Будут расставания

СКАНДАЛ

В большом доме было тихо, как перед грозой. В протопленных комнатах пахло свежим лаком от громоздкой дедовской мебели. Окна, закрытые плотными задергашками и тюлевыми гардинами, пропускали водянистый свет, который не добирался до углов. В углах дремала скука, серая, мягкая.

Отцу и матери Дмитрия скука не мешала. Они привыкли к однообразным дням и тяжелым после обильного ужина ночам. Просыпались на заре от хриплых петушиных криков, умывались холодной водой, не чувствуя облегчения.

До завтрака отец кормил кур, поросенка. Сутулясь под низкими потолками, выгребал из стаек навоз. Делал все молча, неторопливо.

Мать, в белом старушечьем платочке, хлопотала на кухне. Низкорослая, с худеньким личиком и внимательными глазками, она приговаривала себе под нос, накрывая на стол:

— Живем, слава богу. Весь бы век так.

За три года, пока Митя служил в армии, в доме ничего не изменилось, даже скука осталась прежней.

Первые недели после службы Митя с охотой пилил дрова, таскал воду и поливал грядки. Работал до синих сумерек, пока над крышами не вставала луна. Тогда он переодевался и уходил.

Возвращался, когда горланили петухи и заря румянилась у кромки горизонта. Он забирался на сеновал, нашаривал в сене постель и, ткнувшись головой в подушку, засыпал. В полдень жаркое солнце будило его. Пахло помидорной ботвой и перезревшим укропом. Во все щели сквозили пыльные лучи. Вялый со сна, Митя лениво спускался по крутой лестнице. Прищуривал серые насмешливые глаза, шутливо говорил, если мать была во дворе:

— Рядовой Лазнов прибыл в ваше распоряжение! Во время городского отпуска никаких особых происшествий не произошло.

Незаметно пролетели четыре недели — солдатский отпуск после службы. Отец познакомил его с Филичкиным. Анатолий Маркович был заведующим производством на чугунолитейном заводе. Когда Митя уходил в армию, завод назывался проще: «Артель «Победа». Артели отжили свой век, и нехитрое производство получило новую вывеску.

Филичкин пригласил Дмитрия в кабинет. Усадил против себя и заговорил вполголоса, приглаживая седеющие виски.

— С отцом твоим давно работаем… Он — лучший шофер. Честный человек, мой большой друг. Вакансий сейчас нет. Ваш брат — досрочно демобилизованный — занял. Но тебя возьмем. Работа будет хорошая — легкая. И заработком не обидим. — Голубые светлые глаза Филичкина смотрели грустно. — В наш коллектив приходишь, Митя. Старайся жить, как все… Многие сейчас на Север едут, в степные совхозы отправляются… Лично я давно считаю, что жизнь — это борьба. Каждый должен найти место под солнцем. «Если ты не за себя, то кто за тебя», как сказал древний мудрец.

Говорил Филичкин путано, долго, похлопывал ладонью по стеклу письменного стола. Было душно, за окном знойный ветер гнал сухую пыль. Митя морщил лоб, хотел казаться серьезным.

— Ладно, — ответил он и обвел взглядом отцветшие желтые обои, — буду работать как вол…

Филичкин поднялся из-за стола, протянул руку с широкой ладонью и короткими твердыми пальцами.

— Завтра приходи. В отдел кадров… с документами.

В августе начались дожди. Насупленные тучи бродили по небу. Перед вечером гремел гром, ломаные молнии впивались в землю, освещая грозовой сумрак. Ночами луна смотрела в провалы меж туч, и влажные скаты крыш серебряно поблескивали.

Утром Дмитрий шагал по вязкой грязи. До завода было недалеко. У проходной он мыл сапоги в глубокой луже и по выложенной коричневым булыжником дорожке направлялся в цех.

В цехе работали: кузнец дядя Вася и жестянщик дядя Коля, ветераны производства (дяде Коле шел пятьдесят восьмой год, а дядя Вася был на семь месяцев младше); два глухонемых слесаря, в ладных комбинезонах и синих беретах; ученик Афоня, стриженный под машинку, как солдат-первогодок, и токарь Ульяна Павловна.

В обеденный перерыв все шли в заводскую столовую. Кормили там дешево и сытно. Потом дядя Вася и дядя Коля ложились на верстаки спать. Глухонемые слесари курили, улыбаясь друг другу. Афоня слушал радио, а Ульяна Павловна носила воду в питьевой бачок.

В механическом цехе Митя числился слесарем. Ремонтировал инструмент, помогал кочегарам, следил за канализацией. Когда работы не было, забирался в инструменталку, за стеллажи, читал припасенную книгу или курил, глядя в немытые стекла зарешеченного окна.

«Что ли, это жизнь? — думал он. — Бежать на север или в степные совхозы, а то скисну, как молоко».

Мысли делались ленивыми, мускулы вялыми. Он вздыхал, удобней усаживался на табурете, вытягивал ноги.

Дождливым вечером Митя с отцом копали погреб во дворе у Филичкина. Мокрая глина липла на лопаты. Анатолий Маркович, в стоптанных сапогах, в ватнике, старательно крепил стены ямы.

— Человек человеку должен быть другом, — разглагольствовал он, плечом упираясь в доску. — Надо помогать друзьям… Вы — мне, я — вам! Надо как-то жить! Вон писатели… кучу денег получают. Им и погреб не надо рыть… А раз нет особого дарования — крутись. Вот, к примеру, горторг не запас картофеля… Где человеку купить картошку? Только на базаре… Понимаете? Завод тебя, Тихон Фомич, командирует на уборочную. Что плохого, если, оплатив горючее, привезешь из колхоза несколько мешков.

— Вот это дело! — отец даже перестал бросать глину. — Ведро картошки сейчас на базаре в пять раз дороже, чем в районе — озолотиться можно.

— Но горторг не спит, товарищи меры принимают.

— Да я завтра ж еду, Анатолий Маркович! — загорячился отец.

Филичкин продолжал:

— Ванна мне нужна. Обыкновенная ванна, — он опустил молоток и поглядел на Митю. — Я купил бы. За любую цену. Взял бы даже списанную.

— Знать бы, где лежит списанная, — пробурчал отец.

— Если бы знать, Тихон Фомич…

Дмитрий видел грязный двор и дом из шлакоблоков с квадратными окнами. Над самой крышей — взлохмаченные тучи. «Почему я здесь? — вдруг удивился он. — Копаю какой-то погреб. Для чего? Что, Филичкин не может нанять рабочих? «Вы — мне, я — вам!» Да ну его к черту!» Дмитрий всадил в глину лопату и молча зашагал к воротам.

…Несколько дней назад отец чудом провел старенькую трехтонку по размытым осенним дорогам. Теперь мать каждый день торговала на базаре картошкой.

У Мити все эти дни оставалось неопределенное чувство, словно он обманул кого-то или что-то не доделал до конца. «Наплевать, — успокаивал он себя. — Дело с картошкой — тридцать раз начихать! Пусть торгуют. Даже польза какая-то есть».

Первый заморозок сковал дороги, и ясным стал воздух. Звуки с улицы доносились отчетливыми, точно рождались под самыми окнами. Митя лежал на кушетке и гладил кота. Черный ожиревший кот жмурился и мурлыкал.

— Что будем делать, котище? — спрашивал Митя. — Может, пойдешь со мной в кино или я с тобой на крышу полезу?

И точно в ответ у ворот просигналила машина. Митя поднялся с кушетки, глянул в окно. Мать торопливо отмыкала большой замок на воротах и распахивала створы. Во двор въехала трехтонка. Отец вышел из кабины, забыв прикрыть дверцу. От усталости руки его висели вдоль тела.

— Зови Митьку! — сказал сердито. — Чего стала? — Сам забрался в кузов и стал сбрасывать солому, прикрывавшую мешки.

Мать постучала в окно:

— Собирайся! Или не видишь, отец ждет!

— Чья опять картошка? — крикнул Митя, чувствуя, как его начинает раздражать нетерпение матери.

— Наша, чья еще! — тоже прокричала она. — Наша картошка и Анатолия Марковича. Иди разгружай, отец надсажается!

— Сейчас!

— Не сейчас, а ступай! Такой парень — и никакой помощи. Лопать только умеешь!

Мите показалось, что затылок захолодел и губы сами собой отвердели. Он ответил спокойно, почти насмешливо, но уже не подбирая слов, не стараясь смягчить выражения:

— А мне плевать на картошку и на Филичкина! Не картошка — так побелка, не побелка — так погреб. У меня сегодня по распорядку культпоход, я человек современный. Отправляюсь в энском направлении, а мешки таскать позовите Филичкина. Вы ему, он вам помогать будет!

— Дождались! — кричала мать на весь двор. — Слышишь, отец, дождались от сынка благодарности! Костюм на какие деньги купил? Культпоход! Попробуй на зарплату поживи, лодырь!

Дмитрий надел пальто, со злостью надвинул на лоб серую кепку. Он вышел на улицу через парадное.

— Плевал я на все, куркули! Осточертело!

Уже смеркалось. Белесое небо поднималось все выше, и редкие звезды загорались в нем. Митя направился к автобусной остановке. Вот и выжили из теплого угла! Куда теперь? В город к ребятам? Сообразить на пол-литра? Вчера соображали, скучно… Напиться и толковать об одном и том же. А после, как прошлый раз, как всегда, топать к Сашеньке? Нет, ему не хотелось ехать сегодня в город.

Дмитрий долго прохаживался у автобусной остановки, постукивая каблуками по доскам платформы.

Через темные крыши виднелся шиферный гребень дома Филичкина и телевизионная антенна. «Телевизор достал, — неприязненно заключил Митя. — Холодильник нажил, стиральную машину. Теперь ванну ему подавай. Настоящий культурный человек».

Подходил большой красный автобус, покачиваясь на замерзших кочках. «Поеду, там видно будет».

Поплыли в сумерках очертания домиков. Оранжевые огоньки — точно на бечеве, бечева обрывается — темень. Среди пустыря автобус — как лодка в большом озере. Быстро приближаются строительные площадки городских окраин. В резком белом свете видны башни кранов и зубцы недостроенных стен. Над городом то разливается в ширь неба, то опадает тревожно алое зарево заводов. Митя вышел из автобуса, закурил. Желтое пламя спички осветило тонкие губы. Не торопясь, шагал он по скользкому асфальту. У стены многоэтажного дома заметил доску объявлений. Остановился. Пестрый плакат оргнабора был накрест перечеркнут твердыми фиолетовыми мазками.

— Меня не подождали, закончили набор, — сказал вслух. Затягиваясь дымом сигареты, читал дальше:

«Строительному управлению лакокрасочного завода срочно требуются рабочие всех строительных специальностей»… «ГРЭС требуются каменщики, газосварщики, электромонтеры»… «Мостопоезду № 86 требуются рабочие».

Адрес кто-то аккуратно вырезал.

— Вот свинья! — Митя покачал головой. — Но я найду этот адрес.

Он бросил сигарету и побрел по тротуару, посматривая в лица прохожих. «Куда можно спешить в нашем городе? Для чего идти так быстро? Что у них за дело? Может, домой вернуться? Отец уставится: «Что, проголодался? Ужинать приехал!» Мать к плите метнется: «Ох, прости, сынок, не ждала… самоварчик не спроворила». Пока они не заберутся в кровать — лучше не возвращаться. Митя опустил воротник пальто. Маленькие глаза его стали веселыми и решительными. «Для начала в магазин, а потом к Сашеньке».

Протокол

В магазине № 24 поселка ГРЭС были задержаны в нетрезвом виде нарушители общественного порядка и морали. Рабочий кирпичного завода Вечерин Геннадий Антонович. Служащий ЖКО цинкового завода, который отказался предъявить документы. И слесарь чугунолитейного завода Лазнов Дмитрий Тихонович. Лазнов Д. Т. скандалил, кричал: «Давай мостопоезд!» — И лез к дружиннику Радию Бушмелеву со словами: «Борода, дай я тебя поцелую!» Лазнов был доставлен в штаб народной дружины. Остальных решили отпустить.

Старший патруль Народной дружины ГРЭС, мастер электрического цеха Н. В. Откосов.

Дружинники: Р. Бушмелев, В. Елкин.

Объяснительная записка

Я, Лазнов Дмитрий Тихонович, слесарь чугунолитейного завода, проживаю в доме отца в плановом поселке имени академика Шмидта. Живут еще в нем разные спекулянты и хитрые собственники.

Я совершил порочащий проступок, за что прошу у товарищей извинения. Даю твердое слово, что нарушать порядок в общественных местах не буду, что и невозможно, так как я в скором времени перехожу работать на мостопоезд и уезжаю.

Прошу извинить. С Вечериным и тем, который назвал себя ЖКО, раньше знаком не был и никогда не видел. Встретились все случайно в магазине, «строили»… Эту историю считаю скандальной.

Д. Лазнов.

НОЧНОЙ ПАТРУЛЬ

Дул сырой ветер. У железнодорожного переезда пахло дымом и угольной пылью. Ритмичный шум цехов ГРЭС точно рождался в осеннем воздухе. У шлагбаума патруль остановился, и старший мастер Откосов достал сигареты.

— Закуривай, ребята! — сказал он, спиной поворачиваясь к ветру.

— Есть! — согласился Вася Елкин, крепкий парень в полупальто, взял сигарету и нагнулся к огоньку.

— Я теперь не курю, — отказался Радий и вздохнул: — Опять лекции пропустил. Попрут из техникума. Обязательно попрут.

— Общественное дело… — ответил ему мастер Откосов.

Радию Бушмелеву показалось, что в голосе Николая Васильевича скрыта насмешка. Не очень обидная, вялая, но насмешка.

— Правильно! — сказал он. — Сколько времени теряем! Возимся с хулиганами. Я бы этого Лазнова сдал на пятнадцать суток — и порядок. А вы какую-то объяснительную заставили его писать? Зачем?

— Есть! — сказал Вася Елкин. — Комсорг запалился… Сейчас устроит разнос! А чем этот Лазнов хуже нас? Тем, что за бороду тебя схватил?

— В нашей бригаде нет слесаря, — продолжал Бушмелев, но зачем брать какого-то с улицы.

Мастер Откосов стоял, чуть сгорбившись, высокий, в старомодном пальто с широкими плечами на вате. Он отлично понимал этих парней! И горячего Радия, и добродушного Васю Елкина. Казалось, он сам сейчас такой же, как они, только время отняло резвость, и где-то черной тенью притаилась усталость.

— Василий прав, — сказал он твердо. — Прав! У этого Лазнова, может, беда. Вот возьму в свою бригаду, а там посмотрим. — Бородатое, с удлиненным подбородком лицо Радия казалось каменным.

— Предвидеть надо, — сказал он. — Заранее предвидеть. Пьет он, как лошадь.

— Есть! — сказал Вася Елкин. — Будем спорить! Если мастер прав, сбреешь бороду.

— И сбрею, если Лазнов послушается Николая Васильевича и придет в отдел кадров!

— Есть! — сказал Вася.

— Я разобью! — протянул руку мастер Откосов.

Они еще покурили, посмеиваясь, споря, и Вася Елкин сказал вдруг:

— Раз, два, три, семь, двенадцать, двадцать одна…

— Что? — спросил Радий, взглянув на него.

— Двадцать одна лампочка не горит по периметру. Завтра ставить придется. Как мне в дневную смену — так лампочки перегорают. Не везет!

На низком небе мерцают редкие звезды, ослепленные светом корпуса ГРЭС. С любого места виден главный корпус. Он стоит утесом в сизой поволоке. И не стоит, а словно плывет, как небывалых размеров крейсер. Четырнадцать одинаковых труб откидывают в сторону прозрачные дымы. На сорокаметровой башне корпуса алеет крутой стяг ордена Ленина.

В годы первой пятилетки на береговой скале выросли здания станции. Огромный крейсер плыл по степи в одиночестве. Ветер относил дымы его к деревянным окраинам города и дальше к вековым борам. Но шла стройка в степи. Станцию окружали новые заводы. Плыла промышленная эскадра, а флагманом была ГРЭС. Она давала силы станкам и мартенам.

Откосов пришел на стройку парнем-грабарем. Пришел, чтоб «зашибить деньгу» и вернуться в деревню хозяином. И остался на станции. Жил в землянке, бараках. Работал землекопом, бетонщиком, кабельщиком.

Пришло чувство, которого он не ждал. Дорогие деревенские тропки, луга и перелески стали далекими, как сон детства. Полюбил Откосов, сроднился с большим кораблем. Станция и теперь для него — боевой корабль. Освещенные, словно золотые паруса, окна цехов гонят темноту ночи. Откосов состарился, а станция осталась флагманом: на ней куют кадры энергетиков.

Мысли его прервал Радий. Звонким на морозе, но довольно безразличным голосом он сказал:

— Дымит старушка…

И точно это хотел слышать Вася Елкин. Он тотчас подхватил слова Радия:

— Да-а, дымит наша старушка. Вот в Ургуне — стройка! Миллионная ГРЭС.

Откосов промолчал, только в сердцах швырнул за шлагбаум окурок сигареты. Он был не согласен с молодыми. Для него станция оставалась гигантом индустрии.

— Двенадцать! — сказал мастер громко и недовольно. — Кончай дежурить. Патрулю спать.

Они повернули в поселок. Шли вдоль решетчатой ограды сквера. Листья, прихваченные морозцем, шуршали под ногами.

Артур сидел за столом и брился. Теперь он делал это каждый день: хотел, чтоб над верхней губой проступили усы.

— Отдежурил? — пробурчал он, не отрывая глаз от зеркала.

— Бритву только портишь, сынок! — усмехнулся Николай Васильевич.

— Не жалей, батя. Скоро перейдем на электрическую, ближе к передовой технике.

Мастер Откосов прошелся по комнате, потирая холодные ладони.

— Я за прогресс, но эта бритва — подарок. Мастер Лориш, из немцев, что работали на строительстве, подарил… Мы дружили… Потом он уехал на монтаж Среднеуральской ГРЭС. Бритва, значит, — память.

Загремев стулом, Артур встал из-за стола и пошел на кухню. Вернулся оттуда умытый, розовощекий, с волосами влажными и взлохмаченными. Был Артур смел взглядом, высок, с тяжелой отцовской походкой. Только руки материны, с нежными смуглыми пальцами.

— Спать ложись, — посоветовал отец, все еще усердно потирая озябшие ладони.

— Рано, батя. Детское время…

— Детское! Третья смена заступила.

Артур поднял голову и улыбнулся светло, совсем по-детски.

— Третья? Здорово! Ты, батя, только мыслями о кочегарке и живешь…

— Что? — Николай Васильевич опустился на диван.

— Я говорю: дымит кочегарка…

Мастер рассмеялся. Его не рассердил ответ сына, только чуть неприятно было слышать вместо добродушного «старушка» презрительное «кочегарка».

— Почему же кочегарка, Артур?

— Старье, — сказал сын, — дымит… Дышать нечем. Вот перевести бы ее на отопление газом! А то среди города и такие трубы…

— А когда я приехал в Зарянск, на этом месте мы с матерью твоей, покойницей, ягоды собирали. А Лориш на уток охотился. Город мы построили.

