Тосканская Луиза

История моей жизни. Наследная принцесса Саксонии о скандале в королевской семье

Луиза Тосканская

История моей жизни. Наследная принцесса Саксонии о скандале в королевской семье

LOUISA of TUSCANY

EX–CROWN PRINCESS OF SAXONY

MY OWN

STORY

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Многочисленные слухи и домыслы, связанные с моей жизнью и моими поступками, циркулировали в обществе почти десять лет. Меня часто призывали публично их опровергнуть.

До настоящего времени я хранила молчание, потому что считала ниже своего достоинства отвечать очернителям. Однако мне напомнили о том, что мои сыновья вступают в такой возраст, когда им могут передать распространяемые обо мне ложные слухи. Материнский долг призывает меня предать огласке истинные причины, приведшие к тому, что я покинула Дрезден и в конце концов была изгнана из Саксонии.

Вот главный мотив публикации моих воспоминаний о прошлом. Я также хочу, чтобы будущие историки Саксонской и Габсбургской династий не допускали ошибок из-за отсутствия возражений с моей стороны.

Кроме того, мне хотелось бы безоговорочно опровергнуть распространенное предположение, будто автором «Признаний принцессы» являюсь я. Я не писала названную книгу и не снабжала, ни прямо, ни косвенно, ее автора какими-либо сведениями. Более того, я не в состоянии понять, как женщина способна написать столь отвратительный отчет о своих амурных похождениях.

В заключение приношу благодарность моему дорогому другу Мод Мэри Честер Фоукс за то, что она любезно помогла подготовить книгу к печати.

Луиза Тосканская

Глава 1

Мое рождение и моя родословная. Великие герцоги Тосканские. Как принцесса стала свекровью родной сестры. Детство моего отца. Дворец Питти. Мрачное великолепие. Любовь смеется над замками. Первый брак моего отца; смерть его жены. Семья великого герцога покидает Флоренцию: «Один тоскующий долгий взгляд назад». Второй брак моего отца. Моя мать и ее семья

Я родилась в имперском замке Зальцбурга 2 сентября 1870 года. Моим отцом был Фердинанд IV, великий герцог Тосканский, а матерью – принцесса Алиса Пармская.

Генеалогические подробности часто наводят скуку, поэтому я не намерена отводить много места истории своей семьи. Предки моего отца правили в Тоскане с 1737 года, после смерти Джана Гастоне, последнего великого герцога из династии Медичи. Тогда правителями стали Франциск, герцог Лотарингии[1], и его жена, эрцгерцогиня Мария-Терезия. После смерти Карла VI, когда они стали императором и императрицей Австрии, титул великого герцога Тосканского перешел к их второму сыну Пьетро-Леопольдо. Ему наследовал его сын Фердинанд III, который женился на принцессе Неаполитанской Луизе-Марии-Амалии. Фердинанд, первый правитель, установивший дипломатические отношения с Французской республикой, умер в 1824 году. Его сын, впоследствии Леопольд II, – мой дед по отцовской линии.

Так как в юности Леопольд не отличался крепким здоровьем, родственники настоятельно убеждали его рано жениться и таким образом обеспечить порядок престолонаследия. В жены ему подобрали принцессу Марию-Анну-Каролину Саксонскую. Переговоры между двумя правящими домами окончились браком по доверенности, который заключили в Дрездене в 1817 году.

Принцессу, девушку весьма эмоциональную, так пугала мысль о встрече с неизвестным женихом, что она соглашалась покинуть Дрезден только вместе с сестрой, которой была весьма предана; отговорить ее не удалось ни лестью, ни угрозами.

Две принцессы прибыли во Флоренцию, где случилось непредвиденное. Старый великий герцог Фердинанд III, шестидесятидевятилетний вдовец, полюбил сестру своей новоиспеченной невестки и вскоре женился на ней. Так принцесса стала свекровью своей родной сестры.

В первом браке моего деда родились две дочери; одна из них умерла в шестнадцать лет, а вторая, принцесса Августина, стала женой нынешнего принца-регента Баварии, который недавно отметил свое девяностолетие. В 1833 году мой дед женился вторично. Его второй женой стала Мария-Антуанетта, дочь Фердинанда III, короля Неаполитанского, и его жены Каролины, сестры злосчастной королевы Франции Марии-Антуанетты.

Королева Каролина обладала яркой индивидуальностью; судя по всему, она отличалась редкой доблестью и железным характером. По собственному желанию она сопровождала мужа в военных походах и скакала рядом с ним верхом, равнодушная к неудобствам и физической усталости. Каролина родила шестнадцать детей и всех выкормила сама. Младший ребенок, порученный заботам няни, участвовал в военных кампаниях вместе с родителями. Между боями королева спешивалась и, сидя у дороги, кормила младенца грудью. Ни сами войны, ни слухи о предстоящих сражениях ее не беспокоили. Можно сказать, что ее последний ребенок родился в седле.

В лице этой необычной женщины, бабушки Марии-Луизы[2], Наполеон обрел неожиданную защитницу. Каролина всегда считала Наполеона своим личным врагом, но после его падения прониклась к нему сочувствием и пылко возражала против попыток венского двора разлучить его с женой. Она заявила: «Il fallait que Marie-Louise attachât les draps de son lit à sa fenêtre et s’échappât sous un déguisement»[3].

Моя бабушка произвела на свет десятерых детей, самым старшим из которых был мой отец. Ее я помню смутно, но можно утверждать, что она ни в чем не превзошла свою мать, доблестную Каролину. Бабушка, несгибаемая рабыня этикета и ревностная католичка, во всем подчинялась священникам. Впрочем, она была умна. Мы всегда очень ее боялись. К тому же она отличалась скупостью; помню, что за ужинами у бабушки мы почти всегда оставались голодными. Она умерла в окрестностях Зальцбурга в 1898 году в одиночестве, почти забытая всеми. Наследственность, столь яркая в нашей семье, подарила ее детям индивидуальность, в которой ей самой было отказано.

Детство моего отца прошло во Флоренции, во дворце Питти, который Джордж Элиот назвал «чудесным союзом циклопической массивности и величавой правильности». Если верить легенде, Лука Питти, противник Медичи, приказал построить дворец, который превзошел бы дворец Строцци. Говорят, как-то на банкете он похвастал, будто построит такой дворец, что палаццо Строцци уместится у него во внутреннем дворе. Строительство завершили лишь в середине XVI века, когда здание перешло во владение Элеоноры Толедской, жены герцога Козимо I. Дворец служил домом Медичи до тех пор, пока великими герцогами Тосканскими не стали мои предки.

Дворец Питти настолько хорошо известен, что не нуждается в подробном описании. Меня всегда поражала его холодная внушительность. Правда, не думаю, что его обитателям жилось в нем уютно. Салоны великолепны, шедевры искусства чудесны. Вместе с тем там царит безрадостная атмосфера. Единственные помещения, в которых мне приятно было бывать, – крошечный будуар и ванная Марии-Луизы, украшенные и обставленные шедеврами в стиле ампир.

Двор моего деда был таким же мрачным, как и сам дворец Питти. Своих детей великий герцог растил в строгости. Каждый день в пять часов они приходили к родителям, чтобы пожелать им доброго утра. Процедура проводилась с соблюдением всех церемоний. Детей вели в приемную, примыкающую к спальне родителей; по одну сторону, рядом с гувернантками и наставниками, стояли маленькие принцы, по другую – принцессы. Любые разговоры запрещались. Когда на часах било пять, камергер распахивал большие двери, дети торжественно входили в спальню и целовали родителям руки. Затем подавали кофе, а дети испрашивали разрешения удалиться и приступали к занятиям. В десять часов обедали; за столом встречалась вся семья. Самой яркой фигурой можно назвать мою двоюродную бабушку, принцессу Луизу. Она была карлицей и отличалась особой извращенной злобностью, которая столь часто сопровождает телесные уродства. Руки у нее были длинными, как у обезьяны; всякий раз, испытывая недовольство, она размахивала ими, как лопастями ветряной мельницы, и сбивала все, что ставили рядом с ней фрейлины. Она обладала мерзким характером и ненавидела всех молодых и красивых. В результате ее терпеть не могли даже ближайшие родственники.

После обеда дети играли в садах Боболи; тогда за парком ухаживали лучше, чем в наши дни. Никогда не забуду, какое разочарование испытала одна моя английская подруга, когда я впервые привела ее в этот парк. В силу своей романтической натуры она ожидала увидеть нечто очень красивое, поэтому подстриженные живые изгороди и жухлая трава привели ее в ужас.

В восемь часов начинался diner de ceremonie[4], которого дети ждали с нетерпением, потому что с десяти утра не получали никакой еды. Отец часто вспоминал, какими они к вечеру были голодными.

Папа был красивым молодым человеком с черными вьющимися волосами, карими глазами и добродушным лицом. Среднего роста, стройный, хорошо сложенный, полный энергии, он обладал самым замечательным на свете характером. Он был очень умен и отличался не только хорошими манерами, но и обширными познаниями в более серьезных науках, которых требовал его будущий пост.

Как и многих Габсбургов, папу всегда влекло к красивым женщинам, и он легко влюблялся и охладевал. В восемнадцать лет у него случилась affaire de coeur[5] с одной petite bourgeoise[6], жившей неподалеку от палаццо Питти. Когда о романе стало известно, папу на две недели заперли в его комнатах и запретили видеться со своей возлюбленной и переписываться с ней. Но изобретательный юноша придумал способ общаться с девушкой. Он раздобыл большой лист картона, из которого вырезал буквы алфавита, и вырезанные куски покрыл прозрачной бумагой. Ночью он ставил лист картона у открытого окна, подносил зажженную свечу к отдельным буквам, пока не получалось слово, и таким изобретательным способом сообщался с девушкой, которая стояла на улице напротив дворца.

Папе исполнился всего двадцать один год, когда он женился на принцессе Анне, дочери короля Иоганна Саксонского. Его тесть переводил Данте под nom de plume[7] Филалет. Мать Анны, королева Амелия, была дочерью принца Максимилиана Баварского и близнецом из двух пар его дочерей-близнецов. Ее сестра-близнец, принцесса Елизавета, вышла за Фридриха-Вильгельма IV, короля Пруссии; вторые близнецы, София и Мария, вышли соответственно за эрцгерцога Франца-Карла (отца нынешнего австрийского императора) и Фридриха-Августа II, короля Саксонии; примечательно, что две сестры по очереди становились королевами одной и той же страны.

Сразу после прибытия во Флоренцию принцесса Анна завоевала всеобщее расположение. Через три года после свадьбы она скончалась в Неаполе от брюшного тифа, которым заразилась, поев устриц. Все искренне оплакивали принцессу Анну. Ее маленькую дочь, Марию-Антуанетту, увезли в Саксонию. Она выросла у бабушки и дедушки в Дрездене, где жила до четырнадцати лет, когда ее отец женился во второй раз. Мария-Антуанетта была одаренной девочкой с очаровательным талантом к стихосложению, но умерла от чахотки в Каннах в расцвете юности и красоты.

Связь моей семьи с Тосканой в качестве правящих великих герцогов оборвалась после поражения австрийцев при Сольферино. По условиям Виллафранкского мира австрийский император вынужден был уступить Ломбардию Виктору-Эммануилу[8]. Кроме того, он согласился включить Тоскану в итальянские владения. Мой дед в душе был истинным австрийцем. Он отказался признавать указ, по которому становился конституционным монархом. Политическая обстановка стала столь угрожающей, что 27 апреля 1859 года семье великого герцога пришлось в неприличной спешке покинуть Флоренцию. Беглецами стали мои дед и бабушка, мой отец, тогда двадцатичетырехлетний вдовец, и его маленькая годовалая дочь от первого брака, мои тети, дяди, а также вдова прежнего великого герцога. День был чудесный, необычайно жаркий, с безоблачным лазурным небом. Когда экипажи с членами правящей семьи выехали из дворца Питти, на улицы высыпали толпы народу. Они загораживали дорогу лошадям. Флорентийцы отнеслись к отъезду своего великого герцога хладнокровно; многие, улыбаясь, учтиво говорили: «Addio, Babbo Leopoldo»[9], что крайне возмутило деда.

Вскоре вереница экипажей покинула пределы Флоренции; после них на дороге остались лишь клубы пыли. Положение семьи великого герцога было незавидным. Им пришлось покинуть дворец в такой спешке, что они не взяли с собой никаких личных вещей, и все, вплоть до одежды для младенца, приходилось покупать по пути.

Во дворце Питти остались роскошные гобелены, изысканные картины, украшения, эмали, золотые и серебряные блюда и всевозможные произведения искусства. Поселившись во дворце, король Виктор-Эммануил спал на простынях, расшитых гербами бежавшего герцога.

Когда несчастные изгнанники поднялись на высоту, откуда открывался красивый вид на Флоренцию, дед приказал экипажам остановиться. Он и его близкие вышли на дорогу, чтобы в последний раз взглянуть на свою родину. Взволнованные и растроганные, они горько разрыдались. Они сидели у дороги в слезах, стараясь взять себя в руки, но, когда моя тетка решила вытереть слезы, обнаружилась ужасная вещь: никто из бежавших не захватил с собой носового платка. Это, конечно, было неприятно, потому что слезы, бежавшие по запыленным лицам, оставляли грязные дорожки, вовсе не красившие внешность представителей «прославленной» семьи. Нелепость происходящего усугубляла их отчаяние. Положение спасла моя бабушка, которая в том случае продемонстрировала решительность и оригинальность, свойственные ее матери. Приподняв свои пышные юбки, она взялась за уголок своей такой же пышной кружевной нижней юбки и очень осторожно и деликатно отерла слезы и грязь с лиц своих родных. Наконец, немного более soignes[10], все снова расселись по экипажам и поехали дальше.

Покинув Тоскану, мой дед приобрел замок Брандис в Богемии и еще одну резиденцию возле Карлсбада под названием Шлакенверт, где он по большей части и проводил время. Мой отец посетил Шёнбрунн, но был весьма выбит из колеи и несчастен. Спустя какое-то время он уехал в Баварию. Лето он проводил на озере Констанц (Боденское озеро), на вилле у принцессы Луитпольд. Позже папа заказал там же, в Линдау, виллу и для себя. Вилла возводилась довольно оригинальным способом. Архитектора папа не приглашал. Все работы велись одним инженером и несколькими рабочими по его собственным указаниям. Впрочем, дед не поощрял интерес папы к строительству дома; больше всего ему хотелось, чтобы отец снова женился.

Великий герцог всегда надеялся на возвращение в Тоскану и настоятельно призывал отца подыскать себе подходящую принцессу. Верный сыновнему долгу, отец сейчас же совершил ряд визитов «с матримониальными целями». Его выбор пал на принцессу Алису Пармскую, с которой он познакомился в доме ее дяди, графа де Шамбора, – тот проживал в Фросдорфе в окрестностях Вены.

Принцесса Алиса была дочерью Луизы, герцогини Пармской, чьей матерью была герцогиня Беррийская[11]. Моя прабабка вышла замуж за герцога Карла Пармского, будучи совсем девочкой, а ее красивого, но ветреного супруга убили (если верить слухам, по наущению одного ревнивого мужа), когда тому было всего 32 года.

В Парме вспыхнули беспорядки, окончившиеся революцией, и герцогиня с четырьмя детьми, переодетая, бежала в Швейцарию. Там, в маленьком домике неподалеку от Цюриха, они прожили два года – практически без гроша. После того как их положение изменилось к лучшему, герцогиня купила замок Вартегг возле Роршаха на озере Констанц. Швейцарию она не любила, возможно, из-за неприятных воспоминаний, и потому уехала в Венецию, где купила дворец Кавалли, чтобы жить рядом со своим сводным братом. Герцогиня умерла в Венеции от брюшного тифа в возрасте 42 лет. Ее болезнь была столь внезапной, что перед смертью она не успела увидеться с детьми. Ее дочери в то время находились в монастыре Святого Сердца в окрестностях Брегенца, а сыновья – в иезуитской семинарии в Фельдкирхе.

Когда юные принцессы завершили образование, возник неизбежный вопрос об их замужестве. Им следовало выйти замуж как можно скорее. Одна из них сочеталась браком с последним Доном Карлосом, герцогом Мадридским, а принцесса Алиса стала женой моего отца.

Свадьба состоялась 11 января 1868 года, а 2 декабря того же года у них родился сын, первый из десяти детей.

Ко времени замужества моя мать была хорошенькой миниатюрной блондинкой, полной энергии. После скучных лет в монастыре ей не терпелось наслаждаться жизнью. Она замечательно танцевала, метко стреляла, прекрасно ездила верхом. Перед тем как у нее один за другим стали рождаться дети, она жила только развлечениями. Ее украшения чудесны; у нее одни из самых красивых бриллиантов в Европе. Среди ее драгоценностей есть вещь, которая, на мой взгляд, является настоящей редкостью, – творение Бёмера, знаменитое ожерелье, некогда принадлежавшее Марии-Антуанетте.

После того как мой отец вторично женился, австрийский император, его троюродный брат, предоставил ему в распоряжение часть зальцбургского дворца, бывшей резиденции архиепископа, где прошли мои детство и отрочество.

Глава 2

Зальцбург. Дворец. Первые дни. Мой отец; его организаторские способности. Воспитание принцессы. Импровизированная ванна. Уроки. Скучная жизнь. Власть священников. Дворцовая тирания

В 1870 году умер мой дед, и великим герцогом Тосканским стал мой отец, эрцгерцог Фердинанд. Он заранее обещал императору Францу-Иосифу не предпринимать попыток вернуться во Флоренцию с целью повлиять на политическую обстановку. Ему пришлось довольствоваться лишь положением титулярного великого герцога. По условиям договоренности, по его смерти дети получали титул принцев и принцесс Тосканских, а также эрцгерцогов и эрцгерцогинь. К нам следовало обращаться «ваше императорское и королевское высочество».

Император, как я уже упоминала, передал в распоряжение отца часть зальцбургского дворца, где мы провели детство. Зальцбург – живописный городок, который находится примерно в 73 милях от Мюнхена. Он окружен горами, а знаменит как будто лишь тем, что там родился Моцарт. Бывшая резиденция архиепископа настолько огромна, что три выхода из нее ведут к трем разным храмам. Построили дворец князья-архиепископы Зальцбургские около 1600 года. Эти прелаты были большими жизнелюбами во всех смыслах слова. Когда им становилось скучно в мрачной холодной резиденции, они незаметно покидали ее по подземному ходу, который вел к очаровательной вилле под названием Хелльбрунн; там они проводили время куда веселее, чем в епископском дворце.

В моем детстве дворец был самым печальным и мрачным из всех мыслимых мест. Да, он отличался внушительными размерами, но жить в нем было неудобно. Кроме того, ни внутри, ни снаружи дворец не мог считаться произведением искусства. И содержали его не так, как надлежало; вследствие плохого ухода дворец быстро ветшал. В некоторых комнатах когда-то дорогие обои висели сырыми бесцветными клочьями – их так и не заменяли. Ходили мрачные слухи, что в этом тоскливом месте совершались тайные убийства; помню, как мы боялись в детстве, когда нам рассказывали, что картины в Большой галерее по ночам оживают и давно умершие принцы и принцессы выходят из рам и бродят из комнаты в комнату.

Мой отец, который во многом оставался флорентийцем, сохранял придворных-итальянцев, а слуг-итальянцев предпочитал любым другим. Он обладал замечательным характером, и мне кажется, что здесь будет справедливо отдать дань памяти этому лучшему из отцов и обаятельнейшему человеку. Я любила его всей душой; он был нам товарищем по играм и участвовал в нашей детской жизни до того, как для нас началась унылая, однообразная дрессировка для «подготовки к нашему будущему положению». Счастливейшие воспоминания о дорогом отце связаны у меня с временами, когда мы с братьями сидела рядом с ним, слушали чудесные сказки, к которым он рисовал иллюстрации, и поджаривали всевозможные сласти в камине в детской. Отец часто уезжал из Зальцбурга. Он имел обыкновение охотиться с императором Францем-Иосифом и кронпринцем Рудольфом. Кронпринц был его близким другом и поверял ему свои тайны. Бывая дома, отец неустанно трудился. Он управлял всеми своими тосканскими владениями (великие герцоги были крупными землевладельцами, и некоторые их итальянские имения по-прежнему принадлежат членам семьи). Впрочем, после его смерти они перешли под власть императора; теперь тот управляет почти всеми нашими прежними землями. Папа вставал в четыре утра; он весь день работал, а отдых позволял себе лишь во время пеших или верховых прогулок. Он отличался крепким здоровьем и железной волей, хотя обладал взрывным, чувствительным и возбудимым характером. Все семьдесят пять слуг его обожали, так как он был справедливым хозяином, который не забывал об их личных интересах и не знал, что такое чванство.

К религии, которую исповедовали при католических дворах, отец относился с добродушным презрением. «Религия, – бывало, говорил он, – est seulement religion d’étiquette»[12]. Он жил в мире собственных идеалов, но, при всей своей богатой фантазии, был человеком очень практичным, собранным и пунктуальным до предела; его деловитости могли бы позавидовать многие банкиры и адвокаты. Он вникал во все мелочи домашнего хозяйства, от украшения парадных апартаментов до порядка на кухне. Во всех помещениях чувствовал себя непринужденно – и на все оказывал большое влияние. Мы с ним были полностью солидарны; хотя не проявляли демонстративно своих чувств, в наших отношениях преобладало идеальное взаимопонимание, и все полезное, что знаю, я почерпнула у него.

Наше детство заканчивалось, когда нам исполнялось семь лет. С того времени начиналось наше воспитание, которое правильнее назвать дрессировкой. С тех пор как я оставила дворцы и придворную жизнь, меня часто изумляет тот интерес, какой испытывает широкая публика к жизни коронованных особ, особенно королевских детей. Английские газеты освещают все, что говорят и делают маленькие принцы и принцессы; репортеры скрупулезно описывают все, чем они занимаются: катаются на пони, ходят под парусом и пр. Подобные развлечения, однако, являются вполне обычными видами досуга для хорошо воспитанных здоровых детей. Насколько я понимаю, подобные репортажи призваны потакать вкусам тех достойных представителей британского среднего класса, чьими кумирами являются респектабельность и принадлежность к королевской фамилии.

Я часто задаюсь вопросом, имеет ли широкая публика хоть малейшее представление о том, что на самом деле означает «воспитание принца». Как жизнь христианина должна служить постоянным приготовлением к жизни вечной, так и жизнь молодых принцев и принцесс служит постоянным приготовлением к их будущему высокому посту. В тот день, когда расставались с нашими нянями, мы прощались и с детством; нас передавали гувернанткам и гувернерам, которые должны были привить нам образцовые манеры. Мы ничего не должны были подвергать сомнению; в идеале нам следовало стать просто мыслящими автоматами. Как мне надоело слушать: «Не садитесь таким образом в карету» или «ваше императорское высочество, если вы хотите стать королевой, никогда не входите в комнату так, как вы… учитесь хладнокровию». Всегда было одно и то же; нас воспитывали не для самих себя, но для того, чтобы мы жили на глазах у всего мира; наши молодые жизни приносили в жертву положению. Нам не полагалось обладать ярко выраженной индивидуальностью или демонстрировать эмоции.

Люди хоть сколько-нибудь разумные наверняка понимают, насколько ужасна такая жизнь для несчастных обладателей темперамента. Для меня, как, наверное, и для многих Габсбургов, подобные тесные рамки и муштра стали настоящей пыткой. Зато другие отпрыски августейших фамилий, начисто лишенные воображения, относятся ко всему, что им вдалбливают, совершенно равнодушно. Некоторые мои кузины вполне довольны своими отвратительными мужьями, которых им подобрали родители. Их – по крайней мере внешне – устраивает монотонное существование. В каком-то смысле такая жизнь во многом предпочтительнее скандалов и постоянного давления, каким подвергаются те, кто пытается вырваться за пределы дворца и обрести дорогу к свободе. Мы с утра до ночи слышали: «Что скажет народ? Что подумает народ?» Спустя какое-то время мы приучились относиться к народу как к своего рода фетишу, который следует ублажать любой ценой. А если кто-то в сердцах бросал: «Ну и черт с ним, с народом!» – ему напоминали о том, какая участь ждала тех представителей королевских семей, которые осмелились не принимать народ всерьез. Мне всегда напоминали об ужасной участи красавицы Марии-Антуанетты. Моя гувернантка упорно твердила: если бы Мария-Антуанетта не наряжалась крестьянкой, ее не казнили бы на гильотине. Вместе с тем мне всегда ставили в пример послушание Марии-Луизы. Ее поведение считалось поистине достойным принцессы. Если бы она не повиновалась императору Австрии и поехала в ссылку к Наполеону, ее ждало бы весьма безотрадное будущее, и Лонгвуд оказался бы далеко не таким приятным, как Парма. Благодаря же тому, что Мария-Луиза послушала родственников, она получила титул герцогини Пармской, у нее было много денег, бесчисленные туалеты, а на ее последующие морганатические браки с плебеями смотрели сквозь пальцы.

Мне казалось, что я никогда не стану такой, как Мария-Луиза. Мое внутреннее «я» всегда восставало против тесных рамок и бессмысленных церемоний. Поделиться своими мыслями я могла лишь с отцом, но даже он, при всей широте своих взглядов, был немного borne[13] традицией. Помню, когда я попросила у него разрешения брать уроки игры на скрипке, он ответил: «Нет, принцессе неприлично играть на скрипке». К счастью, я с детства была немного осведомлена о том, какая скука царит при других дворах. Начиная с четырнадцати лет я обязана была присутствовать на парадных ужинах, где меня намеренно сажали рядом с самыми неинтересными гостями, чтобы я училась искусству вести светскую беседу – важный навык для любого представителя королевской семьи.

Впервые я воспротивилась власти, когда меня передали в руки гувернантки. В течение восьми лет у меня не было сестер, и потому я близко дружила и играла с братьями, которые, в свою очередь, помогали мне во всяких проказах и подстрекали к ним.

Однажды я особенно расшалилась, и в наказание мне запретили идти на урок плавания. Наказание было поистине суровым, потому что я очень любила плавать. В тот день гувернантка повела нас с братьями на прогулку к небольшому озерцу в окрестностях Зальцбурга, любимому летнему месту свиданий зальцбургских щеголей. По озеру плавали многочисленные прогулочные катера и яхты; нас тоже ждал небольшой катер. Моя гувернантка медленно уселась на свое место; со стороны мы тоже выглядели самыми благовоспитанными на свете детьми из королевской семьи. Народ смотрел на нас во все глаза; наверное, именно поэтому мой брат Леопольд прошептал мне на ухо: «Давай что-нибудь сделаем!» На меня снизошло вдохновение. Повернувшись к гувернантке, я попросила:

– Пожалуйста, разрешите мне искупаться!

– Что, ваше императорское высочество?! Нет… это совершенно невозможно!

Тогда я спросила:

– Можно я прыгну в воду?

Братья прыснули в кулаки.

– Нет.

Не тратя больше времени, я прыгнула в воду прямо из катера, в одежде, и принялась плавать вперед и назад, к ужасу зрителей на берегу и к яростному неодобрению моей достойной гувернантки, которая завизжала: «Вылезайте, нехорошая девочка!» – и тут же принялась распекать моих довольных братьев.

Впрочем, мне удалось выбраться из воды без происшествий, и я вернулась во дворец мокрая, но непобежденная. Поднимаясь по парадной мраморной лестнице, я встретила брата императора, эрцгерцога Людвига-Виктора. Он окинул меня изумленным взглядом и расхохотался.

– Признавайся, Луиза, – сказал он, – чем ты занималась?

– Принимала ванну, – ответила я.

– Похоже на то, – ответил он, оглядывая меня с головы до ног, с моей мокрой одежды на ступени натекли лужи. – И мне кажется, – продолжал он, – что ты всегда будешь поступать по-своему! – Добродушно похлопав меня по мокрому плечу, он зашагал дальше.

Когда я пришла к себе, у меня состоялся крайне неприятный разговор с мамой. Она тоже долго смотрела на меня с изумлением, а когда наконец обрела дар речи, произнесла:

– Луиза, сейчас можно сделать только одно, а именно немедленно послать за врачами, потому что ты наверняка сошла с ума.

Оставленная наедине с гувернанткой, я заметила:

– Вот видите, что наделало ваше «наказание». Оно было бесполезным, и вы больше никогда не должны запрещать мне уроки плавания.

Моя «подготовка» в самом деле отнимала много сил. Я трудилась по девять часов в день; помимо того, мне вменялось в обязанность получить обычное университетское образование. Каждый год я должна была сдавать экзамены в Зальцбурге. Хорошо помню, как в четырнадцать лет сдавала экзамен по истории. Мне задавали какие-то вопросы о Марии-Терезии, и я, к всеобщему изумлению, громко сказала:

– По-моему, Мария-Терезия была совершенно права, когда вышла замуж по любви, а не по принуждению! Брак по принуждению – это очень глупо.

Правда, я тут же осеклась, заметив неподдельный страх на лицах потрясенных профессоров. Мой наставник по истории побледнел при мысли о предстоящем разговоре с моими родителями, неизбежном, как только им станет известно о моей тираде.

Человеку со стороны трудно себе представить, насколько бедными на события были мои детство и отрочество. Сам Зальцбург – скучный городок, но во сто крат скучнее была жизнь во дворце. Всякая светская литература запрещалась; мы не видели никаких газет, кроме католических; нам не позволяли посещать художественные выставки, а на концерты или в театр нас вывозили очень редко. В сущности, мы жили как в монастыре; сходство с монашеской обителью усугублялось постоянным присутствием священнослужителей в наших покоях, а наши коллекции четок и молитвенников сделали бы честь какому-нибудь церковному музею.

Вся дворцовая атмосфера была пропитана религиозным духом. Реальной властью в Зальцбурге, как и во многих католических странах, обладали иезуиты. На этих страницах невозможно передать в полной мере все влияние и всю власть священников. Они участвовали во всех семейных делах, и их по-настоящему боялись, хотя их влияние не всегда использовалось во благо. В силу их призвания иногда забывают, что они, в конце концов, всего лишь люди, и потому их советы, которые довольно часто касаются самых интимных вещей, часто приводят к плачевным результатам.

У меня нет желания нападать на священников, хотя я сильно пострадала от их рук. Из многих священников в силу их характера вышли бы святые или мученики, но есть и другие, которые пользуются своим положением и говорят вещи, противные хорошему вкусу и порядочности. Часто на исповеди молодым принцессам приходится отвечать на самые нескромные вопросы. Если принцесса хотя бы намекнет, что ей не нравятся такие интимные вопросы, исповедник грозит ей тем, что сообщит ее родителям: он, к сожалению, видит признаки извращенной натуры, и потому самым лучшим местом для нее будет монастырь.

Дворцовая жизнь – настоящая система мелкой тирании, где каждый терзает другого и пытается кем-то управлять. Придворные как будто считают, что их цель в жизни – приказывать и во всем подражать своим хозяевам. С раннего детства я понимала: во дворце широко распространены зависть, ненависть и злоба, а подлинно христианские добродетели там встречаются редко.

Глава 3

Все о моих родственниках. Мои дяди. Герцог Карл Пармский. Его коллекция часов. «Редкая птица». Вставная челюсть. Гардероб герцога. «Все развевается». Визиты и визитеры. Вена. Императрица Елизавета. Как ее причесывали. Долгая прогулка. Императрица награждает меня орденом Звездного креста

Несмотря на то что моя бабушка по отцовской линии не обладала ярко выраженной индивидуальностью, отец и его братья выросли самыми интересными и необычными личностями.

Мой дядя, эрцгерцог Людвиг-Сальватор, – человек в высшей степени оригинальный, одаренный и образованный. Всю свою жизнь он посвящает всевозможным научным изысканиям. Он – признанный авторитет в географии, естественной истории и ботанике. Ему принадлежит красивая вилла на острове Майорка, которая называется «Мирамар» в честь замка австрийского императора; там он ведет то, что считает идеальной «простой жизнью». Суть такой жизни в том, он делает только то, что ему хочется. Он живет как крестьянин, носит сандалии и свободные льняные брюки; он щеголяет темно-бронзовым загаром и неустанно трудится на своих виноградниках и в садах. Он безгранично любит природу; его взгляды можно назвать совершенно языческими. Наверное, правильнее было бы считать его солнцепоклонником.

Мой дядя Людвиг поддерживает прекрасные отношения с сельскими жителями, зато чужаки для него подобны проклятию. Он был большим другом покойной императрицы Елизаветы, которая время от времени навещала его в горном убежище. Их можно назвать родственными душами. Эрцгерцог любит свою яхту, которая всегда содержится в готовности на тот случай, если ему захочется выйти в море. Однажды он потерпел кораблекрушение у побережья Африки; тогда ему и его экипажу чудом удалось избежать пленения одним из враждебных племен. О своем приключении он написал книгу, которую озаглавил «Кораблекрушение, или Сон в летнюю ночь», и в ней охарактеризовал свою яхту как единственное место, которое может назвать своим домом.

Наверное, мне отчасти передалась его любовь к уединению, потому что я никогда не бываю так счастлива, как когда нахожусь наедине с Природой, «забыв о мире, миром позабыта».

Второй брат отца, эрцгерцог Карл-Сальватор, также испытывал неприязнь к придворной жизни. Он обожал ездить в омнибусах и трамваях, и его демократические пристрастия доставляли немало треволнений муниципальным властям. Он был превосходным ремесленником, и его «слесарные поделки» можно назвать чудом изящества и изобретательности. Его сын, эрцгерцог Франциск-Сальватор, который отличается большим умом, женился на дочери австрийского императора, эрцгерцогине Валерии. Мой дядя умер, не дожив всего девяти дней до рождения первой внучки.

Биография эрцгерцога Иоганна-Сальватора, самого младшего брата моего отца, который больше известен как Иоганн Орт, настолько живописна и романтична, что позже я расскажу о нем подробнее.

Сестры моего отца были не столь яркими, как их братья.

Мой прадед со стороны матери, герцог Карл Пармский и Луккский, был весьма занятным человеком и большим оригиналом. Устав от придворной жизни, он поселился в своих саксонских владениях. В Мейсене, где находился его любимый замок, он называл себя протестантом, а когда духовники его в том упрекнули, ответил: «Когда я поеду в Константинополь, я буду магометанином; более того, я всегда принимаю на время религию той страны, в которую еду, так как она позволяет мне больше соответствовать местному колориту». Он отличался большой рассеянностью. Говорят, однажды он принял приглашение на обед и обещал через двадцать минут приехать в дом своего хозяина, но внезапно передумал и, не сказав ни слова, вызвал карету и уехал в Парму, дорога до которой в то время занимала три дня. Его слуги никогда не знали, когда он приедет или уедет. Все в замке поддерживалось в состоянии постоянной готовности, и лишь грохот колес его дорожной кареты служил верным признаком того, что он вернулся из очередной длительной отлучки.

Он был большим почитателем прекрасного пола; в мейсенском замке есть окно, почти полностью расписанное автографами дам, которые там гостили. С женой прадедушка поддерживал вежливо-холодные отношения. С герцогиней ему было скучно до слез. Крайне преданная мужу герцогиня была очень некрасива; всякий раз, возвращаясь из поездки в Парму, он имел обыкновение восклицать: «Il faut absolument que j’aille me retremper auprès d’une jolie femme après ce tombeau de mon illustre compagne»[14].

Со своим прадедом я познакомилась в Ницце, когда мне было двенадцать лет. Я живо помню нашу встречу. Мы ездили к нему с матерью, и первое, что меня поразило, когда я вошла, – тиканье бесчисленных часов. Герцог обожал старинные часы и собрал целую коллекцию, куда входило около шести сотен экземпляров. Все часы шли; все были красивыми и редкими образчиками часового искусства. Некоторые из них приходилось постоянно держать в заточении в замшевых футлярах, так как сюжеты, изображенные на них, были хотя и красивыми, но довольно рискованными образчиками стиля Людовика XV. Старого герцога часто спрашивали, почему он включил в свою коллекцию эти весьма фривольные экземпляры, и он неизменно отвечал:

– Я люблю природу; а поскольку природа была создана для того, чтобы ею восхищались, почему мне нельзя восхищаться ею на моих часах?

В то время, когда я с ним познакомилась, прадедушка был уже совсем стариком, хрупким и почти слепым. Он провел рукой по моему лицу и сказал:

– Ах, ты напоминаешь Марию-Антуанетту, только лицо у тебя веселее. – Затем, внезапно приободрившись, он продолжал: – Regarde moi bien, Louise, je suis une bete rare. Je suis ton arrière grand-père qui est maintenant vieux et dégoutant[15].

Я посмотрела на него и решительно возразила:

– Прадедушка, должно быть, вы были настоящим красавцем!

– Да, да, – ответил он, – и я наслаждался жизнью, и ты, малышка, несомненно, тоже будешь ею наслаждаться!

– Надеюсь, дедушка, – сказала мама холодно, впервые подав голос, – что Луиза не пойдет по твоим стопам!

Старик рассмеялся, уловив намек на свою бурную молодость. При прощании он подарил мне на память красивую шкатулку, украшенную драгоценностями. Прежде чем сменить тему, должна рассказать о нем еще кое-что. Как я уже говорила, он очень любил красивые лица, и однажды его пригласили на ужин, где должны были присутствовать несколько признанных красавиц. Тогда герцог был уже довольно старым и, к сожалению, беззубым, так как упорно отказывался носить искусственные зубы. Однако возможность возобновить свои завоевания настолько его привлекала, что он отправился к дантисту, который изготовил для него вставную челюсть для памятного банкета. Вначале все шло хорошо; герцог смотрел на красоток и радовался, что может улыбаться, не смущаясь. Неожиданно заело какую-то пластинку, и герцог понял, что не в состоянии закрыть рот. В таком незавидном положении он провел несколько минут; гости забеспокоились, решив, что у него припадок. Наконец, разозлившись из-за неспособности закрыть рот, он вынул челюсть и в приступе ярости швырнул ее в дальний угол зала, где она и пролежала до конца ужина. Потом ее вымели слуги.

Мой дядя, герцог Роберт Пармский, сохранил в замке Вартегг весь гардероб своего убитого отца, и я никогда не видела такой замечательной коллекции одежды. Герцог Карл в свое время считался настоящим денди, и его страсть к красивой одежде была сродни страсти королевы Елизаветы Английской. В коллекцию входили многочисленные мундиры, красивые костюмы на все случаи жизни, а также английские костюмы, специально сшитые по причудливой молодежной моде того периода. Раз в году всю коллекцию доставали из шкафов и гардеробов и развешивали на веревках для проветривания в большом внутреннем дворе и замковом парке. Я побывала в Вартегге во время одного из таких ежегодных проветриваний. Зрелище было незабываемым. Дул сильный ветер; все брюки и мундиры развевались и напоминали полк раскачивающихся безголовых тел, страшно похожих на настоящие.

