Бьянка Питцорно

Торнатрас

Tornatrás by Bianca Pitzorno

©1993 Arnoldo Mondadori Editore S.p.A., Milano

© 2015 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© ООО «РОСМЭН», 2021

Лалли, как всегда;

Анне К. и Лоле Ф.,

моим дорогим подаркам ко дню рождения;

моей кубинской крестнице Сузи де ла Каридад,

Франческо Форти Граццини.

И наконец, Нестору и Хуану Карлосу Картолини

Часть первая

Глава первая

Когда я вырасту, напишу роман о своей жизни.

Первая часть будет о моей жизни от начала и до одиннадцати лет, и я уже знаю, что там будет в конце: я стану богатой и перееду жить в другой город.

Что будет во второй, пока не знаю, потому что она еще не началась. Э-будем-посмотрети, как говорит Араселио, жених моей тети Мити́.

Только сегодня утром я шла на кухню готовить завтрак для Лео и представить себе не могла, что еще до того, как начнется вечерний тележурнал, окажусь наследницей. Несмотря на мой день рождения, настроение у меня было отвратительное. Я знала, что не получу никакого подарка. И торта со свечками тоже не будет. Вдруг вспомнился прошлогодний день рождения и как папа играл на скрипке в честь моего десятилетия. Со злости я разбила тарелку об стол и потом в ванной так терла Лео лицо мокрым полотенцем, что этот хлюпик тут же распустил нюни. А мама даже ничего не заметила.

Я хочу, чтобы во второй части романа мама перестала включать телевизор с утра пораньше и провожала нас до дверей, когда мы уходим в школу. Потому что то, как она ведет себя в последних главах первой части, терпеть уже просто невмоготу.

Тетя Мити говорит, что, когда мы переедем в Милан, все точно будет по-другому.

Э-будем-посмотрети.

Глава вторая

Утром двадцать первого мая Коломба Тоскани вышла из школы после уроков и направилась на задний двор, чтобы забрать Лео. Он освободился на двадцать минут раньше и играл в футбол с двумя друзьями, которые тоже дожидались старших братьев-сестер.

Вместо ворот они поставили ранцы, двое мальчишек были нападающими, а Лео – вратарем. Волосы у него взмокли от пота, а штаны на коленках были перепачканы землей и травой. Коломба вздохнула: будь ее воля, он бы и ходил в них всю неделю, но училки первых классов были ужасные придиры и вредины. Если кто-то являлся в класс одетым не с иголочки, они сразу поднимали шум и строчили записки родителям. Так что дождаться субботы не получится, придется устраивать стирку в среду.

– Заканчивай, – поторопила она брата.

Помогла надеть ранец, взяла крепко за руку и потянула к выходу.

Она была не единственной девочкой, которой приходилось тащить из школы младшую сестру или брата. Но никому больше не нужно было ходить в магазин за продуктами и готовить обед. Поесть раньше трех им с Лео никогда не удавалось.

Конечно, было бы намного лучше обедать в школьной столовой. Но, во-первых, обеды эти были семье Тоскани не по карману, а во-вторых, Коломба знала: если она не приготовит обед, не накроет на стол и двадцать раз не позовет маму есть, та и не вспомнит о еде. Предоставленная самой себе, она будет питаться исключительно солеными орешками и шоколадом, не покидая своего обожаемого кресла перед обожаемым телевизором.

Раньше мама такой не была. Она прекрасно готовила и с вечера выбирала в кулинарной книге, что приготовит завтра. Рассчитывала протеины, витамины, белки и углеводы, нужные мне и Лео, чтобы хорошо расти. В то время – прошел всего год, но кажется, будто век, – она всегда следила, чтобы в доме был порядок. И одевалась элегантно. И ходила по субботам в парикмахерскую. И если только замечала на бусах хоть какую-нибудь царапинку, безжалостно выбрасывала их на помойку.

Но когда не стало папы, все изменилось.

Мой отец погиб при кораблекрушении. Корабль, на котором он работал музыкантом, затонул в Тихом океане. Отец успел проработать в этом оркестре два года. Играл на скрипке, но, если было нужно, на фортепиано тоже. Когда он устроился на эту работу, наша семья поселилась в Генуе, рядом с портом, чтобы папа всегда мог забежать и обнять нас в промежутке между круизами.

Теперь мы могли жить где угодно, ведь он уже не вернется. Теперь мой отец спит на дне моря – среди рыб, водорослей и кораллов, как говорится в тех стихах, которые читала на его похоронах тетя Динучча. Каждый раз, как я вспоминаю эти стихи, у меня по спине бегают мурашки.

«Геркулес» затонул со всеми людьми, которые были на борту. (Чудом спаслись только десять пассажиров – они отплыли на лодке и были далеко, когда корабль ушел под воду.) Музыкальные инструменты тоже пошли на дно. И папина скрипка по имени Филиппо. Папа говорил, что у инструментов должны быть имена, как у людей. Поздно вечером, когда я лежу в постели, засыпая, мне иногда кажется, что я слышу голос Филиппо. Потом я понимаю, что это музыка из телевизора, и тогда мне становится совсем-совсем плохо.

Мама так и не оправилась от удара. Поначалу она плакала все дни и все ночи. Когда мы уходили в школу, она боялась оставаться дома одна. И рядом не было ни подруги, ни родственницы, чтобы чем-нибудь ее утешить или просто побыть рядом.

У мамы есть две золовки – это папины сестры. Он называл их «девчонки», потому что, хотя и той и другой уже исполнилось пятьдесят, обе они не замужем. Но они живут в Милане и ходят на работу. Тетя Динучча – медсестра в поликлинике, а тетя Мити – секретарша в адвокатском бюро. Поэтому через неделю после похорон (хотя там не было ни гроба, ни покойника) им пришлось вернуться домой. Они часто звонят, чтобы узнать, как у нас дела, но от этого не легче.

Подруг у мамы в Генуе нет. Когда все произошло, мы только недавно сюда переехали и еще толком не успели (я и Лео тоже) ни с кем познакомиться.

Оставаясь одна дома, синьора Тоскани начала проводить все больше времени у телевизора. Конечно, она смотрела его и раньше – в конце концов, для чего его покупали? Но раньше его включали на пару часов в день – посмотреть тележурнал или какую-нибудь интересную передачу. Коломбе и Лео мама разрешала смотреть только детские передачи, и то не целыми днями. Летом в хорошую погоду шла с ними на пляж или в парк или, если у нее были дела, отпускала играть во двор до самого ужина.

Когда муж был дома, телевизор (за исключением футбольных матчей) вообще не включали, потому что рассказы о последнем плавании всегда были несравнимо интереснее.

– Вот уйду опять в море, тогда насмотритесь на Большого Джима, – шутил он.

На самом деле Большого Джима звали Риккардо Риккарди. Он был журналистом и вел на канале «Амика» цикл передач, имевших огромный успех у домохозяек. К себе в студию Риккарди приглашал не актеров, не певцов и не ученых, а самых обыкновенных людей – поссорившихся влюбленных, которые хотели помириться, или тех, у кого случилось какое-нибудь несчастье, кто с мокрым от слез лицом описывал свои злоключения. Риккарди выслушивал с понимающим видом, говорил что-то утешительное, просил телезрителей звонить с советами, советовал сам… У него была обворожительная улыбка, и вообще он был больше похож на актера, чем на журналиста. Коломба и ее отец в шутку прозвали его Большой Джим – в честь игрушечного супермена с мускулами, которого Лео выиграл однажды на благотворительной лотерее.

Теперь, вспоминая слова отца, Коломба думала, что шутка, как ни странно, часто становится реальностью.

Превращение произошло не сразу, а постепенно. После отъезда золовок Эвелина Тоскани начала включать телевизор каждое утро, как только дети уходили в школу. Но когда они возвращались к обеду, сразу выключала его и старалась, чтобы все было как прежде.

День ото дня она все больше привыкала к этому почти домашнему кругу, где можно было услышать столько душещипательных историй, похожих на ее собственную, но всегда кончавшихся хорошо.

Просыпаясь, дети слышали то голос ведущего ток-шоу, то сцены из сериала, то возбужденные возгласы из телерекламы. И засыпая ночью, они продолжали слышать то же самое.

Иногда первоклассник Лео, вернувшись из школы и бросив в угол рюкзак, начинал с жаром рассказывать:

– Мама, знаешь, сегодня наша учительница…

Но мать ласково прерывала его:

– Подожди, пусть бедная синьора Джанкарла договорит. Интересно же, почему свекровь никогда не приходит к ним обедать…

Но сразу после программы «Живая жизнь» начинался какой-нибудь детектив, телеигра, сериал, теледебаты между политиками, соревновавшимися, кто кого перекричит, и Лео, не дождавшись, отправлялся играть во двор.

Или, что еще хуже, он незаметно пристраивается на ручке кресла рядом с мамой и смотрит что попало вместе с ней. Ладно бы нашел фильм о животных, мультик, какую-нибудь детскую программу! Но нет: что интересно маме, интересно и ему. Даже эта ужасная вечерняя передача «Хозяева в собственном доме», в которой лысый и прилизанный Валерио Каррада изрыгает проклятия иммигрантам. А эти двое сидят и тупо слушают, глядя ему в рот.

Лео уже знает наизусть все рекламные заставки, марки батончиков и игрушечных сюрпризов. Время от времени он начинает ныть, что несчастнее его нет никого на свете, но не потому, что он – как, между прочим, и я – лишился отца, а потому, что шкафы в нашей комнате не набиты видеоиграми, говорящими игрушками, роботами-монстрами, трансформирующимися в танки, игрушечными воинами всех мастей и радиоуправляемыми машинами.

– Нельзя иметь все, что видишь, – говорила брату Коломба. – К тому же тебе это очень скоро надоело бы. Так было у меня с Барби, когда жена твоего крестного привезла мне из Америки сразу семь штук.

А мать, наоборот, готова была покупать Лео любую ерунду (только вот денег у нее не было). Когда родились дети, они с мужем обещали друг другу не баловать их и дать обоим хорошее образование. Но сейчас все эти обещания были благополучно забыты.

Папа всегда говорил, что есть вещи действительно необходимые, а есть те, которые кто-то хочет нам навязать, чтобы набить свой собственный карман.

– Из сотни вещей, которые реклама называет совершенно необходимыми для счастья, – говорил он, – лишь четыре или пять требуются тебе по-настоящему. Все остальные нужны только тем, кто их продает, и больше никому.

Я ненавижу телевизор. Вы уже это поняли, да?

Когда-то у меня были любимые передачи, например про котов-сыщиков или та, в которой два брата и одна очень толстая женщина всех здорово пародировали. Мне нравились фильмы о природе, научных открытиях и о тех странах, где все не так, как у нас. Еще музыка – рок-концерты, классика, фолк и джаз. Даже опера. Если я чего-то не понимала, то спрашивала у отца, и он мне все объяснял.

Теперь, когда Коломба просила мать переключиться на «Телекуоре», потому что там шло что-то интересное, та отвечала, что это невозможно. Синьора Эвелина никак не могла пропустить эту викторину или это ток-шоу, где невоспитанные люди только и делали, что перебивали и оскорбляли друг друга. И причины были по большей части совершенно дурацкие.

Да и выбирать теперь стало особенно не из чего. Коломба помнила, что, когда она была маленькой, по телевизору с хорошей антенной ловилось каналов пятнадцать или двадцать. Было общественное телевидение, частные каналы, несколько зарубежных. Потом, как заметил отец, некоторые из них разрослись и поглотили остальные.

Они заняли все пространство и все волны – не морские, как объяснил мне отец, а воздушные, они еще называются эфиром и похожи на радиоволны. Владельцы этих каналов с помощью рекламы ужасно разбогатели и потребовали принять такие законы, что другие итальянские каналы вскоре не выдержали и закрылись, а смотреть зарубежные стало почти невозможно. Из итальянских осталась всего одна местная телестанция, но она работает только на маленьком расстоянии, и видимость у нее плохая – все дрожит и расплывается, – а звук еще хуже.

В последние годы из больших телестанций, транслирующих на всю Италию, осталось только две: «Амика» и «Телекуоре». Программы у них не очень различаются. Главное различие в том, что по «Амике» почти всегда показывают Большого Джима, то есть Риккардо Риккарди, а по «Телекуоре» – худющую и рыжую Камиллу Гальвани. Пишут, что они ненавидят друг друга и каждый старается переманить к себе телезрителей. А еще считаются журналистами!

Папа говорил, что журналисту положено ездить по свету в поисках новостей, наблюдать за событиями, беседовать с незнакомыми людьми и следить, чтобы разные знаменитости говорили правду. Что это за журналист, который только и знает, что сидит в телестудии, загримированный, как актер, и обсуждает с гостями всякую ерунду, к тому же заранее все отрепетировав?

Одно время Коломба делала уроки за кухонным столом. Ей нравилось, что там тепло и нескучно. Потом она попробовала сбежать от беспрестанного шума телевизора в свою комнату. Но даже с плотно закрытой дверью вся эта какофония стояла у нее в ушах и совсем не давала сосредоточиться.

– Попробуй закрыться в ванной и заткнуть уши ватой, – предложил Лео.

Ванная была в конце коридора, и Коломба приноровилась делать уроки, устроившись с тетрадью на унитазе.

Жаль, что нельзя было перетащить туда же и стоявшее в прихожей фортепиано. Поэтому занятия музыкой пришлось прекратить.

У меня такое чувство, что я предала папу, но с этим дурацким телевизором я не слышу даже метронома.

Маме вообще наплевать, буду я заниматься музыкой или нет.

Иногда я думаю: вот бы какой-нибудь актер или журналист обратился с экрана к моей маме, как в фильме «Пурпурная роза Каира», и сказал бы: «Дорогая синьора Тоскани (или «Дорогая Эвелина»), вы не заметили, что ботинки Лео уже давно просят каши и что ему пора купить новые?» Или: «У вас закончился стиральный порошок. В холодильнике почти пусто. Пора платить за квартиру…»

Если это говорю я, то в ответ слышу:

– Да, солнышко (она всегда говорит «солнышко», особенно когда хочет от меня отделаться). Поговорим об этом, когда закончится фильм.

И тогда я должна торчать, как собака, у ее кресла и ждать перерыва между этой передачей и следующей, чтобы вставить слово. Только во время музыкальной заставки, которую она видела уже сто тысяч раз, мама обращает на меня внимание. И даже тогда дослушивает мои слова только до середины, потому что боится пропустить начало новой передачи.

– Займись этим сама, солнышко, – обычно отвечает она. – Деньги в первом шкафчике комода.

Глава третья

Зарплата маэстро Тоскани выплачивалась каждый месяц его вдове, и надо было ходить за ней на почту. Каждый раз Коломбе стоило огромных усилий убедить маму обойтись одно утро без кресла и телевизора.

Стоя с мамой в очереди к окошку, Коломба раз от разу все больше замечала, как та переменилась. А ведь когда мама с папой только поженились и потом, когда родились дети, мама была такая красивая, что прохожие оборачивались.

Когда при маленькой Коломбе кто-то говорил: «Как же эта девочка похожа на маму! Просто вылитый портрет!», она надувалась от гордости и бежала к зеркалу, чтобы убедиться в этом еще раз.

Мало того, что мама изменилась. Ей, кажется, вообще наплевать, как она выглядит. Иногда в рекламе показывают молодых мам – красивых, стройных, элегантных, хорошо причесанных, даже когда они чистят кафель на кухне или в ванной (интересно только, как они довели его до такого состояния). Тогда мама украдкой вздыхает, и глаза у нее начинают странно блестеть.

Но если по дороге с почты я предлагаю: «Давай заглянем в «Упим» и купим тебе новое платье?» или: «Может, зайдем по дороге в парикмахерскую?», она испуганно отвечает: «Нет, что ты. Идем домой».

Иногда Коломба не могла сдержать раздражения. Неужели мать думает, что это горе свалилось только на нее? Ей вот тоже не хватает отца, так что выть хочется. Что-то болит в груди, как рана, – тупая, непроходящая боль.

Коломба чувствовала себя покинутой и преданной и никак не могла смириться с такой несправедливостью.

«Почему это должно было произойти с их кораблем? Почему именно с моим папой?» – каждую ночь думала она, чувствуя комок в горле.

Но в общем жизнь продолжалась, каждый день нужно было просыпаться, вставать, идти в школу. Случалось и смеяться (хотя и не без некоторого чувства вины), сердиться, думать о будущем, о каникулах, скучать, беспокоиться. Все лучше, чем забиться с телевизором в уголок столовой, становясь день ото дня бледнее, как бобы, проращенные под кроватью для урока ботаники.

Со мной она не соглашается никогда, зато верит всему, что говорят с экрана. Верит телеведущим, журналистам, сообщениям об открытии новых чудодейственных лекарств, всем обещаниям рекламы, сплетням о рок-звездах и принцессах Монте-Карло. Иногда я начинаю бояться, что еще немного, и она поверит бреду Валерио Каррады, который вопит, что все беды от черных и цветных, что они вторглись к нам, как варвары во времена Римской империи, и вот-вот погубят Италию. Этот Каррада – застройщик, занимается реконструкцией старых кварталов и возведением новых. Он называет их Белейшими, потому что темнокожих туда не пускают, и даже смуглых – даже южан.

Но настоящей бедой для нас стало мамино пристрастие к телерекламе. Ничего не стоит убедить ее, что ей позарез нужно кольцо с бриллиантом, персидский ковер, тренажер или омолаживающий крем.

– Какая скидка! – волнуясь, говорит она. – Этот шанс никак нельзя упустить!

Я стараюсь оставаться спокойной и объясняю ей, что с одной папиной зарплатой мы не можем себе этого позволить.

Но на прошлой неделе, когда я была в школе, мама все-таки не удержалась. Этим гадам на «Амике» удалось всучить ей газонокосилку, и не маленькую, садовую, а для площадки для гольфа. Это притом что наша квартира находится на пятом этаже.

Мама позвонила им, и, когда мы пришли из школы, огромная коробка уже стояла в прихожей, а курьер успел удалиться, прихватив все деньги, на которые мы должны были дотянуть до конца месяца.

При виде пустого ящика я пришла в ужас и закатила ей такую сцену, что мама ударилась в слезы. И все равно она продолжала доказывать, что покупка очень удачная:

– Ты только подумай, я позвонила среди первых тридцати покупателей и получила скидку в пятьдесят процентов.

– Да хоть за полцены, зачем она нам сдалась? Она же нас не накормит, – кричала я. – И счет за электричество не оплатит.

А ей-то что, если она сидит себе дома, а платить за все и делать покупки все равно должна я.

Продавщица в продуктовом магазинчике, где у семьи Тоскани и так уже был большой долг, снова увидев перед собой Коломбу с опущенными глазами, на этот раз взбунтовалась:

– Ну уж нет! Хватит! Скажи матери, если она не оплатит кредит, пусть поищет себе других дураков.

К счастью, в буфете еще оставалось сколько-то риса и бобов, и семье Тоскани удалось продержаться до конца месяца на «пище ангелов и ковбоев» – так говорил Лео, насмотревшийся по телевизору старых фильмов с Бадом Спенсером.

Коломба старалась, чтобы брат этого не заметил, но в последние дни она была как на иголках. Питаться одним рисом и бобами не очень-то полезно, особенно для Лео. К тому же их, скорее всего, не хватит до следующей зарплаты. И наконец, как уже говорилось, перспектива остаться в день рождения без подарка и без торта со свечами ее совсем не радовала.

Устраивать праздник и приглашать подруг я не собиралась. Тем более что их у меня нет и никогда не было. Прежде чем переехать в Геную, мы никогда не жили подолгу в одном городе. Папа заключал контракты с разными оркестрами, и мы кочевали с места на место, так что по-настоящему с кем-то подружиться я не успевала.

Когда мы поселились в Генуе, я думала, что здесь наконец-то будет время. Но в этом доме совсем нет моих сверстников. Есть или совсем маленькие, или, наоборот, почти взрослые – лет семнадцати-восемнадцати.

Вся надежда была на школу. В моем классе училось (и сейчас учится) одиннадцать девочек – со мной двенадцать. Я хотела, конечно, дружить с одной из них. Начала присматриваться – и они ко мне. Нужно ведь время, чтобы понять, нравится тебе кто-то или нет. Они все были вместе с первого класса, а я только появилась.

Потом однажды (этот вечер я никогда не забуду) нам позвонил владелец «Геркулеса» и сообщил о кораблекрушении. Наша жизнь перевернулась, как дерево, поваленное ураганом, – с вывороченными корнями и поломанными ветками.

Тут уже было не до дружбы.

Когда я вернулась в школу, мои одноклассники, мальчики и девочки, положили мне на парту открытку с сочувственными словами и маленький подарок. Не знаю, сами додумались или учителя подсказали? Мне было все равно.

Я тогда ни о чем не могла думать – только об отце. Мама вообще все время рыдала. Тети уехали в свой Милан, и кто-то должен был заниматься домом и Лео.

А теперь, если бы я даже хотела, то постыдилась бы позвать кого-нибудь к нам домой делать уроки. Во-первых, этот вечно орущий телевизор. Во-вторых, беспорядок: немытые окна, неубранные постели. Я не могу уследить за всем. К тому же я боюсь, что, если кто-нибудь узнает, как мы живем, нас с братом могут забрать в интернат. Я видела такое в одном телефильме. Нет уж, спасибо, лучше быть ото всех подальше.

Глава четвертая

«Интересно, она вообще помнит, что у меня сегодня день рождения?» – думала Коломба, возвращаясь домой из школы.

Лео, как всегда, приходилось тащить как на аркане: по дороге он пинал пустые банки из-под пива, останавливался у каждого киоска, разглядывая всякую разрекламированную ерунду, и канючил:

– Купишь? Купи, а?

Брат у нее был избалованный, отчасти по ее собственной вине, потому что Коломба считала его слишком маленьким, чтобы делиться с ним семейными проблемами.

Они подошли к подъезду. Прежде чем войти в лифт, Коломба бросила взгляд на почтовый ящик и вздрогнула, увидев там белый конверт: «Ну конечно, хозяин требует оплату».

В последнее время к ее страхам прибавился еще этот: их могут выкинуть на улицу. Когда в тележурнале показывали судебного пристава в сопровождении полиции, приказывавшего освободить помещение, и потом выброшенные на улицу мебель и матрасы и растрепанных женщин с младенцами на руках, она думала: «Где они будут сегодня ночевать? Куда бы мы пошли, если бы такое случилось с нами?»

Но конверт оказался адресован лично мне, и в нем была записка с поздравлением. «Поздравляем тебя, наша дорогая девочка. Будь здорова и счастлива. Когда будешь задувать свечки на торте, вспомни о двух твоих старых скрипучих тетках. И купи себе что-нибудь приятное».

В конверте, между двумя картонками, чтобы никто не увидел на просвет, были три купюры по десять тысяч лир.

У меня как гора с плеч свалилась. Даже не из-за денег, которых хватало только на обед и на торт. Просто это означало, что в мире есть еще кто-то, на кого я могу положиться.

Какая же я дура, что не попросила помощи у «девчонок»! Давно нужно было забыть о гордости и обратиться к единственным оставшимся у нас родственницам.

Дело в том, что, когда мама начала вести себя так странно, я думала, что это скоро пройдет. И потом мне было стыдно на нее жаловаться. Все равно как на одноклассницу, которая что-то сделала не так в отсутствие учителя. Я думала, что как-нибудь справлюсь сама.

«Но теперь уже хватит отмалчиваться, – подумала я. – Вот поедим, и позвоню тете Мити, расскажу ей все как есть».

На обед у Тоскани в тот день были лазанья и картофельная запеканка из закусочной, ветчина и чипсы. При виде торта-мороженого «Мерингелла» мама оживилась и воскликнула:

– О, это же мой любимый торт! Его всегда рекламируют в том ролике с неаполитанским поваром! Умница, Коломба, что вспомнила.

Она не спросила, на какие деньги это все было куплено. Может быть, подумала, что снова в кредит. А завтракая, она краем глаза поглядывала на экран – не началась ли программа «С открытым сердцем», автором и бессменным ведущим которой был неповторимый Риккардо Риккарди. Пропустить хоть пять секунд казалось ей невозможным.

Закончив мыть посуду и прибрав на кухне, Коломба вынесла телефон в коридор и закрыла за собой дверь. Излишняя предосторожность: мать была целиком поглощена сложной и драматической историей сегодняшних гостей передачи «С открытым сердцем».

Она набрала код Милана, потом номер рабочего телефона тети Мити. И вздохнула с облегчением, услышав ее голос:

– Адвокатское бюро Чеккетто и Паллавичини. Кто говорит?

– Это я, тетя.

– Вот это сюрприз! С днем рождения, деточка. Ты получила наше поздравление?

– Да, – ответила Коломба. И замолчала, не зная, с чего начать. – Послушай, тетя…

– Что-то не так, детка? У тебя голос какой-то странный…

– Я больше так не могу! – выпалила она и, всхлипывая, рассказала всю-всю правду – и как она боится, что их могут выселить, и что мама сделалась почти как бомжиха, да, как те, что спят в подъездах, обложившись сумками со всяким тряпьем.

Тетя Мити слушала молча. Не перебивала и не спрашивала. К большому облегчению Коломбы, она не стала бросать упреки в адрес мамы и давать советы ей самой, не мешала выговориться и потом сказала:

– Не плачь, успокойся, деточка. Я только предупрежу адвоката Чеккетто и сразу на вокзал. Жди! У меня для вас есть очень хорошая новость. Я не написала тебе, потому что хотела рассказать при встрече. Или лучше… Зачем поезд? Попрошу Араселио, чтобы меня довез. Так будет быстрее.

Коломба привалилась спиной к стене и выдохнула. Ей показалось, что кто-то снял с ее души огромный камень. Не кто-то, а тетя Мити.

Араселио – жених тети Мити. Он – иммигрант, хотя и не темнокожий. Бежал из Чили молодым много лет назад, потому что солдаты Пиночета хотели его убить. Работает шофером грузовика, и сам почти такой же большой и толстый, как его грузовик. У него прекраснейший голос – такой мягкий и глубокий… Как тот синий диван, что я видела у кого-то в гостиной. Он знает много красивых чилийских песен и поет их под гитару. Тетя Мити познакомилась с ним на бальных танцах, куда они вместе с тетей Динуччей ходят по воскресеньям.

Всю неделю мои тети работают не покладая рук. Тетя Динучча в своей больнице иногда работает и в ночную смену. Еще тогда, когда у нас был папа и дедушка с бабушкой Тоскани были еще живы, тети дожидались воскресенья и… делали прически, макияж, надевали элегантные приталенные платья, туфли с высокими каблуками (но не шпильки, потому что на шпильках можно навернуться будь здоров) и шли на танцы.

Мама тогда еще не разучилась смеяться и подтрунивала над ними: «В их-то возрасте!»

А папа отвечал: «Моя мама танцевала до восьмидесяти семи лет».

«Девчонки» живут вместе и никогда не стремились выйти замуж. У тети Динуччи тоже есть жених-иностранец: он из Польши и зовут его Станислав. Тете Динучче нравятся блондины. Станислав работает гидравликом в строительной компании. Он играет на фортепиано и скрипке, как и мой папа, и выиграл много кубков на соревнованиях по вальсу. У него длинные усы, как у моржа. Когда он здоровается с женщинами, то делает поклон и целует руку – мне тоже, и я всегда смеюсь, потому что у него щекотные усы.

Ну вот, подумала о них, и сразу настроение стало получше. А Араселио вообще молодец – довез тетю до Генуи чуть больше чем за два часа.

Кроме голоса из синего бархата, у Араселио были еще бархатные глаза, но не синие, а черные. Коломба подумала, что за это время он как будто стал выше и больше. Рядом с ним тетя Мити выглядела совсем худенькой и маленькой. Но когда Коломба обняла ее, она оказалась очень даже мягкой.

– Деточка моя! – воскликнула тетя Мити, крепко прижимая к себе племянницу. – Все, забудь про слезы. Теперь я здесь, и волноваться нечего. Где мама?

Синьора Тоскана была, как обычно, у телевизора и не ждала визита.

– Вы застали меня врасплох… – смущенно пробормотала она, поправляя растрепанные волосы. – Коломба не сказала мне, что вы к нам собираетесь…

– Синьора Эвелина эста муй линда э бонита, – галантно произнес Араселио. – Очень красивая и элегантная.

«Элегантность вашего стола! Форма для выпечки для настоящих ценителей», – громогласно отозвался с экрана телевизора прилизанный тип в поварском колпаке. Началась рекламная пауза.

Лео, который успел заметить, как грузовик Араселио остановился возле их дома, уже мчался вверх по лестнице с мячом под мышкой. Взвыв от радости, он бросился тете на шею.

– Ты похож не на льва, а на волка, – сказала она.

Лео засмеялся и принялся рычать, изображая льва:

– Я лев! Лев! Уарргх!

– Ты очень вкусно пахнешь, – сказала тетя, уткнувшись носом ему в щеку. – Как только что испеченный бисквит.

– С кофе утренний бисквит насыщает и бодрит, – протараторила с экрана Камилла Гальвани, которая, как все теледивы, время от времени снималась в рекламе. Несмотря на белый шелковый пеньюар, предположить, что она только что встала с постели, было сложно – с таким-то макияжем и прической.

– Привет, чико! – воскликнул Араселио, взъерошив Лео волосы.

Тетя Мити ткнула его локтем в бок: кажется, по дороге она надавала ему кучу инструкций, которым он теперь должен был следовать.

– Пожалуйста, Леон, – церемонно произнес тот, – я еще не видеть ваш знаменитый Аквариум. Делай мне компанию, пожалуйста. Я плачу лос бильеттос.

В Аквариуме Лео был только один раз – с папой, в четыре года. Он пришел в восторг от предложения Араселио и от того, как тот интересно произносил слова.

– Пойдем! – сказал он и потянул гостя за руку. – Здесь совсем близко.

– Но вы же только что приехали! – слабо запротестовала синьора Эвелина. – Выпейте хотя бы кофе… – Она прикусила язык, вспомнив, что молотого кофе у них не осталось ни ложечки.

«Чашечка горячего эспрессо добавляет жизни интереса», – пропел из телевизора Риккардо Риккарди, одарив зрителей своей неотразимой улыбкой.

Тетя Мити сделала жест, как будто отгоняла муху.

– Нет, нет, пусть идут в Аквариум, – сказала она невестке. – Нам даже лучше остаться сейчас втроем. Надо поговорить об одном важном деле.

Мама сразу приуныла.

– Понятно, они сказали тебе про газонокосилку. Да, признаю, я плохая хозяйка и плохая мать, – с горечью сказала она, как только закрылась дверь за Араселио и Лео. – Если ты пришла меня отчитывать, Мити, то будешь ломиться в открытую дверь. Правда, я не знаю, что со мной происходит… Я совсем не подумала о детях… Мне очень стыдно… – И она тихо заплакала.

«Хватит стыдиться своих волосатых ног! Пользуйтесь воском „Бархатный персик“», – протараторила с экрана блондинка в купальнике.

Коломба с матерью часто беседовали под дурацкую болтовню телевизора, но тетя Мити фыркнула, схватила пульт и, направив его, как пистолет, в сторону экрана, заявила блондинке с гладкими ногами:

– Ну все, хватит!

В маленькой столовой воцарилась тишина. И в этой тишине тетя открыла сумочку, вынула из нее что-то и положила на стол.

Глава пятая

Мы смотрели и не верили своим глазам. Это была перетянутая резинкой пачка банкнот – толстая, как книга страниц в триста. Ну, например, как «Полисена Пороселло», мой любимый роман. Я посмотрела: купюры по пятьдесят тысяч лир.

«Здесь должно быть больше семи миллионов лир!» – сосчитала я в уме.

– Чтобы дотянуть до конца месяца, нам столько не нужно, тетя! – с тревогой заметила я. – И как мы потом их вернем?

– Действительно, – пробормотала мама. – Мы не можем их принять.

– Принять? Вернуть? Какие глупости вы говорите! – рассмеялась тетя Мити. – Да они же ваши!

– Наши?! – в один голос закричали мы с мамой.

– Ваши, ваши. И в банке есть еще. Я приехала как раз для того, чтобы сообщить вам, что больше у вас не будет никаких проблем с деньгами. Если, конечно, не делать глупости, да, Эвелина? Даже самый глубокий колодец может когда-нибудь обмелеть. Поэтому, хотя доход у вас теперь приличный, постарайся, пожалуйста, сдерживаться и не покупать ненужных вещей.

– Доход? Но что ты такое говоришь? – Разволновавшись, мама схватила пульт и нечаянно сжала его вспотевшими ладонями.

«Изысканный завтрак для ваших котов – и ужин изысканный тоже готов», – успел провопить из телевизора тип в белой рубашке, прежде чем его поскорей заткнули.

Я все никак не могла поверить.

– Тетя, ты решила сделать нам подарок?.. Но где ты взяла такие деньги? Ты же столько не зарабатываешь. Тебе дал их твой адвокат?

– В некотором смысле да. Но они ваши. И есть, как я сказала, еще. Но пусть они лучше полежат пока в банке. Этих должно хватить, чтобы рассчитаться с долгами и осилить переезд, – сказала тетя Мити.

Мы смотрели на нее раскрыв рот, не понимая. Какой переезд? Нас, кажется, никто не выгоняет. Пока, по крайней мере.

– Вас ждет хорошая квартира в Милане, – объяснила она. – В доме в нашем же квартале. Вообще-то там восемь квартир, которые являются вашей собственностью, но семь из них сейчас сдаются.

У меня кружилась голова. Что за абсурд? Семь миллионов наличными, плюс еще в банке? Восемь квартир в центре Милана? Как мы могли стать такими богачами?

Синьоре Эвелине между тем эта новость не показалась такой уж невероятной. По телевизору ей часто приходилось видеть, как простые люди в один момент становились миллионерами. Но странно было то, что они, Тоскани, не участвовали ни в какой денежной викторине и не покупали билетов ни в какой лотерее. Откуда же могло свалиться это богатство?

– Наследство? – робко спросила она.

– Наследство, – с довольной улыбкой подтвердила тетя Мити.

– Но откуда?! – недоверчиво воскликнула Коломба. – От бабушки и дедушки Тоскани? Ты и тетя Динучча пошли работать в шестнадцать лет, чтобы дать папе возможность учиться… А дедушка и бабушка Бальди умерли, ты же знаешь, когда мама училась в школе и еще даже не встретила папу. Умерли, не оставив ни сольдо, так что ей пришлось тоже бросить учебу и пойти в секретарши.

Фотографии маминых родителей (когда она была еще маленькой) хранились в семейном альбоме, и еще две висели в серебряных рамках в гостиной и в спальне. Ее звали Эльвира, его – Леоне. С ними все было ясно. Никто не рассказывал про них романтических и экстравагантных историй, как про чету Тоскани.

«Они жили очень дружно. Добрые, щедрые, спокойные, – рассказывала про них Эвелина. – Настоящие домоседы. Кроме меня, у них не было никаких других родственников. И оба любили меня без памяти».

Она всегда была верна памяти родителей. Поэтому Коломба выпучила глаза, когда мама мечтательно вздохнула:

– Может быть, я оказалась дочерью известной актрисы…

– Ну мама! Ты же знаешь, что такое случается только в кино и книгах.

– А вот и нет. В одной из передач «С открытым сердцем» Риккардо Риккарди беседовал с девушкой, которая…

– Никаких известных актрис, – перебила ее тетя Мити. – Наследство – от Тоскани. Точнее, от твоего отца, деточка.

– Но как же… – начала Коломба.

– Но у него не было ничего, кроме скромного заработка! – возразила мама. – Разве что жалкие чаевые от пассажиров корабля.

– У него была его музыка. И еще доброта и сочувствие к людям…

У мамы глаза опять были на мокром месте. Тетя Мити протянула через стол руку и коснулась ее щеки.

– Эвелина, я уверена, что ты сохранила письма Альваро, – мягко сказала она.

Вместо ответа та кивнула на большую лакированную шкатулку с кроликами, стоящую на телевизоре:

– Они все здесь. – Она снова всхлипнула и утерла слезы рукой.

– Вы не помните, чтобы он писал вам из последнего круиза что-нибудь о графе Райнольди? – спросила тетя Мити.

– Этот сумасшедший старик! – сразу вспомнила Коломба. – Он еще падал в бассейн, а папа его оттуда вытаскивал. И еще он все время был безнадежно влюблен – никакие серенады не помогали!

– Ему удалось уплыть на спасательной лодке вместе с еще девятью пассажирами, – с горечью сообщила синьора Эвелина.

Она так и не простила им, этим десятерым выжившим, что спаслись именно они, а не ее Альваро. В последнем письме муж писал, что эксцентричный старый граф был очень даже мил, давал царские чаевые, а когда чуть не получил инфаркт, протанцевав всю ночь с отвязной девицей из Венесуэлы, попросил перенести его в каюту к Альваро, потому что только рядом с ним ему было спокойно.

– Но он не умер от инфаркта. И не погиб при кораблекрушении. Этот девяностосемилетний старик! К тому же одинокий, не знавший, куда девать свои деньги. Разве это справедливо, Мити? А Альваро был молодым, и у него были мы… Почему его не взяли в эту проклятую лодку?

– Теперь бесполезно об этом думать, – сказала тетя Мити. – Как вышло, так вышло. Граф, однако же, оказался человеком благодарным. Пятнадцать дней назад он умер и перед смертью вспомнил о вас в своем завещании. Родственников у него, как ты знаешь, не было, и, зная о ваших стесненных обстоятельствах, он решил оставить все вам.

Мама так и осталась с раскрытым ртом.

– Все нам. Как будто в телефильме, – пробормотала она.

– Но как ты об этом узнала, тетя? – спросила я.

– Нотариус, у которого хранится завещание, дружит с моими адвокатами и сразу поставил нас в известность.

– А ты уверена, что на наследство нет других претендентов? – с тревогой спросила мама. В телесериалах наследники всегда дрались между собой до последнего.

– Не волнуйся, с этим все в порядке. Близких родственников у него нет. Адвокаты проверяли, поэтому я не сразу вам сообщила, чтобы не было разочарований. Завещание составлено как надо. И подумайте только, граф был настолько предусмотрителен, что оставил нотариусу сумму, покрывающую налог на наследство, плюс еще сколько-то на переезд. Так что от вас самих ничего не требуется.

Я уже писала, что в свой одиннадцатый день рождения я разбогатела. Звучит впечатляюще, но, честно говоря, я немного преувеличила.

Во-первых, разбогатела не я, а моя семья: мама, я и Лео. Во-вторых, смотря что под этим понимать. Не подумайте только, что теперь у нас есть виллы, машины, драгоценности, беговые лошади, фирмы, магазины, яхты, собственные самолеты, кредитные карты, картины Пикассо и телохранители, как, например, у Риккардо Риккарди (я вычитала это в телепрограмме, которую покупаю для мамы каждую неделю, и теперь называю его Мильярдо Мильярди и еще Кукарикарди, хоть мама и злится).

У нас есть только эти двенадцать миллионов, которые (так говорит тетя Мити) пойдут на перепланировку квартиры и на обустройство. Потом вдобавок к папиной зарплате мы будем каждый месяц получать арендную плату с семи остальных сдающихся квартир.

По-моему, это очень много, но тетя Мити говорит, что дом старый, жильцы – люди скромного достатка и арендная плата очень низкая. Этих денег нам должно хватать на спокойную жизнь без излишеств – только и всего. Зато бояться и беспокоиться больше не придется. Если, конечно, мама сдержит свое обещание.

Э-будем-посмотрети, как говорит Араселио.

Так заканчивается первая часть истории моей жизни, потому что сейчас 23.46 двадцать первого мая – моего одиннадцатого дня рождения. Через четверть часа начнется вторая часть, но я уже буду спать.

Отложим все до семи часов завтрашнего утра. Спокойной ночи.

Глава шестая

Рассказ о второй части моей жизни должен начаться с приезда в Милан. Но сперва, я думаю, нужно сказать несколько слов о нашем новом доме.

Мы согласились с тетями, что лучше оставить в Генуе большую часть мебели, старой и отслужившей свое, и купить новую. Так и грустных воспоминаний будет меньше.

Прежде всего мы решили расстаться с газонокосилкой. Станиславу удалось продать ее за меньшую цену своему соотечественнику, который работает садовником в загородном клубе.

Телемагазин мама теперь вообще не может видеть.

– Переключи, переключи, ради бога, – кричит она, чуть не плача, как только видит на экране одного из своих недавних фаворитов. – Я поклялась памятью вашего отца, что ничего больше не куплю у этих вымогателей. Из-за них я чуть не уморила вас голодом. Моих дорогих деточек! Никогда себе этого не прощу.

Тот случай произвел на нее такое впечатление, что теперь она решила вообще ничего не покупать самостоятельно, даже в магазинах, и не держать в руках больше сотни лир. Деньги на повседневные расходы она доверила мне, а в остальном целиком положилась на тетю Мити и тетю Динуччу, подписав доверенность на их имя. Они должны были получать арендную плату, ходить на собрания жильцов и заниматься ремонтом.

Тетя Динучча позвонила в строительную фирму, где работал гидравликом Станислав, и заказала перепланировку в новой квартире. Тетя Мити вручила каждому из племянников план их нового жилища и каталог «Икеи», чтобы они сами выбрали себе обстановку. (Прошло время, когда они спали в одной комнате, теперь у каждого будет своя отдельная.)

Поскольку синьора Эвелина наотрез отказалась участвовать в обустройстве нового жилища, остальные комнаты обставляли совместными усилиями тети, племянники (дававшие советы по телефону с каталогом в руках), женихи и еще начальник тети Мити, старый адвокат Паллавичини. Этот последний в упоении двигал картонные трафареты на плане новой квартиры, напоминая в эти минуты ребенка с игрушечным домиком.

Мама вмешалась только один раз, робко предложив купить, кроме мебели, пять телевизоров.

– Пять?! Ты собираешься открыть магазин? – в ужасе спросила тетя Динучча. (Она приехала в Геную со Станиславом, чтобы посмотреть, в хорошем ли состоянии наша стиральная машина, или нужно покупать новую.)

– Один для кухни, один для гостиной и по одному для каждой из трех спальных комнат, – покраснев до корней волос, объяснила мама. – Раз уж у нас есть деньги…

Но тетя Динучча на это не поддалась.

– Ты что, с ума сошла? Хочешь, чтобы дети заболели? В спальной комнате положено спать, – сказала она непререкаемым голосом медсестры.

У мамы глаза наполнились слезами – то ли от стыда, то ли от разочарования. Тогда мы с тетей сжалились над ней и решили сделать уступку – поставить старый телевизор, который все цвета показывает искаженно, в кухне на холодильник.

– Но во время обеда и ужина лучше его не включать. От теленовостей может быть несварение желудка, – сурово заключила тетя Динучча.

(Сомневаюсь, что мама последует ее совету. Новости еще ладно, но в половине второго и в восемь вечера она всегда смотрит прямой эфир, а потом повтор «С открытым сердцем».)

А в гостиной, для которой мы уже приглядели кресло, диван, прочую мебель, ковер и занавески, будет стоять новый телевизор, большой, с плоским экраном, соединенный с видеомагнитофоном. Это я придумала, чтобы можно было записать какой-нибудь хороший детектив на видеокассету и потом пересматривать.

Как хорошо, когда желания так просто исполняются и не надо спрашивать себя каждый раз: «А мы можем себе это позволить?»

Первого сентября открылось после каникул адвокатское бюро, в котором работала тетя Мити. В почте последних дней затесался конверт с надписью «ПРЕСТНЕДВ (Престижная недвижимость S.p.A.)». Во вложенном послании говорилось:

Милан, 27 августа

Уважаемая компания Чеккетто и Паллавичини,

нам стало известно, что один из ваших клиентов унаследовал недвижимость по адресу виа Джиневра, 35 в Милане, принадлежавшую покойному графу Карло Антигьеро Райнольди.

Как вы, наверное, знаете, мы занимаемся оздоровлением исторического центра нашего города и заинтересованы в приобретении квартир и домов, расположенных в вышеозначенной зоне. Просим вас сообщить сумму, за которую ваш клиент согласен уступить нам указанную недвижимость.

С уважением,

от имени «ПРЕСТНЕДВ (Престижная недвижимость S.p.A.)»

уполномоченный администратор Гельвецио Кальци

– Ну надо же, какие нахалы! Кто им сказал, что мы собираемся что-то продавать? – возмутилась тетя Мити (она всегда открывала почту, прежде чем показать ее начальству).

– Что сказала бы на это ваша невестка? – поинтересовался адвокат Паллавичини.

– Она хочет поскорее переехать в Милан до начала учебного года. Никакого резона продавать эту собственность у нее нет. И крыша надежная над головой, и какой-никакой достаток. А если думать о будущем детей, то недвижимость надежнее, чем счет в банке.

– Думаю, вы правы, – кивнул адвокат. – А если бы она согласилась, то что стала бы делать со всеми этими деньгами? Смогла бы сколько-нибудь выгодно ими распорядиться?

– Вы имеете в виду, вложить их в акции и тому подобное? Тут и мы с сестрой растерялись бы. А она, учитывая ее пристрастие к телешопингу, может запросто спустить все состояние в какие-нибудь несколько недель. Ради бога! Лучше будет, если мы ей вообще ничего не скажем об этом предложении.

С этими словами тетя Мити решительно порвала письмо «ПРЕСТНЕДВ» на четыре части и выбросила его в корзину.

Глава седьмая

Мы переехали третьего сентября, так что до начала занятий в школе у нас была целая неделя, чтобы привыкнуть к новому месту. Я перешла в среднюю школу и очень волновалась. Записала меня тетя Динучча. Начальная и средняя школа находятся в одном здании, объяснила она, и от дома близко: несколько минут пешком.

Хотя вещей у нас было немного, Араселио приехал за нами на своем грузовике. Тети остались в Милане со Станиславом – наводить последний лоск к нашему приезду.

Когда мы закрыли за собой дверь и отдали ключ соседке, мама расплакалась. У меня тоже ком стоял в горле. Я хорошо помнила, как мы появились здесь в первый раз, два года назад. Было поздно, и Лео успел уснуть по пути, так что папа нес его на руках. Я держала Филиппо в его черном кожаном футляре. У мамы руки были свободны – она и открыла дверь ключом.

– Эвелина, хочу сообщить тебе, что в этом доме мы будем счастливы, очень счастливы, – громко, не боясь разбудить спавшего на руках Лео, сказал папа и переступил порог.

Он сказал правду, потому что до самого кораблекрушения мы действительно были очень счастливы.

Теперь мы уходили из нашего дома как предатели. Чужие люди придут и побелят стены, в которых папа просверлил дырки для книжных полок. Закрасят дверной косяк, на котором папа, возвращаясь из круиза, отмечал карандашом, как выросли я и Лео.

– Стоило только оставить вас на пять минут, как вы сразу вымахали, – говорил он смеясь.

– No llores, Паломита[1], не плачь, – сказал Араселио, сжав мою руку.

Тетя Мити объяснила мне однажды, что когда он волнуется, то забывает итальянский – на котором и так-то говорит плохо – и переходит на испанский.

Вспомнив, что ему самому пришлось покинуть свой дом совсем без вещей и уехать в чужую страну, где он никого не знал, я постаралась взять себя в руки.

Ехать от Генуи до Милана не так уж долго. А за разговорами время проходит совсем быстро. Лео был в полном восторге от испанско-итальянской тарабарщины Араселио.

– Тетя Мити, а ты хочешь с ним пожениться? – спросил он у нее, когда они въезжали на шоссе.

– Я-то хочешь, чичо. Это она не хочешь. Говорит, хватит два мужчины-адвокаты. Говорит, не хотети уходить от сестра.

– Жалко. Я бы хотел называть тебя дядей.

– Ну и называй, чико. Твоя тетя – mi novia.

Лео рассмеялся:

– Новая? Какая она новая? Она – старая.

– Ну что ты, Леон! Novia на моем языке значить «невеста».

«Сейчас этот гаденыш скажет ему: «Невеста? Старше тебя?» или что-нибудь в этом роде», – с тревогой подумала Коломба.