— Вы! — крикнул вдруг, разгорячившись, Артур. — А теперь это не пойдет… Зачем терпеть старье?

— Старье! — мастер начинал забывать, что говорит с сыном. Привстав с дивана, Откосов сказал, как в бригаде, повышая голос: — Ты бывал на станции — а что ты видел? Ни черта ты не видел! Морально и теперь станция не устарела…

Артур замахал руками:

— Не надо, не надо! Сейчас ты скажешь, что гидрозолоудаление внедрили у вас, что золоуловители придумали у вас, что топки Кригера впервые поставили у вас… Все это я слышал, но есть атомная станция, есть Ургун!

— Ургун! И тебе Ургун нужен. А знаешь, что кадры там с нашей ГРЭС? Директор — наш! Начальник электроцеха — наш! Мы были первыми. Пойми, сынок.

— Пойми, запомни и гордись! — засмеялся Артур. И без паузы заговорил совсем о другом. — Батя, а ты кого пригласишь? Все-таки мне семнадцать лет — дата.

— Да! — Николай Васильевич вздохнул: ему в семнадцать лет никто не устраивал дня рождения. И в восемнадцать, и в двадцать пять. Мастер завидовал сыну. — Кого позову, сынок? Вахрушева… Ну, еще кого-нибудь.

— А я, — с подъемом продолжал Артур, — шесть парней из нашего класса и девять девчат.

— Девчонок с излишком! — хитро прищурился отец.

— Ну, их всегда должно быть несколько больше…

Николай Васильевич направился в кухню. Там, попивая горячий чай из тяжелой фаянсовой кружки, рассуждал сам с собой о сыне: «Откуда что берется? Я в его годы только и знал, что тачку толкать… А он!» Откосов чувствовал, что начинает вроде бы стесняться сына. Сын становился непонятным. «Щи варит лучше меня, английские книжки читает. Марочные вина пьет. Пьяным его не видел, а знает же о таких винах откуда-то! Материн комод ему мешает. Торшер давай в комнату. И станция плоха. Не тот масштаб! Нет, ты сперва научись тут работать. Узнай рабочие традиции, рабочую хватку перейми. А потом на Ургун. Эх, десятиклассники, грамотные очень! Ну-ну, поглядим. — Настроение у Откосова стало благодушным. — Поглядим, а теперь спать пора».

— Артур, пока не забыл! — крикнул он. — Завтра вечером я занят. Приготовишь ужин и еще… Мне тут должен позвонить парень — Дмитрий Лазнов… Скажешь, что я, конечно, не передумал. Пусть он приходит в отдел кадров.

— Ладно! — ответил Артур. — Иди спать. А я на кухне почитаю еще.

— Добро! — отозвался мастер. — Так не забудь о Лазнове, а то в цех он может не дозвониться.

ТРЕТИЙ ЖИЛЕЦ

Ночью Федора разбудил взволнованный шепот.

Осторожно повернувшись от стены, он открыл глаза, чувствуя, как неуютно в незнакомой комнате. Тени были не спокойны. За окнами шумел в деревьях ветер.

— Рита, останься. — Мужской шепот был едва разборчив.

— Смешной, тише…

— Да не бойся. Он спит.

Федор сдерживал дыхание. Стало жарко, сердце заколотилось.

По седым стенам не уставая плыли тени. Где-то в небе мимо луны пробегали легкие тучки. Федор медленно отвернулся к стене и зажмурил глаза. Не было желания подсматривать чужие ласки — даже так не хотел изменять своей Валентинке.

Дверь чуть скрипнула.

— Не обижайся… Я ухожу. Спокойной ночи…

Федор вздохнул облегченно. Услышал, как зло и торопливо чиркает спичками сосед, стараясь закурить. Федор открыл глаза, повернулся на спину и долго лежал так, вдыхая аромат крепкой сигареты. Потом кашлянул, сел на постели, протянул руку к пиджаку. Ему тоже захотелось затянуться горячим дымом.

— Ты… давно здесь? — услышал он.

Федор помолчал, разминая папиросу, зажег спичку.

— Что я, сам вселился? Комендант послал.

Другим, более приветливым голосом, сосед спросил:

— Что рано лег? Мы с женой пришли из гостей и… сюрприз!

— Устал. Из института приехал и лег…

— Ну, ладно. Давай спать… Как хоть тебя зовут, сюрприз?

— Федором.

— А я — Илья!

Ильи не стало слышно. И Федор словно опять остался в комнате один. Прислушиваясь к редким шагам в коридоре, к шуму тополиных веток за окном, лежал, думал. «Давно не встречались с Валентинкой. У нее дел по горло. А мне и вовсе некогда — лекции, практические… И в цехе надо сдавать минимум на рабочее место. Схем столько. Разберись. Может, правы были сестры: пойти бы в техникум? Институт тяжеловато осилить. — И улыбнулся себе, наблюдая, как ярко вспыхивает лунный свет на никелированной спинке. — Вообще-то всегда было тяжело. Десятый класс как кончал? В армии, заочно. Занимался после службы, когда все спали. Вытерпел. Только похудел тогда».

Вспомнилось Федору, как весной этого года, демобилизованный до срока из саперных войск, вернулся он на рудник в поселок Лазурный. По-вечернему от земли пахло теплой влагой и первой зеленой травой. Солнце катилось за степной горизонт. На жарком диске обозначилась темная линия далекого, днем не видимого бора. Склоны песчаного отвала — в тенях, острый гребень — в закатных отсветах.

— С благополучным возвращением! — встречали его соседи.

Хромовые сапоги скрипели, каблуки впивались в податливый песок дороги. Выйдет ли Валентина? Ждала ли его?

Все небо в полосах алого заката. Розовеют беленые трубы домов, и вершины берез в палисадниках становятся розовыми. И Валентина тоже вся розовая, как веселый огонек. Бежит к нему.

— Федя! С приездом!

А потом был пир. Пили за возвращение. Валя сидела рядом, в праздничном красном платье. И волосы ее были золотые и мягкие, ласкали его щеку. Старшая сестра Клавдия, высокая и статная, глядя на них добрыми, в сеточках первых морщинок глазами, усмехалась.

— Ишь, голуби…

Ольга, пощипывая конец толстой русой косы, говорила отцу:

— Быть к осени свадьбе.

Отец молчал, слушал всех. На столе лежали его большие смуглые ладони.

…Федор видел Валентинку и слышал смех ее сейчас в темной комнате, где быстрые тени касались потолка.

«Вот немного привыкну к новой работе, — рассуждает он, закрывая глаза отяжелевшими веками. — Привыкну к занятиям в институте и пойдем с Валей в кино. А через год поженимся».

Среди ночи ветер притих, наступила тишина. Все уснули, даже ночная дежурная тетя Луша.

С первыми звонками трамваев темнота стала редеть. В город приходило неяркое осеннее утро.

Проснулась тетя Луша, поправила платок на голове. Взяла с тумбочки список-побудку. Позевывая, пошла вдоль коридора, останавливаясь у нужных дверей.

— Ребятки! Ребятки! — стучала она. — Вставайте.

Федор открыл глаза и сразу сел, сбросив ноги с кровати. Увидев Илью, он громко поздоровался.

Илья обернулся. На мгновенье упрямо сжал губы, но тут же улыбнулся, протянул руку.

— Будем знакомы. Косотуров!

— Полугоров. Стажируюсь на монтера в электрическом цехе.

— Наш цех! Я слесарем там. Из армии, что ли?

Они стояли посреди комнаты. Федор был крупнее Ильи, с плечами атлета и с бурой от солнца шеей, с лицом добродушным и спокойным.

— Из армии. Решил учиться в институте и работать на ГРЭС.

— Правильно сделал! — одобрил Илья. — Давай одеваться… Ты женат?

— Нет еще, — улыбнулся Федор.

— Невеста, наверно, есть?

— Есть!

— Запишись в очередь на квартиру. А то будешь, как я, с женой на разных этажах жить…

— Надо. Это я учту. Да неудобно как-то… Только пришел — и квартиру…

В открытую форточку тянуло морозным воздухом. В конце коридора тетя Луша стучала в двери:

— Ребятки! Ребятки! Пора, вставайте!

ДЕВУШКИ

Два года назад Рита жила с матерью в поселке среди гор. Училась в школе и мечтала о педагогическом институте. Она и сейчас ночами слышит, как шумят лиственницы на перевалах и гонимые ветром озерные волны бьют в берега.

Когда весеннее солнце высушивало бездорожье, в поселок приезжали электрики с Зарянской ГРЭС. Они ревизировали оборудование и маленький генератор на озерной плотине. У электриков был катер. Вечерами они возвращались в поселок. Береговое эхо разносило напряженный стук мотора. Рита надевала шерстяное платье, укладывала в прическу легкие светлые волосы. Илья приходил усталый. Мать сухо здоровалась с ним: считала, что мужчина под тридцать лет не пара для дочери-десятиклассницы.

Начинало темнеть, луна выбиралась из-за гор. Пастухи-башкиры гнали скот в ночное. Густой туман приплывал в долину, стирал звезды с неба. Илья и Рита шли неровной тропкой.

— Мама будет ругать меня, — говорила Рита.

— Ну беги, — тихо отвечал Илья.

— Сейчас, — соглашалась она, но продолжала стоять, прижавшись щекой к его плечу.

Окончив школу, Рита приехала в Зарянск. Друзья Ильи потеснились, освободили комнату. Комендант Опухтин сделал вид, что не заметил, но через месяц, остановив Илью в коридоре, сказал:

— Косотуров, я молчу, но ты о квартире все же хлопочи. Так в общежитии проживать не положено. Ремонтируют же дома для молодоженов. Добивайся.

Шло время. О квартире Илья вспоминал редко.

— Не торопись, — утешал он Риту, — дойдет и до нас очередь. А может, уедем в Ургун… Знаешь — там перспективы! Там — дела!

Из цеха Илья приходил задумчивый, молчаливый. Поздно вечером, ложась спать, Рита видела в темном стекле отражение настольной лампы. Илья стоял, согнувшись над чертежной доской, или прохаживался.

В поздний час однотонный скрип половиц был особенно явственным. Она укрывалась одеялом с головой, стараясь уснуть, не мешать Илье. Утром вставала, готовила завтрак, влажной тряпкой вытирала пол. Все в этой комнате стало привычным, удобным.

Еще днем кто-то намекнул Рите, что им с Ильей придется «сокращаться». «Может, это случится через месяц?» — подумала она тогда.

Илья купил билеты на девять часов вечера, потом они еще поужинали у знакомых в поселке.

Тетя Луша встретила их сочувственным взглядом, развела руками…

— Вселился уже, — сказала она, точно извинялась.

Им как-то не поверилось. Пошли в комнату — хотелось убедиться.

Когда Рита ушла, оставив Илью, ей захотелось плакать. Пошла наверх, где жили девушки, где сама была прописана.

— Тетя Луша, завтра разбудите Илью, — я пошла к девочкам.

Рита поднялась на второй этаж. Остановилась у закрытой двери. Входить в этот поздний час было неудобно, точно она собиралась просить одолжения у подруг.

— С доброй ночью! — сказала она, открывая дверь, и сделала шутливый реверанс.

Подруги не ответили на шутку. Взгляды их были тревожными.

— Удивляетесь? — спросила Рита. — Да-да. Мы разошлись… Буду жить с вами.

— Вот! — торжественно сказала Галя.

— Подожди! — перебила ее Люба. — Что же случилось?

Люба закрыла учебник, оттолкнула его от себя на середину стола.

— Рассказывай, Ритка, по порядку, не темни…

— Просто Опухтин вселил к нам нового человека. Мы пришли, а он уже там живет.

Галя потрогала бигуди и, безмятежно улыбаясь, поглядела в потолок.

— Вот твоя кровать, Рита. Устраивайся скорей и слушай меня. Я старше вас на целый год. И я, девочки, за то, чтоб пережить несчастную любовь. Иначе не научишься чувствовать… Знаете, так нельзя: со школьной скамьи и прямо замуж… Надо помучиться, потосковать, потерять, потом и любить сумеешь. Лев Толстой об этом писал и Клара Васильевна в школе то же говорила. Полюбишь парня. Стараешься быть хорошей. Они ведь не понимают, как это трудно — быть хорошей. И вдруг он не приходит. Ты ждешь, а он уже с другой. И почувствуешь себя брошенной… Такой несчастной-несчастной и заплачешь.

— У тебя была несчастная любовь? — удивилась Рита.

— Не одна! — гордо ответила Галина. — Полюбил бы кто меня по-настоящему… всей душой. А, знаете, девчонки, у электриков новый слесарь появился. Такой длинный. Я с ним вчера познакомилась. Веселый. Дмитрием зовут.

— Смотри, опять будет несчастная любовь!

— Ну, что вы!

«Как это может быть «несчастная любовь»? — думала Рита. — Зачем она?»

В большое окно падал неровный лунный свет. То словно гас, то разгорался ярко, освещая комнату таинственно и тревожно.

— Как же так? — вдруг сонно сказала Люба. — Комендант обещал никого не подселять. Мест, что ли, нет?

Рита промолчала. Говорить не хотелось. Она легла лицом в подушку и заплакала.

— Не реви. Слышно, — шептала Галя. — Мужчин надо в руках держать. А ты его распустила. Инженер, а работает простым слесарем. Где это видано?! И даже комнаты не добивается.

— Я не реву, — всхлипнула Рита. — Я сплю…

Больше она не ответила ни слова.

ВСТРЕЧА

Она прошла, и Мите показалось, что он слышал в звенящем шуме машинного зала стук тонких каблучков. Он привстал с трубы водопровода и, восхищенно глядя в проход ремонтной площадки, сказал:

— Это ножки, жуть дело!

Федор и Артур сидели рядом верхом на трубе — писали на ней мелом математические знаки.

— Что? — переспросил Федор, морща высокий лоб.

— Тебя, Федя, не касаемо. Артур, кто такая?

— Журналистка! Пишет о рацпредложении Ильи Косотурова, — ответил Артур, стирая что-то с трубы. — Федор, здесь нужна вторая степень, квадрат, а не куб!

— Молодец, букварь, — Дмитрий похлопал Артура по спине, — все знаешь. А в какой газете она работает?

Пришел мастер Откосов, озабоченный, серьезный. Посмотрел на Митю, потом на Артура и Федора. Вынул из кармана свисток и, перекрывая шум, засвистел — подавал команду.

— Кончай курить!

— Ну и автоматика, — Митя еще раз глянул в проход ремонтной площадки и спрыгнул в кабельную траншею, открытую на всю длину машинного зала. Рабочие, снятые со всех участков электрического цеха, стояли в узком бетонном углублении. Упрощалась схема станции, выбрасывалось все лишнее — приборы, контактные устройства.

— Подняли! Раз! — скомандовал мастер.

Все нагнулись разом и подняли бронированный тяжелый кабель. Заныли руки, и голову стало клонить вперед, точно Митя собирался нырнуть. «Нет, здесь я только до весны, до теплого солнца». Он прислушивался к командам, толкал кабель. За спиной пыхтел Федор. «Ничего не скажешь, квалифицированная работа. Душа радуется». Ломило спину. Горячий пот заливал морщинки на лбу. Кабель рвался из рук и уползал вперед к черному провалу в подвал. Мастер ходил вдоль траншеи. Иногда бегал, шаркая подошвами ботинок по паркетному полу.

— Веселей! — командовал он.

Над головой плыл мостовой кран. Напористый шум турбин и генераторов стискивал голову.

— Кончай! — крикнул мастер Откосов. — Перекур!

Митя снял рукавицы, положил их на край траншеи.

— Ну и ну, автоматика!

— Кочегарка! — поддержал Артур.

Они сели на холодную трубу водопровода, тяжело дыша. Прошел мастер. Не глядя на Митю, сказал:

— Лазнов, пойдешь на углеподачу, поможешь Косотурову.

— Сейчас? — В Митином голосе появилась бодрость. — Кажется, погода налаживается. Меня переводят в тыл.

— Десятиклассники-практиканты! Собирайтесь!

— До послезавтра, — говорит Артур, прощаясь с Федором и Митей за руку.

Федор вздыхает. В толстых пальцах его зажат белый мелок.

Сквозь рябые от темных подтеков стекла пробивается полуденный свет. Бесконечные, затертые до сухого блеска транспортерные ленты тянутся по коридору, заползая под тележки, издали похожие на капитанские мостики. Рядом, держась за поручни, стоит Илья, в блузе, запятнанной мазутом.

— Здорово! — протягивает он руку. — Лазнов?

— Да, Лазнов Дмитрий. Как догадался?

— Мастер обещал прислать тебя. Кувалдочку захватил? И пассатижи! Вот хорошо!.. Ну что, покурим перед работой?

Они садятся на железную ступеньку, приглядываются друг к другу. В коридоре гулкое эхо подхватывает каждое слово.

— Рисовать умеешь? — спрашивает Илья, прищуривая от дыма глаза.

— Все умею, а рисовать нет.

— Напрасно!

— Почему? — Митя бросает окурок за решетку, в темный провал угольного бункера. — Я умею петь, пить и плясать.

— Петь — это тоже хорошо. Но мне художник нужен. В общежитии ни одного рисующего…

— Значит, пляшущих тебе не надо? — Митя поправляет кепку.

— Кстати, теперь ты жить будешь в нашей комнате. В одиннадцатой.

— Кто сказал? Откосов? — догадывается Митя. — Вот старик! Опекает.

— Понравился, наверно.

— Настоящего рабочего из меня решил сделать. Смешной старик. Знаешь песню: «Прощай, Зарянск родимый. Мы завтра уезжаем». Смотаюсь я весной. На Север, где простор.

— Мастер ошибся?

— Нет! Я докладывал. Да он, видно, лучше знает: «Весной другой разговор будет».

Они раскладывают инструмент и вместе снимают крышку рубильника.

— А журналисты в общежитие заходят?

— Кто? Подай-ка пассатижи…

— Журналисты из газеты «Заря». Чтобы написать про бытсовет, про безобразия разные.

— Между прочим, Митя, я председатель бытового совета. Хлопотная должность.

— Что и говорить! А журналистку из газеты «Заря», ту, что сегодня по станции водят, не знаешь?

— Алю Брусенцову? Ее уже все тут знают. Больше месяца ходит, выуживает из меня что-то. Дотошная. Сейчас опять здесь будет — Вахрушев звонил. Хлопцы наши уже подтрунивают надо мной: дескать, осторожней с ней, а то изучит тебя хорошенько и напишет фельетон, а то и от жены, чего доброго, уведет. — Илья положил на колени разводной ключ и поглядел на Митю.

— Знаешь, ей, пожалуй, будет интереснее написать про меня, — серьезно сказал Митя и дернул себя за нос — Как же! Я молодой «кадр» на станции. Пил, гулял, а теперь коллектив на меня воздействует. Понимаешь, проследит судьбу и напишет повесть.

— Верно! — засмеялся Илья. — Заботишься о популярности?

— А как ты думал? Я ничем не прославлен. Даже рацпредложением. — На маршах железной лестницы раздались гулкие шаги. Митя бросил ключ и встал. — Что ты скажешь журналистке?

