроника была отпечатана (I том издания “Сказания иностранцев” был напечатан в 1849 г.). А. А. Куник объясняет включение текста о св. Димитрии в издание тем, что этот текст был ранее напечатан (Куник имеет в виду издание Устрялова), и тем, что в 1849 г. не было еще “определительности в цензурном уставе”. Вынужденный после напечатания по требованию цензуры исключить текст о св. Димитрии, Куник пишет: “К сожалению этот рассказ в 59 печатных строчек, так что невозможно оставить такой значительный пробел. Такой пробел дал бы повод к самым неприятным толкам для меня как издателя и для самой Комиссии”. Куник предлагает “приличным образом” заполнить этот пробел, напечатав здесь выписки “из второй редакции сочинения Буссова”. “К счастью, — писал далее Куник, — эти выписки, касающиеся лица Буссова, можно весьма кстати приложить в виде дополнения к стр. 63 нашего издания, т. е. к тому месту, где Буссов говорит: „Я выехал из Москвы“. Рассказ о перенесении св. Димитрия занимает стр. 65 и 66 нашего издания. Таким образом пробел заполнится легко” (Архив АН СССР, ф. 95, оп. 3, № 163, лл. 12, 12 об.). Однако осуществить свое намерение Кунику не удалось, в вышедшем в свет в 1851 г. первом томе “Сказаний иностранцев” этой вставки нет.

167

В другом переводе и с другой копии эта редакция была опубликована Н. Устряловым в издании “Сказания современников о Димитрии самозванце” (СПб., 1836)

168

Заметки на полях издания помещены в текст и выделены курсивом — Thietmar. 2005

169

Воровство и выдумка

170

Сообщение Буссова, что Иван Грозный умер в 1584 г. “в пятое воскресенье после Пасхи”, ошибочно. Царь Иван IV умер 18 марта 1584 г. Пасха в 1584 г. была 19 апреля.

171

Словами, что царь Федор “больше любил ходить к Николе и к Пречистой, чем к своим советникам”, Буссов хотел подчеркнуть набожность царя. Под “Пречистой” Буссов подразумевал кремлевский Успенский собор, который он называет чаще церковью св. Марии (см. стр. 83). Какую Никольскую церковь мог иметь в виду Буссов — установить невозможно. Можно предположить также, что выражение “ходить к Николе” не означало здесь какой-либо конкретной церкви, а было указанием лишь на наиболее чтимого святого. Обращает на себя внимание то, что святой Николай Буссовым поставлен ранее богородицы (Пречистой). Указания на большое значение Николая в культе русских встречаются довольно часто в Хронике Буссова (см. стр. 109, 117, 122, 123, 132, 133, 145, 275 и др.). По Буссову, в религиозном мировоззрении русских св. Николай как-то сливался с Иисусом Христом (например, русские клялись крестом с изображением Николая). Частично такое извращение символики православной церкви можно объяснить тем, что Буссов, как иностранец, не понимал русского церковного ритуала; однако сам факт выдвижения в Хронике Буссова св. Николая на первый план обусловлен несомненно широким распространением культа св. Николая среди русского населения. О культе св. Николая в XVI — XVII вв. свидетельствуют не только данные фольклора, многочисленные Никольские церкви, монастыри и часовни, воздвигаемые в то время в России, но и прямые указания других наблюдателей-иностранцев. Так, известный деятель “Смуты” пан Мартын Стадницкий рассказывал, что сам слышал, как во время богослужения (в подмосковном селе Вязёмах) поп прославлял Николу чудотворца и якобы “свою речь заключил так, что коли бы бог старый змерл, Микула богом бы был”, на что будто бы дьячок возразил, что старый бог умереть не может. С. Ф. Платонов, приведя этот факт, отметил несерьезное и циничное отношение Стадницкого “к религии страны”. Однако нам кажется, что наблюдение Стадницкого может быть поставлено в связь с фактом особого почтения русских к св. Николаю, отмеченного Буссовым (см.: С. Ф. Платонов. Москва и запад в XVI — XVII веках. Л., 1925, стр. 48). О распространении культа св. Николая в начале XVII в. в России свидетельствует и разговор царя Бориса с Акселем Гюльденстиерном, записанный последним в своем дневнике. Когда Гюльденстиерн на вопрос Бориса, как почитают св. Николая в Дании, сказал, что ему не оказывают ни большой чести, ни бесчестия, а почитают его наравне с другими святыми, то Борис покачал головой и много говорил о славных чудесах, совершенных св. Николаем (A. W. Fechner. Chronik der Ewangelischen Gemeinden in Moskau, Bd. I. M., 1876, стр. 143).

172

Исследователи со времен Карамзина (М. Н. Карамзин. История государства Российского, т. X, изд. Эйнерлинга, стлб. 14, примеч. 27; в дальнейшем — М. Н. Карамзин) сомневались в правильности сообщения Буссова об избрании Бориса правителем. С. Ф. Платонов указал, что в рассказе Буссова об этом “мало соответствия московским обычаям”. “Вряд ли, — пишет Платонов, — Борис нуждался в подобной церемонии боярского избрания и царской инвеституры: она только дразнила бы его завистников-бояр” (С. Ф. Платонов. Борис Годунов. Пг., 1921, стр. 31). Установление полной власти Бориса Годунова при Федоре было результатом обостренной борьбы боярских групп, имевших влияние на дела после смерти Ивана IV. По замечанию Платонова, к лету 1587 г., с кончиною Н. Р. Юрьева, удалением И. Ф. Мстиславского и опалою Шуйского, в Москве уже никто не мог соперничать с Борисом. Тогда Борис принял ряд мер, чтобы “оформить и узаконить свое положение у власти при неспособном к делам государе” (там же, стр. 31).

Во-первых, царским пожалованием он присвоил себе пышный титул: “Государю великому шурин и правитель, слуга и конюший боярин, и дворовый воевода, и содержатель великих государств, царства Казанского и Астраханского”. Во-вторых, приговорами Боярской думы Борису было дано право сношения с иностранными правительствами в качестве высшего правительственного лица, в результате чего он стал “вне обычного порядка московских служебных отношений, поднявшись над ними, как верховный руководитель московской политики”. В-третьих, для всех своих официальных выступлений Борис выработал старательно обдуманный ритуал, в котором не было ни чего упущено, что бы могло подчеркнуть высокое положение правителя. Так, при посольских приемах он один стоял у трона царя, иногда держал даже в руках державу символ власти, устраивал в своем дворе не менее пышные, чем у царя, приемы послов на которых впоследствии рядом с правителем стал появляться его сын Федор; с каждым годом увеличивался придворный штат правителя, и т. д. Росло и личное богатство Годунова — доходы его, по данным Флетчера, превышали 100 тысяч рублей в год. 3 Годуновым числилось подмосковного поместья 212 четвертей, подмосковной вотчины 113 четвертей и вотчин в Тверском-Бежецком верху и Малом Ярославце 3302 четверти. Кроме того, за ним были поместья в Угличском, Ростовском и Переяславском уездах, ему же принадлежала богатая волость Вага. Как правитель государства Бори собирал с некоторых территорий в свою пользу дани и оброки (Г. Н. Бибиков. Земельные пожалования в период крестьянской войны и польской интервенции начал XVII в. Уч. зап. Моск. гор. пед. инст., т. II, в. I, 1941, стр. 186). Все эти условия — придворный фавор и влияние, правительственное первенство и громадные по тому времени средства — “укрепили и узаконили” примерно с 1588 — 1589 гг. “властодержавное правительство” Бориса, но не “избрание”, о котором пишет Буссов (С. Ф. Платонов. Борис Годунов, стр. 31 — 34).

173

Обвинение Буссовым Бориса Годунова в том, что у царя Федора не осталось в живых “ни одного наследника”, — якобы все они были погублены заблаговременно по проискам Бориса, — вряд ли справедливо. Отсутствие наследников у царя объясняется скорей его болезненностью. Единственная дочь Федосья, родившаяся у царской четы в мае 1592 г., в скором времени умерла (25 января 1594 г.), так как была очень слабым ребенком (С. Д. Шереметев. Царевна Федосия Федоровна (1592-1594 гг.). Старина и новизна, СПб., 1902).

174

Лучше предупредить события, чем быть предупрежденным ими

175

Об играх мальчика Димитрия, оскорбительных для Бориса Годунова и его приближенных, вслед за Буссовым говорит пространно Петрей (История о великом княжестве Московском. Перев. с нем. А. Н. Шляпкина, М., 1879, стр. 170; в дальнейшем: П. Петрей); о необычайном уме царевича, который, будучи еще мальчиком, выражал беспокойство о судьбе государства, говорит И. Масса (Краткое известие о Московии в начале XVII в. Перев. с голл. А. А. Морозова, М., 1937, стр. 3 в дальнейшем: И. Масса). А. Палицын передает слух, что Димитрий часто “в детских глумлениях глаголет и действует” оскорбительно в отношении окружения царя Бориса (Сказание Авраамия Палицына. Подготовка текста и комментарии О. А. Державиной и Е. В. Колосовой, М. — Л., 1955, стр. 102; в дальнейшем: А. Палицын). Разумеется, мальчик делал это под влиянием своих родственников — Нагих, стремившихся воспитать царевича в духе вражды к Борису. Комментаторы последнего издания А. Палицына сомневаются, что царевич вел себя подобным образом, и считают это слухами, которые распространяли враги Нагих (А. Палицын, стр. 284).

176

При характеристике исторических событий прошлого, которых Буссов наблюдать не мог (как указано выше, Буссов прибыл в Москву, вероятно, в 1601 г., — с стр. 17), он пользовался рассказами участников этих событий или очевидцев, разговорами, слухами, а также, вполне возможно, и русскими официальными источниками правительственными грамотами и историко-литературными памятниками, в которых историческое прошлое оценивалось с определенных классовых позиций и с точки зрения определенных борющихся политических групп. В оценке Бориса Годунова и методов, какими он достиг власти, Буссов держится той точки зрения, которая была изложена в грамотах правительства Шуйского и нашла отражение также в литературном произведении, написанном в начале лета 1606 г, — в так называемой “Повести 1606 года” (С. Ф. Платонов датирует повесть временем от 3 июня 1606 г. до августа того года, см.: С. Ф. Платонов. Древнерусские сказания и повести о смутном времени XVII в. СПб., 1888, стр. 4). В первых грамотах Шуйского после переворота 17 мая о Димитрии Угличском писалось лишь, что он умер в Угличе, где и погребен (СГГД, ч. II, № 142, стр. 300). Но уже в грамоте царицы Марфы от 21 мая 1606 г. утверждается, что “царевич Димитрий Иванович убит на Углече передо мною и перед братьею моею, от Бориса Годунова, ныне лежит на Углече” (СГГД, ч. П, № 1 стр. 307). В связи с объявлением в агитационных целях Димитрия Угличского “святым” версия о “злодейском убийстве” и “мучениях” Димитрия оказалась очень кстати. В грамотах Шуйского официально утверждалось, что убит Димитрий по проискам Годунова (СГГД, ч. II, № 147, стр. 311). Эта официальная точка зрения, освещенная церковным авторитетом, — дело касалось “святого”, — повторялась в различных историко-литературных произведениях XVII в., в том числе и в официальной редакции “Нового летописца” 1630 г. (ПСРЛ, т. XIV), а также в официальных актах царей из династии Романовых, в том числе в избирательной грамоте царя Михаила Федоровича (СГГД, ч. I, № 203, стр. 605). “Повесть 1606 года” дошла в составе “Иного Сказания”, представляющего собой литературно-публицистический памятник компилятивного характера (К. Н. Кушева. Из истории публицистики смутного времени XVII века. Уч. зап. Саратовск. гос. унив., т. V, 1926, вып. II). Подобно составителям грамот и автору “Повести 1606 года”, Буссов считает Бориса Годунова вдохновителем убийства царевича Димитрия, как последнего стоявшего на его пути законного наследника русского престола. Буссов воспринял эту официальную концепцию полностью и даже не упоминает также официально провозглашенную в грамотах царей Федора и Бориса Годунова версию о смерти царевича Димитрия в результате несчастного случая (эпилепсии), подтвержденную следственным делом. Нельзя, конечно, думать, что Буссов не знал этой версии, так как в период борьбы с Лжедимитрием I Годунов многократно в грамотах и церковных актах вновь и вновь провозглашал ее (СГГД, ч. II, №№ 60, 78). Об источниках легенды о смерти царевича Димитрия см. статью А. А. Рудакова “Развитие легенды о смерти царевича Димитрия в Угличе” (Истор. зап., т. 12, 1941, стр. 256 и ел.). Буссов ошибается, когда говорит, что двое убийц Димитрия были уничтожены по приказу Бориса на пути к Москве. Однако те лица, которые, по официальной версии царя Шуйского, были подосланными от Бориса убийцами Димитрия (Данила Битяговский и Никита Качалов), были убиты толпой во дворе Угличского дворца по указке Нагих (матери и дядей Димитрия). Это подтверждается и следственным делом (СГГД, ч. II, № 60, стр. 105).

177

Сообщение Буссова о пожарах в Москве, последовавших сразу же после майских угличских событий, подтверждается “Новым летописцем”. Здесь указывается также район Неглинной (“от Чертольских ворот по самую Неглинну”) как наиболее пострадавший от пожара (ПСРЛ, т. XIV, стр. 42). Однако составитель “Нового летописца”, достаточно враждебный Борису Годунову, все же не обвиняет его в умышленном поджоге. Подобно Буссову, другие иностранцы — И. Масса, П. Петрей и Маржерет — считают виновником пожара Бориса Годунова (И. Масса, стр. 41; П. Петрей, стр. 171; см. также записки Маржерета в книге: Н. Устрялов. Сказания современников о Димитрии самозванце, ч. I. Изд. 3-е, СПб., 1859, стр. 256, — в дальнейшем: Н. Устрялов).

178

Царь Федор Иванович умер 7 января 1598 г. Эпизод с передачей скипетра как символа верховной власти четырем братьям Никитичам (т. е. Романовым) и захвата его Борисом Годуновым, рассказанный Буссовым, не мог иметь места. Во-первых, такая церемония не соответствует обычаям русского двора; во-вторых, это не подтверждается другими источниками. В “Повести” о житии царя Федора, написанной патриархом Иовом, официально сообщается, что царь скончался, вручив скипетр “благозаконной супруге” Ирине. По повелению Бориса Годунова Ирине присягнули бояре — “синклит” царский (ПСРЛ, т. XIV, стр. 19 — 20). Хотя “Новый летописец” и не подтверждает полностью показание “Повести”, а говорит лишь о том, что царь Федор пожелал немедленного пострижения супруги в монахини (ПСРЛ, т. XIV, стр. 49), однако фактически произошло воцарение Ирины. Ее именем шли повеления и распоряжения из столицы, на ее имя поступали донесения с мест и т. д. (С. Ф. Платонов. Борис Годунов, стр. 116). Только после бесповоротного ухода Ирины в монастырь встал вопрос об избрании царя, так как никого, кто бы мог наследовать русский престол по закону, не было. Буссов называет четырех Никитичей (Федора, Александра, Михаила и Ивана), вероятно, потому, что они возглавляли враждебную Борису партию и впоследствии понесли за это кару от него.

179

Глас народа – глас божий.

180

Борис Годунов избран царем на Земском соборе 17 февраля 1598 г. Записки Буссова дают представление о той реальной обстановке, в которой произошло избрание Бориса. В отличие от официальных актов — избирательной грамоты, грамот патриарха Иова, дипломатических документов (ААЭ, т. II, № 7; СГГИД, ч. II, № 70; Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными, т. II. СПб., 1852, стр. 663), в которых избрание царя рисуется как единодушный акт, как слезное моление всех сословий Борису принять царский венец, — записки Буссова показывают, что это избрание происходило в условиях ожесточенной борьбы за власть между различными группировками феодалов. Кандидатура Бориса Годунова встречала сильное сопротивление со стороны княжат во главе с Шуйскими. Особенно острую борьбу Годунову пришлось выдержать с Романовыми. Ходил слух (И. Масса, стр. 48), что Федор Иоаннович при смерти вручил скипетр и корону Федору Никитичу Романову. Подобный же слух сообщал Андрей Сапега, староста Оршанский, Литовскому великому гетману X. Радзивиллу в письме от 5 февраля 1598 г. В нем говорилось, что царь Федор, умирая, указал на Ф. Н. Романова и отверг домогательства Годунова на престол, из-за его “не высокого происхождения” (С. Ф. Платонов. Борис Годунов, стр. 124). Приверженцы Бориса развернули усиленную агитацию за его кандидатуру. В политическую борьбу включилась, как сообщает Буссов, и бывшая царица Ирина. Она созвала сотских и пятидесятских — представителей посадского самоуправления Москвы — и путем всяких обещаний склоняла их принять сторону Бориса и побуждать подчиненных им жителей к тому же. С помощью денег и обещаний Борису удалось привлечь на свою сторону часть боярства, служилых людей и, как сообщает Буссов, церковников. Важную роль в избрании Бориса сыграло то обстоятельство, что его кандидатуру поддержала основная масса дворянства, представители которого имели решающий голос на Земском соборе. Сторонники Бориса, прежде всего патриарх Иов (вероятно, не без согласия Бориса), стремились облечь избрание царя в форму торжественного всенародного моления. Так, на другой день после избрания, 18 февраля, все члены Земского собора присутствовали на благодарственном молебне в Успенском соборе, 20 февраля; состоялось торжественное шествие в Новодевичий монастырь, чтобы испросить согласие прежней царицы Ирины (в иночестве Александры) и Бориса на избрание. Однако оба они в тот день не согласились. Тогда 21 февраля в монастырь был устроен крестный ход с иконами и прочей “святостью” кремлевских соборов. Дальше отказываться Борис посчитал ненужным и согласился. Сообщение Буссова о том, что заседания Земского собора открылись якобы выступлением Бориса Годунова, сложившего с себя обязанности правителя, не соответствуют действительности. Из источников известно, что Собор открылся речью патриарха Иова — ярого сторонника Бориса, — закончившего свою речь предложением избрать царем Годунова (С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, т. VIII. Изд. 4-е, М., 1883, стр. 15; в дальнейшем: С. М. Соловьев, т. VIII).

181

В “нежелании” Бориса принять корону Буссов справедливо видит политическую хитрость, рассчитанную на то, чтобы придать избранию Земским собором видимость народной поддержки. Буссов, как и другие иностранцы (И. Масса, стр. 52; П. Петре и, стр. 170; М. Шиле. Известие о кончине в. к. и царя Московского Федора Ивановича. ЧОИДР, 1875, кн. 2, отд. IV, стр. 11), сообщает, что агентам Бориса удавалось организовать в разных местах (в Кремле, на Красной площади, перед Новодевичьим монастырем и т. д.) своеобразные демонстрации верности народа Борису. Толпа, иногда собранная полицейскими приставами, выкрикивала имя Бориса, требовала, чтобы он “принял венец” и т. д. По сообщению “Повести 1606 года”, сцена народного моления у Новодевичьего монастыря была устроена с помощью московской полиции. Тех, кто не хотел идти добровольно, силою пригнали к монастырю; заповедь гласила: “Аще кто не прийдет Бориса на государство просити и на том по два рубля правити на день”. Приставы приказывали народу плакать, падать на колени, вставать и т. д., “не хотящих же созади в шею пхающе и биюще” (РИБ, т. XIII, стлб. 15).

182

Рассказ Буссова о группе мальчиков и подростков, посланных якобы умаливать Бориса, С. Ф. Платонов характеризует как пример “большой выдумки”, имевшей под собой “маленькую действительность”. Последняя состояла в том, что на монастырскую стену во время “молений” у Новодевичьего монастыря действительно забрался мальчик и усиленно кричал, чтобы Борис согласился взять царство (Временник дьяка Ивана Тимофеева. Подготовка к печати О. А. Державиной, М.—Л., 1951, стр. 557; в дальнейшем: И. Тимофеев). По всей вероятности, этот факт породил легенду о группе мальчиков, которую записал Буссов. П. Петрей говорит уже о процессии в несколько тысяч мальчиков, отправленной из Москвы в Новодевичий монастырь (П. Петрей, стр. 171).

183

Торжественный июньский поход к Серпухову, о котором пишет Буссов, Платонов назвал “последним эпизодом воцарения Бориса” (С. Ф. Платонов. Борис Годунов, стр. 131). Появившись перед огромным войском, собранным в Серпухове якобы для похода против татар, Борис надеялся приобрести популярность и опору для своего трона, он хотел увериться в том, что широкие массы служилого люда, съехавшегося со всей Руси, признали его в новом царском достоинстве. Буссов правильно понял цель похода: в его изображении сбор войска под Серпуховом был одним из условий согласия Бориса на царство. По мнению Буссова, собравшимся войскам предстояло “избрать правителя царем”. И действительно, до боевых действий против татар так и не дошло (некоторые вообще сомневались в реальности татарского нападения), дело ограничилось устройством ряда парадов и смотров войскам, которым Борис расточал ласки, угощения и подарки. По замечанию летописца, служилые люди “видяще от него милость, возрадовались, чаяху и впредь себе от него такова жалования” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 50). Прием татарских послов в лагере под Серпуховом был рассчитан на то, чтобы показать военную мощь нового царя и его политическую ловкость. Другие источники (ПСРЛ, т. XIV, стр. 51) подтверждают сообщение Буссова, что татарские послы были поражены могуществом царского войска. О персидских послах в других источниках сведений нет. Борис был торжественно встречен в Москве, как победитель. Патриарх Иов в речи восхвалял Бориса за то, что он без крови добился победы и освободил государство “от нахождения врагов” (ААЭ, т. II, № 5). Соловьев назвал встречу, устроенную Борису, “торжеством без подвига”.

184

Борис венчался на царство 3 сентября 1598 г. (ААЭ, т. II, №№ 8, 9; ДАИ, т. I, № 145). Бросать деньги в народ после коронации было обычаем. При выходе нового царя из Успенского собора его осыпали золотыми монетами. Бориса осыпал боярин князь Ф. И. Мстиславский (ПСРЛ, т. XIV, стр. 51). Церковью св. Марии Буссов называет Успенский собор, где совершалась коронация царей.

185

Мероприятия, о которых сообщает Буссов, осуществленные Борисом для завоевания популярности, известны и по другим источникам. Амнистия заключенных — обычное явление при восшествии на престол нового царя. Об освобождении от податей на год в отношении сибирского населения говорит царская грамота в Верхотурье от 25 июня 1599 г. (СГГД, ч. II, № 74; см. также заявление посла Аф. Власьева гамбургским властям о милостях царя Бориса: Памятники дипломатических сношений, т. II, стр. 665—666). О попытках Бориса пресечь корчемство свидетельствует факт закрытия кабаков в Новгороде (см.: Соловьев, т. VIII, стр. 22). Подтверждением сообщения Буссова о стремлении Бориса пресечь мздоимство и корчемство являются слова русского хронографа: “Государь царь Борис Федорович ко мздоиманию зело бысть ненавистен, разбойства и татьбы и корчемства много покусився, еже бы во свое царство таковое неблагоугодное дело искоренити, но не возможе отнюдь” (М. Н. Карамзин, т. XI, примеч. 124). До какой степени широко, в целях упрочения своего положения, Борис раздавал “милостыни”, свидетельствует запись на Учительном евангелие 1595 года, хранящемся в БАН. Эта запись гласит: “Лето 7107 июля в 12 день на государевы царевы и великого князя Бориса Федоровича всеа Русии милостынные деньги на Емцу в Покровской особной монастырь выменил сию книгу Еуангелие толковое печатное на Москве Иванец Яковлев сын Емецкой, а дал на нем рубль двадцать один алтын четыре деньги”. Мы видим, что “милостынные деньги” царя Бориса дошли и до далекого и незначительного монастыря Севера. Сомнительно сообщение Буссова о том, что Борис якобы дал обещание никого не казнить в течение 5 лет. Сообщая об этом обещании, Масса заметил, что оно распространялось лишь на татей, воров и разбойников, а на политических противников Бориса не распространялось; он дозволял их “обносить клеветою и по ложным обвинениям жестоко томить в темницах, топить, умерщвлять, заключать в монастыри, постригать в монахи — все это в тайне” (И. Масса, стр. 53).

186

Интересны известия Буссова о попытках правительства Бориса усилить культурные связи с Западной Европой. Они также подтверждаются другими источниками. Намереваясь открыть школы в России, в которых бы дворянские дети могли учиться языкам и наукам, Борис в 1600 г. направил в Германию немца Иоанна Крамера, поручив ему искать докторов и профессоров и привезти их в Москву (М. Н. Карамзин, т. XI, стлб. 52; С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 432). Тогда же в Любек был направлен переводчик Роман Бекман для приглашения в Русское государство врачей, рудознатцев, суконников, часовщиков и других специалистов (АИ, т. II, № 34). Устройство школ в России при Борисе не состоялось (вполне вероятно, что из-за сопротивления реакционного духовенства, как об этом пишет Буссов). Правительство прибегает тогда к отправке в Англию, Францию и Германию “русских робят” (дворянской молодежи) “для науки разных языков и грамоте” (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в. М., 1955, стр. 484; СГГД, ч. V, стр. XXVII, XIX). О судьбе русских юношей, посланных в учение, сохранилось мало сведений Из грамоты любекских бургомистров и ратманов 1606 г. узнаем, что “робята”, прибывшие в Любек учиться “языку и грамоте неметцкой”, оказались “не послушливы, и поучения не слушали и ныне двое робят от нас побежали, не ведомо за што”. Власти Любека дальше спрашивали царя Василия Шуйского: “Бьем челом, чтобы ваше величество пожаловали отписали о достальных о трех робятах, ешо ли нам их у себя держати, или их к себе велите прислать” (М. Н. Карамзин, т. XI, примеч. 126). Трое из посланных Борисом в учение русских, по сообщению Петрея, служили при дворе шведского короля Карла IX (П. Петрей, стр. 178). Соловьев сомневается в точности сообщения Буссова о количестве посланных за границу учеников, так как по архивным данным в Англию было отправлено не 6, а 4 человека, в Германию 5 человек (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 432, примеч. 30).

187

Буссов неоднократно отмечает благожелательное отношение правительства Бориса Годунова к иностранцам, и это соответствует действительности. Так, в переговорах с вышеупомянутым Арманом Скровом дьяк В. Я. Щелкалов, давая хвалебную характеристику Борису Годунову, подчеркивал его благосклонность к иноземцам: “Государево милосердие ко всяким людей и к иноземцам, что царьское величество по своему царьскому милосердому обычаю жалует всех людей и всяких иноземцев, все ныне люди во благоденственном житье живут и богу хвалу воздают, что бог дал такова великого государя царя храброго и милостивого и праведного всему народу крестьянскому, да и чужеземцев всяких царское величество жалует” (ЦГАДА, ф. 64, д. 16, л. 15). О льготах, предоставленных Борисом пленным немцам, говорит не только Буссов, но и И. Масса, (стр. 52) и М. Шиле (Известие о кончине в. к. и царя Московского Федора Ивановича, стр. 18). “Царское милосердие” ко “всем иноземцам” подчеркивал также посол Бориса к императору Рудольфу II Афанасий Власьев во время переговоров с властями г. Гамбурга. По его словам, Борис вызвал пленников из “дальних городов” к Москве, дал многим поместья, вотчины и денежное жалование, торговым людям дал из казны по тысяче рублей и более, жаловал “гостинным именем” и позволил ездить торговать в иностранные государства (Памятники дипломатических сношений, т. II, стр. 666—667). Д. Цветаев считает, что к этим пленным немцам принадлежали “московские жильцы немцы” Игнатий Поперзак и Андрей Витт, жалованные грамоты которым сохранились (обе от февраля 1599 г.; напечатаны: СГГД, ч. II, №№ 71; 72). Оба они получили право на беспошлинную торговлю, Поперзаку велено быть “в московских лутчих торговых людях”, Витт награжден “гостинным именем”, оба причислялись к московской гостинной сотне и освобождались от тягла с посадскими людьми (Дм. Цветаев. Протестантство и протестанты в России до эпохи преобразований. М., 1890, стр. 224; в дальнейшем: Д. Цветаев). Предоставление со стороны правительства Бориса Годунова всевозможных льгот иноземцам диктовалось необходимостью укрепления связей Руси с Западом.

188

Стремясь укрепить международные связи, а вместе с тем и возвысить в глазах подданных значение новой русской династии, Борис Годунов выдвигает проекты о выдаче замуж своей дочери за представителя какого-либо иностранного правящего дома (И. И. Любименко. Планы английской интервенции в России в начале XVII столетия. Сов. наука, 1941, № 2, стр. 16—17). Первым женихом для Ксении был избран шведский принц Густав. Густав был сыном короля Эрика XIV и Катарины Монсдоттер, дочери солдата; родился в 1568 г. В том же году Эрик XIV был свергнут с престола и заключен в тюрьму своими братьями, а мальчик, во избежание опасных преследований, был отправлен в Польшу. До зрелого возраста он скитался из страны в страну, жил в большой нужде, искал покровительства у польского короля Сигизмунда III, а позднее у Рудольфа II. Был хорошо образован, знал языки. Этого скитальца Борис решил сделать вторым Магнусом: подчинить через него себе Ливонию на правах вассально-зависимого государства. Послы к Густаву от Бориса были направлены в 1599 г., а 19 августа того же года Густав прибыл в Москву, встреченный с большим почетом и пышностью. Однако план Бориса не удался. Густав отказался от русской помощи в завоевании шведского престола, не проявлял желания и породниться с Борисом. Вследствие этого в 1601 г. он был сослан на житье в Углич. При Лжедимитрии I Густав был переведен в Ярославль, а при Василии Шуйском — в Кашин, где он и умер в 1607 г. Причины неприязни русских к шведам правильно объяснены Буссовым — шведы, действительно, неоднократно вели агрессивные войны против Русского государства.

189

Записки Буссова являются единственным источником, в котором приводятся конкретные сведения о всех приглашенных Борисом Годуновым из-за границы врачах. Из других источников известно лишь, что, приглашая врачей, докторов медицины и аптекарей в Москву, правительство стремилось разведать, насколько они искусны во врачевании. Так, о названном Буссовым докторе Фасмаре Давиде правительство специально поручило разведать своему агенту Р. Бекману, посланному в Любек. Бекману поручалось “проведати тутошных людей, есть ли в Любеке доктор Яган Фазман и каков он к дохторскому делу с иными дохторы гораздо ли навычен” и нет ли кого лучше его для приглашения в Россию (АИ, т. II, № 34, стр. 32; РИБ, т. VIII, № 10, I). Доктора, согласившиеся приехать в Москву, получали от правительства “опасную” грамоту, гарантирующую им беспрепятственное возвращение на родину. Примером может служить “опасная” грамота, данная Каспару Фидлеру, о котором упоминает Буссов (РИБ, т. VIII, № 10, IV; СГГД, т. II, № 75). Кстати, Каспар Фидлер смог, видимо, воспользоваться предоставленным ему правом выезда из России, так как, по сообщению Петрея, он умер в 1613 г. вне России, а именно в Стокгольме (Сказания иностранных писателей о России, т. I. СПб., 1851, стр. 359, примеч. 537). Царским докторам разрешалось жить в черте города; однако, как указывает Буссов, они были связаны и с немецкой слободой. Кроме медиков, привезенных Бекманом, у Годунова были и другие: Христофор Рейтлингер, прибывший в Москву с английским посланником Ричардом Ли в 1601 г., а до Рейтлингера — Габриель. В 1602 г. в Россию на царскую службу прибыл аптекарь Фрэншам (А. С. Мулюкин. Приезд иностранцев в Московское государство. СПб., 1909, стр. 161). Все врачи Бориса Годунова были изгнаны из Москвы после смерти Лжедимитрия I, за исключением Давида Фасмара, бывшего лейб-медиком царя Василия Шуйского (Н. Новомбергский. Врачебное строение в допетровской Руси. Томск, 1907, стр. 72).

190

Немецкая слобода, по показаниям Буссова в одном месте записок, находилась “на расстоянии немецкой полумили от Кремля”, в другом — “в четверти мили от Москвы”. В. Снегирев указывает, что местонахождение Немецкой слободы — на правом берегу р. Яузы, близ ее устья (“между Яузой и ручьем Кокуем, притоком реки Чечоры”). Слобода в русских источниках называлась Кокуем. Время Бориса было временем благосостояния слободы (В. Снегирев. Московские слободы. М 1956 стр. 209).

191

По Буссову, церковь в Немецкой слободе была построена по инициативе царских докторов. И. Масса указывает, однако, на других лиц, именно — на ливонских купцов, плененных при Грозном (И. Масса, стр. 52). Д. Цветаев считает сообщение Буссова более близким к истине, так как Буссов был тестем Бера — пастора этой церкви — и мог знать лучше обстоятельства ее построения (Д. Цветаев, стр. 49, примеч. 2).

192

Мартин Бер — немец, родился в г. Нейштадте на Орле в 1577 г. Был студентом в Лейпциге, в 1600 г. вместе с двумя другими студентами приглашен в Россию и прибыл в Москву в 1601 г. Три года Бер занимался обучением детей в немецкой школе, устроенной в Москве. В 1605 г. старший пастор Вальдемар Гульман поставил его в пасторы. Во времена Лжедимитрия I и Василия Шуйского Бер находился в Москве. При Лжедимитрии II был в Козельске и Калуге. В 1611 г. перебрался в Ригу, служил военным пастором в Дюнамунде. В Риге его тесть Буссов с помощью зятя составил свою Хронику, которая, как указано было выше, приписывалась ошибочно Беру: эту ошибку повторили в 1955 г. издатели Сказания Авраамия Палицына (А. Палицын, стр. 284). По данным А. Фехнера, в 1612 г. Бер переехал в Нарву, где стал пастором немецкой общины св. Иоганна. В этой должности он оставался по крайней мере до 1636 г., когда его встретил в Нарве Олеарий. Умер Бер в 1646 г. (Napiersky. Beitrage zur Geschichte der Kirchen und Prediger in Livland. 2. Heft. Mitau. 1850, стр. 12; A. W. Fechner. Chronik der Ewangelischen Gemeinden in Moskau, Bd. II, M., 1876, стр. 444—447; Д. Цветаев, стр. 52—54). Историки протестантской церкви в России уделили много внимания М. Беру. Благодаря их усилиям в архивах было обнаружено несколько документов, характеризующих деятельность Бера в Нарве. Так, из одного судебного дела 1615 г. над ведьмой, опубликованного в дерптском журнале “Das Inland”, видно, что Бер принимал участие в этом процессе, закончившемся осуждением обвиняемой на сожжение (Das Inland, 1848, № 38). В другом номере этого же журнала (№ 36 за 1836 г.) напечатан отрывок из записки М. Бера 1627 г., обличающей “прегрешения” членов его общины. Этот отрывок показывает Бера как строгого ревнителя церковных установлений и предписаний. Поскольку этот отрывок, как отмечено было во введении, представляет интерес для изучения литературного стиля М. Бера и поскольку издание, где он опубликован, теперь почти недоступно, мы здесь приводим его целиком со всеми примечаниями издателя.