И прежде чем брат успел открыть рот, выпалила первое, что пришло в голову:

– Араселио, а кто теперь наши соседи? Ты их знаешь?

– No todos, algunos[2]. Дом очень большой. Пять этажей. Без elevador, без лифт то есть. Наверх – ходити ногами.

– А сколько там всего квартир?

– Жди, я считать: восемь ваших – четыре на primero[3] и четыре на segundo этаж. Потом одна квартира очень-очень огромная на terzero этаж, где только кончался большие работы отделка. Джакузи с гидромассаж и сауна, зал для танцы для тысяча гостей и сейф, где я могу помещаться внутри с моя novia – твоя тетя. Много богатый, кто придет там жить.

– Там еще никого нет? – заинтересовался Лео.

– Там они имеют офис. Рабочие говорят, владельщик хотети покупать и делати ремонт все другие квартирас в этот дом.

– Нашу мы не продадим, – заявила Коломба. – Вам стоило таких трудов ее отремонтировать и обставить. И семь остальных тоже. Граф Райнольди хотел, чтобы они были нашими. Ты не знаешь, кто в них живет?

– Ваши жильцы. Они – pobre, бедные, но очень добрые, честные, трудящие. Твоя tia[4], mi novia, говорит, она считать: деньги от семь квартирас – много и можете жить хорошо. Еще один владельщик, el segnor Петрарка, живет на деньги от его шесть квартирас и два магазинос в подвальный этаж. Он художник – работать много, а зарабатывать мало.

– А что он делает?

– Рисует, пишет pinturas[5]. Вообще работать не очень много. Он старый, и у него большой, огромный живот. У него есть секретарь, который тоже готовит еда, – немного странный – и una niña, маленькая девочка, не знаю – дочка или внучка. Ну почти как ты, Паломита.

– Я не маленькая! – возразила Коломба.

– Тебе еще нужна мама, синьорита. И этой девочке с пятый этаж нужна мама. Но мамы там нет, нет синьоры Петрарки.

– А другие дети там есть? – спросил Лео.

– Конечно есть! – ответил Араселио. – Очень много. Бегают, кричают на лестница и во двор. Думаю, больше сто.

– Больше ста? Ты уверен? – засмеялась Коломба. – Пять этажей и больше ста детей? Что у них там, крольчатник, в доме тридцать пять на виа Джиневра?

– Ну может быть, пятьдесят. Или тридцать. Я не очень хорош в математика. Но часто видеть много большие бегать и кричать на лестница и маленькие плакать. Поэтому владельщик третий этаж хотети, чтобы все уходить. Чтобы в доме все тихо и красиво-прекрасно, и продавать очень дорого для богатые люди. Но богатые в вашем доме нет. Богатые не ходят, где дети кричают и где жители с черный кожа. Если только не арабские шейхи с нефть, еще больше богатые, чем они сами.

– С черной кожей? – переспросила я.

Удивительно, что в Милане еще остались какие-то неевропейцы после всего крика, который поднял против них Валерио Карадда со своей партией, «лос мальдитос каррадистас»[6], как говорит Араселио. Надо же, какой интересный у нас дом.

– А это наши жильцы или синьора Петрарки?

– И те и другие, – отвечал Араселио.

– А они говорят по-итальянски?

– Ну конечно! Они много лет в Италии. Почти итальянцы, хотя родились в Африка, Америка и Индия.

– А сколько там семей?

– Э-э, много. Я не считать. Я не хорош в математика, я сказал.

И тут мой брат учинил нечто такое, что до сих пор не укладывается в моей голове: начал ни с того ни с сего напевать на веселый мотивчик рекламной заставки:

– Черные Италию погубят. Гнать их всех, а то нас тут не будет.

Я так и подпрыгнула. К сожалению, эту ерунду я уже много раз слышала.

– Видишь, мама? Насмотрелся передач этого расиста Валерио Каррады! – возмутилась я. Мама не отреагировала, тогда я дернула брата за руку: – Сейчас же возьми свои слова обратно. Представь, что тебя услышал бы Дьюк.

Дьюк, или «этот герцог», как его называет мама, – это американский музыкант (джазист) и большой друг папы. Каждый раз, когда у него турне в Италии, он останавливается у нас. Еще он крестный Лео. Каждый раз, как приезжает к нам, он дарит игрушку или книгу Лео и мне. У Дьюка черная кожа, такая черная, что, когда я увидела его в первый раз – мне было всего три года, – то подумала, что он сделан из черного шоколада. А когда я целовала его в нос, нос смешно расплющивался по щекам, правда, вместо запаха шоколада был обычный запах крема после бритья. Прадедушка Дьюка прибыл в город Новый Орлеан из Африки на корабле, перевозившем рабов. Он был прикован цепями, прямо как в фильме Спилберга «Амистад», который мы недавно видели по телевизору. Он был сыном принца из народности карабали.

«Тебе, как его отпрыску, надо бы называться Принцем, а ты почему-то Дьюк», – шутил папа.

Лео всегда очень гордился своим крестным и не засыпал без подаренного им желто-красного петушка-талисмана. Какая же муха его сейчас укусила?

– Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал? – прошипела я. – Мне просто стыдно быть твоей сестрой.

Но он в ответ лишь скорчил дурацкую физиономию и пропел:

– Черных грузовик не повезет. Кто тут черный – прыгайте за борт.

Тут я не выдержала и влепила ему пощечину, так что он заверещал на весь грузовик. Мама прижала его к себе и погладила по голове.

– Будь с ним помягче. Он маленький, еще многого не понимает, – сказала она.

Она сама не понимает, что ли, что вот так, каждый раз выгораживая, может окончательно его испортить?

– Нет, – обиделся мой брат, – я не маленький, а большой.

Все это время Араселио молчал, но тут решил вмешаться. Такого голоса я у него раньше никогда не слышала.

– Если ты большой, тогда не говорить глупость. Да, хватит, Леон, или я буду снимати тебя с мой камион. И смотри, я говорю серьезный.

Потом он сжал губы и продолжал вести молча. Через некоторое время я услышала, как он бормочет сквозь зубы:

– Этот мальдито Валерио Каррада! Он и его тупой партидо! Их дурацкие программас! Я бы хорошо давал ему по морда, этот суcи́о тибурóн.

«Суcио тибурон» означает «мерзкая акула». Это мне потом объяснила тетя Мити. Мне очень нравится это выражение. Даже произносить приятно. Я записала его в свой ежедневник, чтобы не забыть, но, надеюсь, оно мне не пригодится. Хочу, чтобы в моей новой жизни мне встречались не акулы, а только хорошие и симпатичные люди.

Э-будем-посмотрети.

Часть вторая

Глава первая

Вот теперь вторая часть моей жизни начинается по-настоящему. Начинается в тот момент, когда моя правая нога отделяется от подножки грузовика Араселио и касается миланского асфальта на виа Джиневра.

Они никогда его раньше не видели, но как только грузовик свернул на виа Джиневра и Араселио сказал: «Приехали», Коломба, Лео и даже синьора Эвелина сразу узнали свой дом. Другие были будто только что отремонтированные, с нарядными фасадами, выкрашенными в приятные светлые цвета, а он стоял среди них, как бедный родственник.

Все здания на виа Джиневра были построены сто лет назад, и видно было, что на ремонт тут денег не пожалели. Парадные двери – из настоящего дерева, с блестящими, словно из чистого золота, ручками. Только все почему-то закрыты, хотя на дворе день. На балконах одинаковые жалюзи в зеленую полосочку. Окна с двойными рамами сверкают на солнце.

А в доме номер тридцать пять окна старенькие, с деревянными облупленными ставнями, к подоконникам кое-где прикручены металлической проволокой горшки с цветами.

В соседних домах, заметила Коломба, растения на подоконниках одинаковые, как и жалюзи. А в доме тридцать пять на балконах чего только нет: шкафы, велосипеды, игрушки, мусорные корзины, табуретки и разный прочий хлам. Все это хорошо видно с улицы, и дом кажется безалаберным, но очень живым и уютным.

У синьоры Эвелины вид был бледный и растерянный. Пу ть показа лся ей невыносимо дол гим: почти два часа без телевизора – как она только это выдержала? И еще неизвестно, есть ли в новом доме хорошая антенна и принимаются ли там каналы «Амика» и «Телекуоре». От одной мысли о том, что она может пропустить новую серию «Урагана», ее охватывала тоска.

Появился Станислав. Он спустился, чтобы помочь выгрузить фортепиано Коломбы. Не обошлось без поклонов и целования рук. Синьора Эвелина сильно смутилась, потому что вокруг были люди. Но, с другой стороны, это старомодное внимание ей льстило.

Лео и Коломба взяли с собой по сумке и вошли в плохо освещенную подворотню. В глубине за оградой виднелся мощеный двор с какой-то растительностью.

Я не поверила своим глазам. Во внутреннем дворе дома в центре Милана был таинственный сад! Почему же «девчонки» мне этого не сказали?

– Не преувеличивай, Коломба. Обычный двор с деревьями, – говорит тетя Мити.

– Двор!

Вот в Генуе у нас правда был двор – зацементированная площадка с вонючими мусорными баками и без клочка травы. А здесь целых семь деревьев – таких высоких и ветвистых, с листьями, толстыми стволами и вылезшими на поверхность корнями, как в каком-нибудь лесу, где обитают гномы. Есть клумбы с гортензиями и огромная глициния с перекрученным стволом, которая уже дотянулась до последнего этажа.

– Мама, иди посмотри! – позвала я.

Но появился только Лео. Мама уже поднималась по лестнице. Конечно. Ей не терпелось оценить свою комнату с креслом и новым телевизором. Ну ладно, ей же хуже. Мы с Лео исследуем наш таинственный сад сами.

Лео стал осматривать каждое дерево, прикидывая, можно ли на него забраться или, например, построить среди ветвей небольшой домик. В развилках и дуплах попадались всякие мелочи, оставленные другими детьми: фигурки футболистов, стеклянный шарик, пластмассовый пупсик, швейцарская точилка, браслетик из желтых и зеленых бусин…

Обследовав сад дальше, мы обнаружили за живой изгородью из кустов гортензии длинную велосипедную стойку. Почти все места пустовали. Нашлось только три очень старых мужских велосипеда c прикрученными сзади дощатыми ящиками вместо багажника и один детский велосипед, явно покрашенный вручную, – синий, с криво намалеванными золотыми звездочками.

– Интересно, чей он? – с любопытством спросил Лео. Этот синий велосипед был ему почти под рост – только чуть-чуть великоват. И он не был привязан. – Можно я прокачусь? – спросил он у сестры, кладя руку на руль.

– Не думаю, что блохе это понравится, – раздался строгий мужской голос.

Оба, Коломба и Лео, вздрогнули от неожиданности. Но это был всего лишь Араселио: он стоял, прислонившись к ограде и придерживая на плече большую коробку с вещами.

– Странно, что блоха сегодня не в школе, – произнес он.

«Что еще за блоха?» – подумала Коломба.

Но прежде чем она успела спросить, снова выскочил Лео:

– Так ведь занятия еще не начались.

– Но школа все равно esta abierta[7], – спокойно отвечал чилиец. – Занятия еще не начались, но утром все дети, которые уже вернулись с каникулы, могут ходить в спортивный зала, плавать в бассейн или играть в теннис… Не сказал вам mi novia, vuestra tia?[8] Эта школа, в который вы ходить, очень шикарная. Школа для богатый.

– Ты же говорил, что наши жильцы бедные… – удивилась Коломба.

Теннисный корт и бассейн как-то не сочетались с облупленным фасадом дома тридцать пять и с этими развалюшными велосипедами.

Араселио рассмеялся.

– Понятно, что их делать не для дети ваших жильцов, а для другие жители виа Джиневра и квартал, которые моются в ванные джакузи. Но, понимай, дети в номер тридцать пять тоже имети право ходить в школа свой квартал. И можешь верить, Паломита, что они очень рад бассейн летом. Тем более эти pobrecitos[9] на каникулы не уехать. Сейчас они все в школа. Слышишь, какая тишина?

И в тот же миг из окна первого этажа раздался вопль, за которым последовал целый кошачий концерт: плакали сразу несколько младенцев.

– У tesoruccios[10] синьоры Циляк сегодня плохой umor[11], – спокойно объяснил Араселио.

– А сколько детей у этой синьоры? – спросила Коломба.

– Нисколько. Это не ее дети. Ваши жильцы оставлять им свои, когда идут trabajar, работать. Слышишь? Они слишком маленькие, чтобы ходить в бассейн, tesoruccios. А детский сад надо платить. Слишком дорогой для китайский малыш, для Аннина Эспозито и два другие angelitos neros[12], как говорит tu tia, mi novia.

– Дети, что вы делаете во дворе? А ты, Араселио? Поднимись, ты нам нужен, чтобы подвинуть шкаф, – закричала с балкона второго этажа тетя-невеста.

«Вот он, наш дом», – подумала я, глядя наверх, и почувствовала комок в горле.

Мы поднялись по лестнице. За дверью «тезоруччос» по-прежнему стоял вой. Если не считать этого, в доме было тихо. Немного пахло кухней – как будто карри с еще какими-то специями. Я не знала, хорошо это или не очень.

– Богатые люди не хотят знать, что кушать другие, – словно прочитав мои мысли, сказал Араселио. – На лестничный площадка de los riccos[13] никогда не пахнет кухня.

Глава вторая

В нашем доме на каждом этаже по четыре квартиры: две большие и две маленькие. У нас – большая. Другую большую квартиру на нашем этаже снимает доктор Мурджия с женой и сыном, которому уже восемнадцать. Две комнаты доктор использует под амбулаторию. (Я знаю об этом от тети Динуччи – она знакома с его медсестрой.) Когда мы приехали, был неприемный час, и дверь Мурджия была заперта, как и двери двух маленьких квартир.

Зато наша дверь была открыта нараспашку, и на пороге ссорились «девчонки» (в такие моменты кажется, что они друг друга ненавидят) – на этот раз из-за того, что пятна, оставленные на полу малярами, не до конца оттерлись.

На лестничной площадке, опершись на перила, стоял какой-то светловолосый очкарик, молодой, но уже слегка полысевший, и с удовольствием следил за их ссорой, да еще подзуживал, со смехом отыскивая на полу невидимые пятнышки.

«А это что еще за тип? Чего ему надо? С какой стати он вмешивается в наши дела? И почему «девчонки» не пошлют его куда подальше?» – подумала Коломба.

Она надеялась, что, увидев их с Араселио, он удалится или, по крайней мере, замолчит. Но, как только они появились на лестнице, тип замахал им рукой и воскликнул с сильным иностранным акцентом:

– Ну наконец-то! Добро пожаловать в наш дурдом. Мы зовем его «Наша Твердыня».

– А это Ланчелот Гривз, – сообщил Араселио, – секретарь синьора Петрарки. Мити, mi amor[14], – обратился он к невесте, – успокойся. Пол esta lindissimo, очень чистый.

– Рад знакомству, – сказал Ланчелот Гривз. – Блоха ждет вас в гостиной вместе с вашей мамой. Она так рвалась с вами познакомиться, что ни в какую не пожелала остаться в постели.

«Опять эта блоха? Но кто же это?» – с раздражением подумала Коломба.

Судя по размеру велосипеда, она могла быть ровесницей Лео. Но почему тогда, спрашивается, она должна лежать в постели почти в час дня? И что она вообще делает у них дома?

Коломба так разозлилась на сестер, что вошла в квартиру, даже не оглянувшись. На стене в прихожей уже висело зеркало, и в нем отразилось на миг ее недовольное лицо.

«А ведь это такой торжественный момент, – подумала Коломба. – Мне бы сейчас светиться от счастья».

Но эти двое умудрились все испортить.

Судя по звукам, доносившимся из глубины квартиры, мама уже включила телевизор. Коломба прошла по заставленному коробками коридору и шагнула в гостиную.

Синьора Эвелина сидела в новом кресле, поставив ноги на скамеечку, расслабленная и непринужденная, как будто и не было утомительного пути. Как будто она всегда сидела в этом удобнейшем кресле с пультом в руке и переключала каналы, проверяя качество изображения.

– Все берется: «Амика», «Телекуоре»… и «Телепоп»! И даже «Друзья Иисуса», – говорила она, когда Коломба вошла в комнату. – А это что за канал? Говорят по-французски.

– Это Antenne Deux. «Амика» оставляет им немного места. Но вечером, когда идут самые интересные передачи, их не посмотришь, – ответила девочка, сидевшая рядом с синьорой Эвелиной на ручке кресла.

Коломба подозрительно на нее покосилась.

«Вот, значит, чей это велосипед со звездочками. Вот она, блоха. Не блоха, а микроб какой-то», – подумала я.

Маленькая, худая, бледнющая, с темными глазками-бусинками и рыжими перьями волос, а на лице полно веснушек и каких-то непонятных красных пятнышек.

Если не считать этого англичанина Ланчелота, она стала первой из наших соседей. И если бы меня спросили сейчас о моем первом впечатлении, я бы не задумываясь сказала: «Ужасное».

Судите сами. Несмотря на жару (мы переехали в начале сентября), на голову она натянула темно-синий шерстяной берет, а вокруг шеи обмотала теплый шарф, хотя явно не собиралась выходить из дома, потому что была в пижаме и тапочках. Поверх пижамы на ней был надет серый мужской кардиган до колен. Рукава кардигана, даже закатанные, закрывали ей руки до запястий.

Как можно заявиться в гости к совершенно незнакомым людям, да еще в таком отстойном виде?! Еще меня поразило то, как вела себя моя мама. Обычно при посторонних, даже при наших с Лео одноклассниках, она закрывалась в себе, как улитка, и хорошо, если здоровалась. А сейчас она улыбалась и болтала с этой нахалкой, как будто знала ее всегда.

– Я слышала, что студии канала «Амика» находятся в Милане, – говорила мама. – Может быть, даже недалеко отсюда? Представляешь, как здорово было бы встретить на улице Риккардо Риккарди? Как ты думаешь, не отказался бы он дать мне автограф?

И эта наглая девчонка ей ответила:

– Конечно нет. Если попросите, даст наверняка. – Мама, довольная, улыбнулась. – Только смотрите не влюбитесь, – шутливым тоном предупредила та, – у этого плейбоя Риккарди полным-полно невест!

– Неужели! Откуда ты знаешь?

– Синьора Мурджия, жена нашего доктора, всегда показывает мне журналы, которые покупает для пациентов, чтобы им не скучно было ждать своей очереди.

– Может быть, она и мне покажет?

У меня внутри все кипело. Что этой проходимке у нас нужно? Без нее мы были бы с мамой вдвоем и я бы спросила ее: «Как тебе наша квартира? Правда, хорошую мы выбрали мебель?» Конечно, я не смогла бы заявить ей, как когда-то в Генуе папа: «Хочу, чтобы ты знала: в этом доме мы будем очень, очень счастливыми». Не смогла бы даже попросить ее: «Пожалуйста, постарайся быть не такой несчастной в этой нашей новой жизни в Милане».

Но я могла бы дать это понять, если бы мы были сейчас с ней вдвоем или хотя бы втроем, вместе с Лео. А с этой чужой девчонкой… Ну почему мама не скажет ей: «А теперь иди домой. Нам с Коломбой надо побыть вдвоем»?

– Значит, это тебя зовут блохой, – скорее констатировала, чем спросила Коломба, бросая на пол дорожную сумку.

– Привет, – не слезая с кресла, спокойно ответила рябая девчонка. Можно было подумать, что они давно знакомы. Она даже не заметила дерзкого жеста Коломбы. Или сделала вид, что не заметила. – Не подходи ко мне близко, а то я заражу тебя ветрянкой. (Так вот откуда эти красные пятна. И вот почему она так закутана и должна лежать в постели. Но зачем же тогда ходить по гостям и разносить заразу?)

– Не волнуйся, солнышко. Мои дети уже переболели ветрянкой. И корью тоже, – сказала синьора Эвелина, похлопав ее по руке. – К тому же они привиты.

– Солнышко? – Коломба почувствовала, что сейчас умрет от ревности.

Она еле сдержалась, чтобы не схватить девчонку за плечи и вытолкать ее из комнаты. Хорошо, что в эту минуту в комнату вошли совершенно умиротворенные тетушки в сопровождении Ланчелота Гривза.

– Эвелина, познакомься, это секретарь синьора Петрарки, – представила его тетя Динучча. – Он распоряжается их частью здания. Ланчелот был очень любезен и рассказал нам все о доме и жильцах.

– Мой начальник был большим другом графа Райнольди, – объяснил англичанин. – Если вам что-нибудь понадобится, всегда обращайтесь.

– Поскольку вы вдвоем владеете большей частью здания, вам надо держаться вместе, – заметил Станислав. – Есть риск, что третий собственник, который владеет третьим этажом, захочет ступить на тропу войны.

– Да, он даже обещал это, потому что хотел купить нашу долю, а мы не согласились, – засмеялся Ланчелот. – Но эти Преследы не на того напали. Моего начальника на пушку не возьмешь.

– Преследы? – озадаченно переспросила синьора Эвелина. Слово напомнило ей персонажей одного телесериала – страшных чудовищ, хотевших завоевать Землю.

– Так мы называем этих прилизанных и напомаженных нахалов с третьего этажа, поскольку их фирма называется «ПРЕСТНЕДВ» – «Престижная недвижимость».

– Ого! Теперь я понимаю, кто написал то письмо адвокатам! Нас они тоже просили продать всю нашу площадь, – сказала тетя Динучча. – Только вот с какой стати? В наши планы это никак не входит.

Значит, Араселио был прав. Эти типы с третьего этажа хотят заграбастать наш дом, чтобы (на радость Карраде) сделать его таким же «белым», как остальные дома в квартале, и продать богатым – los riccos.

От англичанина мы узнали, что «ПРЕСТНЕДВ» – предприятие анонимное. Имя директора никому не известно.

– Не нравится мне, когда люди прячутся за каким-то странным сокращенным названием. Это не внушает доверия, – сказала тетя Динучча.

– Но бояться нам нечего, – успокоил ее Ланчелот.

Он объяснил, что, раз нам с синьором Петраркой принадлежит по два этажа, а третьему хозяину – только один, перевес на нашей стороне.

– Четверо против одного. Ну и что они могут нам сделать?

Вообще-то мне не очень улыбалось дружить с семейством этого пятнистого микроба, откликавшегося на смехотворное имя Пульче[15] Петрарка, только потому, что иначе преследы могут отобрать у нас наш дом.

– Не может быть, чтобы тебя по правде звали Блохой, – сказала я как можно презрительнее. – Должно ведь и у тебя быть настоящее, нормальное имя, как у всех.

Я думала, что ей дали прозвище из-за того, что она такая маленькая и худая, как микроб. Не ожидала, что она невозмутимо ответит:

– Правильно, у меня есть настоящее имя, но не знаю, насколько оно нормальное. Меня зовут Пульхерия.

Она вызывающе посмотрела на меня, зная наизусть все, что говорят люди, впервые услышав ее имя.

– Что-о-о?! – воскликнул Лео, вылупив на нее глаза.

– Это же надо – окрестить так девочку! – возмутилась мама.

Я ничего не сказала, только выразительно посмотрела на Блоху.

«Да уж, настоящее имя ничуть не лучше прозвища», – сказали мои глаза.

Она расхохоталась и пожала плечами.

«И в самом деле, – подумала я. – Не она же себя так назвала».

Тетя Мити и тетя Динучча чуть не испепелили меня взглядом. Обе терпеть не могут, когда начинают обсуждать странные имена. И я могу их понять.

Папа рассказывал, что дедушка Тоскани – он ведь был анархистом – хотел назвать свою первую дочь Динамита. Но так как в загсе не разрешили, назвал ее Дина, оставив для второй имя Мита. Еще папа говорил, что, когда бабушка звала девочек домой ужинать: «Дина, Мита, домой!», мальчишки кричали: «Динамита! Полундра! Сейчас взорвется!»

Но Пульхерия, по-моему, еще хуже. Похоже на ругательство, хотя на самом деле это латинское имя, которое значит «самая красивая», как объяснил нам Ланчелот Гривз. Родители преподнесли ей этот подарок еще до того, как бросили ее на дедушку, а сами отправились помирать на край света. (Значит, она не дочка этого старого толстяка Петрарки, а его внучка.)

Тут глаза у мамы наполнились слезами.

– Ох, бедная! Значит, тоже сирота! – воскликнула она жалостливым голосом и протянула руку, чтобы погладить синий шерстяной берет. – Видишь, сколько у вас общего, Коломба. Я уверена, что вы подружитесь, – сказала она чуть погодя, устремив на меня многозначительный взгляд.

«Ни за что, – подумала я. – Подружиться с этой противной блохой – никогда! Во-первых, она еще маленькая. Наверно, пошла в четвертый класс, а может, и в третий. И потом я никогда не стану дружить по указке».

– Когда она была маленькая, я для краткости звал ее Пулька, – продолжал секретарь. Кажется, он был при ней нянькой и считал своим долгом всегда становиться на ее защиту. – Но кто-то расслышал «Пульче», и это прозвище привязалось. С тех пор она не слишком выросла, – сказал он задумчиво, – хотя ест неплохо. Я слежу, чтобы каждый день съедала положенные витамины и всякое такое.

«Ну зачем он все это рассказывает? – подумала я. – Почему бы не дать нам спокойно распаковать вещи?»

Выставить их за дверь было неудобно, поэтому я решила удалиться сама.

– Пойду к себе в комнату, разложу книги, – сказала я. И с достоинством вышла из гостиной.

Глава третья

Комната Коломбы была раза в три больше, чем их с Лео комната в Генуе. За стеклянной дверью – балкончик, обращенный на задний двор. Кровать двухъярусная. Коломба выбрала ее по совету старого адвоката Паллавичини. Вдруг кто-нибудь из подружек захочет переночевать. Вот только подружек у нее не было ни в Милане, ни где-нибудь еще. Ну разве что тетки рассорятся и одна из них придет пожить к ней.

В углу возле окна Станислав с Араселио поставили фортепиано, сильно нуждавшееся в настройщике. В центре комнаты громоздились сумки и пакеты с вещами. Коломба сразу отыскала взглядом коробки с книгами. Открыла первую попавшуюся коробку и стала расставлять книги на нижней полке стеллажа.

Это были ее детские книги – почти все подаренные папой. Многие он читал ей сам, сидя в том самом кресле, в котором после его смерти обосновалась перед телевизором мама.

Разглядывая обложку «Винни-Пуха», всю в детских каракулях, Коломба почувствовала такую тоску, что у нее перехватило дыхание. Она сглотнула. Что бы подумала о ней Пульче, которая и глазом не моргнула, когда Ланчелот Гривз упомянул о смерти ее родителей?

Коломба продолжила расставлять книги. Вот «Чон Чон Блу» и «Волк Ураган», «Маленький принц» и «Невероятное нашествие медведей на Сицилию». (Как же она плакала, когда злодей эрцгерцог выстрелил в медвежонка Тони в театре «Эксцельсиор»!) А вот «Спокойная картошка», «Джим Пуговка», «Невероятные приключения Лавинии», «Десять в одной кровати»…

Между круизами, когда папа был с нами, он читал мне эти книжки перед сном. А после того как «Геркулес» затонул, я стала читать их перед сном Лео. Было бы нечестно оставить его без чтения. Но хотя это были книги для малышей, я считала их своими и не хотела отдавать ему.

На верхние полки я ставила книги, появившиеся у меня в последние годы. Какие-то мне дарили, какие-то покупала сама.

Вдруг у меня за спиной кто-то спросил очень серьезно:

– А «Таинственный сад» у тебя есть?

– Вот он! – машинально ответила я, вытаскивая книгу из большой коробки. И только потом поняла, что разговариваю с пятнистым чудовищем. Не иначе она подкралась на цыпочках, потому что я ничего не слышала. – Может, прекратишь за мной шпионить? Почему бы тебе не пойти к себе домой! – вспылила я.

Но она уже взяла «Таинственный сад» и листала его медленно, как зачарованная.

– Можешь дать ненадолго? – Голос ее звучал как будто издалека. – Мне ужасно хочется его перечитать. Свою книгу я отдала в прошлом году Леопольдине Сенгор, и она мне ее не вернула.

Эта пигалица правда не понимает, что я не хочу с ней общаться, или она такая непрошибаемая?

– Я никому не одалживаю книги. А тебя я вообще не знаю.

Мне хотелось наговорить ей грубостей, хотелось, чтобы она разревелась или хотя бы обиделась. Но она даже не поморщилась.

– Клянусь тебе, что верну! – воскликнула она, прижимая книгу к груди. – А я могу дать тебе что-нибудь из своих. У меня много книг.

– И «Ужастики» Стайна? – не удержалась я.

В Генуе наша учительница итальянского не хотела, чтобы мы это читали, и книга ходила у нас под партами.

– «Ужастики» у меня есть все. Только они мне надоели. Когда прочтешь тридцать или сорок книжек, уже становится скучно.

Коломба обернулась и оглядела Пульче с головы до ног. Может быть, первое впечатление (глупая, невоспитанная козявка, сующая свой нос в чужие дела) было ошибочным? Она решила устроить Блохе испытание.

– Тебе нравится «Бесконечная история»?

– Слишком тягучая. Не смогла дочитать ее до конца.

– Я тоже. А «Каникулы на острове чаек»?

– Прочла пять раз подряд.

– А «Послушай мое сердце»?

– Вот бы мне такую подругу, как Приска!

– А «Астралиск»?

– Знаешь, что странно? История грустная, но, когда Мадурер умер, мне не хотелось плакать.

– Мне захотелось тут же начать рисовать!

– А ты читала что-нибудь Кларабеллы Ризотто?

– У меня есть все ее книги, – сказала Коломба. – Смотри!

И она вытащила их из коробки. Тут были «Корабль страха», «Лола и Микеле», «Дочь изгнанника», «Тонина в митенках», «Статуя, которая росла» и все остальные романы Ризотто – всего около двадцати.

– Я видела ее два раза по «Телекуоре». В передаче «Жизнь удалась» у Камиллы Гальвани, – добавила Коломба. – Симпатичная, только помаду ей нужно посветлей.

– Но держу пари, ты не знаешь, где она живет.

– А зачем мне? Если я захочу ей написать, могу послать письмо на адрес издательства.

Пульче засмеялась и топнула ногой.

– Сейчас мы ходим у нее над головой. Она живет прямо под вами.

– Правда? – не поверила Коломба.

Она думала, что знаменитая писательница, которую приглашают на телевидение, живет в шикарной вилле с бассейном или хотя бы в «Белейшем квартале», в доме люкс, отремонтированном, с домофоном, жалюзи в зеленую полосочку и джакузи в ванной.

– Да, она ваша соседка, – просто сказала Пульче. – Я часто встречаю ее мужа на лестнице, когда спускаюсь, чтобы вынести мусор. И две их дочки ходят в нашу школу.

– Здорово! Как думаешь, можно будет попросить у нее автограф?

– Почему бы и нет? Вообще-то ты хозяйка ее квартиры.

Они стали расставлять книги вместе. Потом Пульче спросила:

– Ну так как? Дашь мне почитать «Таинственный сад»?

– А фильм ты видела? – спросила Коломба: ей не хотелось заканчивать разговор. Как же это, оказывается, приятно – болтать о книгах с кем-то, кто тебя понимает.

– Да, фильм отличный. Хотя там не совсем как в книге. Отец Колина – слишком молодой. Матери Диллона нет вообще. Но мне очень понравилось путешествие на корабле, и Индия, и как Мэри прячется под кроватью.

Я не знала, что и думать. У нас оказалось так много общего. Я поймала себя на том, что иногда улыбаюсь. Да, всю мою грубость как ветром сдуло. Пульче вовсе не была противной, как мне показалось вначале. Может быть, именно так и начинается дружба?

Глава четвертая

Когда все книги были расставлены по полкам, Пульче предложила Коломбе помочь с остальными вещами, и у той не нашлось причины отказать. Правда, в голове мелькнуло: «Ведь она увидит всю мою одежду, рамки с фотографиями, кассеты, мои рисунки, альбомы, тетради… Она все обо мне узнает. А я про нее не знаю почти ничего, даже сколько ей лет. Что она подумает, когда увидит всех моих кукол? Что я до сих пор в них играю? Или что это коллекция?» Но потом: «А, к черту! Не все ли равно, что там обо мне подумает эта пятнистая козявка?»

Она злилась на себя, потому что чувствовала, что на самом деле ей не все равно.

Ничего не говоря, Пульче начала методично разбирать вещи: складывала свитера перед тем, как положить на полку в шкаф, выбрасывала в корзину упаковочную бумагу, убирала пустые чемоданы на антресоли.

– Мне пришлось приучить себя к порядку, – объяснила она. – Там у нас наверху из-за Виктора Гюго и Ланча такой кавардак…

– Кто это, Виктор Гюго? У тебя есть брат?

– Нет, это мой дедушка. Я так всегда его звала. Когда я была маленькая, эти двое могли отправить меня в школу в разных туфлях: одной – синей, другой – коричневой. Говорили: «Главное, чтобы ноги по дороге не промокли». Но от учительниц попадало не им, а мне.

– А на каком вы этаже живете? – спросила Коломба.

– На последнем. Там всего три квартиры, потому что у нашей – большущая терраса. Можешь приходить ко мне играть, когда захочешь. – Она немного замялась. – А можно я буду иногда смотреть у тебя телевизор?

– У вас нет своего телевизора? – не поверила Коломба.

– Нет. Дедушка не хочет. Говорит, он мешает работать. У нас только радио. Ланч всегда слушает передачи на английском.

– Но как же ты совсем без телевизора?

– Если показывают что-нибудь интересное, иду к кому-нибудь из соседей. Поэтому у тебя и спросила.

Тут в комнату заглянула тетя Динучча:

– Перерыв! Мойте руки, а тебе, Коломба, неплохо бы и причесаться. Дедушка твоей подружки пригласил нас на обед.

– Вот хорошо! Заодно посмотришь мой дом, – обрадовалась Пульче.

– Какой молодец этот синьор Петрарка, – повторяла тетя Мити, пока мы поднимались по лестнице на пятый этаж. – Понял, что мы еще на чемоданах и нам сегодня не до готовки.

– Хорошие соседи всегда помогать в трудный день, – сказал Араселио.

– Но пригласить на обед семь человек, к тому же совсем незнакомых – это не шутка, – настаивала тетя Динучча.

– И в дом, где только мужчины… – пробормотала мама. – Еще неизвестно, чем они нас накормят…

Уговорить ее пойти с нами было нелегко.

– Идите сами. Я лучше останусь дома. Этот переезд меня доконал. Съем бутербродик и заодно посмотрю телевизор.

Но тети даже слышать не хотели:

– Это же будет ужасно невежливо. Он пригласил нас всех. Хочет поскорей познакомиться.

– Тогда мог бы спуститься к нам сам, а не присылать секретаря.

Вообще-то у мамы характер мягкий, но иногда на нее нападает приступ упрямства. А еще, думаю, ей не хотелось пропустить очередную серию «Голоса крови». Но когда Пульче сказала: «Вы правы, синьора. Но мой дедушка не выходит из дома. Из-за лестницы», мама покраснела как помидор. Она ведь знала, что в их новом доме нет лифта.

– У него что-то с ногами? – спросила я, чтобы как-то загладить неловкость.

– Нет, – ответила Пульче. – Просто он очень тяжелый: весит сто двадцать килограммов. Спуститься, может, и спустился бы, но вот подняться потом – никак.

– Бедный! И он еще приглашает нас на обед, – пролепетала мама. – Извини, солнышко, извини, извини. Я сказала, не подумав. Конечно, я пойду вместе со всеми. Идемте!

Поднимаясь, она продолжала причитать:

– Бедняга, заперт в четырех стенах, выйти подышать и то не может…

Тут уж я не удержалась:

– А ты, мама, много выходишь?

А Пульче сказала:

– Да нет, что вы, мой дедушка может дышать воздухом сколько захочет. Он все время на террасе со своими курами. Четыре сейчас сидят на яйцах. Скоро у нас будут цыплятки.

У Лео глаза полезли на лоб. Куры в центре Милана? Тетя Динучча ущипнула его, чтобы он ничего не ляпнул.

– Синьор Петрарка – не такой, как все, – шепнула она ему на ухо. – Он художник.

Меня уже тоже разбирало любопытство – захотелось поскорей увидеть дедушку Пульче.

– В хорошую погоду мы всегда едим на террасе, – сказала моя подруга. (Я написала «подруга»? Нет, тогда подругой я ее еще не считала. Просто перестала относиться к ней свысока, как в первые минуты знакомства.) – Надеюсь, что Ланчелот накрыл там и сегодня.

На площадке третьего этажа они остановились. Пол здесь был отделан сверкающим мрамором, стены – нежно-лососевого цвета, перила – из какого-то редкого дерева, четыре выходившие на площадку двери – тоже.

– Две из них замурованы изнутри, – объяснил Станислав, знавший об этом от работавших здесь коллег-ремонтников. – А две другие (главный и служебный входы), разумеется, бронированные.

(В отличие от Араселио, Станислав отлично говорил по-итальянски и был рад щегольнуть каким-нибудь трудным или изысканным словом. У себя в Польше, до того как переехать в Италию, он преподавал иностранные языки в лицее.)

За дверьми не было слышно ни звука.

– Но кто-то там определенно есть, – сказал Станислав. – Они никогда не оставляют офис пустым. В настоящее время тут располагается отдел продаж «ПРЕСТНЕДВ». В приемные часы присутствуют чиновники, вечером и ночью – вооруженные охранники. Кто знает, чего они боятся?

– Может, того, что Аннина Эспозито заползет, как тараканчик, к ним под дверь и написает на ковер, – засмеялась Пульче.

– No me gusta, мне не нравится, – сказал вполголоса Араселио. – Этот этаж разделять весь дом пополам. Низ и верх – живые люди, а в середина, как плохой крем в buena torta, – холод и тишина. Там за эти двери кто-то нас смотреть, следить и контролировать.

Пульче встала напротив двери с табличкой фирмы и показала «глазку» язык:

– Бе-е-е! – Потом обернулась к новым жильцам: – Так меня научил граф Райнольди. И «преследов» тоже он придумал. Незадолго до того, как слечь, поднялся сюда потихоньку и исправил на табличке:

ПРЕСТНЕДВ

ПРЕСЛЕДЫ

А еще он придумал название для нашего дома. Поскольку они с дедушкой упрямо отказывались продавать свою площадь, он всегда называл ее «наша Упрямая Твердыня».

– Упрямая Твердыня, – повторила за ней Коломба. Теперь она поняла, почему Ланч назвал дом таким странным именем. – Мне нравится. А почему вы не повесите табличку на входе?

– Граф сделал несколько медных табличек, больших и красивых, – сказала Пульче. – Каждую ночь преследы ее снимали, а он на следующий день вешал новую. Он был очень хороший, наш граф. Говорил, что, если бы я была большая, он бы на мне женился.

– А сколько тебе сейчас? – спросила Коломба.

– Одиннадцать с половиной.

– Как мне? Неужели? Я думала, ты еще в младших классах учишься.

– С этого года иду в среднюю школу. А ты знаешь, что тебя записали в мой класс? Я очень рада. В Упрямой Твердыне живет больше тридцати детей, но все они или слишком маленькие, или слишком большие. А ты – как будто специально для меня.

Глава пятая

Вот он наконец – пятый этаж. Взрослые остановились, чтобы отдышаться. У мамы на лбу выступил пот. Ланч уже ждал нас на пороге.

– Надеюсь, вы оцените нашу англо-неаполитанскую кухню, – сказал он. – Мне помогала синьора Эспозито (она живет этажом ниже). Мы приготовили лазанью с тефтельками, цукини под маринадом и сливовый пудинг. По настоящему йоркскому рецепту.

– Мама Иммаколаты потрясающе готовит, – объяснила Пульче.

Я вспомнила, что она уже произносила эту фамилию.

– Кажется, ты говорила, что девочку зовут Аннина?

– Аннина зовут младшую. Но там есть еще Даяна и Иммаколата. И Чиро, и Дженнарино, и Сальваторе, – ответила Пульче, загибая пальцы.

– Типичная большая неаполитанская семья, – объяснил Ланчелот с типичным английским акцентом. – Еще три дяди и тетя Кончетта. С самой синьорой Ассунтой и ее мужем получается двенадцать человек.

– И все дети бегают и кричают на лестница, – вставил Араселио. – Вместе с лос чикос из другие три квартирос – из Филиппины, Сенегал и Индия. Я же говорил тебе, Паломита, что в этот дом есть сто чикос, и все разного цвета.

Лео, Пульче и Коломба прошли вперед взрослых через широкую прихожую и вскоре оказались на террасе, где их ждал синьор Петрарка.

Дедушка Пульче был не толстым – он был огромным. Лео с Коломбой еще не видали никого, кто был бы такой вышины и ширины. По сравнению с ним великан Араселио выглядел худым и тщедушным.

Пульче, казалось, была довольна впечатлением, которое дедушка произвел на ее друзей.

– Все смотрят на него, открыв рот, когда встречают в первый раз, – гордо сказала она, как будто размеры дедушки были его заслугой.

– Пульхерья, чего ты на себя понакру тила? Ты же вся вспотела. Так недолго заболеть перед самой школой. Иди переоденься, – сказал дедушка.

– Я уже заболела. У меня ветрянка. А шарф и шапку мне велел надеть Ланч.

Старик вздохнул:

– А еще говорят, что англичане воспитывают детей в спартанском духе!

В это время подоспели остальные. Секретарь показал восхищенным гостям виноградник, ящики с помидорной рассадой, голубятню, курятник и оранжерею с орхидеями.

Терраса напоминала висячие сады. Кругом были расставлены большие терракотовые горшки с цветущими кустами и деревцами, а между ними спокойно прогуливались куры, за которыми с крыши оранжереи следил прекрасный и гордый петух. В игрушечной коляске, рядом с куклой Пульче, устроилась курица-несушка. Еще пять петухов дремали у парапета, не обращая внимания ни на кур, ни на низко летающих голубей, которые то и дело садились на спинку стула синьора Петрарки. Стул был металлический, c железными перекладинами, скрепленными болтами. Перед ним стоял мольберт с холстом, завешенным какой-то тряпкой. Рядом на табуретке лежала палитра и коробка с масляными красками.

Обеденный стол был накрыт в дальнем конце террасы – со стороны двора. Дрозд с желтым клювом клевал хлеб из корзинки, другой пил воду из стеклянного кувшинчика.

– Извините за беспорядок, – сказал Ланчелот Гривз.

– Так тут же прекрасно! – воскликнул Лео. Глаза у него разбегались от восторга.

А синьора Эвелина, забыв про приличия, не сводила глаз с хозяина дома. Она смотрела на него, как альпинист на вершину Гималаев, – с удивлением и восторгом.

Синьор Петрарка улыбнулся ей с дружеским участием:

– Добро пожаловать, дорогая. Рад, что вы почтили мой дом своим присутствием. Знайте, что эта дверь всегда открыта для вас и ваших детей. И преклоняюсь перед вашей красотой.

Он действительно поклонился с неожиданной для такого великана легкостью и протянул ей руку. Коломба заметила, что мать ответила ему непринужденным рукопожатием, без капли робости. Похоже, она была в приподнятом настроении, как когда-то, когда с шампанским праздновала возвращение мужа из круиза.

Позже, когда они уже вернулись домой, Эвелина призналась золовкам:

– После смерти Альваро это первый человек, рядом с которым я почувствовала себя уверенно и надежно, как будто в этом доме со мной не может случиться ничего плохого.

После обеда мама не уткнулась в телевизор, пропустила очередную серию «Урагана» и даже не вспомнила об этом. Для начала нашей новой жизни в новом городе уже неплохо.

Тети со своими двумя женихами поужинали вместе с нами, а потом отправились к себе домой.

Сейчас я лежу с закрытыми глазами на верхней половине своей двухъярусной кровати и пытаюсь привести мысли в порядок.

С тех пор как мы закрыли за собой дверь нашей квартиры в Генуе (даже не верится, что это было еще сегодня утром), я столько всего увидела и узнала. Больше всего мне нравится, что у нас есть свой таинственный сад. Гораздо меньше – что имеются безымянные враги. Но главное – я, кажется, нашла себе подругу.

Хотя это еще не точно.

Э-будем-посмотрети.

Глава шестая

Станислав опасался не зря. За закрытыми дверями «ПРЕСТНЕДВ» скрывался кто-то, кого не обрадовали разговорчики наших друзей и высунутый язык Пульче и кто доложил об этом анонимному президенту компании.

Днем тот вызвал администратора Гельвецио Кальци в центральный офис «ПРЕСТНЕДВ».

– За что только вам деньги платят! – ледяным тоном сказал президент. – За некомпетентность и идиотизм? Вы понимаете, что из-за вашего разгильдяйства остановился весь наш проект «Исторический центр – для достойных»?

– Но, синьор президент, – пролепетал Кальци, – он остановился еще раньше. Что же делать, если новые собственники не хотят продавать…

– ТЕПЕРЬ не хотят. Теперь, когда этот фанатик Петрарка перетянул их на свою сторону. Надо было играть на опережение.

– Но я пробовал. Я написал письмо…

– Он пробовал! Он написал! Это же курам на смех.

Президент откинулся на спинку кресла и смотрел на Гельвецио Кальци ледяным взглядом.

– Нет, вы ничего им не объяснили, кретин. Все наши усилия последних лет пошли прахом – как и миллиарды, потраченные на реставрацию. Теперь эти оборванцы так и будут торчать в своей берлоге. Вы понимаете, что номер тридцать пять будет у всех как бельмо на глазу? Мы даже не можем представить проект «Исторический центр для достойных» как наш ответ «Белейшим кварталам».

– Но ведь и граф не согласился продать, и Петрарка никогда не уступит… – попробовал возразить администратор.

– Эти два старых маразматика! – в ярости завопил президент. – Единственные во всем квартале, кто осмелился встать у нас на пути… Единственные, кто не понял, что согласиться – в их собственных интересах. Идиоты! Отвергнуть такое уникальное предложение! Встать на защиту этого сброда… Умалишенные кретины! И теперь, когда Петрарка остался один…

– Маленький винтик большую машину остановит, – грустно вздохнул Гельвецио Кальци.

Начальник посмотрел на него с презрением.

– Хорошо умеете вздыхать, Кальци. Вам платили как раз за то, чтобы вы убрали этот винтик, даже два: Петрарку и эту вдову. Ну что я могу вам сказать? Я больше не нуждаюсь в ваших услугах. С этого момента вы уволены.

Гельвецио Кальци ударился в слезы:

– Дайте мне еще один шанс! Мне надо кормить семью!

Но начальник, встав, указал ему на дверь:

– Завтра утром зайдете в офис и получите расчет. И чтобы ноги вашей тут больше не было.

Глава седьмая

«Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, Филиппо. Хороших снов вам там, на дне океана».

Вот уже год, как Коломба мысленно произносила эти слова каждый раз перед тем, как уснуть.

В первые дни в Милане она стала обращаться еще и к графу Райнольди, благодаря его за новую спокойную жизнь, которую он подарил ей и ее семье. Здесь им всем сразу стало лучше. (Чтобы снова стать совсем счастливыми, нужно было оживить папу, а это, увы, невозможно.)

Лео перестал ныть по каждому поводу и больше не пялился целый день в телевизор вместе с мамой. У него появилось много друзей-ровесников из нового дома. Они вместе гуляли в таинственном саду и во дворе, играли в стеклянные шарики, лазали по деревьям или гоняли вокруг на велосипеде. Среди этих ребят были и темнокожие, и с необычным разрезом глаз, но Коломба ни разу не слышала, чтобы братишка упомянул об этом хоть единым словом. Кажется, он вообще не замечал никакой разницы между собой и ими.

Каждый день, закончив завтракать или ужинать, Лео рвется во двор играть с друзьями. К моему огромному облегчению, он больше ни разу не повторял отвратительных лозунгов акулы-тибурона, которые тот каждые пять минут выкрикивает в передаче «Хозяева в собственном доме» и в других подобных.

Но особенно счастлив мой брат оттого, что мама разрешила ему взять кошку. Эта черная кошечка, почти котенок, появилась у нас на пороге вместе с Пульче – висела у нее на свитере. (Ланч по-прежнему укутывал Пульче, как на Северный полюс, хотя она уже почти поправилась.)