Впервые я отправилась в путешествие в 1876 году, когда все мы ездили в Париж. Помню, какой волнующей стала поездка; наверное, мы, дети, доставляли много хлопот, потому что настаивали, чтобы нам разрешили взбираться на багажные полки, где мы и укладывались с большим трудом. В Париж мы прибыли вечером, и я знаю, что на вокзале нас встречали многочисленные родственники, но помимо того мои воспоминания о Париже смутны.

Став старше, я часто сопровождала отца на охоту и благодаря его урокам научилась довольно метко стрелять и могла без большого труда подбить серну. Я любила наши охотничьи вылазки. Бодрящий горный воздух, общество любимого отца – все дарило мне вкус свободы, и я жалела, когда наступало время возвращаться в Зальцбургский дворец, управляемый священниками. Постоянной летней резиденции у нас не было; иногда мы ездили в Богемию, иногда в Линдау, а время от времени гостили у бабушки в окрестностях Гмундена – на «Вилле Орт», которую построил ей мой дядя Иоганн в стиле виллы в Помпеях. Там было красиво; внутренний двор накрывала стеклянная крыша. На вилле в изобилии были представлены произведения искусства, среди которых имелось много настоящих шедевров.

В другой части Зальцбургского дворца жил отец австрийского императора, эрцгерцог Франц-Карл. Помню, как в шестилетнем возрасте я ужинала вместе с добрым стариком и видела императрицу Марию-Анну, жену императора Фердинанда, который в 1848 году отрекся от престола в пользу своего племянника Франца-Иосифа. Императрица выглядела довольно странно; она не отказалась от кринолина и юбок с воланами в стиле пятидесятых годов. Поскольку ее шляпки также относились к тому периоду, вид у нее был достаточно старомодным. Фердинанд страдал эпилепсией; сильный припадок случился с ним в первую брачную ночь. Моя мать однажды встретилась с ним за ужином, когда приехала в Градчанский замок из Карлсбада. Тогда он был невменяем, но, поскольку считался безобидным, ему позволили познакомиться и повидаться с родственниками. Мама знала, что, хотя ему для проформы предлагали все блюда, он получил строгий приказ отказываться от того, что врачи считали вредным для его здоровья. Когда мама положила себе орехов, император долго смотрел в ее тарелку, но сам орехов не взял. Вдруг он сказал:

– Ладно, если мне не разрешают их взять, возьму сам! – и вдруг, к маминому ужасу, схватил с ее тарелки все орехи.

Время от времени в Зальцбург приезжали с визитами члены августейшей семьи. Помню кронпринца Рудольфа Австрийского и его невесту, принцессу Стефанию Бельгийскую, которые приехали навестить эрцгерцога Франца-Карла. Их сопровождали Леопольд, король Бельгии, и принцесса Клементина. В то время Клементина была маленькой девочкой; помню, меня восхитило ее красиво вышитое платье, повязанное розовым кушаком, и длинные темно-русые волосы, которые ниспадали ей на плечи. Для Зальцбурга то был довольно торжественный визит, и в замке царило большое волнение, а вечером устроили салют.

Кроме того, я видела королеву Португалии Амелию, когда она проезжала через Зальцбург вместе со своей матерью, графиней Парижской. Я восхищалась ею от всего своего юного сердца, потому что она показалась мне очень милой и очаровательной; в своем сшитом на заказ дорожном костюме она выглядела настоящей красавицей.

Посещал Зальцбург и персидский шах, и он произвел на меня огромное впечатление, когда верхом скакал по улицам на белом коне с гривой, выкрашенной в красный цвет, а слуга держал над ним большой зонтик. Персы оказались весьма нечистоплотны в своих привычках. Они резали животных и жарили их целиком на мозаичном мраморном полу; все очень радовались, когда визит окончился.

В одиннадцатилетнем возрасте я ездила в Вену с довольно прозаической целью «заботы о зубах». Никогда не забуду своего первого впечатления от столицы Австрии. Она меня совершенно захватила! В Зальцбурге время словно остановилось, а в Вене я впервые увидела трамваи и электрическое освещение. Во время моего пребывания там состоялось торжественное событие: открытие памятника моему кумиру, Марии-Терезии. По такому случаю собрались почти все Габсбурги. Событие произвело на меня огромное впечатление; я подробно описала его в послании брату Леопольду. Мы часто ездили в Хофбург, где однажды я мельком увидела императрицу Елизавету[16]. Она плавно шла по коридору и напоминала красивое привидение.

Она всегда странно привлекала меня; возможно, нас сближало своего рода сходство между ее прошлыми и моими будущими несчастьями.

Императрица была очень красивой женщиной, а ее волосы казались мне образцом изысканности. Когда они не были уложены в прическу, просто окутывали ее. Императрицу причесывала специально отобранная служанка. Прическу делали довольно необычно. Ковер в гардеробной покрывали белыми льняными простынями; императрица садилась на низкую скамеечку посреди комнаты. Служанка, одетая во все белое, расчесывала и укладывала роскошные пряди и заплетала их в сложные косы. Самое же любопытное начиналось потом. Служанка должна была собрать и сосчитать все волоски, которые оставались на щетке и расческе; после тщательно обыскивали ее платье и ковер – не выпали ли еще волосы. Затем количество сообщали императрице, которая бывала крайне недовольна, если считала, что потеряла во время «укладки» слишком много волос, и служанке впоследствии предстояло пережить mauvais quart d’heure[17].

У императрицы было много причуд; почти все они становились известны широкой публике. Рассказывают, что однажды, остановившись в Линце, она затеяла довольно изнурительную эскападу. Она имела обыкновение брать с собой «греческого чтеца» на прогулки в красивый лес и парк, окружавший замок, но редко выходила за его пределы. Однажды вечером она отважилась пойти дальше, но, поскольку на нее напал приступ молчаливости, чтец вынужден был тоже молчать, и целых восемь часов императрица бродила вокруг Вены, погруженная в печальные и мрачные мысли; она пришла в себя, лишь когда забрезжил рассвет и она обнаружила, что оказалась за пределами своих владений в обществе крайне терпеливого чтеца, который стер ноги в кровь.

Я видела императрицу Елизавету в мае 1889 года, после трагедии в Майерлинге, когда отправилась получать из ее рук орден Звездного креста. Этим орденом всегда награждают австрийских эрцгерцогинь по достижении ими совершеннолетия; орден служит знаком их официального представления к венскому двору. Я отправилась в Хофбург вместе с матерью, и императрица удостоила нас особой аудиенции. Она носила глубокий траур. Ее лицо, под складками плотной черной вуали похожее на бледный подснежник, свидетельствовало о том, что она постоянно плакала; кроме того, то и дело нервно вытирала платком уголки губ.

Она была очень добра ко мне, когда я поблагодарила ее за награждение орденом; я почувствовала резкий контраст между собой, в расцвете юности, и этой печальной матерью – она совершенно отошла от роскоши и радости жизни, пропуском к которой служил мой орден Звездного креста.

Больше я ни разу не видела ее при жизни. Когда я стояла у ее гроба в усыпальнице Габсбургов или склепе капуцинов, мне показалось, что она наконец-то обрела счастье; мне нравится воображать, как ее дух беспрепятственно бродит по Елисейским Полям, обмениваясь мыслями с Гейне, и как она воссоединилась с любимым сыном Рудольфом.

Немногие понимали императрицу по-настоящему, а ее крайнюю застенчивость часто ошибочно принимали за деланость или гордыню. Многочисленные беды заморозили ее эмоции, и она стала жертвой духа беспокойства; однако Елизавета Австрийская не знала себе равных как красивая женщина и любящая мать.

Глава 4

Брачные перспективы. Почти одно и то же. Дом Педру. Мой первый визит в Саксонию. Замок Морицбург. Союз с Кобургами. «Кофейная мельница». Беседа на повышенных тонах

В вопросе поиска мужей для своих дочерей матери во всем мире ведут себя одинаково, хотя в матримониальных делах членов королевских семей встречаются трудности, с которыми не сталкиваются подданные.

К счастью для многих принцесс, их внешность, в общем, не имеет особого значения. Вероисповедание и крепкое здоровье, необходимое для будущего материнства, – вот главные составляющие будущего брака. Разумеется, желательными дополнениями стали бы взаимное расположение, близость взглядов и любовь; к сожалению, в королевских браках их очень часто недостает.

Я вовсе не хочу сказать, что принцессу вынуждают принять первое же предложение руки и сердца. Она может выбирать будущего мужа в определенном кругу, но, поскольку большинство принцев и королей очень похожи, выбор в конце концов не составляет большого труда. В ходе нашей подготовки нас учат без лишних вопросов принимать все, что готовит нам судьба. И хотя каждая принцесса, несомненно, в какое-то время мечтает об идеальном Прекрасном Принце, в жизни она редко такого встречает и обычно выходит замуж за человека, который довольно сильно отличается от героя ее девичьих грез.

В детстве я часто спрашивала своих замужних кузин, были ли они влюблены и проявляют ли их мужья нежность и преданность в уединении á deux[18], но всегда получала один и тот же ответ:

– Ах, Луиза, как ты можешь об этом спрашивать? На такие темы не принято говорить!

Мое любопытство оставалось неудовлетворенным. Я полагала вполне естественным, что и я однажды выйду замуж, и искренне надеялась, что мама и папа подберут мне мужа, к которому я буду питать расположение.

Мама начала строить матримониальные планы на мой счет, когда мне исполнилось шестнадцать лет. У императрицы Бразилии, моей двоюродной бабушки[19], имелся племянник, дом Педру, и она решила, что он станет самым подходящим мужем для меня. Она поделилась своими замыслами с мамой, которая, не теряя времени, повезла меня в Баден-Баден, где тогда проживали императрица и дом Педру. Я понятия не имела, зачем мы приехали с визитом к двоюродной бабушке, но мне все время казалось, что меня подвергают тщательному осмотру. Более того, братья дразнили меня: скоро окажется, что меня уже продали неизвестному мужу. Намеки братьев приводили меня в ярость. Дом Педру показался мне довольно славным юношей, хотя мы не осуществили матримониальных надежд наших родственников. Он относился ко мне просто как к забавной девочке; мы с ним почти все время вместе шалили в парке. Бедный дом Педру! Через три года после нашего знакомства он сошел с ума и теперь содержится под присмотром в каком-то австрийском замке.

Летом 1887 года мы с родителями и двумя моими братьями отправились с визитом в замок Пильниц; во время той поездки в Саксонию я впервые увидела моего будущего мужа, принца Фридриха-Августа.

Братья, как всегда, дразнили меня по поводу замужества.

– Вот увидишь, Луиза, – говорили они, – когда-нибудь ты окажешься королевой Саксонии!

В глубине души я уже тогда знала, что меня невозможно к чему-либо принудить, например, выйти замуж за того, кто мне не понравится. И все же я решила быть начеку и выяснять все что можно по поводу планов относительно меня.

Королева Карола отнеслась ко мне очень мило и устроила бал в мою честь. Я сильно разволновалась, ведь то был первый настоящий бал, на котором я побывала. Естественно, большим вопросом стал мой туалет. В конце концов я выбрала платье из розового mousseline de soie[20]с крошечным декольте и очень короткими рукавами. Я одевалась целых два часа и помню, какой счастливой была тогда и какое невинное тщеславие испытала, посмотрев на себя в большое зеркало. Мои темно-русые волосы заплели в косы и увили розовыми розами; мама одолжила мне по такому случаю некоторые свои красивые драгоценности, и они украшали мое изысканное платье.

Принцу Фридриху-Августу было всего двадцать один год; в своем синем с золотом мундире он выглядел настоящим красавцем и был очень галантным. Мы несколько раз танцевали вместе; помню, когда он положил свой кивер на кресло, я сказала ему:

– Какая красивая ваза для моего котильонного букета! Я поставлю туда цветы.

Так я и сделала; постепенно кивер заполнился букетами! Я решила, что Фридрих-Август – само обаяние. Впрочем, во время той поездки в Саксонию все и вся меня приятно поражали.

Большое впечатление на меня произвели величественные замки, принадлежащие королю Саксонии, особенно охотничий замок Морицбург. Он расположен посреди озера и окружен со всех сторон лесом. Замок, который раньше принадлежал Августу Сильному, курфюрсту Саксонии, представляет собой внушительное здание с четырьмя круглыми башнями. Морицбург можно назвать настоящей сокровищницей, полной картин, гобеленов и старинной мебели. Стены во многих парадных залах обиты изысканной кордовской кожей, а большая столовая украшена спортивными и охотничьими трофеями. Здесь держат знаменитый кубок, изготовленный из оленьих рогов, из которого, по освященной временем традиции, должен выпить каждый гость Морицбурга.

Рог наполняют шампанским, но выпить все до конца, как требует обычай, очень трудно.

Вино заполняет все извивы и ответвления рога; про тех, кому удается выпить лишь часть, говорят, что они добрались до «Малого каскада». Про тех, кому повезло больше, кто наклоняет рог под нужным углом и выпивает все его содержимое без происшествий, говорят, что они соизволили добраться до «Большого каскада». В замке на протяжении ста лет ведется весьма любопытная книга, в которую записывают имена гостей, пивших из рога. Рядом с каждым именем делается пометка, достиг ли тот или иной гость «Малого» или «Большого» каскада.

Морицбург славится своими охотничьими угодьями. В лесах, окружающих замок, в изобилии водятся кабаны и олени; кроме того, там огромные заповедники дичи. В парке есть красивая вилла, которую курфюрст Август подарил графу Марколини, своему любимому министру. Вилла обставлена очень красивой мебелью XVIII века, а в одной комнате имеется коллекция чучел птиц всевозможных видов.

Нам виллу показывал очень оригинальный хранитель, большой поклонник таксидермии. Показывая нам чучела птиц, он то и дело говорил:

– Взгляните на того фазана – там он еще птенец, там становится старше, а вот он вырос! Разве он не великолепен в своем оперении?!

Прежде чем покинуть Саксонию, мы посетили военные маневры. Правда, принца Фридриха-Августа я в тот раз больше не видела: по какой-то причине на него напал сильный приступ застенчивости, и он нас избегал. Мы получили удовольствие от нашего визита, хотя из него не вышло ничего матримониального, и в следующий раз речь о моей свадьбе всерьез зашла лишь через четыре года.

Зимой 1891 года я отправилась с папой с визитом в Вену; родные хотели, чтобы там я вновь встретилась с Фердинандом Болгарским[21]. Мы с ним познакомились за несколько лет до того на одном из семейных ужинов. Тогда меня, четырнадцатилетнюю девочку, посадили за столом между Фердинандом и его братом, Филиппом Кобургским. Весь вечер два принца не обращали на меня никакого внимания и переговаривались друг с другом поверх моей головы. Они беседовали на венгерском языке, который я прекрасно понимала. Их разговор в основном состоял из «послеобеденных историй» и весьма фривольных отчетов об их разнообразных любовных интрижках – подобные темы совершенно не годятся для детских ушей. Почти до самого конца ужина я сидела молча, но под конец, повернувшись к Фердинанду, бегло произнесла по-венгерски:

– Вам не кажется, что довольно неблагоразумно рассказывать о своих интрижках на иностранном языке, не убедившись предварительно, что ваша соседка ничего не понимает?

Мои слова ошеломили Фердинанда. Я же поспешила его успокоить:

– Не волнуйтесь, я никому вас не выдам!

После такого замечания оба брата расхохотались, а Филипп воскликнул:

– Браво! Она чудесная девочка, давай с ней подружимся!

– Нет ничего полезнее, – парировала я, – чем дружить с человеком, которого вы боитесь.

Фердинанд смерил меня оценивающим взглядом и многозначительно заметил, обращаясь к Филиппу:

– Не знал, что в Зальцбурге выращивают такие красивые цветочки!

После того случая он всегда называл меня «Ma petite cousine polyglotte»[22] и всегда живо интересовался моими делами. Всякий раз, как он и его мать, принцесса Клементина, приезжали в Зальцбург, Фердинанд не упускал случая перекинуться со мной несколькими словами.

Мой отец вполне поддерживал идею моего брака с Фердинандом, князем Болгарии. Зато мать решительно возражала против союза с кем-то из Кобургов; она питала сильное отвращение к этой семье. Если бы меня так не привлекал принц Фридрих-Август, о котором я часто вспоминала, возможно, я не отказалась бы стать княгиней Болгарии. Фердинанд был красив, богат и довольно занятен в общении.

Заговоры и контрзаговоры родителей вызывали мой живейший интерес; мне казалось, что все их замыслы, как всегда бывает в подобных случаях, видны невооруженным глазом. Как-то раз папа, которому не терпелось познакомить меня с принцессой Клементиной Кобургской, пригласил меня поехать с ним кататься, а потом довольно смущенно предложил:

– Луиза, что, если мы навестим тетю Клементину?

– С удовольствием, папа! – ответила я, с трудом скрывая улыбку. Конечно, я сразу разгадала его уловку; он всегда очень радовался, когда ему удавалось одержать верх над мамой.

Мы прибыли в роскошный дворец Кобург; нас провели в красивый салон, полный цветов и дорогих безделушек. Папа очень нервничал, я же оставалась совершенно хладнокровной. Вскоре к нам вышла тетя Клементина. Принцесса показалась мне низкорослой и толстой; вместе с тем ее никак нельзя было упрекнуть в отсутствии изящества. Она была самой настоящей гранд-дамой. На ее лице выделялись пронзительные голубые глаза и крупный нос. Кроме того, она отличалась поистине мужским складом ума и резкостью суждений. К сожалению, тетя Клементина с возрастом почти оглохла и вынуждена была пользоваться большой слуховой трубой, которую мы непочтительно называли «Кофейной мельницей». Более того, в нашей семье «Кофейной мельницей» прозвали саму Клементину, а поскольку она любила злословить, мои братья уверяли, что на своей «кофемолке» Клементина перемалывает в порошок чужие репутации.

Подойдя к нам, принцесса Клементина добродушно, но внимательно осмотрела меня и сказала папе:

– Elle est bien jolie, et je serais contente de 1’avoir comme fille[23]. – Затем она взяла папу под руку и повела его в соседнюю комнату, где начался их дуэт на повышенных тонах. Папа громко кричал в слуховую трубу о своих надеждах и планах относительно меня, а тетя Клементина так же громко отвечала о своих матримониальных планах для Фердинанда. Таким забавным способом я узнала их самые сокровенные замыслы.

Папа не очень хорошо говорил по-французски, а принцесса Клементина почти не говорила по-итальянски, поэтому всякий раз, как они не понимали, что сказал собеседник, оба еще сильнее повышали голос. Наконец их пронзительные крики стали действовать мне на нервы. Захотелось самой громко завизжать, чтобы сбросить напряжение. К счастью, я не поддалась искушению и довольствовалась тем, что переставляла лилии в вазе, стоящей рядом со мной на столе.

По пути домой я вопросительно посмотрела на папу; после столь необычных вокальных упражнений он сильно охрип. В ответ на мой взгляд он улыбнулся. Я сжала его руку и, смеясь, сказала:

– Я никому не выдам твою тайну и маме не скажу ни слова, но почему ты не взял мегафон, если хотел поговорить с «Кофейной мельницей»?

В начале лета 1891 года я снова поехала в Вену с мамой, которая хотела совершить паломничество к церкви Святой Марии в Целле. Видимо, она считала, будто Богоматерь Целль-ская благосклонно отнесется к ее брачным прожектам. Как бы там ни было, когда мы обедали на крошечном постоялом дворе по пути в Целле, маме вручили телеграмму, в которой говорилось, что 19 июня в Линдау приезжают принц Георг Саксонский и его сын принц Фридрих-Август, и нам следует отказаться от паломничества, чтобы навестить принцессу Клотильду и ее брата принца Фердинанда.

Телеграмму принесли 11 июня; мама так и не совершила своего паломничества. Как и большинство религиозных намерений, оно отступило перед мирскими делами. Наши мысли обратились к свадьбе и скорой встрече с двумя кандидатами в мужья.

Мама решила, что нам лучше вернуться в Вену и вначале нанести быстрый визит принцессе Клотильде. Вот почему через день или два мы поехали в Будапешт, а оттуда отправились в Алькут, где находился величественный замок принцессы.

На станции нас встретила карета, запряженная четверкой; кучер в живописном венгерском костюме размахивал огромным хлыстом. Мы сели в карету, и началась бешеная скачка. Мы мчались два часа по пескам и полям, в отсутствие всяких дорог. Невозможно даже представить, на что это было похоже! И все же, несмотря на тряску и качку, мне удавалось любоваться сельскими пейзажами и пасторальными деревнями, где на крышах домов гнездились аисты, а крестьяне щеголяли в красивых костюмах. Было очень жарко, и мы обрадовались, увидев наконец впереди замок и цивилизацию. На мне было розовое кембриковое платье и красивая розовая соломенная шляпка, обильно украшенная пармскими фиалками; помню, всю дорогу я мучилась вопросом, удастся ли мне произвести благоприятное впечатление на принцессу Клотильду. Она, вместе с мужем и дочерьми, приняла нас весьма сердечно.

Вскоре появился Фердинанд. Мне и сейчас кажется, что театр потерял в нем большого комического актера, потому что выглядит он так, будто ему самое место на сцене; ему наверняка понравится петь о себе и красиво ухаживать за актрисой, играющей принцессу. Поскольку считалось, что Фердинанд будет ухаживать за мной, он нарядился весьма живописно. Светло-серый костюм дополняла шикарная панама. Он то и дело постоянно размахивал холеными руками и демонстрировал дорогие кольца, которыми были унизаны его пальцы. Он принимал театральные позы, как Нарцисс, и продолжал рисоваться, пока не решил наверняка, что на меня произвели должное впечатление его великолепная фигура, его кольца и, последнее по счету, но не по значению, красивые желтые сапоги. Тогда он предложил прогуляться в парке при замке, и, конечно, я с готовностью согласилась составить ему компанию. Мама отправилась с нами из уважения к приличиям, но было очень жарко, и вскоре мы обогнали ее, сердитую и встревоженную, и маме пришлось оставить меня наедине с мужчиной, к семье которого она питала отвращение.

Фердинанд срезал несколько цветков и, сложив букет из красных и белых роз, заметил, указывая на них:

– Знаете ли вы, что эти розы и их листья составляют национальные цвета Болгарии? Разве не прекрасное сочетание?

– Очень красиво, – ответила я, напустив на себя притворную скромность.

– Кузина Луиза, хотели бы вы посетить Болгарию?

– О да, если она не слишком нецивилизованная.

– И это все, что вы можете сказать? – взволнованно воскликнул Фердинанд. – В таком случае говорить буду я! Я знаю вас достаточно давно, чтобы ценить ваши достоинства, я вами восхищаюсь… и мне так одиноко!

– Так женитесь, – легкомысленно посоветовала я.

– Я уже думал о женитьбе, но до последнего времени безуспешно, – ответил Фердинанд, – что и хорошо, потому что теперь я знаю, что только вы – та, кого я смогу полюбить.

– В таком случае, – ответила я с напускной серьезностью, – лучше будет сразу же заверить вас в том, что я вас не люблю, не смогу полюбить и не буду счастлива, став вашей женой.

– Ах, Луиза! – взмолился он. – Я сделаю для вас все, что угодно!

– Никакого толку из этого не выйдет, – ответила я.

– Но я вас так сильно люблю! – упорствовал он.

Я потеряла терпение.

– Кузен, – сказала я, – поймите же раз навсегда, что я никогда не смогу вас полюбить!

– C’est la première fois qu’une femme me dit cela[24], – воскликнул он. – Луиза, проявите же благоразумие! Вы только представьте себе все, что в моей власти вам дать!

– Я вполне сознаю ваши мирские преимущества, но вы никогда не сможете сделать меня по-настоящему счастливой. Послушайте, Фердинанд, – серьезно продолжала я. – Не сомневаюсь, вы хотите жениться на мне только потому, что я – австрийская эрцгерцогиня; слово «эрцгерцогиня» в вашем лексиконе подменяет собой любовь. Кроме того, вы обещали своим министрам вернуться в Болгарию помолвленным с одной из нас. Но я… за вас не выйду. Вам лучше обратиться к герцогу Пармскому и попросить руки моей кузины, Марии-Луизы. – Я развернулась и ушла, оставив его воплощением отчаяния.

Даже сейчас я живо представляю себе Фердинанда, которому предстояло объясняться со своими министрами; он стоял в саду, освещенном солнцем, среди розовых кустов, ломал свои большие белые руки и восклицал:

– Oh, Mon Dieu! Mon Dieu!

Позже в тот же день он умолял маму, чтобы та уговорила меня передумать, но мама ответила, доказав, что прекрасно знает меня:

– Если Луиза что-то вбила себе в голову, переубедить ее невозможно ни Богу, ни дьяволу.

В тот же вечер, за ужином, меня посадили рядом с болгарским лордом-камергером, графом де Бурбулоном, весьма интересным собеседником. Кроме того, Фердинанд привез с собой в свите несколько симпатичных молодых болгарских офицеров, с которыми я охотно разговаривала.

Фердинанд находился в отвратительном настроении; после того, как из вежливости предложил выпить за мое здоровье, он в ярости с такой силой стукнул бокалом о стол, как будто собирался его разбить. На протяжении всего вечера он дулся, почти ничего не говорил и без конца пожирал хлеб. Время от времени, видя, как оживленно я беседую с его министром, он бросал в нашу сторону злобные взгляды. Боюсь, в тот вечер я создала у графа впечатление, что из меня вышла бы чудесная княгиня Болгарии.

После ужина мы распрощались и снова помчались по бездорожью в Алькут, опередив Фердинанда. Когда мы уже сели в ожидавший нас поезд, Фердинанд прислал к нам графа де Бурбулона. Тот передал просьбу Фердинанда оказать ему честь и пересесть в его купе. Мама отказалась, и ее отказ еще больше разозлил Фердинанда; боюсь, он сорвал злость на всех членов своей свиты. Впрочем, он последовал моему совету и в том же году женился на моей кузине, принцессе Марии-Луизе Пармской, которая умерла через шесть лет замужней жизни. Его вторая жена – принцесса Элеонора Рейсс – стала добрейшей и лучшей мачехой для осиротевших детей моего кузена.

Глава 5

Семейные сцены. Приезд принца Фридриха-Августа Саксонского. Я принимаю его предложение. Наша помолвка. Настоящий рыцарь. Брачные формальности. Мое приданое и драгоценности. Я прощаюсь с Зальцбургом. Хофбург. Отречение. День моей свадьбы. «Золотые розы». Маленький носильщик шлейфа. Как сбылось старинное суеверие. Мы уезжаем в Прагу. Роскошный императорский поезд

По возвращении в Вену мы отправились в резиденцию моей бабушки, на «Виллу Орт», где нас ждал мой отец. Между родителями произошла довольно неприятная сцена из-за болгарского фиаско, которое очень порадовало маму. Папа, наоборот, досадовал из-за того, что я отказала Фердинанду; по-моему, он страшился предстоящей беседы с принцессой Клементиной. Та едва ума не лишилась от злости, когда ей передали, что я отказалась от чести союза с Кобургами.

Я была сильно встревожена такой вспышкой страстей, вызванных всего лишь моим нежеланием выходить за Фердинанда. Меня утешила бабушка, сказавшая:

– Милая моя, никогда не допускай, чтобы тебя принудили делать что-либо для тебя отвратительное; несомненно, второй твой поклонник понравится тебе больше. Про него говорят, что он «хороший мальчик».

Дома воцарилась напряженная атмосфера. Я очень боялась, испытывала дурные предчувствия и с испугом гадала, не придется ли мне в конце концов смириться с выбором родителей, которые не спросят, кого предпочитаю я сама. Впервые в жизни мною овладело ужасное ощущение «загнанной в ловушку», которое потом мне пришлось так часто переживать, и я горько плакала, сравнивая мое положение с положением девушек из простонародья. Мне казалось, что их не торопят с замужеством, а позволяют свободнее выбирать мужа, чем какой-нибудь несчастной принцессе.

Из Гмундена мы поехали в Линдау. 19 июня туда прибыл мой будущий муж в сопровождении своих отца и сестры. Принц Фридрих-Август провел в Линдау всего два дня, но перед отъездом сделал мне официальное предложение. Когда папа мне это сказал и поинтересовался, что передать принцу, я замялась и попросила время на то, чтобы все обдумать. Мне хотелось рассмотреть дело со всех сторон; я понимала, что родители желают поскорее выдать меня замуж. Мой независимый дух требовал большего простора для мыслей и действий, чем позволяла зальцбургская жизнь. Мне хотелось выйти на первый план, и моему тщеславию льстила перспектива того, что в один прекрасный день я стану королевой. Хотя я всецело сознавала пустоту королевского положения, я была романтичной особой и воображала, что принцесса, которая стремится вписать свое имя в историю, без всякого труда станет «Силой во имя добра». С ранней юности я мечтала завоевать любовь будущих подданных; и это, наверное, единственная моя мечта, которая воплотилась в жизнь, ибо даже сегодня, изгнанная и одинокая, я знаю, что меня ждут тысячи любящих сердец и что я не утрачу власти над чувствами моих любимых саксонцев, которые сохранили мне верность и никогда не отказывали мне в утешении в самые мрачные часы.

Я сказала папе, что согласна стать женой принца Фридриха-Августа. Сразу после того, как Фридриху-Августу передали мой ответ, он вернулся в Линдау. В честь официальной помолвки мама велела мне надеть красивое голубое шелковое платье, которое очень мне шло. Я ждала жениха со страхом и волнением, понимая, что перешла Рубикон, и то и дело мысленно спрашивала себя: «Ах, буду ли, буду ли я счастлива?»

Когда принца Фридриха-Августа провели в салон и я увидела, как он нервничает, я тут же забыла собственные сомнения. От смущения он забыл вначале поцеловать моих родителей, как того требовал этикет, и, густо краснея, сразу направился ко мне. Затем он очень, очень робко запечатлел поцелуй на моем лбу.

После того как первое испытание было пройдено, мы оба немного успокоились. Более близкое знакомство с женихом выявило многие превосходные качества его сердца и ума. Это открытие стало для меня источником большой радости; я уже не сомневалась в том, что наш союз будет счастливым.

Фридрих-Август был очень красивым, высоким, хорошо сложенным юношей с открытым лицом и добрейшими на свете голубыми глазами. Я не встречала более добросердечного человека! Казалось, тогда, как и сейчас, он не верил в людскую злобу и интриги. Женщин он боготворил и вел себя с ними как настоящий рыцарь. Однако его достоинства стали его злейшими врагами. Внутреннее благородство не давало ему понять, на какие подлости способны интриганы. Какое несчастье – при нашей помолвке не присутствовала ни одна добрая фея, которая могла бы предупредить нас, что наш на первый взгляд идеальный союз десятью годами позже окончится катастрофой, из-за интриг врагов меня выгонят из собственного дома, и, чтобы спасти себя от полной гибели, я вынуждена буду причинить пожизненные страдания лучшему из мужей!

Но ничего подобного не случилось. Ах, если бы можно было хоть краем глаза заглянуть в будущее! Мои первые впечатления о Саксонии оказались весьма благоприятными, а поскольку первой женой моего отца была саксонская принцесса, естественно, мне казалось, что между двумя домами существует связь, благодаря которой семья моего мужа не будет считать меня чужой, как было бы в ином случае. Одним словом, я смотрела в будущее через самые розовые очки. Мне казалось, что волноваться не о чем. Мой жених молод, красив и предан мне. Пусть даже он немного застенчив и неуклюж, эти недостатки легко исправимы, потому что они убедительно доказывали, что у Фридриха-Августа нет «романов» на стороне и мне не придется сталкиваться с призраками прошлого или выслушивать в высшей степени цветистые рассказы о его интрижках с актрисами и тому подобное.

Хотя родители дали согласие на мой брак, следовало получить официальное разрешение от человека, наделенного большей полнотой власти, чем они, а именно от главы дома Габсбургов, императора Франца-Иосифа. Поэтому отец отправил ему телеграмму со словами: «Je demande á votre Majesté, la permission de donner ma fille Louisa en marriage au Prince Fréderic-Auguste de Saxe»[25]. Император (который знал обо всем задолго до папиной телеграммы) немедленно ответил, что очень рад слышать такую новость и шлет нам обоим самые нежные поздравления.

После столь важных предварительных действий назначили день нашей свадьбы. Мы должны были пожениться 21 ноября, в тот самый месяц и почти в тот самый день, когда тридцать пять лет назад папа женился на принцессе Анне Саксонской.

Больше всего обсуждений велось в связи с моим приданым. Пока отец улаживал брачные формальности с представителями Высокого суда в Вене, мы с мамой с головой погрузились в таинства нарядов. Должна признаться, что выбор платьев доставил мне исключительную радость, так как, в отличие от многих девушек, которые сами решают, что носить, а в наши дни даже дают советы матерям, до свадьбы мне ни разу не позволяли самой решить, что бы я хотела носить. Я обязана была кротко соглашаться с тем, что мне дают. Приданое для меня заказывали в Вене. Женщин наверняка заинтересует, что в число моих бесчисленных свадебных подарков вошли многие изысканные драгоценности.

Австрийский император дарит каждой эрцгерцогине, выходящей замуж с его согласия, 100 тысяч флоринов; в дополнение к такому подарку он прислал мне красивый обруч для волос, украшенный жемчугом, сапфирами и бриллиантами. Жених подарил мне роскошный гарнитур, принадлежавший его матери, инфанте Марии-Анне Португальской. Гарнитур состоял из бриллиантового ожерелья и нескольких браслетов с окруженными бриллиантами миниатюрами его бабушки и дедушки, короля и королевы Португалии, а также великолепного кольца с бриллиантами и изумрудами. Король Альберт Саксонский прислал мне бриллиантовое ожерелье; кроме того, мне подарили чудесную тиару с изумрудами и бриллиантами, фамильную драгоценность саксонской королевской семьи. Мама раскрыла для меня и свое сердце, и свои знаменитые шкатулки с украшениями и оделила меня многочисленными чудесными подарками, так что в этом смысле мне не на что было жаловаться, скорее наоборот. Я чувствовала себя принцессой из «Тысячи и одной ночи».

Недели между июнем и ноябрем пролетели быстро, и вот настала пора прощаться с Зальцбургом. День, когда мы уезжали в Вену, омрачился прощаниями, и меня глубоко тронуло, насколько всем было жаль расставаться со мной.

После приезда в Вену мы сразу отправились в Хофбург, где должна была состояться наша свадьба. 20 ноября мне еще предстояло пройти процедуру отречения. Такую любопытную церемонию проходят перед свадьбой все австрийские эрцгерцогини; мы должны публично отказаться от прав на австрийский престол по Салической правде. Кроме того, в церемонию входит отказ от наследства, оставленного членами императорского дома. Благодаря такому мудрому решению не распыляются фамильные деньги.

Процедура отречения выполняется со всей пышностью, свойственной австрийскому двору. В одиннадцать утра 20 ноября отец сопроводил меня в тронный зал Хофбурга, где проходила церемония. На мне было красивое розовое атласное платье, расшитое ландышами и белыми фиалками; паж нес за мною длинный шлейф.

Тронный зал был переполнен. Всего на церемонии присутствовало около 400 человек, в том числе мой жених, все мужчины семьи Габсбургов, министры и высшие должностные лица, генералы и представители крупной австрийской аристократии. Зрелище было поразительным. Мужчины щеголяли самыми разнообразными мундирами; дамы демонстрировали великолепные украшения и туалеты. Тогда я испытала прилив гордости за то, что тоже принадлежу к Габсбургам.

Император стоял перед троном под балдахином; я подошла к нижней ступеньке трона и оттуда зачитала акт отречения. После церемонии был дан парадный обед, и остаток дня прошел в вихре волнения.

21 ноября я проснулась рано и, как все женщины, принялась гадать, удачен ли день для моей свадьбы. Увы! Утро было туманным; шел проливной дождь, и я испытала своего рода суеверный ужас, который, впрочем, быстро испарился из-за треволнений, связанных с процессом одевания.

Мое свадебное платье было красивым и уникальным нарядом – материя, из которой его сшили, в прошлом составляла часть приданого принцессы Анны Саксонской. После смерти моей сводной сестры Марии-Антуанетты нам достались ее драгоценности и кружева. Кроме того, каждая из нас получила по набору на придворное платье ее матери. Материя, которая досталась мне, была такой красивой, что я всегда мечтала выйти замуж в платье из этой ткани.

Мое свадебное платье было сшито из старинного белого муара и украшено золотыми розами и листьями; на идеально простом корсаже сделали квадратный вырез, какой носят все невесты из королевской семьи. Длинный шлейф, украшенный розовыми венками, был очень тяжелым. Налет времени придал ткани красивый оттенок, и, когда я двигалась, создавалось полное впечатление, что розы мерцают и переливаются. Волосы мне завили и увенчали миртовым венком; позади венка на меня надели диадему из бриллиантовых колосьев, мамин подарок. Из-под диадемы на голову ниспадала складками отороченная кружевами тюлевая вуаль.

Когда замуж выходит эрцгерцогиня, никакой гражданской церемонии не проводят. Все документы, имеющие отношение к браку, приданому и акту отречения, высылают в страну, куда уезжает новобрачная. Допустимой признается только церковная служба.

Как только мой туалет был завершен, мы выстроились в процессию и отправились в имперскую часовню Хофбурга. Помещения, через которые я следовала, были переполнены людьми; наш проход охраняли солдаты. Мой шлейф нес маленький паж, одетый в красный с золотом мундир; интересно, помнит ли граф Харрах, как он тогда устал? Мы дошли до парадной лестницы, когда я случайно оглянулась и увидела, что паж густо покраснел и вот-вот расплачется. Несение шлейфа оказалось непосильной задачей для такого маленького мальчика.

Мне стало его так жаль, что я остановилась и, мягко высвободив шлейф, набросила его себе на руку. Такой поступок, конечно, умалял мое достоинство, но мне невыносимо было видеть страдания ребенка.

Наконец мы пришли в часовню. В этом небольшом сооружении в готическом стиле всегда очень темно, а в день моей свадьбы там было темнее обычного. В часовне собрались все представители Тосканской и Саксонской семей; император сидел на троне с левой стороны. Императрицы не было. Церемонию вел епископ. Перед тем как произнести судьбоносное «Да», я повернулась к императору и присела в глубоком реверансе, что подразумевало: «Разумеется, с вашего позволения». То же самое я повторила, обернувшись к папе, а затем произнесла «Да» так громко, что все присутствующие вздрогнули, в том числе Фридрих-Август.