Wenn der Pastor in seines Amtes und Gewissens Betrachtung einreissende Suenden, wie ihm bei Verlust seiner Seligkeit auferlegt, taxiret (Taxiren, ein in damaliger Zeit sehr ueblicher Ausdruck fur die offentliche Ruge der in der Gemeine bemerkten sittlichen Gebrechen.) und strafet, so gehts ihm wie Davidi, dass er klagen muss: ich halte Friede, aber wenn ich rede, so fangen sie Krieg an (Psalm 120, 7.). Da muss er eim unruhiger Kopf, ein gehaessiger Mensch sein, der nicht Frieden habe nund halten will und kann, und sie wollen ihn absetzen und einen andern annehmen, Gott gebe. Wie sie es auch machen moegen, so wollen sie's nicht laenger dulden, dase man so in den Predigten ritze und stachle, da er doch (Deus sit testis) in genere und mil grosser Bescheidenheit (!) strafet, und Niemand mil Namen ausnennet und in specie ruhret oder zu Schanden machet. 'Und wird Niemand sein, der ihm mit Wahrheit sollte unter Augen sagen koennen: den und den hast du ausgenennet; nein! das wird Niemand thun konnen. Dass er aber Ungerechtigkeit, Wucher-Einanz, Hochmunth, Stolz, Verachtung des Naechsten, faelschliches Angebe und Beluegen. H—ei, Unzucht, grosse Spendirung auf Gastereien, die da fuerstlichmuessen angesteller sein, gebuenrender Massen strafet, ist ihnen ein unleidlich Werk. Als exempli gratia: Wenn der Pastor nach Anleitung des Textes prediget: Senatores, Regenten und Ober-herren sollen mit der iustitia recht durchgehen, und das: dat veniam corvis, vexat censura columbas (Dem Sinne nach das bekannte Sprichwort: Die kleinen Diebe hangt man, die grossen gehen frei durch.) nicht practiciren, sondern das ausquumque rectumque (Was recht und billig ist.) oder wie der Heide Cicern gesagt: ein gleiches Wagerecht halten bei Arm und Reich und ohne Ansehen der Personen, bei einem wie bei dem andern;

Item: Christlichen Kaufleuten, Kramern, gebiihret aufrichtig zu handeln und nicht uf'n Iuden-Sriesse zu reiten, und dreidoppelten Gewinnst zu suchen, und wenn von Waaren ihnen etwa einen Thaler zu stenen kommt, sie wieder 2 oder 3 davor nehmen, 1 Pfund Z.ucker, das zu Hamburg 6 oder 7 Schilling verkauft, und ihenen nit alien Unkosen ueber 9 oder 10 Rundstuecke nicht zu stehen kommt, wieder vor 3 Mark, ja wohl vor 26 Rundstiicke ausbringen, und sofort mit allerlei Gewiirze gleiche Schinderei treiben;

Item: Wenn er vermahnet, man soil den Epha (Wass trockner Waaren bei den Israeliten.) nicht schmaelern, nicht falsche Mass, Ellen und Gewichte halten, und damit den arraen Leuten ihren sauren Blut und Schweise aussaugen und an Bettelstab bringen helfen;

Item: Hausvaetern und Hausmuettern gebuehret gute Aufsicht zu haben auf Kinder und Gesimde, damit sie in Zucht und Ehrbarkeit mogen regieret werden, und man soil nicht gestatten, dass Toechter und Maegde mit jungen Gesellen im Vorhause die halbe oder ganze Nacht durchsitzen und sich den Kohl. den sie vor 8 Tagen gegesen aus den Zaehnen lecken lassen; oder es wird Schande und Unehre daraus erfolgen, und dass der eine wird seine H—n Magd nach Reval, der andere nach Luebeck, der dritte nach Finnland schicken, wie, leider Gottes, geschehen ist und noch wohl geschiehet, und das mil bosem Gewissen, denn isolche Hauswirthe erne Ursache geben zu mehrer H—rei und Unzucht. Denn da denken die Schandbestien: Bist du emmal so draus geholfen, wage es wieder, du kannst dich an einen andern Ort begeben und abermals so daraus helfen lassen. O, dafuer werden solchen gottlose Hauswirthe am juengsten Tage schwere Rechenschaft geben muessen! Waere besser, dass sie solche Saecke liessen an dem Kaak streichen, ale dass sie sie wegschaffen, so wiirde der H—rei gesteuert, Cottes Zorn gewehret werden: Wenn man auf deise Weise die Sermones zu Narva practiciret, so heissz's: der Pastor ist zaenkisch, gehaessig, feindselig, unfreundlich; wir koennen ihn nicht laenger dulden, wollen ihn auch nicht laenger haben, es gehe uns darueber wohl oder uebel...

193

Буссов ошибается, когда говорит, что Борис заключил в начале царствования договор с императором Рудольфом II. На самом деле никакого договора заключено не было, хотя Рудольф II и стремился сохранить дружественные отношения с Россией, надеясь на ее помощь в войне с Турцией. В 1598 г. от императора Рудольфа II был направлен гонец Михаил Шиле с поздравлениями к Борису и принят последним, как посол. В июле 1599 г. Борис отправил к императору Рудольфу посланника — думного дьяка Афанасия Власьева. В переговорах с Рудольфом А. Власьев в общей форме обещал содействие императору в борьбе с мусульманами и даже заверял в готовности Бориса выступить против Крымского хана, однако главной заботой его было добиться помощи от Рудольфа в борьбе России с Польшей. Перечислив “досады и грубости” от поляков как русским, так и немцам, А. Власьев просил известить, “как цесарскому величеству вперед над Польшею промышляти и такие досады и грубости отомстити” (Памятники дипломатических сношений, т. II, стр. 698). Однако разрыв с Польшей для Рудольфа был неприемлем, что и было внушено послу. Следовательно, никакого договора не было заключено. “Борис не мог, в угоду императору, начать войну с турками, а император, в угоду Борису, не мог воевать Польшу”, — пишет Соловьев (т. VIII, стр. 35) Н. А. Смирнов считает выступления Бориса Годунова с планом создания антитурецкой коалиции “эфемерными и беспочвенными” (Н. А. Смирнов. Россия и Турция в XVI—XVII вв., т. II. М., 1946, стр. 3).

194

Свиным навозом.

195

Сообщение Буссова о присылке турецким султаном посольства не соответствует действительности, так как последним послом султана, побывавшим в Москве в конце XVI в., был Резванчеуш (1593—1594 гг.). Соловьев указывает, что “мирных сношений с Турцией не было при Борисе”. Борис, как и Федор, помогал деньгами Австрии в борьбе против турок. Он давал также деньги Михаилу, воеводе молдавскому, боровшемуся с турецким и литовским “голдовником” (т. е. ставленником), Андреем Абатуром, захватившим власть в Молдавии (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 40; Памятники дипломатических сношений, т. II, стр. 720—721). Посылка Борисом свиной кожи и т. д. турецкому султану не подтверждается никакими другими источниками. “Умный Борис, — говорит Карамзин, — не мог позволить себе такого дела” (Н. М. Карамзин, т. XI, стлб. 120). Дело, конечно, не только в уме Бориса Годунова. Вся история русско-турецких отношений в XVI в. показывает, что Русское государство, будучи постоянно настороже против возможной турецкой агрессии, стремилось, однако самым искренним образом поддерживать дружеские отношения с Турцией (Н. А. Смирнов. Россия и Турция в XVI—XVII вв., т. I, M., 1946, стр. 159).

196

Договора с шведским королем, о котором пишет Буссов, заключено также не было. Когда шведские послы Гендрихсон и Клаусен прибыли в Москву в 1601 г., то им предложено было уступить в пользу России эстонские земли с Нарвой. Шведские послы не согласились на это, и был сохранен прежний договор, заключенный в 1595 г. в деревушке Тявзине близ Ивангорода.

Соглашение с Польшей о продлении перемирия на 20 лет было заключено в 1601 г. в результате переговоров с посольством Льва Сапеги (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 23—30; История Польши, т. I, M., 1954, стр. 224).

197

Принц Иоганн, брат короля Христиана Датского, был вторым женихом дочери царя Бориса, Ксении. Этот брак должен был укрепить международное положение Русского государства. Борис сделал все, чтобы устроить этот брак. Принцу было обещано Тверское княжество, предоставлялась свобода веры (по аугсбурскому вероисповеданию), право строить церкви в Москве и в своем княжестве — в Твери. Свобода вероисповедания гарантировалась также всем тем, кто прибудет с ним в Россию из Дании (A. W. Fechner. Chronik Evangelischen Gemeinden in Moskau, Bd. I, стр. 136—137). В августе 1602 г. Иоганн прибыл в Россию и был торжественно встречен в Москве. Однако и этот брак не состоялся: принц Иоганн заболел горячкой и 28 октября умер. Похоронен он был в кирке Немецкой слободы, (Magazin fur die neue Historic und Geographie angelegt von D. Anton Friedrich Biisching, siebender Theil, Halle, стр. 275—277). В 1637 г. датский король Христиан IV пожелал перевезти останки принца Иоганна на родину. Посольский приказ отвечал, что могила его разграблена поляками (Д. Цветаев, стр. 52). Останки принца Иоганна в том же 1637 г. были перевезены в Данию и положены в склепе датской королевской семьи (Ф. Аделунг. Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1700 г., ч. II, М., 1864, стр. 73).

198

Из двух зол надо выбрать меньшее.

199

Почетный прием и большие льготы, предоставленные 35 ливонским немцам, бежавшим из Ливонии в Россию в 1601 г., Соловьев объясняет стремлением Годунова завоевать популярность в Ливонии, с тем чтобы осуществить свой тайный план овладения этой страной. Военные действия, развернувшись в Ливонии в самом конце XVI—начале XVII вв. в ходе ожесточенной династической борьбы Сигизмунда III (сына шведского короля Иоанна III, избранного в 1587 г. королем польским) и Карла IX (отнявшего у своего племянника Сигизмунда в 1599 г. шведский престол и объявившего себя королем Швеции), разорили окончательно страну. Терроризованное воюющими сторонами население, как показывает пример, описанный Буссовым, искало защиты в Русском государстве, где было охотно принято. Хотя далеко идущие планы в отношении Ливонии с помощью лишь ловкой дипломатии (“грозить, — по словам Соловьева, — Швеции союзом с Польшей, а Польше — союзом со Швецией”) Борису осуществить не удалось, однако широко известная благосклонность его правительства к ливонцам привлекала последних на русскую службу (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 31, 48—49). Город Нейгаузен (по русским источникам Новгородок), упомянутый Буссовым, представлял собою крепость, расположенную на границе Ливонии и Псковской области. С 1558 по 1582 г. Нейгаузен был во владении русских, потом перешел к полякам, а затем к шведам. Война Швеции с Польшей тянулась с 1599 по 1629 г. В начале войны Карл имел успех — под его власть перешла вся Эстония и большая часть Ливонии. Но с весны 1601 г. шведы терпят поражение от поляков. Последние захватывают лифляндские города, в том числе взят был и Нейгаузен. Часть населения Лифляндии, присягнувшая ранее Карлу IX, видимо, спасалась бегством в Россию. Печерский монастырь, в котором лифляндцы нашли убежище, находившийся в 53 километрах западнее Пскова, в XVI в. представлял собою крепость, которая выдержала в 1581 г. осаду войск Батория. Все связанные с этим событием фактические данные Буссов мог узнать от самих немцев. Это предположение вполне вероятно, так как сам Буссов, прибывший в Москву немногим ранее ливонцев, возможно, проходил тот же путь определения на русскую службу, что и они. Кроме того, Буссов еще в Ливонии мог быть знаком с этими немцами, так как они пришли в Россию именно из-под Нейгаузена, комендантом которого был он (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 48—49; Д. Цветаев, стр. 245—246).

200

Сведения о величине окладов и поместий, определенных для немцев в Разряде (Разряд — центральное управление, ведавшее служилыми людьми, их набором, определением жалованья и поместий, назначением на службу и контролем за ее исполнением), в других источниках не встречаются. Согласно Буссову, в Разряде для немцев величину поместья определяли числом крестьянских дворов. Однако это не соответствовало законодательной и делопроизводственной практике XVI—XVII вв., когда величина поместья, как правило, определялась количеством земли в четвертях (четверть равнялась 1/2 десятины). Эта неточность в изложении имеется лишь в некоторых списках Хроники Буссова. Например, в той рукописи Хроники, которую перевел и напечатал Устрялов, размер поместий для ливонцев определен в четвертях (Н. Устрялов, ч. I, стр. 27). Из документов известны поместные оклады иностранцам в четвертях. Так, французу Маржерету по приезде его в Россию был назначен поместный оклад в 700 четвертей и денежный оклад в 80 рублей (Г. Жордания. Очерки из истории франко-русских отношений конца XVI и первой половины XVII в., ч. I. Тбилиси, 1959, стр. 249).

201

Представление царю посольства любекского бургомистра Гермерса и др., прибывшего в Москву 25 марта 1603 г., состоялось 3 апреля (Н. М. Карамзин, т. XI, стлб. 47). 10 апреля 1603 г. послам был дан ответ царя на их челобитие (Дополнения к актам историческим, относящимся к России, собраны в иностранных архивах и библиотеках. СПб., 1848, стр. 258—264). Буссов сообщает, что попытка посольства Гермерса хлопотать о торговых привилегиях для всех ганзейских городов была отвергнута Борисом Годуновым, который ограничил круг переговоров лишь торговыми делами с Любеком. Однако Карамзин, излагая ход переговоров по архивным источникам, приводит жалованную грамоту ганзейским (59) городам от 5 июня, в которой ганзейские купцы обязываются платить таможенную пошлину наравне с другими иноземными купцами. Размер пошлины с любекских купцов уменьшался наполовину; кроме того, они освобождались от таможенного досмотра. Ганзе дозволялось торговать в Архангельске и завести гостиные дворы в Новгороде, Пскове и Москве, имущество умерших в России купцов передавалось их наследникам, ганзейские купцы могли держать в домах. русское вино, а продавать лишь оптом и только иноземные вина (Н. М. Карамзин, т. XI, стлб. 47—48). Соловьев излагает историю отношений Руси с Ганзой при Борисе в соответствии с Карамзиным: “Борис исполнил просьбу 59 городов и дал им жалованную грамоту для торговли, при этом любчанам сбавлена была пошлина до половины” (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 37). Н. Устрялов занимает другую позицию. Он считает соответствующим действительности сообщение Буссова о том, что Борис не хотел иметь дело с Ганзою и послам было заявлено, что “государь Ганзы вовсе не знает”. Точка зрения Н. Устрялова находит подтверждение в специальной работе о ганзейском посольстве в Москву В. Бремера (W. Bramer. Die hansische Gesandtschaft nach Moskau im Jahre 1603. Hansische Geschichtsblatter, Jahregang 1889, Leipzig, 1891, стр. 27—51). Описывая ход переговоров в Москве, Бремер указывает, что предложения послов (выраженные в документе из 15 пунктов, переданном на аудиенции царю, — стр. 39—40) были частично приняты русским правительством. Вскоре после аудиенции от имени царя послам было заявлено, что ганзейским купцам дается право свободно торговать по всей России, пользоваться беломорским путем, строить торговые дворы в городах, печатать из своего серебра монету, передавать имущество умерших в России купцов законным наследникам и т. д. Вместе с тем русское правительство отклонило просьбы об освобождении ганзейских купцов от таможенных сборов и таможенных досмотров, отказалось разрешить ганзейцам строить свои церкви при торговых дворах и т. д. (стр. 42). В ходе дальнейших переговоров (26 мая) русские пошли на уступки и согласились уменьшить с любекских купцов таможенную плату наполовину. Попытки послов добиться распространения этой привилегии на все ганзейские города не имели успеха (стр. 44—45). О привилегиях только любекских купцов говорилось и в той грамоте за золотой печатью, которую вручил послам на прощальной аудиенции царь Борис. После перевода этой грамоты на немецкий язык (перевод приведен Бремером, стр. 47—48) послы увидели, что “многие пункты, утвержденные на царской аудиенции, были опущены, другие изложены темно и двусмысленно” (стр. 47). Так, не добившись привилегий для всех ганзейских городов, посольство 29 августа 1604 г. вернулось в Любек (стр. 46). Изложенное выше показывает, что сообщение Буссова о ганзейском посольстве 1603 г. заслуживает полного доверия. (Отчет о поездке ганзейского посольства из Любека в Москву и Новгород в русском переводе см. в книге: Сборник материалов по русской истории начала XVII в. Перевод, введение и примечания И. М. Болдакова, СПб., 1896, стр. 2—45. Документы посольства изданы: О. Блюмке: Bericht und Akten der hansischen Gesandtschaft nach Moskau im Jahre 1603 von Otto Bluemcke. Halle, 1894; это составляет VII том серии “Hansische Geschichtsquellen”).

202

Говоря о Москве, Буссов имеет в виду Белый город, построенный Борисом Годуновым еще в царствование Федора, в 1585—1591 гг. Строителем его был выдающийся русский мастер каменных дел Федор Конь. Белый город представлял собой третью линию укреплений Москвы и полукругом охватывал Кремль и Китай-город. Стены Белого города были воздвигнуты из камня и “бело на бело выщекатурены” (Описание путешествия в Москву посла римского императора Николая Варкоча, с 22 июля 1593 г. ЧОИДР, 1874, кн. 4, стр. 35). К Земляному городу (четвертой линии укреплений), построенному в 1591—1592 гг., описание Буссова не подходит. Указание Буссова, что Борис возводил и другие постройки, соответствует действительности. Кроме “белокаменных стен” “Царева города”, Борис строит в Москве много зданий и церквей. По словам Иова, Борис “самый царствующий богоспасаемый град Москву, яко какую невесту, преизрядною лепотою украсил”. При Борисе строятся: колокольня Ивана Великого, обширное здание приказов у Архангельского собора, большие каменные палаты “на взрубе”, новые каменные ряды в Китай-городе, мост через р. Неглинную, построены многие каменные церкви и т. д. (С. Ф. Платонов. Борис Годунов, стр. 88). Смоленский кремль был построен в 1596—1602 гг. Строителем его был Федор Конь. Крепостные стены Смоленска общей протяженностью в 6,5 километров имели в среднем высоту около 10 метров при толщине до 5 метров. В стену входило 38 трехъярусных башен, достигавших 22-метровой высоты. Крепость имела 9 ворот. (Н. Никитин. История города Смоленска. М., 1848, стр. 125—127).

203

Борисграда и Царьграда, построенных якобы Борисом “на татарском рубеже”, русские источники не знают. Буссов, вероятно, неправильно понял двойное название города Царева-Борисова, действительно построенного Борисом в 1600 г. Из двойного названия этого города он ошибочно образовал названия двух якобы городов. Политика укрепления южных границ, отмеченная Буссовым, была характерна для правительства Бориса Годунова. В 80—90-х годах (т. е. во время правления Бориса) были построены Курск (восстановлен в 1597 г.) и Кромы (1595 г.), на линии р. Быстрой Сосны поставлены Ливны (1586 г.), Елец (1592 г.) и Чернавский городок (1592 г.), по течению р. Оскола — города Оскол (1598 г.) и Валуйки (1599 г.), на Дону — город Воронеж (1586 г.), на Донце — г. Белгород (1598 г.), а южнее его город Царев-Борисов (1600 г.). Эти города, размещенные по татарским дорогам, закрывали пути к Москве (А. А. Новосельский. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М., 1948, стр. 44).

204

Закон воздаяния за зло равным злом.

205

Что он содеял, тем ему бог и воздал.

206

Безудержная жажда власти

207

Расправа Бориса Годунова с Богданом Бельским, о которой пишет Буссов, произошла в конце 1600 г. По мнению С. СР. Платонова, дело о ссылке Бельского и Романовых — это одно дело, чему, кстати, не противоречит и изложение событий Буссовым (С. Ф. Платонов. Очерки смуты. Л., 1937, стр. 183). Расправляясь с Бельским и Романовыми, — о последних Буссов говорит ниже, — Борис Годунов “разделывался с виднейшими представителями оппозиции, работавшей против него и до и после его избрания” (там же). Б. Я. Бельский, боярин, был одним из ближайших советников Ивана IV и пользовался полным доверием царя в последние 13 лет его Царствования. В частности, он вел переговоры по тайному делу о сватовстве Ивана Грозного к племяннице Елизаветы английской Марии Гастингс. По преданию, Иван IV умер, играя с Б. Бельским в шахматы. После смерти Грозного Б. Бельский находился в составе ближайшего ко двору царя Федора кружка бояр — своеобразного регентского совета. Он был назначен также опекуном царевича Димитрия. Приверженец опричнины Ивана Грозного, Б. Бельский вскоре возглавил заговор, целью которого было “побить бояр” и восстановить опричные порядки. В случае успеха Бельский намеревался посадить на престол Димитрия. Но заговор был раскрыт, против Бельского выступили низы городского населения. В апреле 1584 г. Б. Бельский выехал в почетную ссылку — в Нижний Новгород, а 24 мая в Углич был отправлен Димитрий с матерью и родней. Бельский пробыл на воеводстве недолго, в 1591 г. он участвует вместе с Борисом Годуновым в походе против крымского хана, а в 1592 г. в войне против шведов. Борис Годунов не мог не рассматривать Бельского как своего соперника и врага. Он искал повода, чтобы с ним расправиться. Скоро повод нашелся. Отправленный на “Поле” в 1600 г. для строительства города Царева-Борисова на Донце, Бельский, как сообщает Буссов, вел себя крайне неосторожно, стремился завоевать популярность в войсках, величал себя царем в Борисове и т. д. По доносу Бельский был вызван в Москву, допрошен под пыткой, лишен имущества и чинов, подвергнут телесному наказанию и сослан в понизовые города на Волгу в тюрьму. Вернулся в Москву лишь при Лжедимитрии I. В другом месте Хроники Буссов говорит об обещании Бориса в течение 5 лет никого не казнить (стр. 83), здесь этот срок — 15 лет.

208

Дело Романовых началось в 1601 г. с доноса Второго Бартеньева — казначея Александра Никитича Романова — о том, что в казне его господина хранятся коренья (коренья были подложены самим Бартеньевым по совету С. Н. Годунова, ведавшего тогда политическим сыском). Начался сыск, Романовых обвинили в желании отравить царя и сурово наказали. Старший брат, Федор Никитич, был пострижен в монахи и сослан в Антониево-Сийский монастырь; его жена, тоже постриженная, — в один из заонежских погостов; Александр Никитич — в Лузу к Белому морю; Михаил Никитич — в Пермь; Василий Никитич — в Яранск; Иван Никитич — в Пелым. Все братья, кроме Федора и Ивана, умерли в ссылке. Удар пал и на родственные Романовым семьи — Черкасских, Сицких, Репниных, Шестунова, Шереметевых, Карповых (дело о семье Романовых см.: АИ, т. II. № 38).

209

На то не посмеет отважиться Стигийский Плутон, на что отважиться распутный монах и исполненная лжи старуха

210

Буссов считает Григория Отрепьева и Лжедимитрия I разными лицами. Монах Григорий Отрепьев, по Буссову, лишь подготовил в Польше “юношу”, который принял на себя имя Димитрия. Позднее Отрепьев выступал на Руси в качестве агента ложного Димитрия, вербуя для него воинские силы среди казаков Дикого поля. Это положение Буссова, казалось бы, находит подтверждение в сообщениях полковых священников при польском войске Лжедимитрия I, иезуитов Чижевского и Лавицкого. Они говорят, что в начале марта 1605 г. в лагерь самозванца был приведен Гришка Отрепьев, для того чтобы всем стало очевидно, “что Гришка Отрепьев одно лицо, а Димитрий Иванович другое” Но Пирлинг справедливо отметил, что Гришка Отрепьев, появившийся в лагере Лжедимитрия I, мог быть подставным лицом, впоследствии устраненным со сцены (В “Повести 1606 года” сообщается, что таким подставным лицом в Путивле являлся старец Леонид: РИБ, т. XIII, стлб. 48). Самозванец имел основание опасаться отождествления своей личности с личностью беглого монаха. Однако подавляющее большинство русских источников как официальных, так и литературно-публицистических отождествляют Лжедимитрия I с Григорием Отрепьевым, см.: Временник Ивана Тимофеева, стр. 83; ПСРЛ, т. XIV, стр. 59, РИБ, т. XIII, стлб. 18—25, 490—493; С. Белокуров. Разрядные записи за смутное время (7113—7121). М., 1907, стр. 2 и др. (в дальнейшем: С. Белокуров). Этого же мнения придерживаются крупнейшие русские историки: Соловьев, Костомаров, Ключевский, Пирлинг, Платонов. В “Очерках истории СССР”, вышедших в 1955 г., указывается: “Нет никаких сомнений относительно того, что появившийся в Речи Посполитой “царевич” был на самом деле расстригой Гришкой Отрепьевым из детей боярских” (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в., стр. 493).

Таким образом, показание Буссова о нетождественности Григория Отрепьева и Лжедимитрия I не принимается большинством ученых. Однако изображение Буссовым деятельности Григория Отрепьева как агента боярской партии, по наущению которой он отправился в Польшу “подыскивать” кандидата в самозванцы, имеет большую историческую ценность. С. Ф. Платонов на основании изучения русских источников пришел к выводу о связи “деятельности Гришки Отрепьева с опалами на Бельского и Романовых, Черкасских и Щелкалова”. При этом Платонов обратил внимание на то, что первые слухи о появлении самозванца зародились в Москве как раз в пору розыска о Романовых, а немногим позже и сам самозванец явился за литовским рубежом, где его “знают уже в 1601 году” (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 186).

211

Михаил Корибут Вишневецкий, сын Иеремии Вишневецкого, был королем Польши с 1669 по 1673 г. Он не был прямым внуком Адама Вишневецкого (История Польши, т. I, стр. 277).

212

О сношениях Лжедимитрия I с казаками Дикого поля (по Буссову якобы через Григория Отрепьева) прямо свидетельствует “Новый летописец”. В нем сообщается о посылке с Дона послов во главе с атаманом Корелой в Польшу к самозванцу с признанием его истинным царем, с уверением в верности и приглашением, чтобы он “шел в Московское государство” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 61).

213

Буссов изображает исторически достоверно деятельное участие магнатов Речи Посполитой в подготовке выступления Лжедимитрия I: “объявление” в Брагине (местечко на Днепре) у Адама Александровича Вишневецкого, переход в Вишневец (замок на р. Горыни на Волыни) к Константину Константиновичу Вишневецкому и переезд его в Самбор к воеводе Сандомирскому Юрию Мнишку. Обстоятельства, при которых самозванец объявил о своем царском происхождении А. А. Вишневецкому, Буссовым изображаются отлично от русских источников. По русским сказаниям, самозванец притворился умирающим и тогда открыл тайну своего рождения духовнику, а последний рассказал об этом князю (ПСРЛ, т. XIV, стр. 60). О письме Бориса Годунова и гонцах от него к Вишневецкому по поводу появившегося самозванца в других источниках сведений нет.

214

Известия о появлении в Польше самозванца дошли до царя, конечно, раньше, чем к Борису попало письмо некоего И. Тирфельда и вернулся в Москву разбитый донскими казаками троюродный брат Бориса, окольничий С. С. Годунов. О самозванце Борис мог слышать уже с 1601 г. Тщательное расследование дела об убийстве царевича в Угличе, о котором говорит Буссов, вероятно, состояло в том, что по приказанию Бориса инокиня Марфа (мать царевича Димитрия — Мария Нагая, постриженная в монахини после событий 1591 г.) была привезена из Белоозера в Москву и допрошена царем. Бывшая царица сначала заявила, что не знает, жив ли ее сын или нет, а под конец сказала, что ей говорили о спасении ребенка и об отвозе его за границу (СГГД, ч II, № 81, стр. 178; С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 86). Заявление Бориса, сообщаемое дважды Буссовым (см. стр. 100), что выступление самозванца подготовлено князьями и боярами — врагами Бориса, многими исследователями признается справедливым. С. Ф. Платонов обращает внимание на те указания источников, которые свидетельствуют о связи Григория Отрепьева с Романовыми, Черкасскими и другими враждебными Борису боярскими родами (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 186— 187; см. также выше примеч. 32, 33). И. А. Голубцов слова Бориса (в изложении Буссова) о причастности бояр к организации выступления самозванца считает “неправдоподобными”. Высказывая сомнение в том, что идея самозванства принадлежит боярам, И. А. Голубцов полагает, что эта идея пущена “польскими дипломатами” и охотно принята “слабо привязанными к Москве, недовольными тягостями своего положения массами окраинного мелко-служилого люда и посадского люда и казачества” (И. А. Голубцов. “Измена” смольнян при Б. Годунове и “Извет” Варлаама. Уч. зап. инст. истории РАНИОН, т. V, 1929, стр. 231, 232, 251).

215

Прошу прощения.

216

Сведения о голоде, содержащиеся в записках Буссова, подтверждают описания бедствий 1601—1603 гг., имеющиеся как в русских, так и в других иностранных источниках. Неурожай в эти годы был вызван ранними заморозками. Однако сообщение Буссова о больших запасах старого хлеба, находившегося в руках феодалов (немолоченные скирды 50 летней давности), и о спекулятивных махинациях богатых землевладельцев с хлебом указывает и на социальные причины голода. Голод был в значительной мере результатом эгоистической политики господствующих классов России, в целях наживы придерживавших хлеб в своих руках. И. Масса, наблюдавший голод, писал: “... у знатных господ, а также во всех монастырях и у многих богатых людей амбары были полны хлеба, часть его уже погнила от долголетнего лежания, и они не хотели продавать его” (И. Масса, стр. 61). Масса сообщает о патриархе, который, “имея большой запас хлеба, объявил, что не хочет продавать зерно, за которое должны будут дать еще больше денег” (И. Масса, стр. 60). О наличии больших запасов хлеба у феодалов (одонья и зароды более чем десятилетней давности) говорит в своем Сказании А. Палицын (А. Палицын, стр. 106). Социальные причины голода 1601 — 1603 гг. — сосредоточение хлебных запасов в руках феодалов и других “прожиточных” людей, спекуляцию этим хлебом в обстановке неурожая — вскрывает грамота Бориса Годунова от 3 ноября 1601 г. в Соль-Вычегодскую (Арх. ЛОИИ, коллекции Семевского, № 2). О дороговизне на хлеб в голодные годы имеются данные в русских источниках. Хронограф 3-й редакции сообщает, что в голод четверть ржи стоила “по три рубля и выше” (А. Попов. Изборник словянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. М., 1869, стр. 219; в дальнейшем: А. Попов. Изборник). В кади (цену которой указывает Буссов) было 4 четверти. Следовательно, на русское денежное исчисление бочка ржи стоила в голод 12 рублей, в то время как до голода она стоила 3—5 алтын (А. Попов. Изборник, стр. 219). Примерно такая же степень вздорожания отмечена и Буссовым. Цифра погибших от голода (500 000 человек), вероятно, преувеличена Буссовым. А. Палицын дает более приемлемую цифру. По его сведениям, за 2 года и 4 месяца по трем кладбищам (“скудельницам”) Москвы было погребено 127 тысяч умерших (“счистляюще по повелению цареву”). При этом Палицын добавляет, что цифра далеко не исчерпывает действительного числа умерших от голода в Москве. Количество же погибших во всех городах и селах не поддается исчислению (А. Палицын, стр. 106). Маржерет указывает цифру погибших от голода в Москве — 120 тысяч (Н. Устрялов, ч. I, стр. 291). Подтверждаются другими источниками и сообщения Буссова о мероприятиях Бориса Годунова по борьбе с голодом: организация оплачиваемых работ по строительству стен в Москве, выдача хлебной и денежной милостыни и т. д.

Любопытно сообщение Буссова о попытке вмешательства иностранных держав с предложением “помощи” голодающим в России. Бесспорно, за этим скрывалось намерение иностранных государств использовать тяжелое внутреннее положение страны, в своих интересах, чем, очевидно, и следует объяснить отказ правительства Бориса Годунова закупить импортный хлеб. Интересная запись современника о голоде, подтверждающая сообщения Буссова, сохранилась в одном из сборников начала XVII в, хранящемся в БАН. Она гласит: “В лето 7109-го в царство Бориса Годунова, в четвертое лето царства его, к осени начал быти хлеб дорожати в Русской земли на Москве, и в Новгороде, и в Ростове, и в Ярославле, и в Казани, и во всем государстве Русския земля. И бысть глад силен вельми, яко и мертвым людей в градах и на путях валятися без призору. А в Ярославле и в приделях его люди людей ядяху и живых заманивали к себе и убиваше ядяху. Но и мертвых людей из могил нощью выкопывали и тако ядяху людей. А на Москве и в приделях ея ели конину, и псы, и кошки, и людей ели, но царскою милостынею еще держахуся убогий разве богатых. А в Казани и в пределях ея ино по господню слову реченное пророком Исаием исполнися на нас: “гда не сотворите повеляний моих и не послушаете мене оружие мое вас пояст и чужии ваши хлеб вашь поядят, тако бо и бысть грех ради наших. Бе бо около Казани и приделях ея много множество иноверных татар и прочих богомерзских еретиков, те бо суть вельми много обогатели и хлебом и людми много же и от православных християн великия ради нужа гладныя з женами и детьми в работу им врагом нашим татаром давалися. Многа ж и поругания и подсмехания от них еретик примали християне за своим согрешением к богу. А хлеб был на Москве четверть ржи четыре рубли. И с тех мест на Москве меры прибавили верхом. А в Казани было 2 рубля и по полутора. Се же бысть полчетверта года” (БАН, Рукописный отдел, Собр. Срезневского, № 119, лл. 21, 21 об.).

217

Посол Рудольфа II Андрей Логау прибыл в Москву в июле 1904 г. Сообщение Буссова о том, что при встрече посла Логау были приняты меры к тому, чтобы скрыть тяжелое внутреннее положение страны, соответствует действительности. Так, в наказе новгородскому воеводе В. И. Буйносову предписывалось: “А покаместа посол в Великом Новгороде побудет, и у вас бы в тех улицах, где посол станет, было людно и урядно” (Памятники дипломатических сношений, т. II, стр. 865). О выполнении этого предписания воевода доносил следующее: “И которым, государь, местом цесарев посол в Новгород шел, и за городом, государь, было людно и устройно по прежней твоей государеве грамоте. Дворяне, и дети боярские, и приказные люди теми местами ездили на конех в чистом платье; а иные дети боярские и новгородцкие гости и посадцкие люди теми же улицами и в рядех и до дворов ходили пеши в чистом же платье” (Памятники дипломатических сношений, т. II, стр. 881—882). Очевидно, как свидетельствуют записки Буссова, о благопристойном виде столицы к моменту въезда посла Логау было проявлено еще больше заботы.

218

Некоторые явления природы, описанные Буссовым (бури, небесные явления и другие происшествия), не являются, конечно, сами по себе чем-то необычайным Интересно толкование этих явлений в ту пору в Москве как предзнаменований грядущих бедствий для страны и для правящего царя. Слухи и толки подобного рода волновали жителей столицы, и без того уже возбужденных известиями о появлении в Польше самозванца и о первых его успехах там. Распространению всевозможных панических слухов содействовали, конечно, те боярские круги, которые были враждебны правлению Бориса Годунова. Общественное возбуждение охватило все слои населения. От Буссова не ускользнуло это обстоятельство. Рисуя картину всеобщего падения нравов, Буссов указывает, что “во всех сословиях царили всякие раздоры и несогласия”. Эти “раздоры и несогласия” свидетельствовали об обострении глубоких классовых противоречий в стране. Доведенные в голодные годы до отчаяния народные массы выступают открыто против феодалов-крепостников и их царя. В 1603 г. под стенами Москвы развернулись жестокие бои с восставшими под руководством Хлопка холопами и крестьянами, против которых были двинуты регулярные войска. Увеличилось число побегов крепостных крестьян в южные степи — в казаки. Росло недовольство в городах. Угнетенные народные массы видели во вновь объявившемся претенденте на престол того “хорошего царя”, которого они противопоставляли царю крепостников — Борису. Этим в значительной мере объясняется успех Лжедимитрия I в России.