– Липучка, – представила кошку Пульче. – Виктор Гюго так ее прозвал, потому что она все время висит на мне, никакими силами не отодрать.

– Это ненормально, – заметила мама.

Она так радуется, когда приходит Пульче, что даже на время перестает смотреть телевизор.

– Конечно. Где это видано, чтобы кошка боялась кур?

И Пульче объяснила, что Липучка боится спускаться на пол не только на террасе, но и в самой квартире. Стоит ей только увидеть через стеклянную дверь гребешок или клюв, как ее охватывает паника.

– А ведь они ни разу не сделали ей ничего плохого, даже петух. Когда-то одна курица за ней погналась, да и то не догнала, потому что Липучка залезла по водосточной трубе на карниз. Но с тех пор, как только она видит курицу, у нее начинается паническая атака. И каждое утро, когда петух просыпается и приветствует солнце, она забивается под мебель. Боюсь, как бы с ней сегодня-завтра не случился инфаркт.

– Бедное животное. Может быть, ей нужно поменять дом? – разжалобившись, сказала мама.

Пульче как будто только этого и ждала.

– Да, – оживилась она. – Мы больше не можем держать ее у себя и ищем ей новых хозяев. Виктор Гюго сказал мне спросить у вас.

Так, с разрешения мамы, которая не может ни в чем отказать Пульче, Липучка сделалась кошкой Лео. И хотя кур у нас нет, она половину времени проводит, вцепившись в моего брата.

Когда Лео не было дома, Липучка залезала на спинку кресла и смотрела телевизор. Она была умная кошка и, кажется, все понимала. Если видела на экране лающую собаку, спина у нее выгибалась дугой и шерсть становилась дыбом. Если в рекламе показывали жареного цыпленка, она издавала особенный мяв – жалобный и сердитый одновременно, как будто говорила: «Я, между прочим, дико голодная. Дайте поесть-то хоть чего-нибудь!»

Однажды, когда в кадре появилась мышь, Липучка бросилась, чтобы ее схватить, но, ткнувшись носом в экран, шлепнулась, оглушенная, на пол.

Не знаю, могут ли кошки терять сознание, но Липучка, выходит, смогла. Есть у нее еще одно свойство – странное, по-моему, для кошки – необыкновенный нюх. На соревнованиях ищеек она наверняка получила бы золотую медаль. Липучка часто уходит гулять на крышу или в сад, забираясь, как по лестнице, по перекрученному стволу глицинии. Если в это время спрятать одну из ее любимых вещей в непредсказуемом месте, то, вернувшись домой, она найдет пропажу в считаные минуты, даже если вещь несъедобная и ничем таким не пахнет, например войлочный петушок-талисман, подаренный Лео его крестным.

Но что самое удивительное, Липучка терпеть не может Валерио Карраду и Кукарикарди – стоит ей только услышать их голос, как она начинает шипеть, прижимает к голове уши и ужасно скалится. Мама никак не может этого понять.

– Такая милая, ласковая кошечка, – удивляется она. – Ладно еще на Карраду, он все время кричит, и, может быть, это ее пугает. Но шипеть на Риккардо Риккарди – такого милого, элегантного, с очаровательной улыбкой и приятным голосом…

Несмотря на столько новых впечатлений, мама осталась верна своему идолу – телевизору. Ее любимая передача с Большим Джимом называется «Лучше, чем прежде» и придумана специально для жен, которые перестали нравиться своим мужьям. В студию приглашают какую-нибудь бедолагу, которая пожаловалась, что растолстела или разучилась делать макияж и элегантно одеваться. Вначале Риккардо Риккарди показывает ее публике в некрасивом виде, а потом отправляет в «Бьюти Фарм» под названием «Боттичеллиана».

Пульче объяснила мне, что «Бьюти Фарм», то есть «Ферма красоты», – это вроде реставрационной мастерской для женщин, где они совершенно преображаются. У Пульче нет никаких проблем с английским, потому что она каждое лето ездит на месяц в Манчестер, где живет в семье Ланчелота.

Синьора Мурджия рассказала маме Коломбы, что «Боттичеллиана» принадлежит Валерио Карраде. Она прочитала об этом в журнале, посвященном жизни телезвезд. В статье говорилось, что этот застройщик и враг темнокожих баснословно богат, но не декларирует свою собственность, чтобы не платить налоги.

Если верить тому, что написано, Карраде принадлежали, например, дом моды «Феникс», сеть супермаркетов «Экономка», салон компьютерной техники «Омикрон», все турбазы фирмы «Райские каникулы», журнал «Разговорчики с Розой Конфет-то» и даже несколько частных клиник, в которых лечились актеры, певцы и другие богатые и известные люди. Ну и, конечно же, фирма, которая хотела застроить весь Милан «Белейшими кварталами».

Когда синьора Мурджия все это рассказала, мама ответила, что это невозможно, что один человек не может быть настолько богатым и что журналисты всегда преувеличивают.

– Если бы у Каррады было столько денег, – заметила она, – он помогал бы безработным и не боялся, что иммигранты оставят их без рабочих мест.

На самом деле – кто бы ни оказался владельцем – «Боттичеллиана» была не фермой, а старинной виллой с огромным садом. Свое название она получила потому, что в холле виллы висит огромная копия картины Боттичелли, на которой обнаженная Венера вышла из моря и стоит во весь рост в морской раковине. Та же картина, что и в заставке телепередачи.

Из видеороликов, снятых в «Бьюти Фарм», видно, как происходит преображение женщин. В нем участвует множество людей, которые обучают героиню передачи гимнастике для похудения, делают ей макияж, меняют цвет волос и прическу, подбирают стиль одежды. В конце концов она возвращается в студию, и туда же приглашают ее мужа. При виде преображенной жены он обычно делает большие глаза и бросается обнимать ее, восклицая: «Ты стала еще прекрасней, чем когда мы только познакомились!» или что-то в этом роде.

В общем, сколько было этих передач, все мужья остались довольны.

На маму это производит большое впечатление. Посмотрев такой ролик, она обычно говорит:

– Надо же! И ведь, если подумать, это было совсем не трудно!

Я заметила, что передача пошла ей чуть-чуть на пользу. Она стала приличнее одеваться, причесывается перед зеркалом и, главное, держит поблизости нормальные туфли. Если кто-нибудь заглядывает в гости, она быстро скидывает тапочки и зафутболивает их под кресло.

У обитателей Твердыни было принято ходить в гости без предупреждения.

Кроме доктора Мурджия, на одной площадке с Тоскани жили две сестры среднего возраста, одна – портниха, другая – вязальщица.

Как-то раз они позвонили в дверь.

– Добрый день! Мы пришли познакомиться с нашими новыми хозяевами, – сказала та, что была похудее.

Потом они представились:

– Пальма и Бетулла[16] Людовичис. Наш отец был лесником, – добавили сестры, словно оправдываясь за свои имена.

Очень скоро выяснилось, что соседки увлекаются телесериалами так же и даже еще больше, чем синьора Эвелина. Остальное – викторины, ток-шоу, лотерею, программы Риккардо Риккарди и даже американские фильмы – они никогда не смотрели. Их интересовали только любовь, страсть, семейные отношения, графское наследство, монахини, подмененные дети – и чтобы все это было в таинственном прошлом.

– А жизнь простых людей, это же так скучно, – говорила Пальма.

– И что интересного в этих передачах Камиллы Гальвани, где дети жалуются на своих родителей, что те не покупают им мотоцикл? – говорила Бетулла. – Хватит с меня, что я каждый день слышу, как ссорятся наши соседи. Все то же самое.

Большой плоский экран с четким и ярким цветным изображением произвел на соседок колоссальное впечатление:

– Прямо как в кино! Если позволите, синьора Тоскани, мы посмотрели бы у вас «Ураган»…

Чтобы не терять времени, сестры стали приносить с собой работу. Глядя передачу, они одновременно сметывали, пришивали пуговицы, сажали рукав на резинку… Они сразу начали шить что-то красивое для Коломбы и вязать шерстяной жакет для Лео. Разумеется, бесплатно, в подарок. И, работая, наперебой обсуждали все, что происходило на экране. Поначалу синьора Эвелина от этого уставала: сколько же можно болтать? Неужели нельзя следить за сюжетом молча? Но постепенно это стало ее даже забавлять. Теперь она и сама могла вставить что-нибудь вроде: «Думаю, в ближайших двух сериях Роджер признается Луселии, что он в нее влюблен, и окажется, что черная служанка мама Сол – его бабушка».

На нашем этаже, в четвертой квартире, живет семья почтальона. Их фамилия – Реале. Два сына учатся в старших классах, а жена работает кассиршей в супермаркете «Экономка». Домой она приходит смертельно усталая, но все равно стучится к нам и спрашивает:

– Вам ничего не надо? – Потом докладывает о специальных предложениях и удивляется: – Почему синьора Тоскани не приходит к нам за покупками? Я предупрежу ее, если товар просрочен, и покажу, где выложена самая свежая зелень.

Кстати, о покупках и других домашних делах: как только мы приехали в Милан, тетя Динучча устроила маме головомойку и объяснила, что я не должна заниматься хозяйством одна. Конечно, покупки можно заказывать и по телефону, но, поскольку маму пока еще не разбил паралич, почему бы ей не ходить в магазин самой? Мама расплакалась и сказала:

– Не могу, не могу. Когда я выхожу на улицу, у меня кружится голова. К тому же я не знаю города и могу заблудиться.

– Но у вас магазин прямо под домом, – сказала тетя Динучча. – Попробуй начать с него.

Еще она велела маме прибираться в доме и перестать бояться денег. Ладно, если она опасается снова попасться на удочку телелотереи, тетя будет давать ей ровно столько, чтобы хватало на недельные расходы.

– Коломба не должна распоряжаться семейным бюджетом. Пусть у них с Лео будут карманные деньги, как у других детей, этого достаточно.

Спускаясь первый раз в магазин, мама так волновалась, что я сжалилась и пошла вместе с ней.

Продуктовый магазин в нижнем этаже дома номера тридцать пять был не простым, а индийским. Обычные продукты в нем, конечно, тоже можно было купить: макароны, рис, подсолнечное масло, молоко, сахар, томатную пасту. Но помимо этого, там продавались экзотические овощи и фрукты, например манго и папайя, какие-то длинные клубни, желтая чечевичная мука, никому не известные специи, а также разная острая, вкусно пахнущая еда.

Хозяйка магазина носила сари, ее муж оборачивал вокруг головы чалму. Это были жильцы Петрарки, с четвертого этажа. Пульче потом рассказала Коломбе, что старшая дочь семейства Баннерджи, Сангита (ей двадцать один год), была математическим гением из тех, что выигрывают в университете все стипендии и дают интервью в научных журналах. Сын их ходил в третий класс и тоже был силен в математике. Этого мальчика Коломба знала, он был одним из друзей Лео. Он приходил к Лео собирать вместе пазлы и помогал делать задание на лето. Звали его Башир. У него была очень черная с синим отливом кожа, гладкая, как шелк, и сияющие, как звезды, глаза.

Разговорившись с синьорой Эвелиной, мать двух математических гениев предложила научить ее готовить какие-нибудь индийские блюда. Коломба заметила, что новая еда может не понравиться брату.

– Не может такого быть! – с улыбкой воскликнула синьора Баннерджи. – Вчера он съел у нас в гостях целую тарелку курицы с карри и был очень доволен!

Вы поняли? Этот маленький синьор потихоньку от нас с мамой начал обходить этаж за этажом и уже перепробовал много интересной еды у наших гостеприимных соседей.

Лео рассказал нам, что родители его друзей Ли и Ми – Чаны с этажа под нами – владеют китайским ресторанчиком на виа Лугано. Дома они не готовят и даже не накрывают на стол. Дети едят палочками из алюминиевых контейнеров, в которых мать приносит им каждый день деликатесы из «Нефритового цветка».

Лео был в восторге от их спринг-роллов, спагетти с соевым соусом и свинины в кисло-сладком соусе. Синьор Чан сказал ему, что, если мы придем к ним в ресторан, они сделают для нас хорошую скидку.

Кто знает, может быть, мне и удастся вытащить туда маму. Хорошо бы пригласить и «девчонок» с женихами. Еще, пожалуй, Пальму и Бетуллу. Они познакомятся с моими тетями, а те обязательно потащат их танцевать и тоже найдут для них каких-нибудь женихов.

Глава восьмая

Последние корочки ветрянки отвалились у Пульче несколько дней назад, и Коломба вздохнула с облегчением – ей очень не хотелось идти в первый день в школу без подруги.

Она уже наслушалась о новой школе от юных обитателей Твердыни. Деточки там учились те еще – даже если жили в двух шагах, приезжали на машинах с личным шофером, задирали нос, оглядывали тебя с головы до ног, и, если одежда была не от Lovelace или от «Феникс», презрение тебе было обеспечено.

Учителям не удавалось поддерживать в классе дисциплину, потому что владельцы джакузи, будь то мальчики или девочки, не признавали ни замечаний, ни записей в дневнике. В ответ только и слышалось: «Вот я скажу папе, и вас тут не будет».

– Не волнуйся, – сказала Коломбе Пульче накануне первого дня в школе. – Главное, чтобы мы, дикие монстры (это наша боевая кличка), всегда был и вместе и не давали себя рассорить. Тогда мы будем держать этих задавак-фламингос в узде.

Прозвище, присвоенное им Араселио, было сразу подхвачено дикими монстрами и пущено в обиход.

– С какой стати мы должны рассориться? – удивилась Коломба.

– Ну например, в первые годы в школе эти фламингос были убеждены, что я должна быть на их стороне, потому что, хотя дом наш старый и обшарпанный, но как-никак мой дедушка – его владелец. В этом году они и от вас с Лео будут ждать того же – чтобы водились с ними, а не с вашими жильцами. По части дружбы у них все сложно: во-первых, итальянцы должны быть против иностранцев. Исключение – американцы, потому что те и сами могут держаться от нас в стороне. Но и среди иностранцев, по мнению фламингос, есть те, что рангом пониже, и те, что повыше. Неитальянцы с белой кожей должны смотреть свысока на тех, у кого цвет кожи другой. Исключение – японцы. К японцам надо относиться с уважением, потому что их страна – богатая и по части технологий стоит впереди всех. Иностранцы с желтой кожей (даже не японцы) должны смотреть свысока на чернокожих.

– Тьфу, какие глупости! Я думала, что до такого бреда додумался только этот высокомерный кретин Валерио Каррада, – выдохнула Коломба.

– Если назовешь его так в нашей школе, жди неприятностей, – засмеялась Пульче. – Они все его поклонники, каррадисты. Ни одной серии «Хозяев в собственном доме» не пропустят. Считают, раз он сколотил себе такое состояние, значит, по определению умнее других. «Не богатый – значит дурак» – так они считают. Хорошо, что в этом году мы с тобой в одном классе. Среди старших есть еще умные ребята, которые плевать хотели на правила джакузи, например Франческо Валла. Он влюблен в Леопольдину Сенгор, хотя она его не замечает. А в моем классе – одни законченные каррадисты. В пятом мне приходилось драться практически со всеми. Одной.

– Драться?! – поразилась Коломба. В ее школе в Генуе такие вещи были запрещены.

– А что они думали? – презрительно сказала Пульче. – Что я позволю им задирать и обижать малышей из Твердыни? Ты тоже теперь отвечаешь за ваших жильцов. Почему, ты думаешь, Виктор Гюго и граф отказались продавать свою долю преследам? Потому что все жильцы из других домов не успели глазом моргнуть, как их выкинули на улицу. И неизвестно, где они все теперь, хотя среди них были старики, которые прожили в этих домах всю жизнь. Ты ведь не хочешь, чтобы и с нашими случилось такое?

Коломба с трудом могла представить, чтобы Пульче, такая маленькая и тщедушная, ввязалась с кем-нибудь в драку.

– Ты правда умеешь драться? – недоверчиво спросила она.

– Да, Виктор Гюго научил. Ты видела фильм «Сила личности» про белого мальчика в Южной Африке? Там похоже. И Ланч следит, чтобы я была в форме.

– И что, побеждаешь?

– Когда как. Главное – не победить, а чтобы они поняли, что ты никогда не сдашься.

– Забавно! То же самое мне всегда говорит Араселио.

Война между джакузи – так дети Твердыни называли фламингос еще до Араселио – и дикими монстрами тянется уже года два, не меньше. Поначалу мы назывались просто дикарями. Так обзывали нас джакузи: «Эти дикари из развалюхи».

Тогда Кларабелла Ризотто посоветовала дочкам:

– Напишите это имя на вашем знамени и носите с честью. Это же так романтично! Философ Руссо говорил, что лучший человек – это дикарь.

Потом синьора, у которой убирается мать семейства Сенгор, подарила Аминате чудесную книжку с картинками «В краю диких монстров», и Пульче решила, что дикие монстры – самое подходящее имя для обитателей Твердыни.

Утром мы выходим из дома все вместе. Перед выходом Пульче собирает нас в саду и придирчиво оглядывает, как генерал – свое войско.

С самого первого дня она назначила меня своим лейтенантом. Остальные четверо – все из третьего класса средней школы: Леопольдина Сенгор, Сиро Эспозито, Рамон Накпил и Агнесса Ризотто, старшая дочка писательницы. Агнессу фламингос тоже долго старались переманить на свою сторону, потому что ее мама хоть и не владелица, но зато известная писательница и часто появляется на телеэкране. Но им это не удалось: Агнесса никогда не предала бы Пульче, хотя из-за разницы в возрасте они не могут быть подругами. Агнесса дружит с Леопольдиной, а сестру ее зовут Сабина – она учится в начальной школе, в третьем классе.

Всю дорогу от дома до школы младшие находятся под нашим присмотром.

Пульче едет впереди на велосипеде, оглядывается на нас через плечо, возвращается, делает круги, как пастушья собака вокруг стада, проверяя, чтобы никто не отстал.

Больше всего диких монстров среди младших. В каждом классе – трое или четверо, и они друг друга поддерживают. Еще четверо – малыши из детского сада. Аминате Сенгор всего три года, и до этого июня она была на попечении синьоры Циляк вместе с тремя другими «сокровищами». Амината – чудесная: кажется, будто внутри у нее горит лампочка. Глаза, улыбка, щечки, волосы – все светится. Так и хочется ее расцеловать. Леопольдина заплетает ей косички с четырьмя бантиками, каждый день разного цвета.

Леопольдина из нас самая высокая. Они с Сиро Эспозито старше всех: обоим уже исполнилось тринадцать лет. А те из Твердыни, кто уже закончил среднюю школу, к диким монстрам не относятся, потому что учатся в других концах города.

Леопольдина очень красивая. Она похожа на фотомодель, несмотря на то что носит очки. Старшие джакузихи ей страшно завидуют, потому что, хотя она ест в столовой то же, что они, но остается тоненькой как тростинка. И на коже – ни единого прыщика. А еще из-за Франческо. Конечно! Самый красивый мальчик в школе смотрит на нее как на принцессу, а их как будто вообще не замечает.

А Леопольдине и дела нет до всех этих глупостей. Ей надо заниматься с Аминатой и другими братьями-сестрами, которые еще моложе. Родители работают в клининговой компании и утром уходят из дома очень рано. Они сенегальцы. Еще одна из младших, Джарра, учится в одном классе с Лео.

На нас с Пульче все в классе смотрят сверху вниз. Нас – двое диких монстров против двадцати трех джакузи. Они – подавляющее большинство. А мы – меньшинство, подавленное.

Самым опасным временем для диких монстров была перемена. В общем столпотворении джакузи не упускали случая сделать им гадость исподтишка: ставили подножки, толкали, пачкали одежду фломастерами, да еще такими, что не отмываются. И конечно, всячески задирали, а если начиналась ссора, старались свалить все на них. Если кто-нибудь из преподов делал джакузи замечание за грязные ругательства, они уверяли, что научились у «этих оборванцев из развалюхи».

Младшие дикие монстры привыкли держаться тесным кружком где-нибудь в сторонке, предоставив Пульче и ее пятерым лейтенантам отвечать на провокации.

Провокаторы они те еще. Говорят, что мы живем в мышатнике.

«Когда уже, наконец, придет санинспекция и зачистит эту их вонючую нору?» – это еще самое невинное из их высказываний о Твердыне. А чернокожему монстру могут сказать: «Не пора ли тебе обратно в лес? Таким обезьянам место на ветке, а не за школьной партой».

Они говорят это даже Баширу, который получил право обучаться в самом лучшем университете Европы и предложения работы от швейцарских и австралийских банков, хотя ходит только в пятый класс.

У нас, итальянцев, они спрашивают: «Как ты только можешь дружить с этими макаками? Не боишься подцепить от них заразу? Хочешь стать такой же вонючей обезьяной, как они?»

Еще имеют наглость обвинять кого-то в невежестве! Джакузи из нашего с Пульче класса не знают, когда пишется «тся», а когда «ться», поэтому пишут «Мне нравиться» и «Надо постаратся». Зато ботинки у них наимоднейшие и стоят целое состояние (Башир объяснил нам, что такие лучше не покупать: хоть марка и американская, но делают их в Индии дети бедняков. Да, вот так).

Глава девятая

Каждый день после обеда Коломба садилась в гостиной рядом с мамой, чтобы полчасика посмотреть с ней телевизор. Однажды, когда они вникали в инструкцию по приготовлению торта от Камиллы Гальвани, синьора Эвелина, слегка заскучав, нажала на кнопку пульта и переключилась на канал «Амика».

На экране появилось загорелое лицо Риккардо Риккарди, который говорил: «…А теперь мы решили подключить к нашему проекту и тех телезрительниц, которым не нужно заново очаровывать своих мужей».

Мама Коломбы выпрямилась в кресле. Эта студия была ей знакома.

– Это же «Лучше, чем прежде»! – удивленно воскликнула она. – Странно! Обычно их показывают в семь тридцать.

Коломба пожала плечами, не зная, что ответить.

– Наверно, это специальный анонс вне программы, – предположила мама.

И она оказалась права.

«Участвуйте в нашем розыгрыше, – сказала директор «Боттичеллианы», сильно накрашенная блондинка, сидевшая рядом с Риккарди. – Неважно, замужем вы или нет, главное, что вас не удовлетворяет ваша внешность. Счастливая победительница на целый месяц станет гостьей «Бьюти Фарм» и с помощью наших специалистов сможет заново обрести свою красоту.

При этих словах синьора Эвелина вздохнула, провела ладонью по лицу и украдкой глянула на свое отражение в оконном стекле.

Я никак не могла понять этого маминого отношения к себе.

– Мама! – сказала я. – Пожалуйста, не бери в голову. Тебе совершенно не нужны их специальные предложения. Начни побольше двигаться, одевайся получше и ходи раз в неделю в парикмахерскую. Вчера синьор Петрарка сказал мне, что в молодости он мечтал о такой, как ты, жаль только, что ты совсем не обращаешь на себя внимания.

По улыбке видно было, что мама польщена.

– Очень любезный синьор, дедушка твоей подружки.

К счастью, мама уже не просиживает целый день перед телевизором, потому что ее то и дело навещают соседки. Кто принесет пучок зелени, кто – домашнее печенье, которое на этот раз получилось особенно удачно, кто придет посоветоваться насчет вышивки для лыжного свитера… Их не смущает, что мама – хозяйка. Они относятся к ней доверительно и даже слегка покровительственно. А она не обижается, наоборот, принимает все с кроткой и молчаливой благодарностью.

Как-то раз синьор Петрарка прислал Ланчелота Гривза, чтобы попросить синьору Эвелину ему попозировать. Но не для портрета, а для комикса, который он рисовал для одного французского журнала.

«Эта романтическая и полная приключений история происходит на пиратском корабле два столетия назад, – просил передать он. – Мне хотелось бы, чтобы у героини были ваши черты и грация».

Синьора Эвелина пришла в замешательство: с одной стороны, предложение ей польстило, с другой, она была слишком не уверена в себе и боялась, что дети и золовки ее засмеют. Тогда синьор Петрарка решил попросить поддержки у Коломбы и Лео.

– Как здорово, мама! – с энтузиазмом воскликнул Лео. – Подумай! Когда комикс переведут на итальянский, джакузи умрут от зависти, ведь ни у кого из них нет мамы-пиратки!

– Это ведь почти как сыграть роль в телефильме, – сказала Коломба.

После такого сравнения Эвелина не смогла отказаться.

У пиратки в комиксе есть новорожденный сын, и дедушка Пульче спросил у семьи Ортолу с первого этажа, нельзя ли нарисовать его с их младшего шестимесячного сыночка Лебебе.

Разрешение получено. Мама уже готовится (ей надо переодеться в красное бархатное платье, взятое напрокат в театре). Ланчелот спустился к синьоре Циляк за Лебебе. Это настоящий ангелочек: пухленький, со складочками на ручках и на ножках, все время улыбается. Кожа у него черная, как у всех в семье Ортолу (они – гаитяне). Перед тем как начать рисовать, синьор Петрарка сфотографировал его на руках у моей мамы. Глядя на цветную фотографию, сразу понятно, что малыш не может быть ее сыном. Но в комиксе этого не будет видно – он черно-белый. А маме фотография так понравилась, что она сделала себе копию и повесила ее в рамке в гостиной.

Каждый день после сеанса позирования мама относит младенца обратно и часто задерживается там, помогая синьоре Циляк с «сокровищами». Кроме Лебебе, в ее домашнем садике остаются до вечера самый младший из Джериди – десятимесячный Мохамед, Аннина Эспозито (ей год и месяц) и еще Пи Чан, которому уже исполнилось два года.

Маме всегда очень нравились малыши, она может нянчиться с ними часами. В хорошую погоду мама с синьорой Циляк выносят их в сад подышать воздухом. А в одиночку синьоре Циляк с четырьмя колясками не справиться.

Хотя мама и не привязана больше к телевизору, как раньше, но программы канала «Амика» не пропускает. Особенно если их ведет этот фанфарон Кукарикарди. Теперь она знает про него все, каждый день заглядывает в фойе к доктору Мурджия (благо он живет с нами на одном этаже), чтобы посмотреть, что пишут про ее кумира в журналах.

Однажды я слышала, как она спрашивала у синьоры Мурджия:

– Это правда, что студии канала «Амика» находятся в Милане? А в каком районе, не знаете? В телефонном справочнике нет их точного адреса? – И потом вздохнула: – Неплохо было бы повстречаться на улице с Риккардо Риккарди!

Глава десятая

До сих пор не могу в это поверить. Моя мама стала победительницей розыгрыша на этом дурацком канале «Амика» и теперь бесплатно проведет целый месяц в их знаменитой «Боттичеллиане».

Я не очень поняла, как это все получилось. Мама клянется, что не писала и не звонила им на передачу. Возможно, ее номер сохранился в архиве канала «Амика» еще с того раза, когда она покупала у них газонокосилку. Но откуда они узнали, что мы переехали в Милан? И что она хочет улучшить свою внешность? Как-то подозрительно.

Насчет внешности не знала даже я. Мне казалось, маме совершенно наплевать, что она становится похожа на старую калошу. Но, как видно, я ошибалась. Может быть, это позирование для комикса синьора Петрарки пошло ей на пользу? Во всяком случае, сейчас она вне себя от радости оттого, что ей предстоит стать такой, как прежде, и «лучше, чем прежде».

Мама говорит, что подозрительными быть плохо. Наш миланский адрес «Амике» могли сообщить в магазине, где мы покупали новый телевизор. Наверно, она права.

«Девчонки» предложили приехать и побыть с нами, пока мамы не будет. Думаю, мне удастся уговорить одну из них спать в моей комнате на гостевой кровати (на нижней половине моей двухъярусной).

Все-таки очень странно. С тех пор как умер папа, маму никакими силами нельзя было заставить заняться собой. А в «Боттичеллиане» ее будут все время снимать на камеру, так прописано в контракте. И зрители смогут увидеть ее, потную, на тренажере, и в массажной, прикрытую одним полотенцем, и в парикмахерской с кремом-краской на голове, и полуголую в сауне, и в солярии…

А ведь она стесняется даже продавщиц, когда мне удается затащить ее в «Упим» или «Станду»![17] Не дай бог кому-нибудь заглянуть в кабинку, когда она в одном белье!

– Но ты понимаешь, что вся Италия увидит твой целлюлит? – не удержалась я.

– Ну и что? – ответила она. – Зато потом они увидят меня стройнее всех.

В Твердыне все на ее стороне.

– Оставь ее в покое! Чем бы дитя ни тешилось, – сказал мне Ланч.

Синьора Эспозито, встречая меня на лестнице, воздевает к небесам руки:

– Ах, вот бы мне выпала такая удача!

Ее-то я понимаю. Со всеми своими деточками она не может себе позволить даже сходить в парикмахерскую и делает укладку у синьоры Циляк. А мама теперь, если бы хотела, могла бы пойти в самый лучший салон красоты.

– Не лучше ли заплатить из своего кармана за массаж и все остальное, но чтобы никто не стоял у тебя за спиной и не надо было отчитываться на каждом шагу перед всем миром? – предложила я.

– Ты не поняла! – ответила мама, глядя на меня с сожалением, как будто я была совсем маленькая и немного недоразвитая. – В этом-то и есть вся прелесть: это будет на телевидении, это все увидят. И подумай только, я познакомлюсь с Риккардо Риккарди. Он сам будет брать у меня интервью до и после «Боттичеллианы».

Синьора Мурджия завидует маме. Не потому, что с ней там будут возиться, но потому, что она близко познакомится с Большим Джимом, будет сидеть с ним рядом в студии «Лучше, чем прежде» и потом ее начнут узнавать на улице и, может быть, даже просить автограф.

Но вот Кларабелла Ризотто тоже была на телевидении, и дети и подростки пишут ей сотни и сотни писем и просят автограф. А хорошо ли от этого ее дочерям? Дома она почти не бывает, потому что ее постоянно зовут в школы, библиотеки и книжные магазины и ей приходится ездить по всей Италии, прямо как проводнице поезда, и спать в гостиницах незнакомых городов как минимум три раза в неделю. Возвращается усталая, нервная, ссорится с мужем, теперь еще года два будет писать новую книгу, которая и сравниться не может с теми, что были раньше. Я знаю, потому что мне рассказывала Агнесса.

В общем, не нравится мне это. Но ничего не поделаешь, мама уже собрала чемодан и пошла спать. Завтра ей надо встать очень рано, потому что в шесть за ней приедет машина, чтобы отвезти в студию «Лучше, чем прежде». Там с ней запишут интервью, после чего доставят прямиком в «Боттичеллиану».

Ровно в восемь часов вечера все обитатели Твердыни собрались перед своими телевизорами. Все, кроме синьора Петрарки, разумеется. Пульче и Ланчелот Гривз быстро поужинали и собирались к Тоскани. Дедушка со своей кубинской сигарой сразу направился в оранжерею.

– Пульхерия, закрой как следует дверь, – крикнул он Пульче, когда та заглянула к нему перед выходом. – Смотри, если простудишь мне орхидеи!

Он был занят тем, что подкармливал их куриным пометом с добавлением какого-то французского сыра. Это удобрение он придумал сам и ждал, что эффект от него будет потрясающим.

Наконец на всех экранах появилось название передачи:

ЛУЧШЕ, ЧЕМ ПРЕЖДЕ

и началась музыкальная заставка.

Диван в гостиной Эспозито едва не треснул под тяжестью тесно усевшихся на нем взрослых. Малыши и старшие дети устроились внизу на ковре.

Вдова Циляк пошла смотреть передачу к Пальме и Бетулле Людовичис, чтобы было с кем посудачить между делом.

Агнесса и Сабина Ризотто, оставшись дома одни (мать встречалась с читателями, а отец работал на «скорой» в ночную смену), пригласили на ужин Рамона Накпила, Леопольдину и Шантала Ортолу. Правда, сами сестры ничего не готовили: в таких случаях они заказывали пиццу на дом из «Белла Наполи Спринт».

Коломба, Лео, Пульче, Ланчелот Гривз, тетя Динучча, тетя Мити, Араселио, Станислав и Липучка расположились перед огромным плоским экраном в гостиной Тоскани. Все расселись на диване, кресле и положенных на ковер подушках. Под экраном светился красный глаз подключенного видеомагнитофона.

– А теперь тихо! – предупредила детей тетя Динучча.

Но в этом не было никакой необходимости. Все сидели затаив дыхание и как завороженные смотрели на экран.

Глава одиннадцатая

По воле режиссера заставка на экране разлетелась на тысячи разноцветных осколков, которые тут же растаяли, как огни фейерверка, открыв знакомую обстановку студии – множество зеркал, цветы на позолоченных стойках в виде маленьких колонн, кресла со сверкающими металлическими подлокотниками, обитые красной кожей.

Проигрыш еще не стих до конца, а объектив камеры уже приблизился к центральной группе кресел и замер перед сидящими за стеклянным столом синьорой Эвелиной и Риккардо Риккарди. Крупный план: загорелое лицо ведущего. Он сверкнул своей знаменитой белоснежной улыбкой, посмотрел прямо в объектив (чтобы каждому телезрителю казалось, что взгляд обращен именно на него) и произнес своим медоточивым голосом:

«Дорогие наши зрительницы и зрители, добрый вечер. Сегодня мы принимаем у себя в гостях Эвелину, которая попросила нас вернуть ей утраченную красоту. Думаю, вы согласитесь со мной, что она действительно нуждается и в нашей поддержке, и в чудесах нашей „Боттичеллианы“».

Пока он говорил, оператор показал крупным планом лицо гостьи.

– Что они с ней сделали?! Мама совсем не такая! – в негодовании завопил Лео, соскочив с ручки кресла и подбегая к экрану, чтобы рассмотреть получше.

Ланчелот Гривз смущенно почесал нос и пробормотал:

– Какое безобразие…

Чего-то подобного я и ожидала. Но это было уж слишком. Разговаривая с мамой по телефону, телевизионщики сказали: «Перед интервью вас загримируют. Иначе под осветительными приборами лицо будет блестеть от крема и пота».

Но пудрой они не ограничились. Мама изменилась до неузнаваемости. В худшую сторону. С помощью коричневых теней ей сделали под глазами темные круги, похожие на синяки. Глаза казались маленькими, без ресниц, с красными веками, как у кролика. И нос стал другой – большой, распухший и чуть ли не бородавчатый. Губы у мамы всегда были нежные, как у ребенка, а они нарисовали помадой тонкий жестокий рот, как у отрицательных героинь в телефильмах. Не говоря уже о волосах, смазанных гелем (как будто сальных) и прилипших ко лбу. То, что это гель, я знаю точно. Утром, когда мама выходила из дома, волосы у нее были хорошо вымытые, легкие и пышные. А что теперь о ней подумают? Что этой плешивой не помешал бы парик?

Моей первой мыслью было: «Бедная!» А второй: «Вот так ей и надо! Еще один урок от прохвостов с канала „Амика“. Мало ей истории с газонокосилкой!»

И все-таки мне противно было думать, что сейчас на нее смотрят тысячи и тысячи людей. Может быть, даже кто-то из друзей папы, его коллег, наших соседей в Генуе…

«Бедная Эвелина. Случай, конечно, печальный, что и говорить, – причитал между тем с экрана этот лицемер Мильярди. – Но для специалистов из «Боттичеллианы» нет ничего невозможного, и для нашей организации нет невыполнимых задач».

– Та еще задача! Просто принять душ и смыть с себя всю эту гадость, которой они ее обмазали! – прокомментировал Станислав.

– Ты только посмотри, какие сволочи! – воскликнула тетя Мити. – Все, что они будут делать потом, покажут и расскажут во всех подробностях. А как из человека сделали чучело, об этом ни гугу.

– Представляю, каково ей будет, когда она увидит эту запись, – добавил Станислав, озабоченно глядя на красный огонек включенного видеомагнитофона.

Тут мы вспомнили, что и само интервью смотрим в записи. Ведь записано оно было еще утром.

Сейчас мама уже давно в «Боттичеллиане». Может быть, ужинает вместе с другими «гостьями»: вареные овощи и чашечка травяного чая. А может, уже в постели – отдыхает от переживаний этого богатого событиями дня. Передачу она, разумеется, не смотрит. В контракте было написано, что гостьи «Бьюти Фарм» не должны видеть себя ни в зеркале, ни по телевизору в течение всего указанного срока.

Помню, прочитав этот пункт, я спросила:

– Разве это честно, мама? Ты не можешь себя видеть, а телекамеры могут показывать тебя в любое время, что бы ты ни делала…

– Такой порядок, – не смутившись, ответила она. – Риккардо Риккарди объяснял это в передаче уже много раз. Улучшение происходит не сразу и требует времени. Если ты посмотришь на себя в зеркало в неподходящий момент, то можешь разочароваться и тем самым все испортить. Окончательный результат должен быть для тебя сюрпризом.

Меня просто бесит, когда она говорит вот так, повторяя, как попугай, слова своих телекумиров! Откуда эта слепая вера в любые глупости, произносимые с экрана?

– Ну извини, – возразила я. – Все балерины смотрят на себя в зеркало, когда упражняются у станка. Чтобы избавляться от недостатков и совершенствоваться, нужно себя видеть. И потом, почему этот эффект неожиданности должен быть только у тебя, а не у зрителей тоже?

На это она, конечно, ничего не ответила, как всегда, когда я критикую ее любимчиков.

И сейчас она не может смотреть свое интервью у Риккарди, зато все смотрят на посмешище, которое из нее там сделали. (И что это за интервью, если Мильярдо Мильярди говорит все время один, а «бедная Эвелина» не может вставить ни слова?)

– Может быть, и преследы ее сейчас смотрят, – c досадой произнесла Пульче.

– И джакузи. Хохочут, наверно. Зря твоя мама доставила такую радость нашим врагам.

– Хорошо еще, что у нас нет телевизора, – вставил Ланч. – Представляете, как взбесился бы мой начальник?

Другие обитатели Твердыни были не так критически настроены по отношению к синьоре Тоскани, как ее близкие.

– Не очень-то фотогеничная у нас хозяйка. В действительности она гораздо симпатичнее, – говорили синьоре Циляк сестры Людовичиc.

– От ентих телекамер не жди ничего хорошего, – ворчала в столовой у Эспозито тетя Кончетта.

– Твоя мама очень бледная. Ей надо почаще бывать на солнце. Но в солярии «Боттичеллианы» об этом позаботятся, – сказала на следующий день Коломбе Леопольдина Сенгор, когда они собрались, чтобы вместе идти в школу.

– У твоя мама осень лазносветный лисо. Надо было мазать светлый пудла, – посетовала синьора Чан, заглянувшая, чтобы угостить обеих теть «флуктовым толтом с каламель», прибывшим с пылу с жару прямо из «Нефритового цветка». – Если бы она не был лазносветный, был бы осень холосый.

– Они все плохо выглядят на первом интервью, – утешила жена доктора Мурджия, встретив Коломбу на лестничной площадке. – Наверно, волнуются, сидя бок о бок с самим Риккардо Риккарди.

– То, как она сейчас выглядит, совсем неважно, – убеждала синьора Ментасто с пятого этажа, столкнувшись с Коломбой на лестнице. – Думаю, во время заключительного интервью ты не узнаешь свою маму, такой она будет красавица.

Джакузи вообще ничего не сказали. К счастью, Риккардо Риккарди никогда не называл фамилию приглашенных. Поэтому в школе никто – даже уборщицы, не пропускавшие ни одной серии «Лучше, чем прежде», – не понял, что эта новая «уродина», которую будут превращать в красотку, имеет какое-то отношение к диким монстрам.

В нашей с Лео жизни еще не было такого, чтобы на целый месяц остаться без мамы. Я и не ожидала, что мы будем так скучать. Без нее дом казался пустым, несмотря на «девчонок» и периодически навещавших нас «женихов». Пустым и тихим, как морская раковина, в которой слышен только отдаленный шум моря.

Мы так привыкли к постоянно включенному телевизору, что теперь от тишины в комнатах и коридорах у нас звенело в ушах, и это не предвещало ничего хорошего.

С самого первого дня Лео отказался спать один у себя в комнате и перебрался ко мне (как в Генуе) вместе со своим петушком-талисманом. Наконец-то пригодился нижний этаж моей двухъярусной кровати, но никакой радости я от этого не почувствовала. Наоборот, как будто сама превратилась в маленькую девочку, которая боится остаться одна в темноте и, ища поддержки, разговаривает шепотом с братом. Разговоры наши были все время одни и те же. «Как думаешь, что она сейчас делает?» «Может, уже спит?» «Интересно, если я буду сильно о ней думать, она тоже подумает обо мне?»

Звонить в «Боттичеллиану» нам не разрешалось. Однажды Лео, совсем загрустив, попробовал, но девушка-секретарь отказалась позвать маму.

«Твою маму нельзя отвлекать, мальчик, – сказала она. – Ей нельзя волноваться и думать о посторонних вещах. Таков уж порядок, извини».

В контракте и в самом деле было написано, что «гостьи» имеют право звонить только один раз в неделю и разговаривать не больше трех минут, и то в присутствии директора «Бьюти Фарм». Им запрещалось рассказывать о процедурах, питании, сне и свободном времени. (Если оно вообще у них было, это свободное время, со всеми упражнениями и процедурами.)

Мы пытались представить себе, как она проводит дни, глядя телесюжеты о других «гостьях», уже закончивших свой курс в «Боттичеллиане». Но сюжеты были слишком краткими для этого. Четыре месяца не уложить в полчаса.

Телевизор мы включали, только чтобы посмотреть «Лучше, чем прежде». Тети смотрели еще вечерние новости вместе с Араселио и Станиславом, которые приходили с нами ужинать и потом оставались еще поболтать и послушать музыку.

Перед сном я, как и раньше, желала спокойной ночи папе и его скрипке, благодарила графа Райнольди и считала дни до маминого возвращения. Я очень хотела поскорей ее увидеть, но немного боялась, потому что думала: «А вдруг они правда сделают из нее совсем другую, и не только на вид? А вдруг через месяц, держа чемодан в руках, у нас на пороге появится какая-то прекрасная незнакомка?»

Часть третья

Глава первая

Я не хотела туда идти, в эту их телестудию, играть роль дочери, которая после месяца разлуки видит мать невероятно и чудесно изменившейся и начинает рыдать от счастья. Пока рыдаешь, все телекамеры нацелены на тебя, чтобы слезы твои видел весь мир, и притом так близко, что, кажется, их можно потрогать или даже выпить (это для тех, кто особо жаждет чужих эмоций).

Мы видели это каждую неделю в других выпусках «Лучше, чем прежде». Только в роли «плакальщиков» выступали растроганные мужья. Каждый раз я думала: «Стыд, да и только! Они играют или всерьез? Не может же быть, чтобы им не дали увидеть жену хоть на несколько минут где-нибудь за кулисами?» Поскольку у мамы не было мужа, режиссер решил, что эту роль должны играть мы с братом.

За два дня до окончания маминого пребывания в «Боттичеллиане» нам позвонила секретарша с канала «Амика» и пригласила на передачу. Для начала она дала нам адрес магазина детской одежды сети «Феникс» и велела купить себе одежду, которая нам понравится. Не весь гардероб, а только то, в чем мы пойдем в студию: платье, костюм, еще носки и туфли. Платить не надо, успокоила она: магазин предоставит нам все это бесплатно. (Зато когда мы будем входить в студию, на экране появится надпись типа «Одежда для детей была любезно предоставлена фирмой „Феникс“».) Потом мы сможем унести все это с собой и сохранить на память.

Когда я сказала ей, что одежда «Феникса» мне не нравится и что я скорее бы умерла, чем надела их расклешенный ядовито-зеленый комбинезон с клубничками цвета фуксии, синьорина не поверила своим ушам.

– Но это же последний крик моды! – воскликнула она. – Все твои ровесницы одеваются в «Фениксе».

– Простите, можно мы придем в своей одежде? – спросила я. – Обещаю, что вам понравится. У меня, например, есть очень красивый сарафан из красного вельвета, сшитый специально для меня нашей соседкой синьорой Людовичис.

Не знаю, зачем я это говорила, ведь решила же, что туда не пойду. Мне совсем не улыбалось стать всеобщим посмешищем и дать джакузи лишний повод поиздеваться над дикими монстрами.

– Вообще-то, – сказала мне потом Пульче, – большинство людей начинают относиться к тебе с бо́льшим уважением, стоит тебе хоть раз побывать на телевидении. И джакузи такие же, как все. Им плевать, почему тебя показали, – убийца ты или изобрела лекарство от рака. Главное, что они видели тебя на экране.

Она права. Как иначе объяснить, что мама готова все время смотреть на этого дурака Валерио Карраду? Ведь мама с папой всегда учили нас, что все люди равны, а разный цвет кожи у них для того, чтобы мир был прекраснее, ярче и богаче. Когда я была маленькой, мама пела мне африканскую колыбельную, которой научил ее Дьюк. Песня заканчивалась пожеланием выйти замуж за прекрасного темнокожего принца из племени конго, йоруба или карабали.

Но я уверена, что, встретив на улице сусио тибурона, мама не скажет ему: «Негодяй!» или «Позорный расист!», а, набравшись храбрости, попросит автограф.

– Платье, сшитое дома? Об этом не может быть и речи! – раздраженно ответила Коломбе секретарша.

– Но синьора Людовичис шьет лучше всех.

– В нашей передаче одежда бывает только фирменная. А детская и молодежная может быть только от «Феникса», – отрезала девушка. – И прошу, ничего прошлогоднего. Только вещи из последней коллекции.

Она так разволновалась, как будто мы собирались на показ мод.

– Как там наша мама? – перебила ее Коломба. – Она довольна результатом? Почему вы ее не позвали к телефону?

– Какие вы нетерпеливые! Ты же знаешь, что сегодня звонить нельзя. Можешь поговорить с ней завтра вечером перед тем, как она покинет «Боттичеллиану». Только, пожалуйста, не спрашивай о ее новом имидже. Только подумай, – добавила она со смешком, – сам Риккардо Риккарди не знает, какой она оттуда выйдет. Да, он не увидит твою маму до самой встречи в студии. Все эмоции, которыми мы делимся с телезрителями, должны быть абсолютно искренними.

На следующий вечер мама сама позвонила из «Бьюти Фарм».

– Вот увидите, все было не зря! – взволнованно сказала она. – Я так хочу поскорей вас обнять.

– Мама, – сказала Коломба, – ты только, пожалуйста, не обижайся. Я со вчерашнего дня об этом думаю. Но я не приду к тебе в студию.

– Но почему?

– Я не хочу встречаться с тобой перед всеми. Просто стесняюсь.

– Не будь дурочкой! Ну как так можно, ты же старшая! Если не придешь, я очень расстроюсь.

– Я буду ждать тебя дома, – упрямо ответила Коломба.

– Ну как знаешь, – разочарованно ответила мама. – Принуждать тебя не буду. Хотя мне очень жаль. И представляю себе, как будет огорчен Риккардо Риккарди.

На самом деле Большому Джиму было совершенно все равно. Он дал это понять, разговаривая со мной по телефону. Для него главное, что на передаче будет Лео. Семилетний мальчик вскрикнет от удивления: «Мама! Какая ты красивая!» – и, заплакав, бросится к ней на грудь. И добрая половина телезрителей тоже прослезится. А я уже слишком большая и вряд ли смогу выжать из них слезу.

Риккардо Риккарди никогда меня не видел, но сказал мне по телефону:

«У тебя наверняка уже высыпали угри на лбу. Такие подростки нужны нам только для рекламы очищающих кремов. Ладно уж, оставайся дома, синьорина. Тем хуже для тебя. Ты много потеряешь».

Кретин! Нет у меня никаких угрей! Мог бы и узнать прежде, чем говорить такое.

Лео, наоборот, очень радовался, что сможет принять участие в телепередаче. Он и в «Феникс» сразу согласился поехать и был доставлен туда на черном мерседесе в сопровождении стилиста. Коломба и тети не видели его покупок – их отправили сразу в павильон телестудии.