— Как всегда, о своем рацпредложении… Идея, мол, не нова, но в системе облэнерго мы первые. Автоматика на углеподаче. Тележки поумнеют. Станут бегать самостоятельно: над порожними бункерами останавливаться, а засыпанные углем — пробегать.

— Идут, — тихо сказал Митя, кивнув толовой в конец коридора.

— Собери инструмент, Митя. Теперь какая работа, да и обед скоро.

Рядом с высоким, тощим, словно помятым Вахрушевым она была легкая и светлая. Светлые волосы, глаза. Начальник цеха жестикулировал длинными руками. Аля улыбалась, отвечая Вахрушеву, но смотрела уже на Митю и Илью.

ТУЧИ ПРИПЛЫВАЮТ

Они встретились в кино.

— Потрясло? — спросил Митя.

— Картина с хорошей начинкой, — ответил Артур. — Особенно когда она тонет, а он…

— Он тоже тонет. Вообще, картина душу разворотила. Давай выпьем.

Артур пожал плечами.

— Можно, но зачем?

Над головой плыли тучи, низкие и сердитые, задевали за башню главного корпуса и заводские трубы. На улице было серо и пахло снегом.

— Название какое! — говорил Артур. — «Майский буран»!

— Не стоило им всем лезть на лед, — сказал Митя, прикуривая. — Весна. Понимали, что дело швах!

— Это не главное. Главное — замысел. А он выражен точно. Выпукло! — Артур посмотрел перед собой, и подбородок его надменно задрался. — Я в любовь не верю. Никакой любви нет! Но человек должен жить по большому счету. Во всем! Раз и навсегда. Если б он смалодушничал и не полез на лед? Всю жизнь считал бы себя подлецом! Вот ключ. А вместо весеннего льда можно придумать лесной пожар. Вместо любви к женщине — гражданский долг. Так ведь?

— Погода сегодня пакостная. Давай выпьем, жуть дело.

Они зашли в магазин. Митя попросил продавщицу завернуть бутылку.

— Что же мы так понесем ее по городу? А если навстречу учителя вот этого мальчика?

Пока продавщица завертывала бутылку портвейна, к Дмитрию подошли двое и стали рядом, загораживая от Артура.

Один, приземистый и сутулый, положил на плечо Мити цепкую ладонь.

— Здорово! Го-го-го. Помнишь, «троили» с тобой…

Другой, с тусклым вытянутым лицом, поджатыми губами, чуть слышно кашлянул.

— Вот встреча! И опять с водочкой.

— Возьмешь в компанию? Го-го-го! — открывая большой рот, смеялся сутулый.

— Нет уж, надо найти место поудобней. Пойдем в столовую. Поговорим за шницелями, — предложил второй.

— О чем говорить-то! — Митя спрятал бутылку в карман пальто. — Да я не один, с товарищем.

Они обернулись оба враз и посмотрели на Артура.

— Георгий Иванович Травкин! — представился узколицый, пытаясь улыбнуться бледными губами. — Работник ЖКО… А это — Вечерни Гена, тоже из ЖКО.

— Ага! — радостно подтвердил сутулый Гена. — Я теперь с Георгием Иванычем работаю. Под его подчинением. Кирпичный бросил, в ЖКО — другое дело. Георгий Иваныч — душа человек: с рабочим поговорит и выпьет.

— Гена, я этого не люблю…

— Вот что, долго думать не будем, — сказал Митя, — выпьем за знакомство и разойдемся с миром.

— Можно было и в столовую, но если молодые люди так решительны… Гена! Принеси стаканы с томатным соком и пирожки.

Они встали за высокий столик и, выпив томатный сок, разлили вино.

Глядя в стакан, узколицый Травкин сказал тост. Слова были едва слышны — он почти не открывал рта. И прислушиваясь, все склонили головы.

— Хорошие люди встречаются в мире, как атомные частицы, — неожиданно и весьма редко. И надо ценить друг друга, помогать. А хорошая выпивка всегда сближала хороших людей. Выпьем за то и другое.

Вытирая губы бумажной салфеткой, Митя вспомнил вдруг Филичкина. «Уж этот не его ли родственник. Говорят одинаково?»

— Георгий Иванович, у вас нет родственника по фамилии Филичкин?

— А что?

— Вообще, жуть дело.

— Не слыхал пока. А что?

— Ничего! Спешим мы с Артуром. Счастливо оставаться.

— Что так уходите? Го-го-го! Сейчас еще бутылочку возьмем.

— Гена, если люди спешат… А Филичкина не встречал — редкое фамилие.

— Желаю успехов на коммунальном фронте! — Митя поднял руку. — Всего вам, хорошие люди…

— Хорошие люди! — сказал он Артуру, когда вышли из магазина. — Мыши, грызуны. И до чего же они с Филичкиным схожи. Как братья.

— Филичкин — это кто? — Артур смотрел перед собой, и глаза у него были сосредоточенными и решительными.

Завернули в сквер. Открытая настежь калитка чуть скрипела от холодного ветра. Посыпанные песком аллеи были подметены. Ступени беседки устланы толстым влажным слоем коричневых листьев. Перила беседки темнели от мороси. Шел дождь, и редкие снежинки мелькали в воздухе.

— Вот, такие-то дела, — сказал Артур, устраиваясь на узком сидении.

— Какие, букварь?

— Букварь-букварь! А ты знаешь, как надо теперь жить, чтобы интересно было. И все успеть, хотя бы необходимое, увидеть и сделать на свете? Молчишь! А я знаю! Каждый неленивый человек уже в наши дни должен стать ученым и инженером, должен понимать то, что люди называют искусством! Вот Илья. Он живет по большому счету.

— А ты, Артурчик?

Ветер задувал сильнее, и снежинки уже хороводили — мелькали на фоне черных стволов и веток.

— Я? — переспросил Артур. — Ну что я! Стараюсь, конечно. Спорт. Кружок высшей математики. Английский. — И засмеялся, решительность в глазах потухла. — Это — капля в море. Надо больше, гораздо больше.

Митя не ответил. Он и сам понимал, что человек не может останавливаться. Остановится — отстанет. Попадет в болото — в такое неинтересное место… Но ему лень учиться, читать, лень и только. Он с веселенькой насмешкой смотрел на Артура. Липкий снег падал на перила беседки.

— Суета, — сказал Митя. — Падает — тает. Падает — тает. Может, еще выпьем?

— Да нет, — ответил Артур.

— Да или нет, жуть дело?

— Нет!

— Ну и не надо! Мне в ночную смену, — Митя поднял воротник. — Выспаться и на работу, а потом опять выспаться. Все ясно.

— Если человек ничего не видит перед собой — ему все ясно.

Митя рассердился и через плечо глянул на Артура.

— Видишь, так расскажи.

Снег падал все гуще, дорожки и кучи листьев стали серыми.

— Ты слыхал, Митя, что в Италии искусственным путем создали человеческий эмбрион? А космос? Митя, ты просто слепой, — Артур говорил о кибернетике и истории. Он все это знал и говорил легко, быстро, точно торопился выложить. Голос его был мальчишески звонким.

Митя и раньше в общем-то чувствовал, что люди живут, конечно, не хлебом единым. Но жизнь эта проходила стороной, словно совсем к нему не относилась. И то, что эту интересную жизнь Артур видит лучше его, яснее, рассердило Дмитрия.

— Букварь! — сказал он. — Надо же кому-то быть просто рабочим и ни о чем не думать. Сбегал в столовую, посидел на диване с Галей — и спать в свою койку. Чудак-человек! Всех учеными сделать захотел… — Митя бросил сигарету и покачал головой. — Да-а… Наговорил ты мне. — Поеживаясь, он стал напевать: — «То ли в тихий вечер, то ли зорькой раннею перед новой встречей будут расставания».

— Артурчик, летом куда кинешь кости? Давай со мной — на дикий Север! Хорошо: пароходы, рудники, гагары кричат и никакой скуки.

— Это не по мне! — Артур покачал головой. — Осенью мне в институт, а летом поеду в Хосту.

— Куда?

— На юг — в Хосту.

— «Ты поедешь на юг — я на север. Не забудь, моя крошка, писать», — пропел Митя. — Ну и дурак! Впрочем, жуть дело, не дурак. Может, у тебя такая судьба — ученого человека. Открытия делать… Не то, что я. Черная рабочая сила.

— На юг, может, и не поеду. Отец денег грозится не дать. Говорит, что избалуюсь.

— Брось насчет денег, букварь. — Митя ударил его по шее так, что Артур качнулся и насупился. — Есть выход. Тебе надо достать в ЖКО ванны и продать их Филичкину. Этому крокодилу Филичкину хочется мыть свое дорогое тело в ванне. Позвони мерзавцу Травкину — может, он достанет старую ванну, в обмен на металлический лом. Понимаешь?

— Ничего не понимаю, Митя…

— А еще ученым хочет стать. Каждая ванна стоит столько, сколько один билет до Сочи…

— Да кому они нужны, эти ванны?

— Какой тупой! Колун. Филичкину, у которого я работал на чугунолитейном заводе. Ты достаешь ванны, он дает деньги — и ты едешь в Хосту…

— Где же я возьму их?

— Ванны? Где хочешь, я ими давно не торговал.

Они помолчали. Падал снег, деревья белели на глазах.

— Давай прощаться, Артур. Посмотрели переживательное кино, выпили, поговорили, теперь ступай делать уроки, а я спать. — Он снял перчатку, протянул Артуру руку. — Бывай. На той неделе встретимся в цехе? Занимательно с тобой трепаться. А с журналисткой я все-таки познакомился. Вот девочка!

Снег повалил густой, тяжелый. Улицу, дома закрыла белая муть. Артур провел рукой по плечу, снял влажный, потемневший на ладони снег. После вина хотелось пить. Он поднял ладонь к губам. Снег был пресным, холодным. Артур поморщился, тряхнул рукой.

По освещенному окну догадался, что отец пришел с работы и моет посуду или варит на завтра обед.

Николай Васильевич чистил рыбу. Мелкая чешуя летела во все стороны и прилипала к клеенке, к кастрюлям и тарелкам. В эмалированной миске перед ним лежали зеленые окуни с красными плавниками. Не поворачиваясь и не поднимая головы, отец спросил неожиданно сердито:

— Ты выбросил с карниза кормушку для голубей?

— Я, батя. Уж очень наглые стали. Дерутся и любовь крутят — всё под окном.

— Голубь — нахальная птица?

— И нахальная и вредная — болезни опасные переносит! Почитай газеты. И здания пачкают. Как этого не понять? Окуньки хороши. Тебе помочь?

— Подожди, — нахмурился мастер. — Как это… вредная птица? Птица-радость — вот кто голубь! Сопляки вы еще. — Он замолчал. Вспомнилась деревня под Зарянском. Широкая, зеленая улица, склон к реке, и небо — синее, без одной тучки. Сосновые рубленые дома с крытыми подворьями. И голуби. Мальчишкой он любил смотреть, как гоняют белых турманов… Уже в городе он хотел развести голубей, но то служба, то переезд в большой дом, то война — так и не собрался. Теперь они прилетели сами. А сыну не любы. Николай Васильевич дышал с трудом. На висках выступил пот. Лампочка над кухонным столом померкла, точно упал накал. Откосов опустился на табуретку.

Через несколько минут стало дышать легче. Только пот заливал глаза, и стучало сердце.

ТРАДИЦИЯ МНОГИХ ЛЕТ

Он проснулся первый и зажмурился от яркого солнца. После ненастных дней комната казалась неузнаваемой. Федор сладко потянулся, встал на теплый крашеный пол. Вчера в институте были практические, и он совсем неплохо «раскусил» задачи по математике. Сейчас надо бы повторить.

Илья с Дмитрием посапывали, отвернувшись к стенкам. Федор открыл тетради, посмотрел решенные вчера задачи, над каждой подумал. Потом открыл учебник.

Из коридора доносились стук шагов, хлопанье дверей. Федор не заметил, как встал с постели Илья, разморенный теплом, как сбил ногами простыню и сел по-турецки на постели Дмитрий.

— Ради воскресенья, не надсажайся, — жалобно сказал Митя и зевнул.

— Пусть! — сказал Илья. — Необходимость…

Федор обернулся, добрая улыбка была на его лице.

— День не позанимаюсь, не повторю — все напрочь забываю. Приходится каждый день сидеть.

— Цыплят высидишь! — Митя торопясь надевал брюки. — Вы кто куда, а я к Галке на блины. Вчера приглашала…

— Про футбол не забудь, — сказал Федор, не отрываясь от книги.

— Помню! В пять часов — как штык!

— Сейчас Рита кофе принесет, — сказал Илья, прикрывая постель одеялом. — Ты, Федя, оторвись для завтрака…

Днем на горизонте появились облака, но так и повисли в безветрии у стен города. Федор учил английские слова, прислушиваясь к произношению. Он расстегнул ворот рубахи, закатал рукава. Солнце светило ему в лицо, нос блестел от пота.

В два часа он отправился обедать. Шел медленно, поглядывал на девушек: все-таки Валентина красивей всех. Сегодня после футбола увидит ее. Химия, черт с ней, пусть останется на понедельник.

Это одна из традиций станции — розыгрыш кубка по футболу. Двадцать лет назад голубенький, на рюмку похожий кубок разыграли в первый раз между цехами. Футболисты стали пожилыми, многие разъехались по новым станциям, но каждый год осенью физорги цехов собирают команды. Возраст и должность не имеют никакого значения.

Отказываться никому и в голову не приходило. О предстоящих матчах говорят и спорят, а болеть на стадион приходят все, кто работает на ГРЭС или живет в поселке. Матч настоящих команд никогда не собирает столько зрителей.

В конце недели Федора позвали на монтерский пункт — застекленное с трех сторон помещение в машинном зале. За столом, рядом со старшим монтером Василием Ивановичем Кашкиным, сидел сурового вида мужчина в пропыленной кепке. Колючая седина торчала на его висках.

— В футбол играл когда-нибудь? — спросил он, рассматривая Федора маленькими глазками.

— Нет…

— Спортом в армии занимался? — допрашивал суровый мужчина.

— Гранату метал, прыгал…

— Пойдешь в защиту.

— Куда-а?

— Футбол в воскресенье — Петрович команду собирает, — вмешался в разговор Вася Елкин. — В сжатые сроки проведем первенство…

— А ты не ехидничай, — физорг Петрович дернул козырек кепки. — Сроки! Мне картошку надо копать… У меня семья, понимать надо.

— Подготовка уж больно липовая, — вполголоса, чтобы не обидеть Петровича, сказал старший монтер.

— Подготовка! Сколько можно? — озлился Петрович. — Меня на эту должность выбирали, когда Василий под стол пешком ходил. На пенсию скоро, а все не переизбирают… — Встал, хмуря брови, посмотрел на Федора. — Вон здоровяк какой! Под ногами мешаться будет, и то хорошо. Чтоб без опозданий.

Он вышел, и в открытую дверь ворвался тугой шум машин.

Разновозрастная команда электрического цеха стойко держалась первую половину игры. Даже атаковала, и центр Радий Бушмелев забил красивый мяч в левый нижний угол.

Вечернее небо померкло. Окна верхних этажей отражали багрянец заката. Стало прохладно, и зрители надели плащи, пальто. Они теснились на трибунах и у кромки беговой дорожки. Походило, что на скамьях бушевал ветер и качал болельщиков — они кричали, и от этого крика над стадионом летали встревоженные голуби.

Не торопясь, вразвалку бегал по полю физорг. Он взял у мастера Откосова свисток и держал его в зубах. Остановив после нарушения игру, сорвал с головы кепку и замахал, объясняя жестами, в какую сторону бить штрафной.

Федор стер ногу тесным бутсом, но продолжал бегать. Он самоотверженно бросался на турбинистов, и они порой уступали мяч, устрашенные его решимостью. «Не выдержим, — устало махнул Вася Елкин — центр защиты. — Они нынче взяли».

Команда электрического цеха уходила со стадиона. Рядом на железнодорожном мосту грохотал поезд. Митя махал руками, доказывал что-то Илье. Он вовсю старался сегодня, успевал помогать нападающим и уходить в защиту. И теперь сильнее других переживал проигрыш. Когда пронзительный свисток Петровича объявил, что матч окончен, Митя, не глядя ни на кого, пошел к центру, потом так же демонстративно в раздевалку. Только там сказал:

— Шмакадявки! Продули!

Федор, стоя под теплым душем и чувствуя, как вода смывает усталость, уже не думал об игре, о поражении. Его беспокоило, что он поздно приедет к Валентине. А тут еще стертый палец…

— Физорга надо менять, — услышал он Васю Елкина.

— Конечно. И давно, — покашливая, говорил Илья.

— И сменим! — уверял Радий Бушмелев.

«Правильно, — торопливо намыливая голову, молча соглашался Федор, — разве так организовывают? За неделю и кого попало. Какой я футболист?»

Вечером подул ветер, сразу стало холодно. Стучали ветками тополя. Федор сильно хромал. «Зря не взял конспект, а то бы почитал в трамвае». В глубоком кармане его пальто брякала мелочь.

Вернулся он, когда круглые электрические часы над тумбочкой тети Луши показывали начало двенадцатого. В комнате Илья и Рита пили чай. На блюдце лежали дольки лимона.

Рита помешивала чай ложечкой. Она была в ситцевом халатике и косынке, туго охватывающей голову, — совсем девочка-школьница.

— А где Митя? — спросил Федор, чтоб сказать что-нибудь.

Илья поднял указательный палец и ткнул через плечо.

— Мимо проходил, не видел?

Федор поскреб подбородок, и мягкая виноватая улыбка появилась на его губах. В коридоре, где не горело сразу две лампочки, на диване, он заметил, сидели Митя и Галя.

— Ну да! — сказал он. — А я почитаю… Английский заедает.

Илья и Рита ушли. В комнате остался тонкий запах ее духов. Валентину Федор сегодня так и не увидел. Днем она была в парке, а вечером не то ушла в театр, не то уехала ночевать к подруге. Он оставил ей записку — писал, что его заедает английский, и химия, и математика, что надо заниматься, иначе запустит и уж тогда не сумеет догнать.

Федор прилег на кровать не раздеваясь и задремал. А когда проснулся, горела настольная лампа, прикрытая газетой поверх абажура. Илья лежал на спине и громко похрапывал. Федор разделся. Стертый палец ныл, ноги болели. Он лег под простыню и закрыл глаза. Сон не приходил, его начинало тревожить ощущение, что потерял сегодня что-то большое, очень дорогое ему.

Распахнув дверь, вошел Митя. Повесив на спинку стула пиджак, увидел, что Федор не спит, смотрит на него без улыбки, серьезно.

— Привет! Как съездил? Галка, понимаешь, жуть дело! Ты спишь? В общем, ну ее к черту… А той в редакцию звонил. Во девочка! Свет выключить?

Стало темно. Чуть громче прежнего похрапывал Илья. Дмитрий уснул, едва прикоснувшись головой к подушке. В доме через улицу надоедливо играла радиола.

«Завтра поеду к Валентинке, — решил вдруг Федор. — Нет. Завтра техучеба. Послезавтра лекции. Поеду в среду», — это успокоило его.