219

Ход борьбы правительства Бориса с Лжедимитрием I излагается Буссовым не точно. До сдачи Путивля Лжедимитрий I овладел Моравском на р. Десне, Черниговом и осадил Новгород-Северск. Но в Новгороде-Северском он не имел успеха. Гарнизон Новгород-Северска, усиленный отрядами московских стрельцов и казаков, под руководством энергичного воеводы П. Ф. Басманова отбил все атаки осаждающих. Наступление Лжедимитрия I на Брянск, Карачев, Кромы было сорвано. Однако если главные силы Лжедимитрия I заняты были осадой, то мелкие партии и разъезды из его стана двигались во все стороны, занимая города “на имя Димитрия”. Одному из таких отрядов был сдан воеводой Василием Рубцом Мосальским в октябре 1604 г. Путивль. За Путивлем сдались: Рыльск, Курск, Севск, Кромы и некоторые другие города. В этих условиях правительство Бориса Годунова собирало силы для борьбы с Лжедимитрием I. Буссов очень выразительно рисует методы, к которым прибегало правительство, чтобы понудить служилых людей к военному сбору. Еще в приговоре от 12 нюня 1604 г. о сборе патриарших, митрополичьих, архиепископских, епископских и монастырских слуг для борьбы против самозванца указывалось, что войска очень оскудели, многие прельщены самозванцем, многие, имея “поместья и отчины, службы не служат ни сами, ни дети их, ни холопы, живут в домах” (СГГД, т. II, № 78). К осени 1604 г. положение в армии стало еще более тяжелым, поэтому Борис Годунов мог принудить к борьбе служилых людей и народ лишь крайними мерами: угрозой конфискации поместий и другими карами. Цифра войска, собранного Борисом, — 200 тысяч — явно преувеличена. Армия Ф. И. Мстиславского (у Буссова ошибочно называемого Иваном), подошедшая к Новгород-Северску в декабре 1604 г., насчитывала от 40 до 50 тысяч (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 761). Сражение, в котором был ранен Ф. И. Мстиславский, произошло 21 декабря 1604 г. Буссов прав, что хотя Лжедимитрий I и нанес в этом сражении значительный урон царскому войску (4 тысячи убитых), однако не извлек из этого никакой выгоды. Он был вынужден снять осаду Новгород-Северска и отойти к Севску. Поэтому русское правительство могло рассматривать бои 21 декабря как победу. С поздравлениями к войску был послан царский чашник Н. Д. Вельяминов-Зернов (ААЭ, т. II, № 27; О богатых раздачах жалования войскам, “которые в Новегородке сидели в осаде”, см.: АМГ, т. I, № 42). Отозвание воеводы П. Ф. Басманова в Москву для чествования его за “крепкое стояние” в Новгород-Северском Д. Иловайский считает ошибкой Бориса Годунова, так как в ту “трудную пору” “на театре военных действий нужнее всего были люди энергичные и решительные” (Д. Иловайский. Смутное время Московского государства. М., 1894, стр. 31). И. Масса сообщает, что П. Ф. Басманов и князь Ю. Трубецкой прибыли в Москву 14 февраля 1605 г. (И. Масса, стр. 90).

220

Количество царских войск под Добрыничами (деревня на р. Севе, Севского уезда) Буссов явно преувеличивает: в действительности оно не превышало 40—50 тысяч. В изображении Буссова победа под Добрыничами над Лжедимитрием I была достигнута благодаря смелой контратаке отрядов иноземных наемников, которыми командовали В. фон Розен и Я. Маржерет. Однако в записках Маржерета говорится, что бой имел счастливый исход благодаря стойкости русской пехоты, отбившей атаки польской конницы (Н. Устрялов, ч. I, стр. 295). Вполне согласно с Маржеретом описывает Добрыническую битву и И. Масса (стр. 89). Вряд ли прав Буссов, обвиняя каких-то русских воевод, которые, изменив Борису, якобы помешали немцам преследовать Лжедимитрия. Победа была полная. По одним русским известиям, Лжедимитрий потерял 13 тысяч убитыми (А. Попов. Изборник, стр. 326), по другим —7000 (НСРЛ, т. XIV, стр. 62). В разрядных записях сообщается, что было погребено 11 500 убитых, “большинство” из которых было из войска Лжедимитрия (С. Белокуров, стр. 3). Маржерет сообщает, что самозванец потерял всю пехоту (5 или 6 тысяч убитыми, не считая пленных), 15 знамен и 13 орудий (Н. Устрялов, ч. 1, стр. 295). Столь страшный удар самозванцу, по словам С. Ф. Платонова, “не рискнули бы нанести тайные враги Бориса” (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 201).

221

Город Путивль представлял собой каменную крепость и являлся надежным убежищем для Лжедимитрия I и его польских приспешников. Царские воеводы после битвы при Добрыничах не пошли к Путивлю, чтобы перехватить самозванца, а ограничились короткой осадой Рыльска и разгромом Комарицкой волости. О жестоком разорении Комарицкой волости сообщает И. Масса (стр. 81—82), а также русские источники: “Повесть 1606 года” (РИБ, т. XII, стр. 34—35), Хронограф 3-й редакции (А. Попов. Изборник, стр. 226). Буссов склонен объяснять неактивность царских воевод в преследовании Лжедимитрия I их изменой царю Борису. Он сообщает даже о посольстве к Лжедимитрию I изменников, стремившихся побудить его к продолжению борьбы. Мнение Буссова основывалось, вероятно, на официальной оценке действий царских воевод. Как известно из “Нового летописца”, царь Борис, узнав об отходе царских воевод от Рыльска в Комарицкую волость, “раскручинился на боляр и на воевод, что не поимаше тово Гришки” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 62—63). С. Ф. Платонов считает, что войска Бориса после успешной битвы при Добрыничах не могли сосредоточиться на осаде Рыльска и Путивля, так как, во-первых, в тылах этого войска действовали разрозненные казацкие отряды, захватывавшие города на имя самозванца (Оскол, Валуйки, Воронеж, Царев-Борисов, Белгород, Елец и Ливны) и грозившие отрезать царских воевод от центра, и, во-вторых, армия Бориса была истощена боями и лишена продовольствия. Последнее обстоятельство, по мнению Буссова, и объясняет отчасти разгром Комарицкой волости. Ратные люди стремились достать провиант и фураж (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 201—202).

222

Крепость Кромы, построенная в 1595 г. на левом берегу одноименной реки, состояла из обычных двух частей: внешнего “города” и внутренней цитадели — “острога”. Тот и другой были окружены высокими валами, на которых стояли деревянные стены. Переход “полевых” городов на сторону самозванца сообщил Кромам огромное стратегическое значение. Царские воеводы не могли вести военные действия на р. Сейме против Лжедимитрия I, имея в тылу Кромы, через которые многими дорогами могли подойти казацкие войска с “Поля”. В свою очередь, самозванец стремился удержать Кромы за собой, чтобы под их защитой готовить армию в Путивле и, опираясь на них, развернуть наступление в центр по наиболее выгодному пути — на Калугу. Вот почему бои под Кромами приняли такой упорный характер и затянулись на всю весну 1605 г. Ход военных действий под Кромами Буссовым рисуется примерно так, как он изображен в “Повести 1606 г.” (РИБ, т. XIII, стр. 36). Еще подробнее осада Кром описана И. Массой (стр. 91—93). Проход в осажденный город вспомогательного отряда в 500 казаков со 100 санями Буссов считает следствием измены, гнездившейся в царском войске. Действия одного из царских воевод под Кромами, М. Салтыкова, называет изменническими и “Новый летописец” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 63). Об изменнических намерениях М. Салтыкова можно судить по его словам, сказанным им Петру Хрущеву в 1604 г., — что воевать против Димитрия, “природного государя будет трудно” (СГГД, т. II, № 81, стр. 175). Буссов ошибается, когда сообщает о присылке Катырева к Мстиславскому. По разрядным записям, М. П. Катырев был послан в войско под Кромы вместе с П. Ф. Басмановым после смерти Бориса для приведения к присяге новому царю Федору Борисовичу. Катырев прибыл под Кромы 17 апреля 1605 г. (С. Белокуров, стр. 4). Герой обороны г. Кром атаман Корела, упоминаемый Буссовым, известен и русским источникам (см.: РИБ, т. XIII, стр. 36; ПСРЛ, т. XIV, стр. 63). И. Э. Клейненберг, ссылаясь на известие И. Массы (стр. 91), считает Корелу “прибалтом-автохтоном, уроженцем Курляндии”. Он был один из тех крепостных крестьян-латышей и летгальцев, которым удавалось бежать из польско-литовского государства в вольные степи по Днепру и Дону и здесь среди казачества обрести свободу (И. Э. Клейненберг. Известие у Исаака Массы о прибалтах-автохтонах среди служилых людей Русского централизованного государства начала XVII века. Изв. АН Эст. ССР, серия обществ, наук, в. I, 1956, стр. 80—81).

223

Закон воздаяния за зло равным злом.

224

О, нечистая совесть, как ты труслива!

225

Борис умер 13 апреля 1605 г., 53 лет. Борис прихварывал с 1602 г., а в 1604 г. его постиг паралитический удар. П. Хрущев, взятый в плен казаками Лжедимитрия I, в ответ на вопрос о здоровье Бориса сказал 3 сентября 1604 г.: “Он (Борис) часто бывает болен и несколько недель как не выходит и ногу за собою волочит, параличом поражен пребывая” (СГГД, т. II, № 81, стр. 176). Тем не менее неожиданная смерть далеко не старого царя возбудила различные толки. Иностранцы, в том числе и Буссов, говорят о самоубийстве царя. То же свидетельство встречаем в “Повести 1606 года” (РИБ, т. XIII, стр. 39) и в Хронографе 3-й редакции (А. Попов. Изборник, стр. 228).

226

Измена П. Ф. Басманова и переход войска под Кромами на сторону Лжедимитрия I произошли 7 мая 1605 г. “Новый летописец” указывает, что в “совете” с Басмановым были воеводы князья Василий и Иван Васильевичи Голицыны — давнишние соперники Годуновых, М. Салтыков, а также служилые люди Рязани, Тулы, Каширы и Алексина (ПСРЛ, т. XIV, стр. 64). Одной из причин измены Басманова Платонов считает расстройство в войске, которое вследствие длительной осады было утомлено, мало боеспособно, ослаблено дезертирством и т. д. Убедившись через шпионов, что большинство рати на стороне Лжедимитрия, а не Годуновых, Басманов стал искать средств передаться самозванцу без кровопролития (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 210 — 211). Платонов не видит мотивов, по которым дети боярские “своровали под Кромами”, но считает, что рязанцы были увлечены Ляпуновыми, которые были озлоблены на Годуновых, а за рязанцами потянулись и служилые люди других городов. “Состояние умов в войске было так смутно, настроение так неопределенно, — пишет Платонов, — что достаточно было одного решительного толчка, и вся масса готова была поддаться по данному направлению. Этот толчок и дали Голицын, Басманов и Ляпуновы” (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 211 — 212). Буссов сообщает, что лишь немцы остались верны новому царю Федору. В действительности часть русского войска, узнав об измене, также бежала из-под Кром к Москве, в том числе воеводы М. П. Катырев и А. А. Телятевский (ПСРЛ, т. XIV, стр. 64).

227

Посланными Лжедимитрия I в Красное село были Н. Плещеев и Г. Пушкин. Изложение у Буссова последующих событий — т. е. шествия толпы из Красного села на Красную площадь, чтения грамоты Лжедимитрия I с Лобного места (опубликована; ААЭ, т. II, № 34), расправы московского люда с Годуновыми — вполне соответствует изложению “Нового летописца”. В последнем указывается лишь, что вместе с Году, новыми были взяты их родственники Вельяминовы и Сабуровы (ПСРЛ, т. XIV, стр. 65). В разрядных записях содержится сообщение, что после чтения грамоты с Лобного места говорил Богдан Бельский, призывая москвичей признать “спасенного им” Димитрия и расправиться с Годуновыми (С. Белокуров, стр. 5). В записках Буссова акцентируется внимание на ущербе, который понесли немцы. Однако русские источники подчеркивают, что гнев черного московского люда обрушился не только на бояр — сторонников Годуновых или на немцев, но и вообще на богатеев. В выступлении народных масс нашло яркое выражение обострение классовых противоречий в стране, — это было по существу восстание черного люда Москвы. “Зловещий призрак социального междоусобия вставал над Москвою в эти дни политической безурядицы”, — пишет Платонов, Он указывает, что служилое и торговое население Москвы “чрезвычайно боялось бедной разоренной черни, сильно желавшей грабить московских купцов; всех господ и некоторых богатых людей... Внутренний враг, толпившийся на московских улицах, площадях и рынках, для общественных верхов казался даже горше наступавшего на Москву неведомого победителя” (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 216) Названная Буссовым церковь Иерусалим находилась, по данным Олеария, “вне Кремля, в Китай-Городе, направо от больших кремлевских ворот”, т. е. может быть отождествлена с церковью Василия Блаженного (А. Olearius. Reisebeschreibung. 1656, стр. 148). В другом месте Хроники Буссов эти большие ворота Кремля называет Иерусалимскими (см. стр. 110, 128).

228

Пришел как лисица, царствовал как лев, умер как собака.

229

Повинную грамоту от Москвы к Лжедимитрию, о которой сообщает Буссов, повезли князь И. М. Воротынский и А. А. Телятевский (ПСРЛ, т. XIV, стр. 65). Убийство Федора Борисовича и его матери было совершено 10 июня 1605 г. по прямому указанию Лжедимитрия I, хотя Буссов и передает приказ его об этом в неопределенных выражениях. По сообщению “Нового летописца”, убийцами были князь Василий Голицын, князь Василий Мосальский, Михаил Молчанов и Андрей Шерефединов (ПСРЛ, т. XIV, стр. 66; РИБ, т. XIII, стр. 50). Убийцы объявили народу, что бывшие царь и царица покончили жизнь самоубийством — “испили зелья”. Об этом сообщают большинство иностранцев, а также сам Лжедимитрий в письме к Мнишку (Н. Н. Костомаров. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия, 1604 — 1613. Собрание сочинений, т. IV, СПб., 1903, стр. 132; в дальнейшем:. Н. Костомаров). Убитых Федора и его мать похоронили как самоубийц без церковного отпевания в бедном московском монастыре. Сюда же были перенесены из Архангельского собора останки царя Бориса. Годуновы перепохоронены были при Василии Шуйском (см. примеч. 80). Относительно судьбы дочери Бориса, Ксении, Буссов прав. В одном письме Ю. Мнишек (имея в виду приезд своей дочери Марины в Москву) предлагал Лжедимитрию I удалить от себя Ксению (СГГД, ч II, № 112, стр. 243). По некоторым сведениям, Ксения была пострижена в монахини под именем Ольги сразу же после убийства ее брата и матери.

230

В записках Буссова описание событий царствования Лжедимитрия I носит внешний характер. Буссов с большими подробностями передает церемонию прибытия в Москву Лжедимитрия I, встречу его с “матерью”, приезд в Москву Марины Мнишек, свадебные празднества в мае 1606 г. и восстание жителей Москвы против поляков 17 мая 1606 г. Есть в записках Буссова сведения о жизни московского двора при Лжедимитрий I (этикет, развлечения и т. д.), а также некоторые данные о деятельности центрального государственного аппарата. Личность Лжедимитрия I — польского ставленника — вызывает у Буссова симпатию. Он изображает его ловким, смелым и умудренным в государственных делах человеком. Авантюрист-самозванец, совершивший головокружительную карьеру, импонировал авантюристу Буссову. Рисуя самозванца “гордым и отважным героем”, Буссов тем не менее уверен, что это не настоящий Димитрий, а Лжедимитрий. Буссов ясно сознавал зависимость Лжедимитрия I от польских панов, поддерживавших его, и видел всю опасность для авантюры Лжедимитрия разгула польской шляхты, нахлынувшей в Москву. Не без осуждения Буссов сообщает об опрометчивых поступках самого Лжедимитрия, оскорблявших национальные и религиозные чувства русских, — приближение поляков, отступление от предписаний церкви и народных обычаев, женитьба на иноверке, третирование русских бояр и т. д.

231

Вступление Лжедимитрия I в Москву Буссов датирует 20 июня по старому стилю. Маржерет и Паэрле ту же дату указывают по новому стилю — 30 июля (Н. Устрялов, ч. I, стр. 174, 298). Встреча Лжедимитрия I в Москве описывается Буссовым примерно так же, как описывает ее И. Масса (стр. 111 — 112). О сильном вихре, разразившемся при проезде Лжедимитрия I по мосту через р. Москву, пишет только Буссов. В “Новом летописце” есть указания на необычные явления природы во время вступления Лжедимитрия в Москву, а именно — средь бела дня “над Москвою, над градом и над посадом, стояше тьма, окроме ж града нигде не видяху” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 66). Сообщение о разговоре Лжедимитрия I с иностранцами, участниками битвы при Добрыничах, имеется только у Буссова. Известия об этом разговоре не находим и в записках Маржерета, хотя он был активным участником Добрынической битвы и был принят одним из первых на службу к Лжедимитрию, став начальником его личной охраны.

232

Богдан Бельский занимал видное положение при дворе Лжедимитрия I. За оказанные им услуги Лжедимитрий возвел Бельского уже в июне в звание оружейничего великого, а позднее и в звание боярина. Сообщение Буссова о кресте с изображением св. Николая вряд ли соответствует действительности, так как на православных крестах изображается обычно распятие. Кресты с изображением святых известны, но это кресты-энкольпионы — особого рода нательные кресты, пустые внутри, предназначенные для ношения мощей (В. С. Голышенко. К вопросу об изображении князя в чудовской рукописи XII — XIII вв. Проблемы источниковедения, сб. VII, стр. 405 — 406). Однако сомнительно, чтобы Бельский показывал такой крест толпе, вероятнее предположить, что это был обычный крест. (О культе св. Николая см. примеч. 2).

233

День коронации Лжедимитрия, по Буссову, — 29 июня. И. Масса указывает другую дату коронации — 20 июля (И. Масса, стр. 113). Правильность датировки И. Массы подтверждается показаниями Маржерета и Паэрле, которые относят коронацию на 31 июля нового стиля (Н. Устрялов, ч. I, стр. 174, 298).

234

Инокиня Марфа Нагая была привезена из небольшого Белозерского монастыря в Москву 18 июля (Буссов ошибочно указывает как место заточения Марфы Троице-Сергиевский монастырь) и признала публично Лжедимитрия I своим сыном. В грамотах Марфы, отправленных по городам после убийства самозванца, это признание изображалось как вынужденный акт — “устрашил смертью” (СГГД, т. II, № 146), “а коли он с нею говорил, и он ее заклял и под смертью приказал, чтоб она того никому не сказывала” (СГГД, т. II, № 147). Однако уже автор “Нового летописца” недвусмысленно намекнул на то, что действия инокини Марфы, признавшей Лжедимитрия I сыном, могут быть объяснены не только “страхом”, но и “своим хотением” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 67). Последнее вполне вероятно — признание самозванца истинным Димитрием обеспечивало самое высокое положение при московском дворе самой Марфы и ее родни как ближайших родственников царя. И источники (в том числе и Буссов) показывают, что Марфа исполняла принятую на себя роль матери с большим усердием.

235

Экспромтом.

236

Удачные сравнения.

237

Несоблюдение Лжедимитрием I пышного и торжественного царского чина, определявшего все общественные выступления царя и весь царский быт, отмечают многие наблюдатели. По установившейся веками традиции царь появлялся обычно всегда в сопровождении блестящей и раболепной толпы бояр, он не ходил, а шествовал, не сидел, а восседал, не ел, а вкушал, не говорил, а изрекал, должен был показывать пример набожности, благочестия и т. д. С точки зрения этих традиционных представлений о царе такие поступки Лжедимитрия I, как одинокие прогулки по Москве, запальчивые споры в Думе, непосредственное участие в травле зверей во время царских охот и т. д. и т. п., воспринимались как оскорбление царского достоинства. А так как пренебрежение к “царскому чину” у Лжедимитрия I сочеталось с явным предпочтением к обычаям и образу жизни польских панов, то оно воспринималось как оскорбление национальное.

238

Ряд фактов внутренней политики Лжедимитрия I, сообщенных Буссовым, не находит подтверждения в других источниках. Так, о личном приеме самозванцем жалоб от населения по средам и субботам, о запрещении приказам брать посулы и об облегчении занятиями ремеслом читаем только у Буссова (см. стр. 110). Однако многие сообщения Буссова могут быть проверены по другим источникам. Дворец, о строительстве которого в Кремле пишет Буссов, с большими подробностями описан И. Массой (стр. 116, 117; см. также: И. Забелин. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст., ч. I, M., 1872, стр. 53). Точно так же подтверждается другими источниками и сообщение Буссова о намерении Лжедимитрия I превратить Елец в главную военную базу для подготовлявшегося похода на Крым. И. Масса сообщает, что Лжедимитрий I, “намереваясь напасть на Татарию, отправил в Елец много припасов и амуниции на триста тысяч человек” (И. Масса, стр. 153). “Новый летописец” сообщает также об отправке Лжедимитрием I “наряда”, т. е. артиллерии, в Елец (ПСРЛ, т. XIV, стр. 68). То же сообщение читаем в Сказании А. Палицына (стр. 114). О воинственных планах Лжедимитрия I в отношении Крыма и Турции см.: А. А Новосельский. Борьба московского государства с татарами в первой половине XVII в. М — Л, 1948, стр. 48 и сл.

239

Совсем иной Гектор.

240

Посольство Афанасия Власьева, отправленное в Польшу в сентябре 1605 т., должно было: 1) официально вести переговоры с воеводой Сандомирским Юрием Мнишком о браке Лжедимитрия I с его дочерью Мариной, 2) испросить на этот брак согласие короля Сигизмунда III, 3) склонить польского короля к войне с Турцией. Если последняя задача не была осуществлена, то согласие на брак было получено. 10 ноября (22 ноября нового стиля) в Кракове в присутствии короля было совершено обручение Марины Мнишек с Лжедимитрием I. Во время церемонии Лжедимитрия представлял Афанасий Власьев. Сохранившиеся документы показывают, что, кроме ценных подарков, отправленных с Власьевым Юрию Мнишку, было отправлено с секретарем Яном Бучинским 200 тысяч злотых (СГГД, ч. II, стр. 241).

241

Отряд телохранителей из иностранцев, по сообщению Буссова, создан был тогда, когда “недоверие русских (к Лжедимитрию I) стало заметно”. Точнее, Буссов относит сформирование отряда к январю 1606 г. Однако более вероятно предположить, что отряд телохранителей создан был раньше, так как “недоверие русских” к Лжедимитрию I со всей наглядностью проявилось еще летом 1605 г., в заговоре Шуйского. Сам Лжедимитрий I явно не доверял русским войскам уже во время победоносного продвижения к Москве, распуская отряды служилых людей по домам и окружая себя польской шляхтой. Поэтому вполне вероятно, что немцы, служившие некогда Борису, составили сразу же вооруженную охрану и Лжедимитрия. И. Масса по поводу отряда телохранителей пишет примерно то же, что и Буссов (И. Масса, стр. 118).

242

В промедлении опасность.

243

Бесполезному бремени земли — праздным монахам.

244

Известие о переселении духовенства из центральных районов города, по-видимому, справедливо, так как некоторые участки церковной земли в самой Москве при Лжедимитрий I были отобраны в казну (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 221). Сообщение Буссова об общем учете доходов монастырей и намерениях секуляризации церковных земель не имеют подтверждения в других источниках. Имеются лишь данные о денежных поборах, наложенных Лжедимитрием I на монастыри. Так, с Иосифо-Волоколамского монастыря было затребовано 3000 рублей, а с Троице-Сергиевского взято даже 30 000 рублей (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в., стр. 500). Подобные факты рассматривались духовенством как ущемление прав церкви. К тому же поведение самого царя, допускавшего нарушения в сфере обряда и внешнего культа, и прямое неуважительное отношение к церковной “святыне” его иноверческого окружения возбуждали у церковников большие опасения за чистоту православия в государстве. Не были, разумеется, для русского духовенства тайной и оживленные сношения Лжедимитрия I с римским папой, о чем Буссов не пишет. Эти сношения самозванца с главой католической церкви и высшими сановниками ее, установившиеся еще во время его пребывания в Польше, продолжались и тогда, когда Лжедимитрий I стал царем. От папы шли поздравления Лжедимитрию по случаю его восшествия на “трон предков” и увещевания неизменно сохранять свое католическое исповедание, принятое Лжедимитрием еще в апреле 1604 г. Ответные письма самозванца к папе полны учтивости и смиренной покорности (СГГД, ч. II, №№ 107, 114). В своих посланиях к Лжедимитрию I папский нунций в Кракове К. Рангони был еще более настойчив — он прямо требовал от самозванца выполнения обещания о соединении греческой веры с римской (СГГД, ч. II, №№ 98, 101, 124, 126). В декабре 1605 г. в Рим был направлен посол Лжедимитрия I Андрей Лавицкий, а в феврале 1606 г. в Москву прибыл посол от папы А. Рангони. Хотя содержание переговоров и не становилось достоянием публики, тем не менее эти сношения русского царя с католиками не без основания рассматривались как угроза православию. Большое число грамот римского папы и других сановников католической церкви к Лжедимитрию I с поздравлениями и всевозможными наставлениями, просьбами, а также с требованиями к нему быть верным римско-католическому вероисповеданию и идее введения России в римско-католическую веру напечатано в томе II “Актов исторических, относящихся к России, извлеченных из иностранных архивов и библиотек” (СПб., 1842, стр. 57 — 97; см. также: История Польши, т. I, стр. 225).

245

Тайный заговор против Лжедимитрия I, руководимый Шуйскими, возник еще в июне 1605 г. Московская знать, расправившись с Годуновыми с помощью самозванца, стремилась теперь избавиться и от последнего, с тем чтобы посадить на московский престол своего представителя. Наиболее вероятными претендентами на царское звание были Шуйские. Вот почему Шуйские, по словам Платонова, “очертя голову бросились в агитацию, возбуждая московское население против нового царя, еще не успевшего приехать в свою столицу” (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 218). Заговор, по-видимому, был раскрыт в первые дни после прибытия Лжедимитрия I в Москву, так как уже 30 июня должна была состояться отмененная в последнюю минуту казнь В. И. Шуйского, а в июле Шуйские были сосланы в галицкие пригороды (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 218). Помилование Шуйского Буссов считает “неуместным милосердием” со стороны Лжедимитрия I, имевшим трагические последствия для самого самозванца. Опала на Шуйских повлекла за собою и другие расправы и казни. “Новый летописец” сообщает о тайных пытках и казнях людей и среди казненных называет Петра Тургенева (ПСРЛ, т. XIV, стр. 67). Казнь стрельцов, отданных якобы Лжедимитрием I на расправу их товарищам, “Новый летописец” относит к другому времени — к весне 1606 г., причем, согласно “Новому летописцу”, инициатором этой расправы был Петр Басманов (ПСРЛ, т. XIV, стр. 68). Эпизод с казнью стрельцов подробно описан И. Массой и отнесен также к весне 1606 г. (И. Масса, стр. 122 — 124). Платонов указывает, что волнение стрельцов случилось во время великого поста, который в 1606 г. начался 3 марта (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 222).

246

Военная игра, которой, по словам Буссова, хотели воспользоваться заговорщики для расправы с Лжедимитрием I и его окружением, происходила, вероятно, в марте 1606 г. Буссов, закончив рассказ об этой игре, сообщает, что в это время Димитрий получил известие о выезде его невесты. Сообщение же о выезде Марины Мнишек в Россию дошло до Москвы в середине марта (см. грамоту Лжедимитрия I к Ю. Мнишку от 18 марта 1606 г.: СГГД, т. II, № 132). Сообщение Буссова о некоем “большом монастыре” Вяземе, находившемся в 6 милях от Москвы, ошибочно. В действительности в 6 милях от Москвы находилось село Вязема, принадлежавшее Борису Годунову. Там он построил дворец, обнесенный палисадником и окопанный рвом, и каменную церковь замечательной архитектуры. Вокруг церкви была воздвигнута деревянная ограда с острыми башнями, что делало ее похожей на крепость. Буссов принял ее за монастырь, так как монастыри обносились обычно крепостными стенами (Н. Устрялов, ч. II, стр. 205; История Москвы, т. I, 1952, стр. 178).

247

Дурное предзнаменование.

248

Приготовления к встрече нареченной невесты Лжедимитрия I начались еще в ноябре 1605 г. Наказ Яну Бучинскому, отправленному в ноябре 1605 года к воеводе Сандомирскому, определял порядок встречи Марины Мнишек на границе (СГГД, т. II, № 106). 23 января 1606 г. на границу для встречи Марины были направлены бояре: Михаил Нагой, князь В. Мосальский и А. Воейков (СГГД, т. II, № 118). Однако приезд Марины затягивался, несмотря на нетерпеливые послания Лжедимитрия I к Юрию Мнишку и понуждения со стороны его послов (СГГД, т. II, №№ 109, 110, 113, 116, 117, 119, 123, 127, 129 и т. д.). Почти четырехмесячная задержка выезда Марины в Россию мотивировалась то нездоровьем отца невесты, то недостатком денег, то ожиданием лучшей дороги, и т. д. В действительности причиной задержки была неуверенность Ю. Мнишка в прочности положения Лжедимитрия I в Москве. Мнишек не мог не знать, что в Москве существует заговор бояр против Лжедимитрия, которые еще осенью 1605 г. через Ивана Безобразова (гонца Лжедимитрия) тайно сообщали королю Сигизмунду III о намерении свергнуть Самозванца и возвести на престол сына короля Владислава. Знал Мнишек и о все возрастающей ненависти широких слоев русского народа к польскому ставленнику. Стремясь выгадать время, Мнишек оттягивал отъезд своей дочери всю осень и зиму, и лишь весной, после настойчивых требований Самозванца, Марина Мнишек выехала из Кракова. 2 мая (а не 1 мая, как пишет Буссов) Марина Мнишек прибыла в Москву. Описание Буссовым торжественного въезда царской невесты в столицу в общем совпадает с описанием его другими очевидцами (И. Масса, Паэрле и. др.). Многочисленная польская свита Марины (около 2000 человек), огромный обоз, в котором, по сообщению Буссова, везли, между прочим, и оружие, вооруженные отряды шляхты, сопровождавшие польских панов, ближних и дальних родственников будущей царицы (ее отца — Юрия Мнишка, ее брата — воеводы Саноцкого, ее дяди — воеводы Красноставского, Константина Вишневецкого, Стадницкого, Тарлы и др.) — все это произвело отрицательное впечатление на московское население. Москвичи, сообщает Буссов, удивлялись странному обычаю шляхты и панов являться на свадьбу во всеоружии. Наплыв в Москву, под предлогом царской свадьбы, большого количества вооруженных поляков, слишком развязное и наглое их поведение дали новые поводы для усиленной агитации против Лжедимитрия I.

249

А следовательно, и не истинный Дмитрий.

250

Опасность приходит быстрее, когда ею пренебрегают, и случается сразу то, чего не ждут и через год.

251

Подготовка восстания против Лжедимитрия I началась с осени 1605 г. Руководителями готовящегося восстания выступили бояре во главе с В. И. Шуйским. В борьбе с Лжедимитрием I московская знать стремилась использовать растущее недовольство народных масс — крестьянства и низов городского населения — крепостнической политикой Лжедимитрия I. Надежда на “хорошего царя”, жившая в народных массах и немало способствовавшая самозванцу в борьбе его за власть, не осуществилась. Внутренняя политика Лжедимитрия I носила ярко выраженный крепостнический характер и была логическим продолжением политики его предшественников на русском престоле. Крепостническими были законы Лжедимитрия I: 7 января 1606 г. — о холопах и 1 февраля 1606 г. — о беглых крестьянах. И. И. Смирнов устанавливает “прямую и непосредственную” связь закона Лжедимитрия I от 7 января 1606 г. о холопах с законом 1597 г. о кабальных людях. Закон 1597 г., как известно, лишил права кабальных людей прекращать свою зависимость от господина путем уплаты долга и установил продолжительность зависимости кабального человека до смерти господина. Закон от 7 января 1606 г. подтверждает и укрепляет эту норму закона 1597 г., так как пресекает одно из распространенных, видимо, нарушений его, состоящее в том, что кабалы писались на имя “отца с сыном”, в результате чего кабальный человек после смерти господина-отца переходил во владение его сына. Закон 7 января 1606 г. объявляет такие кабалы недействительными, запрещает удовлетворять по ним иски и объявляет свободными кабальных людей, на которых они составлены. Таким образом, закон Лжедимитрия I о холопах, подтверждая нормы крепостнического закона 1597 г., укрепляет институт кабального холопства, который являлся формой вовлечения в сферу крепостничества еще не закрепощенных элементов. Отсюда ясно, что закон Лжедимитрия I о холопах отражал интересы крепостников-феодалов. Столь же ясно выступает крепостническая сущность закона Лжедимитрия I о беглых крестьянах от 1 февраля 1606 г. По этому закону к прежним помещикам должны быть возвращены все крестьяне, бежавшие от них в голодные годы, если будет установлено, что они могли прожить во время голода у старого помещика. Подлежат возврату также и те крестьяне, которые бежали за год до голодных лет (закон вводит 5-летний срок сыска беглых, т. е. подтверждает норму закона 1597 г.), а также в период после голодных лет. Новые помещики имели право на беглого крестьянина лишь в том случае, если они действительно прокормили его в голодные годы, т. е. спасли его от смерти. Аналогичным образом решался вопрос и о крестьянах, перешедших в кабальное холопство, — если крестьянин становился кабальным человеком в голодные годы “от бедности”, он оставался в этом состоянии, если же будет установлено, что крестьянин мог прожить (не умереть с голоду), будучи у своего помещика, то он возвращался к старому господину (И. И Смирно в. К характеристике внутренней политики Лжедимитрия I. Уч. зап. ЛГУ, № 19, серия истор. наук, вып. 1, Л., 1938, стр. 186 — 200). В 1958 г., полемизируя с А. А. Зиминым о характере законодательства Лжедимитрия I (А. А. Зимин считал, что по приговору 7 января освобождалось от зависимости значительное число кабальных холопов, а по приговору 1 февраля не подлежали возврату к господам большие группы крестьян), И. И. Смирнов обратил внимание на соотношение указов Лжедимитрия I с указами 1601 и 1602 гг. То, что законы 1606 г. восстанавливали нормы закона 1597 г., действенность которого “была сильно подорвана, если не ликвидирована вообще” указами 1601 и 1602 гг., с особой очевидностью показывает крепостнический характер законодательства Лжедимитрия I (И. И. Смирнов. О некоторых вопросах истории борьбы классов в Русском государстве начала XVII века. Вопросы истории, 1958, № 12 стр. 119; см. также статью: А. А. Зимин. Некоторые вопросы крестьянской войн в России в начале XVII века. Вопросы истории, 1958, № 3). Крепостнические цели преследовали также и мероприятия по устранению из армии беглых крестьян и холопов. И. И. Смирнов отмечает активный характер политики Лжедимитрия I в отношении армии. Желая укрепить свои позиции в стране, Лжедимитрий I предпринимает генеральное верстание служилых людей во всем Московском государстве. Сохранившие десятни (списки служилых людей по тому или иному городу с указанием их окладов и службы) показывают, что верстание имело результатом массовую раздачу земель служилым людям и исключение из их состава опасных в социальном отношении элементов, прежде всего крестьян и холопов. Так, во введении к епифанской десятне запрещается верстать в службу “всяких неслужилых отцов и детей, и братью, и племянников, и посадских людей, и пашенных крестьян, и холопей боярских”, аналогичное указание имеется и в муромской десятне (И. И. Смирнов. К характеристике внутренней политики Лжедимитрия I, стр. 200 — 207). Очищение армии от недворянских элементов преследовало цель подавления антифеодального движения в стране. Антифеодальная борьба народных масс, которой воспользовался Лжедимитрий I для низвержения Годуновых, поднималась теперь со всей силой против его правительства. В стране назревало восстание крестьян и холопов. Бояре-заговорщики, организуя восстание против Лжедимитрия I, стремились острие антифеодальной борьбы народных масс направить по линии борьбы против опасности национального порабощения. В развернувшейся агитации, как показывают записки Буссова, население столицы пытались убедить в том что Лжедимитрий I — польский ставленник, самозванец, иноверец, нарушающий русские нравы и обычаи. Свадебные торжества, во время которых нарушались вековые русские традиции, особенно вызывали народное негодование. Бесчинства пьяной польской шляхты, оскорбительные для русских (осквернение церквей, насилия, драки, грабежи) переполнили чашу народного терпения. С 12 мая народ начал волноваться всей массой. Эти волнения приняли сразу же столь угрожающий характер для поляков, что польские послы в ночь с 15 на 16 мая держали усиленные караулы на Посольском дворе. Степень опасности для поляков всенародного восстания очевидна из приводимых Буссовым цифр: количество населения столицы — 100 тысяч человек, а число поляков, находившихся в столице, — 5 тысяч человек. Указывает также Буссов и на неудачное в военном отношении размещение поляков по городу — не единым гарнизоном, а разрозненно. Интересны данные Буссова о ходе подготовки выступления 17 мая — созыв Шуйским представителей посадского самоуправления (сотников и пятидесятников), установление условного сигнала восстания, пароля и т. д.