Прямая трансляция передачи должна была начаться в половине девятого вечера, но гостей ждали в студию уже к шести: им нужно было подготовиться и загримироваться. Лео так волновался, что за обедом не смог съесть ни кусочка. В половине четвертого мерседес за ним не приехал, и он стал переживать еще больше, думая, что теперь опоздает. В конце концов он расплакался и плакал до тех пор, пока у него не распухли глаза и нос.

– Ну вот, теперь ты похож на лягушку, – злорадно заметила Коломба. – А мама уже, наверно, стала красивой, как принцесса. Но не думаю, что, поцеловав ее, ты превратишься в прекрасного принца.

Она волновалась тоже, оттого и задиралась. Ей очень хотелось поскорее увидеть, как теперь выглядит мама, но было немного страшно. Вот бы дотерпеть до поздней ночи, когда синьора Эвелина вернется наконец домой. Увидеть обновленную маму на плоском экране телевизора было неинтересно.

Но Коломба знала, что в половине девятого не выдержит и сядет, как все, перед телевизором.

КАК все, но не ВМЕСТЕ со всеми.

Этот волнующий момент, каким бы он ни был – прекрасным или ужасным, – она должна пережить одна.

Глава вторая

Дом в моем полном распоряжении. «Девчонки» отправились с Лео в студию канала «Амика». Араселио сейчас в Турине. Станислава пригласил на день рождения коллега-электрик. Ланч ужинает в ресторане с женщиной-архитектором, которая явно за ним ухлестывает. Осталась только Пульче. Телевизора у нее нет, и она обычно спускается смотреть его к нам. Но Пульче прекрасно понимает, что сейчас мне ни до кого.

– Агнесса и Сабина звали меня к себе, – сказала она, – и семья Сенгоров тоже. Но мне совсем не хочется слушать, как они будут обсуждать твою маму. Если ты не против, я бы посмотрела передачу у тебя на кухне, за закрытой дверью. А если вдруг я тебе понадоблюсь – только свистни.

В восемь часов Коломба устроилась на диване с Липучкой на коленях и нажала на пульт. По каналу «Амика» еще шла передача с Валерио Каррадой, начавшаяся в четверть восьмого. Едва услышав голос тибурона, Липучка оскалилась и зашипела на экран, шерсть у нее встала дыбом.

Каррада брал интервью у пожилой женщины с подвязанной рукой.

– Итак, вы упали, потому что африканец на мотоцикле попытался вырвать у вас из рук сумку, – сочувственно произнес он.

– И не только попытался. Вырвал и скрылся. Но африканец ли, нет ли, это мне неизвестно.

– Но кожа-то у него была темная, верно?

Синьора изучающе посмотрела на него, прежде чем ответить:

– Приблизительно как у вас.

– У меня загар, – поправил ее Каррада тоном оскорбленной добродетели. – Я только что вернулся с гор. Вам должно быть известно, что у меня родственники в Кортина д’Ампеццо.

Липучка спрыгнула с дивана и затаилась под столом – вся подобралась, прижала уши и, казалось, вот-вот бросится на телевизор.

– Но вернемся к вашему обидчику, – снова пристал к ней Каррада. – Кажется, у него были курчавые волосы?

– Не знаю. Он был в такой шапочке, как сейчас модно у молодежи.

Потом тибурон беседовал еще с каким-то сердитым отцом, жаловавшимся, что сын не может найти работу вахтера. Он считал, что в этом виноваты черные, с помощью каких-то темных махинаций завладевшие всеми парадными в городе.

– Только не в «Белейших кварталах», – заверил его Каррада. – Туда эти черномазые не сунутся. Скажите вашему сыну – пусть обращается в администрацию «БК».

Я сидела как на иголках. Конечно, можно было выключить телевизор или переключиться на другой канал, но я боялась пропустить начало «Лучше, чем прежде». К счастью, в это время позвонили в дверь – это пришла Пульче. Я отвела ее на кухню, и, поскольку тибурон еще не закончился, мы стали болтать, поглядывая краем глаза на экран и стараясь не обращать внимания на эту гадость.

– Хорошо, что Виктор Гюго не смотрит телевизор, – заметила Пульче. – Сам-то он из дому не выходит, но я бы не удивилась, если бы послал Ланча набить морду этому негодяю. А ты знаешь, что мой дедушка почти год прожил в Африке?

– Нет, ты мне не говорила.

– Он учился изящным искусствам в институте, а потом поехал туда изучать наскальную живопись. Он часто вспоминает то время. Местные жители встретили его очень хорошо, были щедры и гостеприимны. Дедушка говорит, и нам нужно относиться к ним так же.

Передача с тибуроном наконец закончилась, и начались региональные новости. Вначале рассказали про новую выставку, потом про то, что пойман обидчик той синьоры с подвязанной рукой. Только это оказался не африканец, как пытался внушить всем Каррада, а парень из Комо – студент лицея и сын известного магната.

Новости закончились. Коломба вскочила и быстро отнесла тарелки в посудомойку. Ей пора было в гостиную – передача начиналась сразу после рекламы. Пульче сжала ей руку.

– Только не волнуйся, – сказала она и протянула подруге коробку с печеньем. – Это чтобы не грызть ногти. И не забудь включить магнитофон.

Никогда еще я не видела Липучку такой возбужденной. Когда сразу после заставки показали крупным планом лицо Риккардо Риккарди, она выгнула спину и яростно зашипела. Потом камера переместилась в сторону и показала Лео. Он сидел в кресле рядом с ведущим и болтал ногами в каких-то совершенно немыслимых туфлях.

Липучка метнулась к телевизору, потом остановилась посреди ковра и принялась жалобно мяукать, глядя на меня, как будто спрашивала: «Что тут у вас происходит? Почему мой любимый хозяин сидит рядом с этим опасным типом?»

– Мои дорогие телезрители, – начал Риккардо Риккарди, сжимая маленькую руку Лео в своей. – Сегодня нас с вами ожидает особенный сюрприз. Представляя вам Эвелину месяц назад, мы сказали о ней не все. Щадя чувства наших юных зрителей, мы тогда не упомянули, что на такой шаг она решилась не ради мужа, а ради сына, этого бедного, нежного малютки, так рано оставшегося без отца. – Он сделал эффектную паузу (камера в это время показывала крупным планом глаза моего брата). Потом елейным голосом обратился к Лео: – Скажи телезрителям, как тебя зовут, малыш.

Когда краешки ушей у Лео становятся ярко-красными, это значит, что он сгорает от стыда или смущения. Он смотрел на свои дурацкие туфли и не отвечал. Риккардо Риккарди пришлось повторить свой вопрос.

– Леонардо, – с трудом выдавил из себя Лео.

В этот момент на экране появились слова:

«ОДЕЖДА И ОБУВЬ ДЛЯ МАЛЕНЬКОГО ЛЕОНАРДО ТОСКАНИ БЫЛИ ЛЮБЕЗНО ПРЕДОСТАВЛЕНЫ ФИРМОЙ „ФЕНИКС“».

Риккардо Риккарди велел Лео встать и несколько раз повернуться перед камерой. Лео ужасно стеснялся и вообще не поднимал глаз.

Липучка подняла уши и хвост. Усы у нее задрожали.

– А сколько тебе лет, Леонардо? – вкрадчиво спросил Кукарикарди, сажая его на место.

– Ш… Пять, – ответил Лео.

Я аж подпрыгнула на диване. Как это пять, когда ему прошлой весной исполнилось семь?

Потом уже брат рассказал мне, что эти прохвосты велели ему скинуть пару лет, чтобы зрители растрогались еще больше.

Поэтому они и вырядили его а-ля «Маленький лорд Фаунтлерой». В этом костюмчике и голубых туфлях с ремешками и пряжками он и правда казался каким-то детсадовцем. Теперь уж джакузи точно будут гоняться за ним, обзывая пупсиком и маменькиным сыночком. Может быть, и из волейбольной команды выгонят.

Ну что ж, он этого сам захотел, никто его насильно не гнал. Боюсь подумать, во что бы они превратили меня, если бы я была такой дурой, что приняла их приглашение.

– Перед вами пятилетний мальчик, единственный сын, растущий без отца и целый месяц не видевший маму, – с пафосом произнес Риккардо Риккарди, ища глазами заветную точку в объективе телекамеры. – Храбрый мальчик. Он согласился на такое испытание, потому что в нас верит. В меня и всю команду «Лучше, чем прежде».

В этот момент телезрители услышали бурные аплодисменты. Можно было предположить, что хлопали гости в студии, которые оставались за кадром. Но тетя Динучча и тетя Мити, смотревшие все это действо из-за кулис, потом рассказывали, что, кроме ассистентов, там никого больше не было, то есть аплодисменты и смех были записаны заранее.

Риккардо Риккарди подождал, пока аплодисменты стихнут, и продолжил:

– Теперь пора посмотреть, действительно ли мы заслужили доверие этого бедного малютки. Пора вернуть ему маму, ставшую такой же, как прежде, и даже лучше, чем прежде!

Он сделал знак рукой, и тотчас зазвучала чудесная музыка, а телекамера показала закрытую дверь, которой заканчивалась лестница в глубине студии. Дверь была позолоченная, лестница розовая, как пастила, и по обе ее стороны стояли большие вазы с цветами.

В этот момент музыку перекрыл отчетливый, взволнованный голос Лео:

– Это же Филиппо!

И Риккардо Риккарди зашипел на него:

– Тс-с!

Но поскольку оба они были не в кадре, никто из телезрителей не увидел, что у мальчика дрожит подбородок и в глазах стоят слезы.

Даже не видя его, я знала, что мой брат сейчас плачет.

А наверху за бутафорской дверью плакала наша мама.

Как этот ползучий гад Риккардо Риккарди разузнал, что именно эту из всех сочиненных им мелодий мой отец написал для мамы по случаю рождения Лео? И как ему удалось достать запись последнего папиного итальянского концерта, на котором они с Дьюком играли «Спасибо за Лео», импровизируя на скрипке и фортепиано?

Какая же гадость – гадость и подлость! Все равно что бросить перцу кому-то в глаза, а потом смотреть, как тот плачет, и сочувствовать!

Уж на что я была зла на Риккарди, но, представив вместе папу и Дьюка, не смогла удержаться тоже – слезы так и текли у меня по щекам, даже воротник стал мокрым. Липучка почувствовала, что что-то не так, пришла и стала старательно слизывать их языком, как будто умывала котенка, и в промежутках еще сочувственно мяукала. Мне было щекотно, но смеяться все равно совсем не хотелось.

Я услышала, как Пульче робко постучала в дверь.

– Иди отсюда! – крикнула я.

Золоченая дверь в студии стала медленно-медленно открываться, и на самой верхней ступеньке лестницы появилась женщина в красном. Неужели мама? Я не могла разглядеть ее как следует, но никакого сходства с мамой не находила. Начать с того, что волосы у нее были совсем светлые и прямые, как у какой-нибудь шведки. Потом она стала выше, очень похудела и выглядела необыкновенно элегантно. По лестнице спускалась как королева, с безупречной осанкой и высоко поднятой головой.

Скрипка папы и фортепиано Дьюка продолжали свой дуэт, и каждая нота разрывала что-то внутри меня – с треском, так рвется кусок материи. В горле, в груди, в животе. Даже руки и ноги у меня болели, даже ногти и волосы. Я была мокрая от слез, но при этом вся горела от негодования. По какому праву этот мерзавец Мильярди позволял себе так издеваться над нами? Надо мной, над мамой, над Лео? И для чего?! Только для того, чтобы его тупая передача имела успех у зрителей!

Моя мама… Когда камера показала ее совсем близко, стало видно, что у прекрасной блондинки глаза тоже полны слез.

Это действительно была она, та самая «бедная Эвелина», но настолько изменившаяся, что узнать ее можно было с очень большим трудом. Она стала ослепительно прекрасна, как будто внутри у нее горел свет, а вокруг разливалось золотое сияние. Наверно, звучит смешно. Но я не знаю, как выразить эту красоту по-другому. И теперь всякий раз, как я вижу ее даже после совсем маленького перерыва, я чувствую как будто удар под дых, и у меня перехватывает дыхание.

Я уверена, что во всем мире нет сейчас такой прекрасной женщины, как она.

Кто смотрел этот выпуск «Лучше, чем прежде», мог заметить, что сам Риккардо Риккарди был захвачен врасплох. Вряд ли он притворялся и, похоже, и правда видел свою гостью в первый раз после самого первого интервью. Камера поочередно останавливалась то на нем, то на Лео, показывая их лица крупным планом. Больше внимания доставалось, конечно, Лео: все могли видеть его заплаканные глаза, мокрые от слез щеки, приоткрытый от удивления рот.

Синьора Эвелина первой нарушила молчание.

– Лео, смотри! – крикнула она. – Что скажешь? Правда ведь, я стала лучше?

Она была на середине лестницы. Развела руки в стороны и повернулась, как в танце, закрутив юбку волной. Лео кинулся ей навстречу и повис на ней, как маленький. В этот момент кто-то в студии сделал снимок, который в следующие несколько дней появился на обложках многих миланских журналов.

Во время обрушившихся на нее интервью мама держалась достойно.

– И вовсе он не единственный ребенок. У него есть старшая сестра, – отвечала она журналистам. – Ей двенадцать лет, и она у нас молодец. Возраст, конечно, трудный. Фотографироваться не любит.

Вообще-то двенадцать мне еще не исполнилось, но, по-моему, лучше прибавлять себе возраст, чем наоборот.

В тот вечер телезрители, конечно, жаждали увидеть сюжеты, сделанные в «Боттичеллиане», но их ждало разочарование. Риккардо Риккарди сказал, что кассеты были повреждены во время монтажа и записи, к сожалению, показать нельзя.

Я, наоборот, вздохнула с облегчением. У меня сохранилась запись маминого первого интервью, где она была похожа на чучело, и сначала я собиралась показать ей это интервью, когда она вернется. Но тут я подумала и стерла его.

Глава третья

Пульче говорит, что этого следовало ожидать, что я должна была догадаться еще в тот день после передачи, когда Мильярди подвез маму домой на своем мерседесе, а потом меньше чем через полчаса прислал ей огромный букет красных роз.

Я-то по своей наивности думала, что это он из благодарности: ни один выпуск «Лучше, чем прежде» не имел таких высоких показателей, как этот, с мамой. Но в одном мы с моей подругой были согласны: не считая крушения «Геркулеса», это было самое плохое, что могло случиться с нашей семьей.

На кухнях, в трамваях, офисах, парикмахерских только и разговору было, что об этом: обновленная небывалая красота молодой вдовы Тоскани взбудоражила весь город. Не проходило и дня, чтобы ее фотография не появлялась в самых известных женских журналах, газетах, воскресных приложениях и даже в зарубежной прессе. Журналисты печатных изданий, опередив телевизионных, присвоили синьоре Тоскани титул «самая красивая женщина в мире».

Дома у Тоскани телефон звонил не переставая. Кто-то хотел взять у нее интервью прямо по телефону, кто-то приглашал в телевизионную программу, другие просили поучаствовать в показе мод. Крупнейшие фирмы предлагали миллиардные контракты за рекламу своих товаров: от специального шампуня для спортивного автомобиля до губной помады, от новой линейки колготок до шоколадных конфет… Хотя она мало выходила из дома, люди на улице сразу узнавали ее и окружали в надежде получить автограф. Лео при этом ходил гордый, как петух, а Коломба была бы рада провалиться сквозь землю.

Самое отвратительное то, как стали относиться ко мне в классе джакузи. Теперь они все рвутся ко мне в друзья, а некоторые лебезят и заискивают. Хотят, чтобы я поделилась с ними новостями о телезвездах, достала автограф такого-то ведущего или исполнителя. Кто-то из девиц напрашивался к нам на чай. И это притом что в школу я каждое утро являюсь с дикими монстрами, часто таскаю на руках Аминату или еще кого-нибудь из малышей, а на перемене навещаю вместе с Пульче Фатиму и Леопольдину. Хорошо, что скоро начнутся рождественские каникулы и нас наконец-то оставят в покое.

Сейчас даже странно думать, что в прошлом году мы почти не заметили Рождества. Мы и НЕ ХОТЕЛИ его замечать, потому что это было первое Рождество без папы. Сколько же всего произошло с тех пор!

Кое-кто из джакузи вьется и вокруг Пульче. Джулия Мир-то пообещала ей фирменный рюкзак от Lovelace, если она поможет ей проникнуть в Твердыню. Эта дура хочет спрятаться под лестницей, чтобы увидеть «самую красивую женщину» поближе.

Если бы мама об этом узнала, у нее опять начались бы страхи. Понятно, что мир для нее перевернулся и она не знает, как себя вести. С одной стороны, такое внимание и восхищение ей льстит, с другой – смущает и даже пугает. Тети взяли двухнедельный отпуск и обосновались у нас дома, чтобы помочь ей справиться с ситуацией. Обе спят в моей комнате. Я охотно уступила им свою двухъярусную кровать, а сама перебралась – нет, не к Лео, как вы могли бы подумать, а к маме. В ее кровати много места, и она попросила, чтобы я была рядом с ней. Даже если я брыкну ее пару раз, сказала она, со мной ей будет спокойнее спать.

Днем синьора Эвелина ходила по дому как сомнамбула, вздрагивала при каждом телефонном звонке, отказывалась разговаривать с незнакомыми людьми и соседками, забегавшими, чтобы ее поздравить и расспросить о днях, проведенных в «Боттичеллиане». Решив подняться к синьору Петрарке, Эвелина попросила, чтобы Коломба и Пульче пошли с ней вместе, потому что боялась столкнуться с кем-нибудь на лестнице.

Старик долго смотрел на нее, жуя кончик потухшей сигары, потом сказал:

– Лично я предпочитаю брюнеток. Но вы прекрасны и так, моя дорогая.

Коломба тоже попросила мать, чтобы та восстановила свой естественный цвет волос.

– Я не привыкла, что у меня мама – блондинка.

Но синьора Эвелина наотрез отказалась. Единственным человеком, которому она теперь доверяла и к чьим советам прислушивалась, был Риккардо Риккарди. А он-то предпочитал блондинок.

Но ее «изобретатель» – так стал называть себя в интервью Риккарди – не настаивал, как боялась Коломба, чтобы Эвелина была все время на виду, а, напротив, посоветовал ей отказываться от приглашений, интервью и фотосессий и тем самым подогревать к себе еще больший интерес. Риккарди ничего не стоило отговорить ее принять предложение Камиллы Гальвани, которая жаждала видеть ее в студии «Телекуоре».

На первых полосах газет замелькали заголовки:

«ЧТО СКРЫВАЕТ ПРЕКРАСНЕЙШАЯ ИЗ ЖЕНЩИН?

ПОЧЕМУ ОНА ПРЯЧЕТСЯ?

УЗНАЕМ ЛИ МЫ ТАЙНУ ЭВЕЛИНЫ ТОСКАНИ?»

До чего же глупыми бывают люди! Еще несколько недель назад они вообще не знали о мамином существовании, а теперь ее фанаты, кажется, готовы дежурить у нашего дома всю ночь под дождем и рыться в мусорном баке, чтобы узнать, что она ест на завтрак.

Единственной передачей, в которой мама согласилась участвовать – и то с разрешения и даже по собственному приглашению Большого Джима, – был рождественский выпуск «С открытым сердцем».

Передача шла в прямой трансляции, и Кукарикарди сделал все, чтобы заманить маму в ловушку. Вначале распускал перед ней хвост и рассыпался в комплиментах, потом, как и других гостей, спросил про ее самое счастливое Рождество, а затем про самый трагический момент в ее жизни. Попросил рассказать про папу и – во всех подробностях – как мы получили известие о гибели «Геркулеса». Довел ее до слез и заботливо вытирал их собственным носовым платком.

Я смотрела передачу дома вместе с братом, тетями и их женихами и была просто в бешенстве от того, что Кукарикарди без малейшего зазрения совести вынудил маму выложить перед всеми подробности нашей семейной жизни. «Девчонки» тоже были в шоке. Тетя Динучча так вцепилась в ручки кресла, что костяшки пальцев побелели. Зато Станислав до того растрогался, что не стеснялся слез, стекавших у него по усам, а Араселио то и дело повторял: «Беллиссима! Беллиссима!»

Но как только мама начала рассказывать о графе Райнольди и наследстве, Риккардо Риккарди быстро сменил тему. Наверное, ему не хотелось разрушать образ бедной Эвелины, которой он покровительствует.

Он опять включил запись «Спасибо за Лео», и мама опять залилась слезами, а он их снова ей вытирал.

Знаете, что этот тип учинил потом? Он поцеловал маме руку и сказал:

«Эвелина, пора уже тебе расстаться с этим мучительным прошлым. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой. Вот тебе моя рука и сердце. Выходи за меня замуж».

Он сделал ей предложение в прямом эфире, перед всем миром, даже не подумав, что это может быть ей неприятно! И как, вы думаете, отреагировала на это моя мать? Я бы на ее месте сказала:

«А другого момента вы выбрать не могли?» И потом:

«Я должна подумать. И посоветоваться с дочерью и золовками». А лучше ответила бы презрительно:

«Это не входит в мои планы. И вы совсем не тот тип мужчины, который мне нравится».

Но мама, к моему ужасу, расплакалась в третий раз, спрятала лицо на груди Мильярди (испачкав ему рубашку тушью и помадой: это видели все, потому что оператор дал крупный план) и ответила… Я просто не поверила своим ушам! Она ответила: «Да».

– Ура! – закричал Лео здесь, у нас в гостиной, подпрыгнув от радости на диване.

У «девчонок» вид был совершенно ошарашенный.

– Что бы ни случилось, можешь положиться на нас, деточка, – сказала мне тетя Мити.

– Не волновайся, Паломита, – добавил Араселио. – Может быть, они играли спектакль. Э-будем-посмотрети.

Глава четвертая

На следующий день фотография звездной пары красовалась на первых страницах всех газет.

«РАСКРЫТ ЗОЛОТОЙ СЕКРЕТ ПРЕКРАСНЕЙШЕЙ ЭВЕЛИНЫ!» – кричали заголовки.

«БЛЕСТЯЩИЙ ХОЛОСТЯК СДАЕТСЯ ПЕРЕД НЕОТРАЗИМОЙ КРАСОТОЙ».

«БЫВШИЕ НЕВЕСТЫ РИККАРДО РИККАРДИ СХОДЯТ С УМА ОТ РЕВНОСТИ».

«„МЫ ХОТИМ ПОЖЕНИТЬСЯ КАК МОЖНО СКОРЕЕ“, – ПРИЗНАЛИСЬ ЖЕНИХ И НЕВЕСТА».

– Тебе не кажется, что ты поспешила с решением? – спросила у невестки тетя Динучча. – Ведь если разобраться, ты знаешь этого Риккарди только с прошлого месяца и виделась с ним не больше четырех-пяти раз.

– Ошибаешься, – отвечала та. – Я знаю его уже четыре года – с тех пор, как он начал вести «Сердце в грозу». И с этого времени вижу его практически каждый день. Я знаю о нем все. Если уж на то пошло, это он почти не знает меня и мог бы сомневаться.

– Видеть человека каждый день на телеэкране еще ничего не значит, – заметила тетя Мити. – Что ты на самом деле знаешь об этом господине? В журналах пишут, что он не отличается постоянством – типичный плейбой.

– Это все слухи. Он просто одинокий человек, которому не хватает нежности. До меня он не знал, что значит настоящая любовь, – отвечала Эвелина. – Я понимаю, что вы с Динуччей переживаете за детей. Но у меня нет сомнений, что Риккардо станет им хорошим отцом. Им ведь нужно, чтобы в доме был мужчина. Особенно Лео. Для мальчика это очень важно. Видели, как Лео сразу к нему привязался?

– Когда вдова выходит замуж во второй раз, праздновать на до скромно, без лишней суеты и публичности, – заметил адвокат Паллавичини, получив приглашение на свадьбу.

Само поспешное решение синьоры Эвелины он комментировать не стал, хотя видно было, что на этот счет у него есть большие сомнения.

– Жених Эвелины как раз хочет, чтобы все было с размахом, – вздохнула тетя Мити. – Он сам выбирал свадебное платье, церковь, убранство, время венчания, ресторан, меню, список подарков – дороже не бывает – и особенно приглашенных гостей. Из-за них поднялась целая буча. Начать с того, что Риккарди не пожелал видеть никого из Твердыни, даже детей. Коломба хотела пригласить своих друзей, и Эвелина была согласна, но жених не разрешил.

– То есть как?

– Вы же знаете, адвокат, с кем дружит моя племянница. С детьми наших соседей и соседей семьи Петрарка.

– Ну и что же? Воспитанные. Хорошо учатся. Если не ошибаюсь, среди них есть даже маленький математический гений…

– …У которого, однако, имеется серьезный недостаток. По крайней мере, так считает жених Эвелины.

– А именно?

– Цвет кожи. «Никаких черных на моей свадьбе не будет, и никаких желтых, – заявил наш новый родственник Коломбе. – И этих оборванцев Эспозито тоже. Представь, там будут съемочные группы двух тележурналов, а также программы „Свадебный альбом“. Я не хочу, чтобы мои поклонники подумали, будто я общаюсь со всяким сбродом».

– Раньше я слышал эту белиберду только от фанатов партии Каррады, – удивился адвокат.

– К сожалению, жених нашей Эвелины тоже подвержен этим предрассудкам, – ответила тетя Мити. – Эвелина пытается его оправдывать. Риккардо, мол, уверен, что весь север Италии придерживается таких взглядов и он, как публичный персонаж, не имеет права разочаровывать своих зрителей. А я говорю, что, даже если бы это было так, он, как популярная личность, должен подать им хороший пример.

Короче, из всех детей нашего дома будущий отчим разрешил пригласить только двух дочерей писательницы Ризотто.

– А внучку Петрарки? Ведь она лучшая подруга вашей племянницы, разве не так? И с цветом кожи у нее все в порядке.

– Риккарди ее совершенно не переносит. Говорит, что она невоспитанная и наглая, хотя видел ее всего один или два раза. Пульче, в свою очередь, относится к нему не лучше. Предлагала Коломбе подложить ему в суп слабительное, заклинание какое-то придумала… Но это их девчачий секрет, так что я лучше промолчу.

– Вы же знаете, что я никому не проболтаюсь, – сказал заинтригованный адвокат.

Пульче отлично рисует, это у нее от дедушки. Однажды, когда мы остались вдвоем у них на террасе, она нарисовала на листке бумаги портрет Мильярди – в полный рост, очень важного, – сверху написала его имя, а потом порвала листок на клочки и выбросила в кошачий лоток с песком. Лоток с утра не чистили, и там было много всего.

Мы сплясали «танец индейцев, вышедших на тропу войны» и понесли лоток в туалет, выкрикивая:

– Ненавидим тебя! Ты – гад и дурак! Ненавистный гад и дурак!

А в туалете Пульче произнесла заклинание, которое по такому случаю придумала сама:

– Гадкий червяк, исчезни! Слейся из нашей жизни!

Потом, с силой нажав на кнопку смыва, спустила воду.

– Тоже мне, маленькие ведьмы! Ну и как, подействовало заклинание? – усмехнулся адвокат.

– К сожалению, нет, – ответила тетя-секретарь. – Коломба, конечно, взбунтовалась: «Если моим друзьям нельзя быть на свадьбе, меня там тоже не будет!» Но мать очень ее упрашивала, и, в конце концов, она уступила. У этой девочки очень доброе сердце.

– Извините, если вопрос будет немного бестактным, синьора Тоскани, – сказал адвокат. – А как же вы с вашими женихами? Они хоть и не черные, но тоже не сказать чтобы коренные итальянцы.

– Мы с Динуччей с самого начала решили, что не будем присутствовать на свадьбе, – объяснила тетя Мити. – Эвелина может распоряжаться своей жизнью как хочет, но для нас это было бы слишком тяжелым испытанием. И года не прошло, как не стало нашего дорогого брата. Так что, как видите, вопрос об Араселио и Станиславе вообще не стоит.

– А малыш Лео? Как он отнесся к жениху матери?

– С ним все в порядке. Надо признать, что Риккарди разбивается в лепешку, чтобы его покорить: засыпал подарками, водит в цирк, достает майки с автографами футболистов, купил компьютер и кучу электронных игр. Он держался стойко, даже когда его исцарапала кошка Лео, и не стал делать из этого трагедию. А что еще нужно ребенку?

В первые дни Липучка героически пыталась бороться с Кукарикарди. Шипела, устраивала ему засады, не давалась в руки, кусалась, писала ему в ботинки… Мама поначалу смеялась, но потом рассердилась и сказала Лео:

– Или сделай так, чтобы она вела себя прилично, или придется отнести ее туда, откуда взяли.

То ли Липучка поняла, что дело плохо, то ли Лео удалось ее уговорить, но она, пусть неохотно, все-таки смирилась с присутствием чужака в нашем доме. Стоит ему появиться на пороге, она бежит в гостиную, запрыгивает на самый верх стеллажа и, спрятавшись среди книг, ведет за ним наблюдение.

Раньше наша кошка играла с Лео и охотно шла к нему на руки, а он каждый день чему-нибудь ее учил, например рычать. Становился перед ней на четвереньки и говорил:

– Я – лев. Уар-р-р! Я – лев, а ты – моя черная пантера.

И Липучка, к великому маминому удивлению, не моргнув, выдерживала его взгляд и издавала в ответ глухое рычание.

Теперь, когда Лео по привычке зовет ее в присутствии Большого Джима: «Пантера, спускайся! Твой лев тебя зовет», она хранит молчание и предпочитает оставаться на своем наблюдательном посту.

– Интересно, что она будет делать, когда Мильярди окончательно у вас поселится? – ехидно спрашивает у меня Пульче.

Решено было, что после свадьбы Риккардо Риккарди переедет жить в Твердыню.

– Пока так, а там посмотрим, – сказал будущий супруг.

– Какой ты великодушный, – воскликнула тогда синьора Эвелина.

Она знала, что Лео и Коломба не захотят покидать дом, который только недавно так старательно благоустраивали. Да и ей самой не хотелось сейчас думать о новом переезде.

«Девчонки» и соседи недоумевали. Почему звездный муж, у которого было роскошное жилье на виа Монтенаполеоне и в Париже, две виллы в Майами, одна в Австрии и пять в Сардинии, согласился довольствоваться этим скромным кровом? Но невеста приняла это как должное:

– Он делает это ради детей, – заявила она. – Он кое-что здесь устроит по-новому. Думает кое-что переустроить.

– Может быть, мне предложить ему услуги фирмы, в которой работает Станислав? – спросила тетя Динучча.

Но когда Эвелина задала ему этот вопрос, Риккардо Риккарди ответил уклончиво:

– Поговорим об этом после свадебного путешествия.

Глава пятая

Я думала, что хуже быть уже не может, но ошиблась. Сюрпризы еще не закончились. В день свадьбы мы узнали о Мильярди две очень неприятные вещи.

Дедушка Пульче говорит, что я не должна сердиться на маму, что взрослые, когда влюбляются, совершенно теряют голову и у него в молодости тоже так было. Остается только терпеть. Рано или поздно у мамы откроются глаза, и она заметит, что с ее новым мужем что-то не так.

Ну как же, говорю я, разве недостаточно того, что он до последнего скрывал от нас такие важные вещи, прекрасно зная, какой была бы наша реакция.

Но давайте я расскажу. Венчание закончилось. Все облились слезами и пот´ ом, потому что в церковь набилось столько телевизионщиков, что было невозможно дышать. Начался фуршет. Мы стояли у стола с шампанским и канапе. Агнесса, Сабина и я выглядели как подружки невесты – в платьях и лаковых скрипящих туфлях от «Феникса», а Лео вообще казался каким-то пажом. Непонятно как, но брат исхитрился пронести с собой Липучку. В церкви ее никто не видел, зато на фуршете она сначала преспокойно сидела у него на плече и с интересом наблюдала за гостями, а потом вдруг зашипела, и шерсть у нее на спине встала дыбом.

– Ну вот! Опять ты?! Перестань, злюка! Сколько можно говорить, ты должна подружиться с моим новым папой, – сказал Лео, гладя ее по спине, чтобы успокоить.

Мне хочется ударить своего брата, когда он так говорит. У нас с ним один папа – тот, который спит сейчас на дне океана. О чем он вообще думает, этот глупый мальчишка? Что отца можно сменить в один день, как пару старых ботинок?

Но, как оказалось, в тот момент Липучка ничего не имела против Кукарикарди, который, стоя в центре зала, раздавал журналистам конфеты и улыбки. А шипела она на двух гостей, и я чуть не упала, когда узнала в одном из них Валерио Карраду. Что делает на маминой свадьбе сусио тибурон? Кто его пустил?

– Он же тоже работает на канале «Амика», – шепнула Агнесса, чтобы меня успокоить. – Они с твоим отчимом коллеги, вот он его и пригласил. А может, Каррада приехал со съемочной группой. Видела, сколько здесь телекамер?

Я не сводила глаз с тибурона. Он, как я уже сказала, был вместе с каким-то типом. Оба смеялись, пили шампанское, и у меня мурашки побежали по коже, когда они, ухмыльнувшись, подняли тост за счастье моей мамы. Потом мимо них прошла какая-то синьора, и Каррада представил ей своего приятеля:

– Лурканио Соллюстри, новый администратор «ПРЕСТНЕДВ».

Преслед на маминой свадьбе? Я чуть не подавилась канапе с лососем. Кто же его пригласил? Сам пришел, чтобы за нами шпионить? Или договорились с тибуроном?

Коломба попросила Агнессу и Сабину поглядывать на этих двух подозрительных типов, а сама протиснулась через толпу к матери. Та стояла возле остатков свадебного торта и непринужденно улыбалась журналистам и телекамерам. В белом платье с кружевной отделкой синьора Эвелина была прекрасна как никогда. Прекрасна и уверена в себе. Никому бы и в голову не пришло, что она – крашеная блондинка с искусственно выпрямленными волосами, которая еще совсем недавно боялась выходить одна из дома.

Коломба подошла и потянула ее за рукав.

– Посмотри, кто там! – шепнула она, увлекая мать за собой.

– В чем дело? Что происходит? – поморщилась синьора Эвелина.

Подойдя к столику с шампанским, они увидели рядом с подозрительной парой самого новобрачного. Все трое, казалось, что-то обсуждали.

– Иди сюда, Эвелина! – увидев жену, весело воскликнул Риккарди. – Иди, я хочу представить тебе двух моих добрых друзей. Знаменитый Валерио Каррада – ты видела его не один раз по телевизору.

«Добрые друзья? Тибурон и администратор преследов?» – Коломба не поверила своим ушам.

Но змий еще не договорил:

– А это Лурканио Соллюстри – моя правая рука, ценнейший сотрудник. Не знаю, что бы я без него делал.

Мама слегка нахмурила лоб.

«Правая рука? О чем ты говоришь?» – читалось в облачке над ее головой.

Она ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь на канале «Амика» произносил это имя. А я уже успела услышать про «ПРЕСТНЕДВ» и теперь так вцепилась маме в руку, что она вздрогнула.

– Вы мне льстите, президент, – произнес этот прилизанный и напомаженный тип. Заметив растерянность мамы, он улыбнулся ей слащавой улыбкой и добавил: – Я помогаю вашему мужу управлять фирмой «ПРЕСТНЕДВ», любезная синьора. Вам же известно, что синьор Риккарди является президентом «Престижной недвижимости»?

– Я строю «Белейшие кварталы» для обычных людей, а Риккардо – элитные для ВИП-персон, – вставил Валерио Каррада. – Вместе мы полностью удовлетворяем жилищные потребности жителей Милана.

Я просто не могла в это поверить. Наш отчим был предводителем преследов. Вот почему он не пожелал пригласить Пульче и ее дедушку! Вот почему согласился переехать в Упрямую Твердыню! Чтобы вести войну изнутри.

Агнесса и Сабина тоже вытаращили глаза от изумления.

Мама недоверчиво улыбнулась. Подумала, наверно, что это какая-то шутка. Но тут змей Мильярди театрально погрозил пальцем Соллюстри и сказал:

– В такой праздничный день не положено говорить о работе.

И улыбка исчезла с маминого лица.

– Так, значит, это правда? Ты – президент «ПРЕСТНЕДВ»? – нерешительно спросила она.

Мильярди улыбнулся самым обворожительным образом и кивнул. Потом, продолжая улыбаться, нежно потрепал ее по щеке и шепнул елейным голоском:

– Какое совпадение, дорогая. Мы с тобой и не догадывались, что были соседями по дому.

И мама – вместо того чтобы возмутиться и сказать что-нибудь вроде «И не стыдно тебе, обманщик?!» – улыбнулась ему доверчивой улыбкой и сказала:

– И правда! Удивительное совпадение!

Тибурон засмеялся.

– Мир полон странных совпадений, милая синьора. Ручаюсь, вы не знали и того, что ваш Риккардо состоит в моей партии. Пока мы особо это не афишируем. До выборов еще далеко, и на телевидении лучше не мешать политику и чувства влюбленных. Буду вам признателен, если вы тоже будете держать это при себе. И вашу милую девочку попросите не говорить никому об услышанном.

Глава шестая

Но «милая девочка», едва вернувшись домой, сразу побежала на пятый этаж, чтобы доложить обо всем Пульче и ее дедушке.

Она знала, что обе тети тоже будут там. В тот вечер молодые супруги должны были отправиться в двухнедельное свадебное путешествие, и синьора Эвелина опять попросила золовок побыть с детьми в ее отсутствие. Утром «девчонки» предупредили Коломбу, что до ее с Лео прихода из школы хотят навестить старого художника.

По совпадению в тот вечер к Петрарке зашел и адвокат Чеккетто – оба увлекались орхидеями, и адвокат хотел полюбоваться новыми образцами в коллекции друга.

– Да, это очень неприятно, – сказал синьор Петрарка. – Мне особенно жалко твою маму. Выйти замуж за такого прохиндея! Я уверен, что он действовал по расчету.

– Теперь он предложит ей продать «Престижной недвижимости» свою долю Твердыни, – заметила тетя Динучча, – по цене, которую назначит сам. Потом выселит всех наших соседей, сделает тут перестройку и продаст втридорога своим толстосумам.

– Получив большинство в правлении, он повысит до невероятных размеров коммунальные платежи, – сказала синьору Петрарке тетя Мити. – И когда вы окажетесь на мели, он принудит вас продать свою долю и завладеет всем зданием.

Мы с Пульче тревожно переглянулись. Уступить врагу всю Упрямую Твердыню? И куда же денутся тогда семьи всех диких монстров?

Леопольдина однажды объяснила нам, что если их выгонят отсюда, то другого приличного жилья они по такой цене найти уже не смогут.

– С нас, африканцев, просят бо́льшую арендную плату, даже когда нет удобств. А мои родители не могут платить больше, чем мы платим сейчас. Ты знаешь, как они работают, чтобы мы могли учиться в школе. Начинают убираться в супермаркетах в пять утра, потому что все должно быть готово к открытию; в восемь идут к синьору Липранди, где работают до пяти вечера, а заканчивают работу в одиннадцать, потому что в учреждениях можно начинать убираться только после ухода всех сотрудников. Нам просто повезло, что синьор Петрарка не обращает внимания на цвет кожи и берет с нас разумную плату.

Да, а если бы хозяином дома был каррадист? Что стало бы тогда с семьей Сенгор и со всеми остальными нашими друзьями?

– А деньги, которые Эвелина получит от продажи наших квартир? Кто будет ими распоряжаться? – продолжала в волнении тетя Динучча. – Вот скажи, Коломба, после того случая с телелотереей ты веришь, что твоя мать сможет распорядиться ими хоть сколько-нибудь разумно? Или опять купится на какое-нибудь супервыгодное предложение?

– Боюсь, что эти деньги вернутся в тот же карман, из которого выйдут, то есть обратно к синьору Риккарди, – сказала тетя Мити. – И где гарантия, что они сразу же не будут потрачены на всякие бесполезные глупости: на дорогущую частную школу, отдых на Канарах, модные тряпки? Не успеешь оглянуться, а денег нет. Ни тебе, ни твоему брату, моя деточка, к совершеннолетию не останется ни сольдо.

– Подождите, подождите, – вмешался в разговор адвокат Чеккетто. – Во-первых, две трети собственности записаны на детей, и мать не может продать их часть без согласия опекунского совета. Те же, как следует из завещания графа Райнольди, должны получить согласие нашего адвокатского бюро. А мы будем, конечно, против. Нам будет нетрудно доказать, что в интересах Коломбы и Лео оставаться владельцами недвижимости. Продав ее, они ничего не выигрывают.

– Ох, ну хорошо хоть так! – вздохнула с облегчением тетя Динучча.

– Но Риккарди может убедить Эвелину отозвать доверенность на нас с сестрой, – сказала тетя Мити, – и переписать ее на себя. Тогда он станет распоряжаться тут сам и всех жильцов сможет начать выселять.

– Насчет распоряжаться это вполне возможно, синьорина Тоскани, – сказал адвокат. – А что касается жильцов, так просто это ему не удастся. Нужно как следует изучить все договоры об аренде. Если не ошибаюсь, они были заключены еще самим графом Райнольди. Здесь мы тоже выиграем время. Обещаю, что наша фирма окажет вашим друзьям необходимую поддержку. Бесплатно. Эти наглые каррадисты уже сидят у нас в печенках, и мы будем только рады немного сбить с них спесь.

– А в отношении меня можете не бояться, – сказал синьор Петрарка. – Я толстокожий и в этой войне выстою, вот увидите. Они не заставят меня делать то, чего я не захочу. И хотя после свадьбы бедной синьоры Эвелины я остался единственным упрямым владельцем в этом доме, обещаю хранить верность Упрямой Твердыне до конца. В этой истории меня больше всего волнует положение детей, и бедной Эвелины тоже, если Риккарди пойдет в наступление. Теперь нам нужно быть очень бдительными и присматривать за ними.

– Если Виктор Гюго обещал за вами присматривать, то все должно быть хорошо, – сказала мне Пульче.

Но я так волновалась, что у меня поднялась высокая температура. Тетя Динучча проводила меня вниз и, сделав на лоб холодный компресс, уложила в постель.

Когда мама увидела, что термометр показывает тридцать девять, она всполошилась и хотела отложить отъезд.

– Этого еще не хватало! – бросил на меня неприязненный взгляд Кукарикарди. Он уже успел подняться наверх за последними чемоданами. – Она специально это устроила. Не знает, что еще выдумать, чтобы испортить нам праздник.

Но маму это не убедило.

– Мне как-то неспокойно, Риккардо. Посмотри, какое у нее красное и воспаленное лицо. Нарочно так не бывает. Подождем хотя бы, пока спадет температура.

Но Кукарикарди уже начал терять терпение.

– Эвелина, перестань изображать из себя клушу, – сказал он. – Ты же знаешь, что я этого не выношу. Закрывай чемодан и пошли. Хочешь, чтобы мы опоздали на самолет? Чтобы начали медовый месяц с ссоры?

Потом уже Коломба узнала, что агент Риккардо Риккарди продал эксклюзивные права на фотографии и видеозаписи его свадьбы и свадебного путешествия каналу «Амика» и журналу «Разговорчики у Розы Конфетто». Так что, если бы молодые отложили или отменили свое путешествие, это влетело бы им в копеечку.

В конце концов синьора Эвелина дала себя уговорить, и они уехали. Ее звонки домой были редкими и очень краткими. Рядом всегда слышался раздраженный голос мужа:

«Ну сколько можно! Давай уже заканчивай!»

Но все же теперь Лео и Коломбе не приходилось гадать, где сейчас мама и чем она занимается. Каждый вечер по каналу «Амика» им, как и тысячам других телезрителей, показывали в подробностях, как протекает «свадебное путешествие наших прекрасных молодоженов». Вот они загорают рядом с бассейном, делают покупки в колоритных магазинчиках Тенерифе, пьют в ресторане шампанское (марку обязательно показывают крупным планом), веселятся на борту яхты известного промышленного магната…

Но никто ни на телевидении, ни в печатной прессе не упоминал «ПРЕСТНЕДВ» и тот факт, что Риккардо Риккарди, помимо всего прочего, возглавлял строительный проект «Исторический центр для достойных».

Араселио как-то заметил, что наша мама не только очень красивая, но еще и необыкновенно фотогеничная. В какой бы момент ее ни фотографировали (другие на ее месте выглядели бы преступниками или ненормальными), она всегда выходит прекрасно. Сразу видно, что самая красивая женщина в мире.

И каждый раз, глядя на нее, я начинаю думать: неужели она и внутри тоже так сильно изменилась? Забыла папу и те ужасные дни, когда мы узнали о кораблекрушении, свою депрессию и апатию… А я еще помню ее сидящей перед телевизором и равнодушной ко всему, что происходит не на экране.

Теперь она сама переместилась на экран. Может быть, поэтому стала такой спокойной и довольной? Или это – любовь, как говорит дедушка Пульче? Но разве она не любила папу еще каких-нибудь два года назад? Разве сердце ее теперь не там – не на дне океана вместе с ним и Филиппо? Я всегда думала, что любить можно только один раз в жизни…

Новость о Риккардо Риккарди распространилась среди обитателей Упрямой Твердыни с быстротой молнии. Квартиросъемщики Тоскани были в шоке.

– Вот видишь? А ты еще просила у этого афериста автограф! – накинулся на жену доктор Мурджия.

Сестры Людовичис не переставали причитать в два голоса:

– Этот человек выкинет нас на улицу. Придется перебираться на окраину. Вот беда, всех клиентов потеряем.

Беспокойство овладело всем домом, даже жильцами синьора Петрарки. Сможет ли отстоять их старый художник? Настрой у него боевой, но уж больно сильный противник, если водит дружбу с самим лидером каррадистов.

Все были на взводе, и дети тоже. Жан Даниэль Ортолу поссорился с Ми Чан, которая взяла его велосипед без спросу, и в отместку бросил ее рюкзак в чашу фонтана, и все ее книги и тетради размокли и пришли в полную негодность.

Башир Баннерджи первый раз в жизни получил «неуд» по математике, а потом пощечину от отца, который воспринял это как личное оскорбление.

Иммаколата Эспозито, задумавшись, положила в рот и проглотила медальон с Мадонной Помпеи, и тете Кончетте пришлось везти ее в больницу делать рентген. К счастью, после трех дней диеты на основе картофельного пюре тетин подарок к крещению обнаружился в ночном горшке и благополучно вернулся к своей хозяйке.

Даже Ланчелот Гривз забыл про свое британское хладнокровие и надавал пинков старой курице Гризетте, которая решила устроить гнездо в его свалившемся за кресло кашемировом свитере. Пульче, защищая Гризетту, уронила с журнального столика драгоценную вазу эпохи Мин, и та разбилась вдребезги. А на следующий день Пульче забыла закрыть дверь в оранжерею, и девять собиравшихся цвести орхидей потеряли почти все свои бутоны. Синьор Петрарка изверг на племянницу ужасные проклятия, а потом вообще не разговаривал с ней два дня подряд.

Проходя через площадку третьего этажа, все обитатели Упрямой Твердыни бросали косые взгляды на дверь и вывеску «ПРЕСТНЕДВ», но встретить кого-нибудь из чиновников в последнее время никому не удавалось. Казалось, все преследы куда-то исчезли.

Глава седьмая

Наконец синьора Эвелина сообщила детям по телефону, что на следующий день они с мужем возвращаются домой.

Тети навели в квартире такой порядок и блеск, что глазам было больно смотреть. Расставили повсюду цветы и приготовили прекраснейший ужин. За полчаса до появления путешественников они сочли за лучшее удалиться к себе домой, посоветовав Пульче сделать то же самое. Так что встречали мать и отчима только Лео и Коломба.

Синьора Эвелина обняла детей, довольно огляделась и принюхалась.

– Потрясающе пахнет рагу! – воскликнула она. – Прямо слюнки потекли.

– Ты помнишь, что тебе нельзя толстеть? – с упреком взглянул на нее муж. – Интересно, кто это тут готовил и прибирался…

– Это все тети, а мы им помогали! – гордо сообщил Лео. – Стол на кухне уже накрыт.

– Очень жаль, но вы только зря потеряли время, – холодно ответил Риккардо Риккарди.

– Зачем ты так говоришь?! – возмутилась синьора Эвелина.