Сразу после венчания все вновь образовали кортеж, но, поскольку мы на сей раз шли последними, мы какое-то время оставались на месте и беседовали с окружающими. На Фридрихе-Августе была форма австрийских драгун (полка короля Саксонии), которая восхитительно ему шла; когда он с нежностью посмотрел на меня добрыми голубыми глазами, мне показалось, что я в самом деле очень счастлива.

После долгого ожидания нам наконец удалось покинуть часовню; шествие замедляли длинные шлейфы придворных дам. Три эрцгерцога, стоявшие близко ко мне, пришли в такое нетерпение, что, желая найти другой выход из часовни, нечаянно наступили на мой шлейф. Заметив это, мой деверь, эрцгерцог Отто, довольно испуганно спросил у меня:

– Известно ли вам старинное габсбургское суеверие? Согласно ему, любой, кто наступит невесте на шлейф, в том же году умрет.

– Что ж, сейчас ноябрь, так что им придется поторопиться, – ответила я, стараясь замять случившееся. Однако от меня не укрылось, что происшествие по-настоящему расстроило Отто: с нами, Габсбургами, и без того часто происходят сверхъестественные вещи.

К сожалению, старинное суеверие сбылось. Через две недели после моей свадьбы умерли эрцгерцоги Сигизмунд и Эрнест, а в конце декабря к ним присоединился третий, эрцгерцог Карл-Людвиг.

После венчания император устроил обед. За столом я сидела рядом с ним, и он пребывал в превосходном настроении, возможно, из-за того, что сбыл с рук очередную эрцгерцогиню. А поскольку вся семья следовала примеру своего прославленного главы, всякая скованность и сдержанность быстро испарились, и обед получился очень веселым. Помню, как эрцгерцог Карл-Людвиг робко признался мне, что завидует Фридриху-Августу.

После обеда я поднялась в свои комнаты и сменила свадебное платье на серый дорожный костюм, черный жакет и серую шляпу с перьями. Погода по-прежнему была сырой и мрачной, и по пути на вокзал мною овладело странное предчувствие грядущей катастрофы, от которого я никак не могла избавиться. Здравый смысл приписывал такие мысли расстроенным нервам и гнетущей погоде, но богатое воображение требовало, чтобы я отнеслась к подсказке подсознания как к предостережению. Прощаясь с папой, я чувствовала себя глубоко несчастной. Плача, я прижалась к нему; он тоже плакал. Что-то как будто подсказывало нам обоим, что дни моей беззаботной юности в самом деле позади, а вместе с ними мне придется расстаться и со счастьем жизни.

Император предоставил в наше распоряжение свой личный поезд для поездки в Прагу: медовый месяц он любезно позволил нам провести в Пражском Градчанском замке. Императорский поезд оказался настоящим дворцом на колесах; в нем имелись спальни, ванные, отдельные помещения для придворных и для слуг, особое купе для шеф-повара и его помощников. С особой искусностью была устроена кухня. Я ужасно устала, а после прощания на вокзале у меня разболелась голова. Как только поезд отошел от станции, я устроилась в шезлонге. Фридрих-Август осторожно укутал меня пледом, и я, утомленная всей суетой, сразу заснула. Проснувшись, я не сразу вспомнила, где нахожусь, но скоро поняла: теперь я уже не Луиза Тосканская, а принцесса Луиза Саксонская, которая едет в свое свадебное путешествие.

Фридрих-Август подошел ко мне и сел рядом. Мы оба были настолько скованы правилами этикета, что нам трудно было осознать, что мы остались одни и нам никто не помешает. К тому же теперь мы муж и жена. Он по-прежнему держался робко и застенчиво, но оставался таким же любящим и обаятельным; я поняла, что меня все больше и больше влечет к нему.

После веселого маленького ужина в поезде в одиннадцать часов мы приехали в Прагу. Так завершился день моей свадьбы.

Глава 6

Градчаны и окрестности. Пражское гетто. Рассуждения об «избранном народе». Мы едем в Дрезден. Народное ликование. Наш приезд в Саксонию. Розы повсюду. Дворец Ташенберг. Мебель рококо и преобладающее дурновкусие. Песик кусает всех. Волнение и усталость. Мы начинаем устраиваться. Я решаю наслаждаться жизнью

Пражский Град очень красиво расположен на вершине холма над Прагой и Эльбой. Мы довольно приятно провели там два дня, несмотря на погоду, которая оказалась весьма неблагоприятной для осмотра достопримечательностей. Мы посетили Пражское гетто, а также еврейское кладбище, которые остаются такими же, как и в дни Средневековья. Кладбище произвело на меня сильное впечатление. В голову закралась мысль: как странно, что, хотя многое из нашей религии мы выводим из иудейских верований, евреев, как правило, так ненавидят и презирают. Правда, в Англии некоторые из них дружат с членами королевской семьи, вступают в смешанные браки с христианами и присваивают старинные английские фамилии.

Я всегда инстинктивно питала неприязнь к евреям, независимо от того, знала ли я их под видом итальянцев, немцев, англичан или шотландцев (кажется, в ирландцев никто из иудеев не превращался). Их откровенно восточные манеры служат им плохую службу на людях; подобно русским, которые всегда остаются русскими, евреи также всегда остаются евреями, особенно за столом. Однако, несмотря на все свои неприятные недостатки, евреи часто обладают талантами, благодаря которым из них выходят знаменитые музыканты, актеры, писатели и адвокаты. Восточная кровь, из-за которой они время от времени неуклюже ведут себя в обществе, компенсируется у них пылким воображением и художественным чутьем; жаль, что главная страсть их племени – деньги, а не искусство.

24 ноября мы уехали из Праги в Дрезден. Для меня та поездка стала памятной; я никогда ее не забуду. Путь от границы Богемии до Дрездена по железной дороге занимает три часа, но всю дорогу, пока мы не приехали в Дрезден, по обе стороны путей толпились люди, которым хотелось хоть одним глазком взглянуть на меня и моего мужа. Все они махали носовыми платками; когда поезд проезжал мимо, до нас доносилось энергичные крики «Hoch!»[26].

По пути мы останавливались на каждом полустанке. Я получила огромное количество букетов; обычно их дарили мне маленькие девочки, одетые в белое; они читали стихи, в которых приветствовали меня в Саксонии.

Такая доброта меня совершенно ошеломила; никогда раньше я не видела проявлений столь искренней привязанности. Я ласкала милых детей и испытывала неподдельную радость, когда люди из толпы пытались дотронуться до меня. То была поистине триумфальная поездка, и я мысленно ругала себя за то, что ранее по глупости поддалась дурному предчувствию. «Разумеется, – рассуждала я, – в стране, жители которой так тепло ко мне относятся, со мной не может случиться ничего плохого! Если саксонцы любят меня, еще не зная по-настоящему, родные мужа тоже меня полюбят, и я буду счастливейшей женщиной на свете». Я живо представляла, сколько сделаю добра. Тогда же я решила, что всегда буду другом и утешительницей для тех, кто попросит меня о помощи и сочувствии, пусть даже просители окажутся самыми жалкими уличными нищими. Я ни за что не стану «недоступной» принцессой, которая делает вид, будто никого не замечает и словно смотрит сквозь людей, и никогда не поддамся чужому влиянию, если мне попробуют запретить делать то, что, по моему мнению, идет во благо.

Утешенная и успокоенная своими приятными раздумьями, я приехала в Дрезден в ореоле счастья. Нам устроили великолепный прием. Казалось, все вне себя от радости; люди были взволнованы, и я сама забывалась от изумления и радости при виде того, как воодушевленно встречает обычно бесстрастный народ девушку двадцати одного года.

У вокзала нас ждала закрытая карета – величественное старинное средство передвижения, лакированное и запряженное восьмеркой, похожее на те, в каких английские монархи едут к месту своей коронации. Мы тронулись с места, сопровождаемые почетным караулом. Когда проезжали по городу, один сюрприз следовал за другим. Несмотря на ноябрь, повсюду были розы, и весь Дрезден напоминал огромный сад. На крышах толпились люди; они бросали в нас розы, когда мы проезжали мимо. Одни забрались на уличные фонари, другие сидели на металлических консолях, на которых висели лампы. В витринах вместо товаров тоже стояли или сидели зрители; кому-то поставили кресла внутри. Жители, стоявшие у окон, бросали нам цветы, и со всех сторон слышались приветствия и крики радости.

Единственное, что раздражало меня в тот счастливый день, был ненавистный туалет, «созданный» для моего торжественного вступления в Дрезден. Хотя мне и позволили в определенной степени выбирать себе наряды, мама по-прежнему настаивала на своем, когда речь заходила о платьях для торжественных случаев. Поэтому на мне было то, что она и придворные сочли уместным для моего первого появления на новой родине, – отвратительное голубое суконное платье, отороченное синим бархатом, а также бежевая накидка, обшитая тесьмой и обильно украшенная гагатами. В наши дни это звучит так же ужасно и безвкусно, как тогда, и я в глубине души думала, что напоминала варварку, увешанную бусами.

«Ужасно!» – сказала я, ощутив всю тяжесть гагатовых цепей на плечах. Узкое, тяжелое платье напоминало гнетущие, сковывающие правила этикета, которые я так ненавидела. И я не без цинизма подумала: будь на месте платья настоящее правило этикета, какой бы скованной я себя в нем чувствовала!

Мы прибыли в ратушу, где нас приняли мэр и представители городских властей Дрездена; было произнесено множество речей. Из ратуши мы проследовали в королевский замок, который являл собою любопытное и внушительное зрелище. С многочисленными церемониями нас провели в парадные апартаменты, где собрались министры и представители дипломатического корпуса. Их всех по очереди представляли мне, и, хотя я очень устала, надеюсь, мне удалось сказать каждому из них несколько вежливых и уместных слов. Члены королевской семьи обязаны обладать спартанской выносливостью, но привычка в конце концов превращается у нас во вторую натуру, и нам в целом удается не выдавать на публике признаки телесной или умственной усталости.

Когда прием окончился, мы отправились в наш новый дом, во дворец Ташенберг, часть которого выделили нам для проживания. Нас сопровождали гофмейстер, господин фон Рай-ценштайн, и его жена, моя камер-фрау, а также фрейлина, Элиза фон Энде, очень хорошенькая, обаятельная и умная девушка.

Подобно портным, маляры и декораторы – самые ненадежные люди. Приехав во дворец Ташенберг, я обнаружила, что мои апартаменты еще не готовы. Когда я вошла в свой будуар, навстречу мне вышли двое рабочих; поскольку они не поняли, кто я, один из них довольно грубо предостерег меня:

– Смотрите куда идете, на дверях еще не высохла краска!

При ближайшем рассмотрении оказалось, что так оно и есть. В моих покоях воняло краской, лаком и новой мебелью. Во всех помещениях лежали мои книги и картины, присланные из Зальцбурга, и вид у всех апартаментов был крайне неуютным.

Я чуть не заплакала от досады, когда увидела, как ужасно обставили мою гостиную. Мне, любительнице антикварной стильной мебели, пришлось мириться с подделкой под рококо в стиле Людовика XV, безвкуснейшей, покрытой розовыми эмалевыми цветами, похожей на торт с глазурью, обсыпанный розовым сахаром! И в будуаре у меня стояло настоящее уродство из поддельного дуба, обитое темнобордовой парчой. Все окна были закрыты тяжелыми сетчатыми жалюзи; парчовые шторы украшены ламбрекенами, бесконечными веревками и шнурами из алого шелка. Все вместе производило отвратительное впечатление, и внутренне я пришла в ярость из-за дурного вкуса человека, так ужасно подобравшего обстановку.

Спальня и гардеробная оказались не такими неприятными для глаз; я обрадовалась, услышав лай моего песика – маленькой таксы. Песика пристегнули цепочкой к тяжелому креслу, стоявшему посреди моей спальни. Я спросила, почему так поступили, и оказалось, что песик, прибыв в Дрезден, искусал всех, кто осмеливался близко к нему подходить. Увидев меня, мой любимец от радости с неимоверным усилием перевернул кресло и потащил его за собой ко мне; бедняга, он чувствовал то же, что и я! Атмосфера дворца Ташенберг его подавляла. Но отдохнуть мне не позволили; нужно было сразу же переодеваться для торжественного вечернего банкета. Когда банкет окончился, я была скорее мертва, чем жива.

Следующие две недели запомнились мне постоянной усталостью; ежедневно прибывали депутации из всех частей Саксонии, каждый вечер устраивались парадные ужины. Я была совершенно измучена и не провела ни минуты в одиночестве.

Люди часами стояли за стенами дворца, ожидая, когда мы выйдем; некоторые даже бежали за нашей каретой в надежде заговорить с нами. Я очень смущалась; кроме того, непривычным казался саксонский диалект.

Наконец волнение немного улеглось, и мы стали обживаться. Мне удалось привести наши апартаменты в порядок. Я начала с того, что попыталась решить, как мне устроиться наилучшим образом. Чутье подсказывало, что положение у меня не из легких, так как многочисленные мелкие происшествия уже дали понять, что мне не суждено вести то идеально счастливое существование, какое я по доброте душевной считала достойным себя.

Глава 7

Королевская семья. Мой свекор. Его фанатизм. Принцесса Матильда. Ее любовь к муравьям. Ее набожность. Ее наряды и внешность. Ее любопытство. Принц Иоганн-Георг. «Жизнь пап». Принц Макс Саксонский. Чистота и благочестие. Взаимная неприязнь. «C’est malhereux que tu sois venue dans notre famille»[27]

В то время, когда я вышла замуж, правителями Саксонии были король Альберт и его жена королева Карола. Моим свекром стал единственный брат короля, вдовец. Король был очень умен, очень добр и хорошо относился ко мне. Приятно сознавать, что его отношение ко мне не изменилось. Он обычно называл меня «Kleine»[28] и говорил: «В Луизе мне нравится ее абсолютная искренность». Хотя мы с ним виделись нечасто, нас связывала самая сердечная дружба.

Королева Карола была прекрасной, милосердной женщиной, которая посвятила жизнь добрым делам. Она сопровождала мужа во время Франко-прусской войны и на редкость самоотверженно и искусно ухаживала за ранеными. Она отличалась замечательной красотой, хотя была немного застенчивой и сдержанной. Детей у них не было; народ приписывал бездетность правителей влиянию иезуитов; по слухам, они каким-то образом помешали Кароле стать матерью. Кроме того, в народе бытовало странное поверье, согласно которому Провидение не дарует сына правителю. В самом деле, начиная с Августа Сильного у короля Саксонии ни разу не рождался прямой наследник. Мой же старший сын, который рано или поздно станет королем Саксонии, появился на свет, когда его отец еще не был наследным принцем.

Моего свекра, принца Георга Саксонского, можно назвать своеобразным человеком; впрочем, ему нельзя отказать в яркости и силе характера. Свой высокий рост он скрывал тем, что слегка сутулился; у него была большая квадратная голова, а на лице выделялись холодные маленькие глазки, которые подозрительно взирали на собеседника из-под кустистых бровей. Когда я с ним познакомилась, он начал стремительно лысеть и потому тщательно зачесывал назад со лба свои редеющие седые волосы, пытаясь скрыть плешь – правда, безуспешно. В военной форме он выглядел вполне внушительно, зато штатская одежда совершенно ему не шла. Кроме того, он предпочитал уродливые низкие туфли, не скрывавшие белых вязаных чулок. Помимо того, что принц Георг был моим свекром, он как будто принял на себя обязанности очень строгой свекрови. Единственное, к чему он, казалось, стремился в жизни, – ревностное исполнение религиозного долга. В своем рвении он настолько преуспел, что с первого дня моего приезда в Дрезден меня буквально пичкали набожностью. Свекор отличался крайней ограниченностью, а его невыносимое ханжество подчас доходило до фанатизма. По-моему, он страдал своего рода религиозной манией, потому что иногда часами лежал, распростершись ниц перед алтарем, и пылко молился всем «своим» особенным святым. Однако стоило ему выйти из часовни, он тут же сбрасывал маску святоши. Такие черты, как терпимость и всепрощение, – по-моему, они являются главными принципами истинно верующих людей – не были ему свойственны.

Принц Георг управлял детьми через страх, и довольно скоро мы с ним схлестнулись по религиозному вопросу. Королева Карола попросила меня вместо нее открыть благотворительный базар в Дрездене. Целью базара был сбор денег на сооружение нового алтаря для протестантской церкви, в котором церковь очень нуждалась. В тот же вечер за семейным ужином я заметила, что мой свекор из-за чего-то очень злится. Я недолго оставалась в неведении; внезапно он повернулся ко мне и объявил, что я достойна всяческого порицания и являюсь отступницей от истинной веры, потому что открывала протестантский базар. Он бушевал и ругался, как одержимый, но я хладнокровно ответила, что, хотя в данном случае я действовала от имени королевы, ни за что не откажусь, если меня снова попросят исполнить такую же обязанность уже от собственного лица. Мои слова лишь подлили масла в огонь, и свекор пришел в такую ярость, что схватил меня за плечо и начал трясти – при всех, включая слуг. Такого обращения я стерпеть не смогла и тут же вышла из-за стола под предлогом плохого самочувствия. Мужу пришлось долго уговаривать меня, чтобы я в ту же ночь не уехала в Зальцбург.

Как большинство тиранов, принц Георг сам был жертвой тирании, так как всецело находился в руках священников, которые заставляли его плясать под свою дудку. Он поручал им шпионить за мной; когда мы находились в загородной резиденции, он прислал священника из Дрездена, чтобы тот служил литургию и заодно докладывал ему о моих поступках. Особенно свекра интересовало, какую литературу я читаю. Помню, однажды на исповеди мне задали вопрос весьма личного свойства, а когда я возмутилась против того, что считала проявлением похотливого любопытства, мне сообщили, что вопрос задан по наущению моего свекра.

Бедный нетерпимый фанатик! Он родился не в свое время. Ему бы жить в славные времена инквизиции… Думаю, тогда его главной радостью в жизни стали бы ежедневные аутодафе, которые он устраивал бы, пока не сжег всех саксонских протестантов.

Моя золовка, принцесса Матильда, – «великая» художница-любительница; кроме того, она выдает себя за покровительницу изящной словесности. Она увлекается многофигурными композициями и рисует на огромных холстах. Если бы Матильда вдруг переключила свое внимание на крошечные жанровые картины, послышались бы плач и стенания фирм, которые поставляли ей материалы. На ее творения уходит огромное количество краски, поэтому она весьма выгодный клиент.

Природа не поскупилась, когда создавала принцессу Матильду; возможно, в том причина, почему она все делает с таким размахом. Я слышала, что в шестнадцатилетнем возрасте ее считали настолько хорошенькой, что прочили в жены кронпринцу Рудольфу Австрийскому. Рудольф специально приехал в Дрезден, чтобы взглянуть на нее, но, видимо, понял, что девушка, обладающая beaute de jeunesse[29], вскоре превратится в роскошную рубенсовскую женщину, и решил поискать другую, более изящную, невесту. Моя золовка – женщина своеобразная. Мы с ней никогда не ладили, и она даже не притворялась терпимой по отношению ко мне. Она начисто лишена женственности, но любит, чтобы ее считали esprit fort[30]. Она считает, будто значительно превосходит остальных интеллектуальными достижениями. Совершенно не умея одеваться, она наивно полагает, будто ее туалеты – le dernier cri du chic[31]. Помню, на протяжении многих лет ее любимым нарядом для посещения театра было шелковое платье малинового цвета, расшитое крошечными зелеными цветочками. Волосы она приказывала укладывать в оригинальную прическу, которая всегда находилась в противоречии с ее тиарой. Зато цвет лица в точности гармонировал с малиновым платьем. Матильда пунктуально рассчитывала время для своего одевания: к придворному балу ее полагалось наряжать за двенадцать минут и три четверти, к семейному ужину – за пять минут и три четверти. Ее горничным не позволялось тратить ни секунды дольше на ее туалет.

В то время, когда я жила в Дрездене, Матильда выбирала себе платья самым странным образом. Ей приносили образчики материй, которые она по очереди подносила к свету и неизменно отдавала предпочтение самым прозрачным. Ее шляпки обычно закрывали и голову, и уши, а ее амазонка напоминала разноцветное покрывало библейского Иосифа из-за того, что постоянно подвергалась воздействию стихий. Матильда любила верховую езду, но лошадь для нее следовало подбирать очень тщательно, чтобы та не рухнула под ее весом. Матильда – весьма благочестивая принцесса; она всегда принимает участие в различных церковных праздниках и процессиях. Хорошо помню, как во время праздника Тела и Крови Христовых она шла по церковному проходу. Этикет требовал в таких случаях платья с декольте и длинным шлейфом, который нес паж. По приказу Матильды платье сильно укоротили спереди, чтобы она не спотыкалась при ходьбе. В крупных руках, затянутых в перчатки, она сжимала громадную восковую свечу, которая повсюду капала воском.

Одно из ее увлечений – пчеловодство. Как-то раз принцесса Матильда вышла к весьма высокопоставленным гостям в короткой юбке, с сеткой на голове и в толстых шерстяных перчатках. Когда приехали наши друзья, Матильда была всецело погружена в свои занятия; она сразу же принялась подробно рассказывать гостям о пчелах и муравьях. Когда же Матильда призналась, что самое большое в жизни удовольствие испытывает, когда рассматривает муравья в увеличительное стекло, все невольно прыснули, представив себе огромную принцессу и крошечного муравья.

Помню, когда я приехала в Дрезден, Матильда часто танцевала, но, поскольку она нетвердо держалась на ногах, часто поскальзывалась на паркетном полу, а иногда даже падала с грохотом, который был слышен во всем зале. Кроме того, она каталась на коньках, но выглядела так нелепо, что король приказал ей не показываться в таком виде на публике. Для нее специально заливали водой часть парка, где она без помех занималась зимними видами спорта. Матильда на лыжах – зрелище незабываемое!

Она притворяется, будто относится к мужчинам совершенно равнодушно. Бывало, она говаривала: «Мне все равно, стар мужчина или молод, уродлив или красив».

Два года назад она посетила Варалло неподалеку от Новары, где в то время жила я. Мы не встретились, так как я на несколько дней уезжала во Флоренцию, но мне рассказывали о том, какое неизгладимое первое впечатление она произвела: весьма корпулентная дама восседала на очень маленьком ослике. Ее сопровождали фрейлина и камергер. Сначала ее приняли за американку; едва она приехала, как приказала своему камергеру идти к управляющему и постараться узнать обо мне все, что можно, – ее заранее предупредили, что я остановилась в том отеле. Управляющий объяснил ее посланцу, что я уехала. Такой ответ, судя по всему, привел камергера в ярость. Он поднялся наверх и осмотрел часть моих сундуков, которые стояли в коридоре. И даже пытался подкупить горничную, чтобы та впустила его в мои апартаменты. Его постыдное поведение я могу объяснить лишь тем, что он получил соответствующий приказ от Матильды – подобное любопытство вполне в ее духе.

На следующее утро спящих постояльцев в несусветно ранний час разбудили громкие крики Матильды, которая требовала воды для ванны. Ей принесли множество кувшинов с горячей и холодной водой, а также доставили самую большую сидячую ванну, какая имелась в отеле; но Матильда живет по принципу «после меня хоть потоп». На то, чтобы вытереть пол, ушло полдня.

В семь утра Матильда уехала, чтобы совершить паломничество к гробнице Богоматери Варалльской, а вернувшись в отель, принялась скандалить из-за недоданной ей мелочи.

– Я никуда отсюда не уеду без моих сорока сантимов! – злобно кричала она.

Впрочем, спустя какое-то время Матильда успокоилась и отправилась дальше, оставив три франка чаевых, которые следовало разделить между всеми слугами.

Принц Иоганн-Георг, средний брат моего мужа, очень любит науку. Он читает с утра до ночи, и его чтение состоит главным образом из жизнеописаний давно умерших римских пап. Новых знакомых он всегда спрашивает, владеют ли они сведениями о жизни такого-то папы, и бывает очень разочарован, если визави проявляют невежество в данном вопросе.

Сложен он примерно так же, как Матильда, и иногда нетвердо стоит на ногах, к ужасу его партнерш, которые удостаиваются чести танцевать с ним. Как и подобает ученому, который занимается историей папства, Иоганн-Георг глубоко религиозен. Кроме того, ему с детства внушали преувеличенное представление о его значимости. Он эгоистичен и черств, но даже с ним мне оказалось легче ладить, чем с Матильдой.

Его первой женой была Изабелла Вюртембергская, а второй – Мария-Иммаколата Бурбон-Сицилийская, дочь моего троюродного брата принца Альфонса Бурбон-Сицилийского, графа Казерта. Ее сестра вышла замуж за моего брата, эрцгерцога Петера. Обе они милые, приятные женщины, миротворицы во всех смыслах слова.

Принц Макс Саксонский, мой второй деверь, унаследовал от отца большую долю фанатизма. И тем не менее он человек по-настоящему добрый и набожный; все свое время и все деньги посвящает вере.

Помню, однажды, находясь во Фрайбурге, он заболел и вынужден был вернуться в Дрезден, чтобы не умереть с голоду, потому что все свое имущество он раздал беднякам. Встречать его отправили Матильду. Поскольку отец подозревал, что принц выглядит непрезентабельно, его попросили выйти из поезда в нескольких станциях от Дрездена. Возвратившийся в лоно семьи Макс вид имел поистине ужасный. Давно не стриженные волосы и ногти производили отвратительное впечатление; грязная сутана была покрыта пятнами; из туфель торчали пальцы. В самом деле, трудно найти человека, который выглядел бы так не похоже на принца или священника. Ужаснувшись, я спросила, где его багаж.

– У меня его нет, – ответил он, – есть только зубная щетка, а после того, как почищу зубы, я ею же причесываюсь!

Такой была королевская семья, в которую я попала после замужества. С самого начала мы испытывали взаимную неприязнь. Я резко отличалась от новых родственников, как человек, обладающий художественным вкусом и оригинальностью, который появился в заурядной семье среднего класса. Я забыла, что оригинальность и воображение считаются непростительными грехами. Теперь мне ясно: с их точки зрения, я была смутьянкой, поскольку не оправдала ожиданий и не довольствовалась лишь своим статусом принцессы, забыв о том, что я женщина. Любое проявление независимости с моей стороны наталкивалось на недоверие и гнев; думаю, все мои родственники, за исключением Фридриха-Августа, могли бы повторить то, что сказал мой свекор в один из первых дней: «C’est malheureux que tu sois venue dans notre famille, parceque tu ne seras jamais une des notres»[32].

Глава 8

Мой первый визит в Берлин. Император Вильгельм; что я о нем думаю. Зеленое шифоновое платье. Обычаи и церемонии. Призрачная карета в королевском замке. Сокровищница. Несколько историй об Августе Сильном. Его уродливая невестка. Воинственная курфюрстина, которую пришлось уносить на руках. Печальная судьба шутника. Перепуганный кузнец. Настоящий силач

Первая зима в Дрездене показалась мне довольно мрачной, потому что солнце я видела редко. И я совсем не жалела, когда в январе мы поехали в Берлин с визитом к императору Вильгельму. По этикету представляться императору положено в шелковом платье, поэтому я поехала в Берлин в очередном «парадном наряде», сшитом по указаниям моей матери. К наряду вдобавок прилагался отвратительный ток. Перед отъездом из Дрездена меня долго донимали наставлениями о том, как следует себя вести при встрече с кайзером. Меня особо просили ни в коем случае не выскакивать из вагона слишком поспешно. Если я понравлюсь императору, он меня поцелует, но я не должна целовать его в ответ.

Возбуждение и суматоха перед визитом казались мне нелепыми. Я не ощущала того благоговения перед императорами, какое испытывали члены семьи моего мужа, так как в моей семье к австрийскому императору относились как к родственнику. Однако мне было любопытно взглянуть на кайзера Вильгельма, потому что я знала, что ему свойственны яркие пристрастия и предубеждения, а мне всегда нравились обладатели сильного характера.

Когда мы приехали в Берлин, я увидела, что на платформе стоит пестро разодетая толпа; в ней мелькали самые разные мундиры, и я гадала, в какой форме будет император, потому что, похоже, embarras de choix[33]. К нашему купе подскочили два лакея; они принесли лесенку, покрытую ковром. Присмотревшись, я узнала императора среди встречающих, и все наставления тут же выветрились из моей головы. Не обращая внимания на лесенку, я спрыгнула на платформу. Едва кайзер меня увидел, он обнял меня и расцеловал в обе щеки, а потом поцеловал мне руку. Я так обрадовалась, что совершенно забыла о запретах и поцеловала его в ответ. Мне представили генералов, а затем мы поехали во дворец, где я познакомилась с императрицей и ее детьми. Кайзер лично проводил нас в отведенные нам покои. Мы с ним шли так быстро, что Фридрих-Август немного отстал. Показывая мне ванную в наших апартаментах, император заметил:

– Я знаю, вы оцените хорошую ванную!

– О да, – согласилась я. – Ванная для меня очень много значит… – и порывисто добавила:

– Вы произвели на меня огромное впечатление, и я думаю, что и вы… и ванная… совершенно очаровательны!

Император добродушно улыбнулся; казалось, его позабавила моя наивность. На следующий вечер, во время торжественного банкета, я сидела за столом рядом с ним и наслаждалась жизнью, несмотря на усталость и оглушительную музыку. Я свободно беседовала с нашим хозяином; мне показалось, что он совсем не против моей откровенности.

– Похоже, Луиза, – негромко заметил он, – мы с вами станем добрыми друзьями. Мне бы хотелось, чтобы впоследствии вы стали и моей политической союзницей.

Я нашла императора Вильгельма человеком незаурядным. Иногда он может быть весьма сердечным и общительным, но обладает железной и несгибаемой волей. Он самолюбив и стремится играть главную роль в любой постановке. Хотя он – несомненный авторитет в военных вопросах, почти не разбирается в искусстве и музыке, а его поразительные дарования портит крайний эгоизм. Он может демонстрировать свое обаяние или наоборот, причем обратную сторону его натуры никак не назовешь приятной. Его внешность незабываема; он выглядит подтянутым и ухоженным, симпатичное лицо дышит умом, а его поразительные глаза – поистине зеркала души этого беспокойного, замечательного и необычного человека.

На следующий день, перед отъездом, я пила чай с императрицей и снова увидела всех детей. На мой взгляд, главное в императрице то, что она – превосходная мать. Выглядела она хорошо, но, пожалуй, держалась чересчур скованно для того, чтобы ее можно было назвать изящной. Мне было с нею скучновато. Говорила она лишь на две темы: утешение, какое обрела в религии, и уход за младенцами. По ее словам, она настояла на том, что будет кормить своих детей сама.

Первый бал, устроенный после моего замужества, был поистине великолепен, а мое платье произвело настоящую сенсацию. Благодаря маминой предусмотрительности у меня имелось роскошное бальное платье, буквально усыпанное драгоценными камнями и расшитое золотыми и серебряными нитями; однако оно совсем не подходило для моего возраста. Чем ближе был день бала, тем меньше нравилось мне мое платье. Я попыталась спороть часть вышивки, хотя бы с подола, но ничего не получилось. В досаде, разглядывая исколотые ножницами пальцы, я сказала самой себе: «Это платье определенно сшито для принцессы; оно тяжелое и блестящее, как дворец». Я решила ни за что не надевать его, так как мне хотелось выглядеть естественно. Я послала за горничной и объявила ей о своем решении. Мы столкнулись с проблемой: чем заменить отвергнутое платье? Я раздумывала над тем, какая материя лучше соответствует моей мечте о милой простоте, и решила, что по такому случаю подойдет только шифон. Горничная сказала, что знает одну молодую портниху, которая может быстро сшить платье. Я послала за ней, и в результате из шифона цвета морской волны получилось настоящее произведение искусства. Платье вышло очень простым, с круглым вырезом и практически невидимыми рукавами! Мне в прическу вплели розовые гвоздики; на нежном шифоновом лифе, словно капельки росы, поблескивали немногочисленные бриллианты, талию подхватывал шелковый кушак, и тонкая ткань струилась вокруг меня мягкими складками. Я была так молода и выглядела так по-девичьи, что платье шло мне как ни один другой наряд, и я ощущала себя олицетворением юности и счастья.

Перед балом я вошла в салон, где сидел мой свекор; увидев меня, он помрачнел и выразил крайнее недовольство моим платьем. По его словам, оно не подходило принцессе. Меня утешала лишь мысль о том, что, поскольку у него самого не было ни грана вкуса, он не понимал истинной красоты вещей и потому с его мнением можно было не считаться.

Мой наряд в самом деле произвел сенсацию, и на следующий день после бала в Дрездене раскупили весь зеленый шифон; мое платье копировали не менее пятидесяти раз, а моей горничной со всех сторон предлагали взятки, чтобы она раскрыла имя портнихи.

При саксонском дворе существует много любопытных традиций и обычаев, которые вряд ли соблюдают где-нибудь еще. 1 января, после того как заканчиваются торжественные приемы и представления, устраивают так называемую «Придворную игру». Члены королевской семьи рассаживаются за столиками и играют в вист. В это время через зал от одной двери до другой проходят все придворные. Проходя мимо карточных столов, они делают глубокий реверанс. Естественно, на такой знак почтения принято отвечать, поэтому, играя, мы то и дело кивали, напоминая китайских мандаринов.

Когда кто-то из королевской семьи женится или выходит замуж, по старинной традиции устраивают парадный ужин, на котором присутствуют только родственники. Королевская семья сидит в ряд за столом в форме полумесяца; членам семьи прислуживают лишь высшие сановники и пажи. Придворные наблюдают за трапезой сзади, и, когда король предлагает выпить за здоровье новобрачных, четыре трубача, одетые в средневековые костюмы, трубят в серебряные трубы.

Я присутствовала на таком ужине перед первой свадьбой Иоганна-Георга; тогда случилась досадная неприятность. Один из поваров как раз вносил в зал блюдо с громадным куском говядины, но споткнулся об одну из больших посеребренных ваз с цветами и упал ничком. Куски мяса (нарезанного заранее, чтобы не тратить зря время) разлетелись во все стороны, и на ковер выкатилась голая говяжья кость. Это происшествие настолько поколебало самообладание пажа, стоявшего у меня за спиной, что он перевернул мне на плечи большой соусник, залив меня от шеи до талии. Зато я навсегда запомню банкет по случаю свадьбы Иоганна-Георга!

Придворные пажи обязаны присутствовать при разных событиях; когда мы посещали концерты, они всегда стояли за нашими креслами. Бывало, несчастные мальчики, не обладавшие большой выносливостью, падали в обморок от усталости.

Другой обычай называется Vogelschiessen[34] и берет начало в Средние века. Каждый год в окрестностях Дрездена устраивают ярмарку, которую неизменно посещают члены королевской семьи. Ярмарка похожа на все подобные события – там демонстрируют всевозможных уродов, а в киосках торгуют разными товарами. Преобладают запахи немытого тела, колбас, сыров и пива. Главным событием считается «Стрельба по птицам», точнее, по большой деревянной птице, изготовленной из кусочков, которые выпадают, если попасть в нужное место. Публика с интересом наблюдает за состязанием в меткости. По птице стреляют все члены королевской семьи; распорядитель сообщает зрителям, кто из принцев или принцесс хочет показать свое искусство. Благодаря отцовским урокам я довольно метко стреляю, и мне обычно удавалось поразить птицу в «жизненно важную» часть.

На Рождество в Дрездене пекут длинные, тяжелые коврижки с коринкой, очень пряные и неудобоваримые. На праздники принято ходить друг к другу в гости и угощаться такими коврижками – их можно найти в любом доме. Помню, однажды, когда Иоганн-Георг и Матильда нанесли мне рождественский визит, они поглотили по четырнадцать кусков коврижки каждый, а потом еще спорили, кто съел больше!

Принято считать, что королевские замки и прочие резиденции – места, где происходят сверхъестественные события. Я сама была свидетельницей некоторых необъяснимых явлений.

После пожара (24 февраля 1894 года), который почти уничтожил интерьер наших дворцовых апартаментов, мы переехали в другие комнаты, в которых на протяжении тридцати лет никто не жил. Однажды вечером мы сидели за ужином; все смеялись и разговаривали. Вдруг во дворе послышался цокот лошадиных копыт и грохот колес тяжелого экипажа. Нам показалось, что экипаж выезжает из главных ворот. Естественно, мы задались вопросом, кто уезжает из дворца, и я послала лакея справиться, но он, вернувшись, сообщил, что в то время, когда мы слышали шум, никакие экипажи не покидали пределов дворца. Я была сильно озадачена и вскоре, когда звуки повторились, сама навела справки, но безуспешно. Я упомянула о происшествии свекру, и он рассказал: его старые тетушки, которые в прошлом обитали в той части дворца, время от времени слышали таинственных лошадей и экипаж; считалось, что такие звуки предвещают беду и несчастья для королевской семьи.

На Пасху король устраивает для членов своей семьи особый обед, за которым торжественно съедается освященное яйцо. Король берет яйцо, сваренное вкрутую, и режет на столько кусочков, сколько за столом присутствует членов семьи; каждому достается по кусочку. После яичного «блюда» подают куриный бульон и холодное мясо. Из года в год меню праздничного обеда остается неизменным.

В королевском замке имеется знаменитая сокровищница, называемая Grunegevolbe[35]. В обширных сводчатых помещениях, расположенных ниже уровня улицы, хранятся чудесные произведения искусства и украшения, принадлежащие королям Саксонии. Среди них прекрасные образчики работы Бенвенуто Челлини, редкие вещи из слоновой кости, инкрустированные драгоценными камнями, и изысканные лиможские эмали. Украшения Августа Сильного, знаменитого курфюрста Саксонии, а также его пряжки, пуговицы и рукоятки мечей напоминают переливающуюся гору бриллиантов, изумрудов, рубинов и сапфиров, а драгоценности из королевской казны превосходят любые описания.

В «Зеленом своде» собраны не все сокровища; однажды дождливым днем мы исследовали нежилые комнаты на верхнем ярусе дворца и нашли огромное количество красивой мебели, свитки кордовской кожи и редкие гобелены; все вещи были так густо покрыты пылью веков, что оценить их красоту и ценность удалось не сразу. Рада сообщить, что впоследствии все обнаруженные нами сокровища были восстановлены и весьма украсили собой парадные апартаменты.

Мне всегда хотелось жить в эпоху Августа Сильного. Вот кого я охотно предпочла бы в качестве свекра – кстати, его невесткой тоже была австрийская эрцгерцогиня. Его сын и наследник перешел в католицизм и был принят в церкви Милана, тогда австрийской провинции. У губернатора Милана, австрийского эрцгерцога, была чрезвычайно обворожительная дочь, Мария-Жозефа, которую полюбил принц Фридрих-Август. Вскоре он на ней женился. Молодая эрцгерцогиня, которая доводилась теткой императрице Марии-Терезии, внешне была очень невзрачной и низкорослой, почти карлицей. Зато она отличалась большим умом и, как я уже говорила, была чрезвычайно обворожительной.