252

Ярость давала в руки оружие.

253

Велика обида, когда и волочат и толкают.

254

Распните его.

255

Восстание в Москве 17 мая Буссов описывает как очевидец или по рассказам очевидцев. Так, вероятно, сведения о событиях во дворце, связанных с убийством Лжедимитрия I, Буссов получил от немецкой охраны дворца, уцелевшей во время переворота. Буссов даже называет фамилии двух охранников-лифляндцев: у одного Лжедимитрий взял алебарду, другой был убит в том покое, в котором происходил последний разговор Лжедимитрия I с боярами. Об убийстве этого лифляндца (Фюрстенберга) сообщает также и И. Масса (стр. 139). Сцена бесчинств в комнатах царицы не подтверждается другими источниками. Например. Паэрле сообщает, что бояре оградили от вторжения толпы женскую половину дворца (Н. Устрялов, ч. I, стр. 192). Поведение стрельцов, вознамерившихся защищать Лжедимитрия I, описанное Буссовым. аналогичным образом изображается в “Новом летописце” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 69) и в записках Паэрле (Н. Устрялов, ч. I, стр. 191). Буссов преувеличивает количество восставших, определяя его в “несколько сот тысяч человек”, так как общая цифра населения столицы не превышала 100 тысяч. На самом деле утром 17 мая в Кремль сначала ворвался отряд численностью до 200 бояр, дворян и детей боярских — участников заговора. После этого по набатному колоколу с церкви Ильи подле Гостиных рядов, подхваченному всеми церквами Москвы, на восстание было поднято все население столицы (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 223). “Парижская свадьба”, о которой говорит Буссов, известна также под названием Варфоломеевской ночи. В Париже в ночь на 25 августа 1572 г. было убито около 2 тысяч гугенотов, собравшихся на свадьбу Генриха Наваррского с Маргаритой Валуа. Согласно “Дневнику” польских послов в Лжедимитрия стрелял сын боярский Г. Валуев (Н. Устрялов, ч. II, стр. 238).

256

Описание Буссовым событий 17 мая показывает, что в восстании приняли участие широкие массы городского населения столицы. Благодаря этому, события 17 мая оказались не просто дворцовым переворотом, а переросли в вооруженное восстание против интервентов. Буссов сообщает, что бояре-заговорщики, удовлетворенные низвержением и убийством Лжедимитрия I и опасаясь возможности перерастания народного движения против интервентов в антифеодальное движение городских низов, всеми способами старались свести восстание на нет и даже спасли знатных польских панов. Так, бояре взяли под защиту дома, в которых жили Ю. Мнишек, его сын, Константин Вишневецкий и др. Были приняты меры к тому, чтобы посольский двор и все люди, связанные с польско-литовским посольством, остались неприкосновенными (Очерки истории СССР. Конец XV — начало XVII в., стр. 502). Число убитых поляков, сообщаемое Буссовым, — 2135 человек, — значительно больше, чем в показаниях других авторов. Так, И. Масса сообщает, что было убито 1500 поляков (И. Масса, стр. 142), в дневнике польских послов указывается 1000 убитых (Н. Устрялов, ч. II, стр. 249), в дневнике Диаментовского — 1500 человек (A. Hirschberg. Polska a Moskwa w piermszej polowie wieku XVII, we Lwowie, 1901, стр. 59; в дальнейшем: A. Hirschberg). При описании справедливой расправы восставших жителей Москвы с польскими панами и шляхтой Буссов стремится очернить русских и вызвать у читателя жалость к иноземцам. На эту черту Хроники Буссова указал еще в свое время Устрялов, отметив, что Буссов всегда говорит “с каким-то сердечным умилением о немцах и поляках, превозносит их до небес за малейшее доброе дело и слегка укоряет за мрачные преступления” (Н. Устрялов, ч. I, стр. 5). Необъективность Буссова в этом отношении характерна для всей его Хроники.

257

Сообщение Буссова о разговоре бояр с Мариной, о том, как требовали у нее денег и отобрали ее имущество в день восстания, противоречит показаниям Диаментовского, который сообщает, что бояре, выставив стражу у покоев царицы (“чтоб никто не оскорбил камерфрейлин”), “все вещи их (камерфрейлин и царицы) спрятали в кладовые за печатью; царицу же со всеми дамами отвели в другую комнату и старались уверить в безопасности” (A. Hirschberg, стр. 52). Сведения Диаментовского о положении царицы более достоверны, так как в день восстания (во 2-й его половине) Юрий Мнишек был допущен во дворец и беседовал с дочерью и, конечно, мог сообщить полякам по возвращении в свой двор более точные сведения (A. Hirschberg, стр. 60). В другом месте Диаментовский, говоря о переходе Марины в дом своего отца (2 июня нового стиля), сообщает, что она покинула при этом “во дворце все, что было подарено царем ей и дамам ее. Утром 3 июня прислали ей пустые сундуки, шкатулки и несколько платьев, уборы же драгоценные, нарядные одежды, жемчуг, лошади, повозки задержаны” (A. Hirschberg, стр. 62). Следовательно, вещи у Марины были отобраны при выезде ее из царского дворца. Вряд ли достоверен факт, сообщенный Буссовым, что воевода заплатил за выдачу ему дочери 80 тысяч талеров. Диаментовский об этом молчит.

258

Мне отмщение и аз воздам.

259

Разговор бояр с воеводой Юрием Мнишком, приводимый Буссовым, имел место, вероятно, 9 июня (по новому стилю), когда воевода был вызван во дворец. “Они, — пишет Диаментовский, — долго спорили и жаловались друг на друга. Бояре весь мятеж и кровопролитие приписывали воеводе, как главному виновнику пришествия в Моем Димитрия, вероломного, по их словам, обманщика: пан же воевода оправдывал себя доказывал свою невинность” (A. Hirschberg, стр. 52). Допрос боярами Ю. Мнишка опубликован: СГГД, т II, № 139. — Поляки, задержанные в Москве, при Василии Шуйском были разосланы по северным городам. 26 августа (нового стиля) из Москвы в Ярославль был отправлен воевода Сандомирский вместе с Мариной в сопровождении 375 человек поляков и под охраной 300 стрельцов. Князь Вишневецкий был отправлен в Кострому, Стадницкие — в Ростов, а потом в Вологду и Белоозеро, Тарлы — в Тверь, Казановские — в Устюг (Д. Иловайский. Смутное время Московского государств стр. 81)

260

У стыдного места.

261

Стыдном месте.

262

Надменных земли унижу.

263

В главе VII Буссов сообщает о погребении поляков, убитых 17 мая. Рассказ Буссова о глумлении толпы над трупом Лжедимитрия I подтверждается другими источниками, как русскими, так и иностранными, см.: И. Масса, стр. 145; Н. Устрялов, ч. I, стр. 196 (Паэрле), стр. 303 (Маржерет); РИБ, т. XIII, стлб. 59 (Иное сказание), стлб. 656 — 657 (Катырев-Ростовский) и др.

В согласии с другими источниками Буссов пишет, что прах Лжедимитрия I был развеян по воздуху, однако Буссов ничего не говорит о пушечном выстреле, о котором сообщается в записках Паэрле (Н. Устрялов, ч. I, стр. 197). Слухи о неких чудесах, происходивших якобы от убитого Лжедимитрия I, видимо, имели широкое распространение среди суеверного населения. Их записывает не только Буссов, но и Диаментовский (A. Hirschberg, стр. 61).

Составитель “Повести 1606 года” уверяет, что многие люди слышали “в полуночное время” “над окаяным трупом его великий плищ и бубны и свирели и прочая бесовская игралища” (РИБ, т. XIII, стлб. 59).

Представляет интерес сообщение Буссова о том, что в день восстания, т. е. 17 мая, распространился слух о спасении Лжедимитрия I и об убийстве вместо него некоего немца. Буссов как очевидец, знавший лично Лжедимитрия I и видевший убитого на площади, с полной определенностью опровергает этот слух. Буссов говорит о самоуверенности и беспечности Лжедимитрия I как о причине его гибели. Те же качества характера отмечает Буссов и у Марины. Интересно сообщение автобиографического характера, включенное Буссовым в VII главу, а именно — переход его из Калуги (от Марины) в 1611 г. под Смоленск к польскому королю (см. стр. 130). — Серпуховские вор называвшиеся также Болвановскими (так как они находились близ местности Болвановки), были воротами Деревянного города в Замоскворечье. За Серпуховскими воротами был расположен один из московских Убогих (“божьих”, по терминологии Буссова) домов, где погребали бездомных покойников (История Москвы, т. I, стр. 154, 193, 2

264

Что случилось с одним, может случиться с многими. Одинаковые причины порождают одинаковые следствия.

265

Все высокое спокойно препоручается божественному попечению

266

Сверг надменных с их престола.

267

Помни, что ты человек.

268

Своего спасителя повесить на перекладине.

269

Поутру поражаю грешников.

270

Мертвый пес не кусает.

271

Да свершится правосудие, да погибнет мир.

272

Рассуждение Буссова о том, какие уроки могут извлечь “властители и государи” из судьбы Лжедимитрия I, показывает, что Буссов считал причиной гибели этого самозванца распутство и непристойность его жизни, надменность нрава и неразумную склонность оказывать милости. Последнее качество, по мнению Буссова, было особенно пагубно для Лжедимитрия. Помилованный им враг — Василий Шуйский — стал главой заговора, покончившего с ним. Как видно, Буссов склонен объяснять причину гибели самозванца его личными качествами. Однако в действительности основной причиной низвержения и убийства Лжедимитрия I является то, что он, как орудие панской Польши и Римской курии, вызвал всеобщую ненависть русского народа. “Рассуждение” дает представление о Буссове как писателе, а именно о его начитанности в истории и литературе. Некоторые выражения, употребленные Буссовым в “Рассуждении”, показывают, что оно было написано еще до окончания интервенции в России.

273

При рождении и воспитании царского младенца.

274

Что они не ниже, а даже выше римлян.

275

Нашими силами и нашей вооруженной рукой мы сделаем это.

276

В главе VIII Буссов приводит ряд доказательств, что Лжедимитрий I не являлся сыном Ивана Грозного. Среди доказательств — сведения, полученные от лиц, знавших в свое время царевича Димитрия (от аптекаря, акушерки, старика-сторожа). Особую ценность имеют приводимые Буссовым высказывания о Лжедимитрий I таких близко стоявших к нему людей, как Петр Басманов и польский командующий войсками под Троице-Сергиевским монастырем Сапега. Тот и другой не скрывали, что человек, взявший на себя имя Димитрия, не был сыном Ивана Грозного, а был самозванцем.

277

Дата венчания на царство Василия Шуйского указана Буссовым не точно. В действительности Шуйский был избран на царство кучкой бояр-заговорщиков 19 мая, а венчался 1 июня. Впечатление Буссова, что Шуйского избрало население Москвы — купцы, пирожники, сапожники и т. д., — объясняется необычайностью той формы, какую придали царскому избранию бояре-заговорщики. В “Новом летописце” говорится, что по убиении Лжедимитрия I “начаша бояре думати, как бы сослатца со всею землею, чтобы приехали из городов к Москве всякие люди, как бы по совету выбрати на Московское государство государя” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 69), т. е. речь шла о созыве Земского собора. Однако в планы В. Шуйского совсем не входило ждать созыва Земского собора. Он не хотел упускать выгодную для него политическую ситуацию, создавшуюся после 17 мая. В те дни в глазах жителей столицы Шуйский являлся инициатором и руководителем борьбы против польских захватчиков, а поэтому мог казаться им законным претендентом на освободившийся престол. Бояре-заговорщики и воспользовались этим настроением Московского посада. 19 мая на Красной площади, вероятно, не без содействия агентов Шуйского, собралась большая толпа народа; здесь, как пишет Буссов, были и торговцы, и пирожники, и сапожники, и многие другие. Вышедшие к толпе бояре (среди которых был и Шуйский) и духовенство повели было речь о необходимости созыва Земской думы для избрания царя, а до того времени предлагали избрать нового патриарха. В толпе закричали, что надо выбрать сначала царя, а потом уже говорить о патриархе. Тут-то сторонники Василия Шуйского и выкрикнули его имя в качестве кандидата на русский престол. Имя Шуйского заранее подготовленная толпа встретила одобрительными криками. Враждебно настроенные к Шуйскому бояре вынуждены были здесь же, на Лобном месте, принести ему лицемерные поздравления с царским избранием. Прямо с площади, в сопровождении толпы, Шуйский прошел в Успенский собор, где и принял присягу от бояр и служилых людей. Таким образом, воспользовавшись восстанием 17 мая, к власти пробралась кучка бояр-заговорщиков, ставленником которой и был царь Василий Шуйский. Авраамий Палицын, говоря об избрании Шуйского, пишет: “...малыми некими от царских палат излюблен бысть царем князь Василий Иванович Шуйский и возведен бысть в царский дом, и никим же от вельможи не пререкован, ни от прочего народа умолен” (А. Палицын, стр. 115 — 116).

278

Посылка бояр и дьяков (“канцлеров” у Буссова) по городам для принятия присяги новому царю, о которой пишет Буссов, если и имела место, то лишь как исключение. Обычно ответственность за принятие присяги возлагалась на воевод, которым присылалась соответствующая грамота и образец подкрестной записи (см.: ААЭ, т. II, № 44 — грамота в Пермь Великую; СГГД, т. II, №№ 144, 145 — окружная грамота ко всем воеводам городов о присяге Василию Шуйскому). Говоря о присяге бояр в Москве Шуйскому, Буссов совсем не упоминает о присяге (“крестоцеловальной записи”), которую, вопреки всем московским обычаям, дал Шуйский в Успенском соборе в день избрания. В “крестоцеловальной записи” Шуйского (разосланной также по городам, см.: ААЭ, т. II, стр. 102; СПД, т. II, стр. 299, 304) говорилось, что царь обязуется “всякого человека”, в том числе гостя, торгового и черного человека, “не осудя истинным судом с бояры своими, смерти не предати и вотчин и дворов и животов у братии их и у жен и у детей не отъимати, будет которые с ними в мысли не были” (ААЭ, т. II, стр. 102). Ряд историков считал “крестоцеловальную запись” Шуйского юридическим актом, ограничивающим самодержавие в пользу боярства (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 146 — 147; В. О. Ключевский. Боярская дума древней Руси. Изд. 5-е, Пб., 1919, стр. 362). Другая точка зрения высказана С. Ф. Платоновым. Он считает, что в “крестоцеловальной записи” “трудно найти действительное ограничение царского полновластия”, в ней “нет ни слова об ограничении власти”. По его мнению, “крестоцеловальная запись” есть не договор царя с боярами, а торжественный манифест нового правительства, скрепленный публичною присягою его главы и представителя”, в котором верховная власть отрекалась от политики прежних “опричных” правительств Ивана Грозного и Бориса Годунова, ущемлявших родовитую знать и княжат (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 300 — 303). Однако точка зрения Платонова не может быть принята, так как значение крестоцеловальной записи не сводилось лишь к осуждению “опричных” правительств и к провозглашению “старого порядка”. Давая крестоцеловальную запись и отступая в чем-то от традиционного полновластия, В. Шуйский стремился укрепить свое положение и несколько расширить свою социальную базу (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в., стр. 503). Неупоминание Буссовым в его записках факта присяги нового царя можно объяснить тем, что Буссов рассматривал ее как часть торжественного ритуала избрания царя. Патриарх не мог принимать участия в венчании царя, так как патриарх Игнатий — ставленник Лжедимитрия I — был лишен сана Василием Шуйским и заключен в Чудов монастырь, прежний патриарх Иов был еще жив, но совсем ослеп, а новый патриарх Гермоген, избранный собором епископов 25 мая, еще не прибыл в Москву. За отсутствием патриарха церемонию венчания совершил митрополит новгородский Исидор.

279

Посольство от Василия Шуйского к польскому королю Сигизмунду III было отправлено 29 мая 1606 г. Послы князь Г. К. Волконский и дьяк Андрей Иванов прибыли в Краков 16 декабря, 24 декабря они были приняты королем, а 26 и 29 декабря вели переговоры с панами радными, 31 декабря король дал прощальную аудиенцию.. Как видно из статейного списка посольства Г. К. Волконского и А. И. Иванова, Буссов довольно точно передает ход переговоров. Задача послов официально определялась следующим образом: “...приговорил государь з бояры послати посланников государство свое обестити, и о неправдах его королевских и панов-рад, которые починилися с их стороны в перемирные лета через крестное целование, выговорити” (Сб. РИО, г. 137, стр. 197). Послы Г. К. Волконский и А. Иванов “выговаривали” о “неправдах” во время приема у короля и в переговорах с панами рады. Они обвиняли короля и панов рады в том, что те помогали Лжедимитрию I, послав с ним людей, и тем “мирное постановление порушили” (там же, стр. 322, 323, 328 и др.). В ответ польская сторона отвечала, что Лжедимитрий был принят самими русскими как истинный Димитрий, а что касается людей, то король их не посылал, они сами пошли на службу к Лжедимитрию. “А людем в государя нашего государстве есть повольность из давных лет, хто кому захочет служить. И видя, что московские люди к тому Димитрию пристали и прямым его великого князя Ивановым сыном называют, к нему учали приставать служилые люди, а воевода Сандомирский такоже.., пристал не со многими людми, а король его не посылал...” (там же, стр. 328). Польские паны настаивали на том, что король не может отвечать за последствия, вытекающие из факта добровольного участия его подданных в деле Лжедимитрия I. Точен Буссов и в сообщении о том, что король Сигизмунд III не принял даров от русских послов. Во время аудиенции 23 декабря послы “являли” королю дары (там же, стр. 216). Однако 3 января они были возвращены послам обратно. Пристав Петр Волович говорил: “…у короля в обычае ведетца так, что у послов и у посланников на посольстве поминки принять велит, а после того отсылает назад” (там же, стр. 258). Задержанные Шуйским польские послы были отпущены не так уж скоро (как пишет Буссов), а лишь в 1608 г.

280

Буссов правильно объясняет причины, побудившие царя Василия Шуйского предпринять открытие мощей Димитрия Угличского Слухи о спасении Димитрия, бежавшего якобы из Москвы, были особенно опасны для правительства тем, что они воспринимались широкими народными массами как знамя борьбы против феодального гнета и крепостнического государства. Открытие мощей в Угличе, перенесение их в Москву и торжественные церковные церемонии по этому случаю — все это преследовало цель идеологического воздействия на народные массы, которые с именем нового Димитрия связывали идею “хорошего царя” и подымались на антифеодальную борьбу Слух об убийстве некоего мальчика, который был положен вместо сгнившего Димитрия, сообщается и другими источниками (об этом говорят в один голос иностранцы), но вряд ли справедлив. Трюки церковников, устраивавших видимость чудес, происходивших якобы у гроба царевича, описаны Буссовым правдиво. Записи Буссова, таким образом, содержат материал, разоблачающий ханжество царя Шуйского, прибегавшего ради политических выгод к подобному фарсу. Специально сказание о перенесении мощей исследуется в статье: А. А. Рудаков. Развитие легенды о смерти царевича Димитрия в Угличе. Истор. зап., т. 12, стр. 279 — 283.

281

Главы XI, XII и XIII Хроники Буссова содержат богатый материал, характеризующий обостренную классовую борьбу в Русском государстве в 1606 — 1607 гг. Борьба народных масс, начавшаяся восстаниями южных “украинных” городов против царя Шуйского, вылилась в крупнейшую крестьянскую войну начала XVII в. под руководством Ивана Болотникова. Для истории восстания Болотникова записки Буссова представляют собой чрезвычайно ценный источник, так как в важнейшие периоды восстания — во время осады правительственными войсками Калуги и Тулы — Буссов находился среди осажденных повстанцев. Так, большими подробностями отличаются сведения Буссова о самом Болотникове, полученные им несомненно из ближайшего окружения вождя восстания. Точно так же сообщения Буссова о военных действиях между армией восставших и правительственными войсками, вероятно, восходят к рассказам очевидцев, а частично являются результатом личных наблюдений автора.

282

Воровство и выдумка

283

Рассказ Буссова о бегстве Г. П. Шаховского из Москвы после убийства Лжедимитрия I не соответствует действительности. Из разрядных записей можно заключить, что князь Г. П. Шаховской и после переворота оставался в Москве и был назначен царем Шуйским воеводой в Путивль вместо князя А. И. Бахтеярова-Ростовского. Версия Буссова о бегстве Шаховского возникла на почве широко распространившихся после событий 17 мая слухов о бегстве якобы спасшегося Лжедимитрия I в сопровождении нескольких лиц. И. И. Смирнов полагает, что реальной основой этих слухов (как о бегстве Шаховского, так и о бегстве Лжедимитрия I) было бегство из Москвы М. Молчанова, действительно имевшее место после убийства Лжедимитрия I (И. И. Смирнов Восстание Болотникова 1606 — 1607 гг. М., 1951, стр. 102; в дальнейшем: И. И. Смирнов). С. М. Соловьев указывает, что “Молчанов в самую минуту убийства Лжедимитрия уже помышлял о его воскрешении” и “выдал себя за Димитрия” “прежде всех” (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 811 — 812). Политический авантюрист М. Молчанов, как один из наиболее доверенных и приближенных лиц Лжедимитрия I, должен был бежать из Москвы после убийства своего покровителя. М. Молчанов, намереваясь играть роль Лжедимитрия 1, бежал в Польшу и нашел приют в Самборе у жены воеводы Мнишка. Посол царя Василия Шуйского к Сигизмунду III, князь Г. Волконский, в ответ на утверждение польских представителей, что Димитрий “жив и теперь в Сандомире у воеводины жены”, отвечал, что это вероятнее всего Михайлко Молчанов, который “збежал в то время как того Вора [т. е. Лжедимитрия I] убили” (Сб. РИО, т. 137, стр. 301, 302).

284

Известие Буссова о том, что инициатором восстания в Путивле против царя Василия Шуйского был князь Шаховской, подтверждается данными “Нового летописца”. “Первое же зачало крови християнские, — говорится в “Новом летописце”, — в Путимле городе князь Григорей Шеховской измени царю Василью со всем Путимлем и сказа Путимцам что царь Дмитрий жив есть, а живет в прикрытие: боитца изменников убивства” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 70). Подымая массы против Шуйского, Шаховской преследовал, конечно, свои авантюристские планы борьбы за власть. Он стремился ограничить движение масс рамками борьбы за “царя Димитрия”. С этой целью Шаховской поддерживал также связь с теми польскими кругами, на которые опирался первый самозванец. Однако, вопреки планам Шаховского, восстание с самого начала приняло характер социального движения, в ходе которого лозунг “царя Димитрия” стал идеологическим прикрытием борьбы крестьян и холопов против крепостного гнета. Понятно, что Шаховской был оттеснен на задний план и играл второстепенную роль в восстании.

285

Сообщение Буссова о присоединении к восстанию казаков “Дикого Поля” (“полевые казаки”) и части служилых людей приграничных городов (“бояр и князей”, по терминологии Буссова) свидетельствует о сложном социальном составе восставших на первом этапе восстания. Термином “Поле” в исторических источниках XVI и XVII вв. обозначается обширный район южных степей, который простирался от Путивля и Чернигова, т. е. от левых притоков Днепра и верхней Оки на восток до Дона и да нее до нижней Волги. Это громадное пространство к исходу XVI в. было включено в состав Русского государства; здесь строится целый ряд городов-крепостей, а по границам на многие сотни километров прокладываются оборонительные валы и засечные линии, имевшие целью предотвратить нападения с юга. Хотя “Поле” и было включено в состав Русского государства, однако власть Московского крепостнического правительства здесь была лишь номинальной. Служилые люди, присланные царем и размещенные гарнизонами по городам и на оборонительных приграничных рубежах, не могли контролировать всю территорию “Поля”. Феодальное землевладение здесь отсутствовало. Крепостничество, бурно развивавшееся в центральных районах страны во второй половине XVI в., еще не захватило новые степные районы юга. Поэтому южная окраина Русского государства — “Поле” — стало местом устремления беглых крестьян и холопов. Стремясь избавиться от крепостнической эксплуатации, крепостные крестьяне и холопы из центральных уездов бежали на необжитые окраины государства и становились здесь вольными людьми — казаками. О массовом характере побегов можно судить по сообщению А. Палицына о скоплении на окраинах государства более 20 тысяч холопов, принявших впоследствии участие в восстании Болотникова (А. Палицын, стр. 108). Свободные от всякого надзора, неуловимые на огромных просторах “Дикого Поля”, беглые крестьяне и холопы объединялись в военные товарищества с вожаками во главе и добывали себе пропитание охотой, рыболовством и бортничеством, а иногда в безопасных местах заводили земледельческое хозяйство. Существенное значение имела также военная добыча, получаемая в результате военных набегов на соседние земли, а также захват торговых караванов и т. д. Во второй половине XVI в. образовалось казачество на Дону (с центром в г. Раздорах), на Волге, на Яике. Однако казачьи отряды были и в других районах “Поля”, в частности и в районах, примыкавших к Путивлю, где разгоралось антифеодальное восстание. Эти казачьи отряды и присоединились, согласно Хронике Буссова, к восстанию. Известие о присоединении к восстанию части служилых людей окраинных городов Буссов сопровождает сообщением об избрании Истомы Пашкова воеводой армии, создавшейся таким образом в Путивле. Записки Буссова являются единственным источником, утверждающим со всей определенностью участие Истомы Пашкова в восстании в качестве одного из предводителей с самого его начала. И. И. Смирнов, обстоятельно исследуя показания Буссова, приходит к заключению о достоверности этого сообщения (И. И. Смирнов, стр. 168). Истома Пашков, один из предводителей восстания, впоследствии изменивший восставшим, командовал той армией повстанцев, которая двигалась к Москве через Елец, Тулу и Коломну. По своему социальному положению Пашков был помещиком. Его поместье состояло из двух сел в Веневском (село Воркуша, “Воскресенское тож”) и Серпуховском (село Грецкое) уездах. Он дослужился до сотничества и в 1606 г. был сотником у мелкопоместных детей боярских епифанцев (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 248).

286

Ложный слух о нападении татар, пущенный правительством Шуйского, имел целью не только ускорить мобилизацию служилых людей в армию, но и скрыть от населения факт восстания, принявшего грозный характер Сообщение Буссова относительно ложного слуха о нападении татар подтверждает также Станислав Немоевский в своих записках (А. А. Титов. Рукописи славянские и русские, принадлежащие И. А. Вахрамееву, вып. 6. 1907, стр. 120). Правительство, видимо, пыталось убедить население, что сформированная армия двинута против татар. Так, в одной разрядной книге имеется запись, согласно которой войско Ф. И. Мстиславского и В. В. Голицына и других воевод отправлено не на подавление восстания, а “для недруга своего Крымского царя приходу” (С. Белокуров, стр. 178). Цель похода скрывалась и от войск, которые, по сообщению Буссова, лишь столкнувшись с врагом, увидели, что это ничуть не татары, а восставшие соотечественники.

287

Генеральное сражение под Ельцом произошло в августе 1606 г. В этом сражении восставшие нанесли жестокое поражение правительственным войскам под командованием князя И. М. Воротынского. Сообщение Буссова об этом сражении содержит такие подробности, которые он мог выведать лишь у очевидцев, скорей всего у пленных, возвратившихся в Москву. Так, только от очевидцев он мог узнать, что восставшие, насмехаясь над побежденными, называли их царя Шуйского унизительным прозвищем “Шубник”. Это насмешливое прозвище, данное в народе князю В. И. Шуйскому произошло от шубного промысла, который был развит в старых вотчинах его рода — Шуйском уезде (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 222). Запись Буссова о сражении под Ельцом представляет большую ценность, так как русские источники, вышедшие из среды господствующих классов, стремятся скрыть факт поражения правительственных войск под Ельцом. Так, “Новый летописец” говорит лишь об “отходе” от Ельца Воротынского, узнавшего о разгроме И. Болотниковым войск князя Ю. Н. Трубецкого под Кромами (ПСРЛ, т. XIV, стр. 71). Умалчивают о разгроме Воротынского под Ельцом и разрядные книги, хотя и не скрывают факт полного разложения его армии, отступившей к Туле, что могло случиться лишь с армией, потерпевшей поражен” (С. Белокуров, стр. 156).

Характеристика Буссовым сражения под Ельцом как разгрома правительственны: войск находит подтверждение в одной записи приходо-расходных книг Иосифо-Волоколамского монастыря от 2 сентября 1606 г. В этой записи говорится о расходе денег на отпуск “запасу под Елец” и о том, “что убытка учинилось в разгром, рухляди монастырской потеряли...” (А. А. Зимин. К истории восстания Болотникова. Истор. зап. т. 24, 1947, л. 102 об.). Подтверждают сообщения Буссова о битве под Ельцом иностранцы Исаак Масса и В. Диаментовский. Первый говорит о разгроме “впрах” правительственных войск и называет царского воеводу И. М. Воротынского (Буссов его не называет), второй в записи от 17 сентября (по новому стилю) указывает и размерь катастрофы: “Пришла весть [в Ярославль, где находился тогда Диаментовский вместе с Ю. Мнишком] к пану воеводе, что 5000 войска Шуйского разбиты на голову под Ельцом” (A. Hirschberg, стр. 81). И. И. Смирнов, анализируя запись Буссова о Елецком сражении, вносит один корректив в его рассказ: он считает ошибочной тенденцию Буссова “сблизить во времени приход к Ельцу войск Шуйского и генеральное сражение между ними и Болотниковым”. С помощью привлечения разрядных книг И. И. Смирнов доказывает, что решительному сражению предшествовала довольно длительная осада Ельца правительственными войсками (И. И. Смирнов, стр. 154 148 — 150). В исторической литературе высказано — без достаточных оснований, на наш взгляд, — сомнение в достоверности сообщения Буссова, что в Елецком сражении армией восставших командовал И. Пашков. Р. В. Овчинников отрицает положение И. И. Смирнова, что под Ельцом Пашков нанес первый удар воеводам Василия Шуйского и от Ельца начал поход на Москву. Он относит появление Пашкова в лагере восставших к более позднему времени — ко времени движения дворянства против правительств, Шуйского в Тульско-Рязанском крае. По мнению Р. В. Овчинникова, Пашков присоединился к армии Болотникова в Коломне во главе отряда тульско-рязанских служилых людей (Р. В. Овчинников. О начальном периоде восстания И. И. Болотникова Вопросы истории, 1955, № 1, стр. 117).

288

В момент резкого обострения классовых противоречий, когда на юге страны развернулась широкая борьба крестьянства против крепостничества, идущая под лозунгом “царя Димитрия”, правительство Шуйского проводит ряд мероприятий для дискредитации лозунга восставших. Во-первых, правительство разослало по городам грамоты (“объявило народу”, как пишет Буссов), что свергнутый царь Димитрий — это мнимый Димитрий, так как настоящий Димитрий убит по проискам Бориса Годунова в Угличе в 1591 г. Чтобы придать еще большую убедительность своим доводам, правительство прибегает к такой мере идеологического воздействия на массы, как провозглашение “святым” царевича Димитрия. Останки Димитрия 3 июня 1606 г. были торжественно доставлены в Москву. Используя имя нового “святого”, церковники развернули бешеную агитацию против восставших крестьян, трактуя лозунг восставших “за царя Димитрия” как грех, как святотатство. Во-вторых, как сообщает Буссов (что подтверждается и дошедшими грамотами), правительство Шуйского в летние месяцы 1606 г. проводит ряд мероприятий, имеющих целью разоблачение антинациональной политики ложного Димитрия. Так, например, июньская грамота Шуйского была настоящим обвинительным актом против самозванца. К этой грамоте были приложены целиком изобличающие Лжедимитрия I документы: “распросные речи” Бучинских, одно из письменных обязательств Лжедимитрия I и сокращенное изложение переписки Лжедимитрия с поляками и католическим духовенством (СГГД, т. III, №№ 140, 147 76; ААЭ, т II, № 48). Из этих документов видно, что Лжедимитрий I расхищал государственную казну, обещал уступить полякам часть государственной территории намеревался заменить православную веру католической и т. д. Разоблачение антинациональной сущности политики Лжедимитрия I в момент, когда крестьяне и холопы открыто выступили против крепостнического государства под лозунгом “за царя Димитрия”, имело политическое значение — оторвать массы от восстания. В-третьих правительство Шуйского устроило демонстративно пышные похороны Бориса Годунов, и его семьи. В агитационных целях устраивается церемония переноса останков царя Бориса, его жены и сына в Троице-Сергиевский монастырь. Как известно, убитые царица Мария и царь Федор, были похоронены “бесчестным” образом в бедном Варсонофьевском монастыре на Сретенке. Тогда же сюда было перенесено тело Бориса, похороненного ранее в Архангельском соборе (С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 770). Рассказ Буссова об этом акте раскрывает политические цели, которые преследовал при этом Шуйский Единственным виновником гибели и бесчестия семьи Годуновых изображался самозванец. Таким образом смазывалась действительная роль в свержении Годуновых тех боярских кругов, во главе которых стоял Василий Шуйский.

289

В заключительной части главы XI Буссов говорит о приходе армии И. Пашкова под Москву: сначала к Коломенскому, а затем еще ближе к Москве — в Котлы. Приход войск И. Пашкова под Москву И. И. Смирнов датирует 7 октября 1606 г. Лишь через три недели, 28 октября, под Москву пришла армия под командованием И. Болотникова (И. И. Смирнов, стр. 187). Цитируя заключительную часть главы XI, И. И. Смирнов переводит “Colominska” не как Коломенское, а как Коломна. Однако против такого перевода возможны возражения: 1) указание Буссова на то, что восставшие, перейдя в Котлы, стали “еще ближе к Москве”, показывает, что и до этого они находились близко к ней, т. е. в Коломенском, а не в сравнительно далекой Коломне (Коломенское находилось в 13 километрах от Москвы, а Котлы примерно на полпути между Коломенским и Москвой); 2) сама транскрипция слова у Буссова Colominska несомненно ближе к названию Коломенское, чем к названию Коломна. Обращает на себя внимание неупоминание в главе XI записок Буссова имени И. Болотникова. Это объясняется тем, что в главе XI Буссов излагает те события восстания, которые связаны с движением армии И. Пашкова к Москве (через Елец, Новосиль, Тулу, Коломну). Требование восставших к москвичам сдать город и выдать трех братьев Шуйских (А. И., Д. И. и И. И. Шуйских) характеризует политическую программу восстания, которая заключалась в расправе с боярами — виновниками изгнания их “царя Димитрия” (с точки зрения восставших Димитрий не был убит, и они выступали за восстановление его на престоле). Сообщение Буссова о том, что часть московских жителей переходила к восставшим в начальный период осады Москвы, показывает обостренную борьбу внутри городского населения и неуверенное положение правительства царя Шуйского.