ЕЛКИНУ ДАЮТ ПОРУЧЕНИЕ

Вася Елкин нарисовал черта. У черта торчал птичий нос, лошадиный хвост и рога на макушке. «Неужели меня выберут физоргом цеха?» — спрашивал черт, глядя печальными глазами.

И Вася, подрисовывая кочергу, отвечал: «Наверное, выберут… Этот деятель Радий давно все решил». — Вася дал в руку черту шляпу и написал на ней: «Караул».

…Радий Бушмелев «закруглялся». Заседание подходило к концу, оставалось еще два-три вопроса.

— Итак, — говорил Радий, — все согласны, что спортивную работу мы забыли? Давно пора иметь нового физорга. Я советовался с ребятами…

— Только с ребятами! — крикнула Люба Лебедева.

— Не привязывайся к слову! Я выражаю общее мнение, называя монтера Елкина Василия.

Вася вобрал голову в плечи, внимательно рассматривая бумагу на столе. Он волновался, было приятно слышать слова Радия. Черт на бумаге превращался в коня. У коня по ветру развевался хвост. Конь кричал: «Караул!» А в голове у Васи уже мелькали планы и предложения.

— Я думаю, — продолжал Радий, — Вася Елкин справится с работой. В цехе будут кубки по футболу и по другим видам спорта.

«Само собой, бездельничать не дам! — мечтал Вася. — Зимой начнем тренировки. Достанем форму. Дисциплинку наладим, а летом — товарищеские встречи».

— Как, Елкин, принимаешь предложение товарищей?

Вася медленно поднялся, точно ему было трудно, поглядел в окно.

— Я не могу, — сказал он наконец. — Отказываюсь. Во-первых, учусь уже на третьем курсе. Потом… никогда этим не занимался и вообще…

— Вообще отказываешься?

— Отказываюсь, — с трудом выдохнул Вася. — Не справлюсь я.

— Да не бойся, — сказал ему сосед, техник Костров.

— Поможем! — добавил уверенно слесарь Ищенко.

За окном белело небо и крыши домов, только провода были иссиня-черными.

— Берись, Вася, — Люба Лебедева даже привстала с места, светлые глазки ее стали озорными.

— Елкин, надумал? — повторил Бушмелев.

— Будем помогать! — крикнула тонким голоском Люба.

— Тогда… — Вася снова глянул в окно. — Если будут все помогать, я могу попробовать.

— «Может быть», «наверное», «не знаю»! Что за шатания? Отвечай четко. — Радий даже подался вперед, касаясь ладонями кумача на столе. — Говори — берешься?

— Я сказал, что берусь! — Васины уши порозовели. — Только учти, Радий, что работа запущена и тебе не удастся быть в стороне. Я покоя не дам!

Вася сел. Ему казалось, что все смотрят на него. Сердце радостно стучало. Бушмелев продолжал.

— Переходим к следующему вопросу. Докладывает член КПСС Егор Павлович Опухтин — комендант общежития.

Опухтин поднялся, не спеша отодвинул стул и пошел к трибуне. На широком располневшем теле черный костюм сидел мешковато.

— Молодые люди, — сказал Опухтин и опустил голову к запискам, разложенным на трибуне, — на нашем предприятии, борющемся за звание коммунистического труда, значительные недоработки в деле вечерней и заочной учебы…

Год назад Егор Павлович вернулся на ГРЭС из армии. Он прослужил двадцать пять лет и демобилизовался в звании подполковника. Первое, что предпринял он в новой должности коменданта, потребовал от партийной организации и дирекции уволить из общежития воспитателя.

«Здоровый молодой парень, — доказывал он. — Ему бы в цехе ворочать, а он культпоходы организовывает. Да я сам берусь организовать все, что делали воспитатели». Обиженный воспитатель попросил расчет. Избрали новый бытсовет под председательством Ильи Косотурова.

— На нашей станции, справедливо названной кузницей кадров…

— Сейчас скажет, — прошептала Галя, наклоняясь к Федору, — что на нашей станции работали начальники и директора других ГРЭС… Ну вот, так и есть, слышишь.

За столом поднялся Радий и осуждающе посмотрел на Галю.

— Что сопутствовало их успехам? — продолжал Опухтин.

— Дисциплина! — сказал Радий, глядя на Галю.

— Правильно заметил товарищ, — подхватил комендант. Дисциплина. Но еще и учеба. А у нас в общежитии и вообще на станции есть, которые хитро обманывают себя и общественность.

— У нас почти все учатся! — пробасил Ищенко. — Как бы плохо от этого не было?

— Ага! — громко сказала Галя.

— Товарищи! Ищенко! — Радий карандашом постучал по столу. — Сами себя задерживаете. Базар устраиваете.

— Плохо от этого быть не может. Только хорошо. И сейчас мы должны выяснить, какие меры надо принять к таким товарищам, как Егоров — электрослесарь из седьмой комнаты, который каждую осень записывается в восьмой класс, а через три месяца бросает учебу. Ведь надо помнить, что…

— Без образования… — подсказала Галя.

— Да, — продолжал он, — мы не освоим новую материальную часть и автоматику…

— А почему нас-то позвали? — спросил Федор у сидевшего рядом Ильи.

— Наверно, как представителей от общежития…

— Я кончаю свое выступление, но я пригласил двух жильцов: Полугорова Федора и Илью Косотурова. Вы их, конечно, знаете. Эти люди имеют твердую цель в жизни. Они решили стать технически образованными, а почему — сами скажут.

Кто-то постучал в дверь громко, но вежливо. Несколько раз. Радий поднял голову. Дверь открылась — на пороге стояла Аля Брусенцова.

— Простите, мне нужен Илья. Разрешите, я подожду его здесь.

Она прошла к соседнему столу у стены и села, с любопытством рассматривая собравшихся в красном уголке.

— У нас вот интересный разговор зашел о цели в жизни. Ну, я скажу, что лично у меня нет особой цели. Получить диплом техника, расти на производстве. А что еще? — Радий развел руками, показывая, что большего сказать не может.

«И у меня ведь так, — думал Федор. — Хочу кончить институт, чтобы уж сразу высшее образование было. Такое время нынче. Ну, а дальше? Хочу, чтоб работа была на станции. А если квартиру дадут, то и уезжать с ГРЭС не стану. Женюсь на Вале». Он глянул на Галину, которая сидела рядом, подперев ладонью подбородок, и сказал:

— Какая цель должна называться большой?

— Большие цели умные люди ставят перед собой еще в детстве, — ответила Галя, не меняя позы.

— Радий! — Илья медленно поднялся из-за стола. — Дай мне слово. Мы, как любит говорить Егор Павлович, рядовые бойцы — рабочие. И не каждый из нас выдумает порох… Но вот у меня есть цель в жизни. Нравится мне каждое дело доводить до толка. Я инженер, но работаю слесарем, и не потому, что куражусь или деньги выгоняю, а потому что мне по душе ремонтные, монтажные работы. И на Ургунскую ГРЭС мне очень хочется. Не знаю, понятно ли я говорил, но чувствую, что цель-то у меня есть и, честное слово, не маленькая.

— А я, — вставил Ищенко, — за любимую работу, чтоб она была с живинкой. И еще я думаю, у каждого человека есть эта живинка и талант, но найти себя не каждому удается.

— Ребята! — всполошился Радий. — А как же все это в протокол записать? Решение какое принять?

— Решение! — Галка вскочила с места. — У нас сегодня корреспондентка из газеты. Пусть напишет. Получился бы большой разговор. — Она хотела сказать еще что-то, но, встретившись с пристальным взглядом Али, замолчала.

За проходную вышли все вместе. Мимо, рассыпая искры в плотные синие сумерки, пронесся локомотив. Протащил за собой грохочущий состав. Поднялся шлагбаум.

К автобусной остановке Аля свернула одна. Встала у освещенного щита объявлений. Спрятала руки в рукава и задумалась. Высокий парень остановился рядом, чуть не задевая ее плечом. Чувствуя взгляд его, Аля подняла глаза.

— Здравствуйте! — сказал парень.

Она узнала Дмитрия с ГРЭС и улыбнулась ему, продолжая думать о своем.

— Здравствуйте, Митя!

— Я все это сделал нарочно.

— Что нарочно?

— Ну, встретил вас тут… И еще… Но дело в другом. У меня два билета на «Майский буран». Отличная картина — поучительная. Пойдемте?

— Да? Неожиданно как-то. У меня есть сегодня дела.

— Плюньте!

— Разве?

— Конечно.

Она рассмеялась, соглашаясь.

— Что ж, пусть будет по-вашему. Заодно поговорим о тележках Ильи.

Они прошли мимо магазина. Неоновый свет витрин падал на темный асфальт.

МОЖНО ЛИ СТАТЬ НЕСЧАСТНЫМ?

Снег падал и таял… Деревья стояли голые, скучные. Город казался печальным, и только с сумерками, когда загорались огни и в небе над заводами, стирая звезды, полыхали зарева, улицы веселели.

После работы Митя скучал над книгой, покуривая сигарету у окна. Он любил наблюдать, как на улице собираются сумерки и тени делаются непроглядными, точно в лесу. Где-то на щите управления срабатывал фотоэлемент — вспыхивали огни, и чаща тополиных веток делалась загадочной. Облака над домами отражали голубоватый свет.

Дмитрию нравилось в такой час выходить из общежития и торопиться в кино, к приятелям или к Але. Теперь он звонил ей каждый день и, если они договаривались о встрече, заходил в редакцию или ждал около ее дома.

Сегодня они собирались в кино, но опоздали. Раздумывали у автобусной остановки, куда пойти. Давно стемнело, и легкий морозец опустился на землю. Аля спрятала ладони в рукава котиковой дошки.

— Ну, придумывай! — шутливо требовала она. — Куда мы пойдем сегодня?

— Так… Вообще погуляем. По городу. — Он держал ее под руку.

Прогулки «вообще» получались у них интересными. Разговаривали обо всем. Легко понимали друг друга, но, замечал Митя, говорить об умных вещах с Артуром было куда проще — он редко козырял непонятными словами, Аля же привыкла к ним и только смеялась, когда Митя перебивал ее:

— Подожди! А что такое — аргумент? С чем его едят?

— Логический довод, — машинально отвечала она. — Свои соображения следует аргументировать.

— Заковыристое слово. Матчасть — знаю! Каптерку — знаю, аргумента — не знаю.

— Это простое слово, совсем простое.

— Я сам человек простой… Откуда мне знать?

— Это не простота, Митя, а примитивность.

«Ну и пусть, — думал он, — примитивность так примитивность. Каждому свое. А с ней дружу не потому, что она умная и пишет очерки, а так… глаза у нее красивые… А что ходим по улицам, так это временно. Надо уметь ждать. Когда-нибудь позовет к себе».

Они идут широкой улицей, точно темной рекой. С каждой встречей Аля нежней. Даже смех ее стал теперь другим: тихим и ласковым. Митя прижимает локоть ее к себе. «Девка есть девка, — думает он, — ученая или которая кирпичи таскает».

— Сядем на автобус… Через две остановки мой дом. Попьем чаю.

Митя молчит. Главное, не торопиться, главное, не спугнуть.

— Нет, — говорит он вяло. — Что такое чай для двух взрослых людей? Уж лучше я приду в следующий раз с вином. Не прогонишь?

…Он едет обратно. В полупустом автобусе тихо, и всем слышно, как Митя стучит замерзшими ногами. «Потеха. Все идет, как по маслу. Но холодюка, жуть дело! Когда же лето!»

До общежития он пускается со всех ног. По замерзшему асфальту рассыпается гулкий стук.

За тумбочкой сидит тетя Луша. Она спит, уронив голову на руки, прикрыв лицо концом пухового платка. В коридоре уже выключен свет.

— Ого! — Митя смотрит на часы. — Так можно ноги отморозить, запросто! Половина суток на улице.

С дивана встает Галя. Митя видит ее плечи и очертания опущенных рук.

— Откуда ты? — спрашивает она вполголоса. — По телевизору кино было — комедия…

— Гулял. Ночь, звезды, луна, жуть дело. — Ему не хочется говорить.

— А меня не позвал…

— Ты же кино смотрела.

— Кино! Если бы ты позвал.

— Ездил к старому другу. Большая мужская компания!

— Мужская! С журналисткой ты был.

— Да?! Аргумент у тебя есть?

— Есть! — говорит Галя.

— Ну и оставайся со своим аргументом.

— Значит все? — растерянно спрашивает Галя.

Взявшись за ручку двери, Митя думает.

— Все? А что — все? Шла бы ты спать. Счастливых снов.

В комнате один Федор и не за столом с учебниками, а ходит медленно от двери до окна. Ворот рубашки расстегнут, тяжелые плечи опущены, выражение лица постное. От стен к потолку тянутся угловатые тени. Митя сбрасывает ботинки, садится на пол около батареи.

— Ноги застыли, жуть дело. А ты, Федул, что губы надул? Двойку получил?

— Нет. Нам сейчас двойки не ставят.

— Что такой хмурый да невеселый? Неприятность?

Федор продолжает ходить, то и дело заслоняя свет настольной лампы.

— Нет! — говорит он глухо. — Хуже чем неприятность. Как говорить — не знаю.

— Уж как-нибудь скажи. Или никак не говори.

— Валентина выходит замуж… Понимаешь? Выходит замуж за другого.

Митя растерянно скребет лоб.

— Если не шутки, то попал в историю. Аргументы-то есть?

— Что?

— Факты?

— Подруга все рассказала. И как зовут его, и когда свадьба. А может, Валентина со зла? Я редко бываю. Может, просто пугает меня. — Федор останавливается и с надеждой глядит на Митю.

— А ты во что больше веришь?

— Я-то? — Федор вздыхает. — Я ее много лет знаю. Думал, дождется. Понимаешь, она считает, что я недостаточно ее люблю. «На первом плане, — говорит, — у тебя все, что угодно, только не твоя девушка. А мне нужна такая любовь, которая все сметала бы. Вон в книгах на смерть идут ради любви… А ты иной раз пропустить занятия боишься. Нет большой любви, а пробавляться малым не стоит». Вот ее философия. Ну, что сказать ей, как разубедить?

— Один выход есть — послать к чертовой матери! Эгоистка!

— Да! Послать! Пусть как хочет. Жизнь не тетка… Еще вспомянет! — почти кричит Федор.

За дверью шаги и сдержанный шепот. Федор замолкает. Опустив голову, подходит к постели и разбирает ее. Дмитрий тоже укладывается. Настольная лампа освещает комнату ровным светом.

Бесшумно открывается дверь, осторожно в комнату проникает Илья. Он торопливо сдергивает одеяло, кулаком взбивает подушку.

— Ну и жизнь твоя! — говорит с доброй насмешкой Дмитрий. — Жена на одном, ты на другом этаже. Вот тебе, Федя, наглядный аргумент! Радоваться холостякам надо — не жалеть.

— Ладно тебе, — просит Федор.

И Митя замолкает. Лежит на боку, подсунув сухую шершавую ладонь под щеку. Ему видно освещенное окно. Желтые лучи автомобильных фар скользят по тополиным веткам. «Дела! — рассуждает Митя. — Ну, как это можно быть несчастным? Чтоб девчонка тебя не полюбила? Не понимаю, жуть дело!» Он закрывает глаза, и сладкий сон приходит к нему. Митя улыбается, лицо у него чистое, без морщинок. В полусумраке комнаты видно, как смешно оттопырены губы. Тихо в одиннадцатой комнате, тихо в общежитии. Сон обошел все комнаты и теперь правит в этом доме.

В начале рабочего дня Дмитрия вызвали к Вахрушеву. Начальник цеха читал на монтерском пункте вахтенный журнал. Старший монтер Кашкин сидел с другой стороны стола и неторопливо говорил что-то не то Вахрушеву, не то монтеру Васе Елкину.

— Прибыл по вашему приказанию! — весело отрапортовал Дмитрий.

— Садись, — распорядился Вахрушев, поднимая от журнала голову. — Будешь стажироваться на монтерском, в смене Василия Ивановича.

— Не было такого уговора! — бодро ответил Митя. — Как же Откосов из меня человека будет делать?

— У нас порядок, — продолжал серьезно Вахрушев. — Сначала новичок становится монтером.

— Хоть он инженер, хоть кто, — вполголоса, но уверенно, хозяйски вставил Кашкин.

— Узнаешь схему станции. Монтером все закоулки облазишь, — Начальник цеха внимательно разглядывал Дмитрия. — А после этого «курса» вернешься в бригаду к Николаю Васильевичу.

— С сего дня ты — стажер. — Удовлетворенно кашлянул старший монтер, перебивая начальника. — Пока ходи следом за Васей. Он за тебя отвечает. Ходи и учись.

— Начальству видней, — Митя перевел взгляд с Вахрушева на Кашкина. — Хотелось бы с Ильей доделать его тележки… Но ничего не попишешь: приказ есть приказ.

— Сейчас пойдешь со мной, — Вахрушев поднялся. — Инженер по технике безопасности тебя проинструктирует, а после обеда — стажер.

— А получка, Павел Павлович, не того — не уменьшится?

— Получка? — начальник даже не оглянулся. — Зачем тебе получка большая, холостяку?

В полдень солнечные полосы расчертили паркетный пол на питательной площадке у монтерского пункта. Они упирались в черную дверь котельного цеха.

Застекленное помещение для монтеров было расположено с таким расчетом, чтобы в случае аварии одинаково близко было до оборудования машинного зала и котельного цеха.

— Здесь жарко, — сказал Вася Елкин Мите, когда они брали стремянку. — Шумно здесь, но все как-то под руками.

Они подняли на плечи трехметровую стремянку и вынесли в широкий коридор за котлы. Впереди в серых отглаженных брюках и куртке шагал Василий, а Митя, стажер, за ним.

— Я из тебя и монтера и спортсмена настоящего сделаю, — кряхтя под стремянкой, обещал Вася. — Вчера почему на тренировке не был? Выгоню из команды!

— Иди-иди! — слабо протестовал Митя. — Начальник нашелся.

— Ставь! — решительно скомандовал Василий. — Это пятый котел. Видишь, лампочка перегорела… Я полезу, а ты держи стремянку. Тебе, как стажеру, не положено.

— А что мне положено? — Митя сунул руки в карманы брюк.

Василий смахнул с носа пот и поднял указательный палец:

— Твое дело смотреть, что я делаю. Запоминать, где что расположено.

Массивные, точно дома, котлы тянулись вверх и терялись в рыжеватом сумраке. Отвесно ползли трубопроводы, заслоненные коричневой пылью. Лампочки на тонких шнурах провода чуть покачивались от тока горячего воздуха.

Василий без помощи Дмитрия установил стремянку. Озабоченно поглядел в оба конца коридора.

— Знаешь, тут нужна другая, высокая лестница. Идти за ней далеко.

— А как же ты? — Митя, запрокинув голову, посмотрел вверх. — Не дотянешься, Васька, спланируешь.

— А сейчас увидишь. Только то, что я сделаю, строго запрещено техникой безопасности. Увидит кто — полетела моя премия.

Он по-обезьяньи забрался до предпоследней ступени, еще поглядел вниз на Митю:

— Держи хорошенько.

— Держу! — Митя крепче вцепился в стремянку.