– Во-первых, я не привык есть на кухне и даже за непонятно каким столиком в гостиной, если ты сейчас об этом подумала. В этой квартире не хватает хорошей столовой. Ну-ка, детки, давайте одевайтесь быстрей, и идем в ресторан.

– Но, Риккардо… а завтра? Завтра столовая тут не появится. Ты ведь видел, какой у нас дом… – попыталась возразить ему жена.

Он не ответил. Обвел глазами комнату, вымытые до блеска окна, накрахмаленные занавески.

– Какой был смысл затевать генеральную уборку? Завтра придут рабочие ломать стены.

– Стены? – озадаченно спросила Эвелина. – Ты говорил о косметическом ремонте. Какие стены?

– Вот эти. Все. – Риккардо Риккарди раскинул руки и повернулся кругом, пытаясь охватить все стены, подлежащие слому.

Эвелина быстро заморгала.

– Не понимаю, – еле слышно пробормотала она.

Риккарди рассмеялся.

– Сюрприз! – с довольной улыбкой произнес он. – Эта квартира превратится в большой лофт. Соллюстри говорит, что у него уже много запросов от американских топ-моделей – готовы снять хоть сейчас. А мы завтра утром переезжаем на третий этаж. Что ты на меня так смотришь, дорогая? Наверху намного больше места. Мне нужна столовая, кабинет, персональная ванная, салон для приема важных гостей.

– Но ведь на третьем этаже расположены офисы «ПРЕСТНЕДВ», – растерянно заметила Коломба.

– Теперь уже нет. Они переехали. Пока мы были на Тенерифе, уже и стены успели покрасить. Вы разве не заметили, детки? Нет? Ну конечно. Я просил, чтобы работали без лишнего шума. Теперь дело только за мебелью. Вы двое можете взять пока свою – рабочие перенесут. Об остальной обстановке позаботятся дизайнеры канала «Амика».

Вы поняли? Когда этот ползучий гад обещал маме, что переедет жить к нам, он уже все рассчитал.

– Конечно, дорогая. Мы все будем жить на виа Джиневра, – сказал он тогда.

А что говорит теперь?

– Неужели ты думаешь, что я смог бы жить в этом вашем мышатнике? Извини. Не хотел тебя обидеть, но это не квартира, а просто дыра. Да, я обещал, что перееду на Джиневра, 35. Но про этаж мы не договаривались.

Я ждала, что мама возмутится, откажется перебираться наверх, скажет, что мы имеем право сами решать, где нам жить. Но она опустила голову и тихо произнесла:

– Ты прав, Риккардо. Я не могу навязывать тебе условия, к которым ты не привык. Дети, после ужина начинайте укладывать чемоданы.

Кончилось тем, что в этот вечер в доме Тоскани-Риккарди никто не ужинал. И в ресторан не пошли, и к вкуснейшему рагу, приготовленному тетями, не притронулись.

Лео совершил набег на холодильник и напихался шоколадом и всякими десертами, как делал всегда, когда был чем-то встревожен. Потом его обычно тошнило или всю неделю болел живот.

А Коломба «села на жидкую диету», как говорила Пульче, – выпила целый литр слез, слизывая их со щек, и громко хлюпала носом, вытряхивая все из ящиков и шкафов и зашвыривая как попало в чемоданы.

Моей первой мыслью было подойти к этому змею и крикнуть ему в лицо, что я не собираюсь уходить из своего дома. Мама и брат могут делать что хотят, но я останусь у себя. А если меня попробуют заставить силой, то пусть пеняют на себя: я буду драться, брыкаться, царапаться, кусаться и громко кричать. Крикну друзьям, чтобы звонили в Службу спасения.

Но что я буду делать завтра, когда рабочие придут и начнут ломать наши стены?

Моей второй мыслью было сбежать. Дождаться, когда все в доме заснут, и позвонить Араселио, чтобы приехал и увез меня на своем грузовике. Я спущусь на цыпочках, захватив с собой только самое необходимое, и уеду навсегда жить к «девчонкам». Я была уверена, что тетя Динучча и тетя Мити примут меня с распростертыми объятиями.

Но тут… тут я как будто услышала папин голос, который спросил меня: «Неужели ты покинешь поле сражения, как трусиха или дезертир? А кто будет заниматься с твоим братом? Что, если этот ползучий гад будет обращаться с ним, как злой отчим в романах? И кто защитит маму, если ей будет грозить опасность?»

Я представила, что отвечаю ему: «Она сама сделала выбор. Сама вышла замуж за этого гада. И даже когда узнала, что он начальник преследов и к тому же еще каррадист, не выгнала его за дверь».

«Змеи гипнотизируют невинных птичек, чтобы потом проглотить, – отвечал папин голос. – Нельзя винить птичек за то, что они не заметили опасности. У Эвелины не осталось своей воли, пойми. И неужели ты готова потерять свою единственную подругу? И тебя не интересует, как ее дедушка будет противостоять твоему отчиму и кто из них двоих победит?»

В общем, я решила, что должна остаться. Нельзя оставлять в такой момент маму и Лео.

Приняв это решение, Коломба умылась холодной водой, потом пошла к себе в комнату, разделась и залезла под одеяло. Она чувствовала себя ужасно уставшей, но заснуть не получалось.

Наконец я заснула. Но сон был какой-то тревожный, и я все время просыпалась с чувством смертельной опасности. И каждый раз я слышала за дверью голоса мамы и отчима. Она говорила почти жалобно, он – сдержанно, но уже начиная терять терпение.

До меня долетали обрывки фраз: «…выселить Людовичис… и Циляк… выкинуть на улицу… бедная женщина… было бы жестоко». Это был голос мамы.

«На улицу! Не преувеличивай! Есть социальные службы, которые занимаются такими ситуациями». Это был Кукарикарди. И снова он: «Что же ты говоришь, что любишь меня, если мне не веришь?»; «Может, еще скажешь, что твои золовки умнее меня?»

Она: «Ортолу, со всеми маленькими детьми… Чаны… Куда они пойдут?»; «…Не говори так, мои дети не трудные».

Он: «Так, может быть, мы зря поженились?»

Я уже снова проваливалась в сон. Когда в последний раз посмотрела на светящийся квадратик будильника, было четыре утра. А эти двое все говорили и говорили.

Глава восьмая

Я думала, что тетя Динучча и тетя Мити обидятся, когда им предложили немедленно передать Мильярди все документы на квартиру. Но они повели себя с достоинством.

– Помни, Эвелина, своей долей ты можешь распорядиться как хочешь, но не имеешь права продать площадь, принадлежащую детям, без согласия попечительского совета. И передай своему мужу, что ломать стены вашей прежней квартиры он тоже не имеет права. Второй этаж не твой, он принадлежит детям, – так сказала на следующее утро тетя Динучча, положив на стол в нашей новой квартире папку со всеми документами, касающимися дома.

– Я позвоню ему сейчас же. Хотя Риккардо сам говорил мне, что даст поручение своему адвокату связаться с попечительским советом, – сказала мама.

Щеки у нее были красные, голос дрожал, она не смела посмотреть в глаза «девчонкам». И все-таки мне показалось, что у нее появилась надежда: может быть, нам еще удастся отстоять наш дом.

– Мы тоже дадим специальное поручение нашим адвокатам, не сомневайся, деточка, – шепнула мне на лестнице тетя Мити, когда я пошла ее провожать.

Я знаю, она сказала так, чтобы я не чувствовала себя преданной. Но ведь нам уже пришлось покинуть нашу любимую квартиру и переехать в эту Роскошную, Престижную, Никомуненужную Недвижимость (я ее ненавижу!). И рабочие так грубо перетаскивали мое фортепиано, что теперь на нем невозможно играть, и мне придется просить маму снова звать настройщика.

О том, чтобы ломать или даже сдавать кому-нибудь второй этаж, речи больше не было. Но по прошествии недели все жильцы Тоскани получили заказные письма от «ПРЕСТНЕДВ» с требованием немедленно освободить помещение.

В свою очередь адвокатское бюро Чеккетто и Паллавичини направило письмо агентству «Престижная недвижимость», в котором предлагалось внимательно прочесть договоры, заключенные в свое время графом Райнольди, в особенности пункт семнадцатый, в котором говорилось, что выселение жильцов возможно, только если площадь собирается занять сам хозяин или его дети. А поскольку синьора Эвелина только что переселилась на площадь мужа, а Коломба и Лео Тоскани не имели намерения жить отдельно…

Риккардо Риккарди никак не ждал, что это «африканское отребье» окажет ему сопротивление и сможет оплатить услуги двух известнейших адвокатов. И когда Лурканио Соллюстри показал ему письмо от Чеккетто и Паллавичини, с отчимом Коломбы едва не случился нервный срыв.

Говорила же я, что он дурак. Вообще-то он должен был знать, что адвокаты – наши друзья, наши и дедушки Пульче. Неужели он думал, что мы не позовем их на помощь своим друзьям-соседям?

Пульче говорит, что мне давно пора понять, как рассуждает Мильярди. Как и все преследы, мой отчим убежден, что никто ничего не делает даром и что ни один юрист не станет помогать тем, у кого нет денег. Он ни на секунду не способен вообразить, что адвокат может бесплатно помогать кому-то, потому что дело его справедливо, из чувства солидарности и просто ради собственного удовольствия.

Глава девятая

В этой нашей Престижной и Роскошной Недвижимости телевизор есть в каждой комнате. Только мама уже не сидит перед ним в кресле целыми днями. Теперь у нее много дел – она должна поддерживать свой новый «лук». Так ее приучили говорить в «Боттичеллиане». Еще ей сказали, что для того, чтобы сохранить новую красоту, нужно этим постоянно заниматься.

Кто знает, согласилась бы она еще год назад ходить каждый день на фитнес, на массаж, в солярий, к парикмахеру, к косметологу, на депиляцию, на маникюр? А еще в ателье к стилисту и на показ моделей, чтобы постоянно обновлять свой гардероб и одеваться по последнему слову моды?

Завтракала синьора Эвелина теперь в баре при зале для фитнеса. Это был совсем легкий завтрак: йогурт, яблоко, апельсиновый сок и кофе. Коломбе уже не надо было мчаться домой на перемене, и она могла спокойно есть в школьной столовой вместе с Лео, Пульче и другими дикими монстрами. Когда Коломба и Лео возвращались домой, матери еще не было дома или же она отдыхала в своей комнате.

Они встречались только за обедом, и, к большому облегчению Коломбы, Риккардо Риккарди в это время почти всегда был на телевидении – в прямом эфире. Правда, телевизор в столовой всегда был настроен на канал «Амика», и они могли видеть и слышать его, как живого.

Но даже когда телевизор не включали, в большой столовой, обставленной современнейшей мебелью в стиле техно, было неуютно. Прежде всего потому, что за спиной синьоры Эвелины стоял мажордом в специальной форме и с перекинутой через руку салфеткой, а горничная в черном платье и белом кружевном фартуке то и дело входила и выходила с подносом, уставленным тарелками.

Мильярди нанял их, как только мы переехали на третий этаж.

– Эвелина, – сказал он, – ты же не хочешь проводить все время на кухне за готовкой и мытьем посуды? Квартира большая, и у тебя найдутся дела поинтереснее. Да и испортить руки моющими средствами было бы обидно.

– Но гель для посуды «Нежный бархат» делает руки нежными и бархатными, – вмешался мой брат, который так и не научился молчать. – Ты сам говорил, что он как крем для рук, и повторяешь это каждый день.

Да, на канале «Амика» есть такая реклама. Стоя перед раковиной, наполненной пеной, наш отчим, одетый в вечерний костюм, снимает резиновые перчатки, опускает руки в эту мыльную воду и вынимает оттуда розовую розу с нежными лепестками, покрытыми каплями росы. И потом, жмурясь от удовольствия, проводит этой розой по своей гладко выбритой щеке.

Мильярди бросил на Лео уничтожающий взгляд, а мама сказала:

– Но нам вполне достаточно приходящей работницы. И синьора Сенгор сказала, что вместо супермаркета она могла бы…

– Даже речи быть не может! Цветных в моем доме не будет. И вообще вопрос уже решен, – оборвал ее наш отчим.

На следующий день в доме Риккарди-Тоскани появилась пожилая пара. Фирма, которая их прислала, нанимала исключительно коренных итальянцев для работы в самых богатых семьях города. Эти супруги были не просто белыми – цвет лица у них был такой бледный, что, казалось, они только начинали поправляться после тяжкой болезни или жили в подземелье совсем без солнца. Его звали Донат, а ее – Клотильда. Оба напоминали персонажей английского фильма, действие которого происходит в старинном замке. Пульче тут же окрестила их «вампирами», и Коломба ловила себя на мысли, что в своей недосягаемости для каких бы то ни было человеческих чувств они могли бы и впрямь быть ходячими мертвецами.

Донат и Клотильда не выходили из своей комнаты, не надев формы и не приняв такое выражение лица, как будто ничему и никому не доверяли. Обувь у них была из войлока, и Коломба не раз вздрагивала от неожиданности, обнаружив их в своей комнате в тот момент, когда она ссорилась с братом или разговаривала по телефону с подругой. Было совершенно непонятно, как и когда они успели зайти. Ей даже стало казаться, что отчим нанял их не столько для работы по дому, сколько для того, чтобы следили за женой и детьми и обо всем ему докладывали.

С дня переезда на третий этаж Риккардо Риккарди запретил Лео и Коломбе навещать других детей Упрямой Твердыни.

– Не желаю больше видеть эти физиономии, – заявил он. – Это мой дом, и я требую, чтобы мои указания выполнялись беспрекословно.

Лео уставился на него с недоумением.

– А с кем же я тогда буду играть? – спросил он.

– Можешь пригласить кого-нибудь из школьных друзей.

– Джарра и Али – мои школьные друзья.

– Не прикидывайся, что не понимаешь. Можешь приглашать кого угодно, кроме этих ваших монстров – детей приезжих голодранцев, имеющих наглость противиться выселению и вставлять мне палки в колеса.

– Мне не нравятся джакузи, – уперся Лео.

– Тогда играй один! Зачем я покупал тебе компьютер и все эти электронные игры?

Наш отчим считает, что я должна прекратить дружить с Пульче и даже с Агнессой и Сабиной, потому что Ризотто «спелись» с остальными выселяемыми. Он дал указание Донату, чтобы тот никого не пускал к нам в дом без его разрешения. Когда Жан Даниэль позвонил к нам в дверь, чтобы позвать Лео во двор играть с другими ребятами, и был изгнан с позором, как какая-то собака, я думала, что умру на месте от стыда.

Маме жаловаться бесполезно.

– Риккардо знает, что делает, – неизменно отвечает она. – Если он что-то вам запрещает, то для вашего же блага. Когда вырастете, скажете ему спасибо.

Но даже она страшно расстроилась, что Донат не пустил к нам синьору Ментасти, когда та принесла ей попробовать торт с сабайоном, и отказался даже взять тарелку.

Еще мама огорчается, что к нам не заходит Пульче («Она такая милая») и что нельзя подняться поболтать с синьором Петраркой и Ланчелотом. Да, Мильярди как-то обвинил ее в том, что она хочет сговориться с врагом за его спиной.

Но он не может запретить нам с Лео ходить в школу, и когда мы спускаемся вниз, то, как всегда, встречаемся в холле со всеми дикими монстрами. А после уроков кто-нибудь из них приглашает нас к себе домой, и мы остаемся там до ужина. Вначале мама беспокоилась, что мы не приходим домой вовремя. Но я объяснила ей: в этих стенах змей еще может нам приказывать, но подчиняться ему вне дома мы не намерены.

Бедная мама! С одной стороны, она сама всегда нас учила, что цвет кожи ничего не значит, с другой – хочет, чтобы мы слушались Кукарикарди и уважали его волю.

Какие указания Донат и Клотильда получили насчет «девчонок» и их женихов, я не знаю. Прогонять их они не смеют, но разговаривают с ними настолько грубо, что мама уже не один раз со слезами на глазах просила у обеих извинения. А тетя Динучча и тетя Мити ведут себя как две принцессы: еще ни разу не проявили к этим шпионам ни малейшей враждебности и как будто вообще их не слышат и не видят. Так же поступают Станислав и Араселио. Правда, приходят они теперь не так часто, как раньше, когда мы жили на втором этаже.

Кто больше всех пострадал от переезда на третий этаж и преследований «вампиров», так это Липучка. Поначалу она храбро объявила этим пришельцам войну, всячески демонстрируя им свою враждебность. Те же всякий раз пинали ее ногами, хорошо еще, что домашняя обувь у них была из войлока.

– Чем провинилось это бедное животное? – спрашивала их синьора Эвелина.

Тогда они изображали на лице сочувствие и наклонялись, будто хотели погладить Липучку. А сами клали ей в миску пересоленные сухарики, как бы нечаянно переворачивали миску с водой, заставляя целый день мучиться от жажды, а если замечали ее в ванной, то тут же устраивали бедняге ледяной душ.

Когда Лео и Коломба были дома, они старались ни на минуту не выпускать кошку из виду. Но утром, пока дети находились в школе, кошка оставалась в полной власти своих преследователей, специально державших закрытым ее любимое окно, чтобы она не могла сбежать по стволу глицинии. В конце концов Липучка стала проводить все дни на шкафу в комнате Лео. Для утешения (может быть, чтобы чувствовать рядом запах своего маленького хозяина) она взяла привычку притаскивать туда его игрушку – красно-желтого войлочного петушка из фетра, да, тот самый талисман, привезенный Дьюком из Нового Орлеана в подарок крестнику.

Забавно, что Липучка, не прижившаяся у Пульче из-за того, что боится кур, влюбилась в игрушечного петушка Лео. Когда мой брат пытается забрать у нее свою игрушку, она выгибает дугой спину и шипит, забыв, что перед ней хозяин. Поначалу Лео не сдавался и, когда ему удавалось отнять петушка, снова прятал его к себе под подушку. В последнее время на его долю тоже выпало много переживаний, и любимый петушок у щеки во время сна был ему нужен как никогда. Но потом Лео понял, что кошке ее трофей нужней, чем ему, и они пришли к компромиссу. Днем, когда Липучка остается одна, она может таскать американского петушка с собой, куда захочет. А ночью и кошка, и петушок спят рядом с подушкой моего брата, так что, протянув во сне руку, он может погладить и одну, и другого.

Глава десятая

Ни за что не угадаете, что произошло вчера ночью.

В этой нашей Престижной и Роскошной Недвижимости нам осталось от «ПРЕСТНЕДВ» целых пять телефонов. А телефонных линий – только две. И судьбе было угодно, чтобы телефон в моей комнате оказался спаренным с тем, что стоит в кабинете у моего отчима. Вот уже несколько дней, как я это заметила, а он, очевидно, не в курсе, иначе вчера ночью не стал бы так свободно болтать с этим сусио тибуроном Каррадой.

Я уже пожелала папе, Филиппо и графу Райнольди спокойной ночи, но в голове вертелось много мыслей, и заснуть все никак не удавалось. Это был день моего рождения, но я не захотела его праздновать, потому что мне не разрешили пригласить друзей. И я была ужасно зла на Мильярди за его деспотичность и на маму за ее слабость.

Я вдруг услышала короткий щелчок, означавший начало разговора по спаренному телефону. Подслушивать чужие разговоры не в моих правилах, но тут что-то подсказало мне, что представился шанс узнать планы противника и это будет просто ответный ход с моей стороны.

Я выждала несколько секунд, потом очень осторожно подняла трубку… и сразу узнала голос тибурона:

– Так какие там новости от твоего адвоката?

– Ничего хорошего, – ответил Риккардо Риккарди. – Этот ненормальный граф подписал все договоры в пользу жильцов.

Если Эвелина не живет там сама, – а она не может разорваться на семь частей, – мы не имеем права ни выселить этот сброд, ни даже увеличить арендную плату, которая заморожена как минимум на ближайшие двадцать лет.

– Если бы знать это раньше… Выходит, вся затея с вдовой была напрасна?

– Ну не скажи. Во-первых, Эвелина нравится мне больше, чем все, кто был до нее. И история с упершимися жильцами еще может сыграть мне на руку. То, что я вынужден терпеть ораву черномазых и косоглазых в своем собственном доме, в нужный момент добавит мне очков, ты так не считаешь?

– Что ж, согласен. Наши опросы показывают, что твоя популярность только выросла с тех пор, как ты женился на завоевавшей сердца зрителей красавице и матери двоих детей.

– Знаю. Ничто так не действует на телезрителей, как образ дружной и улыбающейся итальянской семейки.

– А ведь ты хотел жениться на ней тайно от публики и потом, обвинив в легкомыслии, развестись без уплаты алиментов!

Я изо всех сил прижала трубку к уху, чтобы ничего не пропустить. От волнения меня прошиб пот. Какая досада, что под рукой нет магнитофона! Я бы дала послушать эту запись маме… Но сейчас нельзя отвлекаться – важно все поточнее запомнить.

– Ты прав, Валерио, – отвечал отчим. – Предлагая вдове провести месяц в «Боттичеллиане», чтобы подцепить ее на крючок, я думал только о жилье, ну и чтобы все выглядело поприличней на случай, если о нашей свадьбе узнают. Что сказали бы мои поклонники, хоть раз увидев меня рядом c этой растрепанной и ноющей мымрой?

Руки у меня вспотели так, что, казалось, трубка вот-вот выскочит из них, как живой угорь. Значит, этот червяк следил за мамой, чтобы заманить ее в свою ловушку. Как же мы не догадались, что крылось за щедрым предложением и победой в конкурсе, в котором она даже не участвовала?

– Да уж, глядя на эту воблу, никто и подумать не мог о такой метаморфозе! – хмыкнул в трубку сусио тибурон.

Вобла! Слышал бы папа, там, у себя на дне, что говорят о его дорогой Эвелине!

Вспомнив об отце, Коломба едва не пропустила мимо ушей следующее признание отчима.

– Да я и сам никогда бы не подумал, что смогу в нее влюбиться, – сказал Риккардо Риккарди. – Вот так, в один момент. Когда она спускалась в студии по этой розовой лестнице, я понял, что она должна быть моей.

– Красавица, скромница, сдержанная, послушная – чем не идеальная жена? И к тому же блондинка, – заметил тибурон.

– Правда, крашеная. К сожалению, на первом интервью все видели, что волосы у нее черные.

– Ерунда. У людей короткая память. А если кто и вспомнит, скажем, что крашеной она была тогда, а в «Боттичеллиане» восстановили натуральный цвет. Молодец, что решил не показывать съемки оттуда. А вообще, если отвлечься от цвета волос, Эвелина – классическая северная красавица. Для твоей будущей роли это очень кстати.

– Слушай, Валерио, – голос Риккардо Риккарди звучал неуверенно, – обещаешь держать язык за зубами, если я скажу тебе кое-что важное?

– Могила. Мне ты можешь сказать все.

– Так вот. Кажется, мне повезло. Эвелина ждет ребенка.

– Вот это да! Как быстро! Поздравляю! И когда же радостное событие?

– Прямо как по заказу – меньше чем за месяц до… ну ты знаешь, до чего.

– Ну и хитрец! Когда новость сообщат в тележурнале, а потом еще покажут тебя с бело-розовым пупсиком на руках, все итальянские мамаши сразу растают, и твой рейтинг подскочит до небес.

Я заметила, что у меня дрожат руки. Взглянула на будильник – он показывал час ночи. Я прикусила губу, чтобы убедиться, что не сплю. Значит, мама ждет ребенка. От этого мерзкого Мильярди. И ничего мне не сказала… Я почувствовала себя преданной – но только на какой-то миг.

– Эвелина еще не знает, – продолжал этот змей. – Сегодня утром я отправил секретаршу забрать результат анализа на беременность и еще не передал его жене. Боюсь, сразу начнет болтать направо и налево.

– Правильно, этот туз нужно придержать в рукаве. Ну ты и ловкач! – снова одобрил Каррада.

– Долго я, конечно, скрывать от нее не смогу. Она будет ждать результата анализа и в конце концов сама позвонит доктору… Надеюсь, мне удастся уговорить ее до поры до времени держать все в секрете.

«Вот гад! – подумала я. – Хочет использовать моего нового братика в своих грязных играх, как использует всех вокруг себя. Для чего он ему нужен? Может быть, для какой-нибудь новой телепрограммы».

Я кипела от злости. Что же теперь делать? Если рассказать все маме, придется признаться, что мой телефон спарен с телефоном в кабинете. А он ведь может снова оказаться полезен.

Кто знает, какие еще козни готовит нам этот ползучий гад Мильярди?

Решив молчать в ожидании следующего шага отчима, Коломба все же не выдержала и на следующий день рассказала все Пульче. Разумеется, под большим секретом.

– Извини, – ответила та, – я, конечно, никому не собираюсь рассказывать, что этот прохвост Мильярди по-настоящему влюбился в твою маму. Но о том, что она ждет ребенка, в Упрямой Твердыне знают, по-моему, все. Ты не заметила, что синьора Башир каждый вечер после ужина вяжет во дворе пинетки?

– Но кто ей мог сказать? – растерянно спросила Коломба. – Если даже мама еще не знает этого наверняка!

– И рассказывать не надо, у кого есть глаза, заметит. Так говорит синьора Эспозито. Ей достаточно было посмотреть твоей маме в глаза. И мать Башира заметила, что у нее изменилась походка. И синьора Накпил – когда Донат пошел за покупками, а Клотильда понесла пустые бутылки в подвал… Кстати, тебе не кажется, что «вампиры» стали проводить слишком много времени в ваших подвалах? В общем, мать Рамона принесла ей попробовать соленые рулетики, и твоя мама накинулась на них с такой жадностью…

– Да она же всегда от них плевалась!

– То-то и оно! Мать Рамона говорит, что у беременных всегда бывают странные желания, им неудержимо хочется съесть что-нибудь такое… Синьора Накпил сразу все поняла и уже хотела поздравить твою маму, но тут вернулась Клотильда.

– Ну конечно, – вспылила Коломба, – значит, мы узнаем последними. Почему же ты мне ничего не сказала? Подруга называется!

– Я хотела сказать, но Виктор Гюго запретил. Он считает, что мама должна сказать тебе сама. Тебе и Лео. Так что брату пока тоже не говори.

Я подумала, что Лео, наверно, будет ревновать. Он всегда был самым младшим и маминым любимчиком. И что бы подумал сейчас мой отец, там, на дне моря, если бы до него докатилось эхо наших событий?

Глава одиннадцатая

Прошло пять дней. Коломба внимательно наблюдала за мамой, стараясь заметить хоть один из тех признаков, которые так бросались в глаза соседкам, но ничего не видела.

«Интересно, отдал ей змей результат анализов или нет?» – думала она.

Было воскресенье, девять часов утра, и, к удивлению детей, синьора Эвелина уже сидела за накрытым к чаю столом.

Коломба и Лео были готовы к выходу: в воскресенье они обычно гостили у «девчонок» и их женихов. Араселио, наверное, уже ждал их возле дома со своим грузовиком.

Отчим с самого начала был против:

– Ты понимаешь, что это абсурд? Твои дети будут проводить воскресенья с людьми, которые, не стесняясь, общаются с нашими врагами. Запиши их лучше на теннис!

Но синьора Эвелина не дала себя убедить.

– Это сестры их отца, – ответила она. – Они нас любят и всегда помогают в трудную минуту. Как я могу запретить детям с ними общаться?!

В это утро синьора Эвелина казалась необычно взволнованной. Руки у нее дрожали, и, наливая чай, она пролила его на скатерть.

– Я хочу вам кое-что сказать, – произнесла она.

«Сейчас скажет, что ждет ребенка», – подумала Коломба.

Лео положил чайную ложку и уставился на маму, ожидая продолжения. Даже Липучка не сводила с нее внимательных глаз.

– С сегодняшнего дня у меня начинается новая работа. У вас есть воскресная телепрограмма? Канал «Амика», передача «В кругу семьи». Мне предложили заменить ведущую, от которой все уже устали. Я буду хозяйкой дома, принимающей гостей у себя в гостиной…

Этого я не ожидала! Беременной вообще-то нужно отдыхать. А уж вести программу в прямом эфире? Моей маме, которая всегда была такой тихой и робкой?

Она, кажется, прочитала мои мысли, потому что быстро добавила:

– Поначалу я буду не одна, а вдвоем с Риккардо. Программа большая, и в ней чего только нет: видеосюжеты, музыкальные паузы, разные рубрики (здоровье, уход за детьми) и очень много рекламы. Моя часть будет длиться чуть больше часа. Постепенно зрители начнут ко мне привыкать… А зимой у меня, наверно, появится своя собственная передача.

– Вау! – обрадовался Лео. – Можно, я приду к тебе как гость? Пожалуйста, мама, хоть разок, можно?

«Как же так? – подумала я. – Если змей сказал правду, ребенок должен родиться в середине января. О чем она думает, моя мама? Вести программу с животом? Может быть, еще родить в прямом эфире?»

– По-моему, это просто безумие! – сказала я.

– За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я ни на что не способна? – обиделась мама.

Она всегда легко обижается. Но я ужасно разозлилась и чувствовала, что уже не могу остановиться.

– А за кого принимаешь нас ты? Почему не говоришь нам самое главное – что у тебя должен родиться ребенок?

Тут Лео поперхнулся и страшно закашлялся. Мама стала хлопать его по спине и ничего мне не ответила.

– Наверно, ты с твоим мужем думаете, что мы с Лео должны узнать об этом из телевизора, когда вы соизволите сделать объявление для всех телезрителей? Но ведь это не только ваш ребенок. Он еще и наш с Лео брат.

Мама вытерла слезу салфеткой Лео, испачканной в джеме, и на щеке у нее появилось оранжевое пятно.

– Ты права, Коломба, – сказала она совсем тихо. – Вы с братом имели право узнать об этом первыми. Я хотела поговорить с вами за ужином, когда останемся одни. – Она перевела взгляд на Клотильду, которая стояла неподвижно у двери, как изваяние. В воскресенье у «вампиров» должен быть выходной. Потом мама снова посмотрела на меня и осторожно спросила: – Но откуда ты знаешь, Коломба? Я получила ответ из лаборатории только вчера днем…

– Мне сказала Пульче. Их соседки, как и наши тоже, давно все поняли. В Упрямой Твердыне только об этом и говорят, – сказала я.

Мама побледнела.

– Пожалуйста, Риккардо не должен об этом знать, – прошептала она.

Потом она заставила нас с Лео пообещать никому об этом не говорить, пока отчим не даст своего разрешения. Я скрестила за спиной пальцы, потому что только и ждала, чтобы рассказать «девчонкам».

Но меня ждало разочарование. Тетя Динучча сказала:

– Я тоже уже заметила. Зря, что ли, медсестрой работаю? Но раз мама так хочет, надо помолчать. Представь себе, что тут устроили бы фотографы и корреспонденты «Розы Конфетто» и других женских журналов.

Об этом я не подумала. В общем, я снова пообещала, что ни с кем не буду это обсуждать (кроме Пульче), и на этот раз без пальцев за спиной.

Часть четвертая

Глава первая

Шестнадцатого июня, через два дня после окончания занятий в школе, Пульче и Ланчелот Гривз отбыли в Англию к его родственникам, где планировали остаться, как обычно, до сентября.

«Девчонки» предложили Лео и Коломбе провести июль с ними на Ривьере, где будет проходить международный конкурс бальных танцев. Детям идея очень понравилась, но Риккарди уговорил жену, и та ехать не разрешила.

Он долго промывал ей мозги, доказывая, что нашим тетям доверять нельзя. Что если бы они были серьезными женщинами, то давно вышли бы замуж за итальянцев, а не ходили на танцы крутить шашни с приезжими. Когда я передала его слова тете Динучче, она ужасно разозлилась и сказала, что наш отчим со своими лицемерными принципами не имеет права совать нос в их личную жизнь.

Лео проплакал два дня, узнав, что не будет спать в грузовике Араселио, который может превращаться в автофургон. Я, конечно, не доставила Кукарикарди такой радости. И потом, маму действительно не стоит оставлять сейчас одну. Пятнадцатого июля мы поедем с ней на Сардинию – втроем, без Большого Джима. Он останется здесь плести свои интриги и помирать от жары (хотя в Престижной и Роскошной Недвижимости установлены кондиционеры), а к нам присоединится только в августе.

Это будут наши первые настоящие каникулы за три года. Целый месяц вдали от Мильярди – это же просто красота! Жду не дождусь, когда мы наконец поедем. С тех пор как закончилась школа, встречаться с дикими монстрами мы не можем – Мильярди запретил. Да еще велел своим «вампирам» ходить за нами хвостом, чтобы мы нигде с ними не увиделись. Остается только спускать им из окна записки на ниточке.

Лео тоже скучает и опять стал много времени проводить у телевизора. Хорошо, что ждать недолго.

Мы еще ни разу не бы ли на Сарди нии, видели ее только в журналах и по телевизору и пять вилл Мильярди знаем только по фотографиям. Интересно, в какой из них мы поселимся? Трудный выбор. Может быть, пока он не приедет, жить в каждой по очереди? Море должно быть прекрасным – можно целый день торчать на пляже, не вылезая из воды. А если найдется лодка с веслами, будем в ней рыбачить, как раньше, когда папа брал нас собой в Камольи…

В Милане стояла жара, но дикие монстры, как обычно, проводили лето в городе. Каждое утро они отправлялись в школьный бассейн и не возвращались до вечера. Они спускались в сад только после ужина, и Коломба даже через закрытые (из-за работающих кондиционеров) окна слышала, как они смеются, перекликаются, ссорятся. Малыши иногда плакали, матери болтали между собой, стоя у открытых окон.

Риккардо Риккарди попробовал вызвать полицию, а когда это ему не удалось, позвонил, чтобы излить душу, Лурканио Соллюстри:

– Кто бы избавил нас от этих дикарей! Еще немного, и они начнут бить в бубны и барабаны. Впрочем, со следующего года здесь будет другая музыка.

Дедушка Пульче, наоборот, наслаждался всей этой какофонией со своей террасы.

В отсутствие Ланчелота ему всегда помогали соседки. Синьора Эспозито ходила за продуктами и готовила такие вкусные блюда, что просто пальчики оближешь. Синьора Ментасто с четвертого этажа, отработав смену, приходила делать уборку, а ее сын Давиде, панк с фиолетовыми волосами, после ужина закатывался к старику со своей панк-группой, чтобы показать их новые музыкальные композиции. Однажды ночью они устроили такую перкуссию с прыжками и воплями, что все вокруг ходило ходуном.

Риккардо Риккарди показалось, что шум доносился из квартиры Сенгоров, и, встретив на следующий день на лестнице десятилетнего Сейе, он накинулся на него, понося на чем свет стоит его чертову семью и всю их дикую Африку. Мальчик был слишком хорошо воспитан, чтобы ему ответить. Он стоял и слушал, а потом разразился слезами. В это время по лестнице, волоча набитый книгами чемодан, поднималась мать Агнессы и Сабины, писательница. Она возвращалась из Калабрии с очередной встречи злая, как волчица, потому что ее поселили в недостроенной гостинице, где комнаты были без дверей, а в ванной не было ни горячей, ни холодной воды. Но главный сюрприз ждал ее в школе – в актовом зале вместо сорока внимательных почитателей ее таланта (такова была договоренность) собралось шестьсот оголтелых подростков, которых вообще ничего не интересовало.

Увидев орущего Риккарди и ревущего Сейе, Кларабелла Ризотто почувствовала, что ее терпение кончилось. С нечеловеческим усилием она подняла свой тяжеленный чемодан и шмякнула его прямо на ноги обалдевшему Риккардо Риккарди.

– Скажите спасибо, что не на голову, – грозно заявила она.

– Черт! – не узнав ее, завопил тот. Потом вспомнил, что когда-то видел эту брюнетку в телестудии канала «Амика», и перешел в нападение: – Ах, вы так? С этого дня ноги вашей не будет на телевидении!

– Ха! Сдалось оно мне! – отвечала Ризотто.

– И поищите себе другую квартиру, – добавил Риккарди, до которого вдруг дошло, с кем он имеет дело.

– Даже и не подумаю, – спокойно произнесла Кларабелла.

Взяв за руку Сейе Сенгора, она втащила его вместе с чемоданом к себе в квартиру. Там она вытерла ему нос, обняла и заставила съесть две порции фруктового мороженого, предназначавшегося Агнессе и Сабине.

На следующий день Коломба улучила момент, когда «вампиры» не видели, и спустила из окна записку для Агнессы.

«Моя любимая писательница была просто великолепна! Передай ей от меня привет и спасибо», – прочитала та.

Глава вторая

Точная дата отъезда на Изумрудный Берег еще не была назначена. Между тем Коломба получила письмо от Пульче.

Манчестер, 3 июля

Дорогая Паломита (как говорит Араселио)!

Как бы мне хотелось поехать на Сардинию вместе с вами! У нас здесь дождь. Льет, не переставая, уже три дня, и пришлось отложить поездку в Йорк (с сестрой и племянниками Ланча). Я уже побывала во всех музеях Манчестера. Теперь осталось только играть в скрабл или смотреть телевизор. В первые дни я, как и в прошлые разы в Англии, ничего не понимала, даже когда говорили родители и родственники Ланча – а уж они-то стараются произносить все слова очень отчетливо, – но потом привыкла и теперь понимаю все (или почти) даже по радио и по телевизору. Здесь не много таких передач, как у нас в Италии, где все ссорятся со всеми, зато часто показывают прекрасные фильмы о природе, путешествиях и географических открытиях – то, что я люблю. Вчера рассказывали, как образуются некоторые острова. Вначале их нет, потом смотришь – оп-ля! – остров! Как спина какого-то кита или панцирь огромной морской черепахи. Помнишь то стихотворение Толкиена, «Фаститокалон»? Вот что-то похожее. Как я поняла, тут не обходится без подводных вулканов. Рассказали про остров, который появился в 1831 году в море между Сицилией и Африкой. Интересная история, даже немного смешная. Говорят, среди моряков, которые это видели, был сам Гарибальди! В Палермо в те дни ждали визита короля Фердинанда II, поэтому итальянцы назвали остров Фердинандея. Но капитан английского корабля, который высадился там первым и установил английский флаг, хотел, чтобы он назывался остров Грэм.

Потом туда прибыли французские ученые, в своих отчетах назвавшие его островом Жюлия, потому что он появился в июле. Они исследовали его со всех сторон, а в перерывах устраивали пикники. Еще на острове побывал Вальтер Скотт, ну тот, который написал «Айвенго». Итальянцы и англичане стали спорить, кому принадлежит остров. Но через пять месяцев Фердинандея без всякого предупреждения начала опускаться под воду и вскоре снова исчезла, оставив всех с носом. В фильме объяснялось, что такие острова называются эфемерными. Их довольно много. Но некоторые возникают вдали от морских и воздушных путей, так что никто не успевает их заметить и нанести на географическую карту.

Будешь в Сардинии, смотри там повнимательней, вдруг тебе повезет открыть какой-нибудь остров и назвать его своим именем. Или моим, раз уж я твоя лучшая подруга. «Остров Пульхерия» – по-моему, звучит и к тому же означает «Красивейший».

Как там поживает мой дедушка? Каждое лето я переживаю: бедный Виктор Гюго, как я могла оставить его на целых три месяца?! Но вчера я разговаривала с ним по телефону, и он был в отличном настроении. Близнецы Эспозито – Сальваторе и Иммаколата – помогали ему с курами и орхидеями, а синьора Ортолу готовила на кухне гаитянское блюдо – рыбу с рисом и бананами. Я спросила, не научили его в Африке, когда он там был, специальному танцу, чтобы прогонять дождь? Нам бы он сейчас очень пригодился. Я даже пытаюсь придумать что-нибудь сама, как в тот раз, помнишь, когда мы выбросили портрет твоего отчима в кошачий лоток? Попытка не пытка, а там – «э-будем-посмотрети», что скажет на это дождь.

Напиши мне скорей.

Крепко-крепко обнимаю, и поцелуй от меня Лео.

Your faithful Flea (что по-английски значит

«твоя верная Блоха-Пульче»)

Глава третья

Какие уж там эфемерные острова, названные нашими с Пульче именами! О Сардинии можно забыть – по крайней мере, в этом году. После всех наших воздушных замков ни на какое море мы с мамой не поедем. Ни теперь, ни через месяц. Через пять дней она опять закатится в «Боттичеллиану» до тринадцатого августа. Это называется «профилактический курс». Так объяснила консультантка по имиджу, которая уже, наверно, никогда от нее не отвяжется.

Мама действительно получила свою собственную передачу на телевидении – Большой Джим и Каррада постарались. Передача дневная, называется «Радость ожидания» и предназначена для беременных: про подготовку к родам, уход за детьми и еще про то, как оставаться красивой и элегантной. Вот поэтому мама сама должна быть элегантной и в хорошей физической форме. Ее консультантку зовут Тамара Казе.2 Она будет подбирать маме меню, стиль, наряды, макияж и даже репетировать с ней ответы перед интервью.

– Положись на меня, Эви, – говорит она. – Я лучше других знаю, чего ждут телезрители. Это моя работа. Поверь, что уехать с детьми на море бы ло бы сейчас непоправимой ошибкой. Ты бы только устала и, питаясь чем попало, испортила себе желудок и фигуру. От солнца на лице появились бы пятна, а волосы стали бы сухими и ломкими… Ужас! Все, что тебе сейчас нужно, – это месяц полного расслабления и отдыха в «Боттичеллиане» и потом две недельки с мужем на термальных источниках в Сатурнии. Я буду все время рядом, поработаем вместе, и – вот увидишь – в сентябре ты предстанешь перед зрителями идеальной будущей мамой – свежей, сияющей и красивой как никогда.

А мы с Лео? Боюсь, пока мама будет заниматься собой, нам придется торчать в Милане под присмотром Мильярди и двух «вампиров», а потом еще скучать с мамой и с ним на источниках.

Но Риккардо Риккарди не имел никакого желания провести целый месяц с пасынком и падчерицей. Не спросив ни их, ни жену, он поручил своей секретарше узнать, где проводят каникулы дети известных ему миллионеров-предпринимателей – тех, что панически боятся похищений. За безопасность Коломбы и Лео он не боялся. Просто не хотел ударить в грязь лицом.

Через несколько дней после этого он вернулся домой с буклетом швейцарского центра «Ласточки», в котором была изложена программа летних курсов. Секретарша уже все оплатила, включая железнодорожные билеты первого класса из Милана в Лозанну. Выехать Лео и Коломба должны были уже на следующий день, а вернуться – в конце августа. Проводить их до места назначения Риккарди поручил Клотильде.

Чтобы не оставлять Липучку мучителям, Лео попросил Накпилов с четвертого этажа взять ее на это время к себе. Он только успел передать Диего и Рамону все Липучкино хозяйство, включая коробочки с кормом, лоток с песком и когтедралку, как отчим сообщил, что Донат уже ждет со своей машиной.

Совершенно нет желания рассказывать про полтора месяца, проведенные нами в Швейцарии. Ничем особенным мы не занимались. И я была ужасно зла на этого ползучего гада за то, что он распоряжался нами не как людьми, а как вещами.

Несмотря на все обещания, которые мама давала нам перед нашим отъездом, у нее не нашлось свободного времени, чтобы нас навестить. Два или три раза в неделю она нам звонила. Я спрашивала у нее:

«Живот вырос? Сильно? Братик уже шевелился? А УЗИ сделала? Когда мы узнаем точно, мальчик или девочка?»

А она вместо того, чтобы ответить на мои вопросы, просила:

«Пожалуйста, не говори об этом ни с кем! Риккардо хочет, чтобы все узнали новость от него. Если он обнаружит, что ты уже разболтала, то влетит и тебе, и мне».

По ее тону я поняла, что мама действительно боится Мильярди. Вместо того чтобы защищать ее и успокаивать, гад ползучий не нашел ничего лучше, как угрожать и запугивать.

Я очень переживала, что не могу быть с ней рядом, и еще боялась, как бы за время нашего отсутствия, может быть, убираясь в моей комнате, Донат и Клотильда не открыли секрет моего телефона. Вернувшись в Милан, я первым делом это проверила. Но нет, к счастью, никто ничего не заметил.

В «Ласточках» был только один телевизор, в фойе главного корпуса. В дождливые дни мы ходили туда, чтобы посмотреть в записи какой-нибудь фильм. Программ он принимал мало, потому что там не было спутниковой антенны и горы вокруг не давали принимать другие каналы, кроме каналов Французской Швейцарии.

Так что, когда накануне открытия школы Клотильда приехала, чтобы забрать нас обратно в Милан (мама с Мильярди вернулись туда на десять дней раньше), мы с Лео уже почти отвыкли от телевизора и не знали, какие новые программы показывали по каналу «Амика» начиная со второй половины августа.

Глава четвертая

Прошел год. Целый год с тех пор, как мы покинули Геную и переехали жить в Упрямую Твердыню. За это время произошло столько всего, что можно написать, наверно, целый роман.

Кто бы мог подумать, что спустя два года после крушения «Геркулеса» мама снова выйдет замуж и будет ждать ребенка? Что из своего кресла перед телевизором она сама переместится на экран, станет ухоженной крашеной блондинкой, непринужденной и веселой, и будет беседовать со зрительницами о кремах от растяжек и дизайне комнаты для новорожденного?

Агнесса сказала, что у «Радости ожидания», вышедшей в эфир, когда мы были еще в Швейцарии, уже очень высокий рейтинг (она прочла об этом в газете) и что моя мама возглавляет список самых популярных телеведущих.

Снова начались занятия в школе, и Мильярди со своими «вампирами» не может запретить нам видеться с дикими монстрами. Тамара Казе, которая успела поселиться в нашем доме, предложила, чтобы Клотильда провожала нас в школу и потом приводила домой, чтобы не дать нам с ними общаться. Но это был тот редкий случай, когда мама сумела ей возразить:

– Какие глупости! Все равно в классе они сидят рядом и проводят полдня вместе!

Хорошо, что Кукарикарди не додумался отправить нас в другую школу или, еще того хуже, в пансионат.

У тибурона теперь тоже новая передача, которая началась еще раньше маминой. Называется «Защитим себя сами». Это программа для доносчиков – телезрителям предлагают писать и звонить с жалобами на иностранцев. Почему-то «грязной акуле» не приходит в голову, что кто-то из зрителей-иностранцев мог быть обижен итальянцами.

Некоторые жалобы просто абсурдны: «Старая негритянка в трамвае не уступила мне место» (звонит двадцатилетний парень). Или: «Наша филиппинская домработница хочет, чтобы мы платили ей тринадцатую зарплату. И это притом что мы недавно подарили ей пару туфель, которые моя жена проносила не больше двух лет!» Вот еще: «В китайском ресторане „Вкус Востока“ официантка принесла мне спагетти с соевым соусом вместо заказанных рисовых клецок». «В классе моего Бренно есть марокканец, которому учительница всегда ставит высокие оценки – нарочно, чтобы унизить итальянских детей».

Нашим жильцам все это очень не нравится. Чиро Эспозито сказал, что одна из первых передач этой программы была посвящена «недопустимой ситуации», сложившейся в Упрямой Твердыне. Поскольку они всегда дают анонсы заранее, Чиро записал ее специально, чтобы показать мне, когда приеду.

По такому случаю Каррада пригласил в студию Риккардо Риккарди. Тот появился перед зрителями бледный как смерть (это он-то, всегда щеголявший карибским загаром) и с черными кругами под глазами (гримерша старалась над ними минут двадцать, а то и больше). Каррада с пафосом изложил «драматическую ситуацию, в которой оказался наш почтенный коллега».

«Банда приезжих обосновалась в его доме, не дает распоряжаться принадлежащей ему недвижимостью и издевается над ним и его семьей. Попытки несчастного Риккарди обратиться к закону ничего не дали. Эти негодяи при поддержке полоумного художника и двух евреев-адвокатов, а также коррумпированной местной администрации продолжают безнаказанно над ним издеваться. Мой коллега, как вы сами можете убедиться, уже несколько месяцев не спит ночами, ожидая новых пакостей с их стороны».

«Я беспокоюсь не столько за себя, – перебил его отчим Коломбы, – сколько за свою семью. У нас двое несовершеннолетних детей и… – (короткая пауза) – эту новость зрители вашей программы узнаю́т первыми: моя жена ждет третьего ребенка».