290

Говоря о соединении войск И. Болотникова и И. Пашкова под Москвой (в конце октября 1606 г.), Буссов указывает самостоятельный маршрут движения Болотникова к Москве (через Комарицкую волость и Калугу), отличный от того маршрута, по которому шел И. Пашков. Анализ записок Буссова, относящихся к первому периоду восстания Болотникова, и сопоставление их с такими источниками, как “Иное сказание”, разрядные записи, дневник Диаментовского, записки Паэрле и др., дали возможность И. И. Смирнову установить, во-первых, два пути продвижения восставших армий на Москву и, во-вторых, разновременный их приход к столице (7 октября — Пашков, 28 октября — Болотников). Точка зрения И. И. Смирнова — о “двух путях” и о двукратном приходе восставших к Москве — встретила ряд возражений в литературе. А. А. Зимин и В. Р. Овчинников считают, что армия восставших, шедшая под командованием Болотникова с юга, включала в себя и те войска, которые участвовали в сражении под Ельцом. Присоединение Пашкова с отрядом тульско-рязанских дворян к армии Болотникова произошло в Коломне. Отсюда единая армия восставших двинулась на Москву и достигла ее 28 октября. Точка зрения А. А. Зимина и Р. В. Овчинникова на начальный период восстания Болотникова, аргументированная менее убедительно, чем противоположная точка зрения И. И. Смирнова, тем не менее нашла отражение в новом издании вузовского учебника истории СССР (А. А. Зимин и Р. Г. Королева. Документ Разрядного приказа. Истор. архив, т. VIII, 1953, стр. 22; Р. В Овчинников. О начальном периоде восстания И. И. Болотникова; История СССР, т. I, M., 1956, стр. 285 — 286).

291

Буссов сообщает значительно больше данных из биографии И. И. Болотникова, чем другие источники, в том числе и иностранные. Это объясняется тем, что Буссов, как уже указывалось выше, находясь вместе с восставшими в осажденной Калуге, а затем Туле, мог наблюдать Болотникова лично, а также слышать о нем от его ближайшего окружения. Несомненно в результате близкого знакомства с деятельностью Болотникова у Буссова сложился образ вождя восстания как блестящего военачальника, хорошего организатора, как человека, верного своему слову и долгу, — благородного витязя. Описание встречи Болотникова с лицом, выдававшим себя за Димитрия (вероятно с М. Молчановым), имеется только у Буссова. Конечно, длинные речи действующих лиц, приводимые Буссовым, являются лишь характерной для него манерой изложения, но сам факт свидания Болотникова с “мнимым Димитрием” вполне вероятен. Так, тот же Буссов, описывая осаду Тулы, сообщает, что Болотников неоднократно писал в Польшу письма, прося помощи у “своего государя”, который его “прислал”. В этом свидании и в последующих обращениях Болотникова “к царю” нашел свое выражение тот факт, что “царистская” идеология, характерная для крестьянского восстания Болотникова, не была чужда и вождю восстания. Дана ли была грамота Болотникову от имени Димитрия о назначении его “большим воеводой” или нет — вопрос второстепенный. Ясно, что Болотников стал вождем восстания не по “грамоте”, а благодаря своим индивидуальным качествам. Беглый холоп самим фактом побега зарекомендовал себя как враг крепостнического угнетения. Умудренный опытом жизни, полной приключений, в частности военным опытом казацкой вольницы, Болотников проявил себя как верный борец за свободу крестьянства от феодальной эксплуатации.

292

Буссов изображает столкновение Болотникова и Пашкова в плане личного соперничества их как военачальников. В действительности же противоречия в лагере восставших были результатом неоднородности классового состава армии восставших, осаждавшей Москву. Как было отмечено выше (см. примеч. 77), к восстанию Болотникова присоединились частично служилые люди окраинных городов. Именно из этой среды и вышел И. Пашков. При движении армии Пашкова к Москве к ней присоединились помещики Тульско-Рязанского района, выступившие против боярского царя Шуйского и надеявшиеся использовать крестьянское восстание в своих интересах. Руководителями отрядов тульско-рязанских служилых людей были такие политические дворянские лидеры, как П. П. Ляпунов и Г. Ф. Сумбулов. Классовая борьба внутри войска Болотникова между столь разнородными в социальном отношении группами, как крепостные крестьяне и холопы и дворянско-помещичьи отряды, была неизбежна. Она обострялась с каждым шагом армии восставших к Москве. Социальная программа Болотникова — уничтожение крепостнического гнета — была, конечно, неприемлема для дворянских элементов. Поэтому дворянско-помещичьи элементы войска Болотникова отказались от политики борьбы за власть против правительства В. Шуйского как боярского царя и перешли к политике блока с ним против восставшего крестьянства. Это нашло свое выражение в переходе в правительственный лагерь сначала отрядов рязанцев, а несколько позднее, 27 ноября, отрядов И. Пашкова. Сообщение Буссова о тайных переговорах Пашкова с Шуйским, в ходе которых Пашков получил “знатные подарки в золоте и серебре”, показывают усилия правительства, направленные на раскол лагеря восставших, на отрыв от Болотникова тех военачальников, которые стояли во главе дворянско-помещичьих отрядов. Правительство не останавливалось перед прямым подкупом неустойчивых элементов.

293

Сообщенный Буссовым эпизод о приходе из Москвы к Болотникову делегации с требованием показать Димитрия невозможно проверить по другим источникам. Диалог между москвичами и Болотниковым, приводимый Буссовым, а также текст письма Болотникова к Шаховскому вряд ли достоверны. Скорее, как указывалось ранее, это является литературной манерой Буссова как писателя. Однако тот факт, что Буссов, очевидец осады Москвы, допускает возможность подобных делегаций из Москвы в стан Болотникова для переговоров, говорит достаточно красноречиво о положении внутри Москвы в период осады. Часть московского населения не верила в устойчивость правительства Шуйского и искала путей для соглашения с Болотниковым. Кроме Буссова, данные об этих попытках соглашения имеются в дневнике В. Диаментовского. 3 сентября 1606 г. Диаментовский сообщает, что через Ярославль “провезли в Сибирь в тюрьму боярина Ивана Томолчана за то, что он советовал послать и разузнать, действительно ли Димитрий спасся и жив, и, что в таком случае лучше отдать ему государство, не губя людей” (A. Hirschberg, стр. 77). Сообщение Буссова о попытках Болотникова снестись через князя Шаховского с тем человеком, который в переговорах с Болотниковым в Польше выдавал себя за Димитрия (т. е. с М. Молчановым), вполне вероятно. Болотников, являясь политическим вождем восстания, понимал значение имени “царя Димитрия” для восставших как мобилизующего лозунга.

294

В рассказе Буссова события, относящиеся к сражениям 26 — 27 ноября и 2 декабря, объединены вместе. В результате этого Буссов измену И. Пашкова относит к бою 2 декабря и считает переход Пашкова к Шуйскому основной причиной поражения Болотникова в этом сражении. В действительности И. Пашков перешел в правительственный лагерь в ходе сражения 27 ноября. В решающем сражении 2 декабря, в результате которого восставшие вынуждены были отступить и снять осаду Москвы, тульско-рязанские отряды уже сражались в рядах армии Шуйского. Большой интерес представляет сообщение Буссова о том, что из отряда в 40 тысяч человек, которым командовал Пашков, к Шуйскому перешло лишь несколько тысяч. Это свидетельствует о расколе внутри отряда Пашкова. Дворянско-помещичья часть его войска переметнулась к Шуйскому, тогда как холопы и крестьяне, входившие в состав отряда Пашкова, остались верными Болотникову. Упоминание Буссовым об окружении войсками Шуйского 10 тысяч казаков относится к заключительному этапу сражения, начавшегося 2 декабря, — к осаде Заборья. Заборье наряду с Коломенским было укрепленным опорным пунктом восставших под Москвой. После поражения Болотникова в битве 2 декабря часть его войска отступила к Коломенскому, часть закрепилась в Заборье. По данным “Нового летописца”, заборские казаки сдались правительственным войскам лишь тогда, когда Шуйский, взяв Коломенское, “со всеми ратными людьми приступаху к Заборью” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 319).

295

О намерениях Болотникова укрепиться в Серпухове другие источники ничего не сообщают. По разрядам, Серпухов был одним из городов, куда отступило войско Болотникова, разбитое под Москвой (С. Белокуров, стр. 43). Серпухов, вероятно, был взят войсками И. И. Шуйского, выступившими следом за отрядом Д. И. Шуйского, который был направлен под Калугу в погоню за Болотниковым (там же).

296

После снятия осады Москвы и до мая 1607 г. Калуга представляла собой главный фокус борьбы между Болотниковым и Шуйским. По сообщению Буссова, жители города Калуги оставались верными восстанию Болотникова. Это выразилось не только в их согласии принять Болотникова и его войска, но и в несомненной помощи, которую они оказывали Болотникову в период пятимесячной осады Калуги правительственными войсками. Характерная для Болотникова как военного руководителя инициативность проявилась со всей очевидностью в факте строительства укреплений вокруг Калуги. По свидетельству Буссова, в короткий (полумесячный) срок восставшие возвели частокол и вырыли два рва — внешний (за частоколом) и внутренний (в городе). Трудоемкость этих работ увеличивалась тем, что они производились в зимнее время. Возведенные укрепления позволили Болотникову выдержать длительную осаду и отразить все атаки правительственных войск Паническое бегство царских воевод из-под Калуги, после того как они узнали о поражении войск Шуйского в битве на Пчельне (см. примеч. 92), было вызвано также мощным ударом войск Болотникова, которые вышли из Калуги и напали на стан царских воевод, осаждавших город.

297

Сообщение Буссова о посылке Г. Шаховским грамоты к “царевичу” Петру подтверждается показаниями самого “царевича” Петра (ААЭ, т. II, № 81). В показаниях говорится, что грамота была получена “царевичем” на Донце еще до наступления зимы (когда казаки “Донцом вверх погребли верст со сто”) и, следовательно, отправлена Шаховским не в период осады Калуги (как это следует из рассказа Буссова), а ранее. Вообще появление “царевича” Петра в Путивле относится к декабрю 1606 г., т. е. еще ко времени осады Болотниковым Москвы. Тот факт, что грамота Шаховского была получена царевичем Петром на Донце, на пути в Путивль, показывает, что инициатива объединения сил Болотникова и “царевича” Петра исходила не от Шаховского, а скорей от восставших казаков. Главную роль в установлении единства действий играла, конечно, общность социальной и политической платформы обоих военачальников. Буссов правильно раскрывает честолюбивые авантюристские планы Шаховского, который с помощью “царевича” Петра стремился к власти.

298

Буссов имеет в виду посольство шведского короля Карла IX, предлагавшего летом 1606 г. военную помощь Шуйскому. Обострение внутренней обстановки и ослабление политической власти в России шведский король надеялся использовать в своих целях. За военную помощь шведы просили от России города: Ивангород, Ям, Копорье, Корелу, Орешек и Колу. Но это предложение шведского короля встретило отказ. Отклонены были и другие попытки Карла IX навязать свою помощь России в 1606 — 1607 гг. Лишь в августе 1608 г. Шуйский, напуганный силой “Тушинского вора” и размахом крестьянского восстания в стране, обратился к шведскому королю с просьбой о незамедлительной присылке военной помощи (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в., стр. 564 — 565).

299

Эпизод с Фридрихом Фидлером показывает, что в классовой борьбе царское правительство не останавливалось перед использованием услуг и иностранцев-авантюристов. Брикнер считает этого Фидлера лицом, тождественным с лейб-медиком Бориса Годунова. Однако это неправильно, так как лейб-медик Бориса Годунова, по Буссову и по сохранившейся опасной грамоте, назывался Каспаром. Известно также, что Каспар Фидлер умер в Стокгольме в 1613 г. (см. примеч. 18). Текст присяги для Фридриха Фидлера написан пастором М. Бером (Д. Цветаев, стр. 53).

300

Сражение у Пчельни (село Михайловского уезда) произошло в мае 1607 г. Здесь войска “царевича” Петра, посланные им из Тулы на выручку осажденной Калуги, разбили армию Шуйского и освободили Калугу. Поход “царевича” Петра из Путивля на Тулу относится к концу февраля — началу марта 1607 г. Передвижение армии восставших, действовавшей в южных районах страны, в центральные уезды — в главный район восстания — имело несомненно благоприятное влияние на ход восстания Болотникова. В частности, в результате удачных военных действий армии “царевича” Петра была ликвидирована осада Калуги. Описание Буссовым сражения у Пчельни дает мало по сравнению с другими источниками. Лишь для определения даты сражения важно указание Буссова на то, что войско из Тулы на помощь Болотникову было отправлено 13 мая 1607 г. (по новому стилю). Следовательно, сражение на Пчельне относится к началу мая. Запись расходной книги Разрядного приказа свидетельствует, что уже 9 мая в Москве в городских воротах стояли дьяки и “записывали дворян и детей боярских, и стрельцов, и всяких ратных людей, которые разбежались из под Калуги” (А. А. Зимин и Р. Г. Королева. Документ Разрядного приказа, стр. 51). Эта запись уточняет данные Хроники Буссова. Однако совершенно точно дата битвы у Пчельни устанавливается по “Списку надгробий Троице-Сергиевского монастыря”, опубликованному А. В. Горским. Здесь приведено надгробие боярина Б. П. Татева: “Боярин князь Борис Петрович Татев, преставился 7115 году, мая в 3-й день” (А. В. Горский. Историческое описание Троице-Сергиевы лавры, ч. II. М, 1879, стр. 86). Указание даты смерти Б. П. Татева определяет и точную дату сражения у Пчельни, так как из других источников известно, что в этом сражении он и был убит (ПСРЛ, т. XIV, 1-я половина, стр. 74). Буссов не указывает точно время, когда Болотников перешел со своими силами в Тулу к “царевичу” Петру. Вероятно, это произошло вскоре после снятия осады Калуги. Во всяком случае, уже 17 мая в Разряде отпускались деньги лазутчикам, которым поручалось разведывать, “Ивашка Болотников из Калуги на Тулу пришел ли, и сколько с ним из Калуги людей пришло. И что у вора у Петрушки и у Ивашки у Болотникова умышления” (А. А. Зимин и Р. Г. Королева. Документ Разрядного приказа, стр. 51).

301

Имеется в виду битва на р. Восьме 5 — 7 июня 1607 г. около г. Каширы, в которой Болотников, выступивший из Тулы навстречу армии Шуйского, потерпел поражение. Буссов сообщает, что поражение Болотникова в этом сражении было результатом измены четырехтысячного отряда Телетина, перешедшего в ходе боя на сторону правительственных войск. И. И. Смирнов считает, что факт измены вполне возможен, так как и на этом последнем этапе восстания Болотникова в его войске могли находиться дворянско-помещичьи элементы, которым были враждебны интересы крестьян и холопов. И. И. Смирнов находит косвенное подтверждение этому сообщению Буссова в царской грамоте по поводу битвы на р. Восьме (ААЭ, т. II, № 14). В ней сообщается о 5 тысячах пленных, взятых правительственными войсками. Можно полагать, что в данном случае в число пленных включены и те 4 тысячи, о переходе которых говорит Буссов, как в свое время в грамотах Шуйского пленным считался и отряд Пашкова, перешедший в ходе сражения в правительственный лагерь. Имя изменившего воеводы — Телетин — трактуется в литературе (Соловьев, Костомаров) обычно по созвучию как Телятевский. Однако И. И. Смирнов считает, что связывать факт измены с личностью Андрея Телятевского совсем не обязательно, так как в 35-тысячном войске Болотникова, участвовавшем в сражении при Восьме, имелось несколько отдельных отрядов (И. И. Смирнов, стр. 441).

302

Имеется в виду сражение 12 июля 1607 г. на р. Вороньей, в 10 верстах от г. Тулы. В этом сражении Болотников потерпел поражение от подошедших к Туле войск царя Шуйского и вынужден был отступить в город и сесть здесь в осаду. Так началась оборона Болотниковым Тулы, длившаяся до октября 1607 г. Представляет интерес сообщение Буссова о том, что Болотников, отступив в Тулу после поражения на Восьме, за несколько дней (“в спешке”) сумел пополнить свою армию. Это показывает, что армия Болотникова создавалась не всегда в порядке стихийного притока людей, но и путем организованного набора. В данном случае, вероятно, Болотников набрал в армию жителей г. Тулы.

303

Положение внутри осажденной Тулы описано Буссовым весьма подробно. Это вполне естественно, так как Буссов находился сам среди осажденных. Из записок Буссова видно, что в осажденной Туле находился сын Буссова Конрад. Взятый в плен, он был отправлен с другими пленными немцами в Сибирь. Важные сведения сообщает Буссов о деятельности Болотникова. Сам Болотников в изображении Буссова выступает как стойкий и убежденный борец. Изложение Буссовым речи Болотникова о верности долгу, если она и не была произнесена, все же отражает то, как представлялось положение Болотникова в этой сложной обстановке постороннему наблюдателю. Несмотря на “недовольство” в армии осажденных против Болотникова, о котором пишет Буссов, он сумел сохранить власть и влияние до последнего дня осады. Напротив, в результате того же недовольства авантюрист Шаховской был схвачен “горожанами и казаками и посажен в тюрьму”. Попытки Болотникова получить помощь для осажденных в Туле не увенчались успехом. Из Польши ответа не было. Посланный Болотниковым Заруцкий также не смог организовать помощь.

304

Буссов связывает появление Лжедимитрия II с поляками. В исторической литературе вопрос о причинах появления в 1607 — 1610 гг. второго самозванца, претендовавшего на русский престол, решается по-разному. Многие из дореволюционных историков (М. М. Щербатов, Н. М. Карамзин, В. О. Ключевский, С. Ф. Платонов и др.) правильно ставили появление Лжедимитрия II в зависимость от агрессивных целей польско-литовских панов и шляхты. Напротив, такие историки, как С. М Соловьев, Н. И. Костомаров, М. Н. Покровский, считали, что Лжедимитрий II появился независимо от поляков, что выдвинули его определенные круги русской общественности, прежде всего казачество и служилый люд, ненавидевшие Шуйского, поляками же Лжедимитрий II пользовался лишь как наемной силой. Советские историки видят в Лжедимитрий II польского ставленника, с помощью которого польско-литовские паны думали начать свою вторую интервенцию в Россию с целью лишить ее национальной независимости. Буссов говорит, что кандидатуру в самозванцы выдвинули друзья воеводы Сандомирского. Исследованием И. С. Шепелева установлено, что основными соучастниками Лжедимитрия II были польско-литовские паны: Меховецкий, Зеретиновский, Тышкевич, Рогозинский, Харлинский, Трабчинский, Бернардин (И. С. Шепелев. Освободительная и классовая борьба в Русском государстве в 1608 — 1610 гг. Пятигорск, 1957, стр. 42; в дальнейшем: И. С. Шепелев). Польско-литовские паны воспользовались чрезвычайно благоприятной для выдвижения нового самозванца обстановкой в Русском государстве. В стране шла острая классовая борьба, всколыхнувшая все слои населения. Крестьяне и холопы выступали под руководством Болотникова против боярско-крепостнического правительства В. И. Шуйского. Несмотря на исключительную по размаху и мощи силу крестьянского восстания Болотникова, ему были присущи все те черты стихийности, бессознательности, наивной веры в хорошего царя, которые вообще характеризуют крестьянские движения “Царистские” настроения, как уже указывалось (см. стр. 358, 360), нашли свое выражение в лозунге, выдвинутом восставшими: “за царя Димитрия”. В 1606 — 1607 гг. этот лозунг играл большую мобилизующую роль в антифеодальном крестьянском восстании, хотя в тот период еще не было даже лица, которое приняло бы на себя имя Димитрия. С появлением самозванца, выдвинутого польско-литовскими панами, вера в хорошего царя обусловила ту легкость, с которой народные массы восприняли известие о вторичном спасении царя Димитрия. Политикой Шуйского, искавшего опору в родовито-княжеской боярской знати, были недовольны многие служилые люди, дворяне и дети боярские. Шуйский не пользовался авторитетом и среди боярства. Указанные выше классовые и внутриклассовые противоречия облегчили широкое признание Лжедимитрия II русским царем. Объявление самозванца царем Димитрием произошло в Стародубе в “десятую пятницу после русской пасхи” (Будила. Дневник событий, относящихся к смутному времени — 1603 — 1613 гг. РИБ, т. I, стлб. 123), т. е. 12 июня 1607 г. Сообщение Буссова о том, что самозванца “нашли у одного белорусского пана в Шклове” (местечко Могилевской губ.) и что он был учителем, является одной из версий, которых много бытовало в то время. Эти версии встречаются в разных источниках (о них см.: С. М. Соловьев, т. VIII, стр. 167). Устрялов, ссылаясь на Петрея, предполагает, что буссовское “Sloba” означает местечко Сокол Витебской губ. (Н. Устрялов, ч. I, стр. 390). В литературе социальное и национальное происхождение Лжедимитрия II до сих пор не выяснено. Факт пребывания Лжедимитрия II с паном Меховецким в Путивле до того момента, как он попал в Стародуб, другими источниками не подтверждается. В “Новом летописце” говорится лишь: “Нача ево все почитати царем и писаху грамоты в Путивль, в Чернигов, в Новгородок” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 76), в результате чего эти города признали самозванца царем. На тесную связь Лжедимитрия II с паном Меховецким указывают Краевский (И. С. Шепелев, стр. 42) и Маскевич. Последний в своих записках пишет. “Этого Димитрия воскресил Меховецкий, который, зная все дела и обыкновения первого Димитрия, заставил второго плясать по своей дудке” (Н. Устрялов, ч. II, стр. 21). Большинство источников (“Новый летописец”, Будила и др.) подтверждают сообщение Буссова, что первоначально Лжедимитрий II в Стародубе назвался царским родственником со стороны Нагих и даже сыном Андрея Александровича Нагого — Андреем Андреевым. В “Новом Летописце” говорится лишь об одном из спутников Лжедимитрия, который “сказался” московским подьячим Олешкой Рукиным. Рассказ о пытке, во время которой произошло объявление Лжедимитрия 11 царем, повторяется с меньшими подробностями, чем у Буссова, во многих источниках (“Новый летописец” и др.). Признание И. М. Заруцким Лжедимитрия II царем можно объяснить авантюристическими планами самого Заруцкого и тем, что он понимал мобилизующее значение лозунга “за царя Димитрия” для народных масс и в особенности для осажденных в Туле.

Факт прибытия Меховецкого с несколькими эскадронами в Стародуб в день объявления самозванца царем подтверждается и конкретизируется письмом пана Харлецкого к своему приятелю от 9 октября 1607 г. В письме говорится, что Меховецкий прибыл в Стародуб с “5000 поляков, из коих впрочем только немногие были порядочно вооружены” (Д. Бутурлин. История смутного времени в России в начале XVII века, ч. II. СПб., 1841, стр. 90; в дальнейшем: Д. Бутурлин). Сообщение Буссова об отправке Лжедимитрием II Меховецкого для освобождения Козельска, по-видимому, ошибочно и другими источниками не подтверждается. Об испытании верности самозванцу жителей Стародуба рассказывается только в записках Буссова. Хитрость, описанная Буссовым, психологически вполне объяснима — новоявленный царь хотел убедиться в народном признании его.

305

Начало военных действий Лжедимитрия II против Шуйского освещается в других источниках и в литературе несколько иначе, чем у Буссова. По хронологии Будила самозванец из Стародуба выступил 10 сентября 1607 г. в направлении города Почепа, 15 сентября его занял, а 20 сентября из Почепа пошел к Брянску. По подсчетам И. С. Шепелева Лжедимитрий II должен был занять Брянск 24 — 25 сентября (И. С. Шепелев, стр. 47). 1 октября из Брянска Лжедимитрий двинулся к Карачеву, достиг его 2 октября и только из Карачева 4 октября (там же, стр. 47) послал Меховецкого и Будилу захватить Козельск. 8 октября, после боя, в котором потерпели поражение русские войска, Козельск был захвачен интервентами (РИБ, т. I, стлб. 126). Как указывалось выше, сообщение Буссова о посылке Меховецкого из Стародуба освобождать Козельск не соответствует действительности. Во-первых, на пути к Козельску находились такие города, как Почеп, Брянск, которые в тот момент были за Шуйским; во-вторых, у Лжедимитрия было всего 5000 плохо вооруженных поляков, тогда как в распоряжении Мосальского, который защищал Козельск, было 8 тысяч ратников (Д. Бутурлин, ч. II, стр. 90). Через пять дней после захвата Козельска Лжедимитрий II двинулся к Белеву, прибыл туда 16 — 17 октября. От Белева Лжедимитрий II пошел назад к Карачеву, а оттуда по направлению к Путивлю, где первоначально думал зимовать (РИБ, т. I, стлб. 127). На этом заканчивается первый этап борьбы Лжедимитрия II с Шуйским Отход Лжедимитрия II к Карачеву источники объясняют успехами Шуйского под Тулой в борьбе против Болотникова (И. С. Шепелев, стр. 48). О взятии в это время Шуйским городов Белева, Волхова и Ливен см. примеч. 99. Село Самово, в направлении которого, по словам Буссова, “повернул назад” Лжедимитрий II, находится в Орловской губернии, южнее Карачева.

306

В главе XIII своих записок Буссов обращается вновь к описанию осады Тулы в связи с движением Лжедимитрия II. Взятие Шуйским Волхова, Белева и Ливен Буссов объясняет некой хитростью царя, думавшего с помощью переговоров склонить жителей этих городов на свою сторону и с помощью их захватить Лжедимитрия II. Однако из разрядов известно, что в эти города из-под Тулы посылались войска. Взяв указанные города, Шуйский удерживал их вплоть до октября 1607 г. и тем самым обеспечивал себе свободу действий под Тулой. Важно сообщение Буссова, что Болотников надеялся выйти при первой возможности из затопленного города и прорваться со своими силами через кольцо осаждающих войск.

307

Так как плотина на р. Упе была причиной затопления города и бедствий жителей, то несомненно возникали различные планы ее разрушения, ходили всякие слухи. Одну из легенд — о чародее, хотевшем разрушить плотину, — Буссов и записал.

308

В изображении Буссова сдача восставшими Тулы явилась результатом соглашения между Болотниковым и Шуйским, по условиям которого царь обязывался сохранить жизнь осажденным в Туле войскам и их руководителям Расправу с Петром и Болотниковым Буссов справедливо рассматривает как акт вероломства со стороны Шуйского. Только так можно понимать ироническое высказывание Буссова, что царь сдержал свое слово по отношению к руководителям восстания, “как имел обыкновение держать его человек, подобный Шуйскому”. Рассказ Буссова о выезде Болотникова из Тулы и его диалоге с Шуйским не соответствует действительности. Судьба Болотникова была другой. Он был схвачен агентами Шуйского в самый момент сдачи Тулы. “Карамзинский хронограф” в рассказе о падении Тулы, составленном, вероятно, участником событий, изображает сдачу города как предательство “тульских сидельцев” в отношении руководителей восстания — Болотникова и “царевича” Петра. Переговоры, о которых сообщает “Карамзинский хронограф”, происходили тайно, видимо с какой-то группой осажденных, враждебных Болотникову. Следствием этих тайных переговоров было то, что, когда после заключения Болотниковым официальной капитуляции об условиях сдачи, подтвержденных клятвой Шуйского, Болотников открыл ворота Тулы, он и другие руководители восстания были схвачены агентами Шуйского из числа осажденных и выданы ему (И. И. Смирнов. Краткий очерк восстания Болотникова. Приложения. Госполитиздат, 1953, стр. 149). Дата сдачи Тулы, по Буссову (день Симона-Иуды), — 28 октября по новому стилю, 18 октября по старому стилю, — не поддается разъяснению. Эту же дату встречаем в рукописи Филарета (см. сборник Муханова, изд. 2-е, СПб., 1866, стр. 276). Однако несомненным является, что Тула пала 10 октября 1607 г. (СГГД, ч. П, № 154). В автобиографическом плане представляет интерес сообщение Буссова о нахождении среди осажденных в Туле его сына Конрада.

309

Сообщение Буссова о ссылке немцев в Сибирь в одних списках его Хроники сопровождается указанием на пребывание их там еще в 1612 г., в других списках говорится о прекращении ссылки в 1617 г. (см. варианты, стр. 278). В ряде списков в рассказе о пребывании немцев в Сибири никаких хронологических дат не приводится. Все это дает основание предполагать существование нескольких редакций Хроники Конрада Буссова, две из которых могут быть точно датированы: одна — 1612 г., другая — 1617 г. Последняя редакция 1617 г. была подготовлена Буссовым к печати незадолго до его смерти в Любеке, но так и не была напечатана.

310

Князь Шаховской действительно остался жив, он был сослан Шуйским в монастырь, откуда он вскоре бежал к Лжедимитрию II.

311

По рукописи В.

312

Co взятием Тулы продолжалось сопротивление отдельных очагов восстания. Сообщение Буссова о Калуге и Козельске как городах, которые не подчинились Шуйскому, подтверждается другими источниками. Помимо этих городов, в источниках упоминаются также Псков, Астрахань и Брянск, упорно сопротивлявшиеся правительственным войскам (И. С. Шепелев, стр. 35). О попытках Шуйского склонить на свою сторону калужан, использовав для этого авторитет одного из сторонников Болотникова — Юрия Беззубцева, — а также о восстании четырехтысячного отряда казаков против бояр и переходе их на сторону калужан имеются сведения только у Буссова.

313

В “Новом летописце” говорится, что под Волхов был послан брат царя, князь Димитрий Иванович Шуйский “с товарыщи”. “Он же прииде и ста в Волхове и стоял в Волхове до весны” (ПСРЛ, т. XIX, стр. 79). Из рассказа Буссова вытекает, что зимой 1607/1608 г. Лжедимитрий находился в Самове, — это сведение не точно. Выше уже говорилось, что Лжедимитрий II из Карачева, который он покинул 22 октября 1607 г., направился к Путивлю, где думал зимовать, однако Путивля не достиг. 23 октября в селе Лабушеве Комарицкой волости он встретился с Самуилом Тышкевичем, который вел с собой 700 человек конницы и 200 человек пехоты (у Буссова всего указано 700 всадников). Как сообщает Будила, 29 октября к нему прибыл пан Валавский и с ним 500 человек конницы и 400 человек пехоты (РИБ, т. I, стлб. 128). Мархоцкий называет еще, кроме Тышкевича и Валавского, Адама Вишневецкого, Мелешку и Хруслинского с их ратниками (И. С. Шепелев, стр. 50). Полковник же Лисовский, о котором пишет Буссов, присоединился к Лжедимитрию II несколько позднее, по-видимому, в ноябре, когда последний был в Стародубе (ПСРЛ, т. XIV, стр. 77). Получив это подкрепление, Лжедимитрий II решил вернуться к Брянску, который, по словам Будила, “успел изменить, когда царь находился в Карачеве” (РИБ, т. 1, стлб. 128).

314

Буссов ошибается, относя военные события под Брянском к 1608 г. По сообщению “Нового летописца”, подтверждаемому другими источниками, Лжедимитрий II осадил Брянск осенью (Будила указывает дату — 9 ноября) 1607 г., причем шел он из Комарицкой волости через Трубчевск и Стародуб (А. Попов. Изборник, стр. 339). Что касается сообщения Буссова о неоднократных перебежках из одного борющегося лагеря в другой некоего Ганса Борка, определявшего свои политические интересы, по-видимому, в зависимости от военных успехов и материальной выгоды, то эти сведения скорее всего могут относиться к периоду борьбы Шуйского не с Лжедимитрием II, как ошибочно пишет Буссов, а с Болотниковым. Это подтверждается и сведениями самого Буссова, которые будут противоречить установленным фактам, если их связать с именем Лжедимитрия II. Во-первых, перебежки Ганса Борка имели место в 1606 — 1607 гг. (на один год ранее осады Брянска), когда Лжедимитрий II еще не был официально объявлен царем, а крестьянская война под руководством Болотникова была в разгаре. Во-вторых, Тула никогда не была под властью Лжедимитрия II, как пишет Буссов, но именно с Тулой связан заключительный этап восстания Болотникова. С другой стороны, в своих записках Буссов связывает крестьянское движение в эти годы с именем “царя Димитрия” и, по-видимому, в данном сообщении точно не разграничивает событий крестьянской войны и польской интервенции. Между тем, измены Ганса Борка в той последовательности, как указывает Буссов, можно связать хронологически с ходом событий крестьянской войны Болотникова с Шуйским. Вначале Ганс Борк изменил Шуйскому, вероятно, в октябре — ноябре 1606 г., когда Москва была осаждена Болотниковым и положение в Москве было неустойчивым. Он бежал в Калугу, которая находилась в руках Болотникова (декабрь 1606 — май 1607 г.). Прельщенный “ценными подарками” Шуйского, Ганс Борк идет на предательство по отношению к Болотникову и бежит из осажденной Калуги к Шуйскому. Однако после того, как осада Калуги была снята, он вновь перешел на сторону восставших и оставался в течение нескольких месяцев в лагере Болотникова. В июне — июле 1607 г. он вместе с восставшими попал в осаду в Туле, которую и пытался, по словам Буссова, сдать Шуйскому (10 октября 1607 г.). Поскольку доставляемые Гансом Борком сведения из лагеря восставших, как сообщает Буссов, хорошо оплачивались Шуйским, можно предположить, что его перебежки из одного лагеря в другой с самого их начала имели определенные разведовательные цели (см. также введение, стр. 22 — 26). На основании фактов, приводимых Буссовым о Гансе Борке, Тоннисе фон Виссене и других немцах — перебежчиках из одного борющегося лагеря в другой, можно сделать вывод, что многие иностранцы, нанимавшиеся на русскую службу за деньги, использовали в своих корыстных целях временно сложившуюся обстановку “смуты” в Русском государстве. Указание на убийство в Калуге И. И. Нагого имеется в ряде списков Хроники Буссова. В переводе Устрялова вместо И. И. Нагого поставлен И. И. Годунов. Перевод Устрялова в данном случае соответствует факту, так как в Шереметевской боярской книге указано, что окольничий И. И. Годунов был действительно убит в 1610 г. в “Калуге от вора” (Др. Росс. Вифл., ч. XX, М., 1791, стр. 84).

315

Сведения о результатах сражения Лжедимитрия с войсками Шуйского за Брянск в источниках крайне разноречивы. В “Новом летописце” говорится, что “они же (войска Василия Шуйского, — М. К.) с ними бьющиеся беспрестанно и бою бывшу велию и разыдошась”. Безрезультатность битвы под Брянском подчеркивает и “Карамзинский хронограф”. Будила, находившийся в войсках самозванца, говорит, что успех был на стороне войск Лжедимитрия II. Так же как и Буссов, Мархоцкий утверждает, что Лжедимитрий II не смог взять Брянск и отступил к Орлу. По сообщению Будила, Лжедимитрий II прибыл в Орел 6 января 1608 г. и “там зимовал” (РИБ, т. I, стлб. 130). Сообщение Буссова о количестве войска, которое привел с собой Адам Вишневецкий и Роман Рожинский в Орел, не совпадает в цифрах с сообщениями других источников. Как указывалось выше, Мархоцкий присоединение Адама Вишневецкого к войску Лжедимитрия II относит к тому моменту, когда последний был в селе Лабушеве, не указывая количества воинов, пришедших с Адамом Вишневецким. По сведениям Немцевича, Роман Рожинский привел с собой в Орел 1000 коней, но, кроме того, в Орел пришли Зборовский и Стадницкий с 1600 конями, а также Млоцкий, Виламовский, Рудский и др. По подсчетам Бутурлина, в Орле у Лжедимитрия собралось только поляков 7000. Кроме того, под командованием Заруцкого было 8000 донских и запорожских казаков (Д Бутурлин, ч. II, стр. 109 — 110). И. С. Шепелев количество войск у Лжедимитрия в Орле определяет в 27 тысяч Будила подтверждает сообщение Буссова о том, что князь Роман Рожинский был “избран гетманом всех войск царика”.