Вася поднял руки. Пальцы чуть коснулись перегоревшей лампочки, и сразу густое облачко рыжей пыли повисло над головой. Тело его словно застыло. Он не мог поднять головы, боясь потерять равновесие, и работал на ощупь, следя за движением своих пальцев по теням на стене.

— Никто не появлялся? — спросил Вася, спустившись вниз.

Так они прошли все котлы и сели покурить на ворох забрызганных известкой досок.

— Непонятно, Васька, почему тебя к футболу тянет. Тебе акробатика нужна.

— Смотри, чего там Галка перед котлами маячит? Показание приборов пишет, что ли.

— Нет, Васька, ты просто артист.

— Ну… — Василий довольно улыбнулся. — Зевать не годится — черепком вниз или под напряжение попадешь. Монтерское наше дело… И ты научишься. Всю станцию, как я, руками прощупаешь. Зольное отделение и углеподачу. В котельном есть места, где изоляция сохнет — там вон, за котлами. А когда морозы вдарят — воздушка начнет рваться или РПМ станет. Хлебнешь здесь. — И Вася усмехнулся, прилег, опершись о доски локтем. — А что с Галкой вы… поссорились?

— Что? — не сразу понял Митя. — С Галкой? Иди спроси, а я покурю, подумаю. Может, есть смысл взять ноги в руки — работа тут какая-то не такая — опасная.

— Значит, тебе не дано быть монтером! — В глазах Василия еще не потухла гордость. — На монтерском все наши энергетики побывали, все!

— Слышал. — Митя бросил окурок в пожарный ящик с песком. — Все ваши традиции я уже выучил. Во! И я начинаю славный трудовой путь с монтерского — сила. Подходящий материал для будущей повести о рабочем Митьке.

Они втащили стремянку по крутому трапу на дымососную площадку. Железные перила накалились и теперь жгли руки.

— Тут парочку ввернем, — сказал Василий.

Он сказал еще что-то, но последних слов Митя не расслышал. Злое шипение покрыло все звуки вокруг. Черная липкая пыль поднялась над одним из моторов. Митя присел, бросил стремянку. В черной вихрящейся пыли появился со шлангом в руках Федор, а за ним Артур Откосов, с закопченными щеками. Он поднял руку.

— Привет, Митя!

— Букварь! — Митя даже подпрыгнул. — Гуляй ко мне!

— А у нас опять урок труда… Приучают ко всякой работе. Вот дуем.

— Что делаете? — не понял Дмитрий.

— Продуваем вот эти: «Бабкок и Вилькокс. Манчестер — Глазго» — допотопные английские моторы.

— Митя! Кончай трепаться, — Вася Елкин уже поставил стремянку, — работать надо.

— Видишь, Артурчик, какая у меня работенка. Стой, смотри, за стремянку держись да слушай Елкина.

Они оба взялись за стремянку, и пока Вася вставлял лампочки, обменялись последними новостями.

— В монтеры, значит?

— Как видишь, на вахте теперь.

— А как с журналисткой?

— Хм!.. Мал еще этим интересоваться, но по-дружески скажу: как всегда — аргументируем помаленьку.

— На Чукотку-то собираешься?

— А как же! «Прощай, Зарянск родимый. Мы завтра уезжаем!» Ты как живешь?

— Просто живу, — Артур почему-то виновато улыбнулся. — Ваннами торгую!

— Шутишь, букварь!

— Нет, Митя, что задумано — то сделано. После экзаменов на две недели в Хосту. Туда и обратно самолетом. Ремонтирую приемники, телевизоры, а ванны — это первое, с чего завелся капитал. Встретил меня как-то длиннолицый Травкин. За своего принял… Сейчас, может, слышал, ремонтируют дома под квартиры для молодоженов. Там-то выбросили три негодных ванны совсем на лом. Я сдал такое же количество металлических болванок — и товар мой.

— Звонил Филичкину?

— Звонил. Он осторожный. Сначала не верил: адрес и фамилию спрашивал. На другой день сам мне позвонил — домой. А когда за ваннами приехал на трехтонке, документы проверял. Дотошно проверял и вздыхал. Подлога боялся. Чистенький дядя.

— На трехтонке, говоришь, приезжал за ваннами?

— На трехтонке… Обшарпанная — сама в утиль просится.

— Ну-ну, купец ты удачливый! Валяй, если не лень.

Вася, покачивая стремянку, спускался вниз.

— Ладно, работай, а то двойку получишь по труду, — сказал Митя. Настроение у него испортилось. «Явно за ваннами приезжал отец. Филичкин посылал его. Ну и что? Мне до них раньше дела не было, а теперь подавно! Плевать! «То ли в синий вечер, то ли зорькой раннею перед новой встречей будут расставания».

После работы Дмитрий шел в душ. Купался долго, чувствуя, как колючие струи смывают усталость, и тело становится легким. Появляется желание громко говорить, шутить. В прохладной раздевалке он торопливо надевал чистое белье, костюм и чувствовал себя совсем бодро. Потом с Федором шли в столовую. Иногда к ним присоединялся Илья. Они заказывали обед и графин холодного пива. За столом молчали, но что-то особенно сближало их в эти минуты… На душе у Мити было хорошо — он такой, как все, пока ему нравится на этой старой станции.

Сегодня они обедают с Ильей. Федор заспешил, наверное, в институт на какую-нибудь дополнительную консультацию.

— Кто с тобой работает, Илья?

— Пока Радий Бушмелев.

— Когда испытания?

— Скоро… Кажется, скоро.

Они выходят на улицу, подняв воротники пальто. Осеннее небо пестро от розовых узоров заката и темных полос дыма. Шагают плечо к плечу.

— А как, Илья, с кабелем?

— Снабженцы раздобыли.

— Теперь остановки не будет, так?

— Не будет.

В общежитии Митю останавливает Люба Лебедева. Она смотрит на него, придерживая на груди халатик. Голубые глазки насмешливы.

— Вот что, стажер! — Она бесцеремонно рассматривает его лицо. — Ты сегодня останешься дежурить в красном уголке. Поэты приезжают. Их принять надо.

— Синьорина! Ошиблась адресом! Я дежурил в понедельник.

— Знаю! — Люба морщит пухлые губки. — Знаю, что очередь не твоя, но Федор Полугоров просил тебя подежурить. У него важное личное свидание в городе. Может, и у тебя сегодня важное личное свидание? И за что тебя девчонки любят? — пожала она плечами и ушла не оборачиваясь.

— Ишь ты! — улыбнулся Митя. — Ладно, встречу поэтов… Прижала Федьку жизнь, жуть дело.

ВАЛЯ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ

Значит, и так бывает, — рассуждал Федор, — близкий, родной человек становится далеким, словно он на другой планете, и нет к нему дорог — хоть умри. — Он шел серединой улицы. Фонари, похожие на лимоны, роняли худосочный свет, и только окна домов лучились ярко. В море темноты здания казались белыми башнями, а между ними плыл золотой месяц. В каждом переулке свой золотой месяц задевал рогом красный огонек телевизионной вышки.

Ну, придет сейчас к ней, а что скажет? Разве она отложит свадьбу? Только посмеется: «Обегал ты всех подруг, всем успел нажаловаться! А зачем? Что с воза упало — пропало». И все теперь станут смеяться. И сестры, и отец. Упустил невесту, скажут, срамота!

А может, случится необыкновенное? Увидит она его и очнется, вспомнит все. Федор торопился, словно это действительно может произойти.

В поздний час улица опустела. Федор все еще ходил по тротуару возле Валентининого дома. Он так и не решился войти к ней. Ветер качал карагачи, и тени их дрожали на асфальте. Окна большого дома гасли. Стена становилась похожей на шахматную доску в темных и светлых квадратах.

Федор остановился напротив, у глухой стены. А окна гаснут и гаснут, лишь несколько ярких квадратов осталось. И вдруг в подъезде веселый шум. Обрывки фраз, смех, топот ног — на улицу выходят люди. Федор узнает подруг Валентины. Ему становится не по себе, хочется бежать или втиснуть себя в кирпичную стену.

…Слепнут последние окна на стене большого дома. Остается гореть только одно — розовое от света и счастья.

Значит, все кончено. Валя вышла замуж. И там, за розовым окном, они двое. Федор понимает, что надо уходить, не думать о ней, но остается на месте. Ему больно, и от этой боли он не может сделать шага. Он заледенел, стал холодным, колючим осколком, как голубоватые звезды над городом. Ему лететь вместе с ними и быть одному в бесконечном пути.

Тетя Луша долго не могла проснуться. И только когда зазвенели стекла — на старушку точно холодной водой брызнули. Она села на диване и ахнула: «Стучит кто-то!»

Федора тетя Луша узнала не сразу.

— Кто будешь? — спросила она сонным голосом, поправляя платок.

— Я, тетя Луша.

— Батюшки! — удивилась она. — Это откуда же? Напугал меня до смерти.

Федора бил озноб. Он прижался к батарее.

— Горячего бы, тетя Луша.

— Сейчас, Федя, сейчас. Титан подтоплю.

Она суетилась, точно мать возле сына. Федор закрыл глаза. Тело ломило, сердце не оттаивало. Белый снежный свет вставал перед ним.

— Где же тебя носило? — шептала тетя Луша, наливая кипяток в кружку. — Снимай ботинки — ноги оттирай.

Он пил кипяток и чувствовал, как отходят губы и рукам становится легче. Теперь хотелось только согреться.

Ночью выпал легкий, как пух, снег. На оконных карнизах он лежал ровным слоем — снежинка к снежинке — холодный, летучий. Солнечный луч, заглядывая в окно, позолотил снег, упал на крашеные половицы, и тихий добрый сон растаял. Зазвонил на тумбочке будильник, за дверью послышались шаги, рядом в комнате запела радиола. Наступило воскресное утро.

Илья первый открыл глаза, но не сорвался с постели, как в рабочие дни. Он любил вот так просто полежать, помечтать, разглядывая за окном тополиные ветки, когда первые лучи еще не испачканы дымами, и птицы беззаботно греются на тонких прутиках, в веселом свете.

Сладко позевывая и садясь на постели, Илья увидел, что Федор глядит в потолок потускневшим, тяжелым взглядом.

— Ты что, не спал? — громко спросил он, вставая с кровати. Пружины певуче заскрипели.

Наверное, от этого скрипа проснулся Дмитрий, сразу отшвырнул одеяло и, мигая от солнца, пропел:

— Кукареку! Вставай, поднимайся, рабочий народ! Федор! С тебя пол-литру! — Он опустил на пол ноги. — За вчерашнее дежурство и за выходной…

— Да-а, денек! — согласился Илья и похлопал себя по груди. Подошел, открыл форточку.

— Федька, как кончилось твое свидание? Нормально или жуть дело? Ты вчера много потерял, что ушел — к нам поэты приезжали, стихи читали. «Выходите, звери, из зверинца — я принес ключи от ваших клеток!» Во стихи!

Федор вылез из-под одеяла, убрал волосы со лба. Не поднимая головы, стал заправлять постель. Митя подошел к нему и хлопнул ладонью по спине.

— Остался на бобах? Ну и ну!

Федор обернулся. Щеки у него алели, а подбородок побелел, точно был обсыпан мукой.

— Свадьба вчера была, — ответил усталым голосом.

— Э-э-э, парень, да у тебя никак жар, — Митя приложил ладонь ко лбу Федора. — Отчего это? От любви?

— Не смейся, Митька! — Илья перестал делать зарядку. — Женщины все могут!

— Что? — хихикнул Митя. — Что могут женщины?

— Могут дать человеку счастье, окрылить, — серьезно сказал Илья, — а могут и отнять веру в жизнь.

— Брось, Федор, кукситься, — смеялся Митя, — просто у тебя самолюбие играет.

— Я же не деревянный, — сказал Федор, поправляя на постели подушку. — Обидно… Думал, как у людей будет, дождется.

Илья с Дмитрием переглянулись. Федор дышал как после тяжелой работы и облизывал губы.

— Ты, может, простыл? Сунь градусник под мышку, — посоветовал Илья.

— В таком разе, ребята, не дурно выпить.

— Может, к вечеру, ребята. Сейчас мне в институт, — Федор подошел к вешалке, погладил пальто. — Мне неохота идти, но что делать? — Снял шапку, выронил ее из рук. Неловко нагнулся, поднял. Стал надевать пальто, попадая с трудом в рукава. Он толкнул дверь и пригнулся, словно для того, чтобы легче пройти, но попятился.

Через порог хозяйкой ступила Рита, в белом фартучке, в домашней косынке.

— Пожалуйста, не расходитесь! — сказала она. — Все будем пить кофе.

— Слышал? — Илья поймал Федора за рукав. — Общественный завтрак, оставайся. Женская инициатива.

— И покрепче что-нибудь найдем! — добавил Митя, доставая из тумбочки зубной порошок.

— Пожалуйста, не ломайся, Федор, — сказала Рита. — Девочки напекли оладий.

— Я понимаю, — Федор серьезно смотрел на Риту. — Но мне в институт. Опаздываю.

— Но сегодня воскресенье, Федя!

— По расписанию у нас сегодня лекции.

Он ушел.

— Риточка! — Дмитрий подмигнул. — Федя попал в историю с милицией. У него хандра. Вчера выходил из трамвая с задней площадки и повздорил с представителями порядка.

— Я все знаю! — Рита поставила на стол чайник. — Мне его ужасно жалко. Мы с Галкой и затеяли этот завтрак. Позвали Радия.

— Откуда вам-то известно? — Илья повесил на шею полотенце.

— Мы с Галкой все знаем! У Феди несчастная любовь, и не надо над этим смеяться!

Илья и Митя вернулись из умывальни розовые после холодной воды.

За столом сидел Радий Бушмелев с развернутой газетой в руках. Люба Лебедева разливала кофе, а Галя, притихшая, похорошевшая, в светлом легком платьице, раскладывала вилки и ложечки.

— Ого! Это я понимаю, забота о холостяках. А где же вино?

Не глядя на Митю, Галя ответила:

— Во-первых, здесь есть семейные, а во-вторых, вина не будет совсем!

МЕЧТЫ ИЛЬИ КОСОТУРОВА

Илья подошел к окну.

Голуби легко ныряли с карниза в глубокий колодец станционного двора и снова поднимались к холодному сизому небу.

«Умеют! — завидовал он. — Это и есть талант, когда просто, от всей души». — Отвернулся от окна, стал глядеть под ноги.

В коридоре углеподачи было тихо, от свежевыкрашенных тележек попахивало спиртом. Тележки были готовы к испытаниям.

Талант не возьмешь в инструменталке. Родиться с ним надо. Бывают неудачи, ошибки, но если человек талантлив, у него предчувствие пути, широкие горизонты.

Рабочие зольного отделения, наверняка, не раз видели, как быстрое течение реки уносит ил со дна, но никому из них не пришла мысль о гидрозолоудалении.

А человек талантливый задумался: «Почему бы не протянуть трубы и не погнать по ним насосами воду? Раскаленный шлак из бункеров будет сыпаться в воду, а вода унесет его на шлаковое поле».

За это предложение техник Москвин получил Государственную премию. Сейчас двое дежурных справляются со всей системой. В отделении побелено, светло, только тихо шуршит вода и шлак в стальных трубах. И не верится, что было время, когда раскаленный шлак сыпался из бункеров в вагонетки, а зольщики (в смене их было сорок человек) в респираторах вручную откатывали вагонетки. Дым, грохот, и где-то под потолком — зеленоватые пятна ртутных ламп.

«Мне славы не надо! — размышлял Илья. — Впрочем, за дело… Но разве на станции есть теперь такие узкие места, как зольное. Надо отправляться на новые станции. Там простор. «Старушка» научила многому, пришло время прощаться».

…Вспомнился ему день, когда страна запустила спутник… Рядом со щитом управления, в кабинете дежурного инженера, собрались тогда все, кто мог покинуть рабочее место. Стояли у открытого окна, не зажигая света. Чистая россыпь звезд казалась особенно загадочной. Спорили о том, через десять или тридцать лет полетят люди на Марс. От прохладного ветерка, от волнения Илью немного знобило. Над прудом поднимался туман, и звезды мерцали в нем кроваво-красными огоньками. Хорошая зависть тревожила Илью. Он, конечно, не поведет звездолет, не ступит на соседнюю планету: двадцать восемь лет — возраст… Но вот большим инженером еще может стать! И успеет сделать для энергетики страны многое. В век космоса не может он, Илья Косотуров, оставаться только слесарем. Он стоял у оконного косяка и глядел в черное звездное небо. Спутник появился неожиданно из-за крыши водоприемника. Он был крупнее звезд и летел ниже, летел быстро — казалось, слышны были его сигналы.

Пришел Радий Бушмелев, сунул банку с изоляционным лаком под тумбочку дежурного слесаря: может, пригодится.

— Илья, такое дело, — Радий встал рядом, разглядывая стену, припорошенную угольной пылью. — Завтра Федор выписывается из больницы.

— Не завтра, а в среду, — уточнил Илья.

— Почему именно в среду?

— Элементарно — Галина сказала.

— Она, что ли, была у него и вчера?

— Вчера и сегодня.

— Так-так, — задумчиво протянул Радий, касаясь ладонью пыльной стены. — Контакт, кажется, установлен прочный. «Как бы чего не вышло».

— Возможно, но ты хотел о другом спросить.

— Да! Советовался я с членами бюро. Решили просить тебя помочь Федору — в институте он здорово отстал.

Илья поглядел на Бушмелева в упор и пожал плечами.

— Конечно! Странный парень, зачем давать поручение, когда по-человечески так и должно быть.

Щеки у Радия потемнели, он отвел глаза и, глядя в окно, сказал:

— Голубей развелось. Кругом высокое напряжение, а они гнезда устраивают — непорядок.

Донесся шум шагов на лестницах.

— Идут! — заволновался Радий.

— Погоняем тележенции, — излишне радостно сказал Илья и торопливо потер руки.

В конце узкого сумрачного прохода показался начальник цеха. За ним шел запыхавшийся мастер Откосов, а рядом, задевая мастера плечом, техник Костров. Замыкали шествие Дмитрий, с меггером в руках, и Кашкин.

Вахрушев прошел мимо тележек, словно не заметил их. Осмотрелся и заворчал, досадливо морщась.

— Что же, котельщики окна промыть не могут? Включите хотя бы свет.

— Радий! — тихо сказал Илья. — Свет.

— Все готово? — спросил Вахрушев.

— Все готово, Павел Павлович, — ответил Илья. — Разрешите тележки ставить под напряжение?

Начальник цеха чуть кивнул головой. Мастер Откосов и Костров обошли тележки. Замерев на рельсах, они точно дремали.

Кашкин и Митя прозванивали меггером электрические цепи. Вахрушев закурил и, протягивая пачку сигарет Илье, сказал:

— Наконец и котельщики пожаловали.

Появились инженер котельного цеха Ищенко и слесари углеподачи — Курманов, Игошев, Галиев. Около двадцати лет работали они здесь. Похожие друг на друга, как братья, они поднимались под крышу, бойко топая сапогами по железным прогнутым ступеням, вручную катали тележки от бункера к бункеру. Возвращались со смены молчаливые, устало опустив руки.