При этих словах Каррада постарался изобразить крайнее удивление. Он вскочил на ноги и заключил коллегу в свои объятия, потом снова повернулся к телекамере и произнес прочувствованную речь:

«Излишне напоминать, что жена Риккардо Риккарди – прекраснейшая Эвелина Тоскани, с которой вы, наши телезрители, уже знакомы. Мы счастливы узнать, что она ждет ребенка, это ценнейший пример всем итальянкам. Сегодня мы со всех сторон окружены черными и желтыми – они занимают наши дома, лишают нас работы, разрушают наши устои и размножаются со скоростью кроликов. А пока мы ждем, что новые выборы дадут нам правительство, которое сможет защитить нас от этой напасти, рождение каждого итальянского ребенка – это наш вклад в победу. Дорогие наши телезрительницы, берите пример с самой красивой женщины в мире. Рожайте! Пусть итальянские дети защитят нашу цивилизацию от нашествия варваров».

Тут в студии стали раздаваться телефонные звонки. Телезрители хотели поздравить Риккарди с беременностью жены и выражали желание увидеть ее на экране, чтобы убедиться, что с ней все в порядке (ведь бедняжке приходится жить в таких ужасных условиях). Некоторые предлагали на время свои роскошные квартиры в домах, населенных исключительно итальянцами.

Другие спрашивали, почему Каррада не предложит своему коллеге квартиру в одном из его «Белейших кварталов». Хоть это не в самом центре, но все же лучше, чем жить среди приезжих.

Риккардо Риккарди растроганно поблагодарил звонивших, сказав, что их поддержка даст ему силы продолжать бороться за свою семью и семьи всех итальянцев.

Значит, Большой Джим предпочел открыть миру Великую Новость в наше отсутствие. Чиро рассказал, что уже на следующее утро все газеты кричали о том, что мама ждет ребенка. Жена доктора Мурджия сохранила их штук десять, и сейчас они все лежат передо мной. «НОВЫЙ СЕКРЕТ ЭВЕЛИНЫ», – гласит один заголовок. «МАЛЬЧИК ИЛИ ДЕВОЧКА?» – вопрошает другой. На обложке одного журнала – большая фотография мамы в купальнике, сделанная у источника в Сатурнии, и рядом написано: «ЗНАМЕНИТЫЙ ЖИВОТ С СЮРПРИЗОМ».

Синьора Мурджия сохранила и газеты, вышедшие в последующие дни. Все они обсуждали телепередачу «Радость ожидания», которая начала выходить на канале «Амика» с двадцать пятого августа. Вести 2 ее должна была самая красивая женщина и будущая мать Эвелина Риккарди.

Как только мама все это выдержит – записи на студии, бесконечную шумиху! На канал «Амика» приходят сотни поздравительных писем от ее поклонниц и поклонников. Женщины пишут, что уже вяжут для новорожденного ползунки и пинетки. Все они почему-то уверены, что у нее родится мальчик со светлыми волосами. Я думаю, мама лучше их знает, кто родится. Уж УЗИ-то ей наверняка сделали. Только говорить она никому не хочет, даже мне и Лео. Ладно, «э-будем-посмотрети», как говорит Араселио.

Глава пятая

Пульче была вне себя от злости, когда увидела новую программу Каррады. Она не смогла заставить себя не смотреть ее и с каждой новой передачей злилась все больше. Ланчелот пытался ее успокоить.

– Это же просто какие-то невежды, – говорил он. – Послушать их, выходит, что это африканцы когда-то захватили Америку – и Северную, и Южную. На самом деле их привезли туда насильно в кандалах и сделали рабами. А захватили Америку испанцы, а после них другие европейцы. Захватили и выжили коренных жителей с их земель. Если уж Каррада и его компания хотят, чтобы африканцы убирались обратно в Африку, то, значит, и европейцы должны вернуться в Европу. Как они не понимают, что это смешно и глупо? И неужели ты думаешь, что кто-нибудь воспринимает этот бред всерьез?

– Да, у нас в школе, например, – отвечала Пульче.

Защищать диких монстров на улице и в школе становилось все труднее. Джакузи совсем обнаглели.

Зато Коломбу с Лео они теперь сильно зауважали. Выпрашивали автограф матери и наперебой приглашали к себе на дни рождения.

Ага, так мы к ним и пойдем. После того, как они орали Шанта́л у Ортолу́: «Катись в свою Африку, смоляное чучело!» А сами даже географии не знают – Гаити находится ни в какой не в Африке, а в Америке.

Вчера тетя Динучча и Станислав пришли, чтобы встретить нас после школы. Из Швейцарии мы написали «девчонкам» три или четыре письма и получили на них ответы. По телефону тоже созванивались. Но с тех пор как мы вернулись в Милан, они еще не появлялись.

Тетя Динучча сказала, что в последние дни они с тетей Мити звонили нам много раз (хотели поговорить со мной или с Лео), но «вампиры» все время говорят, что нас нет дома.

– Нехорошо, что они держат вас в изоляции, – заметил Станислав.

– Надо что-то прид умать, – сказала тетя Дину чча. – Кажется, отчим подарил вам недавно мобильник?

Я объяснила ей, что Мильярди подарил его Лео перед каникулами, но потом забрал назад, потому что Клотильда убедила его, что это очень рискованно. Мол, так ему сможет звонить кто угодно, и ребенок окончательно выйдет из-под контроля.

– Тогда остается только звонить из автомата. Купите себе карточку и звоните.

Мы договорились, что я и Лео будем звонить хотя бы два раза в неделю, а если захотим или что-нибудь понадобится, то хоть каждый день.

Лео был на седьмом небе от счастья, потому что его выбрали для рекламы каких-то игрушек. Это Тамара Казе постаралась: услышала, что идет набор детей для рекламы, и притащила его туда. Всего предстояло снять несколько роликов, которые покажут перед Рождеством по всем каналам.

Мама не слишком обрадовалась.

– Пойми, Лео, – сказала она, – снять рекламный ролик для телевидения – это серьезно. Даже если это реклама игрушек. Это не то что сходить к другу в гости, где можно бегать по ковру на четвереньках и дурачиться, как захочешь. Нужно делать только то, что говорит режиссер, повторять один и тот же жест по нескольку раз. И нельзя сказать: «Все, я больше не могу, я устал». Это очень утомительно, поверь. От софитов в студии ужасно жарко. Под гримом чешется кожа, а почесаться нельзя. Ты уверен, что этого хочешь?

Но Лео не дал себя отговорить. Отчим и Тамара Казе внушили ему, что это огромная удача: он был отобран из многих детей и обязательно станет знаменитым – даже учительницы в школе будут просить у него автограф. Все заработанные деньги он положит в банк и сможет воспользоваться ими, когда станет совершеннолетним. А сейчас получит в свое распоряжение все игрушки, которые будет показывать.

– Жаль, что ты уже старовата и не можешь рекламировать игрушки для девочек, – сказал он сестре.

– Да, старовата. – Тамара Казе окинула Коломбу критическим взглядом. – Но будь она даже помладше, с такими волосами ее на телевидение все равно бы не взяли.

И чего она лезет в чужие дела? Когда мы вернулись после каникул, сразу устроила тарарам из-за моей новой прически и с того дня продолжает меня мучить. Почему-то ей втемяшилось, что, прежде чем подстричься, я должна была обязательно посоветоваться с ней. А она убеждена, что девочкам из порядочных и благополучных семей нужно носить косы.

Как же это меня бесит! Я уже не маленькая девочка – мне, между прочим, двенадцать лет. Да и кого интересует ее мнение? Уж точно не меня. В МОИ консультантки она не нанималась. И кто там обо мне что подумает, мне совершенно наплевать.

Хотела бы я посмотреть на эти игрушки – на них будет ярлык «выбор сына Эвелины Тоскани». Ланч говорит, лучше бы на них было написано, что они НЕ сделаны голодающими детьми из стран третьего мира.

Но даже если их делали в Европе, папе не понравилось бы, что Лео рекламирует дорогие и ненужные вещи. Ведь многие семьи – как мы, когда жили в Генуе, – не могут себе их позволить. А если покупают, как еще недавно мама в телелотерее, то отказывают себе в самом необходимом или залезают в долги.

Глава шестая

Джакузи в школе совсем разнуздались. Даже преподавателям, которые осмеливались иметь не такое мнение, как у Валерио Каррады, приходилось несладко.

Как-то преподаватель ИЗО стал рассказывать, что импрессионизм начался с увлечения африканским искусством, и привел в пример таких художников, как Пикассо, Матисс, Карра, Модильяни…

– Африканское искусство? – тут же перебил его Витторио Кортези. – Восхищение? Вы серьезно считаете эти наскальные каракули и бесформенные деревяшки искусством?

– Обезьяны в зоопарке и те способны на большее, – подключилась Сабрина Лодато.

– Не говорите глупости, – сказал преподаватель. – Как раз тогда, в самом начале века, немецкие археологи вели раскопки в Ифе, священном городе йоруба, и нашли такие шедевры искусства, что, глядя на них, едва не прослезились.

– Могу себе представить! – съязвила Джулия Серраванти. – Не иначе как Джоконду или Венеру Милосскую.

– А что вы думаете? Они заняли почетное место в Лувре рядом с шедеврами Леонардо и художников античности, – ответил преподаватель. Потом открыл принесенный из библиотеки каталог выставки. – Послушайте, что пишут искусствоведы: «Эти удивительные нигерийские художники, в чьих шедеврах соединились гармония, достоинство и сдержанная сила, в совершенстве владеют выразительными средствами».

– Если эти произведения действительно прекрасны, то их создали не они. Небось украли из какого-нибудь музея. Эти черные только и смотрят, где бы чего украсть! – вставил Витторио Кортези. – Приезжают в грузовиках с двойным дном и все у нас тырят.

– Ты совсем, что ли? – не выдержал Франческо Валла. – Я ходил с Леопольдиной на выставку африканского искусства в Палаццо Реале. Все эти маски и статуэтки очень древние, и их ни с чем не перепутаешь.

– Самые прекрасные были созданы во времена, когда здесь у вас творили Джотто и Леонардо, – объяснила Леопольдина. – А вообще цивилизация Ифе возникла больше трех тысячелетий назад.

– Цивилизация, ха! У таких обезьян, как ты? Ты хоть смотрела на себя в зеркало? – выпалил Витторио.

Франческо даже не встал из-за парты, просто перегнулся и влепил ему пощечину:

– Кретин! Посмотрел бы в зеркало на себя!

– Да вы что?! Немедленно перестаньте! – закричал преподаватель.

– Сказали бы это ему! Вы не видели, что он меня бил?

– Но ты его спровоцировал, – ответил учитель.

– Я иду к врачу, – заявил Витторио. – А завтра пожалуюсь директору на Валлу за то, что меня избил, а на вас за то, что ему потакали.

По-моему, в головах у джакузи полная каша.

– Слушай, но ты же должна ненавидеть этих оборванцев, – говорит мне эта дура Марина Коинор. – Каррада рассказывал, что ваши жильцы у вас воруют и делают всякие пакости, а маме твоей сейчас нельзя волноваться… И этот старик Петрарка вместо того, чтобы вас защищать, перешел на их сторону. Как ты только сидишь за одной партой с его внучкой! Я бы на твоем месте с ней вообще не разговаривала.

А с Лео с тех пор, как стало известно, что он снимается на телевидении, они ведут себя как последние подлизы, и слова поперек не скажут. Даже когда он заявляет, что после школы женится на Джарре и откроет с ней вместе ветеринарную клинику.

Отчим же, когда Лео открыл перед ним свои планы, чуть не пригвоздил его взглядом и сказал, что если еще раз такое услышит, то отправит учиться в очень строгую школу в Англии, где из него вышибут всю дурь розгами.

– Это вроде той школы, в которую ходил Роальд Даль, когда был такой, как ты, – заметила Пульче, когда об этом узнала.

– А я сбегу и уйду в другую школу, в Хогвартс, – решительно сказал Лео, – и выучу там заклинание, чтобы кожа у моей жены стала белая.

– Если ты еще раз скажешь такую глупость, то получишь в нос, и я заберу у тебя Липучку, – пригрозила ему Пульче. – Джарра прекрасна такая, как есть. А вот ты бледный, как сметана, – загореть не помешало бы!

Лео смутился. Вообще-то он сказал это просто так, для интереса. На самом деле Джарра и ему нравилась такая, как есть. Но все-таки ему хотелось, чтобы в школе им все восхищались.

Джакузи из моего класса горько пожалели о том, что еще недавно подлизывались к Лео, потому что он здорово подставил Пьеркристиана Лодато, их лидера и «идейного вождя», – так шутя называет его Ланч, когда мы обсуждаем вместе наши школьные дела.

На прошлой неделе Пьеркристиан должен был делать в классе доклад по истории Нового времени – тема любая на выбор. И он выбрал апартеид в Южной Африке, потому что об этом только недавно говорил тибурон в своей программе: как черные и белые должны были существовать отдельно, черные – вкалывать, а белые – обогащаться.

– Это было очень умно и справедливо, – сказал Пьеркристиан. – Отменив апартеид, Нельсон Мандела нанес Южной Африке непоправимый вред.

– Интересно, на основе чего ты это утверждаешь?

– Белые – это высшая, цивилизованная раса, а негры – грязные дикари, варвары и невежды, – заявил Пьеркристиан и, кинув на нас с Пульче быстрый взгляд, добавил с вызовом: – Нравится это кому-то или нет.

– В Манчестере у нас соседи из Южной Африки, – спокойно отозвалась Пульче. – Они темнокожие. Отец преподает английскую литературу, дети учатся в университете, а мать – театральная актриса. И все они гораздо умней и цивилизованней тебя.

– Можешь говорить что угодно, – ответил Пьеркристиан. – Правда на моей стороне. И я принес с собой видеодоказательство. – Он помахал кассетой.

В нашем классе всегда ставят оценку на балл выше, если подкрепляешь ответ иллюстративным материалом.

– Интересно. Что ж, пойдем в зал и посмотрим, – сказала синьора Аллорио.

В коридоре мы встретили класс Лео – они шли на физкультуру. Я заметила, что брат хромает.

– Что случилось? – спросила я.

– Он упал, – быстро ответила за него эта выскочка Иммаколата Эспозито. – Лука Тасси поставил ему подножку.

– Неправда! Он сам хотел меня лягнуть, а попал по ножке стола, – стал оправдываться Лука.

– Хватит ссориться! – вмешалась учительница. – Хорошо, что ушиб не сильный. Но лучше тебе, Лео, обойтись сегодня без физкультуры. Хочешь пойти на просмотр фильма с сестрой?

– Хочу, – обрадовался Лео.

– А можно я с ним? – быстро спросила Джарра.

Учительница засмеялась:

– Понятно, раненому нужна медсестра. Ладно, идите. Все равно урок последний.

Сначала на видео был прекрасный пляж, где играли в волейбол белые девушки – все как на подбор блондинки и красавицы. Мяч отскакивал от их рук как будто сам собой, без всякого усилия с их стороны. Спортсменки тоже производили впечатление невесомых. У них были очень длинные загорелые ноги. То и дело кого-нибудь из них показывали крупным планом: лица их сияли, длинные светлые волосы развевались, как золотистые водоросли в прозрачной реке. На заднем плане летали белые чайки, и все это сопровождалось прекрасной романтической музыкой.

Пауза. Потом на экране появилась пыльная дорога, по обе стороны которой тянулись полуразвалившиеся дома-бараки и мусорные свалки. Вместо музыки – грубые крики, глу хие удары, рев мотора. Камера показала толпу одетых в лохмотья негров, мужчин и женщин, которые пытались залезть в старый покореженный автобус. Они громко ругались и отпихивали друг друга локтями. На крупных планах видны были их темные сморщенные лица, жесткие волосы, наполовину сгнившие зубы…

«Комментариев не требуется, – послышался голос Каррады. – Эти кадры говорят за себя. Две расы – два мира. С одной стороны – белокурые богини, с другой – толпа человекообразных существ, борющихся между собой за выживание. Зачем же тупо твердить, что они равны и должны жить вместе?»

На следующих кадрах появилась роскошная вилла, огороженная высоченным забором. У ворот с автоматом наперевес стоял белый охранник. «Страх и террор – вот чего добился Мандела своей абсурдной борьбой за равенство», – продолжал комментировать создатель фильма. Между клумб внутри ограды черный подросток медленно катил тачку с сухими листьями. «Этому лентяю совсем не хочется работать, – продолжал Каррада. – А вот красть у своих работодателей, это – пожалуйста. Вот как хозяева вынуждены охранять свою собственность».

На первом плане появился холодильник, запертый на навесной замок.

Глава седьмая

– Ну как? – торжествующе спросил Пьеркристиан. – Это документальные съемки. Никто не играет. Все такие, как есть. Как тут можно говорить о равенстве?

– Контраст, конечно, налицо, – признала синьора Аллорио и, не обратив внимания на поднятую и дрожащую руку Пульче, добавила: – Я хотела бы просмотреть твое видео еще раз, Лодато. Можешь перемотать кассету и запустить ее сначала?

Когда блондинки начали свой волейбольный матч, синьора Аллорио нажала на кнопку и убрала звук. Без музыки вся игра выглядела странно и неестественно.

– Замедленная съемка, – сразу закричал мой брат. – Вот почему они кажутся такими легкими! Я знаю, можно замедлять во время съемки на телекамеру и потом – на компьютере. В рекламе пены для ванн так всегда снимают бегущих лошадей. И для рекламы детского питания – малышей, которые скачут вокруг мамы на поляне. А в ролике про гоночную машину наоборот – там лошади бегут очень быстро: в ускоренной съемке. Заметить это довольно трудно. Ну вот, видите? По-настоящему волосы не могут так развеваться.

– Спасибо, Лео, – сказала учительница. – Это очень интересно. Может быть, тебе известны еще какие-нибудь приемы?

Мой брат взял у нее из руки пульт, прокрутил пленку и остановил ее на крупном плане.

– По-моему, они надевали на объектив марлю, – сказал он. – Поэтому кожа у девушек такая гладкая. С марлей не видно ни морщинок, ни других мелких дефектов. Если нет марли, оператор может использовать кусочек женских колготок.

Мы смотрели на него разинув рот. Даже я не догадывалась, что Лео такой наблюдательный. Сейчас он, конечно, немного важничал, но это было простительно.

– Что ж, давай посмотрим дальше, – сказала заинтригованная синьора Аллорио.

Как только появилась толпа, осаждающая автобус, Лео воскликнул:

– А здесь они использовали «широкоугольник»! – Он посмотрел на наши лица и засмеялся. Наверно, у всех у нас над головой был один и тот же баббл, как в комиксах: «Что-что использовали?» – Ну то есть широкоугольный объектив, – важно объяснил мой брат, нажимая на «стоп». – Он привинчивается к основному и позволяет сделать кадр шире, чтобы, например, можно было показать весь дом в ширину, – и сильно отходить назад не нужно. А если направить такой объектив на лицо человека, то оно покажется сплющенным и с огромным носом. Оператор моих клипов в шутку делал такие крупные планы со мной. Получилось чудовище.

– Очень интересно, – сказала синьора Аллорио. – Продолжай!

– Широкоугольник, – повторил Лео, промотав пленку и остановив ее на искаженных лицах людей у автобуса. – И никакой марли. Кожа такая грубая, потому что использовали скользящее освещение.

– А, ну да, это боковое освещение, которое подчеркивает и усиливает любую неровность, – объяснила синьора Аллорио. – Вперед, Лео!

– И съемка ускоренная. А со звуком, – он выключил и снова включил звук, – все движения кажутся еще быстрее. Теперь я замедлю.

Он переключил скорость, и вся сцена предстала совсем другой. Никакого штурма автобуса не было, просто очень усталые и несчастные люди, которых по-настоящему жалко.

А волейболистки, когда Лео перемотал пленку к началу и увеличил скорость, выглядели ужасно потешно – казалось, они не играют, а дерутся.

– Ну и фокусники! – не сдержалась Аллегра Джирелли. Она тоже была из джакузи, но наименее джакузистая из всех.

– А теперь проделаем маленький эксперимент, – сказала учительница, подходя к любительской телекамере на треноге, рядом с которой находился чемоданчик с аксессуарами. – Улыбнитесь! Сейчас я буду вас снимать! Лео, посмотри, есть ли тут широкоугольный объектив. Сможешь его привинтить? Ну как? Вот молодец! Поставь этот софит сбоку. А вы не стойте, как мумии, – двигайтесь. Это же не фотография, а видео.

Все принялись хохотать и кривляться.

– Жаль, у нас нет марли… – сказала потом синьора Аллорио. – Ну ничего, гольфы сойдут. Надеюсь, вы меня простите, – она сняла с одной ноги прозрачный гольф.

Лео быстро отвинтил «широкоугольник» и намотал гольф на объектив.

– Джарра, подойди поближе. Улыбнись. Посмотри вверх. Теперь вниз. Подумай о чем-нибудь приятном.

В телекамере сразу можно посмотреть и увидеть все, что снимают. Увидев друг друга на первых кадрах, снятых крупным планом, все покатились со смеху – растянутые в ширину лица, приплюснутые носы, кожа как апельсиновая корка. Пьеркристиану с его прыщами на лбу особенно не повезло.

Джарра же, наоборот, вышла просто идеально. Она и так была красивой девочкой с тонкими чертами лица, сияющими глазами и гладкой, как шелк, кожей. А на видео получилась просто как ангел. И в замедленной съемке все движения у нее были плавными, как у балерины.

– Ну как? – торжествуя, воскликнул Лео.

Потом наша препода снова запустила фильм Пьеркристиана – только без звука. На этот раз комментировала она сама.

– Форма и кроссовки на баскетболистках – последней модели. Зубы у всех ровные, как на картинке. Видно, с детства носили брекеты и ходили к хорошему дантисту. Гладкая и светящаяся кожа говорит о хорошем питании. Теперь посмотрим на эту группу, – продолжила она. – Эти люди живут в том же городе, и этот прекрасный пляж должен принадлежать им тоже. Ну и как вам кажется – они собрались провести выходной день у моря?

Саркастический смех джакузи.

– Правильно. Им надо успеть на работу, и если они не сядут в автобус и опоздают, то белый начальник их уволит. Попробуйте представить, где они работают.

– Я знаю. Смотрела один фильм, он называется «Мир на обочине», – сказала Пульче. – Они едут в дома этих баскетболисток. Женщины – уборщицы, мужчины – шоферы, садовники, рабочие.

– И платят им очень мало, – добавила я. (Тоже смотрела этот фильм по телевизору.)

– Не думаю, что у них есть возможность отвести своих детей к зубному на исправление прикуса, – заметила преподавательница, – или пойти самим, чтобы вставить зубы. А знаете, почему у них не хватает зубов?

– Из-за недостатка кальция, – обрадовавшись, что знает ответ, сказала Джарра.

– Ну да, потому что едят мало и плохо. То есть (помимо цвета кожи) главное различие между одними и другими в том, что те богатые, а эти бедные.

– Сами виноваты, они не хотят работать, – сказал Пьеркристиан. – Посмотрите на этого бездельника-садовника.

В кадре теперь был юноша, собирающий листья.

Синьора Аллорио вернулась немного назад – к воротам и охраннику.

– Понятно, что богатые боятся бедных, – заметила она, – но в то же время используют их труд на тяжелых и низкооплачиваемых работах. Почему они не взяли белого садовника? Потому что ему пришлось бы платить намного больше. И скажите, почему этот черный юноша должен работать с энтузиазмом? Он делает это не по призванию, он не может обеспечить ни себя, ни свою семью. Он работает здесь, потому что иначе умер бы от голода. И да, он все время помнит про этот запертый холодильник.

Потом она выключила видеомагнитофон и рассказала нам, что именно в Южной Африке в 1967 году профессор Кристиан Бернар осуществил первую в мире пересадку сердца. Это было сердце умершего черного мальчика, и оно стало нормально функционировать в груди у белого южноафриканца. Это доказывает, что все внутренние органы у всех людей, независимо от цвета кожи, одинаковы.

– А различий всего только, что цвет кожи и черты лица, – сказала она. – Но такие различия бывают и у членов одной семьи. Если уж на то пошло, Пьеркристиан, твоя старшая сестра не слишком-то на тебя похожа.

Мы засмеялись. И правда, Сабрина Лодато была высокая, худая, с синими глазами и чернющими волосами, а Пьеркристиан – коренастый блондин с карими глазами и слегка приплюснутым носом.

– Прежде чем что-то утверждать, лучше вначале понаблюдать и подумать, – заключила синьора Аллорио. – Спасибо, Пьеркристиан. Этот фильм вывел нас на интересный разговор.

Пьеркристиан пошел к магнитофону за своей кассетой, и мы, кто был поближе, услышали, как он бормотал:

– Чертова коммунистка… Ну погоди. К Рождеству тебя уволят, можешь не сомневаться.

Стоит только сказать, что в мире есть богатые и бедные и что в этом не вина бедных, как тебя сразу записывают в коммунисты.

Глава восьмая

Мы купили кроватку для Карлито – такое имя для нашего братика выбрал Лео в честь графа Райнольди. Вообще-то у графа было двойное имя: Карло Антигьеро, но мы решили ограничиться одним Карло. Тети были согласны. Тетя Динучча сказала, что, в самом деле, только благодаря графу мы переехали в Милан и здесь мама встретила своего нового мужа.

– Вот за это я не сказала бы графу спасибо, – возразила я.

– Ты бы не сказала. Но тогда у этого нового ребеночка не было бы никакого шанса родиться. Попробуй посмотреть с его точки зрения, – ответила она.

Вот не могу я понять моих тетушек. Слишком уж они благодушные.

После того как мы вернулись с каникул, они уже не могут бывать в нашем доме и даже разговаривать с мамой по телефону. Кукарикарди не запретил им в открытую – мама этого не поняла бы, – но он, и «вампиры», и даже Тамара каждый день придумывают какие-нибудь препятствия. А мама, кажется, вообще ничего не замечает.

Но «девчонки» ни капельки не обиделись. Когда мы им звоним, они спрашивают, как дела у мамы, и просят передать ей привет. Араселио берет у тети Мити трубку и говорит:

«Привет, чикос, комо эста Карлито?[18]»

А Тамара, когда речь заходит о ребенке, называет его Джанриккардо. Она считает, что имя сына должно быть похожим на имя отца, это произведет хорошее впечатление на публику.

Сама синьора Эвелина молчала. Однажды, когда она, что теперь случалось крайне редко, осталась одна с Коломбой, та спросила ее:

– А ты бы как его назвала?

– Мне нравится Альваро, – шепотом ответила мать, и глаза у нее тут же наполнились слезами. – Или Виктор Гюго. Только не говори никому. – Потом улыбнулась и произнесла еле слышно: – А что, если это вообще будет девочка?

– Ну нет уж, давай серьезно, – сказала Коломба. – Ты сама знаешь, что мальчик! На УЗИ не могли ошибиться. И кто покупал голубую кроватку?

Вообще-то цвет выбрала Тамара Казе. Как видно, это тоже входило в ее полномочия. И она же связалась с Академией материнства и детства в Женеве, чтобы нанять швейцарскую няню для новорожденного.

Тамара любит принимать решения, не посоветовавшись с мамой. Когда она сообщает маме о своем очередном решении, у той делается вид как у побитой собаки, так что больно смотреть, но она беспрекословно подчиняется этой тиранке.

Из Академии детства нам прислали брошюру о том, как одевать ребенка, со списком всей необходимой одежды. Там, между прочим, написано, что, пока ребенок не научится ходить, ему положено быть с голыми ножками. Мама в этом не уверена, на нас с Лео она надевала пинетки. Но Тамара непреклонна:

– Что скажет няня, когда увидит, что мы не исполняем предписаний Академии?

Так все пинетки и ползунки, даже те, что были присланы в подарок телезрительницами, в один момент исчезли из нашего дома.

– Хорошо, что я еще не начала свое вязание! – сказала Пульче. – Каково мне было бы потом все это распускать.

На прошлой неделе она купила клубок желтой пряжи, чтобы что-то связать для Карлито, и тоже подумала о пинетках. А теперь синьора Ментасто учит ее вязать ажурную распашонку с двумя концами, которые завязываются сзади на бантик. Мне кажется, что для Пульче это слишком сложно. Она каждый раз теряет петли и потом спохватывается, когда распускать уже жалко.

– Ничего, пусть думают, что это узор такой дырчатый, – утешает себя она.

Лео, не желая отставать от всех, тоже задумался, что подарить брату. В порыве щедрости он решил уступить Карлито свой талисман – петушка, подаренного Дьюком. Синьоре Эвелине эта мысль понравилась. Но на всякий случай она спросила:

– А как же ты будешь засыпать без своего «птушика»?

– Он мне уже не нужен. Я большой, – серьезно ответил Лео. – Через несколько месяцев стану старшим братом.

Но отнять тряпичного петушка у Липучки оказалось нелегко – она вцепилась в него и ни в какую не хотела отпускать. Тогда Коломба пошла на хитрость и подсунула ей своего старого медвежонка, из которого успела повылезти почти вся набивка. Кошка вскоре заметила обман, но было поздно: синьора Эвелина уже стирала американского петушка в теплой воде с мылом.

– Ну просто красота. И мягенький, и цвет сохранил, прямо как новый, – порадовалась она.

Завернув игрушку в белую салфетку, синьора Эвелина убрала ее в ящик пеленального столика. Липучка целых два дня ходила вокруг этого столика, жалобно мяукая. Когда же поняла, что достать ее любимчика нет никакой возможности, пошла, разобиженная, в комнату Коломбы и по стволу глицинии сбежала на пятый этаж.

Победив свой давний страх перед курами (впрочем, в комнаты их не пускали), она теперь почти все дни проводила в гостиной Петрарки, устроившись на коленях у Пульче, которая вязала распашонку. Желтая нить пряжи терлась о спину кошки, и шерсть ее то и дело попадала в вязанье.

– Это будет эксклюзив, где еще найдешь такую пряжу? – смеялся Ланчелот. – Может, запатентуем? Назовем: пряжа «кошка-барашка».

«Кто знает, одобрит ли эту пряжу Академия материнства и детства? – думала Коломба. – И разрешит ли швейцарская няня надевать на моего братика такую распашонку, если ее нет в списке, рекомендованном Академией?»

Тамара решила, что няня будет жить в гостевой комнате, а Карлито – рядом, в маленькой комнатке, где помещается только кроватка, стул и пеленальный столик. Но в передаче «Ожидание чуда» мама об этом не упоминает. Там есть бутафорская комната, у которой всего две стены, обклеенные обоями с мишками и мячиками, и в каждой новой передаче к обстановке добавляется что-то новое из мебели.

– Я выбрала для своего малыша комод «Радуга» от «Дольчебимбо»! – довольным голосом сообщает мама телезрителям.

– Кроватка-трансформер от «Чиччомио», расписной шкафчик от Happybaby, креслице-качалка от «Дормиджока», коврик от «Тессильбебе»…

Чтобы вместить всю эту мебель, не хватило бы Актового зала нашей школы. А сколько еще всяких аксессуаров, игрушек, кремов, бутылочек, баночек, памперсов. Тридцати или сорока младенцам хватило бы этого добра на целый год. Название марки каждой вещи мама повторяет по три-четыре раза. Понятное дело, ей за это платят. Контракт с фирмами-производителями подписывала Казе. Кремы, детское питание и прочие мелочи не имеет смысла отвозить назад, и фирмы оставляют их в студии – может быть, кому-то понадобится.

– Ты могла бы забрать все это домой и отдать Циляк для ее «сокровищ», – предложила я маме.

– Молчи! – шепнула в ответ она, бросив испуганный взгляд на Тамару.

За несколько дней до этого между синьорой Эвелиной и ее консультанткой произошла стычка как раз из-за «сокровищ».

Возвращаясь домой и проходя через площадку первого этажа, мать Коломбы услышала громкий детский плач и голос синьоры Циляк:

– Помогите! Кто-нибудь! Помогите!

Синьора Эвелина знала, что дверь этой квартиры всегда открыта. Она толкнула и вошла. Оказалось, синьора Циляк вынимала Лебебе из кроватки и у нее вступило в поясницу.

– Моя спина! – вскрикивала она, согнувшись пополам. – Моя бедная спина! Я не могу выпрямиться!

Лебебе, спущенный на ковер, уже ползал на четвереньках по всему дому, рискуя стянуть на себя вместе со скатертью настольную лампу и вазы с цветами. Пи Чан вылил на себя все молоко и с нетерпением колотил пустой бутылочкой по ручке коляски. Перепуганный Мохамед Джериди разрывался от плача, а Аннина Эспозито каким-то образом расстегнула свой памперс и теперь размазывала какашки по стенкам кроватки.

В последний раз синьора Эвелина помогала Циляк несколько месяцев назад, но она хорошо помнила, что надо делать. Первым делом она схватила Лебебе, засунула его в креслице и пристегнула ремень. Потом взяла на руки Моми, похлопала его по спинке и пощекотала животик, отчего тот сразу успокоился и заулыбался. Свободной рукой набрала номер Эспозито и позвала на помощь тетю Кончетту, потому что не знала, как подступиться к перемазанной с головы до ног Аннине. И наконец вызвала неотложку для бедной Циляк, которая, корчась от боли, не переставала ее благодарить.

Доктор со своим чемоданчиком поднимался по ступенькам, когда привлеченная шумом Клотильда посмотрела в пролет лестницы и, увидев на площадке свою хозяйку с черным младенцем на руках, тут же позвала Тамару Казе.

Та сбежала вниз, вырвала Моми из рук синьоры Эвелины и всучила его, орущего, тете Кончетте.

– Заботьтесь сами о своих засранцах! – почти выкрикнула она. – Это не наше дело. А ты, Эви, ступай домой! С ума сошла! О чем только думаешь? Тебя могли заснять в таком месте. Ты разве не знаешь, что съемочная группа «Телекуоре» все время караулит поблизости? Хочешь погубить мужа, да? – залпом выпалила она, затаскивая Эвелину в их квартиру на третьем этаже и захлопывая дверь.

На этот раз самая красивая женщина не выдержала.

– Не понимаю, какой вред Риккардо от того, что я понемногу общаюсь с нашими жильцами? – с вызовом спросила она. – Да, ему не удалось их выселить, но жизнь продолжается, и мы ведь не помираем из-за этого с голоду. Знаешь, что я тебе скажу? Мне надоело делать вид, что наши соседи – какие-то преступники. Они имеют полное право на защиту. Если бы, когда мы жили в Генуе, нас выгнали на улицу, я бы тоже пошла к адвокату.

Тамара Казе вытаращила на нее глаза как на сумасшедшую.

– Восстаешь против своего благодетеля? Предаешь мужа ради этого отребья? – задохнувшись от ярости, выкрикнула она.

– Предаешь да предаешь! Сколько уже можно! – У синьоры Эвелины на глазах выступили слезы. – Четыре маленьких ребенка остались без помощи, можешь ты это понять? Это могло плохо кончиться. Неужели я должна была пройти мимо, как будто ничего не происходит? А если бы такое случилось с моим ребенком?

– Ты тут совершенно ни при чем. Пусть думают сами, разгильдяи! Доверить четырех грудных младенцев больной старухе! – разорялась Казе. – Оставались бы у себя дома…

– Это и есть их дом. Они жили тут еще до нашего приезда.

И мы прекрасно жили вместе, пока… пока… – У синьоры Эвелины сорвался голос, и она расплакалась.

– У тебя истерика, Эви. С женщинами в твоем положении это случается. Иди полежи, я принесу тебе успокоительное, – строго сказала подопечной консультантка по имиджу.

– Не нужно мне никакое успокоительное, – крикнула та сквозь слезы. – Это неполезно для ребенка. Уходи! Оставь меня в покое.

И тут Тамара Казе холодно и невозмутимо залепила синьоре Эвелине такую пощечину, что та сразу замолчала.

– Не подумай, что я тебя не уважаю, Эви. Но если ты снова будешь истерить, то получишь еще.

Я делала уроки наверху у Пульче, а когда спустилась к ужину, мама уже заснула. Но Лео из своей комнаты слышал, что произошло. Ночью он залез ко мне на кровать, чтобы «вампиры» не услышали, и все рассказал.

– Как думаешь, почему Тамара так испугалась, что кто-то мог сфотографировать маму с Моми или Лебебе на руках? – спросил он.

Но я тоже не могла этого понять.

– Она была такая разъяренная, что мне стало страшно, – добавил брат. – И я не вышел, чтобы защитить маму, когда услышал звук пощечины. Испугался, что она побьет меня тоже.

Бедный Лео! Они делают из него труса. Еще год назад он налетел бы как ураган на каждого, кто посмел неучтиво обойтись с мамой, и ни на минуту не задумался о последствиях. Папа часто повторял: «Если при вас творится несправедливость, вы обязаны вмешаться, даже если кто-то сильнее вас».

Что бы он сказал сегодня, узнав, что Лео не вступился за маму?

– Но я рассказал об этом Риккардо, как только он вернулся домой, – всхлипнул Лео. – И, представляешь, вместо того, чтобы уволить Тамару или хотя бы наорать на нее, он сказал ей спасибо.

– Теперь ты понял, почему я ненавижу их обоих? – сказала я.

– Я тоже, – отозвался он.

Глава девятая

Войдя в класс однажды утром (это было в конце ноября), Коломба заметила, что одноклассники смотрят на нее как-то странно.

«Наверно, пятно на подбородке, – подумала она, потерев лицо и пытаясь разглядеть свое отражение в окне. – Что же монстры мне не сказали?»

Но Пьеркристиан неожиданно спросил:

– Это правда, что твой отец баллотируется на выборах?

– Это не отец, – буркнула Коломба, и тут до нее дошел смысл вопроса. – На выборах? – переспросила она. – С какой стати? Мой отчим – не политик. Он телеведущий. Беседует с отвергнутыми влюбленными. Вы же знаете, какие у него программы.

На это Пьеркристиан помахал перед ней последним номером «Разговорчиков у Розы Конфетто». На обложке была цветная фотография Риккарди и под ней заголовок: «НАШ БУДУЩИЙ ГУБЕРНАТОР?»

«Обычная газетная утка», – под ума ла я и не повери ла, да же когда Марина Коинор дала мне прочесть заметку, в которой говорилось:

По неофициальным сведениям, полученным из окружения Риккарди, партия Валерио Каррады попросила любимца итальянских домохозяек баллотироваться на пост губернатора.

Риккарди не подтвердил и не опроверг эту новость. Но информированные источники утверждают, что это уже не секрет.

Что и говорить, шансы на победу в этих выборах у него крайне высоки. Никто из других кандидатов не пользуется такой огромной популярностью. Противостоять ему могла бы разве что Камилла Гальвани, если бы решила выдвинуть свою кандидатуру тоже. Интересный был бы поединок: Канал «Амика» против «Телекуоре». Очаровательная Камилла пока не заявляла о своем желании участвовать в политике, но теперь уже ничего нельзя сказать наверняка.

«Уже не знают, что сочинить, – подумала я. И потом: – Представляю, как будет хохотать тетя Мити, когда я ей расскажу».

Мне казалось невероятным, что можно доверить управление общественными делами такому прощелыге, как наш отчим.

Выходя из школы, я увидела Тамару Казе. Она стояла у ограды вместе с Лео.

– Эти олухи из «ПРЕСТНЕДВ» разболтали все раньше времени, – мрачно сказала она. – Теперь жди фотосессии. Мало мне хлопот с вашей матерью, так теперь еще придется и вас вести в парикмахерскую.

– Зачем? – возмутилась Коломба.

– Не можешь же ты появиться на избирательных манифестах такая заросшая? – тоном, не допускающим возражения, произнесла консультантка по имиджу.

Она посадила детей в такси и назвала адрес известного парикмахера, к которому всегда ходила синьора Эвелина. Лео уже был там два или три раза, когда снимался для рекламы, и теперь, едва переступив порог, начал ныть:

– Мне не нужен осветляющий шампунь…

– Мне тоже! – вздрогнув, сказала Коломба.

Теперь она поняла, почему в прошлом месяце брат выглядел так, будто только что вернулся с моря, – из-за непонятно откуда взявшихся светлых прядей вперемежку с темными.

Но Тамаре наплевать, нравится нам или не нравится. Я думаю, она заранее договорилась с парикмахером. Тот как будто с нами согласился, но сделал все, как сказала она. Помыл нам волосы непонятно чем, подровнял, высушил феном, и когда мы вышли из парикмахерской, у обоих на голове были эти дурацкие светлые перья.

Потом мы зашли в «Феникс», и Тамара выбрала для нас одежду и обувь, даже не спросив, нравится нам или нет.

– Ну! – надулся брат. – Ты выбрала почти такой же комбинезон, как был в прошлый раз для телерекламы.

– Правильно! – услышал он в ответ. – Люди уже привыкли. Ты должен быть узнаваемым. Все работает на имидж. На электоральных фотографиях твоя мать тоже будет в одном из тех «беременных» платьев, в которых она ведет «В ожидании чуда».

Для меня она выбрала юбку со складками, белую вышитую блузку и пиджак типа тирольского, только ужасного розового цвета. И вдобавок туфли в тон, в которых (да еще с этой новой прической) я кажусь младшеклассницей.

На следующее утро мы не пошли в школу, потому что должен был прийти фотограф.

– Мать напишет для школы объяснительную, что вы отсутствовали по семейным обстоятельствам, – сказала Тамара.

Фотограф сделал с нас не меньше ста фотографий – для избирательных плакатов и для прессы.

Лео привык принимать нужную позу и слушаться указаний, а я спеклась уже через десять минут – спина вспотела, ноги затекли, в носу все время чесалось, а самое главное, я с трудом терпела Кукарикарди, который обнимал меня за плечо и тупо улыбался, как будто он мне настоящий отец.

Через три дня образцовая семья Риккарди в количестве четырех человек появилась на первых страницах газет, а через неделю, в увеличенном виде, украшала все стены города.

– Что ж поделать, пришлось! – говорил в интервью Риккардо Риккарди. – Конечно, я и так загружен до предела, но, когда Каррада попросил меня послужить общему делу, я не нашел в себе силы отказаться.

Всю эту неделю он десятки раз повторял одни и те же слова по радио и телевидению. И все каналы, даже конкурирующий «Телекуоре», показывали его в своих выпусках новостей.

Куда бы его ни приглашали, он везде приходил с женой – еще более прекрасной, элегантной и сияющей, чем прежде, несмотря на большой срок беременности. Теперь их можно было встретить везде: в телесалонах, на открытии выставок, на премьере в театре «Ла Скала», на показе мод, присуждении премий, даже на футбольных матчах – разумеется, на VIP-трибуне.

Риккардо Риккарди говорил о себе и своей программе спокойно и рассудительно – ничего общего с истеричными воплями Каррады. Но суть оставалась той же: гнать всех иностранцев поганой метлой, если только это не олигархи.

«Наш долг – защитить своих детей от преступности и обеспечить им надежное будущее, – говорил отчим Коломбы, кладя свою охраняющую руку на живот жены. – Если победит наша партия, – обещал он, – жизнь итальянцев изменится до неузнаваемости. Валерио Каррада и я обязуемся решить все ваши проблемы. Доверьтесь нам! На нашем примере вы могли убедиться, что сильный человек, если ничто не стоит на пути его предприимчивости, может в короткий срок стать богатым и счастливым. Если вы меня изберете, то в считаные месяцы сможете стать такими же богатыми и счастливыми, как я».

Глава десятая

Во время всей предвыборной кампании мама постоянно была рядом с мужем – с застывшей на губах прекрасной улыбкой.

«Неужели она верит всей этой лжи? – думала я. – А если не верит, то как она, такая честная, может мириться с тем, что людей обманывают?»

Новость о том, что Мильярди будет участвовать в выборах, застала ее врасплох – так же, как меня и брата.

– Представь себе, мама! Он – с каррадистами! – возмущалась я. – Что бы подумал папа, если бы узнал об этом?

Как обычно, при упоминании о папе глаза у нее сделались влажными от слез. Но, как обычно, она беспрекословно смирилась с выбором Риккардо. Он сразу вовлек ее во все это, внушил, что от нее во многом зависит выполнение его программы.

– Если во время нашей кампании ты не будешь рядом со мной, я могу потерпеть поражение, – сказал он.

– Ладно, только не заставляйте меня говорить, – попросила она. – Я совсем ничего не понимаю в политике.

– Достаточно, чтобы ты была рядом и улыбалась, – подбодрил ее Мильярди.

«Все избиратели мечтали бы о такой жене: прекрасной, улыбающейся и молчаливой, – сказал спустя несколько дней тибурон, разговаривая с отчимом по телефону. – Не говорю уж о ее имидже в «Ожидании чуда»».

Я опять подслушивала из своей комнаты. Никто до сих пор не заметил, что наши телефоны спарены.

– Пока все складывается для нас наилучшим образом, – сказал в тот вечер Каррада своему кандидату. – Согласно опросам, если так пойдет, ты получишь как минимум шестьдесят два процента голосов. Из наших противников никто даже близко не стоит рядом с тобой.

– Если только Камилле Гальвани не втемяшится в голову тоже вступить в борьбу.

– Ну ты что! Чего ради она будет вставлять нам палки в колеса! Да, у «Телекуоре» огромная аудитория. Но в случае чего у нас есть способы убедить прекрасную Камиллу не лезть не в свое дело. Пока только нам известно, что она задолжала всем банкам, так что ни один из них не даст ее каналу ни лиры в кредит, и что в прошлом году ей пришлось прибегнуть к услугам… скажем так… неизвестных кредиторов.

Риккардо Риккарди облегченно рассмеялся.

– Ты гений, Валерио. Одолжить деньги конкурентам, чтобы в нужный момент иметь возможность припереть их к стенке…

– Наша коллега в отчаянии и со дня на день ожидает катастрофу. Достаточно дать ей небольшую отсрочку в уплате долга и поставить условие не чинить нам препятствий в политике. Что же касается других кандидатов…

– …Эти лопухи начали свою кампанию только три недели назад, – ухмыльнулся Риккарди. – А ты с твоими новыми программами промываешь мозги избирателям с середины августа.

– Ну сам-то ты тоже не промах: с тех пор, как три года назад начал вести «С открытым сердцем», твои фанаты верят в тебя, как в Господа Бога.

– Голосов романтически настроенных домохозяек для победы не хватит, ты это знаешь. Без твоей помощи, без голосов каррадистов, населяющих «Белейшие кварталы», у меня бы ничего не получилось, – сказал отчим Коломбы. – Нужны еще голоса предпринимателей из элитных кварталов «ПРЕСТНЕДВ»… Наш альянс «За исторический центр для достойных» уже добился кое-каких результатов. И не забывай, что в середине января должен родиться мой сын. Тут уж и все тележурналы, и обложки еженедельников будут наши. На такое не может рассчитывать никто из других кандидатов, даже Камилла Гальвани, если все же решится составить нам конкуренцию.

– Ну конечно. А кто заранее сосватал тебе незаменимую Тамару Казе? Кто записал твоего кривляку-пасынка на участие в рекламных клипах, которые будут идти в течение всей избирательной кампании и потом? Кто доверил твоей жене вести «В ожидании чуда»? – решил напомнить о себе Каррада.

– Я все помню, – отвечал его собеседник. – Будь спокоен, после избрания я первым делом позабочусь о том, чтобы ты мог начать строительство новых «Белейших кварталов» в провинции, на купленных тобой сельскохозяйственных территориях.

– И пусть подавятся все экологические активистки! – довольно ухмыльнулся Каррада. – Не забудь еще отложить легализацию гастарбайтеров хотя бы до тех пор, пока все новые кварталы не будут построены. Иначе где мы возьмем дешевую рабочую силу для строительства?

Если бы я не слышала это собственными ушами, то никогда бы не поверила. Значит, эти двое используют нас всех в своих грязных целях – даже Камиллу Гальвани, которая, наверно, не подозревает, что попалась к ним на крючок, даже бедного Карлито, который еще не родился.