Новобрачные торжественно въехали в Дрезден. Молодую жену принца сопровождали две очень красивые фрейлины; когда карета остановилась, они первыми спрыгнули на землю. Август Сильный, которому не терпелось познакомиться с молодой невесткой, решил, что эрцгерцогиня – та красивая девушка, которая первой вышла из кареты; он сразу же заключил ее в объятия и по-отечески пылко расцеловал. Осознав свою ошибку, он помрачнел и, повернувшись к сыну, с холодным презрением произнес: «Monsieur, j’aurais cru que vous auriez eu meilleur gout»[36].

Курфюрст был мужчиной галантным; дабы утешить фрейлину, которой не повезло стать его невесткой, он вскоре сделал ее своей любовницей.

Об эрцгерцогине Марии-Жозефе после того, как она стала курфюрстиной Саксонии, рассказывают следующую историю. Во время войны с Пруссией Фридрих Великий вошел в Дрезден и потребовал, чтобы ему открыли комнату для хранения документов. Курфюрстина отказалась; она загородила дверь своим телом и упрямо противостояла и королю, и его прославленным гренадерам.

– Ваше величество, – сказала она, – вы войдете в эту комнату только после того, как меня отсюда унесут!

Фридрих, не отличавшийся галантностью, тотчас приказал своим солдатам унести курфюрстину. Гренадеры оторвали ее от земли, но карлица лягалась и царапалась так сильно, что процесс удаления ее от комнаты для хранения документов превратился в непростую задачу.

Иногда Август Сильный навещал императора в Вене; однажды ему отвели спальню, в которой, по слухам, водились привидения. Как-то, засыпая после плотного ужина, курфюрст услышал лязг цепей и увидел, что по комнате бродит высокая фигура в белом. Так как энергичный курфюрст очень устал, он перевернулся на другой бок и, не обращая внимания на призрака, крепко заснул. На следующее утро император спросил, как прошла ночь, и Август ответил, что он спал превосходно. На следующий вечер произошло то же самое, и наутро император задал гостю тот же вопрос.

– Почему вас так беспокоит мой ночной сон? – поинтересовался курфюрст, догадываясь, что для такого любопытства должна быть какая-то причина.

Когда призрак появился в следующий раз, Август не перевернулся на другой бок и не уснул, а выскочил из постели, сгреб протестующего «духа» и выкинул его в окно. На следующее утро в ответ на вопрос императора гость сообщил, что спал лучше, чем когда бы то ни было.

– Видел я вашего призрака, – заметил Август и лаконично добавил: – Сейчас я вам его покажу. – Он открыл окно во внутренний двор и показал ужаснувшемуся хозяину нечто, напоминающее кучу тряпья. Сломанные ноги послужили шутнику горьким уроком: очень неразумно изображать привидение перед Августом Сильным.

На обратном пути из Вены курфюрст остановился у придорожной кузницы, чтобы подковать одну из лошадей. Кузнец сделал свое дело плохо, и Август, человек огромной физической силы, взял подкову в руки и без всяких усилий разломил ее надвое. От страха кузнец решил, что перед ним сам сатана. Он бежал, бросив кузницу на произвол судьбы, а вернулся лишь после того, как решил, что страшный гость уже далеко.

В знаменитом банкетном зале в замке Морицбург Август Сильный устраивал своеобразное развлечение для своих друзей. Во время ужина он имел обыкновение призывать двух трубачей, которые ждали на террасе. Затем курфюрст хватал каждой рукой по трубачу и держал их на весу целых пять минут, пока те трубили фанфары, а когда они заканчивали, бросал их на лужайку под террасой. Продемонстрировав таким образом гостям свою силу, Август Сильный как ни в чем не бывало продолжал ужин, а трубачи смягчали синяки и ушибы бокалами хорошего красного вина.

Глава 9

Материнство. Рождение кронпринца. Ссора со свекром. Народное ликование. «Наша Луиза». Любовь к семейной жизни. Загородная жизнь. Матильда и клубника. «Enfant terrible». Ясли: ребенок социалиста

День, когда я узнала, что вскоре стану матерью, стал счастливейшим в моей жизни.

Я была сама не своя от радости и благодарности, когда поняла, что у меня, которая всегда обожала детей, скоро появится свой младенец и я смогу любить его и заботиться о нем. Я сама продумывала детское приданое, решив, что мой ребенок будет носить простую и практичную одежду, а не тонкое белье из кружев и лент. Фирма, которой я отдала заказ, вполне поддержала мои идеи. Колыбель, по моему замыслу, была скопирована с нашей позолоченной бронзовой колыбели в Зальцбурге; кроме того, мама прислала мне красивейшую корзинку, в которой младенцем лежала моя младшая сестра.

По мере приближения родов я все чаще предавалась романтическим мечтам о судьбе моего ребенка. Я перенесла столько холодности со стороны родственников мужа, что мне очень хотелось кого-то любить. «Для своего ребенка я не буду принцессой, – думала я. – Буду просто его матерью, которую он может любить от всего сердца, и когда мы вместе, ни единый вопрос этикета не должен нас беспокоить».

Муж разделял мою радость; по отношению ко мне он был сама доброта. Он был таким хорошим и нежным, что мне не на что было жаловаться. И как жаль, что в те ранние дни, когда мне приходилось часто сносить обиду и пренебрежение, я не признавалась ему в том, как несчастна! Может быть, он бы меня понял. Но гордость заставляла держать мои горести при себе.

Мой старший сын, кронпринц Саксонии, родился 15 января 1893 года; роды продолжались сорок восемь часов, исполненных ужасных тревог и страданий. Королевская семья ждала в соседней комнате. Несколько раз ко мне заходила королева Карола. Своих детей у нее не было; помню, как она повторяла: «Бедняжка! Бедняжка!» Она то озабоченно смотрела на меня в лорнет, то теряла носовой платок и суетилась, пытаясь его найти. В конце врачи дали мне хлороформ. Как только я открыла глаза, услышала тоненький слабый плач в соседней комнате. Меня захлестнуло неведомое прежде чувство, когда я поняла, что это плачет мой ребенок. Потом в комнату вошел мой муж; он нес на руках крошечный, завернутый во фланель сверток. Склонившись надо мной, он положил моего первенца мне на руки.

Я покрывала ребенка поцелуями, а когда поняла, насколько всецело это беспомощное маленькое создание зависит от меня, устремилась к нему сердцем и душой. Конечно, я хотела сама кормить ребенка. Я была молодой и здоровой, и это казалось мне вполне правильным; но мой свекор, с обычной для него высокомерной властностью, запретил мне кормить, заявив: «Принцессы так не поступают!»

Узнав, что я намерена настоять на своем, первое время он мне не возражал, поэтому на несколько дней нас с ребенком оставили в покое. Однако на четвертый день врачи сказали, что мне нельзя и дальше кормить младенца; его передали кормилице, которую, не приходится и говорить, выбрал мой свекор. О, как же горько я плакала! Я металась из стороны в сторону, и с каждым часом, который проходил без ребенка, все больше по нему тосковала. Врачи боялись, что я доведу себя до лихорадки, однако оставались непреклонными, а я была безутешна. Я так мечтала стать матерью во всех смыслах слова, что произошедшее обернулось горьким разочарованием. Я сердито сказала свекру: не подобает отказывать мне в праве исполнять мой материнский долг!

О рождении принца возвестил салют из ста одного орудия. Саксонцы несказанно обрадовались; в Дрездене началось бурное ликование. Милые подданные осыпали подарками и меня, и такого важного для страны младенца. Меня растрогали многочисленные платьица, носочки, туфельки, цветы и поздравительные письма, которые я получала от представителей всех классов общества.

Моего новорожденного сына крестили в часовне дворца Ташенберг, весьма любопытном сооружении, в котором хранятся мощи десяти тысяч святых.

Отпрысков королевской семьи крестят через сутки после рождения. Во время церемонии моих детей облачали в красивые кружевные мантии и шапочки; их несли на кружевной подушке, которую изначально изготовили в Саксонии для моей сводной сестры Марии-Антуанетты. Спустя шесть недель после того, как саксонская принцесса рождает первенца, она принимает участие еще в одной необычной церемонии. Молодая мать в красивом туалете сидит в одном из парадных залов; рядом с ней в колыбели лежит младенец, плачущий или спящий. Перед молодой матерью и младенцем проходит бесконечная процессия приглашенных, и принцесса обязана низко кланяться каждому. У меня на приеме побывали восемьсот человек, и я физически устала от церемонии задолго до ее окончания.

Обычно я старалась проводить с ребенком каждую свободную минуту. Я очень завидовала кормилице и ревновала ее – она узурпировала мое законное место. 31 декабря того же года на свет появился мой второй сын, мой любимый Тиа. И снова было большое ликование, и снова я вступила в конфликт со свекром из-за кормления. Как и прежде, свекор настоял на своем. Нет ничего удивительного в том, что я его возненавидела.

Мой третий сын, Эрнест, родился 9 декабря 1896 года. 22 августа 1898 года у меня родилась девочка, которая умерла при рождении, и я тогда едва не рассталась с жизнью. 24 января 1900 года на свет появилась Маргарет, а 27 сентября 1901 года я родила еще одну дочь, Марию-Алису.

В милых детях я обрела счастье, о котором мечтала. Я очень гордилась детьми и радовалась, когда ими восхищались люди, стоящие в дверях своих домов. К народу Саксонии я не испытываю ничего, кроме любви и благодарности. Саксонцы приветствовали меня в первый день приезда в Дрезден; думаю, с тех пор я сохранила свое место в их сердцах. Они разделяли со мной радость и горе, и нам никогда не препятствовали стены дворца. Больше любого другого я ценю титул, которым оделили меня подданные: «наша Луиза».

Однажды я зашла в лавку. Вскоре снаружи собралась большая толпа; все ждали меня. Выйдя, я позволила собравшимся приблизиться; все желающие могли пожать руку нынешнему кронпринцу – тогда он был пухленьким розовощеким светловолосым годовалым мальчиком. Мне без труда удавалось быть естественной во всем, что я делала. Народ прекрасно все понимал и никогда не судил превратно обо мне и моих поступках.

Заметив такие изъявления преданности, мой свекор язвительно заметил:

– Луиза, как вы напрашиваетесь на популярность!

Его слова обидели, ранили меня, потому что ничего подобного у меня и в мыслях не было.

Я всегда интересовалась жизнью моих слуг, а они служили мне искренне, от души. Каждое утро я обсуждала с шеф-поваром меню на день; часто лично проверяла, как готовятся те или иные блюда. Поскольку я всегда стремилась к тому, чтобы все было сделано безукоризненно, иногда, если мы давали званый ужин, я спускалась на кухню, уже переодевшись в вечерний туалет, чтобы убедиться, что все идет хорошо! Такую скрупулезность в ведении домашнего хозяйства я унаследовала от отца, чья превосходная подготовка не прошла даром. Я могла бы приготовить хороший ужин без посторонней помощи. В те месяцы, которые мы проводили в загородной резиденции, я регулярно сама готовила ужин; помню, что Фридриху-Августу особенно нравились картофельный суп, вареная говядина, жареная курица и всевозможные сладости.

Я любила время, которое мы проводили за городом. Там я была не так скована требованиями этикета, и мы с мужем провели счастливейшие дни. Я собирала спаржу и клубнику; кстати, клубника напомнила мне одну историю о Матильде.

Однажды вечером она и мой свекор ужинали с нами в загородной резиденции; в том году клубника уродилась обильно и была особенно сладкой. Блюдо с ягодами передавали по кругу. Матильда положила в свою тарелку столько, что ягоды покатились через край, к растущему изумлению детей, которые наблюдали за ней во все глаза. Дети еще больше изумились, увидев, как Матильда посыпала гору клубники настоящим Монбланом сахара.

Я всегда внушала детям, что жадность – самый ужасный порок. Увидев гору ягод на тарелке Матильды, Тиа испытал такое потрясение, что, забыв о своих хороших манерах, огорченно воскликнул:

– Смотри, мама, тетя Матильда взяла всю клубнику! Видишь, какое безобразие она устраивает!

Я попыталась утихомирить наблюдательного enfant terrible, но свекор, страдавший глухотой, вдруг спросил:

– А? Что? Что говорит Тиа?

Конечно, я не осмелилась повторить, что сказал ребенок; мне с трудом удалось помешать Матильде оттаскать племянника за уши.

За городом дети были постоянно со мной; я мыла и одевала их, играла с ними, учила их простым молитвам. Когда они болели, я не отходила от них ни днем ни ночью. Они были моей гордостью и самыми дорогими моими сокровищами. И в награду за мои труды они выросли красивыми, здоровыми детьми, одновременно и естественными, и послушными. Я всегда поощряла в них индивидуальность, считала, что они должны развивать в себе широту мышления и в будущем стать «капитанами своих душ».

Стоит мне взглянуть на усыпанную ягодами вишню, я вспоминаю те давно прошедшие летние дни, когда мы с детьми выходили в сад, чтобы собирать ягоды. Я взбиралась по лестнице и бросала вниз спелые ягоды в милые ждущие ручки. О, счастливые дни, проведенные с моими любимыми, теперь они исчезли навсегда! Лето всегда вызывает у меня сожаление; запах сена, аромат роз, долгие дни и теплые погожие ночи – все они навевают на меня воспоминания, которые я пронесу с собой до могилы.

За городом мы почти все время проводили на воздухе; играли в теннис, катались верхом или ездили в автомобиле, устраивали пикники на скошенных лугах. Я всегда срезала цветы к столу и сама расставляла букеты. Мы с детьми вместе вытирали пыль с книг и безделушек, и мне до сих пор приятно вспоминать, как крошечные мальчики старались подражать «мамочке». Думаю, что моему сыну Кристиану (Тиа) передались многие черты характера, свойственные представителям моей семьи. В детстве он был хорошеньким; теперь он очень красивый юноша. Он был и остается добросердечным и чутким. Говорят, что он очень похож на моего отца в дни его молодости, чему я рада. Георг, кронпринц Саксонии, и его брат Эрни тоже были славными мальчиками; не сомневаюсь в том, что они умны и подают большие надежды. Девочки в детстве были милыми, но говорят, что сейчас Маргарет стала настоящей «принцессой» во всем, что она говорит и делает.

Я уверена, что материнский инстинкт – мощнейшая сила внутри меня; всегда, даже в детстве, мне хотелось кого-то опекать. Не довольствуясь тем, что я обожала собственных детей, я стремилась восхищаться и чужими. В деревне имелись ясли; и, поскольку они всегда были переполнены детьми, я часто приходила туда и наслаждалась общением с малышами. Я помогала купать и одевать их, играла с ними, позволяла им дергать меня за волосы и обнимать меня, сколько душе угодно.

Однажды я подбрасывала на руках хорошенького ребенка в саду за домом, освещенном солнцем, и вдруг заметила, что из-за ограды, отделявшей сад от дороги, за нами озабоченно наблюдает какой-то рабочий.

Я улыбнулась и сказала: «Доброе утро». Подойдя ближе, я заметила в глазах рабочего выражение любви и гордости и поняла, что передо мной отец ребенка.

– Должно быть, вы его очень любите, – сказала я, потому что малыш смеялся от радости и тянул к отцу ручонки.

– А вы кто такая? – отрывисто спросил он.

– Я принцесса Луиза, – ответила я.

– Вы – принцесса?!

– Да, безусловно.

– Ну, раз вы принцесса, вам лучше сразу узнать, что у вас на руках ребенок презираемого социалиста, который ненавидит всех «членов королевской семьи» и желает, чтобы они убирались к дьяволу, – грубо и вызывающе произнес отец ребенка.

Я посмотрела на него и очень тихо сказала:

– Мне все равно, социалист вы или нет; я вижу только славного малыша.

Отец ребенка разрыдался.

– П-простите, ваше королевское высочество, – заикаясь, произнес он. – Теперь-то я понимаю, почему вас называют «наша Луиза».

По слухам, позже он сказал членам своей «ячейки», что больше никогда не будет ненавидеть представителей королевской семьи после того, как видел, как я держала на руках его ребенка.

Глава 10

Двор. «Ноев ковчег». Коленкор и вышивка тамбуром. Спиртное и карты. Германский император. Его власть в Саксонии. Вторжение Англии. Эрцгерцог Франц-Фердинанд как возможный союзник. Дрезденская опера: я смотрю с галерки. Проделка с колье. «Фауст» в Придворном театре. Титулованные посетители

В то время, когда я жила в Саксонии, трудно было найти более ограниченных и высокомерных любителей злословия, чем дрезденские придворные. Я прозвала саксонский двор «Ноевым ковчегом»; в самом деле, кое-кого из тех, с кем мне приходилось общаться, можно было назвать допотопными существами. Я все время гадала, в чем смысл их жизни. Подобно большинству лишних людей, они в высшей степени владели искусством чрезмерно утомлять собеседников и раздражать их по мелочам.

Саксонские аристократы с молоком матери впитывают представление о том, что их главная задача заключается в соблюдении приличий. Думаю, они в самом деле считают, будто Господь создал их единственно для того, чтобы продемонстрировать восхищенному миру, какими должны быть примеры совершенства. Их гордость по поводу своего происхождения и титулов тошнотворна для всех умных людей, обладающих широтой мышления. Под предлогом защиты собственных добродетелей они не брезгуют даже тем, что суют нос в дела, которые никоим образом их не касаются. Они живут, двигаются и взаимодействуют как автоматы; они чопорны и невыразительны, как голландские куклы нашего детства. По большей части местные аристократы не слишком состоятельны, а их жены и дочери не слишком заботятся о своих нарядах. Они понятия не имеют об элегантности; для того же, чтобы позволить себе хотя бы безобидный флирт, слишком глупы и тяжеловесны. Бывало, вид некоторых дам приводил меня в отчаяние, но, поскольку их внешность часто развлекала меня на смертельно скучных придворных балах, считаю, что мне не на что жаловаться.

Однажды одна девица, поскользнувшись на натертом паркете, весьма неэлегантно упала, выставив напоказ совершенно непривлекательные ноги, затянутые в самые необычайные чулки. Судя по всему, она не считала шелковые чулки предметом первой необходимости и поэтому, а также из соображений экономии пришила шелковые носки к хлопчатобумажным чулкам. Одного взгляда на ее красно-белую саржевую нижнюю юбку хватило, чтобы понять: молодая дама считала верхом изящества вышивку тамбуром и коленкор, а такие предметы роскоши, как батист и кружева, презирала.

Опору саксонского общества составляют верхушка среднего класса и торговое сообщество. К счастью, они свободны от дурацких недостатков и тупости аристократии. Только их можно назвать «интеллектуалами», способными мыслить и понимать. Наверное, стоит добавить, что только их мнения учитываются в моей оценке.

Преуспевающий купец лучше воспитан и куда более приятен в общении, чем какой-нибудь напыщенный гофмаршал, а обычный умный адвокат или медик превосходит любого так называемого умного придворного. Мысленно восставая против невозможной жизни, какую мне приходилось вести, я всегда жалела, что нельзя устроить своего рода весеннюю «генеральную уборку» моей свиты и отправить в чулан тех, кого уже невозможно исправить.

Аристократы много, слишком много играют в азартные игры и пьют, а молодые офицеры возмещают недостаток собственных денег тем, что занимают везде, где только можно. Саксонией управляет император Вильгельм[37], который следит за событиями издалека, и никто не смеет открыто поступать наперекор Берлинскому Марсу. Армия находится всецело под его влиянием, и, хотя этот факт всегда отрицают, подлинным правителем Саксонии является кайзер. Хотя втайне многие недовольны, дело никогда не доходит до открытого бунта.

Наверное, останься я в Саксонии, я бы дружила с императором, так как я никогда не разделяла недоверие к нему, преобладающее везде, где его обсуждают. Уверена, он вовсе не питает никакой истинной привязанности к Англии, о чем прекрасно известно самим англичанам. Всякий раз, как кайзер посещает английскую королевскую семью, газеты наперебой напоминают о связывающих их кровных узах, но всем известно, что, au fond[38], Вильгельм никогда не ставит родственные отношения выше интересов своей родины.

Не думаю, что существует какая-то вероятность «великого вторжения». Император понимает, что финансовое положение Германии в настоящее время неблагоприятно для войны. Кроме того, он всецело сознает, что, хотя английская армия оставляет желать много лучшего, ее военно-морской флот безупречен, и Англия, несмотря на частичный упадок, по-прежнему остается владычицей морей.

Едва ли кайзер когда-либо станет союзником Австрии в войне против Англии. Последнее время много пишут о моем кузене Франце-Фердинанде, будущем австрийском императоре, которому как будто нравится такая идея, но я уверена, что он не испытывает желания вести войну против любого государства. Во всяком случае, в то время, когда я его знала, трудно было найти человека, который бы меньше интересовался политикой. Мы с ним виделись перед самой его свадьбой с умной графиней Хотек, и он не считал нужным скрывать от меня, какое отвращение внушает ему мысль о том, что он станет императором. «Предпочитаю охоту, – сказал он, – и люблю тихую жизнь; я бы ни за что не смог волноваться из-за политики!» Я слышала, что после женитьбы Францем-Фердинандом всецело управляют иезуиты, что его здоровье пошатнулось. Врачи считают, будто он предрасположен к туберкулезу. Два года назад он ездил в Египет и должен был вернуться «исцеленным», но, по слухам, легочное недомогание снова беспокоит его.

В дрезденском обществе существует обычай «файф-о-клока», но вместо чая и хлеба с маслом подают кофе и торты. Подобные отвратительные сборища доставляют радость хозяйке и ее гостям, поскольку, в интервалах между «пожиранием» тортов (только таким словом можно описать поведение присутствующих за столом), они деловито перемывают косточки отсутствующим. Я была стеснена правилами этикета до такой степени, какую человек посторонний не может даже представить, и мой дух поистине находился в тюрьме. Всякий раз, как я пыталась вести себя естественно, меня сразу же «подавляла» семья мужа, и, хотя Фридрих-Август был очень хорошим товарищем, ему, к сожалению, так и не удалось преодолеть детского страха перед отцом. Бывало, я говорила, что моя камер-фрау – единственный человек, которому позволено «взять на себя смелость», потому что, по обычаю, ей дозволялось входить ко мне в опочивальню без объявления всякий раз, как у нее возникало такое желание.

Единственным оазисом в этой придворной пустыне для меня служила опера, которую я старалась посещать как можно чаще. И Оперный, и Придворный театры находятся в ведении короля Саксонии, который оплачивает все их расходы; раньше содержание Дрезденской оперы обходилось в три миллиона марок в год.

Как я любила представления! Сцена, артисты и зрители как будто таяли, и я слышала только прекрасные голоса и изысканную музыку, которая наполняла душу восторгом и переносила меня в другой мир, в котором я могла бродить свободно, где вздумается, и быть счастливой.

Конечно, члены королевской семьи, как покровители оперы, всегда присутствовали на представлениях в том или ином составе. Иногда, оглядывая переполненный зал, я гадала, в самом ли деле остальные знатные зрители так любят музыку или ходят в театр, просто подражая королю. Меня не волновали чувства разодетых кукол, которых я от всего сердца ненавидела, зато любопытно было узнать мнение Думающего класса. Наконец мое любопытство стало нестерпимым, и я решила все выяснить сама. Мне захотелось посмотреть оперу и полюбоваться членами королевской семьи с галерки, как обычная зрительница. Своим замыслом я поделилась со старой няней моих детей. Естественно, вначале моя идея изумила и встревожила ее.

– Это невозможно, ваше императорское высочество! – говорила она. – Представьте, что будет, если вас узнают и ваш августейший свекор обо всем услышит!

Впрочем, вскоре я ее переубедила, и она постепенно прониклась духом приключения. Однажды вечером она с самым серьезным видом сообщила слугам, что «у принцессы очень болит голова, и она желает, чтобы ее оставили одну и не беспокоили».

Не теряя времени, мы начали готовиться, и при помощи рыжего парика, искусного макияжа, черного платья и простой шляпки я превратилась в одну из «богинь», как называют зрительниц с галерки. Мы украдкой вышли из дворца через боковую дверь; к счастью, нас никто не заметил. Был ясный, холодный зимний вечер; морозный воздух и дух приключения меня пьянили. По снегу мы дошли до Оперного театра, и я все еще чувствовала себя радостной прогульщицей, когда заплатила за наши билеты. Наконец мы очутились в плотно набитом ряду на галерке.

Я очень волновалась и вместе с тем радовалась оттого, что нахожусь в гуще своих милых подданных. Приятно было, когда соседи заговаривали со мной. Мысленно я улыбалась, представляя, как бы они глазели на меня, если бы знали, кто я. Со своего наблюдательного пункта я с необычайным интересом разглядывала своих «прославленных» родственников. Сначала в королевской ложе заняли места король и королева; затем появилась Матильда в своем знаменитом малиновом платье, за ней шел Иоганн-Георг, мечтающий о папах римских, и, наконец, мой добрый красивый муж со своим отцом. Как только «боги» (обитатели галерки) увидели короля и королеву, со всех сторон посыпались замечания, и мне трудно было не рассмеяться, когда я услышала, что думают подданные о своих правителях.

– Они похожи на мумий, – презрительно заметила какая-то юная девица.

– Матильда из жадности не покупает новое платье, ходит в одном и том же, – заметила другая.

– Жаль, что она ничего не принимает для того, чтобы сбросить жир, – сказала третья.

– Как сурово выглядит принц Георг! Вместо того чтобы так часто ходить в церковь, он бы лучше ходил на репетиции балета!

Услышав эту дерзкую остроту, все захихикали. Засмеялась и я, живо представив, как мой свекор наставляет балерин в газовых юбочках и учит их танцевальным па.

Потом зрители стали спрашивать друг друга:

– Где Луиза? Опаздывает, а может, и вовсе не придет. Как жаль! Она из них единственная похожа на человека… – и так далее, пока не подняли занавес.

Хотя мы ушли после первого акта, я с изумлением поняла, как хорошо простые люди понимают музыку и сколько им известно о стиле и технике исполнения. Приключение подарило мне много открытий и совершенно меня удовлетворило: мои представления о духовных запросах среднего класса оказались верными.

Когда ничего не подозревающие родственники вернулись из театра, мы вместе пили чай. Глядя на свекра, я думала: знай он о моей эскападе, меня бы, несомненно, заточили в монастырь до конца моей земной жизни.

Опера у меня в голове всегда ассоциируется с происшествием, которое можно назвать «Аферой с колье». Как всем известно, изумруды короля Саксонии славятся во всем мире. Мне дали их на время, когда я выходила замуж. Гарнитур состоял из тиары, ожерелья и браслетов; помимо изумрудов, туда входили бриллианты. Я любовалась красивыми камнями, но мне не нравилась тяжелая старомодная оправа, поэтому я попросила разрешения – и получила его – уменьшить ожерелье.

Красота камней и мой художественный вкус вылились в то, что я заказала совершенно новое колье в чудесном стиле Ренессанса. Я решила надеть колье на гала-представление. Фоном для изумрудов должно было послужить красивое розовое шифоновое платье. Сидя в ложе Оперного театра напротив королевской, я по праву гордилась своим внешним видом.

Едва заметив меня, король с королевой принялись разглядывать в театральные бинокли. Их внимание привлекло колье. Они зашептались; вскоре меня вызвали в королевскую ложу. Король принял меня очень холодно и спросил, как я посмела изменить фамильную драгоценность.

– Да, – ответила я, нисколько не смутившись, – посмела, потому что оправа была ужасна! Изумруды дали мне для того, чтобы я их носила, но мне не хотелось носить их в оригинальной оправе, и я думаю, что сейчас они выглядят вдесятеро красивее.

Последовала безобразная сцена на повышенных тонах. Ссора привлекла большой интерес зрителей в партере; все навострили уши, слушая эту недостойную перебранку.

Мне кажется, что мы всегда из-за чего-то ссорились. Помню, как злился мой свекор из-за представления «Фауста» в Придворном театре. Следует заметить, что в одном месте в пьесе весьма неуважительно отзываются о ненасытной жадности католической церкви, и это так возмутило принца Георга, что он приказал актеру, произносившему реплику, «вырезать ее».

Когда «Фауста» давали в следующий раз, актер из чистой бравады не опустил строки. В результате мой свекор тут же покинул театр, и ему хватило злобы утверждать, что именно я подучила актера не повиноваться приказу!

Иностранные правители редко удостаивали Дрезден своим посещением. Как-то приезжал покойный король Сиама; в его честь устроили пышные празднества. Его сопровождал племянник, умный человек, и меня заинтересовало и позабавило его мнение о нашем дворе. Сам же король показался мне глупым. Всех новых знакомых он спрашивал: «Как прошло ваше путешествие?» Поскольку никто не знал, о каком путешествии идет речь, собеседники затруднялись с ответом. Чулалонгкорн посетил галереи, но ему понравились только этюды ню, а к другим шедеврам он остался совершенно равнодушен.

Приезжал в Дрезден и герцог Коннаутский, возможно, по пути в Японию. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он обладал достоинствами, благодаря которым мог расположить к себе всех. Кроме того, он показался мне человеком здравомыслящим и весьма сведущим в военных вопросах.

Глава 11

Почему и по какой причине. Объяснения. Смешанная кровь. История времен Великой французской революции. Велосипедное помешательство. Мне делают выговор. Мелкая тирания. Жемчужное ожерелье. Рецепт популярности для королевы Саксонии

Я приближаюсь к самой трудной части моего рассказа, то есть к попытке показать внешнему миру те условия и события, которые в конечном счете привели к моему отъезду из Дрездена. Оклеветанной женщине очень трудно восстановить свою очерненную репутацию. Не сомневаюсь, обществу трудно будет понять, как я страдала из-за дворцовых интриг.

Пытаясь разобраться в себе, я задаюсь вопросом, что я такого сделала и почему возбуждала в родственниках мужа черную ненависть, какую они неизменно мне выказывали. В Дрезден я приехала почти девочкой, но с вполне женским сознанием своей ответственности и своих обязанностей. Я искренне пыталась им угодить, и без ложной скромности скажу, что обычно мне удается располагать к себе людей. И лишь те, кто считали себя равными мне по положению, упорно относились ко мне холодно и недоверчиво.

Я часто задаюсь вопросом, почему в жены Фридриху-Августу выбрали принцессу из дома Габсбургов, более того, представительницу именно моей ветви семьи. Смесь французской, итальянской и габсбургской крови в моих жилах должна была стать серьезным предостережением для флегматичных саксонцев. Им нужно было как следует подумать, прежде чем просить для своего отпрыска руки девушки из такой семьи. Мой свекор был совершенно прав, когда утверждал, что сочетание темпераментов Габсбургов и Бурбонов – нечто особенное. Каждый предок передал мне частицу своей личности. От Бурбонов я унаследовала любовь к прекрасному, умение радоваться всему, что взывает к лучшим чувствам, а также крайнее пренебрежение к мнению тех, кого не любишь или презираешь. Деспотизм «короля-солнце» во мне преобразился в непреодолимую силу, из-за которой я и мои поступки неизменно оказывались в центре внимания. Меня возмущала узость и ограниченность круга, в котором я очутилась. Как Людовик XIV, превративший пустоши в изумрудные цветники Версаля и в конечном счете добившийся того, что пустырь расцвел, как роза, я стремилась убрать любые преграды на моем пути и украсить свою жизнь. Мой предок пересаживал деревья, сооружал акведуки, воздвигал величественные дворцы, словно по волшебству; но все это было просто по сравнению с задачей, какую я поставила перед собой после приезда в Дрезден.

От Габсбургов я унаследовала абсолютную независимость мышления и поступков, что всегда казалось странным для членов императорского дома, скованных правилами этикета и традициями. Большинство из нас, Габсбургов, обладают художественным вкусом, многие из нас желают жить жизнью, основанной на величии и благородстве. При этом у многих из нас имеется какое-то странное психическое отклонение, которое одних толкает к самоубийству, других – к изгнанию, а третьих – к стремлению стушеваться, держаться в тени.

Мне кажется, что мне, хотя бы отчасти, передалась сильная, мужская воля Марии-Терезии. От Марии-Антуанетты мне досталось умение мужественно вести себя в беде. Подобно ей, я пережила ложные обвинения, унижение, клевету, горечь разлуки – и, подобно ей, я (до настоящего времени) всегда считала объяснения ниже своего достоинства. Не сомневаюсь: живи я во времена Великой французской революции, испытывала бы такое же крайнее равнодушие к своей судьбе, как и прапрапра-бабка моей подруги. По слухам, когда настал ее черед всходить на эшафот, ее сопровождала одна девушка, которая, как и она сама, была обитательницей Версаля.

Двух дам казнили последними; доски, залитые кровью предыдущих жертв, сделались скользкими. Обернувшись к своей спутнице, Мария-Антуанетта сказала: «Дорогая моя, прошу вас, будьте осторожны, чтобы эта ужасная грязь не запачкала вам юбку». И сама она приподняла подол платья, чтобы не запачкаться, словно забыв о том, что через несколько минут и она, и ее спутница покинут мир, в котором единственно важное место занимали пренебрежение к негодяям и внимание к правилам приличия.

Злосчастное стремление Габсбургов время от времени бежать от скуки вылилось для Марии-Антуанетты в желание переодеваться в крестьянку в Трианоне и вести свободную жизнь. К сожалению, в Дрездене нет Трианона, а Фридриху-Августу не хватало силы воли для того, чтобы что-то изменить. Поэтому меня постоянно ограничивали и обуздывали. Я не намерена обвинять мужа в той роли, какую он против воли сыграл в трагедии моей жизни. Король Саксонии – человек безусловно хороший; он отзывчив, прям, чистосердечен, а его роковая слабость характера во время серьезных потрясений объясняется исключительно его врожденной нерешительностью. В обычных обстоятельствах Фридрих-Август способен принять правильное решение для себя и других, но в необычной или трудной ситуации он теряет волю и полагается на мнение тех, чей характер сильнее.

Всерьез мои неприятности начались в то время, когда дрезденским обществом овладело велосипедное помешательство. Мне очень захотелось научиться ездить, и я спросила мужа, не против ли он того, что я буду брать уроки езды на велосипеде. Он отнесся к моей просьбе весьма благосклонно, и я договорилась о частных уроках, на которых меня, разумеется, всегда сопровождала фрейлина.

Первое время я искренне наслаждалась, но моя радость оказалась недолгой. Как-то меня срочно вызвали к себе король Альберт и королева Карола. Они приняли меня нарочито холодно, и королева недовольным тоном произнесла:

– Луиза, я слышала, что вы учитесь кататься на велосипеде.

– Да, так и есть, – ответила я.

– Думаю, Луиза, вам следует знать, – сказал король, – что велосипед – неподходящая забава для принцессы.

– Да, – вторила ему королева Карола, – и даже если бы дело обстояло иначе, прежде чем брать уроки, вам следовало бы спросить моего позволения.

– Я получила разрешение мужа, – холодно ответила я, – и сочла, что этого вполне достаточно.

– Разрешение Фридриха-Августа значения не имеет, – возразила королева. – Очевидно, вы забыли правила этикета. Прошу не забывать, что королева здесь я, а вы обязаны спрашивать моего разрешения во всех делах.

Возмутившись, я сказала, что мой отец позволял моим сестрам кататься на велосипеде, а то, что он считал правильным, наверняка таковым и является. Все мои доводы были выслушаны с высокомерным презрением, и я ушла в вихре гнева и раненой гордости. Придя к себе, я излила душу Фридриху-Августу. Добрый по натуре, он всегда стремился со всеми ладить. Я сделала вид, что уступила, и не стала продолжать уроки.

Прошло несколько дней, и я получила записку от королевы, в которой она просила меня прийти к ней.

– Милое дитя, – начала она, – мне нужно сообщить вам нечто поистине неприятное.

Я молча ждала, когда грянет давно собиравшаяся буря, но, поскольку казалось, что гроза еще далеко, набралась храбрости и с невинным видом попросила:

– Так скажите, в чем дело, тетушка!

Она замялась, а потом поспешно ответила:

– Луиза, сегодня ко мне заходила мадам Х. и сообщила, что вчера вечером вас видели в Большом саду. Вы катались на велосипеде в ГОЛЬФАХ в сопровождении двух актеров из Придворного театра!

Я посмотрела на нее с изумлением, а потом расхохоталась.

– Какая ложь! – воскликнула я. – После нашей последней беседы, когда вы выразили недвусмысленное желание, чтобы я не каталась на велосипеде, я прервала свои уроки! – Затем мною овладел гнев при мысли о злобе, породившей такую клевету, и я осведомилась: – Кто меня оклеветал? Скажите сейчас же – приведите ее ко мне, я хочу с ней поговорить!

– Нет-нет, Луиза, это невозможно. Я обещала не раскрывать ее имени.

Ее слова еще больше разозлили меня.

– Да как вы смеете, – вскричала я, – обвинять меня и не позволять мне посмотреть в глаза той, кто меня обвиняет?!

Я знала, что эту историю усердно пересказывают по всему Дрездену; к слухам относилась с изрядной долей презрения. Вот почему примерно месяц спустя, когда королева вновь послала за мной, я без всяких предисловий спросила:

– Меня снова в чем-то обвиняют?

– Обвиняют? Ну что вы, моя милая Луиза, конечно нет! Я послала за вами, чтобы сказать, что вы все же можете кататься на велосипеде! Мне только что стало известно, что германский император позволяет своей сестре, принцессе Фридерике, ездить на велосипеде по Берлину!

Я посмотрела на королеву – она лучилась от радости из-за того, что император одобряет езду на велосипеде. Мне даже стало жаль эту легко поддающуюся влиянию старую даму.

– Что ж, тетушка, – язвительно заметила я, – вы легко меняете мнение; во всяком случае, мне следует быть вам за это благодарной.

Многочисленные проявления мелкой тирании начали плохо сказываться на мне. Я ожесточилась и перестала следить за своими словами; время от времени я делала что-то только из чувства противоречия к существующей власти. Мой свекор никогда не упускал возможности довести меня до отчаяния; как правило, он не стеснялся в средствах.

Однажды на ужин в замке Пильниц я надела красивое ожерелье из 370 жемчужин, которое в прошлом принадлежало моей сводной сестре Марии-Антуанетте. Вдруг нить, на которую были нанизаны жемчужины, порвалась, и жемчуг рассыпался во все стороны. Жемчужины закатились под столы, стулья и в самые невозможные места. Естественно, сразу же начались усердные поиски жемчужин. И гофмейстер, и многие присутствовавшие на ужине офицеры проявили доброжелательность и, ползая на коленях, собирали жемчуг.