— Посмотрим давай! — сказал старший из слесарей, подавая руку Илье. — Поглядим, как бегать будут.

— Ну, Степан Поликарпович, я начинаю, — обратился Вахрушев к представителю котельного цеха.

— Давай, Павел Павлович, — согласился Ищенко, отступая к окну.

— Тележки поставлены под напряжение, — доложил начальнику старший монтер Кашкин.

— Включайте.

Было похоже, что Вахрушев сказал это Кашкину, но Илья сам направился к рубильнику и резко толкнул его вверх. И ничего не случилось. Тележки остались без движения. Митя растерянно глянул на Илью.

— Ну? — громко сказал Ищенко.

— Включил? — спросил тихим, казалось, равнодушным голосом Вахрушев.

Какое-то время тележки были неподвижны, но вот одна легко снялась с места, заскользила по рельсам, все убыстряя бег. Вот-вот ударит в стену, но вдруг замерла, и только легкое черное облачко угольной пыли осело рядом с ней. Поток угля скользнул в лотки тележки и стал падать в бункер.

Вахрушев закурил вторую папиросу.

— Где кабель-то раздобыли? — спросил Ищенко у Откосова.

— Выкрутились, — хитровато улыбнулся мастер.

— Ладно бегает! — Игошев покачал головой. — Шибко все делает! Хорошая машина, а что же теперь, начальник, мы станем работать? — И засмеялся.

Остальные слесари молчали.

— Что, деды, головы повесили! — крикнул им Митя. — Кончилась ваша служба. Отлазили под крышу!

— Найдем работу, — вмешался Ищенко. — Руки были бы.

— Хорошо бегают, — говорил Игошев. — Умная твоя голова, Илья.

Илья закурил сигарету, пальцы его не дрожали, он даже скучно поглядывал на электриков и только на Ищенко чуть свысока с довольной улыбкой: «Не верил, спорил со мной, чудак… А все это вот как просто!»

Испытывали тележки до самого обеда. Потом Вахрушев пригласил комиссию к себе в кабинет.

После обеда, не заходя в мастерскую бригады, Илья спустился в зольное отделение.

Пахло мокрой золой, и кое-где пробивался пар из бункеров и люков на трубах. Яркие лампы в арматурах освещали помещение белым светом. Дежурный зольщик в резиновых сапогах поливал из шланга цементный пол.

— Здорово! — сказал он Илье. — Свою ищешь? А вон она.

Рита, с узким ведром и совком на длинной ручке, брала пробу шлака. Она открывала небольшой лючок на бункере, и оттуда падал шлак, влажный, но еще горячий. Рита клала его в железную коробку, коробку — в ведро.

В лаборатории шлак размалывали, сушили и делали анализ.

Илье показалось нескромным сразу сообщать о тележках, он заговорил о Федоре.

Рита оживилась:

— Галя сказала, чтобы я испекла пирог. Федора выписывают послезавтра. Она поедет за ним на такси, а потом отметим.

Илья потоптался на месте.

— Пожалуй, я пойду. — Он посмотрел на беленые пронумерованные колонны и пошел к трапу наверх в котельный цех.

— Илья! — остановила мужа Рита. В голосе ее чувствовалась нежность. — Ну, а как же тележки?

— Тележки? Отлично. Нашим электрикам понравились. Завтра главному продемонстрирую — и в работу… Давай ведро донесу.

— Вот еще! Всегда сама таскаю.

Он махнул рукой.

— Пожалуйста! — И пошел, перепрыгивая через лужи.

Поднимаясь крутым трапом, Илья увидел голубей на узком карнизе окна. Они грелись на припеке и ворковали. Илья остановился… Когда-то у отца его была голубятня. И он всегда помнил, что голубята вылупляются из яиц голыми, уродливыми. Нужно время, чтобы они научились летать. Он усмехнулся. «Я как эти голубята. Не умею летать. Не научился. Разве такими бывают большие инженеры? Впрочем, кто это знает точно?»

„НЕЧАЯННЫЙ ИНТЕРЕС“

На берегу пруда Радий и Митя обжигали спутанный цветной провод и обрезки кабеля. Из неглубокой квадратной ямы поднимался зловонный черный дым и подпрыгивало короткое малиновое пламя. Парни сидели спинами к огню на сухой пыльной траве, глядели в воду. Она походила на застывший вар, и лишь там, где сбрасывалась отработанная станцией горячая вода, клокотали мутно-серые волны и длинные полосы пены тянулись к стальным щитам плотины.

— Летом у берега линь клюет, — сказал Радий. — Часика в четыре придешь и до гудка натаскаешь штук тридцать.

— Ко всем твоим недостаткам ты еще и рыбак?

— А ко всем твоим, Митька, ты еще и болтун.

— Болтовня — гимнастика мозга. А чем еще прикажешь заниматься? Когда же из меня начнут «кадру» отковывать, так чтоб искры летели?

Они помолчали, недовольные друг другом. Дмитрий кутался в старый ватник без пуговиц. У Радия зябли ноги, и он постукивал ботинками носок о носок.

— Канун праздника, — проговорил Дмитрий. — По случаю данных торжеств разрешаю тебе отпустить бороду. Из-за меня ты ее сбрил.

— Что ты! Просто с бородой много хлопот.

— Для женского персонала. Придешь к нам, а Галка тебя за бороду!

— Я-то что? Вот тебя она по загривку. Ты же ей изменил, а Федор наоборот.

— А знаешь, Галка и Федор — пара. — Серьезно проговорил Дмитрий. — Оба старательные. Федьку невеста бросила — ночь прострадал под ее окнами и схватил воспаление легких. А Галка, конечно, жуть дело… Я говорил — замуж ей пора!

— Они друг о друге заботятся, как друзья.

— Запиши это как достижение комсомольской организации.

— Не остри! Это уже не шутки, а ехидство!

— Чего там? — Митя толкнул плечом Радия. — Прошлый раз бригадой в театр ходили, а ты это как мероприятие записал.

— А ты спать завалился…

— В театр надо ходить, когда потребность появится, — неуверенно стал оправдываться Митя. — А прошлый раз была у меня другая потребность — придавить храповицкого. А вообще, ты сам часто в театры холишь?

— Хожу… В воскресенье «Аиду» смотрели с Лебедевой.

— Оперу не смотрят, комсорг, а слушают. Когда рабочий класс наберется культуры?

— Может, ты и прав, но… — спокойно ответил Радий.

— А книги ты читаешь, комсорг? — перебил его Митя.

Радий нахмурился, в глазах мелькнула обида.

— Читаешь, выходит. А слышал, что Ольга Форш — бабушка Леонида Утесова.

— Нет, этого не слышал.

— И никогда не услышишь! А кто Альберт Эйнштейн?

— Ну, это немецкий физик!

— Знаешь… А когда меня спросили, я ответил, чтоб не опозориться, что Эйнштейн — немецкий генерал, которого взяли в плен под Волгоградом. Смеялись, жуть дело. Хохма хорошая получилась, а мне не легче.

— Где тебя спросили?

— Где спрашивали — тебя там спрашивать не будут. Ты меня слушаешь? Почему после армии мы зверски теряли наше доброе и бесценное время?

Митя сделал паузу. Дал Радию подумать.

— Я свое время не терял, — твердо ответил Радий.

— Помолчи, — Митя смотрел на лоток сброса, где клокотала, пенилась быстрая вода. — Я тебе повторяю, жуть дело, почему мы все же так мало знаем? Какие на небе звезды? Как их зовут?

— Что с тобой? — удивился Радий и сразу подобрел. — Что ты кричишь?

— Нет, что с тобой, комсорг? Ты встречал человека, девчонку, пусть парня или старика, который сумел бы показать тебе, что ты темный! Понимаешь — темный… Что многое мимо тебя так и плывет.

— Кто же этот человек, Митя? Девчонка?

— Старик! — огрызнулся Митя. — Так скажи, слышал, что Ольга Форш — бабушка Леонида Утесова?

— Сказал же тебе, не слышал!

— Вот-вот… Возьми в библиотеке все сорок томов умнейшей этой бабушки и ты поймешь, что… — Митя развел руками. — Да-да! Прочти.

— А Леонид Утесов? — Радий посмеивался.

— При чем тут Утесов? Поговорим о серьезных вещах. Когда я приехал из армии, то не встал на комсомольский учет… И теперь у меня на совести грязное пятно. Взносы не плачу, на собрания не хожу. Раньше забыл об этом, а сейчас почему-то вспомнил.

— Ого-го! — раздался откуда-то сверху приглушенный крик. Оба, закинув головы, посмотрели на башню. Синева неба и солнце слепили.

— Елкин там, и еще кто-то с ним, — сказал Радий, жмурясь и чихая.

— Федор там, вот кто! Чего он-то залез? И на земле его ветром шатает.

— Понятно! — сказал Радий. — Монтеры лампочки ставят, к празднику. Иллюминация.

— Да ведь Федька после болезни. Сляжет опять, дуралей, — Митя вскочил с травы. — Там бы и ты мог проветриться.

— И ты бы мог!

— Да и я мог бы. Вот ты пошуруй в яме, а я сбегаю к мастеру. — Митя пнул в огонь клубок разноцветного провода.

Радий поднялся, взял длинный железный прут и ткнул его в яму. Дым потянулся к небу.

— Иди, — сказал он Дмитрию. — Федор и так отстал в институте. Сляжет — пропал год. — Радий подумал: «Хорошо, что теперь Галка за ним ухаживает. Какао ему по утрам варит… и вообще. Говорят, Федор ночи напролет сидит за книгами, а Галка ему с вечера густого чая заварит… и вообще. Наверно, у нее любовь. Хотя… Вот Митя говорит, что ни любви, ни бога, ни хорошего начальства не бывает и что в данном случае Галка просто-напросто замуж собралась».

В кабинете мастера Откосова никого не было. На столе лежали серые конверты с зарплатой. Митя нашел свой, пересчитал деньги, кивнув утвердительно головой, сунул конверт в карман.

— Порядок, к самому празднику…

На письменном столе мастера зазвонил телефон.

— Слушаю! — сказал Митя в трубку.

— Скажите, это электрический цех? — голос был женский, тоненький и приятный.

— Нет! — ответил Митя. — Это хижина дяди Тома.

— Простите!

Митя положил трубку, потом набрал нужный номер.

— Алло, редакция? Брусенцову…

В окно Митя видел, как стлался от пруда жирный дым.

— Нет Брусенцовой? А когда появится? Понятно.

В кабинете стояли пыльные стулья. На столе — прибор с засохшими чернилами. Кальки в рулонах и неподписанные ведомости. Мастер редко заходил сюда.

Опять зазвонил телефон, и тот же тоненький голосок спросил:

— Это электрический цех?

— Угадали, электрический. Что вас интересует?

— Вы странно говорите. Я звоню по делу, из школы… Мне нужен мастер Откосов. Я завуч школы, где учится его сын, Артур.

— Что-нибудь случилось? — спросил Митя.

— Мне бы хотелось поговорить с товарищем Откосовым.

— Тогда позвоните еще разок… Прощайте.

Митя потрогал карман, где лежал конверт с деньгами, по-военному одернул ватник и повернулся к двери. Навстречу, пригибаясь точно от тяжести плеч, вошел мастер Откосов.

— Николай Васильевич, вам из школы звонили, завуч…

— От пруда услыхал? — Мастер был не в духе. — Деньги торопишься забрать.

— Да я тут звонил по срочному делу, понимаете.

— Понимаю. Вот и они звонят по срочному. Хотят, наверно, чтобы провел беседу с малышами, как мы станцию строили, да как на ней трудимся.

Мастер прохаживался по кабинету, косясь на серые конверты. После сухой жары машинного цеха лицо его раскраснелось.

— Скоро я на одни лекции перейду… Последний Октябрьский праздник на станции, весной — на пенсию.

— Линьков ловить станете, Николай Васильевич.

— Сам ты линь!

— А вы думаете, без вас здесь всё сразу так и погибнет.

— Ну и гвоздь! — Откосов помотал головой и тихо рассмеялся. — Иди, куда тебя поставили, работай.

— Разрешите позвонить, Николай Васильевич.

— Звони, мне что, только работать надо.

— Секунду! — Митя набрал номер. — Василий Иванович, звонит Лазнов! Жжем провод, хорошо получается, дыма много… Скоро не кончим. У меня мысль есть. Сейчас расскажу… Федора послали на башню, на верхотуру. Там ветер. Опять простынет, хочу совершить благородный поступок — пусть он идет вниз, а я иллюминацию ставить буду. — Он положил трубку. — Все. Спасибо, Николай Васильевич.

— Не за что. Стой! Ну, как себя чувствуешь? Привык? К станции, к людям, вообще?

— Не знаю, Николай Васильевич. Так подумаешь — привык, а этак глянешь — все же кочегарка, и потянет в великие края, — Митя улыбался.

— На север?

— На север, Николай Васильевич.

— Ну, ступай, — Откосов сел за стол и придвинул свой конверт. — Так.

Митя вышел из кабинета. Прошел по машинному залу, через восьмидесятиметровый пролет котельного цеха — и везде машинисты, слесари, техники что-то проверяли, красили, скребли.

Открыв тяжелый люк башни, увидел синее осеннее небо, близкое и холодное, и солнце на краю горизонта, не слепящее, но большое, желтое.

Дмитрий вылез по пояс из люка, глянул на строй труб и вдруг почувствовал себя на палубе крейсера-флагмана. Митя поднял голову, прищуриваясь от синевы, и вздрогнул — за спиной загрохотала кровля. Он рванулся по лестнице, выскочил на крышу — увидел Федора, Васю Елкина, слесаря Игошева с углеподачи, сварщика Ищенко — родного брата инженера Ищенко, зольщика Щукина из котельного цеха и, наконец, Илью Косотурова, в ватнике, старой ушанке. Они плясали! Колотили в крышу ботинками, хлопали себя ладонями по груди, плечам, коленям. Бледный, с запавшими щеками Федор махал руками.

Митя оторопел. Потом схватил за руку Игошева и, оттащив его от плясунов, спросил, крепко держа за локоть:

— Чего веселитесь? Опять спутник запустили?

— Нет! Какой спутник… Квартиру дали!

— Говори толком, Салават! Кому квартиру?

— Зачем не толком! Всё правильно говорю. Илья ваш, Ищенко и наш Щукин квартиры получили. Сразу трое. К празднику подарок, понимаешь!

Подошел Щукин, прихрамывая и тяжело дыша. Протянул руку Дмитрию.

— Здорово! Видишь, нечаянный интерес нам выпал.

— Обрадовался, дядя! — сказал Митя Щукину. — Готовься к новоселью.

— Да уж на праздничке. На нем и погуляем!

— А к нам кто придет вместо Ильи? Семья нарушается. Нет добра без худа. Эй! Качать, которые квартиры имеют!

Солнце, круглое и чистое, опускалось к горизонту.

ТАКОВА ЖИЗНЬ

Спешат машины, словно догоняют друг друга, или кружат по кольцу без цели, без отдыха. Дмитрий прошел автобусную остановку, не заметил ни знака, ни очереди. Через дорогу дом, точно такой же, в каком живет Аля, газон и кусты сирени, с крепкими, не потерявшими цвета листьями. Митя шагает кромкой тротуара, гордо подняв голову.

«Наплевать! Стоит шапку ломать! Ха! Тогда зачем звала? Разговоры разговаривать? Чай пить? Это и с другой можно, и домой приглашать не надо. Время только зря на нее убил. Хватит».

Он прошел еще одну остановку и, заметив это, только рукой махнул с досады.

…Вечером, часов в восемь, он пришел сегодня к Але. Он не торопился. Он делал все очень осторожно: пил чай и хвалил яблочный пирог. Потом слушал пластинки — серьезную музыку. Во второй части пятой симфонии Чайковского, когда запели гобои, он положил руки на плечи Али.

— Не надо, — сказала она. — Ну, не надо!

Митя знал, что в таких случаях «не надо» следует понимать как «давай-давай». Он стиснул ее плечи и поцеловал в губы. Возможно, Митя поторопился. Возможно, это надо было сделать в третьей части, когда слышится музыка вальса, очаровательная и грациозная, или когда вспыхивает грозная тема рока. Кто знает?

— Не надо. Не смей! — Аля толкнула его ладонями в грудь. Лицо ее осталось холодным и равнодушным, только губы презрительно скривились, точно съела горькое. — Если не хочешь сидеть спокойно, уходи. — Она не удивилась и не рассердилась, точно предвидела это.

— Уходить? — заносчиво переспросил он.

Маленькую комнату освещал матовый плафон. Тахта стояла в тени. На столе, рядом с проигрывателем, — пишущая машинка, стопка бумаги и раскрытая книга. На подоконнике аквариум с зеленой водой и золотыми рыбками. От окна к двери постелен половик. Дверь закрыта. Они одни в квартире. На Але узкая черная юбка и блузка из розового нейлона. Серый жакет наброшен на плечи. На тонкой шее чуть приметна коричневая родинка.

Митя обнял Алю и поцеловал в шею около родинки. Она резко оттолкнула его голову и встала с тахты. Волосы спутались, упали на лоб.

— Долго намерен эмоционировать?

— А что? — растерялся Митя.

— Я же сказала тебе раз, — она спокойно и тщательно укладывала волосы.

— Значит, мне убираться восвояси? Так?

— Не хочешь — не уходи, хочешь — уходи.

Он встал. Он был очень горд. И когда, стукнув дверью, вышел на лестничную площадку, она, наверно, продолжала стоять и укладывать волосы в прическу.

…Машины спешили друг за другом, подсвечивая дорогу фарами. Красный огонек отмечал их след. «Куда идти? — спрашивал себя Митя. — К Сашеньке? Чтобы забыть Алю? Ведь свет клином не сходится…» И ясно понял Митя, что к Сашеньке не пойдет. Она не нужна, и никто теперь не нужен ему. Шагать надо к ребятам в общежитие, где его ждут, где дом.

Тетю Лушу он не встретил, стул у тумбочки пустовал. Проходя коридором, догадался, что на диване беседует парочка. Света не было: ни один монтер не мог наладить освещение в этом месте.

Митя толкнул дверь в комнату и остановился, ослепленный сверканием бутылок, тарелок, рюмок. Он почти забыл свою беду, только чуть ощутимый ледок оставался под сердцем.

Илья сидел во главе стола. Щеки его покраснели от выпитого, и нос лоснился.

— А! — обрадовался Илья. — Третий жилец прибыл!

Радий Бушмелев навалился локтями на стол. Люба, в новом черном платье, сидела рядом. Тетя Луша, притихшая и торжественная, неторопливо пила чай с тортом. Федора не было.

— Ясно! — сказал Митя, все заметив. — Все ясно! Обмывается ключ от квартиры — ближние подступы к новоселью!

Радий поднял голову. Глаза его блестели.

— Ошибаешься, — ответил он внятно. — Здо́рово ошибаешься! Они уезжают…

— В Ургун, — сказал Илья, — на ТЭЦ.

— А квартира? А кто плясал, кто радовался?

— Зато у нас будут масштабы! Работа… должность, — сказала Рита с тихим укором. — Поживем еще в общежитии, на разных этажах.