Страшно подумать, что будет, если Мильярди выиграет эти выборы. Только дай ему власть, и он начнет издавать указы, которые выгодны ему и тибурону. Тут уж не только обитателям Упрямой Твердыни, но и всем иностранцам, в том числе и Араселио, и Станиславу, и Ланчу, придется паковать вещи и убираться на все четыре стороны. И синьору Петрарке он обязательно подложит какую-нибудь свинью – может, даже арестует и отнимет его часть Упрямой Твердыни…

Подслушав этот разговор, я не могла заснуть. Если рассказать маме, она ответит что-нибудь вроде: «Ты, наверно, не поняла. Что ты вообще понимаешь в политике? Я уверена, Риккардо все делает правильно».

Я и правда не разбираюсь в политике и предпочла бы и дальше в ней не разбираться, потому что всегда считала это чем-то очень скучным и взрослым. Мне очень странно видеть фотографию себя, Лео, мамы и Мильярди на всех стенах нашего города. Как будто других плакатов в нем не осталось. Не понимаю, куда подевались остальные кандидаты? Людям ведь надо знать их, чтобы определиться, хотят ли они Большого Джима или кого-то еще.

– Чтобы заполнить город своими плакатами и каждый день мелькать на двух главных телевизионных каналах, надо иметь очень много денег, – объяснил мне Ланч. – И чтоб газеты и журналы брали у тебя интервью, ты должен обладать большими связями или столь же большой популярностью.

Каррада продолжает твердить, что, кто не сумел стать богатым, тому не хватает мозгов, а значит, он и страной управлять не сможет. Значит, если бы среди кандидатов был мой папа, такой умный, добрый, честный и бескорыстный, никто не стал бы за него голосовать только потому, что у него мало денег и он не сделал себе рек ламу? «Девчонки» говорят, что они уже решили, за кого будут голосовать. Если приложить немного усилий, то можно узнать, что представляют собой кандидаты, что у них на уме и какие у них программы. Кого-то из них можно увидеть по одному из местных каналов, иногда в передачах, которые идут поздно ночью, или услышать по радио.

– Но не у всех избирателей хватает на это воли и желания, – вздохнула тетя Мити. – А каналы «Амика» и «Телекуоре» смотрят все, никаких усилий для этого не требуется. Во времена твоего дедушки люди лично знали своих кандидатов и обмануть их, позируя на телеэкране, было не так просто.

Глава одиннадцатая

Все обитатели Твердыни внимательно следили за предвыборной кампанией, проводя каждую свободную минуту перед телевизором. Синьор Петрарка и тот попросил Ланчелота взять напрокат на три месяца «этот чертов ящик».

– Только не надейся, – сказал он Пульче. – Когда вся эта свистопляска закончится, мы снесем его обратно.

Теперь он смотрел все дебаты и электоральные новости. Не пропускал и каждого появления на экране синьоры Эвелины.

– Брюнеткой ей шло больше… – бормотал он, жуя сигару. Или еще: – Наша красавица сильно устает. В ее положении нужен покой и отдых.

Но он ни разу не возмутился тем, что она вместе с мужем участвует в этом крестовом походе против иностранцев.

В последние недели Эвелина крутилась как белка в колесе. Кроме собраний, интервью, дебатов, консультаций с врачом и походов в супермаркеты и магазины вместе с мужем, она продол жала вести «В ожидании чуда». Хотя до двадцать пятого декабря оставалось еще две недели, бутафорская комната малыша была украшена к Рождеству, о чем позаботилась фирма «Подарки Санты».

Но это еще не все. Несмотря на растущий живот, она была почетной гостьей многих других передач на канале «Амика» и на разных местных каналах. Иногда брала с собой и детей. Коломба, которая каждый раз старалась придумать тысячу отговорок, чтобы не идти, изнывала там от скуки. Зато Лео внимательно следил за съемкой, не пропуская ни одной технической детали.

Пригласили Эвелину и на первый выпуск новой программы Камиллы Гальвани под названием «Сюрпризы и слезы». Прекрасная рыжеволосая Камилла оставила корреспондентов и телезрителей в недоумении. Все ожидали, что она вступит в политическое противостояние с телеканалом «Амика», но она не только не выдвинула свою кандидатуру на выборы, но еще публично поддержала партию Валерио Каррады и призвала свою аудиторию голосовать за Риккардо Риккарди.

«У меня нет времени на управленческую работу, – заявила она на пресс-конференции, которая шла одновременно по „Телекуоре“ и „Амике“. – Я хочу продолжать трудиться для своей любимой аудитории и посвятить все силы новой программе, которая, не сомневаюсь, не раз заставит вас подскочить от удивления, растроганно улыбнуться и пролить горячие слезы сочувствия».

По-моему, передача просто глупейшая. Отыскивают давно пропавших людей, которые, может быть, вовсе не хотели, чтобы их нашли, заманивают под каким-то предлогом в студию и подстраивают встречу с родственниками, которые сто лет их не видели. От неожиданности все, естественно, обнимаются и плачут. Но я уверена, что, когда передача заканчивается, они снова ссорятся и разбегаются. Потому что у пропавших наверняка были причины убежать куда-нибудь подальше и не давать о себе знать.

Еще есть рубрика «Гости издалека». В ней Камилла берет интервью у людей, которые по каким-то обстоятельствам давно живут за границей. Программа оплачивает им дорогу, и они приезжают в Италию во время отпуска. По замыслу Камиллы, телезрители должны услышать от самих гостей, что они спят и видят, как бы им вернуться назад в Италию. Но их мечте не суждено сбыться, потому что их работа, дом и так далее заняты ужасными черными африканцами.

С некоторого времени не только Камилла Гальвани, но и все ведущие и репортеры «Телекуоре» повторяют, как попугаи, лозунги каррадистов против иностранцев.

В школе джакузи почувствовали себя на коне и с каждым днем стали наглеть все больше. Отец Пьеркристиана нажаловался директору на синьору Аллорио за тот урок, проведенный в школьном кинозале. Он обвинил ее в том, что она занимается в школе политикой. Типа это вообще недопустимо, а во время предвыборной кампании – прямое нарушение закона.

В начальной школе тоже произошла отвратительная история. Во время перемены несколько человек из джакузи (мальчики и девочки) закрыли Джарру и Челину в туалете и выкрасили им лица белой краской. Краску отмыли в медицинском кабинете, но глаза у обеих потом чесались еще целую неделю. Синьора Ортолу пришла в школу жаловаться, но учительница Челины, синьора Сфорца, сказала, что не стоит устраивать шум из-за невинной шутки. А потом, когда та ушла, обозвала Джарру и Челину глупыми плаксами и ябедами. Мол, чем жаловаться, надо было сказать спасибо – одноклассники хотели сделать им как лучше.

Директор школы пытался как-то противостоять этому безумию, но без особого успеха. После его отказа уволить синьору Аллорио отец Пьеркристиана забрал обоих детей из школы и стал требовать увольнения самого директора.

Синьора Сфорца в ответ на выговор закатила истерику и грозилась написать во все газеты, что в этой школе царят диктаторские порядки.

– В моей семье все были уважаемыми учителями! Учительская династия, можно сказать! – кричала она. – Вы сами родом с Сардинии и должны знать, что сестру моей бабушки, Арджию Сфорца, прежние ученицы до сих пор вспоминают с благодарностью и самыми лучшими чувствами.

В начале учебного года директор предлагал всем учителям прочесть в классе книжку, озаглавленную «Разговор с моей дочерью о расизме». Теперь большинство учителей от этого отказались. Автор явно необъективен, говорили они, а «школа не место для политики».

В понедельник Франческо нашел на своей парте анонимную записку. Прочесть ее он никому не дал – сказал, что это полная чушь. Но Агнесса увидела мельком и расплакалась. Там были оскорбления в адрес Леопольдины и угрозы самому Франческо, если он не перестанет бегать за этой «черномазой вонючкой». Типа те, кто написал эту записку, стоят за чистоту расы и не позволят ему якшаться с кем попало. Агнессу трясло. А Франческо и бровью не повел. Дал ей свой носовой платок и сказал:

– Ну чего ты, Агнесса! Мы же всегда знали, что они дураки и невежды.

Потом он спросил у Леопольдины, не хочет ли она пойти с ним на каток в Парко ди Тренно.

Агнесса говорит, что ее мать возвращается из своих писательских поездок все более удрученной. В поездах нельзя заткнуть уши и не слышать, о чем говорят люди.

– Самые агрессивные, невоспитанные, невежественные, те, кто никогда не поможет старикам с чемоданами, разговаривает по телефону на весь вагон и дымит тебе в лицо, кто хвалится, что не платит налогов, и паркуется на стоянках для инвалидов (мол, все эти инвалиды только прикидываются), кто носит только фирменную одежду и при этом ковыряет в носу и вытирает руки о сиденье, – все они в восторге от Риккардо Риккарди и собираются голосовать за него. Поначалу я пробовала им что-то объяснить, но только нарывалась на грубости и оскорбления. Теперь всю дорогу молчу и чуть не плачу от злости. Боюсь, у меня разыграется язва.

Глава двенадцатая

Кажется, от этой выборной кампании все посходили с ума.

Когда синьора Аллорио узнала об анонимной записке, она дала нам прочесть в классе вслух кусочек из «Разговора с дочерью о расизме».

Там на двадцать второй странице было написано, что рас вообще не существует. На следующий день Джакаранда Джироне принесла из дома географический атлас и продемонстрировала всем разворот, где описывались «человеческие расы» и приводилось множество фотографий.

Если верить этому атласу, их было три: кавказская, негроидная и монголоидная.

– Это вам не ваши домыслы, а данные науки! – заявила она. – Кто станет доверять вашей глупой книжонке?! Посмотрите, ее написал марокканец.

Это правда. На обороте обложки под фотографией автора, которого зовут Тахар Бен Джеллун, можно прочесть, что он много лет живет во Франции, но родился в Марокко.

Тогда Пульче взяла у своего дедушки и притащила в класс огромный фолиант под названием «История и география генов человека».

Тут уж Джакаранде не к чему было придраться: книгу написали известные итальянские ученые, работавшие в Америке. Синьора Аллорио сказала:

– Это для вас пока трудновато. В библиотеке есть книга попроще. Ее авторы – отец и сын, Лука и Франческо Кавалли-Сфорца. Называется «Кто мы есть»[19].

И все же одну главу из фолианта Пульче, под названием «Научная несостоятельность расовой теории», она нам прочитала и объяснила.

– Самое забавное, – заметила синьора Аллорио, – что те, кто поделил человечество на расы, никак не могут между собой договориться. Кто утверждает, как в атласе Джакаранды, что их три, кто – пять, кто – тринадцать… Один и вовсе насчитал больше шестидесяти.

В общем, делалось это не столько для науки, сколько для того, чтобы определить «высшую», то есть лучшую, расу. В середине девятнадцатого века какой-то Гобино 2 написал книгу, где пытался доказать, что лучше всех немцы, потому что в них течет наиболее чистая кровь древних арийцев, которые, по его мнению, и были той самой лучшей расой. (Дурак он был, по-моему, этот француз Гобино – сам себя записал в нечистые.)

– Нацисты в Германии назвались потомками арийцев, – объясняла синьора Аллорио, – провозгласили себя «высшей расой» и стали пренебрежительно относиться ко всем остальным. А когда этот маньяк Гитлер разработал план «Окончательное решение», призванный раз и навсегда очистить мир от нечистых народов, нацисты пошли за ним. Их ученые установили физические критерии, по которым следовало судить, к какой расе (чистой или нет) относится человек. Для того чтобы тебя признали арийцем, нужно было иметь светлые волосы и голубые глаза.

– Между тем недавние исследования установили, – продолжала учительница, – что самые первые люди, предки всех жителей земли, появились в Африке. Позже они расселились по разным континентам и, не изменившись в главном, стали слегка отличаться внешне, что было связано с различиями в климате.

– А почему же тогда, – поддела Джакаранда, – почему среди животных есть чистокровные и совсем никакие? Почему, если я хочу выбрать себе собаку или кошку, то за породистую мне предложат заплатить черт-те сколько, а простую отдадут даром?

– Очень просто, Джироне, – ответила синьора Аллорио. – Породы животных человек вывел с помощью селекции, чтобы усилить те качества, которые могут быть полезны для хозяев.

– А что такое селекция? – спросила Марина Казон.

– Это когда животным не дают спариваться, как они хотят, а подбирают пары по схожим признакам. И в некоторых изолированных человеческих сообществах люди имеют возможность заключать брак только внутри своей отдельной группы. Антропологи назвали это явление «эндогамия». Если же они свободны в передвижении и могут смешиваться с другими группами, то, как правило, имеют тенденцию к «экзогамии», то есть к заключению смешанных браков. По-видимому, это природный инстинкт, направленный на сохранение рода: индивид ищет себе партнера с отличающимися признаками. У родителей, имеющих слишком близкие генетические коды, потомки рождаются ослабленными и чаще страдают наследственными заболеваниями. В конце концов они становятся неспособны к продолжению рода, и их «чистая раса» угасает. Различия отдельных индивидуумов делают вид полнее, красивее, разнообразнее и, как показывают генетические исследования, сильнее и жизнеспособнее. Поэтому делить людей по их внешним признакам – большая глупость. Вы же знаете, что на всей Земле невозможно найти двух совершенно одинаковых индивидуумов. Так что же? Значит ли это, что существует шесть миллиардов разных рас?

Все это я уже слышала от папы, хотя и урывками. Он рассказывал нам, сколько вреда принес расизм Европе в то время, когда его родители были детьми, и еще про борьбу негров в Америке за равные права с белыми. Пульче тоже это знала. У них в доме полно книг, которые остались от ее родителей-антропологов. Да и Виктор Гюго и Ланч ей много чего объясняли. Про маму я уже говорила. Это она захотела, чтобы Дьюк был крестным отцом Лео. Тогда ей даже в голову не могло прийти, что негр ниже белого.

И как же она могла все это забыть? Правда, во время интервью и дебатов она всегда молчит. Но что должны думать люди, когда она спокойно улыбается, стоя рядом с Мильярди и его друзьями? Конечно же, что она думает так же, как они.

Как-то ночью, когда мне нужно было в ванную, я услышала их голоса, доносившиеся из комнаты.

– Как можно так судить о людях… – робко сказала мама.

Мильярди сразу оборвал ее на полуслове:

– У тебя романтические представления о действительности, Эвелина. Мир устроен намного сложнее, уж я-то в этом понимаю. Ты знаешь, что я люблю тебя. И если бы ты тоже любила меня по-настоящему, то доверяла бы мне и разделяла мои убеждения…

В голосе у него звучали раздражение и досада.

– Как ты можешь такое говорить? Ты же знаешь, что значишь для меня больше всего на свете? – подавленно произнесла мама.

Иногда она ведет себя так, как будто у нее совсем не осталось своей воли, как будто этот змей ее попросту загипнотизировал. И это меня пугает. Синьор Петрарка, когда я прихожу к Пульче делать уроки, говорит, что нужно набраться терпения, потому что ведь и сомнамбулы когда-нибудь просыпаются. А если они просыпаются на карнизе тринадцатого этажа и от ужаса падают вниз и разбиваются об асфальт?

– Старайся не оставлять ее одну, – говорит Пульче. – Тогда ты успеешь подхватить ее на лету, когда она очнется.

Легко сказать! Большой Джим, «вампиры», Тамара и прочие прихвостни тибурона, кажется, делают все, чтобы нас с ней разделить. Кажется, им вообще наплевать, что маме с этим огромным животом становится с каждым днем все тяжелее, что у нее опухают ноги и болит спина.

– Глупости! До рождения Джанриккардо остался месяц, – говорит Тамара. – А если Эви так располнела, она сама виновата. Надо было больше обращать внимание на диету.

Еще она говорит, что никакой опасности в этом нет: мама наблюдается у лучшего гинеколога города, профессора Лулли, директора клиники «Вилла Радьоза», и он сказал, что отдыхать ей не надо.

Когда мама только узнала, что ждет ребенка, она хотела пойти в обычную поликлинику, к врачу, которого ей посоветовала тетя Динучча. Но Кукарикарди даже слышать об этом не хотел.

– В поликлинику? Ты еще скажи, что хочешь рожать с женами голодранцев? Разродишься рядом с какой-нибудь негритоской, что тогда с нами сделает Валерио?

Тетя Динучча говорила нам, что тибурону, помимо всего прочего, принадлежат четыре или пять частных клиник.

– Все дети телезвезд рождаются в «Вилла Радьоза», – убеждал маму Кукарикарди. – Клиника элитная, комфорт как в пятизвездочной гостинице. Специальные охранники следят, чтобы никакие папарацци туда не проникли.

– Главное, чтобы врачи были хорошие, – скептически заметила тетя Динучча, когда узнала, что мама согласилась. – С этими новыми клиниками, которые растут как грибы, никогда не знаешь.

Профессор Лулли сказал, что Карлито родится через две-три недели после Рождества, но мы уже наполучали для него кучу рождественских подарков. Кажется, состоятельные дамы, обожательницы нашего отчима, в последние месяцы только и делали, что вязали кашемировые носочки и чепчики для его наследника.

Как бы мне хотелось, чтобы Карлито не был похож на отца. Может, Пульче придумает еще какое-нибудь заклинание (хоть с кошачьим лотком, хоть с куриными какашками), чтобы он взял все от мамы и ничего – от Кукарикарди.

Часть пятая

Глава первая

– Ну мама! Неужели ты даже в Сочельник не можешь посидеть дома?! – не выдержал Лео.

Год назад в этот день вышла в эфир судьбоносная передача «С открытым сердцем», которая так резко изменила все течение их жизни. Но у синьоры Эвелины и Риккардо Риккарди не было времени отпраздновать эту знаменательную годовщину вместе с семьей. Риккарди с Тамарой Казе должны были председательствовать на электоральном ужине, где собирались предприниматели-каррадисты всего региона. А Эвелина была приглашена в прямой эфир «Сюрпризов и слез», чтобы встретить рождественскую ночь вместе с телезрителями.

– А нам вдвоем что делать? – снова заныл Лео.

О том, чтобы пригласить «девчонок» с женихами, не могло быть и речи. И о том, чтобы пойти к ним, – тоже. А тети уже звонили, что приготовили вертеп, где рядом с дарами волхвов лежали два подарка для племянников.

– Вдвоем! Несчастье-то какое! – саркастически хмыкнула Тамара Казе.

На третьем этаже Упрямой Твердыни под большой наряженной и сверкающей елкой Коломбу и Лео ждало по меньшей мере штук пятьдесят подарков. Но открыть и посмотреть их можно было только на следующее утро и не раньше половины двенадцатого, поскольку Тамара договорилась на это время с фотографом от «Розы Конфетто», который готовил обложку и пятистраничный материал о «счастливой семье будущего губернатора».

– Довольно, Лео! Вы двое ужинаете дома. Жаловаться вам не на что: меню будет точно такое же, как на нашем торжественном ужине. Клотильда готовит такую фаршированную индейку, что никаким американцам не снилась, – сообщил Риккардо Риккарди. – Плюс подаренных куличей почти два десятка, и, думаю, по такому случаю ваша мама разрешит вам открыть бутылку шампанского.

– Да ну, очень мне нужно ваше шампанское, от него пузыри ударяют в нос! – воскликнул Лео и, переведя взгляд на маму, сказал с упреком: – Идешь к этой Камилле, с которой раньше никогда не общалась, а нас бросаешь на Рождество одних!

– Что значит одних! Я заплатил сверхурочные Донату и Клотильде, чтобы побыли с вами, – раздраженно вставил Риккарди.

– А меня, начиная с десяти, можете смотреть по телевизору, – добавила мама. – В прямой трансляции. Как будто мы ужинаем вместе. Пожалуйста, будь умницей, Лео. Бери пример с Коломбы.

Коломба и впрямь за время всего разговора не проронила ни слова.

На самом деле у меня был план – я разработала его во всех деталях, но решила не говорить ничего брату, пока мама с Кукарикарди не уйдут из дому. А то с Лео сталось бы проболтаться и все испортить.

Я еще десять дней назад поняла, что отчим хочет оставить нас с «вампирами». Жаловаться маме было совершенно бесполезно. Но сдаваться я не собиралась. Чего бы это ни стоило, но Рождество я встречу в приятной компании.

Уже несколько дней мы с Пульче тайно готовили самый что ни на есть прекрасный рождественский вечер, который только был в Упрямой Твердыне со времен графа Райнольди.

Для начала мы попросили, чтобы нам предоставили на время все квартиры четвертого этажа. Если оставить четыре двери, выходящие на лестничную площадку, открытыми, получится пространство, достаточное, чтобы вместить всех приглашенных. А приглашены были чуть ли не все обитатели Упрямой Твердыни. По такому случаю даже синьор Петрарка согласился, чтобы его транспортировали вниз и вверх по лестнице на специальном, похожем на сани, подъемнике, придуманном синьором Ортолу (он работает инженером). Не из Твердыни были приглашены «девчонки», Араселио со Станиславом, Франческо (друг Леопольдины), адвокаты тети Динуччи и издатель Кларабеллы Ризотто, оставшийся в Милане один, потому что от него в последний момент ушла невеста.

Все должны были принести с собой еду и напитки. Ожидалось много всего вкусного и разного. Все наши соседки соревновались, готовя лучшие блюда своих национальных кухонь. Циляк и сестры Людовичис уже неделю вырезали из фольги изысканные украшения. Я была уверена, что праздник получится очень красивым.

Оставалось только дождаться, когда мама, Кукарикарди и Тамара уйдут, и потом пробраться на четвертый этаж так, чтобы «вампиры» не заметили. Но об этом мы тоже подумали заранее.

Все было как в американском фильме. Лео и Коломба, одетые в последние модели от фирмы «Феникс», сидели с двух концов стола, украшенного свечами, еловыми ветками, стеклянными шарами с позолотой и красными лентами. Донат и Клотильда застыли у дверей как статуи в безупречной форме мажордома и горничной. Уходя, прекрасная синьора Эвелина со светлыми, как у феи, волосами и в синем с золотыми блестками платье наклонилась и поцеловала детей, вначале – одного, потом – другую. Элегантнейший в своем смокинге Риккардо Риккарди направился к двери, подав руку элегантнейшей, одетой в «Армани» с головы до ног Тамаре Казе.

Когда трое взрослых покинули гостиную, Клотильда поставила на стол изысканную закуску из икры с папайей. Брат и сестра положили себе немного на тарелки и начали есть. Очень медленно.

Прошло две или три минуты. Из включенного телевизора раздавалась знакомая рождественская мелодия. Вдруг ее заглушила истерическая трель входного звонка.

«Вампиры» обменялись тревожными взглядами.

– В такой час? Кто это может быть?

– Ты откроешь?

– Пойду посмотрю.

Донат неуверенной походкой подошел к двери и, выглянув в щелку, узнал синьора Ризотто.

– Добрый вечер, – сказал тот. – С Рождеством. Извините за беспокойство, но мы только что спускались в наш подвал за вином и увидели, что он залит водой. Должно быть, прорвало какую-то трубу. Ваши подвалы тоже начало заливать.

Мажордом, даже не поблагодарив за предупреждение, выскочил из дверей, чуть не сбив синьора Ризотто с ног.

– Подвалы-ы-ы! – завопил он, кинувшись бегом вниз по лестнице. Клотильда выронила из рук вилку с куском индейки и пустилась галопом вслед за мужем.

– Они что, сошли с ума? – ничего не понимая, спросил у сестры Лео.

– Не совсем, – сказала Коломба. – Просто в подвалах они прячут то, что успели украсть у Мильярди, мамы и Тамары. Я узнала об этом несколько недель назад. Дорогую одежду, часы, старинные печати, серебряную посуду… У Доната там стоит еще какой-то мотоцикл, не знаю уж, где он его стибрил. И если все зальет…

– Кончайте болтать! – крикнула им Агнесса, вошедшая вслед за отцом.

Она сбегала на кухню и вернулась с несколькими куличами. Отец осторожно поднял блюдо с огромной жареной индейкой «в сто раз лучше, чем у американцев». Сабина взяла корзинку с хлебом и еще не открытую бутылку шампанского.

– Они крадут наш ужин? – подозрительно спросил Лео.

– Глупый! Мы все идем ужинать наверх, – объяснила Коломба.

– Скорей! Скорей! Эти двое скоро поймут, что их разыграли, и прибегут за вами, – подгонял синьор Ризотто.

Коломба все же успела скинуть с себя платье от «Феникса» и натянуть – в спешке наизнанку – вельветовый сарафан, сшитый для нее сестрами Людовичис.

По лестнице они поднимались на цыпочках. На четвертом этаже собралась такая толпа гостей, что в ней – так они надеялись – их было уже не найти. Но Липучка, ведомая своим неизменным чутьем, мгновенно обнаружила своего хозяина, кинулась ему под ноги и стала тереться о них, рискуя быть раздавленной.

– О, черная пантера! – Лео наклонился, взял ее на руки и поднес к самому лицу: – Ты – пантера, а я – лев. Уаарргх! – прорычал он ей прямо в нос.

– Уаарргх! – ответила кошка и, вцепившись когтями в его бархатный пиджак, уткнулась головой ему под подбородок и принялась мурчать как сумасшедшая.

Минут через пятнадцать, как и предполагала Коломба, на лестничной площадке появился разъяренный Донат. Преградив ему дорогу, элегантный Ланчелот поздоровался с ним и сказал преувеличенно вежливым тоном:

– Обещаю, что к часу ночи Коломба и Лео вернутся домой. Если вы с женой будете держать язык за зубами, ваши хозяева не узнают о том, что дети отлучались, как и о том, что спрятано в их подвалах.

Донат сразу понял намек и решил принять условия сделки. Тем более что цена, если подумать, была невелика.

– Ровно в час и ни минутой позже, – сказал он хмуро. И удалился на свой этаж.

До десяти часов все шло как нельзя лучше. Все приготовили нам по подарку, и не надо было ждать фотографа, чтобы их открыть.

Адвокат Паллавичини подарил мне даже два: прыгалки («Теперь с такими только спортсмены тренируются, а раньше все во дворе через них прыгали») и кольцо на палец в форме змеи, кусающей собственный хвост. Да, золотой змеи с рубиновым глазом. Такое было у Биби в той книге, где она еще маленькая девочка[20].

Пульче подарила мне книгу, которая называлась «Анастасия Крупник», а синьор Петрарка – маленький манекен для художников, деревянный такой, без лица и на шарнирах.

Синьор Ортолу и Ланчелот договорились с Араселио, Станиславом и старшими ребятами, чтобы каждый принес с собой свой музыкальный инструмент. Так что у нас была живая музыка, и телевизор включать не понадобилось.

– Если хочешь, перейдем к Ментасто. Там есть фортепиано, – сказал мне Гавино Мурджия, – сможешь играть вместе с нами. Будем импровизировать, как на джем-сейшен.

Он играет на скрипке, и каждый раз, как я его слушаю, у меня ком в горле – сразу вспоминается Филиппо. А теперь, когда он упомянул про джаз, и Дьюк тоже. Интересно, где сейчас крестный моего брата? Давно не было от него никаких вестей.

Лео был на седьмом небе: Липучка обвилась, как шарф, вокруг его шеи и тарахтела так, будто внутри у нее включился моторчик счастья. Агнесса и Сабина тоже были ужасно довольны: в кои-то веки их мама не встречается с читателями по разным городам Италии и может спокойно праздновать вместе со своей семьей.

На рождественском столе было столько всяких блюд: китайских, сенегальских, филиппинских, сардинских, гаитянских, триестских, неаполитанских, чилийских, польских… И индейка «в сто раз лучше, чем в Америке» тоже была очень вкусная.

В десять часов гости еще не попробовали всего, что было на столе, и бродили по четырем квартирам с одноразовой тарелкой и стаканчиком в руках. Но тут синьор Петрарка постучал вилкой по бутылке для привлечения всеобщего внимания и сказал:

– Пора включать телевизор! Через несколько минут начинаются «Сюрпризы и слезы».

Глава вторая

В каждой из четырех квартир работал телевизор, и гости, разделившись на группы, приготовились смотреть передачу с синьорой Эвелиной. Лео и Коломба оказались в гостиной у семьи Ментасто – с тетями, женихами, адвокатами и семьями Петрарка, Ризотто и Мурджия. Было тесновато, как, впрочем, и у трех остальных телевизоров.

Программа началась. В украшенной серебряным дождем студии «Телекуоре» в двух креслах из прозрачного плексигласа сидели друг напротив друга Камилла и синьора Эвелина.

«Мне хотелось бы, чтобы наша гостья триумфально спустилась в студию по лестнице, как в день своего незабываемого преображения, – говорила телеведущая. – Но, сами понимаете, дорогие телезрители, сегодня это невозможно. Эвелина Риккардо должна вот-вот сделаться мамой. Поэтому-то мы и пригласили ее к нам на передачу в эту ночь, когда перед всеми нами встает образ Богородицы, ожидающей появления Младенца».

«Мне осталось ждать немногим меньше месяца», – с милой улыбкой уточнила ее гостья.

«Верно. Маленький Джанриккардо родится перед самыми выборами, как раз вовремя, чтобы отпраздновать победу своего папы», – произнесла Камилла Гальвани.

– Я не был бы в этом так уверен, – пробормотал, сидя перед экраном, доктор Мурджия.

– В чем? В том, что Риккарди выиграет выборы? – с иронией спросил адвокат Чеккетто.

– Нет. В том, что ребенок будет ждать так долго.

– Но профессор Лулли… – начала было Коломба.

– Случается, что и профессора ошибаются в подсчетах, – внимательно глядя на экран, перебил ее доктор Ризотто. – Мне тоже кажется, что ваш братик сможет прождать не больше чем день или два.

– Сдается мне, что ей лучше было бы остаться дома, – озабоченно покачал головой синьор Петрарка.

В этот момент синьора Эвелина схватилась за живот. Лицо ее немного исказилось, и она тихонько вскрикнула.

«Все в порядке?» – с легким беспокойством осведомилась Камилла Гальвани.

«Да, да! Наверно, съела что-то тяжелое за обедом».

«Вы уверены, что это не..?»

На лице рыжеволосой Камиллы читалось радостное предвкушение. Вот была бы удача, если бы маленький Риккарди решил появиться раньше назначенного срока прямо на передаче! В рождественскую ночь, во время прямой трансляции!

Лицо у синьоры Эвелины сделалось очень серьезным. Она уже не была так уверена, что причина в обеде.

«Есть ли в студии врач?» – спросила Камилла Гальвани, оглядывая студию.

Ей было известно, что врач есть, только не фельдшер и не гинеколог, а совсем неопытный молодой человек, вчерашний студент, который, наверно, уже побежал за помощью.

Телекамера показала крупным планом лицо гостьи. На лбу у нее выступили капельки пота. Она казалась испуганной и кусала губы.

– Мама! – крикнула Коломба в экран, как будто та могла ее услышать и ответить.

– Но чего они ждут, эти две дуры? Почему не вызывают «скорую»? – в негодовании воскликнул синьор Петрарка.

В студию почти бегом вошли два человека в зеленых халатах, шапочках и операционных масках. Непонятно было, то ли это настоящие врачи, то ли актеры.

– Они сдурели? – вырвалось у доктора Ризотто. – Решили принимать роды в прямом эфире, на виду у всей Италии?

«Приносим телезрителям наши извинения, – сказала Камилла Гальвани, – но мы вынуждены прервать передачу. В ней часто бывали неожиданные повороты и слезы, но такого еще не случалось. Это слезы счастья – оттого, что маленькому существу так не терпится появиться на свет».

В студию ворвался пронзительный вой сирены. Двое в зеленом помогли синьоре Эвелине подняться из плексигласового кресла. Камера показала ее вспотевшее опрокинутое лицо и нервно сжатые на животе руки.

– Позорный спектакль! – не выдержала Кларабелла Ризотто. – Всем известно, что в телестудиях полная звукоизоляция. Звуков улицы не может быть в принципе. Эта сирена – искусственная.

– Надо надеяться, что скорая все же приехала на самом деле, – сказал доктор Мурджия. – В какой клинике работает профессор, который наблюдал твою маму, Коломба?

– В «Вилла Радьоза».

– Я знаю, где это. Бегите, возьмите с Лео пальто, и поедем.

– Я тоже поеду, – сказала Пульче.

– Коломба, – подала голос синьора Мурджия, – не знаешь, мама не приготовила сумку с вещами для себя и малыша?

– На случай преждевременных родов, – пояснила Кларабелла Ризотто.

– Думаю, что нет, – сказала Коломба. – Все вещи для Карлито лежат в ящиках пеленального стола…

– Тогда пойдем скорей! Захват´ ите их с собой. И кое-что из белья для Эвелины, – велела тетя Мити.

Они спустились на третий этаж и с помощью Клотильды, которая, кажется, тоже была не на шутку встревожена, быстро собрали сумку. Ночные рубашки и нижнее белье для мамы, пеленки и распашонки для новорожденного. Коломба взяла кофточку, связанную сестрами Людовичис, и желтую распашонку из пряжи «кошка-барашка», связанную Пульче. Еще она положила в карман сумки американского петушка из войлока. Пусть подарок Дьюка защищает Карлито с самых первых часов его жизни.

Доктор Мурджия ждал их с нетерпением. Они сели в машину и помчались.

Улицы были абсолютно пустые, зато во всех домах горели окна. Миланцы праздновали Рождество в домашнем кругу.

«Может быть, Карлито родится ночью, как Христос?» – думал Лео.

«Может быть, мы приедем раньше, чем скорая», – думала Коломба.

Первыми приехали фотографы и операторы местных телестанций. У закрытых ворот собралась большая толпа, и начальник охраны кричал изнутри:

– Проход только по пропускам!

Пропуска у нас, конечно, не было.

– Но это дети синьоры Риккарди, – попробовал объяснить доктор Мурджия. – Вы не можете их не пустить.

– Дано указание не впускать никого.

Не узнать нас они не могли. Стены клиники тоже были обвешаны предвыборными плакатами, где мы сфотографированы рядом с мамой и Мильярди.

– Сожалеем, но мы не можем сделать исключения. Приказ есть приказ, – извинился начальник охраны.

Фотографы за неимением лучшего кинулись снимать меня, Лео и Пульче.

– Девочка, посмотри в эту сторону.

– Малыш, улыбнись!

– О, да это тот, что снимался в рекламе игрушек!

– А эта рыжеволосая кто?

– Скрываемый третий ребенок?

– Ее или его?

Они толкались, напирали, тянули нас за воротники пальто. Кажется, если бы тут была мама, ее бы тоже не впустили.

Все было как в кошмарном сне.

Наконец появилась скорая и, с включенной сиреной и не сбавляя скорости, промчалась к воротам, так что фотографы и операторы еле успели разбежаться. Ворота открылись, пропуская машину. Лео плакал и изо всех сил кричал:

– Мама! Мама!

Сразу следом примчался мерседес Риккардо Риккарди. Когда он притормозил у ворот, Лео подбежал и заколотил кулаками в окно кабины:

– Риккардо, скажи, чтобы нас пропустили!

Отчим узнал его и опустил стекло.

– Что ты тут делаешь? Кто тебя привез? – раздраженно спросил он.

– Доктор Мурджия, – всхлипнув, ответил Лео.

– Какого черта он лезет не в свои дела? А Донат? Как он посмел вас отпустить? Ну конечно, и эта проныра, твоя сестра, тоже здесь.

Сидевшая рядом Тамара Казе положила руку ему на плечо и кивнула в сторону столпившихся рядом фотографов.

Риккардо Риккарди тут же повернулся к объективам и изобразил на лице приветливую улыбку.

– Друг семьи совсем потерял голову, – объяснил он. – Решил, что Эвелину порадует присутствие наших старших детей. Но родильная палата – не место для братьев и сестер, понимаешь, малыш?

«Малышом» был Лео, которого Риккарди тут же погладил по щеке, демонстрируя отеческую нежность.

Тамара высунулась из окна машины и нашла взглядом Коломбу.

– Ты же старшая, – начала она, – неужели не понимаешь, что сейчас не время для ваших фокусов. Успокойтесь, все будет хорошо. И возвращайтесь домой. Мы позвоним вам сразу, как только что-то станет известно.

– Мы захватили это с собой, – хмуро сказала Коломба, протянув ей сумку с вещами.

Тамара взяла ее, ничего не ответив.

Когда мерседес проезжал в ворота, Лео почувствовал у самых своих ног что-то мягкое.

– Мяу!

– Липучка! Что ты здесь делаешь? – удивился он.

– Как она могла сюда добраться? От нашего дома до больницы километра три, не меньше, – заметила Коломба.

– Может быть, приехала с нами в машине. Спряталась где-нибудь в уголке, мы и не заметили, – сказал доктор Мурджия.

Пульче взяла кошку на руки.

– Ладно, путешественница, поехали назад в Твердыню.

Домой Лео с Коломбой вернулись в половине двенадцатого. Доктор Мурджия попрощался с ними у двери:

– Я пошел наверх. Как что-то узнаете, позвоните.

Клотильда уже убрала все со стола, но телевизор еще работал.

Камилла Гальвани продолжала беседовать с гостями, представляла какую-то музыкальную группу, предлагала зрителям поучаствовать в телевикторине. А внизу экрана бегущей строкой шли новости:

«Сегодня в 22.40 у жены будущего губернатора прекраснейшей Эвелины Риккарди во время прямой трансляции из нашей студии начались схватки, и она была срочно госпитализирована в клинику „Вилла Радьоза“. Наша журналистская группа сейчас находится там и будет информировать вас о развитии событий. Никуда не переключайтесь. Оставайтесь с нами».

– Журналистов впустили, а нас – брата и сестру – нет! – негодовал Лео.

Я схватила пульт и стала как ненормальная щелкать по всем каналам. На «Амике» шел какой-то американский фильм – со снегом, санями, елками и счастливым семейством, певшим рождественские песни перед камином. На «Холмах» вели трансляцию из ночного клуба, где у всех (даже полуголых танцовщиц) были в руках бокалы для полуночного тоста. «Друзья Иисуса» передавали мессу из Миланского собора. Но на всех каналах можно было прочесть одну и ту же бегающую по кругу фразу. С одним различием: только «Телекуоре» мог похвастаться тем, что схватки у прекраснейшей Эвелины начались во время трансляции из их студии.

Я злилась еще больше, чем Лео. Мне хотелось самой первой увидеть Карлито, взять его на руки и сказать, что хотя в отцы ему достался тот еще змей, но мы – сестра и брат – любим его больше всех на свете. А вместо этого мне (вместе с миллионами чужих мне людей) придется увидеть своего братика на экране телевизора.

– Пульче, пожалуйста, ты не могла бы подняться наверх и попросить тетю Мити и тетю Динуччу зайти к нам вместе с Араселио и Станиславом. Я хочу посмотреть, посмеют ли «вампиры» завернуть их теперь, когда нам стало известно про подвалы.

То, что Донат и Клотильда резко «подобрели», я заметила сразу – еще когда они впустили вместе с нами Пульче и Липучку, оставив при этом кошку без полагавшегося ей пинка.

– А давайте поднимемся втроем наверх и посмотрим телевизор со всеми нашими друзьями? – предложил Лео.

Я тоже чувствовала бы себя там намного лучше, но Тамара обещала нам позвонить, и мы вынуждены были оставаться в квартире.

Не успели «девчонки» и женихи расположиться перед нашим телевизором, как текст внизу экрана сменился на другой:

«Новости последней минуты. Врачи из клиники „Вилла Радьоза“ полагают, что роды у прекраснейшей Эвелины Риккарди продлятся еще как минимум два часа. Схватки регулярные. Состояние синьоры Риккарди нормальное. Ребенок родится не раньше двух часов ночи».

– Не хотите немножко вздремнуть? – предложила нам тетя Динучча. – Если будут какие-то новости, я вас разбужу.

Но как тут можно было заснуть?

Вскоре после полуночи зазвонил телефон. Я подпрыгнула в кресле – сердце у меня чуть не выскочило наружу – и схватила трубку.

– Слушаю, говорите, – еле выговорила Коломба.

– Коломба, – послышался голос Тамары, – сходи позови Клотильду.

– Почему Клотильду? Почему ты не говоришь мне? – еле живая от страха, спросила Коломба. – Что происходит? Маме плохо?

– Давай без истерик. У Эви все прекрасно, скоро будет рожать. Просто нам нужно побыстрей решить одну важную проблему. Дай мне Клотильду.

– Нет. Скажи мне.

– Как же с тобой трудно! Смотри, если что-то пойдет не так, тебе от отца влетит.

– Он мне не отец.

– Прекрати эти глупости! Слушай, Коломба, нам нельзя терять время. Каррада говорит, что завтра к полудню город должен быть весь обклеен нашими новыми плакатами. Опросы показывают, что, благодаря преждевременным родам, рейтинг твоего отца поднялся выше некуда. Ребенок появляется на свет в рождественскую ночь! Новый мессия, который избавит нас от нашествия иностранцев! Каррада хочет убрать все прежние плакаты и чтобы на их месте, как по волшебству, появились новые – такие же, но уже с ребенком, завернутым в фирменную пеленку от «Вилла Радьоза», чтобы видно было, что он родился несколько минут назад. Здесь все уже приготовлено для съемки. Скажи Клотильде, пусть достанет вашу с Лео одежду, в которой вы снимались для плаката, и одежду Эви и Риккардо. Чтобы все было отглажено и висело в дорожном кофре на вешалках. И аксессуары пусть не забудет – жемчужное ожерелье Эви и бордовый галстук Риккардо. У тебя волосы в порядке? Скажи, чтоб Клотильда поспешила. Как только ребенок появится, я сразу позвоню, и вы быстро приедете на такси.

Мы все ждали, ждали… Все тосты уже отзвучали, все петарды стихли. Была почти половина второго. Кофр с одеждой ждал у входа. Клотильда заранее надела пальто. А телефон молчал.

По каналу «Амика» шли ночные новости, но никто из нас их не слушал. Теперь показывали, как по-разному встречают Рождество в разных концах планеты. А мы как загипнотизированные следили за одной и той же, словно заколдованной, строкой внизу экрана:

«Все идет по плану. Состояние синьоры Эвелины Риккарди нормальное».

Я почти потеряла чувство реальности. В какой-то момент Пульче подалась вперед на диване, откинула волосы назад и уставилась на экран. От волнения меня чуть не стошнило. Но это опять было не про маму. На экране появилось странное сероватое пятно на переливающемся голубом фоне, и голос диктора произнес: «Открыт новый эфемерный остров. Наблюдая за циклоном, движущимся в сторону Австралии, спутник Новозеландского института метеорологии заснял остров, которого раньше не было на карте. Эта часть океана находится в стороне от морских и воздушных путей. Последняя съемка велась со спутника четыре года назад. Это объясняет, почему появление острова до сих пор оставалось незамеченным».

– Ты видела? Это как тот сицилийский остров! – восторженно воскликнула Пульче. – Интересно, сколько он еще пробудет над водой! Вот было бы здорово побывать там, пока он еще не опустился.

– Мне наплевать, – ответила я. У меня не укладывалось в голове, как она вообще может думать сейчас о каком-то там острове. – По-моему, ты просто дура или эгоистка!

– Ну, ну, не ссорьтесь из-за пустяков! – вмешался Станислав.

В этот момент картинка на экране исчезла, и на нем появился представитель службы информации канала «Амика». Лицо у него было очень серьезное.

«Сожалею, но мне придется прервать репортаж нашего корреспондента, – произнес он голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. – Только что пришла очень печальная новость. Ребенок, которого мы все так ждали, сын прекраснейшей Эвелины и нашего будущего губернатора, умер. Его маленькое сердце перестало биться еще прежде, чем он успел прильнуть к материнской груди».

– Нет! – сорвавшимся голосом крикнул кто-то рядом со мной. Это была тетя Мити. – Бедная Эвелина! Бедная Эвелина! Вначале Альваро, и теперь…

«Этого не может быть», – подумала я.

Мы смотрели фильм ужаса. Нам снился страшный сон. Мне не хватало дыхания. Я открыла рот, но дышать не получалось. Лео начал кричать:

– Карлито! Карлито! – и биться в истерике.

Араселио поднял его с дивана и прижал к груди. Тетя Динучча обняла меня за плечи. Я думала, меня сейчас вырвет.

Клотильда тоже была ошарашена – даже выругалась нехорошим словом, но никто не сделал ей замечания. Пульче неслышно плакала. Вдруг зазвонил телефон, тетя Динучча кинулась к нему и взяла трубку. Это был корреспондент газеты «Слухи и сплетни».

«Нас интересует атмосфера в доме Риккарди. Что вы испытали, узнав последние новости?» – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Мерзкий и гнусный шакал, – отрезала тетя Динучча и повесила трубку.

Теперь на экране с профессиональными разъяснениями выступал профессор Лулли.

«Мы предвидели такое осложнение, но предпочли не говорить об этом, чтобы не будоражить общественное мнение. Беременность синьоры Риккарди с самого начала протекала непросто, что, впрочем, достаточно часто случается с женщинами в ее возрасте».

– С каких это пор? – воскликнула тетя Динучча, вытирая слезы тыльной стороной руки, как в каком-то телесериале. – Эвелина прекрасно себя чувствовала. В последнее время она сильно уставала, это да. Потому что слишком много работала. – Тут она обратилась к экрану, как будто профессор мог ее слышать: – Если так, то почему вы не прописали ей отдых, профессор? Она же с самого начала наблюдалась у вас.

«Нельзя исключить, – невозмутимо продолжал профессор Лулли, – что причиной стал стресс, вызванный беспрецедентными преследованиями со стороны ее жильцов-иностранцев. Кроме того, они могли заразить ее какой-то опасной тропической болезнью. Завтра умершему младенцу Джанриккардо Риккарди будет проведена аутопсия. Но в любом случае донорство органов тут абсолютно исключено».

– Беспрецедентные преследования. Тропическая болезнь! Ну и вруны! – пробормотал потрясенный Араселио.

– Нужно срочно ехать в клинику! – воскликнула Пульче. – Добиться, чтоб нас впустили. Мы не можем оставить Эвелину одну в такой момент. Нужно быть рядом с ней и постараться ее утешить.

– Едем! – сказала тетя Динучча. – Араселио подвезет нас на грузовике. А там уж как-нибудь прорвемся.

«Как же, прорвемся!» – подумала я.

С этими толпами журналистов у входа Мильярди теперь нас и близко не подпустил бы.

Глава третья

В итоге пустили только нас двоих – «детей несчастной синьоры Риккарди».

Когда я посмотрела маме в глаза, мне показалось, что время совершило скачок назад. Таким же пустым взглядом она смотрела на меня два с половиной года назад, когда пришла новость о крушении «Геркулеса».

С тех пор многое изменилось: в нашем доме в Генуе жила незнакомая семья, мама сделалась блондинкой, на ней была дорогущая ночная рубашка, и лежала она в прекрасной одноместной палате клиники люкс. Но глаза ее, в точности как тогда, казались двумя пустыми колодцами, в которых была только темнота и беспросветная боль.

– Потерпи, пройдет, – быстро сказала Тамара. Она сидела у маленького телевизора с приглушенным звуком. На экране был график растущей популярности Риккардо Риккарди – его комментировали какой-то социолог и Валерио Каррада. – Пройдет. Тебе только что дали сильное успокоительное.

Лео взял мамину руку и поцеловал ее. Потом, не отпуская ее и не произнеся ни слова, сел в кресло рядом с кроватью. Мама продолжала смотреть в пустоту, как будто не замечая ничего вокруг. Губы у нее шевелились – можно было подумать, что она повторяет одну и ту же фразу.

– Где Риккардо? – спросила я у Тамары.

– В штабе партии. Нужно отменить распоряжение о новых плакатах. Он должен поговорить с Каррадой.

– Он должен быть сейчас здесь, с мамой, – сказала я. – Все остальное может подождать.

Мне казалось невероятным, что всего два часа спустя после смерти сына наш отчим продолжал думать только о своих дурацких выборах.

– Не говори глупости. Он как-нибудь сам разберется, что может подождать, а что нет, – зашипела на меня Тамара.

Тут мама издала несколько звуков, как будто хотела что-то сказать. Я наклонилась к ней близко-близко, погладила ее и, улыбнувшись, попросила:

– Скажи что-нибудь, мама.

– Мне не показали его, – произнесла она заплетающимся языком. – Ребенка. Не показали.