Мой свекор перестал есть и наблюдал за происходящим с преувеличенным интересом. Спустя какое-то время он язвительно заметил:

– Ага… среди спасителей жемчужин, несомненно, есть счастливцы, которых принцесса дарит своей нежной благосклонностью!

Он никогда не упускал возможности уколоть меня; в конце концов я начала относиться к нему с неприкрытой ненавистью. Мои дети также не любили его; всякий раз, как им говорили, что они едут к дедушке, они вопили и катались по полу – более того, делали все, лишь бы избежать встречи с ним.

Помню, однажды, когда он неожиданно столкнулся с катающимся клубком из сердитых маленьких мальчиков, перевел взгляд с них на меня и сказал:

– Луиза, сразу видно, какое воспитание вы даете своим детям!

Однажды моя правительница гардеробной настоятельно посоветовала мне брать пример с королевы Каролы. Она обратилась ко мне с речью в таком роде:

– Ваше императорское высочество, мы будем весьма довольны вами, если вы согласитесь открывать выставки, милостиво принимать просителей, показываться в красивых туалетах и вести светские беседы, когда появляется такая возможность. Чего же более вам желать? Вам предстоит стать королевой, почему вы пытаетесь уклониться от своей участи? Вам следует сознавать, что королеве не пристало иметь «чувства». Ее выбирают для того, чтобы она продолжала династию мужа, чего же более ей ожидать?

– Позволено ли королевам демонстрировать человечность? – поинтересовалась я.

– Разумеется, ваше императорское высочество, королева может любить мужа, но ей не следует вульгарно демонстрировать свою привязанность. Все необходимо согласовывать с правилами этикета даже в самые интимные моменты, королеве не стоит проявлять эмоции, свойственные обычной женщине.

– Вот как, – ответила я. – Полагаю, что в таком случае королеву Саксонии, которую всецело одобрят при дворе, следует выбирать из фабричных механизмов, поскольку, судя по всему, вам нужна женщина-автомат. Достаточно того, что она хорошо одета, красиво причесана и умеет кланяться, улыбаться, есть и ходить. Естественно, она, помимо этого, должна произвести на свет наследника престола. Послушайте, – продолжала я пылко, – живая, любящая женщина, которая имеет сердце и голову на плечах, которая знает, что жизнь существует и за пределами дворца, всегда будет страдать от созданий вроде вас с вашими отвратительными мнениями и вашим ужасающим незнанием жизни!

На том разговор завершился.

Глава 12

Sturm und Drang[39]. Смерть короля Альберта. Тягостная поездка. Женщина в черном. В Сибилленорте. Семейные споры. «Le Roi est mort»[40]. Венок из кувшинок. Призрачная кошка. Пророчество повитухи

Лето 1902 года мы проводили за городом, но наш обычно безмятежный отдых омрачало состояние здоровья короля Альберта – он лежал при смерти. В то время король и королева пребывали в замке Сибилленорт. Это красивая резиденция в Силезии, в окрестностях Бреслау, которая стала подарком тогдашнему королю Саксонии от последнего герцога Брауншвейгского. В замке 400 комнат; в конце 1840-х годов он был печально знаменит частыми шумными оргиями. Герцог, большой поклонник прекрасного пола, держал при замке частный театр, и многочисленные хорошенькие балерины находились там в уединении, как в гареме. Помню, когда в шестнадцатилетнем возрасте посетила замок, я увидела там картины на весьма поразительные сюжеты. Позже их убрали по приказу королевы Каролы, и Сибилленорт превратился во вполне пристойную королевскую резиденцию. К королю Саксонии постоянно обращались представители прусского правительства, которое желало купить дворец. Король не хотел его продавать, потому что Сибилленорт ему нравился и он часто там бывал.

О том, что стала кронпринцессой Саксонской, я узнала по телефону. Из Сибилленорта позвонили с известием о кончине короля Альберта. Мы сразу же отправились в Бреслау; внезапная поездка сопровождалась обычными в таких случаях спешкой и волнением. Перед самым отправлением в купе, где располагались мои горничные, села женщина в черном, которая несла закрытую корзину. Естественно, горничные поинтересовались, кто она; они с некоторым презрением отнеслись к тому, что в их общество вторглась посторонняя. Впрочем, незнакомка сразу же удовлетворила их любопытство.

– Да, – сказала она, – я в самом деле очень спешила, чтобы успеть на этот поезд; не знаю, что случилось бы со мной, если бы на него опоздала. – Встретившись с заинтересованными взглядами, она продолжала: – Вы, наверное, гадаете, кто я такая и что у меня за дело. Так вот, врачи покойного короля оказали мне большую честь, выбрав меня для помощи при вскрытии.

Горничные пришли в замешательство, а незнакомка продолжала:

– Видите ли, на меня всегда можно положиться. Советую запомнить мое имя на тот случай, если в семье кронпринца случится смерть!

Плетеная корзинка вдруг зашевелилась; помощница врача открыла ее, и оттуда выпрыгнула славная маленькая такса.

– Это моя любимая собачка, – объяснила владелица. – Я боялась, что мне не разрешат взять ее с собой, а мы не любим разлучаться, ведь правда, милая? – обратилась она к своему питомцу.

Последние слова, доказавшие человечность спутницы, примирили с ней горничных, и еще задолго до Бреслау они подружились.

Путешествие было ужасным; мы ехали всю ночь, и никто не сомкнул глаз, поскольку спальный вагон осаждали блохи, которые нападали на нас целыми батальонами и жаждали нашей крови. Ехавший с нами Иоганн-Георг чрезвычайно утомил нас, поскольку говорил менторским тоном и буквально заваливал Фридриха-Августа добрыми советами.

В Бреслау мы прибыли на следующее утро и, пересев в королевские кареты, поехали в Сибилленорт, до которого добрались около 7.30 утра. У входа нас ждал мой свекор; меня потрясли его довольный вид и торжествующая улыбка.

Вдруг чей-то голос пронзительно завопил:

– Входите же скорее, не тратьте даром времени, мы должны позавтракать. Я умираю с голоду!

Голос принадлежал Матильде, но я сделала вид, будто не слышу ее, и настояла на том, чтобы вначале выразить свои соболезнования королеве Кароле. Нас провели в спальню покойного короля, где вдова оставалась с дорогим покойником.

Король Альберт лежал на кровати, красивый и безмятежный; его руки были скрещены на тонкой льняной простыне, усыпанной красными розами. Королева Карола стояла на коленях на скамеечке в изножье кровати; по бокам горели две свечи. Глядя на их неподвижные фигуры, я ощутила прилив грусти, и сердце мое преисполнилось жалости к охваченной горем вдове. Я сказала ей лишь несколько слов, потому что сразу поняла: она хочет побыть одна. Я поцеловала ее в знак сочувствия и вышла так же тихо, как вошла.

После тихой, усыпанной розами спальни мне показалось, что за столом, где завтракали новоиспеченный король и его взволнованные родственники, царило почти неприличное оживление. Мой свекор наслаждался своим новым статусом и то и дело бешено звонил в звонок, только ради того, чтобы иметь удовольствие услышать, как раболепные лакеи обращаются к нему «ваше величество»; подобное обращение придавало ему сил. Его безудержная радость внушала мне отвращение.

Пока мы ждали кофе, он повернулся к нам и хрипло произнес:

– Одному небу известно, как долго я ждал того дня, когда стану королем; не скрою, мне надоело ждать. Я бы сделал тебя регентом, Фридрих-Август, но ты бесполезное создание. Ну а вам, Луиза, лучше понять, что, перед тем как вы станете королевой, вам многое предстоит сделать.

– Да, – вторила отцу Матильда, – Луиза слишком демократична; она питает нелепую склонность к подданным и вечно забывает об обязанностях, какие накладывает ее положение!

Видя, что я молчу, она продолжала:

– Теперь нам придется оценить свой статус. Естественно, я, как старшая дочь короля, занимаю более высокое положение, чем вы, Луиза.

– Ну уж нет, – сердито возразил мой муж. – Луиза – наследная принцесса и потому занимает более высокое положение, чем ты.

Спор вызвал у меня тошноту, поэтому я беззаботно сказала: «Будь по-вашему, cela n’est bien egal»[41]. Все происходящее было отвратительно любому человеку, обладающему хотя бы крупицей чуткости и самоуважения. Вот королевская семья, представители которой ссорятся и обсуждают, кто кого важнее, а также денежные дела, а ведь не прошло и двенадцати часов с тех пор, как умер прежний король! Казалось, даже его старые слуги забыли его и из кожи вон лезут, желая угодить новому монарху! В самом деле, типичный случай «Король умер, да здравствует король!».

Как только окончилась эта крайне неприятная трапеза, один из придворных проводил нас с Фридрихом-Августом в наши апартаменты. По пути провожатый обернулся ко мне и многозначительно произнес:

– Ваше императорское высочество, наконец-то вы – наша кронпринцесса. Надеюсь, как надеется вся Саксония, что скоро вы станете нашей королевой!

Похороны устроили очень пышные. Тело короля увезли в Дрезден для погребения; гроб поместили в купе поезда, полностью обитое снаружи и изнутри горностаем и наполненное экзотическими растениями и пальмами. Поезд шел очень медленно, чтобы подданные в последний раз могли взглянуть на короля; мы вернулись в Дрезден вместе.

Погода была очень жаркой, и на остановках Матильда утоляла жажду обильными порциями легкого пива. Я прилегла, так как очень устала и перенервничала. Поезд остановился в Бауцене, где мой свекор вышел на перрон, чтобы принять депутацию местных властей. Он был крайне бестактен и сделал столько раздраженных замечаний о длительности процедуры похорон, что новые подданные пихали друг друга локтями в бока и искоса посматривали на него, когда услышали, как он сказал, что ему совершенно наплевать на скучную депутацию. Он не переставая брюзжал и хмурился, пока мы не вернулись в Дрезден.

В мои обязанности входило встретить германского императора и императрицу, которые приехали в Дрезден, чтобы присутствовать при погребении короля Альберта. На вокзал я поехала вместе со свекром. Впервые мы появились на публике вместе как король и кронпринцесса, и, хотя на вокзале собралась очень большая толпа, при виде нового короля никто не выказал особого воодушевления; зато одна женщина, узнавшая меня под плотной черной вуалью, крикнула:

– Ура нашей Луизе – мы все ее любим! – и со всех сторон послышались приветственные возгласы.

Король пришел в такую ярость, что едва успел взять себя в руки к тому времени, когда прибыл специальный состав из Берлина.

Император приветствовал меня весьма бурно и прошептал:

– Ну ничего, ничего; теперь вы на шаг ближе к тому, чтобы стать моим политическим другом!

В замок я возвращалась с императрицей; при виде императорской четы саксонцы охотнее выражала свою радость.

После прощания короля Альберта похоронили в королевском склепе. Гроб медленно исчез с глаз присутствующих. Его опустили вниз на лифте – примерно таком же, как в часовне Святого Георгия в Виндзоре. Тело короля поместили рядом с останками его предков.

После кончины представителя Саксонского королевского дома тело вскрывают; сердце помещают в отдельный сосуд, который ставят на белую атласную подушку сбоку от гроба. С другой стороны ставят кувшин с внутренностями, накрытый белым атласом. Когда гроб наконец помещают в склеп, два сосуда ставят рядом с ним на маленькой этажерке. Это варварский обычай, который, впрочем, сводит к нулю риск преждевременных похорон. Правда, кто, интересно, добровольно вернется к жизни в том же качестве, однажды побывав королем или королевой?

Король Альберт любил кувшинки, холодные цветы, которые не распускаются днем, но предстают во всей своей красоте лишь при бледном лунном свете. Поэтому я заказала венок из кувшинок, который лежал на подушке из пальмовых ветвей. На белой муаровой ленте, отороченной золотой тесьмой, были золотыми буквами вышиты наши имена и уменьшительные имена его внучатых племянников и племянниц, наших детей – Юри (Георг), Тиа (Фридрих-Кристиан), Эрни (Эрнест-Генрих), Эте (Маргарет) и Риали (Мария-Алиса).

Вскоре после смерти короля я стала свидетельницей одного сверхъестественного события во дворцовой часовне на Цинцендорф-штрассе.

Однажды в приливе откровенности свекор поведал мне, что на алтаре той часовни несколько раз видели призрачного черного кота; согласно легенде, он предвещает катастрофу. Свекор не сомневался в том, что животное – сам дьявол или кто-то из его приближенных. Услышав легенду в первый раз, я только рассмеялась и посоветовала устроить сеанс изгнания духов при помощи колокола, книги и свечи. Тем не менее мне было суждено самой узреть таинственного кота.

В ноябре 1902 года я присутствовала на службе вместе со свекром, и вдруг мой взгляд приковал к себе огромный черный кот, который сидел между свечами на главном престоле. Мне стало любопытно, видит ли кота кто-то еще. Хватило одного взгляда на испуганные лица моих соседей; у меня не осталось и тени сомнения. Как только литургия закончилась, Матильда отправилась в ризницу и приказала служке выгнать черного кота из церкви, но это оказалось невозможно, так как кота нигде не удавалось найти. Все окна и двери были закрыты, и невозможно было понять, куда делось животное. Провели тщательный обыск, но безуспешно, и тайна осталась неразгаданной. Свекор на протяжении всего происшествия хранил мрачное молчание, а после запретил всем упоминать о случившемся за пределами дворца. Конечно, происшествие было странным, чтобы не сказать большего; не знаю, был ли таинственный гость настоящим котом или дьяволом, но я видела его собственными глазами и могу поручиться за истинность произошедшего.

В те первые дни моих мучительных страданий я поневоле стала суеверной. Я гадала, предвещает ли призрачный кот несчастья лично для меня, и часто вспоминала странное пророчество, сделанное сразу после моего рождения. Повитуха, помогавшая при родах, обладала репутацией ясновидящей. Взяв на руки, она, пытливо разглядывая меня, произнесла: «Этой девочке суждено носить корону, но в будущем ее ждут несчастья, и бесчисленные горести станут ее участью».

Глава 13

J’Accuse[42]

Я обвиняю барона Георга фон Мецша, ныне инспектора королевского двора, в том, что он активно плел интриги, в результате которых я покинула Дрезден и в конечном счете была изгнана из Саксонии.

Мой главный враг обладает интеллектуальными достоинствами, которыми я всегда восхищалась. Он красив и элегантен, у него безукоризненные манеры, железная воля и безжалостная целеустремленность, сметающая все на своем пути. Если задеты его личные интересы, он не ведает ни рыцарственности, ни благодарности. Он нанимает презренных созданий, которые ради него шпионят и лгут; как ни странно, змеи, исполняющие.

Я и сейчас невольно восхищаюсь качествами, способствовавшими возвышению этого бессовестного человека, хотя сомневаюсь, найдется ли у него хоть один враг, который ненавидит его больше меня. Из-за него меня очернили в глазах собственного мужа, моих родственников и подданных. И все же, несмотря на его стремление меня подавить, я, подобно фениксу, восстала из пепла несправедливости и оправдалась; и я считаю, что Георг фон Мецш теперь считает меня врагом, достойным своего клинка.

Когда я приехала в Саксонию, еще не отвыкнув от пира духа, каким наслаждалась в обществе отца, фон Мецш мне очень понравился. Он показался мне единственным остроумным и приятным человеком во всем придворном кружке. Вначале он как будто очень хотел заручиться моей дружбой. Помню, как он говорил:

– Ваше императорское высочество, нам с вами следует быть друзьями, тогда позже мы сможем действовать заодно.

Мы находились в замечательных отношениях до 1897 года, но потом наша дружба резко оборвалась.

Летом того года мы с мужем поехали на несколько недель в Нордернай. Там был и фон Мецш, и однажды вечером он пригласил нас поужинать; мы с радостью приняли его приглашение и встретились с ним в названном им второразрядном ресторане.

Когда мы вошли, официант, раболепно кланяясь, проводил нас к столику, зарезервированному для господина фон Мецша. Тот встал нам навстречу, подчеркнуто любезно приветствовал меня и проводил к моему месту. Я молча и с изумлением смотрела на стол: на нем не было ни скатерти, ни цветов, а только самые простые столовые приборы. Передо мной стояло блюдо, накрытое тарелкой. Осмотревшись, я вспыхнула от гнева; хотя надеюсь, что лишена гордыни, мне не понравилось, как наш подданный принимает нас с Фридрихом-Августом.

Я повернулась к пригласившему нас фон Мецшу; он пристально наблюдал за мной, хотя на его лице застыло непроницаемое выражение.

– Ну, барон, – спросила я, – что за ужин вы для меня заказали?

– Ах, ваше императорское высочество! – ответил он. – Поскольку мне известны простые вкусы Габсбургов, я распорядился подать вам холодный окорок.

Сняв крышку, я увидела, что на блюде лежат два тонких ломтика окорока. Совершенно ошеломленная, я не сразу сумела подобрать нужные слова, способные выразить мое отвращение и унижение, но потом очень тихо сказала:

– Я это запомню и отомщу вам.

Фон Мецш вздрогнул, изобразив испуг.

– Неужели вы обиделись? – насмешливо осведомился он.

– О, нет, что вы! – ответила я и приступила к трапезе, как будто ничего не случилось.

Я долго ломала голову над его странным поступком. Через несколько дней я пригласила фон Мецша и его супругу поужинать в лучшем ресторане Нордерная. Я заказала отдельный кабинет и поручила владельцу украсить его цветами, а также самому выбрать блюда и вина. Результат моих приготовлений совершенно ошеломил фон Мецша, который за ужином сидел рядом со мной; он то и дело озирался по сторонам, мысленно оценивая стоимость цветов, выбранных блюд и вин. Наконец он спросил:

– Неужели вы пошли на такие чрезмерные расходы, чтобы занять меня, ваше императорское высочество?

Я посмотрела на него в упор и ответила:

– Ваше превосходительство, примите мою месть за два ломтика окорока, которыми вы угощали меня позавчера. Когда я стану королевой, своих гостей буду принимать со всей пышностью. Вам же, барон, достанутся лишь два тонких ломтика политического влияния.

Мои слова слышали все присутствующие; они изрядно поразили всех. Фон Мецш их не забыл и с той минуты стал моим смертельным врагом. Мне доподлинно известно, что он сказал:

– Я погублю эту женщину, но погублю ее медленно.

И свое слово он сдержал.

Фон Мецш поддерживал дружеские отношения с королем Альбертом и моим свекром; оба, не стесняясь, откровенничали с ним и ничего не предпринимали без его совета. Матильда тоже была союзницей фон Мецша; она сообщала ему обо всех моих поступках, преувеличивала и искажала мои безобидные выходки, не ведая о том, что ее собственные странности делают ее главной мишенью для нападок в социалистических газетах и что по всей Саксонии ее считают посмешищем.

Георг фон Мецш проводил в жизнь свои замыслы с дьявольским коварством; его шпионы были повсюду, и он был так искусен, что вначале я даже не понимала, что именно он привел в действие адский механизм, который медленно, но верно подрывал мою репутацию и мое счастье.

Только мой муж оказался бесполезным для махинаций фон Мецша; благодаря счастливому характеру и врожденной чистоте он не способен был ни о ком думать плохо. Фридрих-Август неизменно осуждал клеветников и сплетников. Меня окружали враги; если бы мой свекор не умер и сейчас мог ответить на мои обвинения, я бы, не колеблясь, предоставила доказательства его безжалостных и мстительных выходок, направленных против меня.

Служители церкви относились ко мне с тайным неодобрением, так как порицали мои свободомыслящие идеи, а также модернизм, который Ватикан так ненавидит. Придворные меня ненавидели, так как знали, что я стремлюсь ниспровергать старые порядки. Они прекрасно понимали: став королевой, я наверняка начну решительные реформы и покончу с мелкой несправедливостью и коррупцией, которые распространились повсеместно. Кроме того, мои враги сознавали, что я обладаю большим влиянием на мужа, и боялись моей дружбы с императором Вильгельмом, которого они не любили и опасались в качестве моего возможного союзника.

Я демонстрировала слишком большой интерес к простолюдинам и не стремилась угождать придворным. Вместе с тем не скрывала своего мнения, что такой протестантской стране, как Саксония, нужен король-протестант; ею не должен управлять католик.

Я хотела сделать свой двор центром интеллектуальной и художественной жизни, что снова стало поводом для разногласий. Негодование и желание бунтовать сменялись у меня периодами подавленности и уныния. Я понимала, что нахожусь под постоянным наблюдением; со мной обращались как с маленькой девочкой, которой нужны очень строгие гувернантки. Любая мелкая оплошность, вызванная моей порывистой натурой, раздувалась до почти преступной эксцентричности; мои безобидные проявления дружбы выставляли в виде вульгарного флирта. Я не могла поговорить ни с одним мужчиной без того, чтобы мне не приписали тайного романа.

Иногда объектом оскорблений становилась не я, а мои родственники. Им приписывали свойственные Габсбургам грешки и странности. Еще одним поводом для обид служило мое более высокое положение. Наконец, мне надоело бороться с превосходящими силами. Жаловаться я считала ниже своего достоинства, понимая, что меня выставят капризной истеричкой, которой нужны твердая рука и подчинение. Иногда подобные меры действительно помогают, но в большинстве случаев лишь способствуют доведению жертвы до отчаяния.

О, как я страдала в те дни! Я часто пыталась продемонстрировать благородство характера и простить тех, кто так глубоко меня ранил, но ничего не получалось. Яд слишком глубоко проник ко мне в душу; возможно, способность прощать вернется позже, но сейчас я изгнала его из своего сердца. Я напоминала себе лесную птичку, попавшую в силки птицелова и посаженную в клетку. Вечерней порой я часто стояла у окна и наблюдала за счастливыми дрезденцами, которые спешили по домам. Как же я им завидовала! Во всяком случае, они могли жить как нормальные люди – мне же, казалось, запрещено все, кроме одного – страдать.

Наивны те, кто завидует коронованным особам, ведь лишь немногие из нас не жалеют о своем положении. Внешние атрибуты королевского статуса всегда привлекательны; сцены с нашим участием внушительны и приковывают внимание. И тем не менее в глубине души члены королевских семей, как правило, самые обычные люди. В силу нашего воспитания мы не годимся ни для какого другого положения в жизни. Мы занимаемся благотворительностью, потому что в нашем распоряжении всегда есть деньги; мы кажемся милыми и покладистыми, потому что нас учили быть такими; но, став существами из плоти и крови, мы теряем часть нашего ореола. Я часто думаю: именно напыщенность и торжественная обстановка, окружающие членов королевских семей, больше всего нравятся простому народу. Не сомневаюсь, что дрезденцы охотно предпочли бы коронации хорошее цирковое представление.

Мои враги беспрепятственно преследовали меня; во дворце не было ни единой души, кому я могла бы доверять. И такова была власть фон Мецша, что никто не осмеливался намекнуть, кто на самом деле стоит за интригами, направленными против меня. Я чувствовала себя как заключенный, приговоренный к смерти, которому не разрешают узнать, когда приговор приведут в исполнение. Такое подействовало бы на нервы даже более сильному человеку, а мне, по натуре нервной и впечатлительной, происходящее казалось настоящей пыткой. Я была молодой женщиной со свойственной юности пылкостью, и мой здравый смысл восставал против незаслуженных оскорблений и унижений, которым я подвергалась.

Еще один опасный шпион находился в моем непосредственном окружении, но я не стану пачкать эти страницы, называя его имя, ибо он достоин лишь сравнения с ядовитой змеей. Он принадлежит к тому типу, какой встречается только во дворцах. Он и ему подобные в ответе за многие огромные трагедии, которым никогда не суждено стать достоянием гласности. Для меня непостижима власть, какую приобретают такие создания. Как правило, они начинают карьеру с юности, когда по той или иной причине им удается завязать фамильярные отношения с кем-нибудь из членов королевской семьи. С возрастом они учатся прекрасно ориентироваться в лабиринте интриг, который всегда существует в дворцовой жизни. Постепенно они становятся незаменимыми; они выуживают признания у своих несчастных хозяев и хозяек и таким образом, узнав их тайны, приобретают власть над ними.

Подобных придворных считают своего рода тайными ключами, с помощью которых можно многое узнать о частной жизни королей и королев; они испорчены до мозга костей, а привычка к богатству и праздности взращивает в них черствость и меркантильность. Благодарность и верность? Такие качества им не знакомы. Они живут в мире своих желаний и интриг, и горе тем несчастным, кто переходит им дорогу!

К шпиону, которого упомянула, я относилась с особенной неприязнью; один из личных слуг моего мужа, он позволял себе недопустимые вольности в речах и поступках. Однажды он посмел обратиться ко мне в омерзительно фамильярной манере, а когда понял, насколько мне противно такое обращение, стал неотступно следить за мной, и я постоянно чувствовала на себе его косые взгляды. Его окружала какая-то злобная атмосфера. Всякий раз, как он выходил, мне ужасно хотелось распахнуть все окна и впустить свежий воздух, чтобы очистить комнату. Я никогда не испытывала столь резкой антипатии ни к кому, кроме этого шпиона фон Мецша, и часто думала: как жаль, что при саксонском дворе, во многом сохранившем средневековые обычаи и традиции, не принято, как в Средние века, решительно затыкать рот подобным предателям!

Возможно, мужчина, преследующий женщину с безжалостной ненавистью, надеется, что останется безнаказанным. Однако я настолько старомодна в своих убеждениях, что не сомневаюсь: когда-нибудь высший суд вынесет Георгу фон Мецшу приговор, который нельзя будет обжаловать.

Глава 14

Я покидаю Дрезден

После смерти короля Альберта, который всегда относился ко мне по-доброму, мое положение при дворе стало почти невыносимым. Самым несчастливым стал для меня 1902 год. Мой свекор понимал, что его здоровье ухудшается. Судя по всему, перед смертью он решил избавиться от меня всеми правдами и неправдами. Он ужасно боялся, что я стану королевой Саксонии. Чем слабее он был физически, тем больше росли его суровость и фанатизм.

У меня практически не было друзей, и как же мне недоставало человека, которому я могла бы довериться! Мой муж был неизменно добр, но, когда я делилась с ним своими горестями и пробовала объяснить, как обстоят дела на самом деле, он не мог или не хотел понять, что возможна такая злоба.

На все мои мольбы проверить правдивость моих слов он отвечал одно:

– Но… почему… какая может быть причина для такого положения дел? Я ничего не замечаю; почему ты беспокоишься?

Мои слова производили на Фридриха-Августа столь слабое впечатление, что мне казалось, будто я бьюсь головой о стену. Наконец, придя в отчаяние, я сдалась.

Я всегда знала, что за мной следят даже в моих покоях, и находилась на грани crise de nerfs[43]. Моя личная горничная не сомневалась, что за мной шпионят и по ночам, и я решила все выяснить доподлинно.

Однажды ночью я встала и тайно прокралась по комнатам в темноте; ставни не были закрыты, и мне хватало света от уличного фонаря, чтобы различать очертания предметов. Войдя в гостиную, я увидела, как шевельнулась тяжелая штора, но притворилась, будто ничего не замечаю. Вернувшись в спальню, я разбудила горничную. Мы вместе вернулись в гостиную, где находился уже упомянутый мною шпион. Моя горничная окликнула его по имени, но ответа не последовало. Когда она распахнула дверь его комнаты, мы увидели, что постель пуста. Наши подозрения подтвердились.

В другой раз, когда я одевалась к придворному балу, мой туалетный столик стоял так, что со своего места я видела в зеркале отражение входной двери в мою гардеробную. Пока горничная поправляла мне диадему, я заметила, как чья-то осторожная рука приподняла бархатную портьеру; мне удалось предупредить горничную взглядом. Она поняла: что-то случилось. Мы продолжали разговаривать, но, по моему знаку, она вдруг бросилась к портьере, резко отдернула ее и застигла прятавшегося за ней лакея.

– Что вы здесь делаете?! – осведомилась она, но лакей, отговорившись каким-то ложным предлогом, поспешно ретировался.

После таких событий мне оставалось утешаться тем, что мы с мужем спали в одной спальне. Я надеялась, что хотя бы там никто не посмеет шпионить за нами.

Радость смешалась у меня с дурными предчувствиями, когда я узнала, что скоро снова стану матерью. При более счастливых обстоятельствах я бы радовалась появлению на свет еще одного милого младенца, но мною владело столь сильное предчувствие беды, что я страшилась того, как мое нервное состояние отразится на еще не рожденном ребенке. Те одинокие дни скрашивались лишь обществом моих сыновей, которые уже настолько подросли, что им полагался гувернер. Я часто заходила посмотреть, как продвигаются их занятия, и беседовала с наставником, господином Жироном, умным и обаятельным человеком.

Я писала длинные письма брату, эрцгерцогу Леопольду; в них делилась своими горестями. Ответные письма Леопольда всегда утешали и поддерживали меня. К тому времени я уже совсем решилась покинуть Саксонию и предложила Леопольду до смерти короля Георга вместе поселиться в Швейцарии. Впоследствии я рассчитывала вернуться в Саксонию уже королевой.

Одним из моих самых неумолимых врагов была моя старшая фрейлина, фрау фон Фрицш. Своим положением в нашем доме она была обязана дружбе с моим свекром в дни его молодости. Тогда он увлекался учением Платона, чьи доктрины смягчали его склонности и позволяли ему сохранять чистую беспристрастность в отношениях с противоположным полом.

Фрау фон Фрицш до такой степени гордилась дружбой с королем Георгом, что стала считать себя членом королевской фамилии. Она всегда одевалась в точности как я, доводя свое подражание до абсурда. Помню, однажды, встретив фрейлину на лестнице, Эрни принял ее за меня. Присмотревшись, он, разумеется, осознал свою ошибку. Озадаченный мальчик с серьезным видом сказал:

– Вы похожи на очень старый портрет мамы.

В силу своей тупости фрау фон Фрицш не поняла, что Эрни судит ее как произведение искусства, и повторяла его шутку о себе всем встречным.

Она была крайне манерной и жеманной, но манерность и притворная почтительность не скрывали ее наглости. Кроме того, она была фальшивой до мозга костей. Она сплетничала обо мне с моим свекром, причем всегда в невыгодном для меня свете, так как была крайне бессовестной лгуньей.

Кризис наступил в ноябре 1902 года. Однажды утром фрау фон Фрицш вошла ко мне в гостиную и, к моему крайнему изумлению, посмела сделать замечание по поводу моего дружеского интереса к наставнику моих сыновей. Хотя я считаю себя разумной и всегда прислушиваюсь к добрым советам, наглость этой женщины превзошла все мыслимые пределы. Она сочла себя вправе, на основании дружбы с моим свекром, критиковать меня! Возмутившись, я потребовала, чтобы она повторила свои обвинения в присутствии моего мужа и сказала ему, что я якобы флиртовала с господином Жироном.

Фрау фон Фрицш ломала руки и рыдала, умоляя, чтобы я не заставляла ее все повторять Фридриху-Августу. Затем она побежала к моему свекру, а я разыскала мужа и, разрыдавшись, попросила увезти меня из Саксонии. Тогда он еще не оправился после перелома ноги, и мои мольбы стали для него настоящим потрясением.

– Поедем в Египет! – молила я. – С тобой я почувствую себя в безопасности и успокоюсь. Только ты можешь меня спасти. Умоляю, прошу тебя оградить меня от тех, кто пытается меня погубить!

Но все было тщетно. Муж просто сказал, что я принимаю все слишком близко к сердцу и истерична в силу моего положения. Он уверял, что не может покинуть Дрезден из-за состояния здоровья его отца. Если я в самом деле так хочу, мы можем отправиться в путешествие позже.

– Позже, – рыдала я, – может быть слишком поздно, Фридрих!

Ах, если бы только мой муж был не таким хорошим человеком! Он считал женщину и мать понятиями настолько священными, что даже представить себе не мог, будто кто-то способен их опорочить. В силу же своего воспитания он считал невообразимым, чтобы кто-то посмел даже намекать на нечто дурное, касающееся кронпринцессы Саксонской!

О, я могла бы многое ему рассказать! Даже в моей благотворительной деятельности, например в посещении больниц, усматривали нечто дурное. Я была попечительницей Дрезденской детской больницы, часто ездила туда и помогала ухаживать за маленькими пациентами. Иногда я даже делала перевязки. Однажды главный врач в отчаянии позвонил мне по телефону и сообщил, что одна бедная девочка не желает менять повязки, пока я не приеду. Он умолял исполнить просьбу страдалицы, жить которой оставалось недолго. Когда позвонили из больницы, мы пили чай. Я сразу же захотела поехать, но свекор мне категорически запретил.

– Пусть крыса умирает, – высокомерно и презрительно бросил он.

Его жестокость по отношению к умирающей девочке возмутила меня даже больше, чем все, что он делал мне. Он не дал мне исполнить свой долг, не позволив облегчить страдания тех, кто нуждался во мне и в моей помощи в болезни или несчастье. Надеюсь, перед смертью бедная девочка поняла, как мне хотелось оказаться с ней рядом и как часто я думала о ней в тот вечер.

После своих обвинений фрау фон Фрицш втайне позвала к себе господина Жирона и пыталась обманом заставить его признаться во влечении ко мне. Он пришел в ярость и потребовал встречи лицом к лицу со своими очернителями. Ничто не могло убедить его остаться при дворе. Моему мужу он сказал, что вынужден уехать в Брюссель по срочному семейному делу.

Фрау фон Фрицш тут же отправилась к моему свекру и просила его не отпускать господина Жирона из Дрездена. Думаю, причина заключалась лишь в том, что его отъезд положил бы конец всем надеждам на мое падение. Естественно, короля расстроил такой оборот событий. Он даже просил меня уговорить гувернера остаться. Однако господин Жирон был непреклонен и в начале ноября 1902 года уехал из Дрездена.

Не знаю, какую епитимью наложил на себя мой свекор, дабы успокоить муки совести. Не сомневаюсь, что души в чистилище вынуждены были выслушать много дополнительных месс, а поскольку придворные священники получали по пяти марок за каждую мессу, наверное, их не слишком заботили наши семейные разногласия.

Когда король до конца осознал, что его планам временно не суждено осуществиться, он послал за мной и с холодной ненавистью изложил свой замысел в отношении меня. Мне представляется, что во время той беседы истинная вера должна была в слезах бежать от него.

Мы смотрели друг на друга в упор, внешне спокойные. Он не стал ходить вокруг да около и сразу сказал:

– Луиза, мне более невыносимо иметь вас своей невесткой. Ваши взгляды и презрение к традициям нашего двора убедили меня в том, что вы совершенно не соответствуете моим представлениям об идеальной королеве Саксонии. Вы не нравитесь мне лично, никогда не нравились, и… одним словом, я намерен вас удалить. Жалею лишь о том, – продолжал он, – что нелепые современные законы не позволяют мне заключить вас в тюрьму пожизненно или, лучше того, сделать так, чтобы вы исчезли и никто не знал бы вашей судьбы. Вы выполнили свое предназначение, то есть произвели на свет принцев, которые продолжат наш род. Поэтому мне вы больше не нужны. Сейчас, Луиза, я скажу вам то, что думал о вас всегда. Вы безумны, а причиной вашего душевного состояния стали глубоко укоренившиеся в вас странности Бурбонов-Габсбургов. К счастью, в наши дни безумцам предоставляют все условия. Поэтому, моя бедная Луиза, я лично позабочусь о том, чтобы вас оградили от последствий ваших поступков.

Не произнеся больше ни слова, он оставил меня, и в будуар вошла весьма взволнованная фрау фон Фрицш. Не сомневаюсь, она с интересом подслушивала наш разговор. Она сразу же начала превозносить моего свекра.

– Он так справедлив, так добр и так печется о вашем благе, что желает, чтобы ваш муж оставался в неведении о многих связанных с вами печальных истинах. – Затем она продолжала материнским тоном: – Милая принцесса, я вам так сочувствую! Представьте, что ваше истерическое состояние усугубится и вы причините вред своим малышам! Как это ужасно! Для вас было бы лучше вовсе не видеть детей… Мне приказано отныне никогда не оставлять вас с ними наедине.

После того как меня откровенно назвали безумной, я испытала такой ужас, что вначале лишилась дара речи; не сразу собралась с духом и перешла в наступление.

– Замолчите сейчас же! – вскричала я. – Не смейте находиться со мной рядом! Предательница и шпионка! Говори вы обо мне правду, все бы знали, что я в жизни не совершала ничего постыдного! Ступайте к королю и беседуйте с ним о Платоне – эта тема вызовет у вас приятные воспоминания. Меня же оставьте сию секунду, или я прикажу выставить вас из моего будуара!

После моих слов фрау фон Фрицш совершенно утратила самообладание и зашипела на меня:

– Ах… сейчас-то вы говорите смело, ваше императорское высочество, но позвольте заметить, что ваши роды пройдут в психиатрической больнице Зонненштайн! Мы с вашим свекром уже обо всем договорились; вам приготовлены комнаты.

Оставшись одна, я попыталась успокоиться и рассмотреть свое отчаянное положение со всех сторон. Вряд ли кому-то было так же тяжело. Как я и предчувствовала, к действиям короля подтолкнул внезапный отъезд господина Жирона. Судя по всему, он с самого начала собирался заклеймить меня или неверной женой, или сумасшедшей; первый план провалился, поскольку не было ни малейшего доказательства какой-либо liaison[44] между господином Жироном и мною. Вот почему мои враги прибегли ко второму средству для достижения цели.

Ломая руки, я представляла, насколько буду беспомощна, как только меня поместят в лечебницу для душевнобольных, и с дрожью вспоминала несчастных принцесс, которых приговаривали к тому, что я приравниваю к похоронам заживо. Одним из главных страхов в моей жизни всегда был страх безумия и заключения в сумасшедшем доме, как бы его ни называли – «домом покоя», «уединенным замком» или «частным санаторием». Габсбургов всегда возмущало любое ограничение свободы, и весь мой дух восставал против той участи, какую мне уготовили. Что же я могла сделать? Я долго думала, и в конце концов в моей голове возникло слово: «Побег». Я знала, что в Дрездене дни моей личной свободы сочтены, а любое обращение к мужу окажется бесполезным, если не хуже. Для меня не оставалось иного выхода, кроме бегства. Однако, думая о побеге, я переживала страшные муки, осознав, что мне придется покинуть детей – моих драгоценных малышей. Я живо представила милых Георга и Эрни и моего любимого Тиа. Они останутся без своей мамочки, которая так нежно их любит! Слезы наворачивались на глаза при мысли о моих маленьких девочках; утешало лишь то, что они были еще слишком малы, чтобы долго обо мне горевать.