— Всех провожаю, — заговорила тетя Луша, глядя в блюдце с чаем. — Сколько уж так уехало ребят. Кто куда. Холостых и женатых. А потом и другие за вами.

— Да где же моя штрафная? — Митя поднял стакан. — Правильно, тетя Луша! Свет ведь клином не сходится. За удачу, значит. За счастливое начало и продолжение!

Ледок на сердце холодил, и было Мите совсем не весело. И это непонятное чувство злило и смущало. Он много пил в этот вечер, но оставался трезвым.

Когда разошлись гости, в комнату вошел Федор.

— Ты бы уж женился, — сказал ему Митя. — Занимаешь диван бессменно. О других бы подумал.

В ПРАЗДНИК

С утра падал снег на твердую землю и ветер гнал по-зимнему плотную поземку, но к полудню солнце пробилось сквозь тучи, лукаво и весело посмотрело на землю. Лучи его падали в полотнища окон машинного зала, и желтый паркет лоснился, как натертый. Бледно отсвечивали контактные кольца на генераторах.

На монтерском пункте находилась усиленная вахта: старший мастер Василий Иванович, монтеры — Митя, Федор и Вася Елкин. Они слушали радио. Динамик еще ночью принесли из красного уголка. Это не положено, но начальники смен сделали вид, что не заметили.

Позвонил Вахрушев — поздравил дежурных с праздником. Потом звонили из соседних цехов, из поселка. «Ребята, как дела? — спрашивал Радий. — Мы сегодня в рот хмельного не берем. Завтра игра. По снегу… Отыграться надо».

Митя и Федор пошли в обход по цехам. В котельном машинисты несли дежурство у щитов управления, и было тихо в огромном цехе. На дымососной площадке сухой жар казался приятным. На пролетах углеподачи работали тележки Ильи.

— Где теперь Илья? Ехать приспичило в праздники, Подождать не мог.

— Хотел успеть к работе, чтоб дни не пропадали, — отозвался Федор.

— «То ли в синий вечер, то ли зорькой раннею перед новой встречей будут расставания», — пропел Митя. Они спустились лестничными маршами в зольное отделение.

— Мы, наверное, поженимся, — сказал неожиданно Федор. — Живем рядом, и учиться легче будет… Вот решаем с Галей. Она хорошая.

— Ко мне Артур заходил? — перебил Митя.

— Заходил. Два раза. Я сказал, что ты на стадионе.

В зольном ярко светили лампочки, свет отражался в лужицах на бетонном полу.

— Порядок! — сказал Митя.

— Порядок, — согласился Федор. — И когда вы решили, жуть дело?

— Точно не знаем. Вот съездим в Лазурный к бате, к сестрам.

— Ох, и хлопот!

— Как же по-другому, дело-то большое.

— Дело огромное, — Митя усмехнулся. — Серьезный ты парень, Федя.

— Да. Я серьезный.

— Артур ничего не передавал?

— Нет. Только спросил, где ты.

— Жаль. У него что-то интересное — просто так он не навестит.

Они опять прошли через котельный, отвечая на поздравления, свернули за котлы, где когда-то Митя с Васей Елкиным ставили лампочки. Все оборудование работало четко. На монтерском Василий Иванович, побритый, подстриженный, в галстуке, слушал за столом радио. Вася читал инструкции и зевал.

— Тихо? — спросил Вася.

— Порядок, — ответил Федор.

— Полный порядок, — добавил Митя, — можно звонить Вахрушеву — докладывать, как смена идет.

— Доложим, — буркнул Василий Иванович, — торопиться-то зачем, если смена идет чередом.

Солнечный луч дотянулся до питательной площадки и теперь светил в стекла монтерского пункта.

Митя прошел от стены до стены, потрогал тисы, включил и выключил вентилятор. Он раздумывал и, решившись, подошел к телефону, набрал номер редакции.

— Мне дежурную. Дежурный? — протянул он разочарованно, слыша мужской голос. — Нет, никого и ничего. Я звонил не вам.

После ссоры он впервые позвонил ей. Он старался жить так, как привык без нее, но все стало нудным, пустым: девчонки, шутки, танцы. Чем же занять-то себя?

— Слушай, Василий. В техникуме подготовительные открываются?

Федор, Василий Иванович и Вася Елкин посмотрели на него.

— Открываются, — сказал Вася Елкин.

— Вечерами, понимаешь, зевать я стал. Я бы пошел. Узнай.

Вася кивнул, не стал расспрашивать.

— Какой еще монтер-то будет! — сказал Василий Иванович. — Помяните мое слово. Расторопный. А если учиться начнет, за четыре года в техники вымахает. Растет молодежь!

— Если хотите меня поощрить всякими словами, то напрасно. Я еще ничего решительно не решил. Спрашиваю только.

— Так что? Узнавать про курсы?

— Узнавай, Вася.

«З-з-з-нь!» — пробудился телефон.

— Просим обесточить моторы первой очереди углеподачи, — сказали в трубку.

— Ладно, сделаем, — ответил Василий Иванович. — Митя, сходи.

Митя взял резиновые перчатки.

— Мигом, жуть дело.

По радио передавали марши. Праздник бушевал, как море, а на станции, как и положено на флагмане, люди стояли на вахте.

Заводы продолжали плавить металл и выпускать машины — страна требовала электрическую энергию. Промышленная эскадра полным ходом шла вперед.

СМЕРТЬ ОТКОСОВА

Наступила зима. Снег хрустел под ногами, осыпался с деревьев. Небо, белесое, тяжелое, задевало иглы громоотводов. Ребятишки гоняли шайбу по истоптанным аллеям сквера. Мастер Откосов поглядел на ребят, поднял воротник шубы. «Мы не так играли, — подумал он, — и забавы у нас другие были». Ему стало холодно, спину знобило. Он почувствовал себя старым, даже дряхлым, точно прожил вдвое больше.

…Сегодня его с работы вызывали в школу. Пришел туда в хорошем настроении. Топая по широким лестницам, здоровался с учениками. Он знал всех — их родители работают на ГРЭС. Знакомые носы, глаза.

В кабинете завуч сказала:

— Знаете, неприятность: ваш сын ведет себя недостойно. Вчера его разбирали на комсомольском собрании.

Откосов наклонился вперед, ладонями уперся в стол, сердце неровно стучало.

— За что?

— Он вам не сказал? За воровство.

Николай Васильевич сразу успокоился. Даже смешно стало. «Шутит. Весело начинает разговор».

— Этим занимался родительский комитет. И школе все известно точно. Артур с другом поздно ночью нагрузили школьным металлоломом чужую машину. Правда, через несколько дней они собрали такое же количество металлолома, но нам известно, что украденный в школе металлолом они сдали на склад ЖКО цинкового завода, чтобы приобрести в обмен старые ванны.

Стены кабинета, покрашенные белилами, напоминали снег в сумерках. На высокой женщине была теплая красная кофта. Мастер слушал внимательно, но видел только яркое пятно на белом фоне.

— Сын ваш становится стяжателем. Он ремонтирует приемники. Ему зачем-то нужны деньги. Вы про это знаете? Ремонтирует и берет так называемый «калым». Члены родительского комитета сигнализируют.

Родительский комитет… Это же сварщик Жиганов, жена Павла Павловича, инженер Ищенко, машинист Костров — свои. Срам!

— Я все знаю, — глухо сказал Николай Васильевич, с трудом различая лицо завуча. — Он собирается на юг. Я от него деньги не прячу, но не хочу, чтобы здоровый парень ехал к морю, лежал на песке и смотрел там на голых этих… Он умный парень, пусть в институт поступает. Я так думаю. А он, видно, сам решил копейку собрать. Но вы не беспокойтесь.

В душном кабинете он вспотел. Вышел из школы — не чувствовал холода, а теперь мерз, знобило. Скорее домой. Артур, наверняка, вернулся. Мальчишка переживает один. Сдурел немного. Жизнь. Чего не может случиться?

Откосов прошел сквер, каждый шаг становился тверже, шире. Он привычно нащупал в кармане ключ, согрел его в большом кулаке. В прихожей мастер разделся впотьмах, вынул платок и высморкался. Почему-то медлил пройти в комнату, словно робел.

Артур лежал на диване. Настольная лампа горела рядом на книжной этажерке. Николай Васильевич перешагнул через шнур, протянутый по всей комнате. Сын лежал в стоптанных домашних туфлях, зацепившись ступнями за черный валик. Растрепанные волосы падали на глаза. Увидев отца, Артур лениво поджал ноги и неохотно перевернулся со спины на бок. Нарочитая лень, томность, вялость вытянутых рук, модный белый свитер, узенькие измятые брюки — все это вдруг взбесило Откосова.

— Встань! — загремел он. — Поднимись, орясина, когда отец с тобой разговаривает! Оторви зад от дивана. — И с ужасом почувствовал, что перестает владеть собой. — Ну же!

Артур на мгновение застыл, ошеломленный, глаза пугливо расширились. Безусое лицо его побледнело. Он поправил волосы, опустил с дивана одну ногу, другую, деланно зевнул.

— В школе был? Наслушался?

Николай Васильевич не заметил растерянности сына. Ярость душила Откосова. Говорить он не мог. Артур улыбался заученной презрительной улыбкой. Такие улыбочки мастер встречал, когда ходил с патрулем, когда выдворял из клуба подвыпивших мокрогубых парнишек. «И этот такой же мерзавец!» Откосов размахнулся сплеча и, чувствуя тяжесть кулака, ударил сына. Падая, Артур задел этажерку. Лампа погасла. Книги с глухим стуком посыпались на пол. Николай Васильевич сдавил ладонями виски. Удивляясь тому, что сделал, Откосов мучительно думал, что бы сказать. Но не мог ничего придумать. Голова кружилась. Он опустился на диван, навалившись боком на валик. Ворот рубашки душил, липкий пот выступил на лице.

Минут через сорок открыл глаза, поправил шнур лампы. Хотелось пить, но усталость в теле была такая, что Откосов закрыл глаза. Ни обиды, ни досады на сына больше не было. Звякнул ключ в замочной скважине.

«Куда ушел? — гадал Откосов. — К другу? Или стоит у двери?»

— Артур! — позвал он и усмехнулся, не узнав своего голоса.

Он поднес к лицу кулаки, разжал их — узловатые пальцы были легкими и слабыми.

Николай Васильевич не думал больше о сыне. Вспоминались давно прошедшие годы. Он видел себя босоногим мальчуганом, потом парнем в котловане ГРЭС. Земляки-грабари отправлялись дальше со своими лошадьми и телегами-«самосвалами», а он устроился на курсы электриков, остался в барачной комнатушке с Лизой.

Время тянулось долго. Светало неохотно. Зимняя заря желтела над крышами, не разгораясь. «Замкнуло на землю, — привычно подумал мастер, — утро не идет и не идет».

Николай Васильевич прошел по комнате от стены до стены, стал перед телефоном. Ему было неловко звонить знакомым — разыскивать сына. Он стоял у телефонного аппарата и смотрел в окно. Воздух серел, уже различимыми становились тонкие вершины тополей. Откосов пододвинул стул, сел и снял трубку.

Позвонил приятелю Артура. В трубке — долгие гудки: наверное, все ушли на работу. Николай Васильевич набрал номер школы. В классе Артура еще не было. Откосов надел шубу, застегнулся на все пуговицы. Он чувствовал себя стариком, как вчера у сквера. Ноги казались ватными. «Все-таки он ночевал у друга, где еще? Из мастерской опять позвоню в школу».

У проходной стоял вахтер в белом полушубке.

— Опаздываем? — посмотрел на Откосова веселыми карими глазами.

Волоча ноги, Николай Васильевич добрался до мастерской. Повесил бирку. Табельщицы не было, ее сократили за ненадобностью.

В мастерской работали токарь Иваныч и девушка на строгальном станке. Остальные отправились в машинный зал на ремонт пятой машины. Мастер прошел в кабинет, набрал номер телефона школы. Теперь учительская не отвечала — в школе начались уроки. Николай Васильевич не отнимал руки от телефонной трубки. «С сыном могло бог знает что случиться. Надо бросить все и пойти в школу. Узнать». Телефон словно вздрогнул под ладонью. Откосов сдернул трубку.

— Николай Васильевич, — говорил Радий Бушмелев, — вас ждем.

— Иду, — сказал мастер. — Положил в карман ключи и направился из кабинета.

Над машинным залом плыл кран. Снопы белого света из окон освещали его. На кране устроились монтеры — меняли лампочки верхнего освещения. Гудели машины и электромоторы.

Николай Васильевич остановился у кабельной сборки четвертого генератора. Пять дней подряд Откосов с бригадой ремонтировали его, и вчера ночью машину пустили в работу. Кабельная сборка была одета железным кожухом. На узких дверцах его висел предупредительный сигнал «Смертельно!»

Откосов потянул на себя дверцу. Свинцовая пломба соскользнула со шнура и упала под ноги. Мастер достал связку ключей. Одним открыл дверцу кабельной сборки. Ключ был самодельный. Мастер открывал им дверь любой сборки.

Начищенные шины из красной меди принимали стекающую с генератора энергию. Но внешне медные шины были холодными, безжизненными. Откосов вчера сам проверял в этой сборке места соединений шин и сейчас привычно протянул руку, стараясь одним движением угадать, как затянут болт. Он успел задеть шинку, и голубоватая искра сверкнула под пальцем — точно из-под ногтя выскочила, а другая у ног царапнула бетонный пол. Мастер упал. А на щите управления «выпала» «Земля».

— Земля — на десять киловольт, — сказала дежурная щитовая, и дежурный техник снял трубку прямого телефона.

— Василий Иванович, ищите «Землю». Проверьте и позвоните, что случилось.

ГРЭС прощалась с мастером. Басовитый гудок слышали заводы за рекой, за березовой рощей, за шлаковым полем.

Крупные снежинки падали на красный гроб, на ковер, постланный в кузове машины. Бахрома ковра в снегу, и лицо мастера бело, как снег.

Густо пел гудок. Закуржавелые провода натянулись, стальные опоры и порталы стояли седые. Дымы из четырнадцати труб стелились по самому гребню, опускались до земли.

Ледяной ветер бил Артура в лицо. И большая радостная земля стала вдруг маленьким шариком, где только горе, снег и холодный ветер.

НОЧНАЯ ВАХТА

Сегодня пошел второй месяц, как Дмитрий работал самостоятельно, а Федор уже стажировался на старшего монтера.

…В полночь, приняв смену, Василий Иванович позвонил в химцех, узнал температуру воздуха.

— Тридцать девять! — сказал он монтерам. — Через час все сорок будут.

— Сорок? — переспросил Митя. — Температура как у известного напитка.

На монтерском пункте гудел вентилятор. Федор не поднимал глаз — читал инструкцию, а Кашкин писал в сменном журнале.

— Вот так бы всю смену, — мечтал Митя. — Продули бы моторы, навели чистоту на щите освещения — красота.

— Как у тебя, Митя, с бюро? — Федор перестал читать инструкцию. Он, конечно, знал, что решили члены комсомольского бюро, но выжидательно смотрел на Дмитрия.

— Все в порядке! — ответил Митя с наигранной беззаботностью. — У меня теперь новых забот — жуть дело! Занятия в техникуме, а тут Васька Елкин-Палкин с хоккеем привязался!

Зазвонил телефон, Дмитрию вдруг стало грустно, словно почувствовал неладное. Он поспешно закурил, поглядывая с тревогой на Кашкина.

Василий Иванович положил трубку на рычажки аппарата и тоже стал закуривать.

— Митя, — сказал он наконец, — РПМ стал. Придется сходить.

Фонарь на столбе перестал скрипеть, свет больше не скользил по снежному конусу. На изломанном кустике бурьяна лежал иней, и кустик походил на пригнувшегося зверька. Такой же белый иней лег на воротник шубы, на брови и ресницы машиниста РПМ — разгрузочно-погрузочной машины. Машинист помогал Дмитрию тянуть тяжелый кабель в резиновом шланге. Чем дальше от машины отходили они, тем больше сгибался машинист. В морозном тумане оранжевым пятном мутнел свет фонаря. РПМ казалась нелепо огромной, с задранным транспортером, похожим на хобот.

Они подтащили кабель к тумбе шинной сборки, и Митя ключом открыл дверцу. Он стал коленями на снег: полушубок был короток ему. Озябшими руками старался подсоединить концы кабеля к клеммам, ругался сквозь зубы, но работал терпеливо.

— Вот монтерский хлеб — наблюдай, — сказал, вставая с колен. — Готово. Опробуем.

Снег заскрипел под валенками машиниста.

Митя стал бегать вокруг сборки и хлопать себя руками по бокам. Он работал второй час и, казалось, не осталось в нем ничего, что бы не промерзло.

Со всех сторон пронзительно кричали паровозы, словно собрали их сегодня вокруг ГРЭС. Совсем рядом грохотала дробилка, с другой стороны отчетливо скрипела тросами лебедка и на редкость громко разговаривали на соседнем железнодорожном узле диспетчеры.

Черное низкое небо было сегодня почти без звезд. Седые обрывки дыма плыли над землей, воздух был кисловатым, все время хотелось кашлять — ветер дул со стороны цинкового завода. Машинист РПМ показывал Мите на машину, то и дело скрещивая над головой руки. Жест этот означал, что концы кабеля соединили неправильно и их надо пересоединить.

Стертый разводной ключ часто срывался. Дмитрий снимал рукавицы и дул на озябшие пальцы. Ему стало казаться, что полушубок на нем железный — таким холодным и твердым стал он. Стужа перехватывала дыхание.

Дмитрий подал рукой знак:

— Пробуй!

Лязгая, приподнялся транспортер, загрохотали катки под лентой.

— Хорошо! Работает! — крикнул машинист, приоткрыв дверку кабины.

— Добро! Пойдем греться! — Митя поднял ключ и, прикрывая рукавицей лицо, побежал к вагончику-теплушке.

В вагончике плавал слоистый табачный дым, от регистров отопления пахло горелой краской. Митя не чувствовал тепла. Сбросив полушубок, он бегал по вагончику, оттирал ладонями лицо.

— У тебя нет сапог-скороходов? — вдруг спросил Митя машиниста.

— Чего тебе? — не понял тот.

— Да воспитывает меня тут один букварь. А я его! Шагать, говорит, по жизни надо семимильными шагами. Догонять, что упустил сдуру.

— Упустил? — переспросил машинист. — Кого упустил?

— Время! — ответил Митя. Жизнь была у меня тепленькая. Все было! Птичье молоко тоже. А на поверку вышло, что проиграл я. Так что нужны мне теперь сапоги-скороходы и ковер-самолет. Хорошо, что люди друг друга умеют воспитывать. Вот, например, я тебе напоминаю, что уже пора работать.

— Сейчас, что ли?

Машинисту не хотелось на мороз. Он курил и глядел на Митю осоловевшими от тепла глазами.

— Айда! Ступай, — торопил Митя. — Я подожду, а то вдруг опять забарахлит.

За тонкими стенами вагончика озлобленно скрежетала РПМ. И пока Митя слышал эти звуки, ему спокойно думалось.

«Чаю бы с вареньем сейчас, густого до горечи, как у матери. — И глаза закрыл, улыбаясь. — Хорошо если Федор или Галя догадаются купить сахара». Сахар кончился и покупать его была Митина очередь, но он забыл, как всегда.