316

Сведения, сообщаемые Буссовым, о переходе еще до боев у Волхова многих князей, бояр и немцев на сторону Лжедимитрия II весьма интересны. Известно, что Лжедимитрий II с момента прибытия в Орел начал рассылать грамоты по разным городам с целью дополнительной мобилизации ратных сил. В этих грамотах он объявлял себя настоящим царевичем Димитрием Ивановичем, сыном Ивана Грозного, и убеждал всех переходить к нему на службу, обещая пожаловать тем, что у них “и на разуме нет” (Д. Бутурлин, ч. II, Прилож. № VII, Грамота в Смоленск от 14/24 апреля 1608 г.). Земельные пожалования Лжедимитрия II перебежчикам от Шуйского привлекали к самозванцу многих русских помещиков, а также иностранцев. Сам Буссов по предположению исследователей (см. введение, стр. 18) возможно получил некоторые из своих поместий в качестве награды за службу от Лжедимитрия II. По подсчетам Г. И. Бибикова (Земельные пожалования..., стр. 194) в одном только Арзамасском уезде, который долгое время был территорией, подвластной самозванцу, Лжедимитрий II пожаловал земельными угодьями 47 человек. Из них 12 человек были тушинскими придворными, 8 — представителями нерусских народов, 5 — иногородцами и 1 — стрелецким головой. Пожалования происходили в основном за счет местных детей боярских. Земли 55 помещиков были розданы как изменничьи, земли 33 — без указания на измену бывшего владельца. Лжедимитрий II раздавал своим приближенным в полную собственность не только земли, но, как правильно указывает Буссов. и крестьян. В жалованной грамоте Лжедимитрия II ногайскому князю Иль-Мурзе Юсупову от 20 августа на вотчину в Романовском уезде отчетливо проявился крепостнический характер политики второго самозванца: “Да крестьянам же из-за них за бояр наших, за окольничих, и за дворян, и за детей боярских, и за патриарха, и за митрополита и за владык, и за монастыри не выходить и никому их не вывозить. А буде кто учнет их вывозити, или учнут за кого выходити, и бояром нашим и воеводам крестьян сыскивали, а сыскав велели за ними жити по-прежнему” (О роде Юсуповых, ч. II. СПб., 1867, стр. 122). Правительство царя Михаила Федоровича аннулировало все пожалования Лжедимитрия II. Указ 10 июля 1623 г. признал незаконными все земельные раздачи, произведенные в Тушине (А. И. Копанев. Указная книга поместного приказа. Памятники русского права, вып. 5, М., 1959, стр. 436 — 438, 488 — 489). Факты, приводимые Буссовым и свидетельствующие об использовании Лжедимитрием II в своей политике социальной демагогии с целью привлечения на свою сторону простого народа, можно дополнить замечанием В. И. Татищева: “Стоя в Орле, посылал (Лжедимитрий II, — М. К.) от себя по всем городам грамоты с великими обещании милостей, междо протчим, всем крестьянем и холопам прежнюю вольность, которую у них царь Борис отнял, и тем почитай весь простой народ к себе привлек, и через то во всех городех паки казаков из холопей и крестьян намножилось и в каждом городе наделали своих атаманов” (И. И. Смирнов, стр. 458).

317

См. примеч. 11.

318

Называемое Буссовым место боя — Каминск — установить точно невозможно. И. С. Шепелев считает, что битва происходила в районе рек Каменки (приток Оки) и ее притока Сухой и не 23 апреля, как указывает Буссов, а 30 апреля, причем продолжалась в течение четырех дней. Факт измены и перехода во время боя к Лжедимитрию II 200 немцев под начальством капитана Ламсдорфа, по всей вероятности, правдоподобен. Вызывает сомнение лишь сообщение Буссова о поголовном избиении тушинцами немцев. Это не согласуется с постоянным стремлением Лжедимитрия II заманить в свой лагерь перебежчиков.

319

Буссов прав в том, что поражение под Болховым крайне отрицательно сказалось на положении правительства Шуйского. Растерянность и паника охватили бояр, дворян и детей боярских как в Москве, так и в других городах. “Бояре же приидоша к Москве и бысть на Москве ужасть и скорбь велия”, — сообщает “Новый летописец”. И далее: “Дворяне ж и дети боярские слышаше такие настоящие беды покиня свои домы, з женами и з детьми приидоша к Москве” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 79). Волховская битва, показавшая несостоятельность и слабость как армии, так и правительства Шуйского, вызвала волнения и среди народных масс, свидетельствовавшие об обострении классовых противоречий в стране.

320

После битвы под Болховым Лжедимитрий II направился к Москве и остановился сначала, как сообщает “Новый летописец”, в селе Тушине, а затем по тактическим соображениям перешел в село Тайнинское. В селе Тайнинском Лжедимитрий II встретил активное сопротивление войск Шуйского и вернулся назад в Тушино. Мархоцкий видит основную причину перехода в Тушино в том, что войска Шуйского зашли в тыл его рати и перерезали дороги, идущие из Северной Украины и Польши (И. С. Шепелев, стр. 81). Буссов ошибается, говоря, что Ян-Петр-Павел Сапега появился в Тушине в июне 1608 г. В дневнике самого Сапеги прибытие в лагерь Лжедимитрия датируется августом 1608 г. (там же. стр. 90).

321

Упоминая о нападении Лжедимитрия II на войска Шуйского 24 июня, в ночь на Иванов день, Буссов, по-видимому, имел в виду Ходынское сражение, которое “Новый летописец” описывает следующим образом: “В той же день вместися на Москве слово, что будто с посланники с литовскими помирихомся. Людие ж на то слово оплошишась и начаша нощи тое спати просто, и стражи пооплошахусь. Те же литовские люди и руские воры тое же нощи приидоша на полки руския и их побища и коши все поимаша; и бежаша все, едва образумляхуся под городом и обратишася на них и начаша с ними битися и их столкнута и гоняху их до речки до Ходынки и побиваху их на пятнадцати верстах, едва в таборах устояху: такой оторопь на них прииде” (“Новый летописец, стр. 80”). Судя по приведенному отрывку из “Нового летописца”, Буссов в своем рассказе умолчал о второй, менее удачной для тушинцев половине боя, когда войска Шуйского перешли в контрнаступление. Именно это контрнаступление сорвало захват Москвы интервентами и показало тушинцам, что невозможно Москву захватить лобовой атакой. После боя на Ходынке поляки стали укреплять свои позиции и более серьезно готовиться к борьбе за Москву. Поэтому сообщение Буссова, что Лжедимитрий II не занял Москву якобы лишь потому, что не хотел разрушения столицы, не соответствует исторической действительности. Лжедимитрий II фактически не мог тогда взять Москву.

322

По другому пути.

323

В свою страну.

324

В рассказе о захвате Марины Мнишек и сопровождавших ее поляков Буссов не указывает, что Марина и остальные поляки, задержанные в России в 1606 г., были отпущены в Польшу согласно перемирию между Польшей и Россией, подписанному 25 июля 1608 г. Договор был заключен на три года и 11 месяцев, с 20 июля 1608 г. по 20 июня 1612 г. По этому договору польский король обязан был немедленно отозвать всех поляков, служивших у самозванца, а Юрий Мнишек и “его приятели” обязывались не называть самозванца царевичем Димитрием Ивановичем, а Марину “государыней московской” (Д. Бутурлин, ч. II, Прилож. № VIII, стр. 69). Трудно сказать, сознательно или по незнанию фактов Буссов умалчивает также о тех интригах, которые вели воевода Сандомирский и его ближайшие сторонники с Лжедимитрием II. Источники свидетельствуют о предварительной договоренности, которая имела место еще до заключения перемирия между воеводой Сандомирским и Лжедимитрием II, — о том, что поляки, получив возможность выезда из России, должны попасть не на родину, а в Тушино. Преследуя авантюристические планы утверждения на русском престоле, Марина Мнишек, по сообщению Стадницкого, вступила в тайные переговоры с Лжедимитрием II о приезде ее в Тушино “в качестве его законной жены”. Она просила Лжедимитрия выслать ей проводника, “знающего окольные пути”, и вооруженную охрану. Для Лжедимитрия подобная сделка была крайне выгодна в политическом отношении, так как признание его Мариной своим настоящим супругом должно было способствовать всенародному признанию Лжедимитрия II законным царем. Марина и Юрий Мнишек, а также один из польских послов Олесницкий, как только были окружены воинами Лжедимитрия II, без сопротивления согласились свернуть с дороги в Польшу на дорогу в Тушино. Глава же польского посольства Гонсевский избрал другой путь и беспрепятственно доехал до родины. (История Димитрия царя Московского и Марины Мнишек. Дневник Мартына Стадницкого. “Русский Архив”, 1906, кн. 6, стр. 180 — 181; СГГД, ч. II, № 160).

325

Истинный Димитрий.

326

После захвата Марины и Юрия Мнишек они были препровождены в Царево-Займище, где находился Ян-Петр Сапега, направлявшийся из Литвы с семитысячным войском в Тушино. 1 сентября Сапега, в отряде которого находилась Марина, подошел к Тушину и остановился в одной версте от стана. 5 сентября Лжедимитрий II имел первое тайное свидание со “своей супругой”, и только 10 сентября состоялся торжественный въезд Марины в Тушино. Польский посол Олесницкий и Ю. Мнишек, последний после четырехмесячного пребывания в Тушине, уехали в Польшу. Перед отъездом Юрий Мнишек выторговал у Лжедимитрия II в вечное владение Северское княжество, включив в него 14 городов, и 300 000 рублей, как только Лжедимитрий вступит в столицу (Д. Бутурлин, ч II, Прилож. №№ IX и X). Признание Мариной Лжедимитрия II способствовало осуществлению агрессивных планов самозванца в отношении городов Поволжья.

327

Сообщение Буссова о колдовстве Шуйского, если не является выдумкой самого автора, объясняется его легковерностью к подобного рода слухам, которые на страницах его записок встречаются не один раз. Следует отметить вообще, что для Буссова, лютеранина по вере, характерно тщательное собирание слухов, порочащих веру и обычаи русского народа. Факт измены князя В. Ф. Мосальского и переход его от Шуйского к Лжедимитрию II, а затем возвращение “со многими боярами” в Москву подтверждается дневником Сапеги. В записи от 31 августа там говорится: “Из того же села Глухова Мосальский убежал с несколькими знатными боярами в Москву к Шуйскому” (A. Hirschberg, стр. 184).

328

Широкое признание летом 1608 г. Лжедимитрия II царем и переход к нему на службу многих служилых людей, детей боярских и даже бояр крайне тяжело сказались на положении правительства Шуйского. У правительства не хватало войск для борьбы с интервентами и обороны Москвы. Шуйскому нужны были также силы и для подавления классовых выступлений крестьян и низов городского населения на подвластной ему территории государства. Стремясь найти выход из создавшегося положения, Шуйский обратился за военной помощью к шведскому королю Карлу IX. Для переговоров со шведами был послан Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, который выехал на Москвы в Новгород 10 августа 1608 г. (С. Белокуров, стр. 254). Переговоры закончились в Выборге 28 февраля 1609 г. Карл IX обязался прислать на помощь 5000 воинов за жалование 100000 ефимков (по Петрею — 32000 рублей) в месяц и за уступку Швеции Корелы (СГГД, ч. II, стр. 376).

329

Что является нечестивым и должно быть искуплено смертью.

330

О политической беспринципности иностранцев, находившихся во время “смуты” на русской службе, см. примеч. 105.

331

После прихода Сапеги в Тушино был принят новый план военных действий, состоявший в том, чтобы блокировать Москву кругом и оккупировать в то же время замосковные и северные уезды. Тушинцы разделились на две части. Одна часть интервентов под начальством самого Лжедимитрия II и Рожинского оставалась в Тушине и должна была оттягивать на себя главные силы Шуйского. Другая часть во главе с гетманом Сапегой была выделена для оккупации замосковных городов и направлена была прежде всего на овладение Троице-Сергиевским монастырем, который прикрывал северный путь к Москве. Сапега, согласно дневниковой записи, двинулся к Троице-Сергиевскому монастырю 19 сентября с 16000 ратников (И. С. Шепелев, стр. 105), а не с 15000, как указывает Буссов. Русские войска, посланные Шуйским в помощь Троице-Сергиевскому монастырю под начальством И. Шуйского, в своем распоряжении имели, как донесли Сапеге лазутчики, 15000 воинов, а не 30000, как указывает Буссов. Буссов пишет, что неприятели “сразились” при селе Воздвиженском. Это неточность: войска поляков остановились при селе Воздвиженском, бой же, окончившийся так плачевно для русских, происходил при деревне Рахманцове (ПСРЛ, т. XIV, стр. 81). Троице-Сергиевский монастырь не был захвачен интервентами, но поражение русских войск в битве при Рахманцове окончательно подорвало авторитет боярского правительства Шуйского и усилило разложение в его войсках. “Бояре же приидоша к Москве не с великими людьми, а ратные люди к Москве не пошли, разыдошася вси по своим домам” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 82). 11 марта 1609 г. из Выборга к русской границе выступил во главе наемного войска, согласно договору, заключенному со Швецией 28 февраля 1609 г, шведский генерал Яков Делагарди (И. П. Шаскольский. Шведская интервенция в Карелии в начале XVII в. Петрозаводск, 1950, стр. 52). Буссов ошибается, называя его Понтусом Делагарди: последний, шведский фельдмаршал, был отцом Якова.

332

Сообщение Буссова о переходе Переяславля на сторону Лжедимитрия II и о захвате и разгроме Ростова поляками 11 октября 1608 г. подтверждается другими источниками. И. С. Шепелев объясняет отказ Ростова от добровольного признания Лжедимитрия II “особым социальным обликом города”. Ростов был резиденцией митрополита, который считался в городе верховным лицом. В городе на 400 дворов посада было 70 церквей. Большая часть дворов принадлежала духовенству, которое сумело “удержать население от перехода к самозванцу, но оказалось не в силах организовать активное сопротивление интервентам” (И С. Шепелев, стр. 282). За отказ от добровольного признания самозванца царем тушинцы жестоко расправились с населением города. Митрополит Филарет (поставленный митрополитом Лжедимитрием I) был действительно отправлен в Тушино и наречен там патриархом. Сведения Буссова о ценностях, в частности о фигуре св. Леонтия из чистого золота, которые были расхищены интервентами в Ростове, из-за отсутствия других сходных известий проверить невозможно. Однако факт существования в православной русской церкви — преимущественно с иконной, плоскостной живописью — манекенного изображения святого, характерного для западной церкви, вызывает серьезное сомнение в достоверности этого сообщения.

Если и было разграблено золото, лежавшее в раке, то скорее всего речь идет не о фигуре святого, как по слухам мог предположить Буссов, а лишь о золотой ризе святого.

333

Рассказ Буссова о захвате Ярославля и других городов Замосковья очень красочно рисует грабительские цели польской интервенции в Русском государстве. Даже те города, которые добровольно целовали крест Лжедимитрию II, захватчики облагали непосильными налогами продовольствием и деньгами, а также военной повинностью. Поляки вели себя в городе, как завоеватели. Не считаясь с данными обещаниями, они грабили, оскорбляли, убивали невинных жителей. Швед, о котором упоминает Буссов и который был назначен в Ярославль воеводой, по словам Петрея (П. Петрей, стр. 272), был капитан Биугге, взятый в плен во время войны Ивана IV с Ливонией и живший в России лет 30.

334

По всей вероятности, факты, изложенные в сообщении Буссова о попытке нидерландца Даниила Эйлова организовать сопротивление полякам, вполне достоверны, хотя нельзя сказать, что в трактовке их автор объективен. Буссов, находившийся в лагере интервентов, называет ярославского воеводу Иоакима Шмита — крупного немецкого купца, предательски настаивавшего на открытии ворот города без боя, — “благородным человеком” (Л. Б. Генкин. Ярославский край и разгром польской интервенции в Московском государстве в начале XVII века. Ярославль, 1939, стр. 70).

335

К рассказу Буссова о разгроме Лисовским городов Ярославского края близок рассказ Петрея. Петрей указывает ту же цифру войск Лисовского, что и Буссов, — 5000, но число конных копьеносцев на 300 человек меньше — 600. В переводе Устрялова указано, что в отряде у Лисовского 500 казаков, и отмечено, что, кроме Костромы и Галича, поляки разграбили Даниловский монастырь (Н. Устрялов, ч. II, стр. 101).

336

Как очевидец Буссов рисует потрясающую в своих деталях картину лагеря интервентов в Тушине. Этот лагерь напоминал стан разбойников, набитый награбленным добром. Как отмечено выше, военные походы тушинцев сопровождались не только ограблением, но и уничтожением населения.

337

Поход Сигизмунда III на Смоленск означал открытую интервенцию польских панов против России.

Говоря о принадлежности Смоленска “в прежнее время” Польскому королевству, Буссов имеет в виду обладание Польши Смоленском в течение 110 лет — с 1404 по 1514 г. Осада Смоленска Сигизмундом III, начавшаяся 16 сентября 1609 г., продолжалась 20 месяцев, в течение которых осажденные мужественно защищались. 3 июня 1611 г. Смоленск был захвачен поляками. Буссов указывает цифру 20000 воинов, с которыми Сигизмунд вступил в пределы Русского государства. Маскевич в своем дневнике о войске, осаждавшем Смоленск, пишет: “...всего считалось 12000, кроме пехоты, татар литовских и казаков запорожских”. Далее Маскевич говорит, что казаков было 10000 (Н. Устрялов, ч. II, стр. 23, 26). Немецкий полк, о котором упоминает Буссов, по сообщению Маскевича, состоял из 2000 человек под начальством Людвига Вайера и прибыл из Пруссии (Устрялов, ч. II, стр. 24). О том, что во время осады Смоленска в 1609 — 1610 гг. была распространена эпидемия, унесшая много жертв, говорит на основании записок о смерти “тюремных сидельцев” в смоленских тюрьмах В. П. Мальцев (Исторический архив, № 5, 1960). В “Новом летописце” по поводу эпидемии говорится, что это была “болезнь великая цынга, что не бяше у них соли в Смоленску помроша мнози, а осташася немногие люди”. (ПСРЛ, т. XIV, стр. 111). Ссылаясь на Хронику Конрада Буссова, В. П. Мальцев в другом своем исследовании “Борьба за Смоленск. (XVI — XVIII вв.)” (Смолгиз, 1940, стр. 338) отмечает, что автор дает “довольно близкую к истинному положению вещей оценку причин падения Смоленска”. Описание лестниц, с помощью которых поляки штурмовали крепость, может быть дополнено сведениями из дневника Маскевича: “... велено приготовить до 80 лестниц такой ширины, чтобы пять и шесть человек могли всходить рядом, а длиною, как самые высокие в лесу деревья. Устроены были подвижные подъемы, наподобие виселиц, которыми войско, шедши на приступ, катило лестницы пред собою, укрепив их срединою к перекладине подъема. Посредством сих-то лестниц наконец взят был Смоленск” (Н. Устрялов, ч. II, стр. 28).

338

Буссов весьма бегло описывает героическую оборону Смоленска, которая сыграла большую роль в борьбе русского народа против польской интервенции. Под руководством опытного и храброго военачальника воеводы М. Б. Шеина Смоленск в течение двух лет сопротивлялся полякам, оттягивая на себя главные силы интервентов и тем самым препятствуя осуществлению завоевательных планов польского короля в Русском государстве. Ни захват поляками Москвы, ни всевозможные лишения и болезни не могли сломить мужественного сопротивления осажденных. Воевода М. Б. Шеин отказывался сдавать город и защищался до последней возможности, пока в гарнизоне Смоленска не осталось менее 200 человек, способных носить оружие. После того как польской артиллерии удалось сделать проломы в крепостной стене, город был взят штурмом. Оставшиеся в живых смоляне, как пишет и Буссов, не желая сдаваться врагу, собрались в соборе, подожгли в подвале порох и погибли под развалинами храма. (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в., стр. 553).

339

Факт предложения Василием Шуйским престола Сигизмунду весьма сомнителен и другими источниками, кроме Петрея, не подтверждается (см.: П. Петрей, стр. 273).

340

Буссов сообщает о 3000 немцев, которые пришли в Россию под начальством Якова Делагарди (см. выше, примеч. 119). Карамзин пишет, что всего под начальством Якова Делагарди было 5000 “разноземцев”: шведов, французов, англичан, шотландцев, немцев и нидерландцев (Н. М. Карамзин, т. XII, стлб. 91).

341

По поводу сообщения Буссова о нашествии татар летом 1609 г. А. А. Новосельский в своем исследовании “Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века” (стр. 69) говорит, что Буссов “неверно представлял ход татарской войны”. В Москве о движении татар стало известно уже в конце апреля. Татары разорили Тарусу, заходили за реку Оку, в район Серпухова, Боровского, Коломны и ближе к Москве. “Это не был набег, а настоящая война, длившаяся все лето и захватившая огромную территорию, почти до самой Москвы” (стр. 70).

342

Имеется в виду рязанский дворянин Прокопий Петрович Ляпунов, возглавлявший в 1611 г. первое ополчение, которое двинулось на освобождение Москвы от польских и шведских интервентов.

343

Народно-освободительное движение против Лжедимитрия II и интервентов, которое Буссов называет “бунтом” в северо-восточных пределах России, началось с осени 1608 г. выступлением Галича. Галич лишь в начале ноября, по времени последним, признал Лжедимитрия II и первым сумел организовать ратные силы для борьбы с оккупантами. Жители Галича собрали по 100 человек с сохи, кроме добровольцев — не только из своего уезда, но и из соседних районов. Восстание в Галиче началось в 20-х числах ноября. Вслед за Галичем отказались признавать самозванца Тотьма, Кострома, Вологда и другие близлежащие города. Независимо от Галича восстание вспыхнуло в городе Луха, затем Шуе, Гороховце и Ярополческой волости. К весне 1609 г., т. е. к тому времени, о котором пишет Буссов, “край, где тогда происходило восстание, обнимал пространство по обеим сторонам верхней части течения Волги до Нижнего и по ее притокам на Север до Белоозера и на юг до Оки и составлял середину или ядро Московского государства и его великорусской народности” (Н. Костомаров, стр. 354). Сопротивление народных масс началось стихийно, малыми группами, в нескольких городах. Сообщение Буссова о том, что активную роль в освободительном движении играли “толпы” крестьян, подтверждается другими источниками. Начало освободительного движения показало, что самой активной и способной силой для борьбы и освобождения от иноземных захватчиков были крестьяне и посадские люди. Буссов ярко рисует насилия и грабительские действия поляков, побудившие русский народ взяться за оружие и отомстить врагам. По определению В. И. Шункова, движение народных масс в этот момент приобретает партизанские черты (В. И. Шунков. Народная борьба против польских и шведских оккупантов в начале XVII века. Истор. журнал, 1945, №№ 1 — 2, стр. 8).

344

Исчерпывающую картину разгрома повстанцами польских интервентов под Романовым дают две грамоты Лжедимитрия II к Сапеге от марта 1609 г. (АИ, т. II, №№ 164 и 171). В них говорится, что 3 марта 1609 г. в сражении под Романовым повстанческие ратники “были не в силу” войскам Лжедимитрия II под начальством мурзы Юсупова и Петра Головича, последние после поражения вынуждены были отойти под Ростов. Город Романов стал сосредоточием повстанческих сил, и именно отсюда 14 марта народно-освободительная рать двинулась к Ярославлю. На пути повстанцы встретили Самуила Тышкевича, о котором упоминает Буссов, и разбили его 7 апреля. 8 апреля повстанцы заняли Ярославль. О Шмите см. примеч. 121, из которого явствует, что смерть воеводы Шмита отнюдь не была бессмысленным актом жестокости со стороны ярославцев, как пытается изобразить дело Буссов, а справедливой расправой с предателем.

345

Сведения Буссова о жестоком разгроме Лисовским Ярославского посада и других поволжских городов вполне достоверны. Однако, как отмечает Н Л. Рубинштейн в своем исследовании “Возникновение народного ополчения в России в начале XVII в.” (Военно-истор. сборник, М., 1948, вып. XX, стр. 52 — 54), успехи поляков были “непрочны и недолговременны. Повстанцы следуют по пятам за польскими отрядами. Стоит Лисовскому со своим отрядом перейти на новое место, как прежнее место уже переходит в руки восставших”. В феврале были освобождены Кострома, Галич, а 8 апреля, как было указано выше, Ярославль.

346

О земельных владениях К. Буссова в России см. стр. 158 — 159. О нашествии татар см. примеч. 128.

347

Сообщение Буссова о посылке Лжедимитрием II войск под начальством пана Кернозицкого против шведов в январе 1609 г. подтверждается следующей записью “Нового летописца”: “Прииде к Нову городу полковник Кернозитцкой со многими людьми и ста у Спаса на Хутыне и многу пакость делаше Великому Нову городу и уезду, и многие дворяне отъезжаху в Литовские полки” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 85). Однако сведения Буссова о том, что осада Новгорода продолжалась целую зиму, до весны, ошибочны. 11 января Кернозицкий вынужден был уйти из-под Новгорода, ибо на помощь Новгороду были присланы два отряда: один из Тихвина, в 1000 человек, под руководством Степана Горихвостова, а другой из Заонежских погостов во главе с Евсеем Резановым (И. С. Шепелев, стр. 324).

348

Буссов ошибается, говоря, что Лжедимитрий II тайно женился на Марине в 1609 г. Венчание Лжедимитрия II с Мариной, как указывалось выше, происходило 5 сентября 1608 г. в лагере Сапеги. В письме отцу от 23 марта Марина жаловалась на свою судьбу: “О делах моих не знаю, что писать кроме того, что только отлагательство со дня на день, нет ни в чем исполнения, со мною поступают так же, как и при Вас, не так, как было обещано при отъезде Вашем родительском...” (СГТД, т. II, стр. 360). Буссов приводит факты, свидетельствующие о мелком тщеславии и самонадеянности самозванца; подобные черты характера Лжедимитрия II подчеркиваются и в других источниках.

349

Буссов имеет в виду бой между русско-шведскими войсками и тушинцами, который произошел 15 мая у села Каменки. Село Каменка недалеко от г. Торопца, и бой там был вскоре после того, как тушинцы потерпели поражение в районе Старой Руссы. Бой у села Каменки окончился также поражением тушинцев, в результате которого они были вынуждены покинуть город Торопец и его заняли русско-шведские войска. Иностранными войсками из Новгорода, напавшими на поляков, были войска Делагарди.

350

Ход сражения под Тверью и поражение тушинцев описаны Буссовым весьма красочно. Другие источники, например Будила, также различают два этапа в этом бою: 1) успех войск Лжедимитрия II в первый день сражения 11 июля и 2) разгром рати под начальством пана Зборовского 13 июля (РИБ, т. I, стлб. 158). Буссов считает, что у Зборовского было 5000 конных копейщиков, по другим источникам И. С. Шепелев называет цифру не более 6 — 7 тысяч воинов; русско-шведских войск было 18 тысяч (И. С. Шепелев, стр. 461). Битва под Тверью, окончившаяся победой русско-шведских войск, имела большое значение для дальнейшего хода борьбы. Она внесла растерянность в ряды интервентов и подняла дух у русских, сражавшихся за освобождение своей родины.

351

Рассказ Буссова о сражении русско-шведских войск с тушинцами под Калязиным монастырем искажает действительный ход событий. Буссов ошибается, упоминая об участии в этом бою немцев под начальством Делагарди. Со Скопиным пошел всего лишь небольшой отряд шведов во главе с Христиерном Зомме. Делагарди до конца августа 1609 г. бездействовал, мотивируя в письме к Шуйскому отказ шведов участвовать в этом сражении усталостью и потерями войск, ожиданием нового подкрепления, неполучением жалования за службу от царя и неутверждением царем договора, подписанного Скопиным, о передаче Швеции Корелы с уездом. Под Калягиным бой произошел 18 — 19 августа 1609 г. Буссов указывает количество войска, которое привел под Калязин Сапега, — 12 тысяч копейщиков (в других источниках не приводится). Сам Сапега говорит о пяти полках, которые с ним пришли: полк гетмана, полк запорожских казаков во главе с Костенецким, полк Зборовского, полк Лянскоронского и полк донских казаков во главе с Лисовским. Кроме того, недалеко от Калягина, в Борисоглебском монастыре, стоял полк Микулинского (И. С. Шепелев, стр. 469). Однако Буссов преувеличивает успехи русско-шведских войск в этом сражении. В “Новом летописце” говорится: “Под Калягиным монастырем бывшу бою великому и отойдоша на обе стороны ничего не зделаху” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 91). По словам самого Скопина, “с того бою литовские люди пошли в отход” (А. М. Гневушев, Акты времени правления царя Василия Шуйского, М., 1914, № 67). И. С. Шепелев считает, что поляки под Калягиным потерпели поражение, но не были разбиты (И. С. Шепелев, стр. 473). Значение этого боя для русских было велико. Было сорвано намерение интервентов помешать продвижению Скопина в замосковные города. Вместе с тем благоприятный исход боя для русских войск, сражавшихся своими силами, без помощи шведов, способствовал укреплению их морального духа и боеспособности.

352

Буссов описывает разбойничьи действия Лисовского под Переяславлем, ошибочно называя город Ярославлем. В дневнике Сапеги говорится, что осенью 1609 г. Лисовский, находясь в 20 верстах от Переяславля, жег села и деревни. Переяславль был освобожден войсками Скопина 10 сентября (С. Белокуров, стр. 53, и другие источники). Делагарди упомянут Буссовым ошибочно, он не участвовал в освобождении Переяславля, так же как и в бою под Калягиным монастырем. В составе войск Скопина находился лишь отряд шведов под начальством Христиерна Зомме. Сам Скопин с войсками прибыл в Переяславль 6 октября (И. С. Шепелев, стр. 484).

353

Псковская летопись в основном подтверждает рассказ Буссова о дальнейших действиях Лисовского. “Во 118-м году. Пришол Олисовскои пан с литовскими людьми и с черкасы да воевода Андрей Просовецкой с казаками на Великие Луки, и по челобитью псковскому во Псков и под Иваньгород, на Яму. И шли на Немцы — и Немец отогнали пошли за море” (Псковские летописи, вып. II, под ред. А. Н. Насонова, М, 1955, стр. 275). Однако псковичи, пригласившие Лисовского для борьбы с немцами, вскоре убедились, что казаки и поляки Лисовского не лучше немцев. Лисовский “воевал” Псковскую волость почти четыре года и “тако же многие пакости творил”, как волк “искрадом хватая и поядая” (там же, стр. 277). Он продолжал свою авантюру и в 1613 г., пользуясь возможностью пограбить на русской территории, был вновь в суздальских местах в районе городов Ярославля, Костромы, Переяславля-Рязанского, между Тулой и Серпуховым, дошел до Алексина (С. М. Соловьев, т. IX, стр. 38). Села Воронечь и Красное, в которых, по указанию Буссова, был в 1610 — 1611 гг. Лисовский, находились в Витебской губернии Лепельского уезда.

354

Александровская слобода, находившаяся на подступах к Троицкому монастырю, была освобождена, по предположению И. С. Шепелева, 9 октября 1609 г. После ее освобождения русским войскам был открыт путь к Троицкому монастырю и нависла угроза непосредственно над Тушиным. Буссов пишет, что поляки иногда нападали на русских в Александровской слободе, но, “ничего не выиграв, спешили убраться восвояси”. Русские и шведские источники дополняют это сообщение Буссова описанием боя 28 октября 1609 г., который окончился поражением польско-литовских войск. Буссов ошибается, говоря, что Скопин и Делагарди (последний вовсе отсутствовал под Троицким монастырем) совершили вылазку и нападение на поляков в день св. Мартина, т. е. 11 ноября 1609 г. Вероятно, этот факт следует отнести к январским действиям русских войск. По утверждению А. Палицына, 9 января 1610 г. отряд ратных людей под начальством Григория Валуева, посланный Скопиным из Александровской слободы, пробрался в 4 часа ночи в Троицкую Лавру. Вылазка была успешной, и в результате “литовских людей многих побили и языки поймали” (РИБ, т. XIII, стлб. 1156). После разведки Валуева Скопин двинул свои войска к монастырю. Интервенты, видя численное превосходство русских, отступили к Дмитрову и держались там до конца февраля не против немцев, как пишет Буссов, а против войск Скопина.

355

Преступление оскорбления величества.

356

Прибытие 4 декабря 1609 г. посольства от Сигизмунда III в Тушино, но не к Лжедимитрию II, а к Роману Рожинскому, явилось началом распада тушинского лагеря. Польский король неофициально поддерживал авантюру самозванца, пока его имя привлекало к нему недовольных политикой Шуйского, а его войска одерживали победы над войсками царя. Однако с начала осады Сигизмундом III Смоленска, т. е. с начала открытой войны Польши против России, дальнейшее самостоятельное существование польских тушинцев вредило интересам короля, так как разъединяло польские силы, действующие в России. Поэтому король, отправляя посольство к Рожинскому, стремился привлечь на свою сторону поляков, находившихся в Тушине, и русских, разочаровавшихся в Лжедимитрии. В состав королевского посольства, помимо лиц, указанных Буссовым, входили: Януш Скумин Тишкевич, писарь литовский. Станислав Доморацкий, Ян Ловчевский-Добека, Мартын Казановский (И. С. Шепелев, стр. 499), названный у Буссова по имени Мартын. Что касается цели посольства в Тушино, то в изложении Буссова она выражена слишком тенденциозно. Во всяком случае ни в состав гласной инструкции послам, ни в состав негласного наказа пункт о захвате Лжедимитрия официально включен не был. Полякам, как и русским, предлагалось лишь перейти на службу к королю за “обыкновенное жалование” (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 29 — 30). Однако среди русских бояр, впоследствии переметнувшихся в лагерь Сигизмунда, уже тогда, по-видимому, была мысль о выдаче самозванца польскому королю. “Новый летописец” пишет: “Московские же бояре, Михаиле Салтыков с товарищи, в Тушине, видя свое неизможение, что Московскому государству ничево не зделали, а князь Михайлова приходу Васильевича к Москве чаючи вскоре, и начаша умышляти с Ружинским, чтоб того Вора поймать и отвести б под Смоленеск к королю, а бити челом на Московское государство о королевиче Владиславе” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 94).

357

Как справедливо отмечает Буссов, на Лжедимитрия приезд королевских послов, которые отказались вести с ним переговоры и даже не удостоили его визитом, произвел удручающее впечатление. Понимая шаткость своего положения среди тушинцев и находясь в полной зависимости от гетмана Рожинского, который его оскорблял, Лжедимитрии II решил бежать в Калугу. Калуга была избрана не случайно. Во время восстания Болотникова Калуга была одним из центров антифеодального движения. Кроме того, в Калугу тушинцы заранее отправляли “для бережения” жен и детей своих (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 315) и тем самым сумели создать доброжелательное отношение к себе среди калужского населения. По утверждению Будила, Лжедимитрии II бежал из Тушина не 29 декабря, как пишет Буссов, а 27 декабря (РИБ, т. I, стлб. 163). Возникновение слуха об убийстве Лжедимитрия II после его побега из Тушина не было случайностью; в других источниках, в частности в “Новом летописце”, встречается версия о намерении сторонников короля Сигизмунда покончить с самозванцем еще в Тушине (ПСРЛ, т. XIV, стр. 94).

358

Рассказ Буссова о том, что по дороге в Калугу Лжедимитрий II останавливался в близлежащем монастыре, откуда посылал монахов к калужскому населению с сообщением о своем прибытии, весьма правдоподобен. Попытки самозванца воздействовать на национальные и религиозные чувства русского народа в своих личных целях характерны для действий Лжедимитрия II, не один раз в своей политике прибегавшего к демагогии.

359

Сведения Буссова о прибытии в Калугу Григория Шаховского с несколькими тысячами казаков можно дополнить данными Будила и других источников вообще о пополнении войска самозванца. Из поляков служить Лжедимитрию II ушли паны Хруслинский и Янковский с “несколькими” ротами “пятигорцев”, позже со своими полками отправились Тышкевич и Будила, Каменский и Быховец (РИБ, т. I, стлб. 186, 189), а за ними гетман Сапега, съездивший предварительно на поклон к королю. (Н. И. Костомаров, стр. 428). Новый состав “придворного штата”, о котором пишет Буссов, не известен, но, по-видимому, в него вошли как раз названные выше начальники польских отрядов. В Тушине правительство Лжедимитрия II состояло из боярской думы, в которую входили: стольник князь Д. Т. Трубецкой, князь Д. М. Черкасский, князь А. Ю. Сицкий, М. М. Бутурлин, князь П. М. Шаховской и другие. Однако в политике самозванца решающую роль играла комиссия из десяти человек польской шляхты — “децемвиры”, облеченные диктаторскими полномочиями. Решения “децемвиров” были обязательны для самого Лжедимитрия II (Очерки истории СССР, конец XV в. — начало XVII в., стр. 531). Поляками, служившими самозванцу, Сапега был избран гетманом. Что касается состава войска Лжедимитрия II, то помимо перечисленных выше отрядов польских военачальников из распадающегося тушинского лагеря к самозванцу пришла часть донского казачества, а также мелкие служилые люди южных уездов, крестьяне и холопы, примкнувшие к Лжедимитрию II еще в 1607 — 1608 гг. (И. С. Шепелев, стр. 502).