Меня называют легкомысленной женщиной и бессердечной матерью, которая самым жестоким образом бросила детей. Поскольку же сейчас я рассказываю правду, предоставляю обществу судить, кто проявил большую жестокость – затравленная, преследуемая женщина, которая бежала к свободе, или ее бессовестные враги, оторвавшие ее от мужа, дома и детей? Я знала, что о детях хорошо позаботятся, и думала, что, спустя какое-то время можно будет устроить так, чтобы увидеться с детьми в Зальцбурге или каком-то другом месте, куда без труда можно попасть из Дрездена.

Бегство в одиночку стало для меня еще одним поводом для тревог. О внешнем мире я не знала ничего или почти ничего, а неизвестности всегда страшишься. Я находилась в интересном положении, когда любые волнения нежелательны, и из-за моего физического состояния чувствовала себя нездоровой и физически, и душевно. Обдумывая будущее, я вдруг страшно испугалась. Мой ребенок никогда, ни за что не должен родиться в сумасшедшем доме; его следует любой ценой уберечь от таких ужасных предродовых испытаний! Наверное, это последнее соображение в конце концов заставило меня не ждать более ни секунды. Я обязана была защитить не только себя саму, но и моего еще не рожденного ребенка.

В тот вечер я вела себя так, словно никаких неприятностей не было. Как бы между прочим я сказала: поскольку очень устала, я бы хотела провести несколько дней в Зальцбурге. К моему удивлению, мне никто не возразил; я сразу же написала родителям и предупредила, что намерена нанести им короткий визит. Мне удалось отправить Леопольду долгий подробный отчет обо всем, что произошло. Я написала, что полагаюсь на его обещание мне помочь, если папа откажется предоставить мне приют в Зальцбурге до тех пор, пока все не образуется. После того как я поняла, что в самом деле поеду домой, я жила словно во сне. Как ни странно, в те дни я особенно отчетливо запоминала каждую мелочь в моих покоях. «Посмотри на нас хорошенько, – как будто говорили картины, – потому что, может статься, ты больше нас не увидишь». Знаменитые изумруды мерцали особенно ярко и как будто шептали: «В следующие годы мы будем украшать другую принцессу, но тебя мы запомним». Когда я украдкой пробралась в спальни, чтобы взглянуть на спящих детей, чье-то незримое присутствие как будто следовало за мной и говорило: «Лелей память об этих малышах, несчастная мать, и впоследствии ты утешишься тем, что живешь в их сердцах».

В ту ночь, лежа без сна, разрываемая тревогами, я слушала ровное дыхание мужа. Он спал, не ведая, что принесет завтрашний день. Меня часто одолевало искушение снова обратиться к нему за защитой, но я слишком боялась свекра и потому не смела заговорить.

Наутро, отправляясь на вокзал, чтобы покинуть Дрезден, я испытывала чувство сродни тому, что испытывает эмигрант, который покидает родину; но эмигрант не всегда обязан покидать своих родных и близких. Когда я вошла в купе и поезд отошел от станции, я поняла, что мои дни кронпринцессы Саксонии закончились.

Глава 15

Мой приезд в Зальцбург. Бесплодная беседа. Брат меня защищает. Мы договариваемся бежать вместе. Ночное приключение. Мы отправляемся в Швейцарию

В Зальцбург я прибыла 10 декабря 1902 года.

В пути пережила целый вихрь противоположных эмоций, главной из которых было огромное облегчение. Я бежала от свекра! Казалось, угроза того, что меня заключат в сумасшедший дом, позади, но я не знала, как отнесутся ко мне родители. Как ни странно, в тех случаях, когда я полагалась на них, они не только подводили меня, но и расстраивали мои планы, и мне всегда приходилось преодолевать величайшие в жизни потрясения в полном одиночестве.

Я входила в мрачный Зальцбургский дворец, полная надежд, уверенная, что папа и мама пожалеют и утешат меня в моих горестях, хотя, возможно, и не одобрят моих планов на будущее. Я была убеждена, что папа придет в ужас при мысли о моем заключении в клинику для душевнобольных и никогда с этим не согласится. Я очень нуждалась в словах утешения и проявлениях нежности, которые пролили бы бальзам на мою израненную душу и придали мне смелости для грядущих испытаний. Но мне суждено было разочароваться. Мама приняла меня холодно; судя по всему, она сочла очень странным, что я решила посетить Зальцбург посреди зимы. Она велела мне быть осторожной и ни в коем случае не волновать отца, ибо состояние его здоровья внушает опасения.

Я часто гадала, как у мамы могла родиться такая дочь, как я, потому что наши характеры совершенно несхожи. По ее собственным убеждениям, она была хорошей матерью. Однако нас, девочек, явно считала обузой и всегда беспокоилась, удастся ли выдать нас замуж. Она испытывала горькое разочарование из-за того, что удалось «сбыть с рук» только меня и мою сестру Анну, которая в 1901 году стала женой принца Иоганна цу Гогенлоэ-Бартенштейн-унд-Ягтсберга. Говорили, после моего развода мама стала обвинять меня в том, что мои сестры остались старыми девами. По ее мнению, мое «возмутительное» поведение отпугивает от нашей семьи потенциальных женихов. Мне очень жаль, что сестры не вышли замуж; они красивы и обладают покладистым характером. Им повезло – они лишены тех габсбургских «странностей», которые унаследовали мы с Леопольдом.

Не теряя времени, я попросила папу принять меня. Хотя внешне он резко переменился и перемены меня ошеломили, мне показалось, что я должна рассказать ему все. Наверное, мама подготовила его к истерическому припадку, потому что вначале он обращался со мной как с капризным ребенком, которому требуется потакать и которого нужно утешить. Когда же он понял, что я говорю совершенно серьезно, он внимательнее прислушался к моему рассказу. Я поняла, что мои слова произвели на него большое впечатление.

Я начала с того, что рассказала, как на похоронах короля Альберта услышала первое предупреждение от гофмейстера, прошептавшего: «Ваше императорское высочество, ради всего святого, будьте осторожны! Следите за тем, что вы говорите и что делаете, так как против вас существует заговор. Большего я не смею вам сказать».

Я сообщила обо всех невыносимых преследованиях, об унижениях, которым меня подвергали фон Мецш и его шпионы, и об ожесточеннои ненависти ко мне со стороны моего свекра. Папа спросил, жаловалась ли я Фридриху-Августу, и, когда я ответила утвердительно, пожелал узнать, что думает обо всем мой муж. Какой ответ я могла дать, кроме правды, способной лишь привести в замешательство? Муж счел мои слова о тирании и преследованиях плодами моего воображения и несчастной склонностью обижаться там, где никто не собирался меня обижать.

К моему крайнему и неприкрытому ужасу, папа, как мне показалось, склонен был разделять мнение Фридриха-Августа. Он также выразил убеждение, что мое душевное состояние вызвано нервным истощением, связанным с тем, что я жду ребенка. Он посоветовал мне запастись выдержкой и вернуться в Дрезден. Он даже дошел до того, что предположил: возможно, я ошибаюсь в отношении ко мне свекра; возможно, предложив мне покинуть дворец, король Георг действовал из лучших побуждений и имел в виду вовсе не сумасшедший дом, а «лечение покоем».

– Но, папа, – запинаясь, ответила я, – он упомянул «Зонненштайн», а всему миру известно, что «Зонненштайн» – сумасшедший дом!

– Ничто из сказанного тобою не убедит меня в том, что Саксонский королевский дом может быть повинен в такой жестокости, как интрига против тебя, – решительно возразил папа, – ибо ты не только кронпринцесса, но и моя дочь и представительница Австрийского императорского дома!

Я возразила, что у некоторых ненависть не ведает никаких законов и не признает никаких рангов и званий. Желая доказать, что подобные случаи не редкость и имели место и при других дворах, я напомнила ему, какую враждебность выказывал Бисмарк по отношению к покойной императрице Фридерике. И все же папа упорно повторял, чтобы я раз и навсегда выбросила подобные мысли из головы и вернулась в Дрезден.

Я пришла в отчаяние.

– Папа, следует ли понимать это так, что ты отказываешься мне верить? Уверяю тебя, я ни в чем не преувеличила! Даже наоборот, из любви к тебе преуменьшила мои страдания. Папа, милый, ты всегда был мне лучшим другом; между нами существует глубокая и нежная преданность; заклинаю тебя защитить мои интересы! Что со мной станет, если и ты меня покинешь? Неужели ты откажешь своей несчастной дочери в крошечном уголке этого огромного дворца, где она может найти убежище от своих врагов? Ах, выслушай же меня, не отворачивайся от меня! Если ты позволишь мне остаться, я больше никогда не причиню тебе беспокойства, а если я проявлю выдержку, обстановка в Дрездене может измениться, как только мой муж поймет, что я к нему не вернусь, а мои враги осознают, что я нахожусь под защитой императора Австрии и твоей!

Обратив к нему свою мольбу, я сложила руки, как при молитве. Мне показалось, что папа растрогался, и все же он проявил непреклонность. Словно повторяя заученный урок, он довольно запальчиво ответил:

– Ах, Луиза, как же ты назойлива! Мне тебя очень жаль, дитя мое, если ты несчастна, но неправильно вмешиваться в отношения мужа и жены, и я не стану вмешиваться в твою семейную жизнь с Фридрихом-Августом. Можешь не сомневаться, раз он говорит, что тебе не о чем тревожиться, он прав, и тебе лучше поскорее выкинуть из головы твои ужасные фантазии и несправедливые подозрения.

От его слов я лишилась дара речи. После беседы с папой я поспешила к брату Леопольду. Тот спросил, что решил папа. Когда я ему все рассказала, он пожал плечами и довольно резко отозвался об упрямстве нашего отца.

– Папа боится оскорбить Франца-Иосифа, – заметил Леопольд. – Я со своей стороны не понимаю, почему мы, Габсбурги, всегда так боимся его; в конце концов, он самый обычный старик.

– Леопольд, – ответила я, – мое положение в самом деле отчаянное. Ты – моя последняя надежда, не выдавай меня моим врагам!

– Прекрати! Разумеется, нет, – ответил мой добрый брат. – Я не потерплю, чтобы мою сестру тиранила шайка попов-крючкотворов, а также старый король-иезуит и его приспешники; уверен, ты совершенно права во всем, что говоришь, и думаю, что Фридрих-Август трусливее мыши. Хотел бы я взглянуть на того, кто попробует преследовать мою жену!

– Что же нам делать? – спросила я, потому что была уверена, что теперь, когда открылась причина моего приезда в Зальцбург, мама непременно напишет в Дрезден. Меня очень страшило то, что может последовать за ее откровениями.

– Что нам делать? Луиза, мы бежим завтра вечером! Я все устрою; думаю, нам лучше всего отправиться в Швейцарию, – беззаботно ответил брат.

Я вспомнила старую пословицу, что в бурю любая гавань хороша; и, хотя у меня и в мыслях не было столь спешно покидать Зальцбург, мне показалось, что немедленное бегство – единственно возможный для меня выход. Еще раз я в отчаянии обратилась к папе, но, не получив удовлетворительного отклика, поняла, что жребий брошен и мы с Леопольдом должны объединить нашу участь.

Часы того судьбоносного вечера тянулись страшно медленно. Леопольд должен был зайти за мной и забрать меня в половине первого ночи. Чтобы не возбуждать подозрений моей горничной, которая спала в соседней комнате, я рано легла спать. Как только мне показалось, что она уснула, я выбралась из постели и очень тихо оделась, стараясь не шуметь. Так как на улице была лютая стужа, я надела толстое черное саржевое платье с каракулевой муфтой и боа; мой костюм дополняла фетровая шляпа с плотной креповой вуалью. Все свои драгоценности, три смены нижнего белья, чулки, носовые платки, а также необходимые туалетные принадлежности я уложила в небольшой саквояж. Не успела я управиться со своими простыми приготовлениями, как пришел Леопольд. Я тихо открыла дверь, мы разулись и крадучись вышли в ледяной салон.

Расстояние до апартаментов брата казалось бесконечным; мы осторожно шли по парадным залам, по картинной галерее, населенной привидениями, где при лунном свете я видела портреты моих предков Габсбургов. Они надменно взирали сверху вниз на своих потомков-беглецов. В моем взвинченном состоянии мне казалось, что на их лицах застыло какое-то злорадное выражение; более того, портреты выглядели такими живыми, что я нисколько не удивилась бы, если бы кто-то из них вдруг вышел из рамы и заговорил с нами.

Наконец мы добрались до комнат Леопольда, откуда, почти не дыша, спустились вниз по боковой лестнице. Мы вздрагивали от каждого шороха; в старых зданиях всегда довольно шумно, особенно по ночам: скрипят половицы, за стенными панелями ползают насекомые. Леопольд отпер дверь у подножия лестницы, и мы очутились снаружи, на главной площади Зальцбурга. Было очень тихо; яркий лунный свет заливал снег, покрывший землю. В ту ночь ударил сильный мороз, шестнадцать градусов ниже нуля, и все выглядело нереальным и неземным.

Посмотрев на закрытые ставнями окна спящего дворца, я с болью подумала, что снова прощаюсь и делаю еще один шаг к неизвестности. Мне вспомнилось полушутливое замечание Фердинанда Болгарского о красивых цветочках, которые выращивают в Зальцбурге, и я с грустной иронией подумала: по крайней мере, один такой цветочек испытывает боль, когда его с корнем вырывают из родной почвы. Этот цветок не цвел там, куда его пересадили, а когда он пожелал вернуться в свой прежний сад, там не нашлось для него места.

Нас поджидала закрытая карета, запряженная быстрыми лошадьми. Мы во весь опор помчались к полустанку в трех часах от Зальцбурга; там мы сели на венский экспресс до Цюриха. Колесо фортуны снова сделало полный оборот.

Глава 16

Я прибываю в Цюрих. Моя будущая невестка. Грубое пробуждение. Мое ужасное положение. Единственный выход. Ко мне присоединяется господин Жирон. Сумасбродная затея. Бесплодная поездка агентов тайной полиции. Начало судебных слушаний

В Цюрих мы прибыли в тот же день, в пять часов вечера. Лишь очутившись в Швейцарии, я поняла, что нахожусь в безопасности и никто не станет меня преследовать. Впрочем, брат был сама доброта; он уговаривал меня поискать во всем что-то хорошее. Сразу после того, как мы приехали в Цюрих, он телеграфировал отцу и сообщил, что мы уехали в Швейцарию и намерены там остаться.

Я жила словно во сне; приехав в Швейцарию, я поняла, что в самом деле перешла Рубикон и сожгла большую часть своих кораблей. Когда обычная женщина бежит от условностей, в конце концов она лишь дальше уходит в тот мир, с которым она уже знакома; я же очутилась в положении путешественницы в неизведанное и перенесла много страданий, которые неизменно выпадают на долю первооткрывателя.

Выйдя на цюрихский перрон, я осознала, что стала всего лишь очередной единицей в толпе. Вокруг царили спешка и суета. Я вспоминала, с какими почестями обычно встречают приехавших на железнодорожный вокзал членов королевской семьи. Меня никто не встречал, не стелил мне под ноги красный ковер, меня не ждали друзья и родные. Никто не знал, что женщина в черном, с несчастным выражением лица, и красивый молодой человек, который ее сопровождает, – кронпринцесса Саксонская и ее брат, эрцгерцог Леопольд.

Мы сразу же поехали в отель, где я, измученная физически и душевно, бросилась на кровать и горько разрыдалась. И снова все было для меня необычным. Мне недоставало многих мелких удобств; со мной не было горничной, которая разложила бы мои вещи, у меня не было атласного халата, в который можно было облачиться с дороги, не было хрустальных с серебром флаконов с душистыми эссенциями, которые облегчили бы мне головную боль… У меня не было ничего своего, кроме того, что содержалось в неказистом с виду саквояже, который поставили в углу номера.

Я сравнивала жалкий гостиничный номер с моими дрезденскими покоями, где в изобилии имелись всевозможные удобства, милые сердцу женщины, привыкшей к роскоши. И чем явственнее проступала материальная сторона вещей, тем выше вздымалась во мне волна ненависти. Впервые после свадьбы я испытала неприязнь к мужу. Наверное, подобное чувство во многом объяснялось моим интересным положением: иногда во время беременности будущую мать вдруг охватывает необъяснимая антипатия к отцу ее ребенка. И все же во мне зрело нечто вроде бунта против слабости Фридриха-Августа и его нечуткости по отношению к моим бедам. Несомненно, непривычная обстановка усугубляла мрачные ощущения.

Не знаю, сколько времени я предавалась болезненным для меня воспоминаниям. Должно быть, в конце концов я задремала. Проснулась я оттого, что кто-то открыл дверь моего номера. Включили электрический свет; когда я приподнялась, чтобы посмотреть, кто ко мне пожаловал, я встретилась с пристальным взглядом глаз, похожих на глаза Мадонны, на красивом лице, обрамленном массой великолепных, по-тициановски рыжих волос. Я сразу поняла, что незнакомка совсем из другого мира. Впрочем, мне недолго пришлось гадать, кто она такая, ибо она представилась будущей женой моего брата Леопольда.

Известие застигло меня врасплох. Такого я не ожидала – и не хотела. Конечно, мне было известно, что Леопольд полюбил красивую молодую простолюдинку, но мне и в голову не приходило, что он намерен на ней жениться, и я инстинктивно почувствовала, что ее вторжение расстроит все мои планы.

Впрочем, я постаралась скрыть досаду и тепло поздоровалась с ней. Моя будущая невестка была совершенно несносной. Позже оказалось, что она совершенно не умеет вести себя за столом.

К счастью, никто ни в малейшей степени не подозревал, кто мы такие, и после того, как простодушная молодая женщина ушла спать, мы с Леопольдом сидели всю ночь и обсуждали наши планы. Я получила еще один удар. До того момента я была совершенно убеждена, что Леопольд будет жить вместе со мной в Швейцарии до того времени, как мне можно будет вернуться в Саксонию после смерти свекра. Он же ни разу не обмолвился о том, что у него другие планы. Представьте мое изумление, когда он, немного смутившись, сказал, что нам не удастся осуществить первоначальный замысел, поскольку он собирается почти сразу же жениться, и этот шаг, разумеется, повлечет за собой многочисленные дела.

– Луиза, – сказал он, – я убежден в том, что, хотя сейчас ты в безопасности, это лишь на время и в конце концов тебя принудят вернуться в Дрезден. Ты до такой степени обожествляешь своих детей, что ими воспользуются как приманкой, чтобы вернуть тебя, а как только ты вернешься (особенно после нашей эскапады), тебя упрячут в сумасшедший дом.

Выслушав его чистосердечное мнение, я едва не сломалась. Думаю, мое расстройство тронуло сердце брата. Он заверил меня, что вовсе не собирается сейчас же меня покинуть и что и дальше будет защищать меня и отстаивать мои интересы. Я не стала упрекать его за то, что он нарушил свои обещания; была слишком ошеломлена и лишь устало сказала, что должна час отдохнуть и попытаться взглянуть на дело под другим углом, набравшись хладнокровия и силы духа.

Я всецело сознавала то, что у меня нет дома и друзей, у которых могла бы найти приют, даже если бы они осмелились его предложить. Я оказалась одна, выброшенная на незнакомый берег волнами интриги. Зато понимала, что я, совершенно неопытная женщина, отныне вынуждена буду сражаться с моими врагами a outrance[45].

К себе в номер я вернулась, когда занимался зимний рассвет; гадая, не станет ли это утро предвестником многих безнадежных дней, я очутилась во власти отчаяния. Мне даже захотелось положить конец всем бедам, покончив с собой, но в следующий миг я вспомнила о нерожденном ребенке, и ужасное стремление прошло. Открылись шлюзы для моих слез, а ледяные оковы, сковавшие мне душу, растаяли. Я горько плакала, вспомнив, что мне, в конце концов, есть ради чего жить. Через пять месяцев я больше не буду одна, меня будут обнимать маленькие ручки, невинные глазки будут встречаться с моим любящим взглядом, и у меня появится близкий человек. И пусть какое-то время мой ребенок еще не будет говорить, зато он и не выдаст мои тайны. Такие мысли утешили меня; я даже смогла немного поспать и отдохнуть, в чем я очень нуждалась. Но едва я проснулась, слезы полились с новой силой.

Невеста Леопольда оказалась неотесанной и такой несносной, что значительно усугубляла мое и без того тяжелое состояние. Думаю, намерения у бедняжки были самые добрые, но, когда она обращалась со мной как с принцессой, ее поведение было смехотворным, а когда обращалась со мной как с равной, делалась еще более нелепой. Леопольд, который всегда отличался повышенной возбудимостью, сейчас стал еще восприимчивее, чем прежде; он то и дело твердил мне, что в Дрездене мое будущее предрешено, и живописал мне ужасы моей судьбы.

Все как будто сговорились, стараясь расшатать мое психическое равновесие. В то время я, несомненно, вела себя несоразмерно происходящему и сама загоняла себя в ужасное состояние. Не дававшая мне покоя мысль о психиатрической лечебнице превратилась в настоящую одержимость и мешала вернуть обычное хладнокровие.

Наконец, после долгих бесплодных размышлений, я приняла отчаянное решение, которое имело катастрофические последствия. Мне показалось, что я нашла единственный выход из того тупика, в который меня загнали. Я решила предпринять какие-то действия, которые в конце концов не дадут мне вернуться в Дрезден, даже в качестве жертвы моих торжествующих врагов. Что я могла сделать? Воинственность не помогла бы мне достичь цели; призывы к мужу не были услышаны. При мысли же о том, чтобы воззвать к подданным, меня била дрожь. Что еще мне оставалось? Внезапно в голове у меня мелькнуло решение. Я как будто услышала слова: «Скомпрометируй себя!»

«С кем?» – спросила я свой внутренний голос.

В Дрездене меня неоднократно обвиняли в тайных романах, но я испытывала лишь презрение, выслушивая скандальные сплетни, поскольку никогда никуда не ходила без фрейлины и всегда занимала одну комнату с мужем. Подобная нелепая ложь казалась недостойной опровержения. Но теперь я вспомнила о человеке, который также пострадал из-за дружбы со мной. Он порывисто поклялся посвятить себя служению мне, когда бы и как оно мне ни потребовалось. Я имею в виду господина Жирона, который в тот момент представлялся мне единственной надеждой на спасение от свекра и ужасов клиники для душевнобольных.

Весь день я обдумывала свой дерзкий замысел, а потом спросила у Леопольда, каково его мнение. Он не стал меня отговаривать, отчасти из-за своей всегдашней любви ко всему необычному, но главным образом потому, что его единственным желанием было поскорее получить возможность жить с женщиной, которую он сам себе выбрал. Он обрадовался возможности избавиться от обузы в виде сестры-беглянки.

Предоставляю обществу судить, каким было состояние моей психики, когда страх перед врагами вырос настолько, что я предпочла пожертвовать своей репутацией, лишь бы спастись от них. Габсбургов всегда считали легкомысленными и фривольными, но у меня никогда не возникало склонности подражать предкам. Конечно, я любила любовь, потому что она олицетворяла для меня все прекрасное и счастливое, но до тех пор у меня и в мыслях не было, что я изменю мужу и утрачу уважение собственных детей.

Я прекрасно сознавала: стоит мне переступить черту, как вернуться будет невозможно. Я понимала, что окажусь в центре скандала; в меня будут тыкать пальцами и называть неверной женой и бессердечной матерью. Мне казалось, что я слышу грубые, непристойные сплетни, которые неизбежно будут ходить обо мне, и я уже чувствовала себя причисленной к рядам обширной армии женщин, павших жертвами на алтаре своих влечений.

Когда правила приличия нарушает обычная женщина, ей приходится сталкиваться лишь с приговором представителей ее собственного круга. Мое положение было гораздо хуже, ибо я нахожусь в родстве со многими королевскими домами Европы. Кроме того, нельзя было забывать и об императоре Франце-Иосифе, главе дома Габсбургов. Он, подобно Юпитеру на Олимпе, мечет громы и молнии. Австрийский император способен навсегда отправить в изгнание взбунтовавшихся или сбившихся с пути членов своей семьи, лишить их званий и наград. Кроме того, мое поведение наверняка будет обсуждаться во всех газетах мира.

Если не считать падения, которое, как я понимала, мне суждено пережить, меня переполняло горе при мысли о том, что причиню боль отцу. Так как это очень меня волновало, я решила в последний раз воззвать к родителям. Поэтому телеграфировала им, умоляя, чтобы они позволили мне вернуться домой. Я ждала ответа в неописуемой тревоге, и наконец он пришел. Дрожащими пальцами вскрыла я телеграмму и прочла слова, определившие мою судьбу: «Nous avons d’autres enfants, nous ne pouvons pas nous occuper de Toi»[46].

Я поняла, что мне не осталось ничего другого, как призвать господина Жирона. Он тут же примчался в Цюрих. Вначале он был против того, чтобы я принесла себя в жертву, и пришлось напомнить ему о его обещаниях и потребовать исполнения данного мне слова. Обращая назад зрелый трезвый взгляд, я вижу, что совершенно заблуждалась в своей способности бросить вызов судьбе; но могу объяснить, что тогда я не в состоянии была разумно оценить всю серьезность своего поступка. Мы, Габсбурги, никогда не встречаем в нужное время нужного человека, способного спасти нас от нас самих. Правда, должна заметить, что мы – самые неподатливые из смертных и, если решаем следовать тем или иным курсом, нас с него уже не сбить.

В результате совещания, в котором приняли участие Леопольд, господин Жирон и я, мы решили, не теряя времени, переехать из Цюриха в Женеву. Мы составили телеграмму господину фон Тюмплингу, дрезденскому гофмейстеру. Я написала, что решила никогда не возвращаться в Дрезден. Послание было адресовано знакомому господина Жирона в Брюсселе; уже он переправил телеграмму в Дрезден. Мы хотели сбить двор со следа, чтобы нас не сразу нашли.

Моя телеграмма привела всех во дворце в ужас. Правда, подданным не сообщили о том, что произошло нечто экстраординарное. Дрезденские газеты регулярно перепечатывали присылаемые из Зальцбурга сводки, в которых утверждалось, что я не выхожу из своей комнаты из-за сильной простуды. Делалось все, чтобы предотвратить скандал. Вскоре фрау фон Фрицш и герр фон Тюмплинг, в сопровождении целой свиты лакеев, горничных и багажа, на большой скорости отправились в Брюссель в тщетной надежде выяснить мое местоположение. Агенты тайной полиции обыскивали все отели, но безуспешно. В конце концов сильно раздосадованным посланцам короля пришлось вернуться в Дрезден. Затем провели пятидневные розыски по всей Германии, и, когда наконец обнаружилось, что я скрываюсь в Швейцарии, на помощь призвали агентов германской тайной полиции, которым поручили произвести мой арест. Их тяжелое положение, когда они прибыли в Женеву, напоминало положение солдат времен бесславной русско-английской экспедиции в Голландию, когда, как поется в детской песенке:

Могучий герцог Йоркский

Вел десять тысяч солдат:

То вел их на вершину холма,

То вел их вниз опять.

И когда они были на вершине, они были наверху,

А когда они были внизу, то были внизу,

А когда они были на полпути,

То не были ни внизу, ни наверху.

Агенты берлинской тайной полиции настолько преисполнены чувства собственной значимости, что не считают нужным заранее изучить законы любой другой страны, кроме Германии. Не сомневаюсь, они считают, что могли бы арестовать самого папу римского, просто потребовав, чтобы их именем Вильгельма II впустили в Ватикан.

По пути в Женеву агенты тайной полиции, по их собственному мнению, были совершенными хозяевами положения. Они пришли в большое замешательство, когда на перроне их встретили швейцарские полицейские. Отставив процедуру официального знакомства, швейцарцы поспешили объяснить, что немцам следует сейчас же возвратиться в Берлин, поскольку в Женеве иностранная полиция не имеет права никого арестовывать, будь то принц или крестьянин. Посланцы саксонского двора, досадуя и возмущаясь, вынуждены были ретироваться с позором.

В Женеве моим адвокатом выступал господин Адриан Лашеналь, очень обаятельный и в высшей степени умный человек, который делал для меня все возможное. Кроме того, я наняла адвоката из Лейпцига, доктора Цеме. Еще один юрист представлял мои интересы в Дрездене. Все находилось в полнейшем беспорядке, хотя я упрямо отказывалась от мысли о разводе и лишь подчеркивала необходимость раздельного проживания. Все мои слова передавали мужу в искаженном виде; мне стало ясно, что мои враги ни перед чем не остановятся, лишь бы предотвратить восстановление наших отношений.

Глава 17

Apres moi le Deluge[47]. Сочувствие народа. Те, кто бросает камни. Слепое правосудие. Деньги против чести. Письмо, которое так и не дошло до меня. Я оказываюсь в La Maiterie. Запоры и решетки. Ужасные сиделки. Холодная еда и теплый шоколад. Тюремный дух. Я вспоминаю прошлое. Мое пробуждение

Когда саксонцы узнали, что я в самом деле покинула Дрезден, их охватили неописуемые волнение и гнев. Власти делали все возможное, чтобы восстановить спокойствие. Народ приписывал мое бегство несправедливому отношению со стороны свекра и священников. Протесты оказались настолько бурными, что членов королевской семьи попросили не выходить за пределы дворца. Убили черную кошку, и ее шкуру, вывернув наизнанку, повесили у входа в королевский дворец, а над ней прибили карточку со словами: «Берегитесь! Вот что будет с вами в наших руках».

Матильда боялась выходить; даже место захоронения бедного короля Альберта было захвачено толпой.

На другом плакате, прикрепленном у церкви, сообщалось: подданные жалеют, что с ними больше нет их любимого короля. Авторы плаката намекали, что саксонцы не скучали бы по моему свекру, если бы в гробнице оказался не Альберт, а он.

«Манифест» оканчивался словами: «Прежний король переворачивается в гробу от возмущения из-за судьбы его Луизы».

Многотысячная толпа пришла ко дворцу; люди требовали объяснить причину моего бегства, но внешние ворота оказались закрыты. Начались уличные беспорядки. Толпа пыталась силой прорваться во дворец, и против нее выпустили полицию и войска. Какое-то время страсти оставались накаленными. Должно быть, до моих врагов во дворце доходили крики бунтовщиков: «Верните нашу Луизу!» Надеюсь, они уразумели, что в Саксонии у меня есть друзья.

Когда фрау фон Фрицш показывалась на улице, ее забрасывали камнями. Не сомневаюсь, ей оказалось полезно такое испытание. Хотя она сама очень любила бросать в других камни, впервые в жизни сама стала мишенью для реальных метательных снарядов.

Георга фон Мецша в анонимном письме предупредили, чтобы он не появлялся на улицах, потому что, если он попадет в руки толпы, его сразу же «разорвут на куски». Положение стало настолько угрожающим, что мои враги решили как можно скорее предпринять против меня юридические действия.

Всем известно, что католическая церковь не признает развода, а поскольку ни одна австрийская эрцгерцогиня не заключает гражданского брака, моему свекру и его советникам трудно было придумать выход из тупика. В конечном счете решили вести дело на основании документов, подписанных моим отцом и австрийским императором; эти документы, а также акт отречения, были единственными письменными доказательствами брачного контракта. Бракоразводный процесс вели в особом режиме. О нашем разводе объявили без санкции моего отца и императора. Соответствующие документы составили по образцу обычных ходатайств о разводе, но они, разумеется, не могли применяться в отношении членов австрийского августейшего дома, который не находится под юрисдикцией какого-либо суда.

Мой свекор, проявлявший огромную изобретательность во всевозможных уловках, в вопросе моего развода продемонстрировал особую изворотливость. Он созвал собственный особый трибунал, невзирая на беззаконность подобных методов.

Его действия с неожиданной стороны освещают средневековые саксонские традиции: ни в одной другой цивилизованной стране не было бы возможно созвать подобный трибунал. Король намеревался возложить на себя роль главного судьи и назначить двенадцать судей, которые подчинялись бы ему, но в последний момент храбрость ему изменила. Возможно, ему явились образы святых, которые не одобряли подобные методы. Поэтому он призвал верного фон Мецша и приказал ему самому проделать всю грязную работу. Дело в том, что моего свекра, ревностного католика, мысль о разводе очень расстраивала; кроме того, он не знал, как отнесется к делу Ватикан.

Судебный процесс превратился в настоящий фарс. Свидетели предъявили множество поддельных писем, якобы написанных мною, но даже ограниченный разум судей отказался понять, как я могла написать их все. Я должна была сидеть за письменным столом много лет с утра до ночи, не успевая ни есть, ни спать, ни переодеваться. Самой печальной и позорной частью всего процесса стал подкуп, к которому прибегли, чтобы получить часть моей корреспонденции. Оттуда в поддельные письма перекочевали свойственные мне «речевые обороты» и самые яркие особенности моей каллиграфии. К сожалению, деньги возобладали над честью, и моим врагам удалось приобрести много моих писем, написанных определенным лицам, которым я до тех пор доверяла и с которыми дружила.

Я пришла в полное отчаяние; вдобавок к моим душевным страданиям, меня подвергли настоящему преследованию газетные репортеры. Я неизменно отказывалась давать интервью, и многие так называемые интервью со мной, якобы взятые в Швейцарии и других местах, являются ни на чем не основанными подделками.

Помню, однажды ко мне обратился репортер, который представлял один американский журнал. Когда я вышла из своего номера, он подошел ко мне и сказал без предисловий:

– Принцесса, если вы позволите задать вам несколько вопросов, в моей власти усыпать эту лестницу банкнотами! Мы договорились?

Я сделала вид, будто не слышала его слов, но его предложение стало лишь одним из многих. Постоянное напряжение, наложившееся на мое и без того хрупкое здоровье, подталкивало меня на грань нового нервного срыва.

Господин Жирон недолго пробыл в Швейцарии. Так как моя репутация была окончательно скомпрометирована его присутствием, моя цель была достигнута, и вскоре он вернулся в Брюссель.

В феврале 1903 года я услышала, что мой любимый Тиа опасно заболел. Разрываясь от отчаяния и тревоги, я послала мужу телеграмму и умоляла его, как самая несчастная мать, позволить мне увидеть сына. Фридрих-Август не ответил сам; жестокий ответ пришел от имени фон Мецша и гласил: «Нет». От себя фон Мецш добавил: если я попытаюсь увидеть Тиа, меня немедленно арестуют, как только я пересеку границу.

Такой ответ едва не сломил меня. До тех пор я не верила, что мир настолько жесток. Осознав, что очутилась в полном одиночестве, без единого друга, я погрузилась в пучину страданий. Я часто вспоминала о муже. Гадала, о чем он думает и как проводит дни. Я скучала по нему, мне хотелось его увидеть, получить прощение и защиту от унижений, выпавших на мою долю. Несмотря ни на что, хотя прошли все мыслимые сроки, я надеялась, что Фридрих-Август заявит о своих правах и спасет меня. То, что я на этих страницах защищаю мужа, вполне справедливо; ведь его кажущееся равнодушие к моим страданиям часто критикуют. Сейчас, хотя уже поздно, мне стало известно, что он посылал господина фон Тюмплинга в Женеву с письмом, в котором настоятельно просил меня вернуться к нему и заверял, что все будет хорошо.

Его презренный посланник пробыл в Женеве три дня, но упорно уклонялся от всех моих попыток увидеться с ним, хотя я писала ему и просила о встрече. Кажется невероятным, что мои враги пошли на такие грубые меры, чтобы не дать нам с мужем прийти к взаимопониманию. Предоставляю Фридриху-Августу право сказать всему миру о том, что он хотел забыть прошлое. Мне же доставляет своего рода грустное удовлетворение думать, что, хотя его письмо так и не дошло до меня, оно определенно было написано.

В дополнение к прочим бедам, я очутилась в запутанном финансовом положении; мне пришлось столкнуться с денежными проблемами, которых я прежде не знала. Я попросила выплачивать мне денежное содержание, но получила отказ. Я понимала, что просить о помощи Зальцбург бесполезно, если не хуже. Мой юрист, господин Лашеналь, убеждал меня: поскольку мне требуются душевный и телесный покой, самое лучшее для меня – отправиться в частную лечебницу до тех пор, пока все не образуется. Решив последовать его совету, я обратилась в клинику La Maiterie в окрестностях Ньона, в нескольких милях от Женевы.

Перед самым отъездом я встретилась с профессором Енцером, который приехал ко мне исключительно ради того, чтобы сообщить: он получил письмо от дрезденских властей, в котором его просили заверить, что я не была en-ceinte[48], когда уезжала из Саксонии. В случае если он выполнит эту невероятную просьбу, ему обещали очень крупную сумму денег. Он сказал, что оставил письмо без ответа, и добавил:

– Я бы ни за что не запятнал себя таким позором!

Господин Лашеналь все приготовил к моему отъезду, и, поскольку Леопольд также поддержал его предложение, я в конце концов стала думать, что, может быть, так действительно будет лучше.

Утром 6 февраля я уехала из Женевы на поезде в сопровождении Леопольда, доктора Цеме (моего саксонского адвоката) и доктора Енцера, возглавлявшего женевский родильный дом. На станции Ньон нас ждал экипаж. День был серый и мрачный; с неба, обложенного облаками, постоянно падал моросящий дождь. Поскольку экипаж оказался маловат, нам пришлось тесниться; все промокли, всем было неудобно.

Клиника La Maiterie расположена неподалеку от озера; больничные здания окружают большой парк и луг. Хотя шел сильный дождь, я успела разглядеть внушительное главное здание и несколько небольших вилл. Сразу по приезде меня представили врачу, живущему при больнице, доктору Мартену, обаятельному человеку. Хотя внешне он выглядел довольно неряшливо, сердце у него золотое. Кроме него, при встрече присутствовал профессор Форель, глава клиники для душевнобольных. Насколько я понимаю, он – крупнейший специалист по психиатрии в Швейцарии. Кроме того, он крупный авторитет в области естественной истории. Когда нас представили друг другу, его фамилия показалась мне знакомой. Позже я вспомнила, что Матильда называла его единственным на свете человеком, который все знал о привычках муравьев.

Доктор Мартен попросил меня подписать бумагу, в которой говорилось, что я добровольно поступаю в клинику La Maiterie и вверяю себя его заботам и заботам его коллеги. Чутье подсказало мне, что лучше ничего не подписывать. Я наотрез отказалась подписывать представленный им документ, однако предложила, чтобы мой адвокат составил другой. В нем говорилось, что я по своей воле поступаю в La Maiterie, но только до тех пор, пока сама того желаю, и ни днем дольше. Так и было сделано. Доктор Мартен послал за расторопной сиделкой в униформе; после того как я попрощалась с Леопольдом, меня отвели на маленькую виллу, где мне приготовили комнаты.

Я очень устала, но благодаря природному любопытству обращала внимание на новое странное окружение. Идя по коридору, я невольно вздрагивала от пронзительных криков, доносившихся из комнаты напротив. Испугавшись, я остановилась и спросила у сиделки, в чем дело.