«О Федоре Галина печется: чтоб позавтракал, чтоб без шарфа на работу не ушел. За Артуром — вся бригада Откосова: чтоб он уроки выучил, чтоб на костюм деньги отложил. А кто обо мне думает? Але на меня наплевать. Вот где трагедия!» Внезапно в морозной ночи исчез скрежет транспортера РПМ, и точно пустота образовалась в маленьком мире станционного двора.

— Предохранитель, наверное, полетел! — Митя застегнул полушубок и поднял воротник. — Вперед! Нас ждут подвиги, слава и благодарность Василия Ивановича.

Из-за главного корпуса выплыла ущербная луна. Повисла над порталами, чуть обведенная оранжевым ореолом. Рядом спал большой город. Не чувствуя мороза, дремали многоэтажные здания.

Опять качался и скрипел фонарь, и свет его скользил по снеговому конусу. Опять кисловатым и едким дымом тянуло от цинкового завода. И каждый звук на морозе становился резким и громким.

— Заело! — раздраженно сказал Митя.

— Встала чего-то холера! — ответил машинист, спрыгивая на снег с железной подножки.

По узкому трапу Митя забрался в кабину, в электрический отсек. Предохранители, похожие на снаряды автоматической пушки, выстроились рядами в медных зажимах. Пока Митя доставал контрольный индикатор, перезаряжал сгоревший предохранитель, руки замлели. Согнувшись, Митя вылез из отсека, с трудом приподнял веки с заиндевевшими ресницами.

— Давай, товарищ! — устало сказал машинисту.

Легко поднялся транспортер, и скрежет тросов был теперь не озлобленным, а упрямым, четким. Машинист улыбался за мутным оконцем. И Митя почувствовал, что машина пойдет, теперь действительно пойдет. Он спрыгнул на снег и не оглядываясь побежал обледенелой неровной дорогой. Главный корпус в клубах тумана и пара словно плыл на него.

В дверях машинного зала Митя столкнулся с Федором. Полугоров был в ватнике, сапогах.

— Куда, Фигура? — остановил Дмитрий Друга.

— Ого! — обрадовался Федор. — Закончил там? Мы думали умер… Половина смены прошла.

— А ты на выручку? Спасибо! Это когда я уже ноги-руки отморозил? И в таком виде собрался на РПМ? Да ты бы и не дошел до машины. Мороз!

— Ну, всё, что ли, в порядке?

— Порядочек! Пошли, Федя.

На монтерском пункте Василий Иванович заполнял журнал. Казалось, что он и не вставал со стула, удобно положив острые локти на закапанное чернилами стекло.

Митя опустился на деревянный диван. Мерно, успокаивающе шумели машины в зале. Тепло обволакивало тело и уносило Митю на упругих и ласковых волнах.

— Вчера, значит, — рассказывал Федор, — комендант Опухтин на Радия напустился. Радий спешил и на дверях написал Любе Лебедевой химическим карандашом: «Люба, купил билеты, жди в девять».

— Это комсорг-то? — нехотя рассмеялся Митя. — Что другим, спрашивается, делать?

— Опухтин так и сказал! — оживился Федор. — Так именно и сказал: «Что же другим тогда делать?»

К Мите возвращалась его непоседливость. Он открыл глаза, сел ровнее и сказал:

— Василий Иванович, меня хотят председателем быткомиссии выбрать. Всему общежитию на потеху.

— И выберут!

— Тогда я стану на всех дверях писать химическим карандашом. Я вам покажу! У меня все будете бегать на физзарядку. Вот так! — Он выбежал на середину монтерского и поднял руки. — Шестнадцать тактов начинай! Раз!

— Порядок комендант любит, — усмехнулся Василий Иванович.

— Надоедливый немного, — и Дмитрий передразнил. — «Почему окурки из пепельницы не выбрасываете?»

В бетонированном распределительном устройстве за котлами стояла сухая опаляющая жара. Митя с Федором подметали швабрами пыль цементного пола. Масляные разъединители и красные медные ножи рубильников были забраны сетками. Они примолкли, но чувствовалась в этом видимом покое скрытая сила. Стоит протянуть руку в сторону медных шин — и оживет спрятанная в них молния, ударит искра.

Из распределительного устройства Митя направился к шестому котлу — перегорела лампочка. Там держалась та же давящая жара.

У центрального пульта в котельном цехе Митя напился холодной соленой газировки и вдруг, оглядывая безлюдный восьмидесятиметровый пролет, почувствовал себя словно дома: так хорошо стало ему.

Василия Ивановича вызвали на щит управления. Митя устроился на его место и задремал. Перед глазами вырастал снежный конус и фонарь, раскачиваемый ветром. Свистел пар. Пламя шуршало за стенками котла. Аля была рядом с ним, и Митя пытался расслышать, что говорит она.

— Митя! — толкал его Федор. — Очнись. Сядь прямо.

— А! Мы сейчас, жуть дело. Я же не сплю, не толкай.

И опять перед глазами маячил задранный транспортер РПМ, и машинист, улыбаясь сквозь мутные стекла, кричал: «Проснись, Митька, а то Василий Иванович, по шее надает!»

— Спит? — спросил старший монтер, переступая через порог.

— Дремлет! Устал, — ответил Федор.

— Чтоб не дремал, пусть сбегает на первую очередь углеподачи и поставит моторы под напряжение.

— Что же, Василий Иванович, — встряхнулся Митя, — снова на мороз?

— Зато сон как рукой снимет.

Василий Иванович делал пометки в журнале. Вахта кончалась. В машинном зале появлялись дежурные новой смены, В оконных пролетах голубел осторожный рассвет. Широким хозяйским шагом двигался Павел Павлович Вахрушев. Без пятнадцати минут восемь он вошел на монтерский, чтобы прочитать рапорт ночной вахты.

ГРАФИК

Необычайное собрание в кабинете Вахрушева подходило к концу.

Павел Павлович, надев очки, извлек из ящика письменного стола толстую пачку листов.

— Вот, — сказал хмуро и поднял пачку над головой. — Вот, потрудитесь догадаться, что это. Это заявления на отпуск. Их пятьдесят. Говорит вам что-нибудь цифра: пятьдесят?!

Все молчали. Их собралось не меньше тридцати человек. Они пришли от рабочих мест в комбинезонах, куртках, халатах, заняли в кабинете стулья и диван. В их молчании было недоверие к словам начальника.

— Товарищи, рассудите сами, — говорил Вахрушев. — Если все уйдут в отпуск, — он потряс листами, — то, черт возьми, кто будет работать.

Молчание становилось недобрым.

— Разрешите! — монтер Егоров встал с дивана. — Раньше я честно ходил на техучебу. Она для работы и вообще обязательна. А мне сказали, что сознательность моя равна нулю. А комсорг сказал, что не вижу горизонты. Должен среднюю школу кончить. Он вечно горизонтами глаза колет!

— Давай короче! — посоветовали Егорову.

Он не смутился.

— Я в восьмой класс хожу, меня тоже интересует, как дальше с отпусками на экзамены будет.

— Не тяни время! — опять посоветовали ему. — Кончай!

— Егоров, — мирно сказал Вахрушев, — выслушаю тебя, когда будешь учиться в техникуме.

— Да! — запальчиво ответил Егоров. — Я не за себя — за людей! Сначала агитировали: все должны учиться, а как людям отпуска давать — так нет!

— Павел Павлович! — крикнула от окна обмотчица Мая Зотова. — Вы нарушаете постановление правительства! Просто не имеете права не подписывать заявления. У меня ребенок. Знаете, как институт мне достается?

— Конечно! — забасил сварщик Петров. — Надо как-то решать вопрос.

— Может, другие цехи помогут? — осторожно предложил Радий Бушмелев.

— Другие не помогут, товарищи, — ответил Вахрушев. — В других цехах те же заботы.

— Что же делать? — спросила Люба Лебедева.

— Правительство, выходит, пишет законы, а на местах не выполняют? — басил Петров.

— Будем жаловаться в партком, Павел Павлович! — крикнула Мая Зотова. — Так нельзя в конце концов.

Вахрушев понимал, что так нельзя. Но шесть лет тому назад, когда в цехе студентов-рабочих было меньше десяти, он предоставлял им отпуска во время сессии, следил, чтобы не загружали общественной работой, старался организовывать консультации, когда готовили они дипломные работы. Вахрушев наказывал тех, кто на половине пути бросал учебу. И вот произошло то, что показалось бы невероятным шесть лет назад.

— Когда меня агитировали, что говорили? — спрашивал теперь слесарь Трубников. — Помогать, мол, будем. Без образования — никуда, автоматика… Ну, а как теперь быть. Бросать учебу?

— Все вы правы. Я обязан подписать заявления. Обязан отпустить вас. Но кто будет работать в цехе? Отвечайте мне толком, кто останется в цехе, если пятьдесят человек уйдут сдавать экзамены?

За стеной в канцелярии стучала пишущая машинка. «Тук-тук-тук-тук», — частила она.

Молчали. О чем говорить? Каждому стало ясно — придется искать выход самим: договариваться с мастерами, просить товарищей подменить. Цех и станцию не остановишь из-за зимней сессии.

— Ну, раз так, то спасибо, — сказал Петров, — разъяснили. А что мы сидим теперь? Пошли по домам.

— Пойдете, когда отпущу! — раздельно сказал Вахрушев. — В крайнем случае, подпишу заявления освещенцев.

— А теперь можно уходить? — Петров встал со стула.

— Разрешите мне сказать! — робко предложил слесарь Витя Мясников. Сам того не замечая, он вытирал беретом лоб. — Вот я недавно из армии. Так у нас случались моменты, когда не хватало людей в караул…

— Нашел время рассказывать анекдоты! — вмешался Дмитрий.

— Лазнов, тут тебе не новгородское вече! — прикрикнул Вахрушев.

— Будто вы там были! — огрызнулся Митя.

— Подожди, — сказал Мясников Мите. — Вот, значит, нет людей в караул. И тогда взводу вся рота помогает — взаимозаменяемость. И в цехе, я думаю, так можно.

— Сравнил вилку и бутылку, — ворчал Дмитрий.

— И что ты, Лазнов, тараторишь? Мясников, может, дело говорит! — крикнул кто-то.

— Взаимозаменяемость! — горячился Мясников. — Разве монтеры не смогут работать слесарями? Смогут! Обмотчицы смогут подменить аккумуляторщиц.

— Правильно! — сказала Люба. — Щитовые могут работать в мастерской Откосова. — Освещенцы помогут — у них в бригаде всего трое учатся.

— Из бригады Откосова можно Петрова в электрослесари перевести. — Говорили так, потому что еще не могли иначе называть мастерскую и бригаду Откосова.

— Меня? Пожалуйста, если для пользы дела!

— И отпуска очередные пока не давать.

— И составить график. Солидно все сделать. Верно, Павел Павлович?

— Выбрать комиссию?

— Включить туда мастеров, чтобы в курсе были, — посоветовал Вахрушев.

— Вот это действительно взаимозаменяемость! — сказал сварщик Петров.

— Солидно, — сказал Егоров.

— А постараться — выйдет. Это я к примеру говорю.

Вахрушев снял очки. Поднял руку, успокаивая.

— Ладно, вече новгородское! Прекратите шум. Молодец, Мясников!

Павел Павлович решил, что выход, пожалуй, найден.

Задвигали, застучали стульями. Направились к дверям говорливой толпой. И уже выходили из кабинета, как пронзительный голосок остановил:

— Стойте-ка! Ой же, погодите!

В сбитой на уши белой косынке к столу начальника пробиралась худенькая уборщица электрического цеха. Она тащила перед собой эмалированный таз, прикрытый вафельным полотенцем.

— Ой! Скажите, чтоб не уходили! — кричала она Вахрушеву. — Как быть-то?

Остановились. Смотрели на уборщицу улыбаясь, ничего не понимая. Протиснувшись к Вахрушеву, она поставила таз на письменный стол.

— Что произошло? — Павел Павлович торопливо надел очки.

— Как быть-то, Павел Павлович? — она пыталась поправить косынку. — Старший инженер заказал купить на обед пончиков. Дали пять рублей. — Она сняла с таза полотенце. Таз был до краев наполнен коричневыми пончиками.

— Купила на пять рублей. А он хотел парочку. Вахта десяток взяла, а эти куда?

На мгновение стало слышно, как стучит машинка за стеной, и враз грохнул веселый хохот.

— Возьмите по парочке! — кричала уборщица. — Выручите! Домой их тащить, что ли? Свежие пончики! — уговаривала она.

— Добровольно брать или по решению собрания?

— Семейные по паре, а холостякам по пятаку! Налетай, ребята.

— Семейным можно и больше.

— Берите, миленькие, кто сколько желает. В цехах-то нет никого, выручайте.

— Кто возьмет пончики, может уходить, — сказал Вахрушев, вытирая глаза платком. — Ну и ну!

В кабинет заглядывали дежурные со щита. Лица у них были недоуменными. К столу начальника цеха выстроилась очередь.

ТРИ ПИСЬМА

Здравствуй, Аля!

Пишу тебе не как бывший знакомый, а как в редакцию газеты. Дело в том, что пришло время, когда про меня и про всех нас можно писать повесть. В жизни моей случилось так много всякого и разного, что сомневаюсь: Митька я или кто другой. Собираюсь поступить в техникум, записался в библиотеку.

Скоро в нашем общежитии — комсомольская свадьба. Женятся Федор и Галина, ты их знаешь. Может, это интересно газете? Придешь к нам в общежитие? Я, вообще-то, о тебе скучаю. И часто вспоминаю тебя, и даже на работе, через это могу попасть под высокое напряжение и сгореть.

С товарищеским приветом!

Простой рабочий человек Д. Лазнов.

Здравствуйте, ребята!

Мы начали монтаж второй машины на двести мегаватт. Размах и масштаб. То-то, старики. Приезжайте.

Прежде, конечно, учитесь всему, чему можно научиться на нашей станции.

Живем в общежитиях. Друг от друга за двести метров по плохой дороге. Но поселок строят здорово. Стоит он в березовой роще, на берегу пруда. Летом можно купаться и рыбу ловить, а пока, конечно, бараки — и не хнычь.

С кабелем здесь тоже туговато, но лучше, чем в Зарянске. Техника — мечта. Работать хочется до чертиков. В общем, в письме всего не напишешь. Лучше прочтите о нас статью, которая будет в газете «Заря». Написала ее та самая Брусенцова, за которой ухаживал Митя.

Привет ребятам, тете Луше, Опухтину. Привет вам от моей Риты. Она не паникует, уже работает кладовщицей на техническом складе. «Хорошо, — говорит, — что уехали из Зарянска, но плохо, что не очень далеко: журналистка отыскала тебя и здесь!» Чудачка Рита, выдумщица. Не понимает специфики журналистской работы. Вот пока все.

Илья.

Здравствуй, сын Дмитрий!

Пишу, как отец. Что ушел из дому — твое дело. Что думаешь плохо о родителях своих — судьев тебе нету, кроме твоего собственного черствого сердца. Но пройдет время, и молодая норовливость с тебя слетит, как с деревьев лист, и захочется тебе, как всем людям, тихой жизни. Тогда поймешь, что мы с матерью не желали тебе плохого, а, наоборот, хотели одно хорошее, как единственному сыну.

Жить мы станем не вечно. И дом наш и все хозяйство записано на тебя. Должен это почувствовать всей душой. И когда поймешь, возвращайся в дом. Мы тебя не торопим, но помни, что от добра добра не ищут, и в родительских комнатах тебе будет тепло и сытно. А если жениться решишь, то примем с женой молодой.

Зря ты наговорил на хорошего человека Филичкина и на отца родного всякие слова из-за чужих ванн.

Желаю тебе в молодой жизни успехов и чтобы родителей не забывал, потому что ты у нас один сын.

Твой отец Тихон Фомич Лазнов.

Письмо Ильи прочитали вслух. Артур — он часто теперь бывал у ребят и чувствовал себя здесь, как дома, — пил чай и слушал. Галя с книгой сидела на Фединой кровати, а Федор прохаживался по комнате, стараясь не топать. Смеркалось, но еще можно было разобрать написанное.

«Отцу я отвечу, — думал Митя. — Я ему напишу. В гости ходить друг к другу — пожалуйста. От родителей не отказываюсь, а дома ихнего мне не надо. К черту! Мы с Артуром еще на север отправимся, когда тут всему, так сказать, подкуемся».

— Артур, помнишь? «То ли в синий вечер, то ли зорькой раннею перед новой встречей будут расставания»…

— Я, ребята, знаю, что надо делать, — заговорил Артур. — Сначала институт, а потом и на север, где широкие горизонты. Сначала встану на крепкие ноги…

— А мне Рита ничего не пишет, — Галя закрыла книгу.

— Ты ей сама напиши! Про любовь — счастливую и несчастную… «Она о нем печалится, а я о ней все думаю», — пропел Митя и тяжело вздохнул.

Галя подняла на него большие удивленные глаза.

— Митя! Неужели ты не понял? Ведь Илья шутит.

— О чем ты? — будто не догадался Митя.

— Да я говорю про Алину любовь.

— Ты же доказывал — любви нет! — вмешался Федор.

— Мало ли что говорил! Как же без нее? Любовь к городу, любовь к жизни. Надо понимать! И даже к девушке, если она нравится.

— Все у тебя «если»! — перебила Галя. — А она без «если»…

Утром они шагали на стадион. Снег курился на гребнях крыш. Жгучим холодом щипало лицо.

В сквере в беседке собрались тепло одетые люди. На узкой скамье лежали пилы и топоры. На разметанной дорожке около беседки желтели струганые доски.

— Что это за собрание? — удивилась Галя.

— Наши пенсионеры, — ответил Артур. — Детский городок к Новому году собираются построить. Катушки, елку, деда Мороза.

— Работать пришли, а мерзнут, — сказала она.

— Очень просто! — пошутил Митя. — Понимаете, привычка у них… Ждут гудка перед началом смены.

У переезда холодный ветер дул из-за реки, относил белый пар с незамерзшего пруда. В черной воде отражались краски зари. Она разлилась от края до края, ветреная, горячая.

В одну сторону клонились седые дымы из четырнадцати труб главного корпуса, и он был подобен крейсеру — весь в движении вперед.

Content

Будут расставания

СКАНДАЛ

НОЧНОЙ ПАТРУЛЬ

ТРЕТИЙ ЖИЛЕЦ

ДЕВУШКИ

ВСТРЕЧА

ТУЧИ ПРИПЛЫВАЮТ

ТРАДИЦИЯ МНОГИХ ЛЕТ

ЕЛКИНУ ДАЮТ ПОРУЧЕНИЕ

МОЖНО ЛИ СТАТЬ НЕСЧАСТНЫМ?

ВАЛЯ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ

МЕЧТЫ ИЛЬИ КОСОТУРОВА

„НЕЧАЯННЫЙ ИНТЕРЕС“

ТАКОВА ЖИЗНЬ

В ПРАЗДНИК

СМЕРТЬ ОТКОСОВА

НОЧНАЯ ВАХТА

ГРАФИК

ТРИ ПИСЬМА