360

Грамоты, в которых Лжедимитрий II призывал бы русских к избиению поляков, не известны. Ограбления и убийства поляков, о которых пишет Буссов, в городах, присягнувших Лжедимитрию II, были результатом стихийных выступлений русского населения против интервентов. Сам самозванец, слишком зависимый от польских сил, вряд ли решился бы поддерживать подобные антипольские погромы. Что касается немцев, положение которых Буссов рисует столь мрачно, то, поскольку они служили Лжедимитрию II, они рассматривались русскими как интервенты. Пастор Мартин Бер, видимо, имел немало имущества, если оно было предметом вожделений 25 попов Козельска.

361

Рассказ Буссова о сговоре между “патриархом” Филаретом Никитичем Романовым, поляками и московской знатью подтверждается другими источниками. Выше уже говорилось, что митрополит Филарет был привезен в Тушино после захвата войсками самозванца в Ростове и наречен “патриархом”. В период жизни в Тушине он не уклонялся от официальных обязанностей, возложенных на патриарха по его сану, но и не сближался особо с Лжедимитрием II и его правительством. После побега Лжедимитрия в Калугу Филарет примкнул к группе московских бояр и дворян, вставших на путь национальной измены и решивших удержаться у власти с помощью польских войск. В эту группу входили представители высшего боярства — Салтыковы, Трубецкие, Ярославские, Годунов с “братьями”, — а также представители менее знатных фамилий, “самых худых людей, торговых мужиков, молодых детишек боярских”: М. Молчанов, И. Грамотин, Н. Вельяминов, князь Ф. Мещерский, И. Чичерин и др. (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 321). Они решили обратиться к польскому королю Сигизмунду с просьбой прислать в русские цари королевича Владислава.

362

После бегства Лжедимитрия II в Калугу Марина Мнишек, как свидетельствуют другие источники, подкупом и лестью пыталась склонить на сторону самозванца старшин и казаков (“Русский архив”, т. V — VI, стр. 189). Боясь быть выданной польскому королю, Марина в ночь с 13 на 14 февраля, несмотря на сильный мороз, переодетая в гусарское платье, в сопровождении казака Бурбы и двух служанок отправилась в путь с намерением пробраться в Калугу, но сбилась с дороги (по другим известиям, наперед условилась с Сапегою: Н. И. Костомаров, стр. 424) и 16 числа прибыла в Дмитров к Сапеге (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 105).

363

Посылка Лжедимитрием II в Тушино боярина Ивана Плещеева с целью узнать, что говорят о нем поляки, по всей вероятности, имела место. Несмотря на распад тушинского лагеря, Лжедимитрий II, как будет видно из дальнейшего изложения, не оставлял мысли о воцарении на московском престоле и для достижения своих авантюристических целей нуждался в польском войске. Утверждение, что поляки согласились бы выдать Рожинского на предложенных Лжедимитрием II условиях, если бы не данная ранее клятва, основывается, по-видимому, на последующих событиях — недовольстве Рожинским, в особенности после побега Марины, когда “множество рыцарства восстало на князя Рожинского...” (Поход его королевского величества в Москву 1609 года. РИБ. т. I, стлб. 548). После побега Лжедимитрия в Тушине царил разброд, а посыльные от него с обещаниями денег вносили еще больше разногласий.

364

Заруцкий с грунт и донских казаков оставался на службе у короля до конца сентября 1610 г. Когда поляки во главе с Жолкевским были в Москве, Заруцкий бежал через Серпухов в Калугу. Верна ли цифра количества казаков, приводимая Буссовым, проверить невозможно. 3000 казаков под начальством князей Трубецкого и Засекина из войска Заруцкого отказались подчиниться последнему и отправились в Калугу. На пути их встретили сам Заруцкий и подоспевший ему на помощь Рожинский. В результате боя желающих попасть в Калугу, как пишет Буссов, осталось около 500 человек, но и из них многие погибли в сражении с ратниками Млоцкого, который хотел беглецов вернуть в Тушино (Д. Бутурлин, ч. III, Приложения, стр. 177).

365

Рассказ Буссова о посылке воеводы Казимира в Тушино подтверждается сведениями из Дневника осады Смоленска. В Дневнике говорится, что Казимирский (Казимир) привез в Тушино письмо Марине Мнишек и другим, в которых Лжедимитрий II писал, что уехал на охоту и согласен возвратиться, если поляки обяжутся новою присягою, а изменившие русские будут казнены. Казимирскому была обещана смертная казнь, если он и впредь посмеет мутить войско (Д. Бутурлин, ч. III, Приложения, стр. 171). События, приведшие к гибели Скотницкого, которому Рожинский предлагал якобы собрать поляков и захватить Лжедимитрия II, в других источниках не упоминаются.

366

Факт посылки Мариной Мнишек своего камер-юнкера Юргена Кребсберга из Дмитрова, по-видимому, ошибочен. Как уже выше указывалось, в Дмитров Марина прибыла не в январе, как пишет Буссов, а 16 февраля. По сведениям дневника Сапеги, на другой день по прибытии Марины Сапега получил донесение о приближении войск Шуйского к Дмитрову и убеждал Марину ввиду опасности уехать либо в Польшу к родителям, либо в Калугу (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 105). Вероятнее всего, что если и был посланный от Марины к Лжедимитрию II в Калугу, то не из Дмитрова,, а значительно раньше из Тушина, тем более, что во время пребывания польских послов в Тушине они вели с Мариной частные беседы о возвращении ее в Польшу, что могло стать известным Лжедимитрию. Марина Мнишек прибыла в Калугу в 20-х числах февраля 1610 г.

367

Укрепление Острог, о котором пишет Буссов, было построено в местечке Шапилове войсками Скопина в 8 верстах от Троицкой лавры, куда Скопин прибыл 7 февраля (28 января) 1610 г. Сапега пытался помешать строительству Острога и 15 февраля подступил под Шапилово с 1000 человек польской конницы, но поляки отказались от нападения, и Сапега вернулся в Дмитров (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 104). Буссов умалчивает о сражении между войсками Куракина и Сапеги за Дмитров, имевшем место 20 февраля. Сражение окончилось поражением поляков и показало Сапеге бессмысленность дальнейшей борьбы за Дмитров теми силами, которые были в его распоряжении. 27 февраля он поджег крепость, уничтожил тяжелые пушки, которые не мог с собой увезти, и ушел из Дмитрова по направлению к Смоленску, по дороге захватив Иосифов монастырь (юго-западнее Дмитрова), где оставил часть своего войска. Река Угра, в районе которой, по словам Буссова, разбило свой лагерь войско Сапеги, — приток Оки.

368

Захват Дмитрова войсками Скопина усилил разногласия и разброд в Тушинском, лагере. Тушинцы сразу же после побега Лжедимитрия разбились на несколько групп. Выше говорилось о группе русских бояр и дворян, которые решили пригласить на русский престол королевича Владислава и тем самым стали на путь национальной измены. 31 января 1610 г. посольство от русских тушинцев прибыло под Смоленск. Посольство во главе с М. Г. Салтыковым состояло из 42 особ, кроме 212 человек прислуги (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 80 — 81). Буссов называет одного члена посольства, Ивана Тарасовича, не указывая фамилии. Это был дьяк Грамотин. Посольство изъявило свое желание иметь царем королевича Владислава, ставя основным условием сохранение православной веры и обрядов, и выражало надежду на расширение “прав и вольностей” русского народа. Согласно договору, заключенному тушинским посольством 4 февраля 1610 г. с польским королем, “права и вольности” русского народа должны были: состоять в том, что важные государственные должности могли занимать представители русского боярства и дворянства. Власть царя ограничивалась Боярской думой. Управление и суд в Русском государстве должны были совершаться в прежнем порядке. Владислав был ограничен в своей воле в случаях понижения лиц “великих станов” и повышения “меньших”. Положение крестьян и холопов оставалось прежним. Таким образом, договор 4 февраля 1610 г. отражал интересы прежде всего средних и низших слоев тушинского дворянства, которое, порвав с самозванцем, сознательно шло на измену родине. Основное значение договора сводилось к тому, что он давал законный повод королю Сигизмунду для продолжения польской интервенции в России и завоевания русских земель. Это тем более очевидно, что Сигизмунд в договоре не выразил определенного согласия на воцарение его сына в Москве и, как будет видно из дальнейших событий, намеревался сам занять русский престол. В этом плане интересно, сообщение Буссова, из которого явствует, что современники рассматривали поездку тушинского посольства под Смоленск как приглашение иностранного царя на русский престол, безразлично — самого короля или его сына, иначе — как факт национальной измены родине.

369

Послы к Сигизмунду от тушинских поляков были приняты в тот же день, что и русское посольство, т. е. 31 января. От имени польских тушинцев короля приветствовал Хруслинский, от имени поляков, служивших в войсках Сапеги, — Страбовский. Требования поляков были более неумеренными, чем русских. Они желали не более и не менее как выдачи королем жалования и наград, обещанных Лжедимитрием II, и того, чтобы плата эта была обеспечена московской казною и теми таможенными сборами, которые могут поступить в казну после занятия престола Сигизмундом или его сыном, королевичем Владиславом. Кроме того, они требовали немедленной выдачи одной четверти жалования не в зачет для снаряжения себя всем необходимым к продолжению похода. Послы не забыли и о своих бывших повелителях: Лжедимитрии II и Марине Мнишек. Они желали, чтобы Марине было уделено несколько городов и волостей, обещанных ей подвенечной записью, а сам Лжедимитрии II был бы награжден особым княжеством, и т. д. Хотя Сигизмунд на требования польских послов, чтобы не раздражать поляков, и не ответил отказом, но ограничился лишь обещаниями, объявив, что “по причине скудости казны своей, испещренной многими войнами”, не может “излить щедроты свои на заслуженных подданных” (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 94 — 95). Как справедливо пишет Буссов, поляки не были довольны таким ответом короля и начали упрекать Рожинского в том, что он смутил их напрасно. Нападкам на Рожинского со стороны поляков в Тушине способствовало также письмо Марины Мнишек, оставленное ею после отъезда в Калугу. В письме Марина писала, что, опасаясь быть выданной королю, едет к мужу, и просила польское шляхетство не нарушать своей присяги, а ждать награды только от нее. Прибывший 20 марта в Смоленск Саноцкий староста, брат Марины Мнишек, доносил, что “войско (в Тушине, — М. К.) в великом разъединении и несогласии, что во время смятения несколько раз стреляли в Рожинского и что он насилу мог уйти от их ярости и скрыться”. Однако на все просьбы Рожинского к Сигизмунду о присылке денег, с тем чтобы раздачей их успокоить поляков, король отвечал отказом. К тому же времени Будила относит получение письма Лжедимитрия к тушинцам, о котором не упоминает Буссов и которое способствовало распаду тушинского лагеря. В этом письме самозванец обещал тем, кто пожелает продолжать у него службу и придет в Калугу, выдать по 30 злотых, а в дальнейшем уплатить все “выслуженные деньги, согласно прежним записям и обеспечениям” (РИБ, т. I, стлб. 180). Среди тушинцев одни хотели идти к королю, другие — к Лжедимитрию. Поражение Сапеги под Дмитровом и опасность быть отрезанными в Тушине заставила бывших приверженцев самозванца поторопиться с решением. До Волоколамска договорились идти всем вместе, а затем — кто куда хочет. 6 марта 1610 г. тушинское войско покинуло свой лагерь Буссов прав в том, что к Сигизмунду отправились лишь немногие, все прочие либо отправились в Калугу, либо “пойдоша по городам, а иные к Москве” (ПСРЛ, т XIV, стр. 96).

370

После распада Тушина, которое 6 марта было сожжено отступающими войсками интервентов, войско Скопина 12 марта 1610 г. беспрепятственно вступило в Москву. Действительно, как пишет Буссов, в течение года было завершено освобождение почти всех северо-западных, северных поволжских и замосковских уездов. Тушинцы держались лишь в нескольких пунктах: Суздале, Касимове, Шацке и в Ипатьевском монастыре (И. С. Шепелев, стр. 516). Однако с оценкой Буссовым роли иностранных войск в разгроме тушинцев согласиться нельзя. Буссов принижает значение русских повстанцев в освободительной борьбе и ту решающую роль, которую сыграли опытность и инициативность военного руководителя Скопина, сумевшего в короткий срок завоевать доверие и вовлечь в борьбу против интервентов широкие слои населения. Что касается иностранных войск под начальством Понтуса Делагарди, которые, по мнению Буссова, “принудили всех их отступить”, то они являлись лишь вспомогательной силой и после сражения под Тверью решающей роли не играли (И. С. Шепелев, стр. 519).

371

Буссов односторонне изображает торжественную встречу освободителей Москвы. Вся Москва и царь приветствовали главным образом не Делагарди, а Скопина и его рать. Скопина в толпе приветствовавших называли освободителем и избавителем земли (Н. И. Костомаров, стр. 428). В Москве Скопин намеревался отдохнуть до весны, пока не просохнут дороги, а там идти со всем войском против польского короля.

372

Благодарение богу.

373

По наиболее вероятным сведениям, Скопин умер 23 апреля (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 334). Смерть его была неожиданной, и по Москве распространились слухи, что он был отравлен женой царского брата, Димитрия Шуйского, Екатериной Шуйской, которая в этот вечер на крестинах угощала Скопина медом. Благодаря своим военным заслугам, Скопин пользовался авторитетом и уважением в дворянских кругах, недовольных правлением непопулярного боярского царя Василия Шуйского. В этих кругах возник проект о замене Василия Шуйского более подходящим кандидатом, каким мог быть Скопин. Поэтому в глазах самого царя Скопин являлся опасным претендентом на русский престол. Опасения Василия Шуйского усилились особенно тогда, когда царю стало известно, что Прокопий Ляпунов присылал к Скопину представителей от рязанского дворянства с предложением дать согласие на избрание его в цари. Скопин хотя и отверг сделанное ему предложение, но не наказал посыльных и не сообщил об этом царю. Все это настораживало царя по отношению к Скопину, а его смерть означала для Шуйского устранение возможного соперника (Н И. Костомаров, стр. 429; С. Ф. Платонов, Очерки смуты, стр. 336).

374

Рассказ Буссова о дальнейшей судьбе тушинского войска можно дополнить сведениями Будила. 25 марта в Иосифове монастыре (в дневнике Сапеги — 29 марта в Волоколамском монастыре: Д. Бутурлин, ч. III, стр. 120) умер Рожинский. Большая часть войска Рожинского и Сапеги пошла к Лжедимитрию II, так как из полученной от него грамоты было известно, что он нанимает ратников. Грамота была адресована войску, находящемуся в Прудках (на Угре), и в ней говорилось: “...мы надеемся, что вы, господа, согласно договору, заключенному с нами вашими послами, без малейшего замедления явитесь в назначенное место и время для получения денег и для продолжения войны” (РИБ, т. I, стлб. 188). 6 мая все тушинское войско, оставшееся служить у Лжедимитрия II, стянулось к Хлопину, недалеко от Клушина. Но так как деньги, обещанные Лжедимитрием, присланы не были, то 16 мая в Калугу было отправлено новое посольство за деньгами, а 1 и 24 июня Лжедимитрий сам дважды приезжал к войску и просил его удовольствоваться уже данными деньгами — по 6 злотых на конного. Из этих сведений Будила явствует, что Лжедимитрию далеко не легко было собирать налог с Украины, о чем пишет Буссов. 10 июня Лжедимитрий двинулся с Угры к Москве со следующими полками: 1) полк Хруслинского — 200 казаков, 600 пятигорцев, 200 гусар; 2) полк Тышкевича — 100 казаков, 600 пятигорцев, 200 гусар; 3) полк гетмана — 300 казаков, 6000 пятигорцев, 1000 гусар; 4) полк Будила — 400 казаков, 600 пятигорцев, 200 гусар (РИБ, т. I, стлб. 198).

375

В рассказе Буссова о событиях, предшествовавших битве под Клушином, допущены фактические неточности. В действительности русское войско в количестве 30 тысяч человек под начальством Димитрия Шуйского, бездарного, не пользовавшегося авторитетом в войсках, вышло в середине мая из Москвы на помощь осажденным в Смоленске и остановилось в Можайске. В это время Делагарди со своим войском, в ожидании обещанного царем жалования, находился на половине дороги от Москвы к Можайску. Московская казна была пуста, а Делагарди отказался двигаться дальше, пока его отряду не будет выдано заслуженное жалование. У Димитрия Шуйского и без отряда Делагарди было больше войска, чем у двигавшегося ему навстречу гетмана Жолкевского. Для разведки дороги Димитрием Шуйским были высланы вперед 8000 пехоты и конницы под начальством князя Елецкого и Григория Валуева. 12 июня поляки под начальством гетмана Жолкевского прибыли в Шуйское, где к ним присоединились отряды бывших тушинцев Зборовского, Казановского, Дуниковского, а также полки Пясковского и Ивашина. Впрочем, до получения обещанного от короля жалования тушинцы отказались помогать Жолкевскому. Жолкевский с 1000 всадников направился к Цареву-Займищу (лежащему на левом берегу реки Сежи). Здесь 14 июня произошла битва между Валуевым и поляками из отряда Жолкевского. Русские были разбиты и вынуждены отступить в построенные ими укрепления. На другой день, увидев, что Жолкевский побеждает, к нему присоединились тушинцы под начальством Зборовского. В результате у гетмана Жолкевского собралось до 11 тысяч человек, которые окружили отряд Валуева. Узнав об осаде Валуева, Д. И. Шуйский вышел ему на помощь. Под большим нажимом со стороны Делагарди выступили и иноземные войска, из которых лишь часть получила жалование (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 158 — 162).

376

В описании боя под Клушином Буссов акцентирует внимание на поведении и судьбе немцев и, стараясь оправдать их измену, искажает действительный ход событий. Стремясь предотвратить соединение русских войск, Жолкевский выступил с главными силами против Д. И. Шуйского. Для осады Валуева был оставлен незначительный отряд. Оба войска встретились под Клушином 24 июня 1610 г. Несмотря на значительное превосходство сил у русских, уже в первый момент сражения победа осталась за поляками Иностранцы, сражавшиеся за чуждые им интересы, готовы были в любой момент переметнуться на сторону противника. Неохотно сражались за непопулярного царя Василия Шуйского и русские войска. Помимо измены французов, о которой пишет Буссов, паническое отступление главных начальников Делагарди и Горна способствовало дезорганизации всего иноземного войска. Вслед за французами побежали и немцы. Маскевич, участник боя, пишет, что Жолкевский “желал довершить поражение неприятеля нападением с тыла на немецкий лагерь, более доступный, нежели московский. Между тем, немцы начали по два, по три перебегать в наш лагерь, извещая, что и все иноземцы их намерены поручить себя милости гетманской; вскоре прибежало их несколько десятков с тем же известием. Гетман решился испытать, нельзя ли заключить с ними условие, в надежде одолеть врагов скорее словами, нежели саблею, и велел трубачу дать сигнал о желании своем вступить в переговоры. Немцы очень охотно согласились на то, и не малое число их явилось в наш лагерь с уведомлением, что один только Понтус препятствует заключению мира” (Н. Устрялов, ч. II, стр. 41). Даже если учесть, что Маскевич в своем рассказе ошибочно всех перебежчиков называл немцами, то все равно другие источники свидетельствуют, что именно немецкие ротмистры Конрад Линк и Вильгельм Таубе начали переговоры с гетманом Жолкевским. На основании заключенного с поляками договора отряды Линка и Таубе получили право свободного выхода на родину, а всем желавшим вступить в польскую службу было дано обещание личной безопасности и сохранения всего имущества (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 176). Делагарди, не сумевший предотвратить измену, остался в изоляции и сам вступил в личные переговоры с Жолкевским. К заключенному с Линке договору Делагарди были добавлены лишь следующие условия: иностранцам, не желавшим поступить на польскую службу, было разрешено идти к шведской границе с развернутыми знаменами, а также требовать от царского правительства невыданную часть жалования. Однако основная часть находившегося под начальством Делагарди войска, не желая отказаться от представлявшейся возможности еще пограбить в Русском государстве, поддалась на увещания Линка и пошла вслед за Жолкевским в Царево-Займище. Делагарди и Горн отступили к шведской границе лишь с горсткой людей.

377

После измены иноземного войска, как справедливо пишет Буссов, Д. И. Шуйский не решился оказать сопротивление полякам и сам отступил к Можайску, оставив и разбросав по дороге много ценных товаров: соболи, серебро, драгоценные вещи, которые предназначались ранее для оплаты войск. Разбрасывая эти драгоценности, отступающие русские войска думали отвлечь внимание неприятеля от преследования. Поляки набросились на добычу, а также захватили оружие и припасы русской армии. Так бесславно закончилась для русских войск битва под Клушином, явившаяся настоящей катастрофой для правительства Шуйского: поражение русских войск под Клушином привело к тому, что оно лишилось союзников в лице наемных войск, а также к ликвидации русского войска, разбредшегося по домам, и к падению самого правительства (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в., стр. 546).

378

Рассказ Буссова о переходе на сторону поляков кн. Елецкого и Валуева с отрядом соответствует действительности. Валуев, не поверив сначала в поражение русских войск под Клушином, пытался оказать полякам сопротивление и 26 июня сделал еще одну неудачную вылазку, но 29 июня был принужден Жолкевским присягнуть Владиславу. За ним последовали князь Елецкий и весь отряд. Около 5000 человек из валуевского отряда присоединилось вместе с воеводами к полякам, остальные разбрелись по домам.

379

После победы под Клушином гетман Жолкевский пошел к Москве чрез Можайск, который сдался ему без сопротивления. 23 июля поляки пришли под Москву и расположились в миле от нее, против местечка Нехорошева (РИБ, т. I, стлб. 202). Вслед за Можайском полякам сдались города Волоколамск, Ржев, Погорелое Городище и Иосифов монастырь (Н. И. Костомаров, стр. 445). Буссов ошибается, говоря, что из Погорелого Городища (Погорелова) пришли под Москву Лавиль и Едвард Горн. После поражения под Клушином и заключения договора с поляками Делагарди и Горн с небольшим количеством шведов и финнов ушли в Погорелое с намерением взять с собой больного Делявилля и перейти в Нидерланды, но в дальнейшем “задержались”, чтобы пограбить северные районы страны (П. Петрей, стр. 290 — 291). Из Погорелого же Городища 27 июля пришли к Жолкевскому некоторые из воинов иноземного войска с объявлением, что сдают ему Погорелое Городище.

380

Особо.

381

Рассказ Буссова о намерении Лжедимитрия II расправиться с немцами — это рассказ очевидца. Правда, когда речь идет о немцах, Буссов всегда сгущает краски, тем не менее приводимые им сведения любопытны для характеристики неуверенной политики Лжедимитрия в последние дни его жизни.

382

По поводу разграбления Козельска в Дневнике осады Смоленска под 26 сентября 1610 г. сказано: “Запорожские казаки, вышедшие было на поиски из королевского войска, разграбили Козельск и Мещерск, которыми овладели изгоном, и изрубив всех жителей, никому не давая пощады, возвратились в королевский лагерь с полоном и большою добычею” (РИБ, т. I, стлб. 672).

383

Лжедимитрий II и Сапега 30 июня 1610 г. покинули берега Угры и направились к городу Боровску (Калужской губ.), который осаждали царские воеводы — князь М. Волконский, Яков Змиев, Аф. Челищев — с отрядом войск до 10000 человек. Осаждающие при приближении войск Лжедимитрия II сняли осаду и укрепились в Пафнутьевом монастыре в 3 верстах от Боровска. 5 июля Лжедимитрий II подошел к монастырю и захватил его, жестоко расправившись с осажденными. Погибло до 4000 человек с обеих сторон, из 50 монахов в живых оказалось только 10 (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 186 — 188). 16 июля Лжедимитрий II с войском пришел под Москву (РИБ, т. I, стлб. 201).

384

Рассказ Буссова о свержении Василия Шуйского не вполне соответствует действительному ходу событий. Клушинское поражение сделало положение Шуйского отчаянным. Москва была окружена врагами: с одной стороны двигались поляки, с другой — Лжедимитрий II, а у правительства не было войска, чтобы остановить их. В самой Москве было неспокойно. Против Шуйского были все слои населения. Непосредственным поводом к свержению Василия Шуйского явилось то обстоятельство, что представители из лагеря Лжедимитрия II вошли в прямые сношения с московскими жителями и договорились с ними о том, что москвичи свергнут своего царя, а тушинцы — Лжедимитрия и изберут “сопча государя” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 99). 17 июля 1610 г. дворяне и посадский люд под руководством Захара Ляпунова свергли Шуйского с престола. Кроме Захара Ляпунова, источники в числе руководителей называют какого-то Феодора Хомутова и И. Н. Салтыкова. Лица, названные Буссовым помимо Захара Ляпунова, — М. Молчанов и И. Ржевский — в других источниках не упоминаются в качестве руководителей. Собрав сначала народ на Красной площади, Ляпунов, Хомутов и Салтыков перешли за Арбатские ворота (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 339), где решили просить царя об отказе от престола. Помимо “заводчиков”, которые руководили толпой, к царю был послан его свояк князь И. М. Воротынский. Шуйский не согласился на добровольный отказ от престола, тогда его вывезли на старый боярский двор Шуйских, а братьев его арестовали. Затем Шуйский был пострижен в монахи и заточен в Чудов монастырь. При свержении Шуйского с престола, по мнению Платонова, боролись две группировки, обе они были дворянскими, — это Ляпуновы, с одной стороны, и М. Г. Салтыков, за спиной которого стоял тушинский “патриарх” Филарет, — с другой. Захар Ляпунов на московском “вече” со своими рязанцами предлагал “на господарстве поставити” князя Василия Голицына. Группа, в которую входил митрополит Филарет, напротив, придерживалась договора от 4 февраля 1610 г. об избрании на русский престол королевича Владислава. Последняя точка зрения отвечала интересам боярско-княжеской верхушки, которая не желала престол передавать никому из себе равных по происхождению. Боярско-княжеская верхушка была представлена такими именами, как князья Ф. И Мстиславский, И. М. Воротынский, А. В. Трубецкой, А. В. Голицын, И. Н. Романов, Ф. И. Шереметев и Б. М. Лыков Именно они, по мнению Платонова, были те “седьмочисленные” бояре московские, которые “всю власть Русские земли предаша в руце литовских воевод” (А. Попов. Изборник, стр. 200). Во главе этой боярской думы стоял Ф. И. Мстиславский. 17 июля на “вече” было высказано мнение “...никого из Московского господарства на господарство не избирати” (С. Ф. Платонов. Очерки смуты, стр. 333).

385

Сведения Буссова об отправке послов из Москвы к Сигизмунду II и о заключении договора нуждаются в исправлении. Будучи под угрозой захвата Москвы войсками Лжедимитрия II и боясь восстания народных масс, правительство “седмочисленных бояр” стало на путь предательства национальных интересов и обратилось за помощью к польским интервентам. Оно решило отдать Москву гетману Жолкевскому, который в начале августа был уже под Москвой. Переговоры с Жолкевским закончились подписанием 17 августа договора (СГГД, ч. II, № 199, стр. 391 и 399; сб. РИО, т 142, стр. 93 — 109), в основу которого был положен договор 4 февраля 1610 г. Однако, в отличие от февральского договора, отражавшего интересы дворян и служилых людей, настоящий договор был боярский. Из него были убраны статьи о повышении служилых людей “по заслугам” и было добавлено обязательство короля “московских княженецких и боярских родов приезжим иноземцам в отечестве и в чести не теснится и не понижаити”, — т. е. статьи, отвечавшие интересам бояр (Очерки истории СССР, конец XV в. — начало XVII в., стр. 548 — 549). Буссов прав, что отдельные вопросы в переговорах с Жолкевским остались неразрешенными: так, хотя русские на этом настаивали, Жолкевский без согласия короля не решался утвердить статью о принятии Владиславом православия, о вступлении его в брак с особой русского происхождения, о возвращении Московскому государству городов, захваченных Сигизмундом, об обмене пленными без выкупа и о прекращении осады Смоленска. После подписания этого договора жители Москвы и других городов начали присягать Владиславу. В сентябре 1610 г. под Смоленск к Сигизмунду для обсуждения договора было отправлено посольство, состоявшее из 1200 человек, во главе с князем В. В. Голицыным и митрополитом Филаретом. С отъездом посольства из Москвы были удалены все наиболее видные политические деятели, в чем были заинтересованы поляки, только что занявшие Москву. Результаты переговоров под Смоленском Буссов изложил неточно. В действительности из этих переговоров стало ясно, что Сигизмунд сам желает занять московский престол и что под предлогом молодости королевича Владислава он не хочет отпускать его в Москву Поляки требовали от членов посольства сдачи Смоленска, от чего послы категорически отказались. Переговоры закончились безрезультатно, а самих послов, вопреки праву неприкосновенности их, отправили в Польшу и заключили в Мариенбургскую крепость.

386

Опасаясь народного возмущения, изменники-бояре в ущерб национальным интересам искали сближения с поляками. Маскевич в своем дневнике подробно описывает “дружбу и согласие” между боярами и поляками в Москве (Н. Устрялов, ч. II, стр. 45 — 46).

387

Из москвитян, перебежавших в лагерь Лжедимитрия в то время, о котором пишет Буссов, Бутурлин приводит фамилии двух “известнейших”. Это были Михайло Бучаров и Федор Чулков. Сообщение Буссова о том, что из московских жителей, в особенности из низших слоев, многие предпочитали русского самозванца польскому королевичу Владиславу, не чуждо истине. Из городов Суздаля, Владимира-Юрьева, Галича и Ростова к Лжедимитрию II присылали гонцов с заявлением о готовности передаться ему (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 224).

388

Летом 1610 г. Лжедимитрий II, находясь под Москвой, отверг предложение Сигизмунда III отказаться от дальнейших притязаний на московский престол и удовлетвориться городом Самбор или Гродно по своему выбору. В этом плане интересно сообщение Буссова о надеждах Лжедимитрия II на восстание в Москве. Возможно, что эти надежды на восстание в его пользу в Москве явились одной из основных причин отказа Лжедимитрия II от предложения польского короля. Сведения Буссова о военных событиях под Москвой в конце августа можно дополнить. Чтобы прекратить набеги самозванца на окрестности Москвы, гетман Жолкевский в ночь с 25 на 26 августа выступил из Москвы с польским войском и, соединившись с 15000 русским войском под начальством князя Мстиславского, предстал неожиданно перед войсками Сапеги. Избегая кровопролития между своими соотечественниками, оба польских гетмана сумели мирно и быстро договориться о прекращении борьбы. После этого гетман Жолкевский вернулся в свой лагерь, а Мстиславский — в Москву. Однако, узнав, что Лжедимитрий, несмотря на увещания Сапеги, никоим образом не соглашается на сделанное ему Сигизмундом предложение, Жолкевский решил напасть на него внезапно. С этой целью Жолкевский со своим войском прошел через московский Кремль к Коломенской заставе, где в поле ожидало его 30-тысячное московское войско. Оба войска направились к Угрешинскому монастырю, куда 18 августа Лжедимитрий, испугавшись, что будет выдан войсками Сапеги гетману Жолкевскому, бежал к Марине. Предупрежденный о приближении войска Жолкевского, Лжедимитрий II вместе с Мариной поспешно вернулся в Калугу в сопровождении нескольких сотен донских казаков под начальством Заруцкого. Пафнутьевский монастырь, упоминаемый Буссовым, находится в Калужской губернии; что касается Коломенского монастыря, то, по-видимому, Буссов имел в виду церковь в селе Коломенском.

389

На основании договора от 17 августа, заключенного боярами с Жолкевским, войска гетмана должны были отойти к Можайску. Однако поляки и русские бояре, опасаясь возмущения народных масс, недовольных избранием на царский престол польского королевича, договорились о введении в Москву польского войска. 16 сентября Гонсевский и Струе были посланы в Москву, для того чтобы расписать квартиры для польского войска, но один из монахов ударил в набат — собралась на Красной площади огромная толпа, — и полякам пришлось удалиться. Тогда они решили войти в город незаметно — ночью. В ночь с 20 на 21 сентября в Москву вошло 800 пеших иноземцев и 3500 поляков (у Буссова — 5000). Жолкевский и Гонсевский с пехотой расположились в Кремле, где сам Жолкевский занял бывший дом Бориса Годунова. Полк Зборовского поместился в Китай-городе, в соседстве с Кремлем, на Посольском дворе, а полк Казановского — в Белом городе, на дворах князей Димитрия и Ивана Шуйских (Д. Бутурлин, ч. III, стр. 259). О том, как дорого обходилось русским содержание польского войска в Москве, пишет Маскевич: “...октября 14 (4 октября, — М, К.), с согласия бояр, назначены войску города для кормления в расположении ста миль и более от столицы; на мою роту достались два города: Суздаль и Кострома, в 70 милях от Москвы. Мы немедленно послали туда товарищей с пахоликами, для собрания съестных припасов. Но наши, ни в чем не зная меры, не довольствовались миролюбием москвитян и самовольно брали у них все, что кому нравилось, силою отнимая жен и дочерей у знатнейших бояр. Москвитяне очень негодовали и имели полное к тому право. Для устранения подобных беспорядков, по нашему совету, они согласились платить нам деньги по 30 злотых на коня, собирая их с городов сами чрез своих чиновников” (Н. Устрялов, ч. II, стр. 46).

390

Выбор Лжедимитрием II Астрахани для продолжения авантюры, как пишет об этом Буссов, не случаен. Благодаря скоплению в этом городе казацкой вольницы и бежавших от феодального гнета крепостных, в Астрахани находил приют не один самозванец. “Невеле откуды имахуся такие воры”, — замечает летописец (ПСРЛ, т. XIV, стр. 89). Упоминаемый Буссовым поляк Кернозитцкий (Корнезитский у Буссова) был одним из начальников русского отряда у самозванца (РИБ, т. I, стлб. 809).

391

Об убийстве Лжедимитрия Буссов рассказывает весьма подробно, сообщаемые им факты подтверждаются другими источниками: Новым летописцем, Будила, Петреем и т. д. Количество татар, отправившихся с Петром Урусовым в Татарию, у Петрея определяется в 2000 человек (П. Петрей, стр. 293). В других источниках количество татар вовсе не указано, поэтому сказать, верно ли это сведение Буссова, невозможно. Например, в “Карамзинском хронографе” говорится лишь, что Петр Урусов “с татары своими отъехал в Крым” (А. Попов. Изборник, стр. 349). Пельна — может быть, Пчельна — река и, возможно, населенный пункт недалеко от Калуги.

392

По поводу избиения калужанами татар за убийство Лжедимитрия II в “Новом летописце” говорится: “В Калуге ж уведаша то, что князь Петр Урусов убил Вора, взволновашася градом всем и татар побиша всех, кои в Калуге были” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 105). Костомаров на основании польских источников говорит, что Марина ночью после убийства мужа, схватив факел, бегала в отчаянии среди толпы, рвала на себе одежду, волосы и, заметив, что калужане не очень сочувствуют ее горю, обратилась к донским казакам, умоляя их о мщении. Начальствовал над этими казаками И. Заруцкий, неравнодушный к Марине. Он воодушевил своих казаков, которые напали на татар в Калуге и до 200 человек убили (Н. И. Костомаров, стр. 511).

393

В “Новом летописце” о рождении у Марины сына говорится: “Ево же вора взяша и погребоша честно в соборной церкве у Троицы, а Сердомирсково дочь Маринка, которая была у Вора, родила сына Ивашка. Калужские ж люди все тому обрадовашесь и называху ево царевичем и крестиша его честно” (ПСРЛ, т. XIV, стр. 105).