Она посмотрела на меня не без иронии и с полуулыбкой ответила:

– Что за шум? О, это один польский граф, который живет тут последние тридцать пять лет!

До тех пор я считала La Maiterie частным санаторием. В тот миг, придя в неописуемый ужас, я поняла, что нахожусь в сумасшедшем доме.

Мне казалось, что я умру от потрясения. Я очутилась в том самом месте, которого боялась больше всего на свете, – а ведь именно из страха перед клиникой для душевнобольных я пожертвовала своей репутацией! Такой поворот судьбы оказался слишком крутым для моих и без того натянутых нервов. Совершенно измученная и раздавленная, я вошла в отведенные мне комнаты, села в кресло, не в силах говорить, и едва не потеряла сознание от утомления. Одного взгляда на забранные решетками окна было достаточно, чтобы понять: я узница. Кто, кроме меня или любого человека, перенесшего то же, что и я, способен оценить весь ужас подобной обстановки?! Я ждала, что придет блаженное забвение и смягчит для меня страх запоров и решеток, однако забвение все не приходило. Все мои чувства обострились до крайности. Я перенесла такие муки, что даже сегодня дрожу всем телом, вспоминая о них, и благодарю Господа за свободу!

Я попросила сиделку принести что-нибудь поесть; спустя какое-то время, показавшееся мне бесконечностью, мне принесли несколько эмалированных блюд, в которых лежала холодная, плохо приготовленная, неаппетитная еда. При виде таких кушаний меня замутило. Аппетит у меня пропал. Мне принесли ложку, но не дали ни ножа, ни вилки; мне недоставало самых простых удобств, сопровождающих обычную трапезу. Я с гадливостью отвернулась, и меня охватило отвращение к жизни. Подобно Иову, мне захотелось проклянуть Господа и умереть, такой одинокой и разбитой я себя почувствовала. Я заплакала, и вдруг мне показалось, что маленькие нежные губки осушают поцелуями мои слезы. Я представила, как маленькие ручки обнимают меня за шею, представила невинные глазки, которые смотрят на меня с вековой мудростью, какую я замечаю лишь в глазах маленьких детей. Я услышала чей-то шепот, который утешал меня и говорил, что из многих страданий я обрету много радости. Кроме того, голос призывал меня мужаться ради того крошечного существа, которое я скоро произведу на свет.

Утешенная и успокоенная, я вытерла слезы и приступила к осмотру моего нового жилища. Если не считать ощущения «закрытости», господствовавшего во всей вилле, мои комнаты оказались довольно уютными и были обставлены со вкусом. Утешала мысль: пусть я здесь в самом деле заперта, но ведь и внешний мир теперь полностью отгорожен от меня – в каком-то смысле в клинике я находилась в большей безопасности, чем в отеле.

Доктор Мартен предложил приставить ко мне двух сиделок, но я отказалась, ибо нет на свете более черствой и бестактной особы, чем сиделка в психиатрической клинике. От них хотелось держаться подальше. Чем больше сиделок я видела во время моего пребывания в La Maiterie, тем меньше они мне нравились; за несколькими немногими исключениями, они по натуре совершенно не годились для ухода за бедными страдальцами, вверенными их попечению. Казалось, ими владела единственная мысль: поскольку пациенты безумны, для них все сойдет, даже самое грубое и недоброе обращение.

Повторялась прежняя история тирании с позиции силы. Мне бывало даже любопытно наблюдать за сиделками низкого происхождения. Они как будто получали радость, намеренно раздражая и подстрекая несчастных знатных дам, вверенных их попечению. Их злоба стала для меня лишним доказательством того, что ненависть низших классов к аристократии неистребима и всегда тлеет. Требуется совсем немного, чтобы из тлеющей искры ненависти разгорелось пламя.

Зато моя горничная была сама доброта; каждое утро в семь часов она готовила мне освежающую чашку шоколада. Шоколад стал единственным теплым, утешительным напитком за весь день.

Врачи регулярно навещали меня дважды в день, а иногда и чаще, если считали нужным. Сначала мне позволяли гулять только в больничном парке, в сопровождении сиделки, но я не могла вытерпеть такого испытания моей выдержке и уму. Я сказала доктору Мартену, что предпочитаю в качестве спутницы горничную, и этот добрый человек позволил мне на прогулках обходиться без сиделок.

Обитательницей соседней с моей комнаты была дама, которая страдала от острой мании; оттуда постоянно доносились шорох и пронзительные крики, бесконечно пугавшие меня. Самыми ужасными были ночи. Помимо криков за стеной, мне не давали спать собственные грустные мысли. Я проваливалась в дремоту, наполненную воспоминаниями. Иногда мне снилось, что я еще девочка и охочусь с отцом; я была счастлива, свободна и выслеживала серну. Потом я оказывалась в Хофбурге, окруженная роскошью и весельем; вокруг меня переливались драгоценные камни и струились дорогие материи. Я слышала чувственную музыку. Во сне все добивались моего внимания, мною восхищались, и я гордилась своим титулом эрцгерцогини августейшего дома Габсбургов.

Потом декорации менялись, и я оказывалась в Дрездене. Я снова была молодой женой, влюбленной в любовь и в жизнь, счастливой матерью, принцессой, которую боготворили. Я наслаждалась счастьем… и вдруг в картины прошлого врывался очередной пронзительный вопль, и я вздрагивала и просыпалась, вспомнив, что я одинока и мое единственное убежище – сумасшедший дом.

Глава 18

Я покидаю La Maiterie. Примирение с родителями. Рождение Моники. Шале в Вартегге. Я беседую с лидерами социалистов. Красная королева. Смерть моего свекра; его раскаяние. Надежда откладывается. Странности Габсбургов. История Иоганна Орта: «Я еще вернусь»

В La Maiterie я пробыла до 1 марта 1903 года.

В письме отцу я рассказала, сколько мне пришлось вынести и перестрадать после того, как покинула Зальцбург. Я умоляла его сжалиться и проявить по отношению ко мне хоть немного доброты. Мое письмо тронуло его; может быть, он наконец понял, через что я прошла, и его привязанность ко мне победила неодобрение избранным мною шагам. Как бы там ни было, мне сообщили, что я могу ехать в Линдау и оставаться там сколько захочу.

Я была тронута до глубины души и благодарна папе за доброту. Не теряя времени, я покинула клинику для душевнобольных. В Линдау меня встретила мама. Наша встреча оказалась тягостной; в тот раз мама пробыла в Линдау лишь несколько дней. Она вернулась позже, 4 мая 1903 года, когда родилась Моника. Мне было очень плохо; неумолимая природа взяла свое за то напряжение, какое долгое время окружало меня. Пострадала и моя нервная система. Кроме того, я ожесточилась, страдала до глубины души и мучила себя вопросом, будет ли моя дочь по-прежнему любить меня, когда узнает, как сурово мир осудил ее мать. Бедная маленькая принцесса! Рядом с ней не было отца, который целовал бы и ласкал ее, как остальных младенцев; у Моники не было красивого кружевного крестильного платьица, не было пышной церемонии. Рядом с ней была только мать, которая ее боготворила, но боялась будущего, ибо радость бесспорного обладания омрачалась страхом возможного разделения.

Я пробыла в Линдау шесть недель, а потом увезла дочь в загородную усадьбу Шато-де-Ронно-э-Ампльпюи, которую сняла у графини де Сен-Виктор. Нашим новым пристанищем оказался приземистый старый дом, кишевший крысами и мышами; пробыв там пять месяцев, я уехала на остров Уайт, где прожила до июня 1904 года.

Моника была милейшим ребенком на свете, красивым и не по летам развитым. Казалось, она замечает все, что происходит вокруг; милая малышка расточала всю свою привязанность на меня. Постепенно я стала возвращаться к жизни. Вместе с возродившимся интересом к жизни возродились и мои надежды. По характеру я всегда была жизнерадостной; мне казалось, что Фридрих-Август непременно предпримет какие-то шаги, которые все изменят и вернут мне прежнее положение.

В июне 1904 года герцог Пармский позволил мне временно пожить в его загородной резиденции в Вартегге. Родители навестили меня на новом месте, и мне удалось в какой-то степени возродить задушевные отношения с папой. Он философски верил в справедливость утверждения: «Tout comprendre, c’est tout par-donner»[49]. В те дни я была почти счастлива, а поскольку папа весьма щедро снабдил меня лошадьми, экипажами и слугами, мне приходилось платить только за содержание дома.

В Вартегге у меня состоялась весьма любопытная встреча. Мне представилась возможность отомстить, чем я, впрочем, не воспользовалась.

Однажды мне доложили, что моей аудиенции просят два человека; они хотят увидеть меня по срочному и личному делу. Я согласилась их принять. Гости сообщили, что они – руководители Социалистической партии Саксонии и их поручение может привести к важным результатам, если я приму их предложение. Естественно, они меня заинтересовали; я попросила просветить меня.

– Ваше императорское высочество, – обратился ко мне человек, который показался мне главным из двоих, – мы приехали просить вас вернуться в Дрезден под нашей защитой. От всей души могу вас заверить: нам хватит сил для того, чтобы свергнуть существующий режим. Наши замыслы зреют уже давно; сейчас настал момент для их осуществления. Возвращайтесь с нами, отомстите своим врагам, и вы станете Красной королевой Саксонии. В верности саксонцев можете не сомневаться; ваши подданные всегда были преданы вам. Нам известны слабые места существующего строя; мы не сомневаемся, что вы, и только вы по-настоящему понимаете чаяния народа. Мы вернем вам ваших детей, и вы снова будете счастливы. Не отказывайтесь! – просил меня гость с глубоко растроганным видом. – Действуйте по велению сердца, и больше вам не придется страдать от рук фон Мецша. Вернитесь, наша Луиза! Тысячи рук уже тянутся к вам, приветствуя вас; тысячи голосов готовы кричать вам:

«Ура!» Возвращайтесь и проведите те реформы, которые вы, как нам известно, всегда одобряли. Уничтожьте власть священников и очистите двор от паразитов и лжецов, которые хотели вас погубить.

Их слова растрогали меня, и ненадолго я позволила себе насладиться мыслями о мести. И все же лучшее во мне возобладало, и я очень тихо, но решительно ответила:

– От всей души благодарю вас за предложение, но я не могу его принять. Да, я несправедливо страдала, это верно, но подумайте о том, какую мне придется заплатить цену, если я соглашусь отомстить! Месть обошлась бы мне слишком дорого; пришлось бы свергнуть собственного мужа, а я ни за что не предприму никаких действий, способных повредить ему. Его вынудили действовать против воли, я все понимаю и не виню его. За моим падением стоят король и фон Мецш. Король скоро предстанет перед Всевышним, который и вынесет ему приговор. Поэтому предоставляю своего свекра Господу. Барон фон Мецш будет жить в воображаемой безопасности, но настанет день, когда мои раны возопиют против него. Друзья мои, я буду ждать этого дня терпеливо, но… удовольствуюсь ожиданием.

Мне показалось, что мои слова произвели на социалистов большое впечатление. И все же они не скрывали разочарования из-за того, что я не пошла им навстречу. Тот эпизод показал мне, сколь сильно любили меня простые люди, что служило мне источником величайшего утешения.

15 октября 1904 года после долгих страданий умер мой свекор. Лежать он был не в состоянии из-за ужасных приступов удушья. Мне рассказывали: жалко было смотреть, как этот старый фанатик, вынужденный сидеть в кресле, задыхался, хватая ртом воздух. Поняв, что настал его последний час, он послал за мной, уверяя, что не сможет умереть спокойно, пока меня к нему не приведут. Умирающий монарх неоднократно приказывал фон Мецшу привезти меня. Фон Мецш, хотя и обещал исполнить волю умирающего, вовсе не хотел, чтобы мы увиделись по эту сторону могилы.

Тогда король обратился к моему мужу, но Фридриху-Августу сказали, что его отец страдает галлюцинациями, а когда он находится в сознании, то никогда не произносит моего имени. Эти часы мучительного раскаяния отомстили мне за годы страданий, которые причинял мне свекор, и я поняла, что некоторые вещи следует списать на фанатизм, возобладавший над его достоинствами.

Накануне похорон я послала в Дрезден венок с надписью «Луиза»; когда его внесли в зал, некоторые ревностные придворные сановники решили, что мой венок лучше убрать. О происшествии известили моего мужа и спросили, не желает ли он вернуть мне венок.

– Разумеется, нет, – ответил Фридрих-Август. – Пусть венок остается на месте.

За эти добрые слова я не раз мысленно благодарила его.

Как и мои родные, я всегда надеялась: как только мой муж станет королем Саксонии, он освободится от влияния своего окружения и меня ждут лучшие дни. Увы! Когда над податливой натурой одерживают верх бессовестные люди, из их тенет почти невозможно выпутаться. Хотя Фридрих-Август стал королем и мог делать все, что хотел, он даже в трудный час не решился действовать, и все осталось как прежде.

Я испытала горькое разочарование и поняла, что мне придется планировать одинокое будущее. Вот почему, по совету друзей, я решила поселиться с Моникой в Италии.

Брак Леопольда нельзя назвать удачным; ему, подобно многим представителям нашей семьи, очень не везет в любви. Более того, в обычных житейских вопросах члены нашей семьи редко делают что-либо общепринятым способом. Мы представляем собой любопытный предмет исследования для тех, кто интересуется наследственностью. Нас, Габсбургов, принято было считать совершенно нормальными людьми, которые совершают странные, эксцентричные поступки исключительно потому, что нам так нравится. Наверное, самая поразительная из черт нашего характера заключается в нашем стремлении стушеваться и держаться в тени. Мне кажется, что в периоды жизненных кризисов нами овладевают некие неестественные и одурманивающие силы, вызывающие у нас временные невротические расстройства. Под их влиянием мы совершаем импульсивные поступки, о которых впоследствии часто сожалеем. В силу нашего положения у нас мало по-настоящему близких друзей, способных в чем-то убедить нас или повлиять на нас во время нервных потрясений. Как правило, в трудной ситуации Габсбург ищет совета у другого Габсбурга, а подобный шаг редко приводит к мудрым решениям.

Поскольку я часто размышляла о причине таких «нервных потрясений», которые подталкивают нас к несчастьям и катастрофам, считаю уместным привести ниже некоторые замечания, сделанные одному моему другу выдающимся молодым врачом, доктором У. Брауном Томсоном из Лондона.

«Не может быть никаких сомнений в том, что свой психоневроз Габсбурги унаследовали от Фердинанда I, сына порочного отца и сумасшедшей матери, Хуаны I Безумной. Безумие Габсбургов идет от испанской ветви, и симптомы его усугубляются из-за браков с Бурбонами, которые привнесли с собой все пороки характера, свойственные этой нестабильной, хотя и блестящей семье.

Судя по всему, вплоть до эпохи Марии-Терезии время от времени предпринимались попытки ослабить вредоносное влияние испанской ветви. Так, жену императору Карлу выбрали в здоровом Баварском доме, и в отпрысках от их союза, числом девять, не замечено никакого изъяна. Однако это не доказывает, что изъян был искоренен навсегда; он просто некоторое время оставался в спящем, латентном состоянии, так как нормальная составляющая оказалась достаточно сильной, чтобы сдерживать ненормальную. Казалось, в потомстве того периода склонность к заболеванию устранилась. Во всяком случае, так могло бы быть, если бы здоровые стремления снова не были подорваны браком Фердинанда III и принцессы Марии-Анны Испанской. Хотя сама принцесса была нормальной, их союз вновь вызвал к жизни порок, считавшийся искорененным. В наследственности принято за аксиому, что проявление того или иного семейного порока среди потомков до некоторой степени пропорционально частоте, с какой этот порок выявлялся у предков. Поэтому нет ничего удивительного в том, что у потомков наблюдается „регресс“. Из двух детей, рожденных в браке Фердинанда и Марии-Анны, наследственный порок проявился у Леопольда, человека слабовольного и обладающего, мягко говоря, эксцентрическим нравом. Его брак с испанской инфантой Маргаритой-Терезой можно считать во всех отношениях похвальным, поскольку в ее роду не было и следа изъяна, свойственного Габсбургам. Их брак предвещал хорошее будущее, и можно, не опасаясь впасть в противоречие, считать тот союз началом новой эры и укреплением надежд Габсбургов.

В следующем поколении психическая устойчивость семьи укрепилась в результате брака императора Карла VI с Елизаветой Брауншвейгской. Они стали предками знаменитой императрицы Австрии, Марии-Терезии, в чьем лице и под чьим правлением Габсбурги достигли наивысшей точки своей славы.

Хотя изначально Габсбурги отличались силой и крепким здоровьем, на наших глазах произошло их „заражение“ психоневрозом со стороны испанской королевской семьи. Далее порок сглаживался тщательным отбором, вылившимся в рождение блистательной Марии-Терезии. На том этапе род Габсбургов как будто очистился от изъяна, столь заметного у их предков. Подобное улучшение недвусмысленно объясняется именно тщательным продумыванием брачных союзов.

Вторая эпоха австрийских Габсбургов демонстрирует прискорбные результаты близкородственных браков между „зараженными" наследниками; не приходится удивляться неблагоприятному воздействию таких браков на потомков в следующих поколениях. Невозможно себе представить большей помехи для представителей любого поколения, чем невроз или психоневроз, унаследованный от обоих родителей и родственников по боковой линии. Здесь мы сталкиваемся со специфическими и ярко выраженными наследственными болезнями, которые проявлялись в виде безумия и эпилепсии. Кроме того, в следующих поколениях проявились не столь ярко выраженные, хотя и не менее важные, симптомы, которые в совокупности принято называть неврастенией. Среди этих симптомов можно назвать безволие, нервное истощение, неспособность к психической концентрации, стремление держаться в тени, ненависть к своему окружению и неконтролируемое желание сторониться общества равных. Вдобавок существуют любопытные отклонения в поведении, а также привычки и черты характера, которые трудно поддаются объяснению и кажутся механическими. Впрочем, иногда обладателей таких черт зачисляют в категорию нормальных. Повторяю, предрасположенность проявляется с разной силой у представителей одного и того же поколения, а также у представителей разных поколений. Так, за безумием в одном поколении следуют эпилепсия, алкоголизм и распущенность в другом.

Мозг инстинктивно реагирует почти на любое внешнее раздражение посредством эмоций, а также рефлекторных действий. Однако реакции проявляются у каждого по-своему. Мозговой аппарат способен гармонично работать годами, но под напряжением, вызванным каким-либо системным кризисом, психические „пружины“, сдавленные сверх пределов выносливости, не выдерживают – и наследственные пороки, дремавшие долгие годы, проявляются в том или ином виде, описанном выше. На опрометчивые поступки таких людей толкает не внутренне присущее им стремление действовать вопиюще неблагоразумно, но непреодолимое желание отдалиться от своего окружения. Подобные явления суть результат наследственного невроза в сочетании с нестабильной и эксцентричной генетической конституцией.

При такой наследственности, как у Габсбургов, можно ожидать лишь того, что одна катастрофа будет следовать за другой, и семена, посеянные в различные ветви рода, проявятся у потомков. Габсбурги могут служить наглядным примером действия великого закона наследственности, который является столь важным фактором как в формировании характера правителей, так и в направлении судеб их стран. И когда мы рассматриваем все звенья генеалогической цепи и наблюдаем благоприятный результат или ухудшение характера потомков в результате их союзов с нормальными или нездоровыми семьями, мы можем судить о проблеме на научной основе. Только рассматривая одно поколение в связи с другим, сравнивая и интерпретируя все психологические явления и расширяя наше поле для исследований вплоть до девятого и десятого поколений, способны мы выявить осязаемую и уместную причину, объясняющую отклонения характера у Габсбургов.

Они люди необычайные, блестящие, одаренные, обаятельные, безрассудные, но их пороки и необдуманные поступки – не результат их пристрастия к тому или другому; в целом можно сказать, что они возникают под влиянием среды и под сильным воздействием внушения; по моему мнению, их следует считать несчастными жертвами наследственности, которыми они стали, сами того не желая».

Самый загадочный и интересный представитель семьи моего отца – мой дядя Иоганн, больше известный как Иоганн Орт. Я ссылаюсь на него в настоящем времени, так как считаю, что он еще жив и только ждет смерти императора, чтобы вернуться в Австрию.

Дядя Иоганн гораздо моложе папы, ниже ростом, темно-русый, голубоглазый, очень привлекательный. Как и папа, дядя Иоганн делал все, к чему стремился, делал хорошо и тщательно; кроме того, как и папа, он был одаренным музыкантом и получил очень хорошее образование. Он часто приезжал к нам в Зальцбург, и мы с ним были большими друзьями. Более того, одно время он хотел получить в Ватикане особое разрешение, чтобы жениться на мне, так как считал, что я – идеальная супруга для человека его темперамента. Должна заметить: хотя церковь иногда разрешает браки между дядей и племянницей, я бы никогда не согласилась выйти за него. Дядю Иоганна я считала очень симпатичным родственником, который, как и папа, демонстрировал прекрасное понимание моего характера.

Выдвигалось множество самых разных домыслов относительно странного исчезновения эрцгерцога. Говорили, что он замешан в трагедии в Майерлинге и потому лишился своих титулов и владений и вынужден был навсегда оставить родину. Это совершенная неправда. Истинной причиной, заставившей Иоганна Орта покинуть Вену, стала раненая гордость, возникшая из-за упрямой неуступчивости, которая не терпела никаких возражений. Допускаю, что подобное заявление, исходящее от меня, его племянницы, отчасти лишает историю таинственного и романтического ореола. Тем не менее вот как было дело.

Дядя занимал важный пост в австрийской армии. Покойный фельдмаршал фон Мольтке считал его одним из самых одаренных европейских стратегов. Он возглавлял вооруженные силы в Боснии и Герцеговине. Дядя высказывал самые прогрессивные идеи, призывал к реорганизации армии. С согласия императора он составил план реорганизации. Его план был одобрен, но затем его попросили написать своего рода «манифест», включавший предлагаемые принципиальные реформы. Манифест разослали всем генералам и высшим офицерам, однако дядя не посчитался с мнением главнокомандующего, эрцгерцога Альбрехта, одного из ветеранов Австро-прусско-итальянской войны 1866 года. Главнокомандующий, оскорбленный до глубины души, поднял такой шум, что император, который терпеть не может какие-либо беспорядки, послал за Иоганном и велел ему представить все планы эрцгерцогу Альбрехту. Дядя Иоганн, вне себя от гнева и унижения, сразу же выпустил воззвание к армии, в котором просил сравнить заслуги Альбрехта и его собственные. Его дерзкий шаг привел императора в такую ярость, что он послал за Иоганном и велел ему немедленно извиниться перед главнокомандующим.

Состоялся яростный и ожесточенный спор между мятежным эрцгерцогом и Францем-Иосифом. Дядя Иоганн со свойственной ему бесцеремонностью объявил: он скорее уйдет из армии и покинет двор, чем потерпит, чтобы ему указывали, что делать, а в заключение добавил: ему совершенно не важно, останется он или нет членом императорской семьи. За его словами последовала настоящая буря, и мой дядя, в приступе неуправляемого гнева, сорвал свой орден Золотого руна и швырнул им в императора.

После такого непростительного оскорбления эрцгерцог написал императору, что собирается навсегда покинуть Австрию; он подтвердил свой отказ от всех титулов и званий и выразил пожелание, чтобы отныне его называли Иоганном Ортом. Франц-Иосиф тут же ответил, что Иоганн может взять любое имя, какое пожелает, но, если он когда-нибудь вновь пересечет границы Австрийской империи, его тут же арестуют как изменника.

Дядя Иоганн поехал к бабушке, которая жила в окрестностях Гмундена. Ему не хватило храбрости сказать, что он уезжает навсегда. Он написал ей письмо, в котором рассказывал обо всем, что случилось. Письмо передали бабушке уже после его отъезда. Затем дядя приехал в Зальцбург, и мы взволнованно и сочувственно выслушали его рассказ о том, как несправедливо с ним обошлись. Нас весьма интересовали его планы на будущее. Иоганн Орт пылко объявил, что никогда больше не позволит в чем бы то ни было себя ограничивать, так как хочет быть искренним перед самим собой. По его словам, он решил стать капитаном торгового флота и сейчас же приступает к учебе для получения соответствующей лицензии. Мы с Леопольдом вызвались его проводить, потому что надеялись, что он скажет нам что-то еще. Дядя нас не разочаровал.

Он с нежностью посмотрел на нас, так как мы готовы были расплакаться при мысли о том, что потеряем доброго и блестящего родственника, а затем спокойно, но серьезно сказал:

– Дорогие дети, скоро я исчезну, причем так, что меня никто никогда не найдет. Я вернусь после смерти императора, ибо тогда Австрии понадобятся мои услуги… Луиза и Леопольд, как бы мне хотелось, чтобы вы поехали со мной! Нам всем стоит вести ту жизнь, какая лучше всего нам подходит. Однако этому не суждено случиться, и потому отныне наши пути расходятся. Подобно мне, вы тоже обладаете яркой индивидуальностью, и вы, как и я, сами выберете свою судьбу. Но мы станем силой, с которой рано или поздно придется считаться. Как странно, – задумчиво продолжал он, – что в нашей семье, такой скованной и истощенной условностями и традициями, иногда появляются такие отпрыски! Должно быть, душа восстает против тесных оков нашего общества. Никогда, никогда не верьте, что я умер, потому что однажды я вернусь, мы снова встретимся и поговорим об этом.

Вот последние слова, которые я слышала от моего дяди. Он покинул Зальцбург, а спустя какое-то время мы услышали, что он женился и купил судно «Маргарита». В его команду входили хорваты и итальянцы, тщательно подобранные, надежные люди и опытные моряки. Дядя выучился на капитана и сам управлял судном.

«Маргарита» пришла в Ла-Плату, а потом, пробыв там несколько недель, отплыла в Вальпараисо. Перед выходом из Ла-Платы дядя набрал новую команду, и с того дня и Иоганн Орт, и его корабль, и все, кто находился на борту, бесследно исчезли с лица земли. До Вальпараисо «Маргарита» так и не дошла; если судно заходило в какой-либо порт, то под другим именем.

Старший офицер с «Маргариты» приезжал в Зальцбург специально для того, чтобы повидаться с папой. Он не сомневался в том, что Иоганн Орт жив и никогда не отплывал в Вальпараисо. По его словам, когда прежний экипаж стоял и смотрел, как «Маргарита» скрывается в вечернем тумане, он не сводил взгляда со стоявшего на мостике человека. Тот кутался в бушлат, а его голова была замотана шарфом. Офицер сразу понял, что капитан – не Иоганн Орт, а только изображает его. Первоначальная команда вернулась в Триест. Все моряки до одного верили тому, что видели собственными глазами в Ла-Плате, и отвергали любые сообщения о том, что их капитан утонул.

Больше мы ничего о нем не слышали. Нам передавали слова некоего господина Рено, ранее жившего в Аргентинской республике. Господин Рено заявлял: после того как он видел Иоганна Орта в Ла-Плате, он встречался с ним в Буэнос-Айресе и позже в Рио-Куарто. Господин Рено вернулся во Францию в 1893 году, однако он не сомневается в том, что мой дядя еще жив. Я тоже убеждена, что Иоганн Орт не нашел вечного покоя в пучинах океана, и у меня в голове постоянно звучат его слова: «…однажды я вернусь».

Время от времени за пропавшего эрцгерцога выдавали себя разные самозванцы; одному из них бабушка посылала крупные суммы денег. Она показывала папе письма, судя по всему, написанные почерком дяди Иоганна. Однако после того, как мои родственники обратились в полицию, самозванца в конце концов арестовали. Им оказался опасный преступник, который много лет числился в розыске!

Говорят, что у эрцгерцога есть деньги в швейцарских банках, но подобные утверждения неточны. Все его ценные бумаги размещены в парижских, венских и лондонских банках. Он не снимал деньги; должно быть, на его вклады набежала крупная сумма в виде процентов. Папа до самой своей смерти был убежден, что его брат жив. Говорят, что время разрешает все тайны. Возможно, что-то станет известно после смерти императора. В международных осложнениях, которые наверняка последуют, помощь Иоганна Орта может очень пригодиться Австрии.

Глава 19

Император Франц-Иосиф; его влияние на семейные дела. Трагедия в Майерлинге; что мне о ней известно. Тело под сукном. История Изабеллы Пармской. «Три часа, три дня, три года». Я совершаю coup de tête[50]. Снова в Дрездене. Меня арестовывают рядом с дворцом. Отношение народа. Я уезжаю в Лейпциг. Чудесный прием. Я постигаю ценность бескорыстной любви

В настоящее время Габсбурги, должно быть, представляют собой самую неинтересную королевскую семью в Европе, так как за последние двадцать лет почти все принадлежащие к семье яркие личности либо отправились в ссылку, либо умерли.

Абсолютная власть в семье принадлежит императору Францу-Иосифу; он по своему желанию может лишить родственников их владений, отобрать у них титулы и без гроша отправить во внешний мир. Ему свойственны средневековые представления об управлении семьей, и он довольно резко высказывается о родственниках, стремящихся изменить традиционную жизнь двора. Узнав о моем побеге, он сказал папе:

– Луиза умерла, я больше не желаю слышать ее имени.

По-моему, Франц-Иосиф как человек не обладает сильным характером; он слабоволен и всегда был таким. Он стремится всячески уклониться от ответственности и, вместо того чтобы помочь попавшим в беду, прячется за троном и действует как монарх, а не как человек.

Конечно, и он знавал горе; благодаря крепкому здоровью он сравнительно легко переносил то, что убило бы обычного человека. Однако ужасная трагедия в Майерлинге почти сломила его. Это таинственное дело – мрачнейшая страница в истории Габсбургов, и некоторые ее подробности держались в тайне даже от многих членов императорской семьи. Все, что я знаю, мне известно от папы; он был одним из немногих, кто знал доподлинно, что на самом деле случилось в ту роковую ночь.

30 января 1889 года, едва вернувшись после катания на коньках, мы обнаружили, что все во дворце пребывают в большом возбуждении из-за телеграммы, которая ждала папу. В ней было написано следующее: «Рудольф убит».

Естественно, новость ужасно расстроила нас. Вскоре за первой телеграммой последовала вторая, в которой утверждалось: «Кронпринц покончил с собой».

Папа немедленно поехал в Вену. Вернувшись через несколько дней, он поведал мне, что беседовал с камердинером Рудольфа, который привез тело хозяина в Вену, и тот сообщил ему некоторые странные подробности трагедии.

Судя по всему, в тот роковой вечер охотники устроили очень шумный ужин и много пили. Камердинер не обращал на шум особого внимания, но потом он услышал страшные стоны на лестнице и открыл дверь своей комнаты. К своему неописуемому ужасу, он увидел, как наверх несут окровавленное тело кронпринца. Увидев камердинера, те, кто нес тело, властно приказали ему вернуться к себе в комнату и ждать, пока за ним не пошлют. Он так и поступил; спустя какое-то время его вызвали к несчастному кронпринцу, который несколько часов провел в бессознательном состоянии.

По словам папы, когда он приехал в Вену, со смерти Рудольфа не прошло и восьми часов. Он сразу отправился в ту комнату дворца Хоф-бург, где лежало тело, и с ужасом увидел, что череп Рудольфа размозжен и из него торчат осколки разбитой бутылки. Лицо было изувечено до неузнаваемости; на правой руке недоставало двух пальцев. Когда тело готовили к прощанию, лицо и голову полностью накрыли восковой маской, чтобы никто не увидел страшные увечья и не понял, какая ужасная трагедия произошла.

Император, которому по возможности мягко сообщили о травмах сына, созвал тайное совещание, на котором была раскрыта вся правда о той ночи. Никто, кроме присутствовавших на том совещании, не знал, что же случилось на самом деле.

Очень страшную историю рассказал мне лесник, служивший егерем в Майерлинге. Однажды он приехал в имперские владения возле Зальцбурга, чтобы руководить посадками деревьев, пока мы стреляли в тире. Я спросила его, что ему известно о смерти кронпринца. Его рассказ кажется мне весьма правдоподобным.

Вечером, за несколько часов до трагедии, егерь получил приказ явиться в охотничий домик в половине девятого на следующее утро. Придя в назначенное время, он очень удивился, так как повсюду царила полная тишина. Удивившись и преисполнившись дурных предчувствии, он отпер дверь запасным ключом и вошел в бильярдную. Там он увидел полный хаос: столы и стулья перевернуты, ковер усыпан осколками, на полу лежит сукно, сорванное с бильярдного стола.

Состояние комнаты совсем не удивило егеря; буйные ночи в Майерлинге стали, можно сказать, традицией. Но его внимание привлекло нечто странное в очертаниях лежащего на полу сукна. Он нагнулся, чтобы поднять его, и заметил, что из-под сукна торчит нога. Отдернув материю, он с ужасом увидел обнаженное тело женщины, которая истекала кровью от револьверных ран. Испуганный егерь выбежал из комнаты и стал звать на помощь, но никто не пришел. Во всем доме было тихо, как в могиле. Он поднялся наверх, в спальню кронпринца, где увидел камердинера и умирающего.

Вот и все, что он рассказал мне о том ужасном деле, а всей правды мир никогда не узнает. Австрийский народ просил императора раскрыть правду о судьбе кронпринца, но император категорически отказался, из-за чего его непопулярность лишь возросла.

В то время ходили самые разные слухи. По-моему, Рудольф услышал некие разоблачения, призванные показать, что между ним и Марией Вечера существуют непреодолимые препятствия и любовная связь между ними невозможна.

Думаю, он рассказал ей обо всем в Майер-линге. Несчастная женщина, возможно перевозбудившись от шампанского и впав в безумное состояние после страшных разоблачений, набросилась на Рудольфа с бутылкой и нанесла ему несколько смертельных ударов по голове и лицу. Затем, когда остальные участники охотничьей экспедиции поняли, что случилось, ее, по всей вероятности, застрелили.

Однако, как я уже сказала, полную правду никто никогда не узнает. Подробности знал мой дядя, Иоганн Орт, но он упорно молчал, поэтому тайна остается тайной.

Самая интересная история о Габсбургах, которую никогда прежде не публиковали, связана с сыном Марии-Терезии, императором Иосифом II, который женился на Изабелле, дочери Фердинанда, герцога Пармского, представителя испанских Бурбонов. Если мне позволят немного отклониться от хода повествования, я бы хотела ее рассказать.

Изабелла была красивой девушкой, и ее тщеславная мать, дочь короля Франции Людовика XV, естественно, хотела, чтобы дочь сделала блестящую партию. Герцог и герцогиня Пармские очень обрадовались, когда император Иосиф отправил к ним своего посла, чтобы тот от его имени просил руки Изабеллы. Гордые родители сразу же дали свое согласие.

К сожалению, девушка уже одарила своей благосклонностью одного испанца, придворного ее отца. Возлюбленные встречались тайно и по ночам исполняли роли Ромео и Джульетты на балконе комнаты Изабеллы.

Нет ничего удивительного в том, что известие о скорой свадьбе с другим повергло Изабеллу в пучины отчаяния. Она умоляла любимого бежать с ней и жениться на ней, как только появится возможность. Наконец он согласился, хотя прекрасно понимал, какую опасность таит в себе такой шаг и какие беды он за собой влечет.

Изабелла посвятила в дело служанок; не приходится и говорить о том, что они ее выдали! Слуги определенного сорта всегда обманывают доверие и доброту своих хозяев.

Наконец настал долгожданный вечер; пару беглецов поджидали лошади. Однако встревоженная девушка напрасно ждала любимого. Стоя у окна, она смотрела в сад. Между деревьями замелькали темные силуэты. Вдруг ночную тишину нарушил пронзительный крик, за ним последовал еще один крик, более слабый. Изабелла больше не могла вынести неизвестности; почти не понимая, что делает, она перелезла через перила балкона и спрыгнула вниз. Страх придал ей сил, и она как безумная бросилась бежать по парку. Впереди на траве кто-то лежал; подойдя ближе, она в ужасе поняла, что перед ней ее возлюбленный. Он умирал, но успел сказать, что на него напали двое и ударили его кинжалом. Бедная девушка с невыразимой любовью смотрела в стекленеющие глаза любимого; ей удалось расслышать лишь слова: «Через три… ты…» Не успев договорить, несчастный испустил дух.

Изабелла упала в обморок; ее отнесли назад, во дворец, где она долго пролежала без сознания. Придя в себя, она молилась только об одном: скорее умереть. Ей казалось, что слова «Через три… ты…» означали, что через три часа она соединится с убитым возлюбленным.

Однако смерть не пришла, а на следующий день Изабелла обязана была принять австрийского посланника. Поэтому она в отчаянии воззвала к отцу.

– Сир, вы заставляете меня так поступить? – спросила она, рыдая.

– Да, – ответил герцог, – заставляю. Твой любовник меня больше не побеспокоит, и от тебя я смогу избавиться, если захочу.

Приняв помолвочное кольцо, принцесса вернулась к себе, надеясь, что ее страдания окончатся через три дня. На четвертый день она решила, что смерть наступит через три недели.

Брак заключили по доверенности, и Изабелла уехала из Пармы в Вену. Как только император увидел свою красивую молодую жену, он отчаянно в нее влюбился. Она же принимала все изъявления его привязанности с грустным достоинством, которое выглядело бесконечно трогательным.

Когда молодожены очутились в спальне, Изабелла подошла к окну и какое-то время молча смотрела в ночь; луна высоко стояла на безмятежном небе. Несомненно, она вспоминала другую ночь, когда лунный свет падал на лицо ее умирающего возлюбленного. Молодой муж склонился над ней, осыпая страстными словами любви. Тогда, глядя на него с трогательной искренностью, она сказала:

– Да, я буду доброй и стану вам хорошей женой, но знайте: мне суждено умереть – через три месяца или через три года.

Изабеллу горячо любили все, с кем ей довелось общаться, но после свадьбы ее здоровье стремительно ухудшалось, и, хотя рождение дочери стало для императора источником радости, врачи преисполнились дурных предчувствий из-за хрупкого сложения матери. Императрица была словно не от мира сего; она как будто всегда ждала беседы с кем-то невидимым; она постоянно находилась в нервном напряжении. По слухам, однажды, когда она присутствовала на представлении новой оперы Глюка, одна сцена так разительно напомнила ей собственную трагическую историю любви, что она упала в обморок, и все сомневались, выживет ли она.

Шло время. В тот день, когда исполнилось ровно три года со смерти ее возлюбленного, она как будто совершенно преобразилась от радости и снова стала смеющейся, счастливой девушкой. В ту ночь, изысканно одевшись, излучая счастье и обаяние, она ужинала с императором в их отдельных апартаментах в Шёнбрунне. И вдруг, не говоря ни слова, встала из-за стола и вышла в сад. Шла она быстро; дойдя до цветника, вдруг остановилась, протянула руки, словно приветствуя кого-то, и упала замертво.

По слухам, в своем усыпанном цветами гробу императрица выглядела ангельски красивой и безмятежной; никто не знал, откуда появились цветы. Император был безутешен; но после того, как ребенок вскоре последовал за матерью, он снова женился из государственных и династических соображений. Второй брак также был заключен по доверенности, но Иосиф II не жил со своей второй женой, чьи шея и плечи были покрыты пятнами из-за кожной болезни; он имел обыкновение говорить, что ни одна женщина не способна сравниться с милой Изабеллой Пармской.

Боюсь, я слишком отклонилась от курса, подробно изложив столько сплетен о Габсбургах, а между тем мне нужно продолжать историю собственной жизни.

В декабре 1904 года я сняла виллу в Сан-Доменико на Фьезоланских холмах, так как считала, что тамошний воздух и обстановка окажут благотворное влияние на хрупкое здоровье маленькой Моники. Я была одержима желанием снова увидеть моих детей; я не переставала думать о них и наконец поняла, что больше не выдержу разлуки. Прекрасно понимая, что любая просьба, направленная в Дрезден, будет отвергнута, я решила отказаться от новых попыток убеждения и совершить coup de tête.

Не теряя времени, я поехала в Лейпциг, где жил мой адвокат. Придя к нему домой, я потребовала, чтобы он сейчас же сопроводил меня в Дрезден. Я полагалась на то, что он сохранит дело в полной тайне. Вскоре мы сели на поезд в Дрезден; но, прежде чем мы покинули Лейпциг, мой «рыцарственный» адвокат телефонировал в дрезденскую полицию и сообщил о моем скором приезде.

Мы прибыли в Дрезден рано утром. Было холодно и туманно; солнце висело на зимнем небе, как огненный шар. Проезжая через старый мост, испытывала самые разные чувства. Казалось, я сплю и вижу сон. Слегка отрезвляла лишь мысль о том, что я нахожусь совсем рядом с любимыми детьми.

Я остановила экипаж у лавки парфюмера, который в бытность мою кронпринцессой часто поставлял мне свои товары. Когда я тихо вошла, все были заняты: одни помощники украшали витрины, а другие расставляли на прилавке мыло и эссенции. Владелец вышел мне навстречу; повернувшись к нему, я подняла плотную вуаль и пристально посмотрела на него. Бедняга был настолько ошеломлен, что на несколько секунд лишился дара речи, а когда наконец снова мог говорить, то, запинаясь, повторял лишь:

– Наша Луиза! Наша Луиза!

Я рассказала, какое дело привело меня в Дрезден, и парфюмер сразу же встал на мою сторону. Он сообщил, в какой части замка находятся комнаты детей, и, поскольку мне больше ничего не требовалось выяснить, я снова села в экипаж и поехала к площади Нойе-Маркт, где отпустила возницу. Я боялась, как бы меня не узнали; переходя рыночную площадь ко дворцу Ташенберг, заметила, что на меня пристально смотрит какой-то человек. Я сделала вид, что не замечаю его, и поспешила ко входу во дворец. И когда я уже дрожащими пальцами собиралась нажать кнопку звонка, меня вдруг схватили за плечо, и я узнала незнакомца, который совсем недавно на меня глазел.

Он снял шляпу и поклонился.

– Ваше императорское высочество! – сказал он. – Вам нельзя видеться ни с королем, ни с королевскими детьми.

– Кто вы такой? – осведомилась я.

Незнакомец показал мне жетон, свидетельствовавший о том, что он из уголовной полиции.

– Нам стало известно о вашем приезде, – сказал он. – Дворец и замок окружены нашими людьми. Вы должны сейчас же вернуться со мной в отель.

Он дунул в свисток, и к нам подбежали двое полицейских. Понимая, что сопротивление бесполезно, я ничего не сказала, но считаю, что тот момент был одним из самых унизительных и огорчительных в моей жизни. Я посмотрела вверх, на покои, в течение одиннадцати лет служившие мне домом, но из-за слез у меня перед глазами все расплывалось. Однако я призвала на помощь все свое мужество и вела себя с достоинством потомка Марии-Терезии.

Дул ледяной ветер, в лицо сыпала снежная крупа, когда я и мой «почетный страж» шли по площади. Мимо проходили трамваи, заполненные людьми, спешащими на работу. Я ловила на себе потрясенные взгляды. Миг – и атмосфера словно наэлектризовалась. Полицейские сопроводили меня к отелю «Бельвю» напротив Оперы; там я снова очутилась в знакомом месте и живо вспомнила дни, когда я подъезжала к Опере в карете с гербами. Тогда я и помыслить не могла, что меня арестуют в моей собственной столице.

Когда мы пришли в отель, человек, взявший меня под стражу, попросил подняться вместе с ним наверх. Он сам выбрал для меня номер, окна которого не выходили на площадь. Подобные распоряжения не способствовали бодрости духа, но я села и стала ждать, что будет дальше. К тому времени я уже поняла, что меня выдал мой адвокат; когда он явился ко мне, я высказала свое откровенное мнение о его постыдном поведении. Вскоре явился управляющий отеля с огромным букетом роз, который подарил мне со слезами на глазах и заверениями в его любви и преданности.

Моим следующим посетителем стал начальник дрезденской полиции; даже не пытаясь снять фуражку, он грубо сказал:

– Графиня (графиня Монтиньозо – тосканский титул, под которым я иногда путешествовала инкогнито. После бракоразводного процесса в Дрездене этот титул, по очевидным мотивам, употребляли представители саксонского двора, ссылаясь на меня. – Авт.), по поручению правительства предлагаю вам специальный состав, с тем чтобы вы сейчас же покинули Дрезден.

Я вышла на середину комнаты.

– Вы ошибаетесь, – тихо сказала я. – Специальный состав нельзя предложить никому, кроме королевы; графине Монтиньозо пользоваться таким составом непозволительно. Возвращайтесь к тем, кто вас послал, и передайте, что Луиза Саксонская сама выберет время для своего отъезда. Кроме того, можете сказать членам правительства, что у них нет повода для опасений. Я не выйду к народу; мое единственное желание – увидеться с мужем и детьми.

После того как начальник полиции покинул отель, я села и побеседовала с его подчиненным; тот был неподдельно огорчен.

– Ах, простите, простите меня, – повторял он. – Увы! Очень жаль, что именно мне пришлось арестовать нашу Луизу.

Я утешала его, а он рассказывал, как меня любит народ и как хорошо он помнит мои первые дни в Дрездене после замужества. Бедняга! Надеюсь, он понял, что я не держу на него зла за ту роль, какую он сыграл против своей воли.

Я написала письмо королю. Когда ко мне явился для беседы гофмейстер, господин фон Кригерн, я попросила его передать письмо мужу. Он грубо расхохотался:

– Передать ваше письмо королю? Разумеется, нет! Неужели вы полагаете, что его величество когда-либо получал ваши послания? Специальные люди заботятся о том, чтобы вы ему не докучали.

Мне захотелось его убить.

– Как вы смеете обращаться со мной подобным образом?! – воскликнула я. – Если вы не передадите мое письмо мужу, я найду человека, который это сделает.

В конце концов письмо все же было передано Фридриху-Августу на охоте, которую спешно организовали, чтобы он уехал из Дрездена. Мне рассказывали: прочтя письмо, он едва не упал в обморок и сразу же приказал закладывать экипаж, чтобы ехать назад, так как хотел со мной увидеться. Мои враги этого ожидали, поэтому Фридриху-Августу сообщили, что я уже уехала.

Я потребовала аудиенции у фон Мецша, но он из трусости отказался встречаться со мной лицом к лицу. Вместо себя он отправил ко мне гофмейстера, который сообщил, что ничего нельзя сделать. Я знала, что гофмейстер меня не любит, но даже он отчасти сочувствовал мне. Призывал меня как можно скорее покинуть Дрезден, так как уже распространились слухи о моем прибытии и полиция боится враждебных действий со стороны толпы, которая настроена меня поддержать.

Я обедала с адвокатами. Постепенно моя безрадостная гостиная превращалась в настоящий цветочный будуар; букеты приносили каждые несколько минут. Во время еды мое внимание привлекли звуки, напоминающие отдаленные раскаты грома.

– Что там за шум? – осведомилась я.

На мой вопрос ответил начальник полиции, который бесцеремонно ворвался в комнату.

– Ваше императорское высочество! – вскричал он. – Умоляю вас немедленно покинуть Дрезден, ибо через несколько минут мы будем бессильны. На площади и близлежащих улицах толпится народ; толпа угрожает прорваться в отель и унести вас. Заклинаю, не становитесь поводом для кровопролития!

– Вы сами во всем виноваты, – холодно ответила я. – Взяли меня под стражу среди бела дня. Чего же вы ожидали? Но так как я не желаю причинять вред моим подданным, я покину отель – после того, как закончу обед.

Я сдержала слово. После того как я собрала немногочисленные пожитки, мы с чиновниками спустились вниз. Едва мы очутились в вестибюле, люди, толпившиеся у входа, увидели меня, и послышались громкие крики: «Наша Луиза!»

Начальник полиции хотел, чтобы я ехала в закрытом экипаже, но я отказалась. Выйдя из отеля, я увидела зрелище, которое никогда не забуду.

Вся площадь была заполнена народом; воздух звенел от гневных возгласов. Когда появился мой экипаж, толпа прорвала кордон. Мой экипаж обступили со всех сторон.

– Луиза, оставайся с нами! – кричали люди.

– Смерть фон Мецшу!

– Долой церковь!

Одни подбегали к лошадям и пытались стащить кучера с козел, другие проталкивались вперед, чтобы пожать мне руку. Я встала и начала говорить. Послышались громкие голоса:

– Пусть ваши подданные знают, как с вами обращались! Напишите манифест и оправдайтесь! Не бойтесь, вся Саксония с вами!

– Тише, – сказала я, как только меня стало можно услышать. – Не нужно беспорядков. Я люблю вас всем сердцем. Думайте обо мне как о несчастной матери. Когда-нибудь я заговорю, и тогда вы узнаете правду!

Наконец нам удалось добраться до вокзала. Весь путь вдоль дороги стояли толпы народу; все приветствовали меня. Никогда прежде не видела я такой демонстрации. На платформу меня отвели по недавно сооруженным мосткам. На перроне тоже стояла толпа; все плакали, всем не терпелось выказать мне свое уважение. В своем купе я увидела массу цветов.

Там были и многочисленные письма. Их авторы дружно просили: «Оправдайтесь!»

Машинист дал свисток, и поезд тронулся; провожающие махали платками и кричали:

– Au revoir, Луиза!

На всех остановках и полустанках собирались толпы, и повсюду меня встречали заверениями в любви и верности. У меня состоялся долгий разговор с начальником полиции; я помнила его с тех времен, когда он занимал подчиненное положение, и не могла не заметить:

– Какой странный мир! Полагаю, вы даже в самых смелых мечтах не воображали, что вам придется сопровождать меня до границы!

В Лейпциг я прибыла вечером; весь вокзал заняли студенты, одетые в черное, в черных шляпах, черных галстуках и черных перчатках, похожие на плакальщиков на похоронах! Меня встретил начальник полиции Лейпцига; в его сопровождении и в сопровождении дрезденского офицера я прошла сквозь черную, молчаливую толпу.

Вдруг отовсюду послышались крики:

– Луиза! Луиза!

– Мы отвезем вас назад в Дрезден!

Меня подхватили сильные руки, и, хотя я умоляла моих носильщиков перестать, крики продолжались.

– Замолчите! – обратилась я к тем, кто находился ближе ко мне. – Не нужно демонстраций. Обещаю, когда-нибудь вы узнаете все!

Мы поехали к дому адвоката, но люди бежали впереди экипажа, бросали под колеса цветы и умоляли меня не допускать, чтобы меня выдворяли из Саксонии. От волнения я сильно устала, но, поскольку ночью собиралась покинуть Лейпциг, поговорив о делах с адвокатом, я вернулась на вокзал.

Там по-прежнему было много народу; люди кричали:

– Мы убьем ваших врагов! Вы допустили, чтобы вас растоптали, но ваше молчание красноречивее любых слов!

– Расскажите все; мы знаем, кто ваши враги!

Другие кричали:

– Месть! Месть! Мы не хотим, чтобы Луиза уезжала!

В толпе сновали агенты тайной полиции; они пытались вычислить смутьянов, которые испускают столь предательские выкрики, но их усилия по большей части ни к чему не привели.

Естественно, я ожидала, что мне зарезервируют место, но этого не случилось, и пришлось ехать в «транзитном» вагоне, который следовал во Франкфурт. Поезд был переполнен; если бы не вежливость одного господина, уступившего мне место, я вынуждена была бы ехать стоя.

Так окончился мой coup de tête. Я не жалела о бесполезной и болезненной поездке, ибо она показала, что в Саксонии меня еще любят. Кроме того, я осознала, сколь бесценна бескорыстная любовь. Сидя в душном купе, подвергаясь любопытным взглядам, лишенная всякого королевского достоинства, изгнанница и безутешная мать, я испытывала прилив гордости, когда вспоминала честные, взволнованные лица моих сторонников, и снова слышала крики «Луиза!». Я понимала, что они исходят от верных сердец.

Глава 20

Народные волнения в Саксонии. Жизнь в Сан-Доменико. Меня не оставляют в покое. Альма Мут, шпионка. Во Флоренцию приезжает адвокат короля Саксонии. Беседа в консульстве. Я отказываюсь отдать Монику. Осада виллы. Я выгоняю Альму Мут из дома. Она едет в Пельи с доктором Кёрнером. Что подслушали в вагоне-ресторане. Я знакомлюсь еще с одной шпионкой. Ида Кремер. Ее методы. Ее пасквиль. Мне позволяют увидеться с детьми. Наша встреча в Мюнхене. Я решаю отпустить Монику в Саксонию. Мой второй брак.

Я завершаю историю

Мой coup de tête вызвал необычайные волнения по всей Саксонии. Газетам запретили печатать репортажи о моем приезде в Дрезден и о том, как меня встретили в Лейпциге. Не разрешалось даже упоминать мое имя. Думаю, останься я еще на сутки, в Саксонии началась бы революция. Власти сознавали всю серьезность положения. В ту ночь, когда я уезжала из Саксонии, ее жители только и говорили обо мне и о том, как несправедливо со мной обошлись. Позже в стране происходили самые необычайные сцены. Обитатели крошечных домиков в глухих деревнях окружали мои фотографии гирляндами цветов, перед ними зажигали свечи. Женщины носили броши с моими портретами. Несмотря на то что полиция запретила продавать открытки с моими изображениями, всего за один день саксонцы раскупили несколько сотен штук таких открыток. Даже через месяц после того, как я покинула Дрезден, спрос на открытки оставался огромным.

Если становилось известно, что тот или иной чиновник благоволит ко мне, он мог распрощаться со всеми надеждами на повышение. После того как я в первый раз покинула Дрезден, в Опере открыли буфет, где продавали превосходный шоколад. Владелец буфета изготовил шоколадные медали с моим портретом. Конфеты назвали «Шоколад „Луиза“». Медали распродавались на удивление хорошо, но однажды руководство Оперы вызвало к себе владельца буфета и приказало закрыть буфет в течение двадцати четырех часов из-за того, что там продается «изменнический» шоколад. Несчастный владелец, принадлежавший к числу моих сторонников, написал мне о том, что произошло, и добавил: что бы ни случилось с его благосостоянием, его преданность мне остается неизменной.

Подобные случаи проявления верности служат для меня величайшим источником утешения. Благодарю всех моих неизвестных друзей, которые пишут мне такие добрые письма! Я ценю каждое полученное мною послание. На свой последний день рождения я получила четыре тысячи поздравительных открыток; прочесть их все – задача довольно утомительная физически, но выполнять такую задачу было приятно, ибо мне писали с любовью.

Моя жизнь в Сан-Доменико какое-то время шла без особых волнений. Естественно, мои враги не позволили мне долго пребывать в покое. Они задались целью выяснить, нет ли у меня тайного любовника. Для достижения своих неблагородных целей они нанимали шпионов. После рождения Моники я выбрала ей няню-протестантку, которая мне нравилась и которой я доверяла, но это не понравилось саксонским придворным. Они потребовали, чтобы я взяла няню-католичку, которую подберут они. Так как мне, по ряду причин, не хотелось трений из-за ребенка, я согласилась исполнить их пожелание. Поэтому из Дрездена прислали Альму Мут, которая должна была заботиться о Монике.

Однажды мне сообщили по телефону, что среди моих домашних есть шпионка и эта шпионка – няня моего ребенка. Поскольку сведения казались правдивыми, я тайно навела справки по своим каналам и обнаружила, что Альма Мут сообщается с саксонским двором через посредство германского консульства во Флоренции. Она просила моего позволения ежедневно совершать прогулку в парке при вилле. Вскоре я узнала, что во время своих прогулок она вела долгие, никем не подслушиваемые беседы с сотрудником консульства – тот приезжал в парк, чтобы выяснить, чем я занимаюсь. Кроме того, мне сообщили, что Альма Мут звонила в консульство по телефону. Когда же я обвинила ее в предательстве, она категорически все отрицала.

Утром после разговора с Мут мне позвонили из отеля во Флоренции и известили о приезде юриста короля Саксонии, доктора Кёрнера, который хочет меня видеть. Я ответила, что готова его принять, и примерно через час он приехал на виллу в ландо.

Адвокат долго рассуждал о будущем Моники, но во время той первой беседы ничего не было решено, и мне показалось, что его визит – всего лишь уловка. После меня пригласили в консульство, однако, когда я приехала, меня никто не встретил. Кёрнер спустился ко мне лишь после долгого ожидания. В очень грубой форме он сообщил, что ему приказано забрать у меня Монику. Он показал мне документ, в котором его уполномочили действовать так, как он сочтет нужным.

Я швырнула бумагу ему в лицо, однако он ответил лишь:

– Графиня, сегодня в два часа пополудни будьте готовы отдать ребенка.

Я чувствовала себя как тигрица, загнанная в угол; бросив на него испепеляющий взгляд, я заявила:

– Прежде чем я позволю забрать Монику, извольте объяснить, в чем дело! Попробуйте отнять ее силой, если можете, но, пока я свободна, я буду защищать ее и не повинуюсь вам.

Он плюнул на пол и язвительно спросил:

– Что же вы-то сможете поделать?

Не теряя времени, я вернулась в автомобиле на виллу. Послала за дворецким и кухаркой и сказала, что дом необходимо хорошо охранять и что, если кто-то из них меня предаст, предатель будет немедленно наказан. Я распорядилась отключить телефон и перерезать все провода. Кроме того, я велела им ни на секунду не выпускать из виду Альму Мут.

В два часа Мут пришла ко мне и спросила, виделась ли я с королевским адвокатом. Узнав о моей реакции, она пришла в настоящую ярость. Вскоре послышался грохот колес; выглянув в щель между жалюзи, я увидела, что к вилле подъехало ландо. В нем сидели Кёрнер и тот самый гнусный слуга из Ташенберга, о котором я писала выше. Как я узнала впоследствии, он сам вызвался приехать, желая поглумиться над моими несчастьями.

Оба спрыгнули на землю, но их никто не впустил в дом. Напрасно прождав три четверти часа, они вынуждены были вернуться во Флоренцию. Они пробовали звонить на виллу по телефону, но их усилия оказались бесплодными. Кёрнер, вне себя от злости и досады, позже снова приехал к вилле.

Началась настоящая «осада». Мут пошла к горничным и потребовала, чтобы ее выпустили. Она успела подкупить их и потому рассчитывала на согласие, однако ей был не знаком характер итальянских слуг. Как только они поняли, что я настроена твердо и решительно, отказались каким бы то ни было способом помогать ей. Мут буквально кипела от злости и унижения.

Обстановку на вилле нельзя было назвать скучной. Вооружившись револьвером, шеф-повар время от времени наводил его на Мут, словно мягко напоминая, что ничего не будет делаться так, как хочет она.

На следующий день я поехала во Флоренцию, чтобы кое-что выяснить у королевского адвоката. В его кабинете я пробыла с девяти утра до пяти вечера. Он прочел мне длинный протокол показаний на немецком языке, которые ранее дала Мут. Он уговаривал меня и угрожал мне, пока мое терпение не истощилось. Я ослабела от голода, ведь мне не предложили подкрепиться, хотя Мут угощали шоколадом и бисквитами.

В пять часов мы поехали на виллу, где Мут предъявили еще один протокол с ее показаниями. Она едва не сошла с ума от злости, когда ей прочли документ, и объявила, что не повторит свои показания под присягой. Адвокат пытался допрашивать слуг на вилле, но они вежливо уверяли, что не умеют ни читать, ни писать, а любые показания, якобы данные ими, наверняка подделки.

Униженный королевский адвокат с горечью заметил:

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Я согласилась с ним, что часто так и бывает, и он продолжал:

– В следующий раз, когда приеду за принцессой, я привезу с собой одежду. Когда я повезу ее в Саксонию, на ней не будет ни единой вещи, которой касалась ваша рука.

Он действительно вернулся позже, и ему, как и раньше, не удалось попасть на виллу. На этот раз его сопровождал германский консул, который произнес громким, напыщенным голосом:

– Графиня Монтиньозо, именем Вильгельма II прошу вас открыть дверь!

После того как я не обратила на его слова ни малейшего внимания, Кёрнер обратился в местную полицию. Он попросил помочь ему добиться того, чтобы я подчинилась приказу его монарха. Однако ему ответили, что итальянская полиция не признает ничьих приказов, кроме приказов короля Италии.

Наступила ночь, и за развитием событий я наблюдала из окна своей спальни. Я заметила, что по дороге едет экипаж; он остановился, и оттуда высунулась чья-то рука с электрическим фонарем. Как оказалось впоследствии, то был сигнал для Мут, что Кёрнер ждет. Чуть позже она должна была вывести Монику через сад без моего ведома.

Естественно, спать в ту ночь нам не пришлось. В два часа ночи дворецкий сообщил, что только что доставили какие-то телеграммы и посыльные ждут меня. По словам посыльных, когда они проходили мимо стоявшего на обочине экипажа, их подозвал человек, сидевший внутри, и спросил, куда они направляются. Они ответили:

– На виллу с телеграммами… А вы-то что здесь делаете?

– Мы, – ответил сидевший в карете, – хотим забрать одну безумную даму, которая находится в доме.

Ночь была холодной; Кёрнер и его друзья согревались большими порциями коньяку. Но к четырем утра им, очевидно, надоело ждать, и они уехали, оставив меня хозяйкой положения.

Все же я инстинктивно чувствовала, что они затеяли что-то еще. Поднявшись наверх в детскую, я увидела, что Моника одета, а ее дорожный сундучок уложен. Мут вышла в свою комнату. Я велела дворецкому передать ей, что представитель консульства желает сейчас же встретиться с ней в саду. Чтобы наверняка выманить Мут из дому, дворецкий сделал вид, будто передает сообщение тайно от меня. Уловка полностью удалась. Дворецкий отпер боковую дверь, и Мут выбежала в сад, не надев ни шляпки, ни накидки. Вскоре она поняла, что ее обманули, а вернуться она не может.

Я призвала к себе дрожащих слуг и сказала своим самым суровым голосом:

– Тех из вас, кто только посмеет мне перечить, я прикажу немедленно арестовать!

Затем я велела горничным собрать одежду Мут и выбросить в окно. Они так и сделали. Позже перепуганные девушки выставили за дверь ее саквояж; дворецкий стоял на страже с пистолетом.

Мут носилась по саду как безумная; потом она отправилась в Сан-Доменико и позвонила Кёрнеру, который прислал за ней и ее пожитками экипаж. Осада виллы продолжалась целых две недели. После этого срока мои враги в отчаянии сдались. Осаду широко освещали в прессе; она изрядно позабавила публику и стала темой многочисленных карикатур в дрезденских комических листках.

Доктор Кёрнер покинул Флоренцию. Так как после всех волнующих испытаний, выпавших на долю Мут, ее нервы были расшатаны, адвокат любезно отвез ее в Пельи на Ривьере для поправки здоровья. Не сомневаюсь, отдых пошел ей на пользу. В Дрезден парочка вернулась вместе. К несчастью для них, обедая в вагоне-ресторане, они по глупости оскорбляли короля Саксонии и его министров. Их разговор подслушал один немецкий адвокат, который донес на них дрезденским властям. В результате Кёрнеру пришлось уйти с королевской службы.

После отъезда Альмы Мут фон Мецш предпринял еще одну попытку погубить меня. Я настаивала на том, чтобы ко мне на службу вернулась моя верная няня. Мой враг, которого сильно раздражало мое желание, снова распорядился, чтобы у Моники была няня-католичка. Он прислал нам крещеную еврейку, Иду Кремер, которая находилась всецело под влиянием священников. Послушная своему долгу, она приехала во Флоренцию. Ида Кремер – уродливая горбунья, чей разум искажен так же, как и тело. Могу утверждать с полным на то основанием, что она была законченной шпионкой, а поскольку обладала весьма живым воображением, то, что не удавалось увидеть и выяснить доподлинно, легко додумывала.

После того как фрау Кремер пробыла у меня несколько дней, неизвестный друг предупредил меня по телефону, чтобы я была очень осторожна, ибо в моем доме снова обосновалась предательница. Кроме того, он сообщил, что агенты фон Мецша собираются вломиться на виллу ночью, чтобы застать меня при компрометирующих обстоятельствах. Их план был проведен в жизнь. Однажды на виллу проникли неизвестные. Естественно, они ничего не украли; «взломщиков» спугнули до того, как они пробрались наверх. В другой раз кто-то проник в мой гараж; украли несколько шин. Несколько раз по ночам я слышала таинственные шорохи. Видимо, донесения фрау Кремер в конце концов убедили ее хозяев, что мой образ жизни вне подозрений, и больше ночью меня никто не тревожил.

Ида Кремер оставила меня через шесть недель. Позже она состряпала мерзкую книжонку, в которой клеветала на меня и мою жизнь во Флоренции. Пасквиль вышел скандальным, но, скорее всего, ее заказчики остались довольны. Кремер пыталась продать книжку одному «закулисному» издателю в Берлине. Как только мои друзья в Саксонии услышали об идущих переговорах, они пригрозили бойкотировать любого издателя, который выпустит пасквиль. В конце концов книжонку Кремер выпустили в виде фельетона в одной берлинской газете. В опубликованном клубке лжи имелось несколько гран правды: в конце концов, авторша сидела со мной за одним столом, у нее было много возможностей для того, чтобы получше узнать меня, и несколько фактов, упомянутых в пасквиле, она могла узнать только от меня. К сожалению, эта чудовищная ложь, как и фальшивые «Признания принцессы», причинили мне огромный ущерб. Впрочем, содержащиеся в сочинении Кремер обвинения оказались настолько мерзкими, что я предпочла не отвечать на них и ничего не опровергать публично.

К тому времени я уже привыкла к циркулирующим вокруг меня слухам и скандальным репортажам. Невозможно было развернуть газету и не наткнуться на статью обо мне. Я не без интереса читаю вымышленные сообщения о моих необычайных и экстравагантных пристрастиях. Но больше всего боли и отвращения причиняли мне ни на чем не основанные материалы о моей личной жизни. Стоило мне заговорить с мужчиной, как его объявляли моим любовником, и мне невозможно было ни с кем дружить без того, чтобы наши отношения не омрачались самыми гнусными домыслами.

Моя жизнь была скучной и монотонной. Я ездила верхом и в автомобиле, а летом путешествовала. Время от времени я навещала папу и маму, которые стали относиться ко мне вполне дружелюбно. Единственное яркое событие произошло в октябре 1906 года, когда король позволил мне на полтора часа встретиться с моими милыми мальчиками. Я преисполнилась радости из-за его доброты и решила взять с собой Монику, чтобы она познакомилась со своими братьями и сестрами.

Встреча состоялась в посольстве Саксонии в Мюнхене. Со мной поехала мама. Меня предупредили, что я должна подчиняться заранее оговоренным условиям и правилам. Мне не разрешили говорить с сыновьями наедине. Особо запретили произносить хоть слово о моем отъезде из Саксонии и моем нынешнем образе жизни.

Приехав в Мюнхен, мы сразу отправились в посольство. Посол Саксонии, который должен был ждать меня наверху, как было договорено, спустился к моему экипажу и, поцеловав мне руку, со слезами на глазах произнес:

– Пойдемте скорее, принцесса, ваши малыши с нетерпением ждут встречи с матерью!

Мы поспешили наверх, и он распахнул дверь салона. День был темный, и сначала я увидела лишь силуэты Юри и Тиа, которые сидели у окна. Я пошла к ним; мне показалось, что комната кружится передо мной; меня раздирали тысячи эмоций, и я не могла поверить, что передо мной в самом деле мои милые дети. Дрожа, – сердце мое переполнилось материнской любовью, смешанной с болью, – я заключила детей в объятия, и они прижались ко мне, как будто мы никогда не разлучались. Мы вместе пообедали, и мальчики рассказали, что папа всегда приказывает им молиться за маму, которая так далеко. Такое напоминание обо мне было приятным, хотя и с привкусом горечи, и я с болью подумала: если бы только Фридрих-Август привез детей ко мне, насколько по-другому все могло бы быть! Время пролетело слишком быстро, и настал миг расставания – не могу найти слов, чтобы его описать. Дети уехали в Канны, а мы с Моникой вернулись во Флоренцию.

Каждый год король просил меня отдать Монику, и всякий раз я умоляла, чтобы мне позволили подержать ее у себя еще немного. Моника была поистине красивым ребенком; она обладала замечательным, солнечным характером и подкупающим обаянием. Мы с ней были неразлучны. Ее общество настолько скрашивало мою жизнь, что я не могла смириться с мыслью о расставании с ней даже на день. Однако ужасное давление в конце концов стало для меня невыносимым. Мне указывали, что моя любовь эгоистична; просили не лишать мою дочь тех преимуществ, которыми она обладает по праву рождения, настаивая, чтобы она разделяла мой несчастный жребий. Я всегда пыталась совершенно беспристрастно относиться к собственным делам и потому всесторонне обдумала вопрос о будущем Моники. Я решила на время отставить в сторону свою материнскую любовь… В конце концов я пришла к выводу: если ей все равно суждено уехать в Саксонию, для нее гораздо лучше ехать, пока она еще маленькая. Тогда никто не сможет упрекнуть меня в том, что я держала ее при себе, пока она не вырастет настолько, что ее можно будет настраивать против родственников. Я не хотела, чтобы дочь когда-нибудь обвиняла меня в том, что я лишила ее принадлежащих ей по праву привилегий. И хотя она, наверное, была со мной очень счастлива, мне показалось, что мой долг – вернуть ее отцу. Могу лишь надеяться, что судьба моей маленькой Моники как принцессы будет счастливее, чем моя собственная участь.

С огромным трудом я разорвала последнюю нить, соединявшую меня с прежней жизнью. Однако я знала: мой муж будет любить Монику, и она, по крайней мере, не будет страдать от недостатка привязанности. Эта мысль облегчила расставание, но милосердное Провидение скрыло то, что готовило для меня будущее. Тогда я еще не знала, что мне больше не позволят увидеться с детьми и что их привязанность ко мне ограничится воспоминаниями детства.

Конечно, ни одну мать нельзя лишать материнских прав, если на то нет веских поводов. Иногда обстоятельства разлучают мужей и жен; любовь умирает, а привязанность выцветает. И все же жестоко не давать матери видеться с собственными детьми.

Я старалась собрать свою жизнь по кусочкам и делать хорошую мину при плохой игре, но мои враги неустанно продолжали преследовать меня. Я хотела, чтобы меня защищали как жену, чтобы языки клеветников умолкли. Вот одна из причин, почему я вышла замуж за синьора Тозелли. В силу странной склонности тушеваться, которая иногда охватывает Габсбургов, я решила выйти за человека, который не мог похвастать хорошей родословной и не обладал несметными богатствами.

После моего второго замужества родители совершенно отдалились от меня. Им, ревностным католикам, противна была сама мысль о повторном браке; они считали, что я не имела права идти на такой шаг, поскольку мой брак с Фридрихом-Августом не был аннулирован Ватиканом.

Здесь заканчивается моя история, насколько она имеет отношение к более или менее публичной жизни кронпринцессы Саксонии. Я попыталась объяснить, что на самом деле происходило при дворе в Дрездене и что я претерпела от рук бессовестных врагов. До настоящего времени меня осуждали без суда. Теперь я ответила на предъявленные мне обвинения.

Я знавала роскошь и теневую сторону жизни; я поднималась на вершины радости и спускалась в глубины печали, но по-прежнему рада друзьям, которые меня любят, и с нетерпением жду лучшего будущего.

Так точно я, приветом теплых слов

Растроганный, с сердечным замираньем

Ловлю, друзья, звук ваших голосов,

Ослабленный далеким расстояньем[51].

Иллюстрации

Луиза Тосканская, бывшая кронпринцесса Саксонская

Мой отец Фердинанд IV, великий герцог Тосканский

Резиденция архиепископа в Зальцбурге, место моего рождения

Королевский дворец. Дрезден

Мой муж, король Саксонии Фридрих-Август

Мы с мужем и наш первенец Юри (ему 5 недель)

Моя золовка, принцесса Матильда Саксонская

Мой старший сын Георг (Юри), кронпринц Саксонский

Я в маскарадном костюме Марии-Антуанетты

Мой младший сын, принц Эрнест-Генрих Саксонский (Эрни)

Барон Георг фон Мецш, сказавший обо мне: «Я погублю эту женщину, но погублю ее медленно»

Классная комната в королевском дворце. Дрезден

Мой свекор, покойный король Георг Саксонский

Мой второй сын, принц Фридрих-Кристиан Саксонский (Тиа)

Мой муж: снимок, сделанный мною

Мои дочери, принцессы Маргарет, Мария-Алиса и Анна-Моника

Моя младшая дочь, принцесса Анна-Моника Саксонская

Мои три сына, слева направо: Юри, Эрни, Тиа (май 1909 года)

Примечания

1

Франц I Стефан (1708–1765); герцог Лотарингии с 1729 г. (под именем Франциск III), герцог Бара (под именем Франсуа III Этьен). Тосканой правил под именем Франческо II. C 1745 г. – император Священной Римской империи германской нации. Основатель лотарингской ветви немецких Габсбургов. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Мария-Луиза Австрийская (1791–1847), вторая супруга Наполеона I, императрица Франции (1810–1814).

3

Марии-Луизе придется привязать к окну простыни и бежать (фр.).

4

Торжественный ужин (фр.).

5

Любовная связь, роман (фр.).

6

Маленькая буржуаза (фр.).

7

Псевдоним (фр.).

8

Австрийский император уступил Ломбардию по рекам По и Минчио Франции, а затем Наполеон III передал ее королю Сардинскому Виктору-Эммануилу в обмен на Ниццу и Савойю, отошедшие Франции.

9

Прощай, отец Леопольдо! (ит.)

10

Опрятные (фр.).

11

Луиза-Мария-Тереза Французская (1819–1864), дочь Карла-Фердинанда, герцога Беррийского, и Марии-Каролины Бурбон-Сицилийской.

12

…Это лишь почитание этикета (фр.).

13

Ограничен (фр.).

14

Полежав в могиле с моей прославленной супругой, я непременно должен ожить с красивой женщиной (фр.).

15

Посмотри на меня как следует, Луиза, я редкая птица. Я твой прадед, который сейчас стар и отвратителен (фр.).

16

Елизавета Баварская, императрица Австрии (1837–1898), супруга императора Франца-Иосифа I, известная под уменьшительно-ласкательным именем Сисси, которым ее называли родные и друзья.

17

Тяжелые четверть часа (фр.).

18

Вдвоем (фр.).

19

Тереза-Кристина Бурбон-Сицилийская (1822–1889), супруга императора Педру II.

20

Шифон (фр.).

21

Фердинанд I (до 1887 г. принц Фердинанд-Максимилиан-Карл-Леопольд-Мария Саксен-Кобург-Готский) (1861–1948), с 1887 г. князь Болгарии, с 1908 по 1918 г. – царь Болгарии, основатель Третьего Болгарского царства.

22

Моя маленькая кузина-полиглотка (фр.).

23

Она очень красива, и я была бы рада получить ее в качестве дочери (фр.).

24

В первый раз женщина говорит мне такое (фр.).

25

Прошу у вашего величества разрешения выдать мою дочь Луизу замуж за принца Фридриха-Августа Саксонского (фр.).

26

Ура! (нем.)

27

Жаль, что ты попала в нашу семью (фр.).

28

Малышка (нем.).

29

Юная красота (фр.).

30

Сильная духом (фр.).

31

Здесь: последний крик моды (фр.).

32

Жаль, что ты попала в нашу семью, потому что ты никогда не станешь одной из нас (фр.).

33

Здесь: трудно было сделать выбор (фр.).

34

Букв.: Стрельба по птицам (нем.).

35

Зеленый свод (нем.).

36

Я думал, что у вас вкус лучше (фр.).

37

После победы Пруссии в войне с Францией в 1871 г. Саксония, как и другие члены Северогерманского союза, стала частью Германской империи во главе с Вильгельмом I. Хотя король Иоганн сохранил некоторую самостоятельность (например, Саксония могла вступать в дипломатические отношения с другими государствами), он считался подданным германского императора.

38

В принципе (фр.).

39

«Буря и натиск» (нем.). Так называлось литературное движение в истории немецкой литературы в 70-х гг. XVIII в., связанное с отказом от культа разума, свойственного классицизму эпохи Просвещения, в пользу принципа свободного творчества, не стесненного правилами. Феодальной сословной морали сторонники движения противопоставляли идеал независимой личности.

40

«Король умер» (фр.), начало традиционной французской фразы «Le Roi est mort, vive le Roi!» («Король умер, да здравствует король!»), произносимой при провозглашении нового монарха в некоторых странах.

41

Не важно (фр.).

42

Я обвиняю (фр.). его приказы, никогда не кусают своего хозяина.

43

Нервный срыв (фр.).

44

Любовная связь (фр.).

45

Беспощадно (фр.).

46

У нас есть и другие дети, мы не можем заботиться только о тебе (фр.).

47

После меня – хоть потоп (фр.).

48

Беременна (фр.).

49

Все понять – значит все простить (фр.).

50

Необдуманный поступок (фр.).

51

Г.У. Лонгфелло. Посвящение (пер. Д.Л. Михаловского).

Content

Тосканская Луиза История моей жизни. Наследная принцесса Саксонии о скандале в королевской семье

Луиза Тосканская История моей жизни. Наследная принцесса Саксонии о скандале в королевской семье

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Иллюстрации

Примечания