394

Сын Марины Мнишек был действительно повешен, когда были захвачены Заруцкий и Марина, причем по сведениям Ал. Гиршберга — в возрасте 3 (А. Гиршберг. Марина Мнишек, М., 1908, стр. 353), по сведениям Костомарова — в возрасте 4 лет (Н. И. Костомаров, стр. 635). См. также: В. Н. Вернадский. Конец Заруцкого. Уч. зап. Лен. гос. пед. инст. им Герцена, т. 19, 1939, стр. 128

395

Царь Василий Шуйский со своими братьями был отправлен в Польшу и первоначально находился при посольстве под Смоленском (с 10 октября 1610 г. по апрель 1611 г.). В апреле 1611 г. Сигизмунд, прекратив переговоры, под вооруженным конвоем отправил все посольство, в том числе и царя Шуйского, в Польшу. Там, в плену, Василий Шуйский и умер.

396

Рассказ Буссова о разговоре турецкого посла с Василием Шуйским в других источниках не встречается. Что касается послания турецкого султана польскому королю, то подобные легендарные послания приведены также в записках Исаака Массы и в сборниках XVII в. (см. статьи: М. Д. Каган. 1) Легендарная переписка Ивана IV с турецким султаном, как литературный памятник первой четверти XVII в. ТОДРЛ, т. XIII, стр. 249; 2) Легендарный цикл грамот турецкого султана европейским государям — публицистическое произведение второй половины XVII в. ТОДРЛУ т. XV, стр. 225 — 250).

397

В виде поговорки.

398

Злой приносит наибольшее зло советчику

399

К концу 1610 — началу 1611 г. в стране сложились предпосылки для начала широкой национально-освободительной борьбы. После смерти самозванца у польского короля не было предлога стоять под Смоленском и двигаться вглубь страны. Между тем продолжение Сигизмундом осады Смоленска разоблачало перед русским народом истинные цели польского короля. Те, кто признал Владислава из-за страха перед Лжедимитрием II, могли свободно действовать против поляков, так как теперь это был единственный враг. Начавшаяся между городами переписка, о которой сообщает Буссов, была первым моментом в организации патриотических сил для борьбы с поляками Первыми написали грамоту ко всем городам Московского государства жители смоленских волостей. Обращаясь прежде всего к москвичам, они писали: “Для бога, положите о том крепкий совет меж собя: пошлите в Новгород, и на Вологду, и в Нижней нашу грамотку, списав, и свой совет к ним отпишите, чтоб всем было ведомо, всею землею обще стати за православную кристьянскую веру, покаместа еще свободны, а не в работе и в плен не розведены” (ААЭ, т. II, № 176, стр. 300). Сведения Буссова о содержании московских грамот не совсем точны. Буссов говорит о двух грамотах разного содержания. Из других источников известно, что в это время в Москве была переписана смоленская грамота, выдержки из которой нами приведены выше. Грамота эта была разослана по городам, а к ней была приложена Московская грамота, составленная при участии патриарха Гермогена. В этой грамоте говорилось о первенстве Москвы среди других городов, которые и призывались к освобождению Москвы из беды. Сообщение Буссова о том, что москвичи в одной грамоте требовали от других городов признания королевича Владислава, а в другой тайком предлагали убивать поляков, является вымыслом. В своем рассказе Буссов, по всей вероятности, объединил два разнозначимых и разновременных акта: грамоты от князя Ф. И. Мстиславского от августа 1610 г., в которых действительно правительство “седьмочисленных бояр” призывало население других городов к присяге Владиславу, и грамоты от московского населения в начале 1611 г, призывавшие к борьбе с поляками (ААЭ, т. II, №№ 164, 165 — 176). К концу 1610 — началу 1611 г. относится также появление на улицах Москвы подметного письма, которое призывало всех русских людей объединиться для борьбы с врагами. По своей агитационной направленности и по содержанию оно было близко к грамотам восставших против интервентов русских городов (А. А. Назаревский. Очерки из области русской исторической повести начала XVII столетия. Киев, 1958). В литературе в дальнейшем это письмо получило название “Новой повести” (РИБ, т. XIII, стлб. 213-214). Точная дата присяги городов Владиславу указана лишь у Буссова. Н. И. Костомаров пишет, что вслед за Москвой присягнули города Владимир, Ярославль, Нижний Новгород, Ростов, Устюг, Вологда, Белоозеро, затем Новгород, Коломна, Серпухов и Тула (Н. И. Костомаров, стр. 492), и отмечает также, что не все города присягнули Владиславу одновременно.

400

Рассказ Буссова правильно отражает напряженность положения в Москве в начале 1611 г. Высокомерие поляков, оскорбление ими религиозных и национальных чувств русского народа, экономические трудности, связанные с содержанием в Москве иностранного войска, вызывали ненависть русского населения к оккупантам, грозившую вылиться в открытое возмущение. Не было сомнения в том, что Сигизмунд не собирается отправлять своего сына в Москву согласно договору, заключенному с Жолкевским. Польский король стремился не к прекращению кровопролития, а к лишению независимости Русского государства, к полному подчинению его Польше, а поэтому до захвата Смоленска он отказывался приехать в Москву. О расправе по приказу Гонсевского с поляком, который в пьяном виде выстрелил в образ св. Марии, пишет и Маскевич. Он называет этого поляка “некто Блинский” (Н. Устрялов, ч. II, стр. 47).

401

Маскевич об этом времени в Москве пишет: “Несколько недель мы провели с москвитянами во взаимной недоверчивости, с дружбою на словах, с камнем за пазухой, по русской пословице „угощали друг друга пирами, а мыслили иное“” (Н. Устрялов, т. II, стр. 47). Оскорбительная кличка, которою, по словам Буссова, русские наделяли поляков, — “глаголи” — означает “висельники”, т. е. достойные за свои поступки виселицы. Русские называли поляков “телячьими головами” потому, что поляки употребляли в пищу телятину, запрещенную в то время для русских церковью (см. стр. 244, 255). Сведения о количестве населения в Московском государстве, приводимые Буссовым, весьма сомнительны. По данным А. И. Копанева, в конце XVI в. в Московском государстве население составляло 9 — 10 миллионов человек. (См. А. И. Копанев. Население Русского государства в XVI в. Ист. зап., т. 64, 1959, стр. 245).

402

О событиях, которые имели место 13 февраля 1611 г. в Москве, рассказывается только у Буссова. В “Очерках по истории СССР” это сообщение приводится в качестве основного источника. О выступлении Гонсевского перед москвичами после событий 13 февраля говорит в своем дневнике также Стадницкий. Однако, по сообщению Стадницкого, Гонсевский выступал не перед всем народом, как пишет Буссов, а перед особым собранием думных бояр, дьяков и самого патриарха. В изложении Стадницкого речь Гонсевского более резка по отношению к москвичам, чем у Буссова, и наполнена всевозможными угрозами в случае, если бояре не смогут обуздать народ (Русский архив, 1906, № 6, стр. 204 — 205).

403

Все упомянутые Буссовым бояре — Салтыков, Андронов и дьяк Грамотин — еще в Тушине были сторонниками приглашения на русский престол польского королевича Владислава. Федор Андронов из королевского лагеря под Смоленском был послан к Жолкевскому с королевским предписанием привести к присяге русский народ не королевичу Владиславу, а самому королю (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в., стр. 550). Получив от поляков вознаграждение в виде поместьев и крестьян, эти бояре пошли по пути измены и предательства интересов своей родины и народа. Так, Маскевич пишет, что по “совету доброжелательных нам бояр” Гонсевский разослал по городам 18000 стрельцов “для нашей собственной безопасности”. Салтыкову принадлежат слова, характеризующие степень предательства этого изменника. После того как поляки не решились стрелять в собравшийся в Кремле народ и требовали выдачи изменников, как пишет Буссов, Салтыков сказал Гонсевскому: “Вот вам! Москва сама дала повод — вы их не били, смотрите же: они вас станут бить во вторник; а я не буду ждать, возьму жену и убегу к королю” (Н. И. Костомаров, стр. 532).

404

Вербное воскресенье, в которое обычно совершалось торжественное шествие патриарха на осле, красочно описанное Буссовым, в 1611 г. было 17 марта. Маскевич, так же как и Буссов, подчеркивает опасения поляков, что в этот день вспыхнет народное возмущение. “Наступает вербное воскресение, когда со всех сторон стекается народ в Москву, — пишет он. — У нас бодрствует не стража, а вся рать, не расседлывая коней ни днем, ни ночью”. (Н. Устрялов, ч. II, стр. 60). О том, что праздник был сначала запрещен и что должность царя во время этого праздника исполнял боярин Гундоров, говорится лишь в записках Буссова. Гермогена действительно считали “зачинщиком всего мятежа”, к нему приставили воинскую стражу и “не пускали к нему ни мирян, ни духовенства; обходились с ним то жестоко и бесчинно, то с уважением, опасаясь народа” (М. Н. Карамзин, т. XII, стлб. 169).

405

Во имя господа.

406

Чтобы хозяин участка сказал: “Это мое, выселяйтесь, прежние обитатели”.

407

В то мгновение.

408

Описание Буссовым событий 19 марта дает яркую картину отдельных эпизодов восстания. Однако рассказ Буссова лишен какого-либо анализа социальных сил, принимавших участие в борьбе с интервентами. Буссов описывает события как очевидец либо как слышавший от очевидцев то, что непосредственно запомнилось. Его сведения о ходе восстания в некоторых случаях подтверждаются и дополняются другими источниками, иногда им противоречат. Так, в отличие от Буссова, который утверждает, что “московиты” или “николаиты” (см. примеч. 2) “начали игру” первыми 19 марта, Маскевич пишет: “По совести не умею сказать, кто начал ссору, мы ли, они ли? Кажется, однако, наши подали первый повод к волнению, поспешая очистить московские домы до прихода других: верно кто-нибудь был увлечен оскорблением, и пошла потеха” (Н. Устрялов, ч II, стр. 61). Сообщение о том, что по распоряжению Гонсевского и Борковского иностранцы должны были заранее, т. е. 18 марта, укрыться в Кремле, имеется только у Буссова Стадницкий в своем дневнике указывает, что в эти дни Гонсевский укрепил Кремль-город и Китай-город “как можно лучше и снабдил орудиями для защиты от внезапной атаки мятежников” (Русский архив, 1906, № 6, стр. 205). Противореча Буссову, из записок которого можно заключить, что князья и бояре действовали совместно с народными массами и чуть ли не первые дали повод к восстанию, архиепископ Елассонский Арсений, бывший в это время в Москве, пишет, что восстание в Москве было поднято московскими черными людьми “без всякого совета или боярского согласия русских или поляков” (Д. Дмитриевский. Архиепископ Елассонский Арсений. Киев, 1899, стр. 147). Авторы “Очерков по истории СССР” предполагают существование какого-то единого центра, подготовившего выступление москвичей, и говорят о связи этого центра с руководителем первого ополчения П. Ляпуновым. Для того чтобы воспрепятствовать объединению московских патриотов с силами Земского ополчения, шедшего на помощь Москве, польские власти решили спровоцировать преждевременное выступление в Москве русских до подхода рати Ляпунова. Это выступление 19 марта, как сообщает и Буссов, привело к страшному кровопролитию. Восстание было стихийным взрывом народного возмущения против иноземных захватчиков. Из других источников известно, что непосредственным поводом к началу событий послужил следующий эпизод: готовясь к борьбе с русскими, поляки, как уже говорилось выше, начали укреплять пушками стены Кремля и заставили московских извозчиков помогать им в этом. Между поляками и русскими произошел спор, перешедший в драку и, наконец, в вооруженное выступление москвичей против польских захватчиков (Очерки истории СССР. Конец XV в. — начало XVII в, стр. 557). В городе развернулись ожесточенные бои, восставшие захватили пушки, которые находились на крепостных стенах, сооружали на улицах баррикады. Среди организаторов сопротивления полякам на улицах Москвы 19 и 20 марта 1611 г. были князь Д. М. Пожарский, И. М. Бутурлин и дворянин И. Колтовский, о которых Буссов не упоминает. Интересы Буссова были связаны с иноземцами, поэтому особенно подробно описаны у него боевые успехи немецких мушкетеров Якова Маржерета (см. примечание 195), который уехал из Москвы после смерти Лжедимитрия I и затем вернулся в Москву ее врагом. Его записки за 1601 — 1606 гг. опубликованы Устряловым (ч. I).

409

Идти по всему миру.

410

Вождем и зачинщиком всех беспорядков.

411

Химически.

412

Сведения о числе жителей Москвы Буссовым весьма преувеличены. В Москве в первой половине XVI в. насчитывалось немногим более 100 тысяч человек (Очерки истории СССР. Конец XV в — начало XVII в., стр. 12). Что касается разграбленных драгоценностей, то потери государственной казны в период польской интервенции были действительно велики. Были похищены: короны Бориса Годунова и Лжедимитрия I, царский посох, две царские шапки, золотой скипетр, украшенное драгоценными камнями яблоко (держава) и т. д. (История Москвы, т. I. M., 1952, стр. 344). О случаях, когда поляки из кичливости стреляли в русских жемчужинами, рассказывается и в дневнике Стадницкого, который пишет, что пехоте уже “надоел и опротивел жемчуг” и она “набивала самыми крупными жемчужинами мушкеты и стреляла ими в воздух”. (Русский архив, 1906, № 6, стр. 207). Буссов прав, что огромный ущерб, нанесенный польско-шведскими интервентами Русскому государству, не может идти в сравнение с потерями немцев во время Ливонской войны, в ходе которой народы Прибалтики оказывали всяческую помощь русским войскам. (История Эстонской ССР, Таллин, 1958, стр. 110 — 118).

413

Сведения Буссова, который в это время находился у польского короля Сигизмунда под Смоленском (см. стр. 130), о приходе в Москву народного ополчения и освобождении Москвы от интервентов очень скупы. По данным Будила, Ляпунов и Трубецкой с войсками подошли к Москве 25 марта 1611 г. (у Буссова сказано, что в день воскресения господня, т. е. 24 марта). До них за день пришел и Заруцкий (РИБ, т. I, стлб. 232). 9 апреля 1611 г. ополчение заняло половину стен Белого города, оставив свободный выезд в сторону Можайска (РИБ, т. I, стлб. 233). Среди ополчения не было единства. Между дворянством и демократической частью ополчения в июне — июле 1611 г. вспыхнул острый социальный конфликт, приведший к убийству Ляпунова (см: И. С. Шепелев Вопросы государственного устройства и классовые противоречия в первом земском ополчении. Сб. научных трудов Пятигорск гос. пед. инст., вып. II, 1948, стр. 132 — 133) казаками Заруцкого. Уже после гибели Ляпунова Заруцкий, оказавшийся наряду с Трубецким во главе подмосковных войск (об этом подробнее см.: Н. П. Долинин. Административная и социально-политическая деятельность подмосковных полков “казачьих таборов” в 1611 — 1612 гг. Научн. зап. Днепропетр. гос. унив., т. 56, 1956, вып. IV), организовал удачное нападение на Новодевичий монастырь и, как верно сообщает Буссов, его захватил. Сапега, о котором пишет Буссов, прибыл под Москву 4 июня. В течение месяца Сапега, находясь с войском под Москвой, был, по утверждению Костомарова, в нерешительности — выступать ли ему на стороне поляков или русского ополчения. По предложению Гонсевского, 1 июля Сапега отправился с войском из 5000 человек к Переяславлю за продовольствием, в котором осажденные поляки терпели большую нужду. 14 августа Сапега вернулся с провиантом и сумел доставить его полякам, осажденным в Кремле. Умер Сапега в ночь с 14 на 15 сентября (Н. И. Костомаров, стр. 579). Прибытие Ходкевича с 2000 воинов к Москве Маскевич датирует 6 октября (Н. Устрялов, ч. II, стр. 80). Первое ополчение, ослабленное классовыми противоречиями, не смогло осуществить полную блокаду Москвы и изгнать интервентов. Осенью 1611 г. с новой силой по всей стране поднялось всенародное движение за освобождение Москвы. Патриотические силы собирались в Нижнем Новгороде, который стал центром этого движения. Вожди ополчения, Кузьма Минин и Димитрий Пожарский, объединили под своим руководством поволжское и заволжское крестьянство, посадское население, служилое казачество и рядовое дворянство. 24 августа 1612 г. в результате сражения у Климентовского острожка под Москвой между ополчением и войсками Ходкевича поляки были разбиты. Подробности об этом решительном бое за Москву см.: Г. Н. Бибиков. Бои русского народного ополчения с польскими интервентами 22 — 24 августа 1612 г. под Москвой. Истор, зап., т. 32, 1950, стр. 173. Ходкевич вынужден был отойти от Москвы, после чего русское ополчение осадило Кремль и Китай-город. Осажденные терпели страшный голод, а русские ополченцы, как верно пишет Буссов, действовали все активнее и активнее. 22 октября они штурмом взяли Китай-город. Поляки заперлись в Кремле, но не надолго. 26 октября был подписан договор о капитуляции, по которой осажденным гарантировалась жизнь. 1 ноября ополчение вступило в Москву. Пленных поляков ждала жестокая участь. Остаток полка Струся был отдан казакам. Войска Будила попали к Пожарскому. Казаки, озлобленные против интервентов, не вытерпели и действительно, как пишет Буссов, перебили почти всех поляков. Те же пленные, которые оказались в руках воевод ополчения, были отправлены в заключение.

414

Освобождение Москвы от интервентов сразу же поставило вопрос об организации власти и создании центрального правительства. Из Москвы от имени временного правительства уже в начале ноября были разосланы грамоты с призывом прислать в Москву по 10 выборных от посадов и уездов “для великого земского дела”. 21 февраля на Земском соборе был избран царем Михаил Федорович Романов (СГГД, т. III, № 1).

415

Буссов имеет в виду Столбовский мир, заключенный 23 февраля 1617 г. между Русским государством и Швецией. По этому договору русские, чтобы возвратить Новгород, захваченный шведами, согласились уступить Швеции Ижорскую землю, Корелу а Корельский уезд, которые находились во владении Швеции до Петра I. Указание Буссова о том, что Новгород по договору отошел к Швеции и что вся захваченная шведами территория была возвращена русским после уплаты больших денег, ошибочны. Известие Буссова о намерении избрать на русский престол брата шведского короля Густава Адольфа Карла Филиппа справедливо. Именно решение руководителей первого ополчения от 23 июня 1611 г. избрать на русский престол Карла Филиппа было одной из причин распада этого ополчения. В 1612 г. под нажимом шведов, занявших Новгород, местное боярство и купечество выдвинуло кандидатуру шведского принца на русский престол. Во избежание военных осложнений со Швецией правительство Пожарского вынуждено было дать согласие на избрание Карла Филиппа, но с условием, чтобы он приехал в Новгород и принял православие. Пока шведский принц медлил, в Москве был избран царем М. Ф. Романов (см.: Г. А. Замятин. К вопросу об избрании Карла Филиппа на русский престол 1611 — 1616 гг. Юрьев, 1913).

416

Предположение Буссова, что польский король Сигизмунд, оскорбленный нанесенным ему “бесчестием” и “убытком”, начнет новую авантюру, оказалось правильным. Владислав, не желая отказываться от притязаний на Московский престол, в 1617 г., добившись средств от Варшавского сейма на продолжение войны с Россией, вторгся с войсками гетмана Ходкевича в пределы России. В сентябре 1618 г. интервенты были вновь под Москвой. Однако далекие загадывания Буссова и реальные намерения поляков не оправдались. Мощный подъем народного патриотизма сорвал замыслы врагов, польские войска вынуждены были уйти из России. В декабре 1618 г. в деревне Деулине между Россией и Польшей был подписан договор о перемирии на 14 1/2 лет. Своей решительной и самоотверженной борьбой с иностранными поработителями русский народ сумел отстоять свою независимость.

417

Герцог Фридрих-Ульрих Брауншвейгский занял герцогский престол после смерти своего отца Генриха-Юлия в 1613 г. и правил до 1634 г. Люнебургское княжество, упоминаемое в письме Буссова, находилось к северу от Брауншвейга.

418

Междоусобных войн.

419

Письмо Конрада Буссова к камер-советнику герцога Брауншвейгского Иоганну Пепарино от 3 февраля 1614 года чрезвычайно ценно, так как содержит в себе прямое свидетельство о передаче рукописи Хроники герцогу Брауншвейгскому. В письме сообщается, что передача произошла за несколько дней до составления письма. Остальное содержание письма близко к содержанию первого письма. Буссов говорит в нем также о своих службах в России и в других странах (“у князей и господ”), а также свидетельствует о тяжелом своем материальном положении по возвращении в Германию, Письмо подписано самим Буссовым, таким образом это автограф Буссова (см. воспроизведение стр. 329). Письмо написано чрезвычайно сложным языком. Как отметил Куник, “ужаснейшие обороты” (abscheulichen Schleppsaetze) Буссова понимаются с большим трудом. В своей работе Куник обещал подготовить перевод письма на русский язык, что им не было сделано (А. Kunik. Aufklaerungen, стр. 74). Настоящий перевод. является первой попыткой истолковать сложный текст письма Буссова.

420

Публикуемый план Москвы взят из списка Хроники Конрада Буссова, хранящегося в Вольфенбюттельской герцогской библиотеке (Extravagantes 86), и печатается по микрофильму. Насколько можно судить по микрофильму, план был исполнен на отдельном листе и вложен в рукопись до пагинации ее листов за л. 95, так как следующий за планом лист имеет номер 97, а на листе с планом ясно видна цифра 96. Почерк, которым сделаны надписи на пиане, совершенно отличен от основного почерка рукописи. План никак не связан с окружающим текстом Хроники, так как на листах, между которыми он вставлен, излагаются события, разыгравшиеся под Волховом 24 апреля 1608 г. Можно с уверенностью сказать, что план принадлежит самому Буссову. Помимо факта нахождения плана в одном из списков его Хроники, за авторство Буссова говорят еще некоторые особенности надписей на плане. Так, на плане Успенский собор в Кремле назван Templum Precista, т. е. так, как он неоднократно называется Буссовым в его Хронике (см. стр. 203, 251); юго-восточные ворота Белого города названы на плане Болвановскими (Bolvanische), т. е. так, как Буссов называет в Хронике Серпуховские ворота Земляного города, находившиеся неподалеку от Яузских ворот (у Буссова в Хронике Hausische Pforte — стр. 258) Белого города (см. стр. 258). Сходно написаны на плане и в Хронике названия: “Лобное место”, “Кириллов. монаст.”, “Литейный двор”, “Кулижские ворота” и др. (См. план и стр. 231, 236, 250, 258). Ярким примером совпадения терминологии плана и Хроники может служить описание в Хронике маневра Маржерета весной 1611 г, закончившегося разгромом русских в Чертолье. Буссов сообщает, что Маржерет провел своих мушкетеров через Водяные ворота (Schloss Wasser Pforten) на лед р. Москвы, прошел по ней до 5 башен (bis auf die 5 Thuerme) и далее, обогнув город, ворвался через городские ворота (Stadlpforten), г. е. Чертольские ворота, в тыл русских и разбил их. Обращаясь к плану, мы видим, что ворота Китай-города, через которые вышел Маржерет, названы здесь также “Wasser porta”, а 5 башен, до которых двинулся он, чтобы обойти город, как раз на плане указаны в самом юго-западном конце Белого города (5 Thurm). Кроме того, рассказ о боях в Чертолье объясняет надпись Triangee, находящеюся на плане в юго-западной части Белого города, а именно так (Triangul) Буссов называет пространство, образуемое стенами Белого города, в котором были устроены укрепления русских в 1611 г. (см. стр. 323).

Помимо сходства надписей на плане с терминологией Хроники, за авторство Буссова говорит и само содержание плана. Так, на плане отмечены в Китай-городе дворы бывших женихов Ксении Годуновой, Густава Шведского и Иоганна Датского, а именно их судьбе в Хронике Буссова посвящено несколько проникновенных мест. Указание на плане двора Богдана Бельского ведет также к Буссову, ибо в своей Хронике он неоднократно останавливается на его деятельности как врага Бориса и сторонника Лжедимитрия I (см. стр. 92, 109). Кроме того, об авторстве Буссова как военного человека, по нашему мнению, свидетельствует и то, что главное внимание в плане обращено на военные объекты — дано три кольца стен с точным обозначением ворот, указаны мосты. Все сказанное дает, на наш взгляд, право с уверенностью признать автором данного плана Конрада Буссова. Более того, план можно считать и автографом Буссова. Он имеет вид чернового наброска (составленного с натуры или по воспоминаниям — все равно) с явными следами работы над ним самого составителя: ряд надписей перечеркнут и возобновлен на друг ом (видимо, более правильном) месте, ряд надписей исправлен по написанному, в двух случаях знаки, изображающие ворота, перечеркнуты и перенесены на другие места, и т. д. Трудно предполагать, что подобным образом действовал бы копиист, — это мог делать только автор плана, Буссов.

Предположение, что план является автографом Буссова, подкрепляется также фактом сходства почерка, которым сделаны надписи на плане, с почерком письма Буссова от 3 февраля 1614 г. (см. примеч. 194). Правда, это сходство не является полным и очевидным, но это может быть объяснено тем, что письмо высокопоставленному лицу Буссов писал с особым старанием и, можно сказать, каллиграфически торжественно, чего, конечно, нельзя ожидать при исполнении чернового наброска.

Все сказанное определяет и время составления плана. Если даже план составлен по воспоминаниям, то и тогда он не может быть отнесен позднее чем к 1617 г., когда Буссов умер. Указание на плане дворов польских королевских послов, прибывших в Москву 11 мая 1606 г., делает невозможным отнесение даты плана к более раннему времени.

Итак, публикуемый план г. Москвы К. Буссова содержит сведения о столице Русского государства в конце первого десятилетия XVII в. (Буссов бежал из Москвы в 1611 г.).

Что же обозначено на плане Буссова?

В недавно вышедшем академическом издании “Истории Москвы” (т. I, M., 1952) даны на вклейках воспроизведения четырех известных планов г. Москвы конца XVI — начала XVII в. Это “Петров” план Москвы 1597 — 1600 гг. (между стр. 252 и 253), план Москвы Ф. Б. Годунова 1604 — 1605 г. (между стр. 256 и 257), план Москвы Исаака Массы 1606 г. (между стр. 296 и 297) и Сигизмундов план Москвы 1610 г. (между стр. 334 и 335). В отличие от всех этих планов, изображающих Москву с птичьего полета с ее зданиями, домами, церквами, улицами и городовыми стенами, план Буссова является черновым чертежом-наброском, где лишь приблизительно намечены линии стен Белого города, Китай-города и Кремля, отмечены некоторые улицы, указаны — опять же очень приблизительно — течения рек Москвы и Неглинной. Однако план Буссова благодаря многочисленным надписям дает ряд новых данных о Москве начала XVII в. Несмотря на то, что Буссов стремился к точности при составлении плана (об этом говорят многочисленные поправки обозначений и надписей), он не избежал и очевидных ошибок. Так, он перепутал названия ворот Белого города: Петровскими он назвал Арбатские ворота, в результате чего не на своем месте оказались также названия ворот Никитских и Тверских. Неточно указаны мосты через Неглинную: по Буссову выходит, что из Кремля шли два моста через Неглинную и один из Китай-города, но им не указан еще мост через Неглинную у Литейного двора, отмеченный на всех четырех указанных планах. Имеются и другие ошибки, выражающиеся в смещении изображаемого, но они объясняются приблизительностью всего плана вообще. Попытаемся описать план Буссова, при этом надписи немецкие мы будем давать в скобках.

Начнем с ворот. Буссов обозначает точно, в полном соответствии с действительностью, 5 ворот в Кремле и 5 ворот в Китай-городе. Двое ворот Китай-города названы: это Водяные ворота (Wasser porta) и Кулижские (Pforte auf der Kulische). Эту надпись можно отнести, судя по ее месту нахождения, именно к воротам Китай-города, хотя Кулижскими воротами назывались ворота Покровские Белого города (см.: История Москвы, т. I, стр. 226). Далее, на плане приведены названия всех ворот Белого города. Яузские ворота Буссов именует Болвановскими (Bolwanische), далее следуют Покровские (Pocrofkj), Фроловские (Pfrolofskj), Сретенские (Vstretinskj). Затем обозначены ворота около реки Неглинной и названы Малыми воротцами (Klein Pfortlein Fleust der Ne[gli]na). Следующие далее ворота Петровские Буссов ошибочно называет Тверскими (Twerskj), Тверские — Никитскими (Mikitskj), Никитские — Арбатскими (Harbatsky porta), Арбатские — Петровским (Petrofkj porta), Последние ворота на западной стороне названы Буссовым Чертольскими (Tscherto...e porta), и особая надпись свидетельствует, что этими воротами ехали в Новодевичий монастырь (Nach dem Devica Monast.). Западные ворота из Белого города к Москве реке Буссов называет Водяными (Wasser porte). Башни на плане совсем не изображаются, исключением является угловая юго-западная башня Белого города — она обозначена пятью башенками и подписана: 5 башен (5 Thurm). Подобное название объясняется, вероятно, тем, что эта башня завершалась, как видно на Сигизмундовом плане, целым пучком маленьких башенок.

В Кремле Буссов отмечает на плане царские палаты (Kaiser Gemeecher), патриарший двор (Patriarch Hoff), Успенский собор (Templum Precista), Золотую палату (Goldtschatz Pallaten), двор Бориса (Boris Hoff) и Ивановскую колокольню (Lange Thurm). В сторону к р. Москве от царских палат указаны царицыны палаты (Kaiserin Kuche und Gemaeher), рядом с ними здание приказов (Canzeleyen). В части Кремля, прилегающей к Красной площади, указаны: монастырь царицы (Kaiserin Kloster), подворье Кириллова монастыря (?) (Crili Monastir), другие монастыри (Andere Kloster ira Schloss) и, наконец, двор Богдана Бельского (Bodan Belski Hoff).

В Китай-городе в северной части Буссов отметил Печатный двор (Druckerey), старый испанский двор (Alt spanisch Hoff), новый земский (?) двор (Neuer lender Hoff) и какие-то помещения (Greifsalber Buden), в средней части — двор Густава Шведского (Gustavi Hoff), двор герцога Иоганна Датского (Hertzog Johan von Daennemarck Hoff) и помещения королевских (польских) послов (Buden Kon. Gesand.) в южной части около кремлевской стены кружком обозначен Покровский собор (Templum), Лобное место (Lauben mest) и какой-то (может быть английский) двор (Engelsch. Hoff).

В Белом городе большими записями отмечены мосты через Неглинную: первый мост из Кремля от Предтеченских ворот вел к царскому саду (Brueck ueber die Neglin am Verweilen zum K. Garten), который помечен на плане квадратом и подписан (Garten), второй — от Никольских ворот Кремля (Schlossbruecke ueber die Neglina), третий — от Троицких ворот Китай-города (Lauven (может быть и Loewen — см. стр. 242) Bruecke ueber die Neglina). Между записями о втором и третьем мостах через Неглинную указан Новый испанский двор (Neuer spanisch Hoft). Далее указаны рынки: Хлебный рынок (Korn Marckt), Сенной рынок (Heu Marckt) и Конный рынок (Ross Marckt). Рядом с конным рынком возле стены Китай-города указаны кузницы (Schmiede). Около Болвановских ворот отмечена тюрьма (Gefange. Thurm), что соответствует и Сигизмундову плану. Как и на других планах Москвы начала XVII в., на плане Буссова на берегу р. Неглинной в Белом городе обозначен Литейный двор (Gieshaus). Рядом с последней надписью имеется надпись “Angler pforte”, относящаяся, видимо, к воротам Китай-города, и “Kuchen. Pepersak”, значение последних — не ясно. Надпись, находящаяся вне плана Белого города рядом с Неглинной, читается: Heerfelt am Neglina Strom, что она означает — не ясно. Если мы укажем, что в самом углу Белого города около знака “5 башен” имеется надпись “Triangel” и “Kueche”, а около Арбатских ворот — надпись “К. Stelle” (стоянка лошадей?), то мы этим закончим перечень надписей, имеющихся на плане Буссова. Сравнение надписей на плане Буссова с надписями (очень немногочисленными) к планам конца XVI — начала XVII в. показывает, что план Буссова, содержит большое число новых данных о Москве того времени. Так, на плане Буссова указано размещение рынков в Белом городе, отмечены дворы частных лиц (Бельского, Густава, Иоганна), иностранные дворы и т. д. На плане Буссова сохранены наименования, бытовавшие в Москве в начале XVII в. В этом ценность плана Буссова.

Content

Конрад Буссов
Московская хроника
1584-1613

ПРЕДИСЛОВИЕ

КОНРАД БУССОВ И ЕГО ХРОНИКА

АРХЕОГРАФИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ

ДОПОЛНЕНИЕ

МОСКОВСКАЯ ХРОНИКА 1584-1613

ПЕРЕЧЕНЬ ПРОИСШЕСТВИЙ И СОБЫТИЙ, СОДЕРЖАЩИХСЯ В ЭТОЙ ИСТОРИИ

ГЛАВА I О князе Федоре Ивановиче

ГЛАВА II О царе Борисе Федоровиче и о том, как он пришел на царство

ГЛАВА III О Федоре Борисовиче, сыне Бориса Федоровича

ГЛАВА IV О Димитрии I и его царствовании

ГЛАВА V Как поступили с Сандомирским воеводой и с поляками после убийства Царя

ГЛАВА VI Что учинили московиты с царицей и ее отцом

ГЛАВА VII Что сталось с убитым Димитрием и его рыцарем господином Петром Федоровичем Басмановым, а также с 2135 поляками, и о происходивших чудесах, когда везли тело Димитрия.

ГЛАВА VIII Подлинное сообщение, что этот Димитрий был вовсе не сыном тирана Ивана Васильевича, а чужеземцем.

ГЛАВА IX и Х О князе Василии Шуйском и Димитрии втором, который хотел свергнуть Шуйского и выдавал себя за спасшегося Димитрия и т. д. Также о Сигизмунде III, короле польском и пр., как вмешался он, и о сыне его королевского величества господине Владиславе, как ему были предложены московская земля и престол.

ГЛАВА XI Furtum et figmentum князя Григория Шаховского, которыми он нанес очень большой вред царю Шуйскому.

ГЛАВА XII Об Иване Исаевиче Болотникове, который пришел в Польшу из Венеции, и о том как в Польше некто, требовавший, чтобы его титуловали Димитрием и царем России, послал его воевать в Россию.

ГЛАВЫ XIII и XIV Об одном казаке, которого направили в Польшу, чтобы поторопить Димитрия или передать все польскому королю, и о том, как некто из Шклова в Польше выдал себя за Димитрия и приехал в Россию.

ГЛАВА XV О том, как в 1609 году Русская земля со всех сторон подверглась нападениям, нашествиям и притеснениям.

ГЛАВА XVI О возвращении Скопина и о приходе Понтуса Делагарди из Шведского государства в Россию с 3000 иноземцев

ГЛАВА XVII Об Александре-Иосифе Лисовском, военачальнике Димитрия II над несколькими тысячами казаков и о том, как он с ними слишком далеко зашел в глубь страны и враг отрезал ему обратный путь в лагерь, а также о том, как он по этой причине был вынужден отступить к Суздалю и, наконец, сделав большой обход, вышел к Пскову.

ГЛАВА XVIII О посольстве его величества короля польского к польским воинам в лагерь Димитрия

ГЛАВА XIX О свержении Шуйского с престола и о гибели Димитрия II, а также об избрании господина Владислава, сына Сигизмунда, короля польского и пр.

Глава XX Что в 1611 году случилось в России и особенно в главном городе Москве, почему польский король не пустил своего сына, господина Владислава, избранного русским царем, поехать туда и какое большое несчастье и неисправимое бедствие произошли от этого.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Письмо Конрада Буссова герцогу Фридриху-Ульриху Брауншвейгскому 28 ноября 1613 года

Письмо Конрада Буссова И. Пепарино от 3 февраля 1614 г.

План г. Москвы

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

Примечания