– Зрелище было малопривлекательное, Эви, ты знаешь, – сказала Тамара таким тоном, как будто повторяла одно и то же уже в двадцатый раз и начинала терять терпение. – Не показали, потому что берегли твои нервы.

– Почему он умер? – спросила я.

– Порок развития. Больше я ничего не могу сказать.

– А Риккардо его видел?

– Да.

– А где он теперь? Куда его дели?

Тамара кивнула в мамину сторону и прошипела:

– Тсс!

Я вспомнила слова профессора Лулли: завтра ему сделают аутопсию. Значит, в холодильнике и ждет, когда его разрежут на кусочки. Бедный мой братик. А еще вчера бойко толкался в животе у мамы. Как же они могли не заметить раньше этого порока развития? А она сама знала? Может быть, поэтому никогда не показывала нам свои УЗИ?

Мне хотелось разреветься, но так мама расстроится еще больше. Лео положил голову ей на грудь и заснул. Она продолжала смотреть в стену.

– Сколько еще дней ей нужно оставаться здесь? – спросила я у Тамары.

Мама снова прочистила горло и, словно придя в себя, протянула ко мне руку и сказала:

– Вернемся домой, Коломба. К себе домой, в Геную. Риккардо меня ненавидит.

– Не обращай внимания, она бредит, – сказала Тамара и позвонила в колокольчик для вызова медсестры.

Медсестра дала Эвелине две таблетки успокоительного и задержалась, чтобы навести порядок в комнате.

– Вы не поверите, – сказала она, – но в клинику только что пробралась какая-то бродячая кошка. Коллега с первого этажа обнаружила ее в коридоре женского отделения – она обнюхивала все двери, как будто кого-то искала.

– Какого она была цвета? – спросила Коломба.

– Черного, – ответила сестра. – Непонятно, как только вахтер ее не заметил! На улице холодно, двери и окна все время закрыты. А учитывая, что среди пациентов имеются ВИП, как ваша мама, охранники каждые полчаса проверяют, чтобы они были заперты на ключ.

– Надеюсь, вы ее тут же выставили и продезинфицировали коридор, – встряла в разговор Тамара Казе. – Бродячая кошка! Это и блохи, и все что угодно!

– Коллега открыла ей форточку окна, выходящего в сад, но она не хотела уходить, – сказала сестра. – Аделине пришлось выгнать ее шваброй.

Конечно, это была Липучка. Не знаю, как она нашла дорогу. Лео считает, что помог ее исключительный нюх. Наверно, запомнила дорогу, когда ехала с нами в машине доктора Мурджия. Интересно, где она теперь, – вернулась домой или околачивается вокруг клиники… Может быть, еще попытается проникнуть внутрь снова?

Глава четвертая

Синьора Эвелина оставалась в «Вилла Радьоза» до самого Нового года. Поскольку в ее палате была свободная диван-кровать, администрация больницы разрешила детям оставаться на ночь. Пообщаться с мамой им почти не удавалось, потому что, принимая снотворные таблетки, она по большей части спала, но они не оставляли ее ни на минуту, даже в буфет за булочками и бутербродами ходили по очереди. И во время визитов Тамары кто-то из них оставался в комнате.

Перед тем как заснуть, Коломба по обыкновению подумала: «Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, Филиппо. Спокойной ночи, граф Райнольди. Позаботьтесь там, пожалуйста, о Карлито. Возьмите его на ручки, покачайте, утешьте. Я знаю, папа, что это не твой сын. Но он наш брат. Спой ему одну из тех песенок, которые так смешили Лео, когда он был маленьким. Спой ему ту колыбельную, которой Дьюк научил маму, чтобы петь для меня, – да, про принца карабали. Только для Карлито принца нужно заменить на принцессу».

Коломба не понимала, как такое возможно, что за все время пребывания жены в больнице Риккардо Риккарди ни разу не пришел ее навестить. И даже ни разу не позвонил.

– Предвыборная кампания! – оправдывала его Тамара Казе. – Нужно ковать железо, пока горячо. Такого высокого рейтинга у него до сих пор еще не было. Люди сочувствуют, переживают. Опросы показывают, что, если бы выборы были завтра, ваш отец набрал бы семьдесят пять процентов голосов.

– Он нам не отец, – механически отвечала Коломба.

Ее по-прежнему беспокоило состояние матери: та продолжала молчать и смотреть перед собой ничего не выражающим взглядом. «Риккардо меня ненавидит» – это была единственная фраза, которую им время от времени приходилось от нее слышать.

На экране телевизора, стоявшего на старинном комоде рядом с кроватью, брат и сестра могли утром и вечером созерцать своего отчима, произносившего предвыборные речи в духе Каррады. Как и раньше, они были направлены против иностранцев, но теперь становились все более ядовитыми.

«Сейчас все мы должны быть вместе с ним. По вине приезжих, установивших свои порядки в доме его жены, он лишился сына, о котором так мечтал», – драматически провозглашала Камилла Гальвани из гостиной «Сюрпризов и слез».

Ночью кто-то написал пульверизатором на стене Упрямой Твердыни:

ЧЕРНЫЕ УБИЙЦЫ, ВЫ ЗА ЭТО ЗАПЛАТИТЕ!

Лео и Коломба узнали об этом из выпуска новостей на канале «Амика». Анонимные авторы граффити были представлены в нем героями и выразителями всеобщего негодования.

Похороны Карлито, которого они продолжают называть Джанриккардо, транслировались по каналу «Амика» и «Телекуоре». Белый гроб, весь покрытый цветами, – маленький, как коробка для куклы, – несли вдвоем Мильярди и тибурон.

«Несчастная мать не может присутствовать на похоронах, потому что еще находится в стенах клиники», – заунывными голосами объясняли телекомментаторы.

Неужели они не знают, что маме никто ничего не сказал о похоронах? И нас двоих никто даже не спросил, хотим ли мы там присутствовать. Почему? Ведь мы уже не маленькие и можем решать такие вопросы сами.

Похоронили его в желтой распашонке, которую связала Пульче. Откуда я знаю? В сумке, которую мы с тетей Мити передали для мамы, не хватало только ее. И еще петушка из вой лока. Может быть, кто-то – медсестра или сам Большой Джим (все-таки он его отец) – в последний момент вложил ему в руки игрушку. Бедный Карлито! Американский петушок-талисман не принес ему счастья.

Глава пятая

Теперь Коломба каждый день звонила «девчонкам» из автомата в коридоре. Они тоже не могли объяснить странного поведения Риккардо Риккарди.

– Казалось, так был в нее влюблен! – говорила тетя Мити. – Да и сейчас – в интервью – выглядит таким несчастным отцом и заботливым мужем. И при этом пяти минут не может найти, чтобы забежать в клинику.

– Думаешь, он зол на твою мать из-за того, что ребенок родился мертвым? – негодовала тетя Динучча. – Из-за порока в развитии? Но разве Эвелина в этом виновата? Если уж искать виновного, то это он загонял ее вусмерть со своими выборами.

А Пульче, с которой они тоже часто разговаривали по телефону, говорила:

– Надеюсь, твоя мама решит с ним расстаться. Это не человек, а какой-то монстр. В Упрямой Твердыне все страшно переживают из-за смерти твоего братика. Если бы Эвелину можно было навещать, мы все уже у нее побывали бы. Даже Липучка рвется из дома: вчера исцарапала всю входную дверь, пока кто-то ей не открыл. Думаю, попробует отыскать клинику и проникнуть внутрь. Хорошо еще, что по улицам Милана не бродят куры.

Коломба не смогла удержаться от улыбки, представив себе курицу, караулящую Липучку за углом небоскреба.

– А этот мог бы проводить целый день у ее постели, – продолжала Пульче. – Так нет же. Впрочем, чего еще ожидать от преследа и в придачу каррадиста?

Я думала, что хоть в последний день Большой Джим появится, чтобы забрать маму домой. Или, если у него нет времени, пришлет Доната с мерседесом. Вместо этого Тамара сложила мамины вещи в чемодан, вызвала такси и проводила нас в Упрямую Твердыню. Мама поднималась на третий этаж сама, но была похожа на сомнамбулу или, как сказал Лео, на зомби.

На лестнице мы не встретили никого из жильцов. От Пульче я знала, что они сняли с дверей все новогодние украшения и что в эту ночь ни у кого из них не будет ни праздничного ужина, ни петард.

Войдя в квартиру, мы увидели, что в кабинете горит свет, и услышали голос Мильярди, говорившего по телефону.

– Мы дома! – громко объявила Тамара.

Навстречу нам вышла только Клотильда. Она взяла мамин чемодан и, не говоря ни слова, отнесла его в спальню.

Там нас ждал еще один сюрприз. Все вещи Большого Джима исчезли. Дверцы шкафа были распахнуты, и внутри висели пустые вешалки. Его комод тоже опустел.

– Риккардо меня ненавидит и не хочет иметь со мной ничего общего, – сказала мама абсолютно бесцветным голосом. – Он ушел навсегда.

– Ну что ты говоришь, Эви, – поспешила возразить Тамара. – Он просто перебрался на несколько дней в гостевую комнату. Тебе нужен покой и режим. А у Риккардо немыслимое расписание. Сейчас самый разгар предвыборной кампании, ты же знаешь. До выборов осталось двенадцать дней. Это вовсе не значит, что твой муж тебя разлюбил.

Не понимаю, зачем Тамаре отрицать очевидное.

– Тогда я буду спать с мамой! – воскликнул мой брат, кладя на кровать сумку со своей пижамой, принесенную из клиники.

«Почему бы и нет», – подумала я.

В конце концов, Лео всегда был в семье младшим. Может быть, ему удастся хотя бы отчасти заменить собой малыша, пока мама не утешится.

«Спокойной ночи, папа. Спокойной ночи, Карлито. Спокойной ночи, Филиппо. Спокойной ночи, граф Райнольди», – свернувшись калачиком под одеялом, пожелала Коломба. И вдруг услышала, как «пикнул» телефон.

Первой ее реакцией было накрыть голову подушкой.

«Да пусть этот червяк говорит что ему вздумается! Хотя…»

Любопытство все-таки победило. С обычной осторожностью – теперь она стала в этом деле экспертом – Коломба подняла трубку и приблизила ее к уху, сразу узнав голос тибурона.

– Не смей даже думать о разводе! – говорил Каррада. – Сейчас это просто невозможно. Ты забыл, что наша партия защищает традиции и семейные устои? Вот выберут тебя, тогда поговорим снова.

– Ладно. Но я не могу оставаться под одной крышей с этой… с этой…

– С твоей женой. Если ты переедешь к себе на виа Монтенаполеоне, кто-нибудь из журналистов обязательно пронюхает. Представляешь, какой будет скандал?

– Короче, что ты от меня хочешь? Что я, по-твоему, должен делать?

– Быть с ней пообходительней и убедить как можно скорей появиться перед публикой рядом с тобой. Если похнычет немного, тем лучше. Наша ставка на эмоции подняла твой рейтинг и шанс на победу.

– Сомневаюсь, что смогу снова сыграть роль любящего мужа. Она нанесла мне такой удар, что… Изменить, и с кем! Если бы это всплыло…

Коломба наморщила лоб и сильнее прижала к уху трубку. Но Каррада ответил спокойно:

– Слушай, я никогда не испытывал симпатии к этой драной кошке. И согласен, что, если бы стало известно, кого она выродила, это было бы для нас катастрофой. Но прежде чем говорить об измене, надо подождать анализа крови и теста на ДНК.

– По-моему, эта макака одной своей физиономией все уже доказала, – отрезал Риккарди.

– В своем роде эта «макака» была очень даже ничего, – ухмыльнулся Каррада. – И я бы на твоем месте поостерегся пока так говорить. Может оказаться, что ты действительно ее отец. Ты же слышал гипотезу Лулли. Не исключено, что это торнатаз.

Риккардо Риккарди сделал глубокий выдох.

– К счастью, ее уже нет.

– К счастью, ее видели только двое: Лулли и акушерка, – вторил ему Каррада. – Их молчание обойдется тебе в немалую сумму. Хорошо еще, что роды проходили в частной клинике. Если бы я не был ее владельцем, кто мог бы нам гарантировать, что эти двое не купятся на уговоры какого-нибудь желтого журнала или одного из наших политических противников? Достаточно предложить им больше твоего, и новость была бы у всех на устах. Надо благодарить судьбу, что скорая не отвезла твою жену в обычный роддом. А раскошеливаться по мере необходимости будешь сам. Ну и что там – измена или торнатаз – это тоже не моя проблема.

Дальше они обсуждали еще, как вести себя Риккарди, чтобы жена согласилась по-прежнему показываться с ним на публике. До выборов двенадцать дней, и каждая минута предвыборной кампании стоит дороже золота.

– Не думаю, что с этим будут проблемы, – сказал под конец Риккардо Риккарди. – Я для нее царь и бог. Что попрошу – все сделает.

Когда я повесила трубку, щеки у меня горели так, как будто температура подскочила до сорока. То, что я услышала, ничего не проясн я ло. Тол ько наоборот. Что за порок разви ти я был у Карлито? И если даже он был уродом, как тот несчастный человек-слон из фильма, то почему Мильярди решил, что мама ему изменила и что это было бы крахом его предвыборной кампании? Еще: все-таки этот уродец был мальчиком или девочкой? «К счастью, ее больше нет», – сказал Риккардо. Но «макака» может относиться как к девочке, так и к мальчику. И это странное слово, которое взял откуда-то профессор Лулли, – что оно значит? Я никогда и ни от кого его не слышала. Торнатаз? Как оно пишется? И при чем тут ДНК? Может быть, торнатаз – это какая-то наследственная болезнь? Кстати, почему они ничего не сказали о результатах аутопсии?

Я подошла на цыпочках к стеллажу и заглянула в словарь, которым мы пользуемся в школе. «Торнатаза» там не было. И «та́рнатаза» тоже.

Глава шестая

Коломба за всю ночь не сомкнула глаз. Не могла дождаться утра, чтобы подняться наверх и рассказать все Пульче. Раньше ей пришлось бы дожидаться конца каникул, чтобы нарушить запрет отчима, но теперь она решила, что может навещать его «врагов» в открытую.

Время словно застыло на месте. Каждый раз, когда она бросала взгляд на светящийся квадратик будильника, ей казалось, что стрелки не сдвинулись ни на миллиметр. В половине восьмого она спрыгнула с кровати, побежала в ванную и умылась холодной водой. Потом приоткрыла дверь в мамину спальню. Оба, мама и Лео, еще спали. Лео обнимал маму за шею. Липучка валялась, как грелка, у них в ногах. В кухне и в комнате «вампиров» все было тихо.

Коломба оделась. Накинула на всякий случай пальто, туфли не надела, чтобы никого не разбудить. Потом на цыпочках подошла к двери, осторожно открыла ее, выскользнула на лестничную площадку и с туфлями в руках взбежала по лестнице на пятый этаж.

Все утро мы пытались выяснить, что такое торнатаз. Такой болезни никто не знал.

Я решила, что пора рассказать о моем спаренном телефоне Виктору Гюго и Ланчу, и они без лишних вопросов стали искать неизвестное слово в книгах и звонить своим знакомым медикам, разумеется, не объясняя, зачем им это понадобилось. Мы сообщили об этом только «девчонкам».

Оказалось, что даже тетя Динучча никогда не слышала такого медицинского термина.

– Может быть, Коломба плохо расслышала, – предположила она. – Термины и так вещь трудная, а тут еще по телефону. Можно было бы посмотреть в медицинской карте, но я почти уверена, что она у них «пропала». В любом случае, поинтересуюсь. У меня знакомая работает в «Вилла Радьоза».

К обеду я возвратилась домой. Клотильда встретила меня очень сурово.

– Ты ведь знаешь, что нельзя выходить без разрешения.

– Мне мама разрешила, – соврала я. Ссориться с ней мне сейчас совсем не хотелось.

Мильярди и Тамара уже ушли. Мама поднялась и, в халате, непричесанная, с опухшим лицом, сидела перед телевизором. Лео, прижавшись к ней, смотрел тоже. На экране Камилла Гальвани распространялась про новый эфемерный остров, на котором вроде бы обнаружили людей. Как и когда они туда попали, непонятно. Журналистская группа «Сюрпризов и слез», сообщила Камилла, должна в ближайшее время отправиться туда, чтобы встретиться с островитянами и пригласить их на «Телекуоре».

Мама смотрела на экран так внимательно, как будто эта информация была для нее жизненно важной. У меня сжалось сердце. Неужели все начинается по новой – серые, пустые и безнадежные дни депрессии? Ну уж нет! Нужно поскорее избавить маму от этого наваждения.

И вдруг мне в голову пришла идея. После обеда я вернусь к Пульче и позвоню от нее адвокату Паллавичини. Мильярди хочет развестись с мамой сразу после выборов. А что, если нам опередить его и подать на развод прямо сейчас, в разгар предвыборной кампании? Вот было бы здорово! Только нужно постараться ее уговорить. Но как? Что, если я расскажу ей обо всем, что слышала от Мильярди и тибурона? Откроются ли у нее глаза, поймет ли, с каким проходимцем связалась, или опять не захочет ничего слышать?

Посоветоваться с адвокатом Коломба не успела. Пока она уговаривала маму съесть что-нибудь на обед, раздался скрип входной двери, и в комнату, весь сияющий, вошел Риккардо Риккарди.

– Ты хорошо поспала, милая? – спросил он и, наклонившись, нежно поцеловал ее в щеку. – Обо мне не волнуйся. Перекантуюсь недельку в комнате для гостей, пока ты отдохнешь и придешь в себя.

Синьора Эвелина подняла к нему глаза, в которых стояли слезы.

– Ты еще любишь меня, Риккардо? – дрожащим голосом спросила она.

– В тысячу раз сильнее. Я тебя обожаю. После всего, что случилось, я понял, что не могу прожить без тебя и минуты. Стоит только подумать, что вместе с нашим дорогим малышом я мог бы потерять и тебя…

Он сел с ней рядом, обнял за плечи и стал осушать поцелуями мокрые от слез щеки.

Коломба застыла с ложкой в руке, глядя на эту постыдную комедию.

«Ну и подлец! И как только мама не поймет, что связалась с ползучим гадом?»

– Хочу попросить тебя об одной вещи, любимая, – начал тот. – Знаю, что это будет нелегко…

– Я сделаю все, что ты захочешь, Риккардо, – перебила его она. – И по горячим углям пройду – не замечу.

Он засмеялся и ласково потрепал ее по щеке:

– Речь всего лишь о том, чтобы сходить в парикмахерскую. Тамара тебя уже записала. Я понимаю, что тебе не очень хочется. Но ближе к ужину должен прийти корреспондент из «Вдвоем с тобой», чтобы взять интервью. С фотографом. И мне не хотелось бы, чтобы ты их разочаровала.

Синьора Эвелина вздохнула:

– Интервью… Станут спрашивать о ребенке. Не хочу об этом думать, Риккардо. Очень грустно…

– Знаю, милая, знаю. Я не прошу тебя скрывать свои чувства. И сам не собираюсь скрывать свои. Будем искренними перед людьми. Мои избиратели имеют право знать правду и быть вместе с нами в это тяжелое для нас время.

– Ты думаешь, я смогу? Я ужасно устала, никак в себя не приду…

– Ты прекрасно справишься, я уверен. И потом это всего несколько минут.

– Хорошо. Во сколько мне надо быть в парикмахерской?

Коломбу просто трясло от злости. Она бухнула ложку в тарелку и расплескала суп, так что несколько капель попало на пиджак отчиму. Тот хотел было вспылить, но почти сразу взял себя в руки.

– Тебе тоже трудно, – сказал он, сочувственно коснувшись ее щеки. – Ничего. Скоро все будет хорошо, вот увидишь.

Коломба почувствовала сильное желание вцепиться зубами ему в руку, но тоже сдержалась.

Зато Липучка, спрятавшаяся при появлении Риккарди под диван, дала волю инстинкту и, выбрав момент, запустила когти в шерстяные носки своего давнего врага.

Но и это открытое проявление враждебности не смогло согнать с уст будущего губернатора его знаменитую улыбку.

– Лео, я был бы тебе признателен, если бы ты не впускал это милое животное в гостиную, – снисходительно произнес он.

Все началось по новой. Я пыталась как-то образумить маму, предостеречь ее.

– Ему нельзя верить, – говорила я. – Если он так тебя любит, то почему ни разу не навестил в клинике? Вот спроси у него, почему?

– Ты всегда была настроена против Риккардо, – с осуждением говорила она. – Как ты можешь обвинять его в неискренности?

У меня не хватало пороху пересказать ей последний разговор змея с тибуроном. Во-первых, она бы мне не поверила. Сказала бы свое обычное: «Ты, наверно, неправильно поняла» и потом тут же выдала бы мужу тайну спаренного телефона.

И как мне тогда, спрашивается, держать ситуацию под контролем?

– Если уж кого-то обвинять в нечестности, так это меня, – добавила мама сквозь слезы. – Знаешь, почему я не показывала вам УЗИ малыша? Потому что им никак не удавалось установить, мальчик это или девочка. Каждый раз он вертелся и крутился, словно нарочно, и понять не было никакой возможности. Но Риккардо очень хотел мальчика, и я уверила его, и заодно себя, что так и есть. Подумала: если родится девочка, он сразу влюбится в нее и забудет обо всем на свете.

«Хорошо, что она не слышала про „макаку“, – вздрогнув, подумала я. Потом осмелилась и спросила: – А на УЗИ видно было, что у него порок развития?

– Нет. Вроде все было в порядке. Профессор Лулли говорил: «Идеальный ребенок».

Глава седьмая

Адвокат Паллавичини объяснил Коломбе, что подать на развод без согласия мамы невозможно. Каким бы ни было поведение мужа, заявительницей должна быть жена. Дети тут ничего сделать не могут.

Синьора Эвелина начала выходить в свет, сопровождая мужа на всех мероприятиях предвыборной кампании. Стоило только включить телевизор на любом канале, чтобы сразу увидеть эту пару в окружении поклонников. Певцы, ведущие, журналисты, актеры с канала «Амика» и с «Телекуоре» не упускали возможности заявить о своей приверженности Риккарди и призвать к этому своих фанатов.

На лице синьоры Риккарди не было ее прежней улыбки, однако ее новый печальный образ нравился публике не меньше, вызывая желание встать на ее защиту, прийти на помощь.

«В ожидании чуда» она уже, конечно, не вела. В это время по каналу «Амика» шла передача, посвященная выборам. До них оставалось девять дней, и Каррада был так уверен в победе, что заранее закупил петарды для праздника на Соборной площади.

Тамара распорядилась убрать кроватку и пеленальный столик Карлито вместе со всеми вещами, которые в нем были, и позвонила в Женевскую академию детства сказать, что в услугах дипломированной няни мы уже не нуждаемся.

Атмосфера вокруг какая-то напряженная. И не только у нас в квартире: все обитатели Упрямой Твердыни стали нервными и раздражительными. Агнесса рассказала, как ее мать представляла свои книги на новогодней встрече с читателями.

– У вас очаровательные сказки… – похвалил ее кто-то из присутствующих журналистов.

– Я пишу романы! – перебила его синьора Ризотто. – Это что, по-вашему, сказка?

И она опустила ему на голову «Семь котов Роксаны» – книгу, которую как раз представляла. Это был том в четыреста страниц, подарочное издание в твердом переплете.

– Она поцарапала ему щеку, а завтра наверняка будет еще синяк, – смеясь, добавила Сабина.

Но Агнесса не поддержала веселье.

– Теперь он напишет в своей газете, что мама – истеричка, и больше никогда не опубликует отзыв на ее книги, даже если это будут шедевры, – уныло сказала она.

Но больше нас всех нервничает Липучка. Она совсем не сидит на месте, ничего не ест и, если кто-то подходит к ней близко, вцепляется когтями. В дом она по-прежнему проникает через мой балкон и, едва появившись, начинает нюхать во всех углах, как будто что-то (или кого-то) ищет. А если ей случается наткнуться на Доната и Клотильду, то не забивается, как раньше, под мебель, а идет прямо на них, выгибает спину и шипит. Целыми днями она где-то пропадает, возвращается изможденная, но, вместо того чтобы улечься отдыхать на диване, начинает бегать вверх и вниз по лестнице, мяукает под дверью, а когда ей открывают, остается на пороге, как будто ждала, что появится кто-то другой.

Лео пытается развеселить ее, становится на четвереньки и начинает как обычно:

– Ты – пантера, я – лев. Уаааргх!

Но Липу чка не отвечает. Высовывается на улицу, потом возвращается назад. Трется о ноги моего брата, вцепляется когтями в его штаны, бьет себя хвостом по бокам, как на охоте. Ума не приложу, что все это значит.

Седьмого января начались занятия в школе. Из газет и теленовостей ученики и преподаватели знали о горе Коломбы и Лео. Некоторые подходили, чтобы выразить сочувствие. Но большинство налетели с тупыми и бестактными вопросами.

– И ты будешь продолжать общаться с этими грязными марокканцами, которые убили твоего братика?! – возмущалась одна джакузиха из третьего класса (она видела Коломбу на перемене с дикими монстрами).

– Подожди, скоро твой отчим избавит нас от этих отщепенцев! – заметил Пьеркристиан Лодато, прогуливаясь по коридору в окружении своих прихвостней.

– Ты снова здесь? А мы думали, твой папочка перевел тебя в школу для чистокровных арийцев, – презрительно бросила в его сторону Пульче.

После уроков я наплевала на запрет Кукарикарди и отправилась с Лео навестить тетю Мити и тетю Динуччу.

Они были счастливы видеть нас после долгого перерыва и стали расспрашивать про нашу жизнь.

– Бедная Эвелина! – вздохнула тетя Мити.

Потом тетя Динучча рассказала, что ей удалось узнать в «Вилла Радьоза».

– Как я и подозревала, все медицинские документы вашей мамы куда-то исчезли. В обычную поликлинику их перевести не могли. Возможно, карточка была не на месте, а когда ее стали искать, исчезла вовсе. В частной клинике проделывать такие фокусы намного легче. Значит, была или нет эта странная болезнь у вашего братика – или сестрички, – нам неизвестно. Никто из моих коллег, даже из отделения тропической медицины, не слышал ни о каком торнатазе. Зато мне удалось узнать довольно странную вещь. Профессор Лулли и акушерка, принимавшая роды у Эвелины, в клинике больше не работают.

– Уволили? – удивился Араселио. – Так сразу? Посреди рождественских каникул?

– Кто знает… Кто-то говорит, что они перешли работать в одну из клиник Каррады, находящуюся за границей. Кто-то – что выиграли в новогодней лотерее и отправились наслаждаться жизнью на Карибы…

Часть шестая

Глава первая

До выборов осталось пять дней. Нервозность и напряжение предыдущих недель сменились у обитателей Твердыни печальной обреченностью. Даже самые оптимистично настроенные не сомневались теперь в том, что выборы завершатся не в их пользу. Все опросы предрекали уверенную победу Риккардо Риккарди и партии Каррады.

Съемщики Тоскани знали, что одним из первых шагов нового правительства станет изменение закона об аренде. Адвокаты Чеккетто и Паллавичини уже не смогут никого защитить, и всех их тут же выселят.

Что им в этом случае тоже вскоре придется искать новое жилье, знали и съемщики Петрарки.

– Без боя не сдадимся, – с ожесточением жуя конец своей кубинской сигары, повторял дедушка Пульче. – Будем биться до конца. Когда горожане узнают, что из себя представляет Риккардо Риккарди, они этого не потерпят. Мыслимо ли, чтобы бездарь, шарлатан и соблазнитель молодых вдов обманывал всю страну?

Он так кричал, что распугал всех кур и те разбежались в разные стороны, кудахча и роняя перья. Соседские коты собрались на парапете террасы на почтительном расстоянии, поглядывая на него вопросительно и немного ехидно. Но Липучки среди них не было. Она стала совсем нервной и неуправляемой и целыми днями пропадала неизвестно где. Возвращалась изможденная, замерзшая и с жадностью набрасывалась на блюдце с молоком, которое Пульче оставляла для нее на площадке.

– Не иначе как у нее на другом конце города появился жених, – говорила синьора Эспозито, не пропускавшая ни одного телесериала и находившая романтику даже в жизни котов.

– Мне кажется, у нее проснулся инстинкт охотницы, а в нашем квартале не осталось больше ни мышей, ни птиц, – предположил дедушка Ментасто. – Кроме кур Петрарки, конечно, но к ним она привыкла относиться с уважением.

Мы с Пульче тоже слышали эти разговоры, и, когда Липучка появилась у входа в Упрямую Твердыню и положила у наших ног что-то, похожее на сероватый замусоленный мешочек, мы подумали, что она хотела преподнести нам в подарок какую-то убитую ею птичку или мышонка.

– Что это? – с брезгливой гримасой спросила Пульче.

Я наклонилась, чтобы разглядеть получше. На мышонка или воробья это было не очень похоже – какой-то бесформенный грязный и мокрый комочек, и крови на нем нигде не видно.

Я осторожно взяла его пальцами и подняла с земли. Липучка внимательно смотрела. Мне бы надо было ее поблагодарить: «Спасибо тебе, молодец, черная пантера!» Но я в это время думала: «Странно, почему она не принесла этот „подарок“ Лео?»

– Нет, это не зверек! – воскликнула Пульче, вырвав кошачий трофей у меня из рук. – Смотри! Пинетка для новорожденного!

Она отряхнула наш «подарок», промокнула его носовым платком и сунула внутрь три пальца, чтобы придать форму. Да, это была шерстяная вязаная пинетка, причем совсем крошечная. Изначально она, скорее всего, была белой или светло-розовой, но, проделав долгий путь в пасти Липучки и побывав во многих лужах, сделалась почти неузнаваемой.

– Карлито?.. – задохнувшись, прошептала Пульче.

Она так побледнела, что веснушки на ее лице стали намного темнее обычного.

Я знала, о чем она подумала: о маленьком гробе моего братика и о Липучке, которая разрыла его могилу на кладбище. Не зря мы с ней прочли столько всяких ужастиков.

– Подожди, успокойся, – ответила я. – Помнишь инструкцию по одежде малыша, которую нам прислали из Женевы? В ящиках пеленального столика и в сумке, которую мы отнесли в клинику, не было ни одной пары пинеток.

Пульче вздохнула с облегчением, немного приходя в себя.

– Но тогда чья же? Где она могла ее подобрать? – спросила она. – И зачем принесла нам?

Кошка смотрела на нас и била хвостом.

– Что скажешь, пантера? – спросила я, подсовывая ей под нос грязную пинетку. – Что мы, по-твоему, должны с ней сделать?

Липучка обнюхала пинетку, прямо как какая-нибудь ищейка, потом вышла на тротуар, остановилась и потянула носом в сторону улицы. Потом обернулась и посмотрела на нас. Добежала до метро, снова посмотрела в нашу сторону, понюхала воздух, сделала еще два-три шага и остановилась, как будто в ожидании.

– Она идет по следу, – сказала Пульче.

– И хочет, чтобы мы пошли за ней, – сказала я.

– Возьмем велосипед. Может быть, путь будет неблизкий.

Липучка свернула с улицы в маленький проулок. Машин здесь почти не было, и Пульче с Коломбой могли катить на своем велосипеде прямо по проезжей части.

Пульче пригнулась к рулю и не уставала крутить педали, Коломба следила за дорогой:

– Осторожно, тут люк! Машина, держись правее! Притормози – бордюр.

Липучка то и дело останавливалась понюхать дерево или фундамент дома, проверяла, не отстали ли от нее подружки, и снова припускалась галопом. Они ехали уже почти час. Центр города остался позади, начинались совсем незнакомые кварталы.

Наконец кошка остановилась у дверей небольшого дома в средневековом стиле. Понюхала каменные ступени, растения в кадках, обернулась, мяукнула и коснулась дверей лапой, словно подтвердила: «Здесь».

На табличке рядом с колокольчиком было написано: «Монахини-сакраментки. Миссионерский Орден г. Мехтильды». Пока Пульче ставила велосипед у стены, Коломба позвонила в колокольчик. Внутри послышался звук шагов, потом дверь открылась и на пороге появилась молодая монахиня.

– Добрый вечер. Чем можем быть вам полезны?

Я молчала, не зная, что ответить. Пульче – тоже. Не могли же мы сказать: «Спросите у нашей кошки».

Монахиня смотрела на нас и ждала. Откуда-то изнутри здания послышался плач ребенка. Может быть, это был приют? Тогда я вспомнила о пинетке и вынула ее из кармана.

– Случайно не ваша?

Монахиня посмотрела на нее с недоумением.

– Не думаю… – начала она.

Но в этот момент Липучка подпрыгнула, выхватила пинетку у меня из руки и, держа ее в зубах, кинулась внутрь.

– Что тут делает кошка?! – воскликнула монахиня.

Она повернулась и, оставив входную дверь открытой, поспешила по коридору за Липучкой. Мы с Пульче – за ней.

Скоро мы вошли в большую комнату – дормиторий, как потом объяснила мне сестра Ахилла, – где вдоль стен стояло много кроватей. Три молодые сестры (с той, что нам открыла, – четверо) толпились вокруг колыбели.

– Брысь! Брысь, кошатина! Поди вон! Прочь! – заголосили они.

Ребенок перестал плакать. Липучка стояла у колыбели и, выгнув спину, шипела на монахинь.

– Ну хватит! – прикрикнула на нее Пульче. – Будь хорошей кошкой. – Она взяла ее на руки и прижала к себе.

Липучка вырывалась и царапалась. В тот момент из-за поднявшейся суеты мы не обратили внимания на красно-желтую тряпочку у нее в зубах. Монахини шелестели своими одеждами и говорили наперебой.

– Да что же это! – негодовала сестра Бландина (как их зовут, я узнала потом). – Кто мог впустить сюда эту наглую кошку? Бог знает, сколько на ней блох и микробов!

– Смотрите, чтобы она не оцарапала Тали!2 – кричала сестра Крочифисса.

– А-а-а! Она положила на подушку дохлую мышь! – завопила сестра Этельтруда. – Какая гадость!

Я наклонилась над колыбелью, чтобы убрать «эту гадость» и… так и осталась с открытым ртом. То, что я увидела… Ну ладно, теперь по порядку.

В колыбельке лежал ребенок – пока ничего странного. Но! На нем была распашонка, которую связала Пульче. Да, та самая – потому что второй такой просто не могло быть. С дырочками на месте спущенных петель, с правым рукавом короче левого… А главное, с черными волосками кошачьей шерсти, вплетенными в желтую пряжу. Как там Ланч говорил? Пряжа «кошка-барашка».

Младенец разбрыкался и скинул с себя покрывальце. Одна ножка – голая, а на другой – белая пинеточка, в точности такая, как та грязная, принесенная нам Липучкой и лежавшая теперь здесь же на подушке.

И, как будто всех этих деталей было недостаточно, Пульче вырвала из пасти у Липучки красно-желтую «тряпочку» и показала ее мне:

– Гляди! Петушок Дьюка!

Я схватилась за край колыбели, чтобы не упасть. Голова кружилась так, как будто меня заперли в работающей стиральной машине. И мысли тоже крутились как сумасшедшие.

«Это невозможно. Карлито умер. Я видела его похороны по телевизору. Белый гробик, покрытый цветами, – его несли Мильярди и тибурон».

И снова: «Карлито умер. Это объявили в новостях, это сказал профессор Лулли, это сказала Тамара. И причину сказали. Порок развития. С этим ребенком все в порядке – здоровенький, прекрасный. Желтая распашонка ничего не значит. И петушок, как у Лео, – тоже. Кто-то в клинике мог взять их из нашего чемодана: какая-нибудь медсестра, уборщица, кто-то из медперсонала. И потом подарить монахиням (монастырям часто жертвуют подержанные вещи). А те облагодетельствовали одного из своих подопечных детей-сирот».

– Что это за ребенок? – спросила я.

Моим братом он не мог быть никак. Во-первых, мертвые не воскресают, а во-вторых, у этого младенца была темная кожа.

И не просто темная, а совсем черная – как у Лебебе, как у Джарры или у Аминаты Сенгор.

Глава вторая

– Девочка-найденыш, – откликнулась сестра Бландина, довольная тем, что Пульче взяла Липучку на руки. – Мы нашли ее возле мусорного бака пятнадцать дней назад, как раз в рождественскую ночь. Прямо как в сказке, – добавила она, как будто до сих пор не могла в это поверить.

– Сказка, которая могла закончиться трагедией. Не знаю, что это за люди такие! – вставила сестра Этельтруда. – В крайнем случае могли бы оставить в больничном боксе – в тепле и безопасности. Никто бы и слова им не сказал. На такой случай есть закон, предусматривающий полную анонимность.

– А эти положили ее в деревянный ящик из-под шампанского вместе с кожурой от бананов и прочими отходами и оставили возле бака рядом с мешками мусора! Такую крошечку, родившуюся несколько часов назад. Как можно быть настолько жестокими! – добавила сестра Ахилла.

– Хорошо еще, что в бак не бросили! – воскликнула Бландина. – А приехал бы мусоровоз! Как подумаю, мурашки по коже.

– А мусор-то был из элитного дома, – заметила сестра Крочифисса. – В ящике были еще пустые бутылки из-под шампанского, баночки от икры, почти нетронутая красная рыба, целые ананасы… Солома, которой раньше были переложены бутылки, и увядшая листва только и защищали малышку от холода.

– Как Младенца в яслях, – вздохнула сестра Бландина. – Вот мы и назвали ее Наталия[21], или просто Тали́.

– А откуда у вас эта желтая распашонка? И войлочный петушок из фетра? – не удержалась Коломба. – Кто вам их подарил?

– Никто. Распашонка на ней была. Кто-то все-таки подумал ее одеть и подложил петушка под голову вместо подушки, – объяснила сестра Крочифисса.

– Только не подумайте, что она так в ней все время и лежит, – испугалась сестра Этельтруда. – Мы каждый день ее стираем и просушиваем на батарее. А на это время заворачиваем малышку в теплое полотенце.

– А других одежек у нас для нее нет, ни новых, никаких. Мы живем бедно, и нам никто ничего не дарит, – печально заключила сестра Бландина. – Пинетки ей связала из остатков шерсти сестра Ахилла.

– Зато наш судья нам доверяет: сказал, что Тали может побыть у нас, пока семья, с которой он договорился, не вернется с рождественских каникул, – продолжила сестра Ахилла.

– Для такой девочки трудно было найти приемных родителей, – вздохнула сестра Крочифисса. – С нынешней кампанией против темнокожих, которую развернули каррадисты…

– До конца каникул осталось совсем немного. Тяжело нам будет расстаться с нашей Тали, – сказала сестра Этельтруда. – Но если это для ее блага…

С каждой сказанной монахинями фразой Коломба запутывалась все больше. И то и дело поглядывала на Пульче – понимает ли та что-нибудь? Но Пульче только мотала головой: «Бред. Ничего не понимаю».

Какому сумасшедшему могло прийти в голову утащить вещи Карлито для этой малышки, чтобы потом тут же от нее избавиться?

В это время в глубине дормитория открылась дверь, и вошли еще две монахини. Одна, очень старая, еле передвигалась, другая, среднего возраста, ее поддерживала.

– Слава Господу нашему Иисусу Христу, мать Норберта! – приветствовала старшую сестра Ахилла. – Эти девочки пришли за своей кошкой, и мы рассказывали им про Тали.

– Это наша настоятельница! Ей почти сто лет, – вполголоса сказала двум подружкам сестра Бландина.

– Слава воистину, – ответила на приветствие мать Норберта.

Она бросила взгляд на Пульче и Коломбу, прищурилась, собрав вокруг глаз множество мелких морщин, и, найдя очки в одном из потайных углублений своих одежд, нацепила их на нос…

– Какие симпатичные девочки… – начала она, но тут же оборвала себя и, указав перстом на Коломбу, воскликнула, потрясенная: – Но ты… Ты же вылитая Маэва!

Маэва?! Я никогда не слышала этого имени.

«У настоятельницы что-то не так с головой, – подумала я. – Со старыми людьми это случается, а ей почти сто лет. Или, может, она плохо видит даже в очках».

Маэва… Кто это? Остальные сестры, судя по их растерянному виду, тоже ни о ком таком не слыхали. Пульче наморщила лоб, как делает всегда, когда ей не удается понять или вспомнить что-то важное.

«Да, – подумала я, – как-то это все уже чересчур».

Тут сестра, вошедшая вместе с матерью Норбертой, приблизилась ко мне и, положив руку на плечо, стала внимательно разглядывать мое лицо. Даже коснулась бровей, носа и подбородка.

– Правда, – выговорила она наконец. – Как две капли воды. Когда мы в последний раз видели нашу Маэву, ей было двенадцать лет, и она была копией этой девочки. Как тебя зовут, дорогая? Кто твоя мама?

Но прежде чем я успела ответить, настоятельница протянула свою морщинистую руку и приподняла волосы у меня на затылке.

– Коломба! – воскликнула она. – Сестра Гервазия, у тебя глаза лучше моих, посмотри, нет ли у нее родимого пятна.

Откуда эта незнакомая женщина могла знать, что у меня на затылке под волосами есть родимое пятно? Мои обе тети по десять раз рассказывали мне, что, когда я только родилась, этот знак в виде птички у меня на затылке был виден так отчетливо, как будто был татуировкой: «Поэтому родители и назвали тебя Коломбой. Твой отец говорил, что это счастливое имя».

Папу умиляло, что у мамы была такая же «птичка», только немного посветлей, и тоже на затылке. А когда родился Лео, голубка оказалась и у него.

«У вашей мамы очень памятливые гены, – говорил папа. – И я рад, что вы в этом смысле пошли в нее».

Все эти мысли и воспоминания промелькнули в моей голове с быстротой молнии. Сестра Гервазия наклонилась ко мне так близко, что чуть не уткнулась носом в затылок.

– Есть! Есть! – возликовала она.

Вдруг с другого конца дормитория раздался молодой голос сестры Бландины:

– И у Тали есть! Просто невероятно!

Она взяла малышку на руки и подошла к нам, поддерживая ей головку, чтобы нам был виден затылок.

– Да, родимое пятно в виде летящей птички! – взволнованно проговорила сестра Крочифисса. – Мы заметили его еще той ночью, когда принесли Наталию в монастырь и стали купать ее в первый раз.

Меня бросило в пот. Щеки горели, сердце колотилось, ком в горле не давал дышать. Я уже совсем ничего не понимала во всей этой истории.

Настоятельница взяла Тали на руки и поцеловала ее прямо в «знак предков».

– Я как-то раньше не замечала. Но ведь она вылитая Китукси, – пробормотала она. – Просто не отличить.

– Китукси?!

Глава третья

Но вся эта суета не отвлекла сестру Гервазию.

– Как тебя зовут, девочка? И как зовут твою маму? – повторила она.

– Меня зовут Коломба Тоскани, – ответила Коломба, – а маму – Эвелина. Эвелина Бальди до замужества.

– Вот видишь, Эвелина. Эва. Маэва. Когда Бальди ее удочерили, то изменили ей имя, но только чуть-чуть, – сказала сестра Гервазия.

Коломба вздрогнула.

– Удочерили? Вы говорите о ком-то другом. Наша мама росла в своей родной семье. Если бы это было не так, нам бы сказали.

– Возможно, она сама об этом не знает, – невозмутимо ответила монахиня. – Раньше было не принято говорить с детьми о таких вещах. Но уверяю тебя, что это правда. Потому что я лично, по распоряжению Ювенальной юстиции, принесла Маэву в дом Бальди, когда ей исполнился почти годик.

Мне хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться. Все это было совершенно невероятно. Откуда эта сестра Гервазия могла знать мою маму и дедушку с бабушкой? Значит, она все придумала? Может быть, этот монастырь – специально для сумасшедших монахинь? Тогда надо поскорее бежать отсюда и постараться забыть все, что мы тут видели и слышали.

Но эта черная девочка в желтой распашонке и с петушком Дьюка – как можно ее забыть? От ее улыбок я готова была растаять, хоть и знала, что улыбка младенца – это просто непроизвольное сокращение мышц.

– Хочешь подержать ее на руках? – спроси ла мать Норберта, передавая мне Тали. – Только сядь на этот стул. И твоя подружка пусть присядет. Потому что вам предстоит выслушать довольно длинную историю. Сестра Гервазия подтвердит, что за несколько минут тут не управиться, хотя сестре Бландине уже не терпится пойти купать Тали.

– Садитесь и вы, сестры, – сказала сестра Гервазия. – Ручаюсь, что история матери Норберты будет поинтересней всех тех, что вы обычно рассказываете мне после вашей любимой телепередачи. Той, где потерявшиеся родственники снова находят друг друга. Надеюсь, до слез тут не дойдет, но без сюрпризов, обещаю, не обойдется.

Первым сюрпризом было, конечно, то, что почти все сестры оказались почитательницами Камиллы Гальвани.

Пульче тоже села, держа на руках Липучку. Одной рукой она придерживала ее, чтобы не сбежала, а другой гладила, отчего наша кошка вскоре успокоилась и начала громко мурчать.

Рассказ настоятельницы

– Вы, наверно, знаете, – начала свой рассказ мать Норберта, – что мы принадлежим к монашескому миссионерскому ордену. Сразу после посвящения меня направили в Африку, где я почти тридцать лет проработала в нашей миссии на берегах Нигера. Там я преподавала в женской школе – учила читать и писать маленьких девочек, подростков и даже взрослых женщин.

Однажды, когда мы записывали в школу новых учениц, пришла девушка лет семнадцати с привязанной к спине малышкой. «Я буду ходить в школу, если мне разрешат брать с собой дочку, – сказала она. – Мне не с кем ее оставить».

Эту молодую маму звали Хена. Я знала ее в лицо, потому что она была самой красивой девушкой деревни. Еще мне было известно, что она не замужем и живет вместе со своей очень старой и больной матерью.

«Кто отец девочки?» – спросила я, надеясь уговорить его жениться на ней и помочь в воспитании дочки. Наш долг, как вы знаете, помогать людям жить по законам Бога и церкви.

«Отец Китукси ушел и больше не вернется», – ответила Хена.

Тогда я еще плохо знала местный язык и подумала, что, может быть, здесь так говорят об умершем. Я сказала этой девушке, что, когда ее мать тоже перейдет в мир иной, они с дочкой могут найти приют у нас в миссии. Она была так молода, что мы вполне могли предоставить ей кров вместе с другими детьми-сиротами.

Спустя несколько месяцев отец Анаклет крестил маму с дочкой, и я стала крестной. Когда он стал обливать Китукси водой, я в первый раз увидела это родимое пятно: белое, похожее на летящую голубку. И Хена объяснила мне, что такой же знак был у отца девочки.

«Трогательная история, – подумала я. – Но при чем тут мы – я и моя мама? Мы – итальянки. Да, у нас тоже есть похожее пятнышко, ну и что? На свете полным-полно людей с родимыми пятнами самой разнообразной формы».

Хена и Китукси, больше похожие на сестер, чем на маму и дочку, выросли в нашей миссии. Обе были очень умными, старательными и обожали музыку. Сестра Ираида привезла из Италии орган для нашей миссионерской церкви, и обе научились вначале играть на нем со слуха, а потом читать ноты и сочинять свою музыку. Отец Туллий даже сравнивал их со святой Цецилией. А как они пели религиозные гимны – заслушаешься! Мелодии и песни своей земли они тоже хорошо знали и пели. В деревне они не пропускали ни одного праздника и всегда плясали до упаду. За это отец Анаклет сердился на них и грозился выгнать из миссии. Из Италии тем временем приехала сестра Гервазия и тоже привязалась к «двум Цецилиям», как многие в миссии их теперь называли.

Китукси выросла еще большей красавицей, чем ее мать, и, когда ей исполнилось шестнадцать лет, ее попросил в жены преподаватель мужской школы – местный юноша из богатой семьи, владевшей не одним стадом коров. Его все уважали и в деревне, и в миссии. Звали его Тилай.

Не прошло и года с их свадьбы, как Тилай упал с крыши во время починки кровли и умер. Китукси жила теперь у его родителей и через несколько месяцев должна была родить своего первенца. Мы очень переживали за нее. И, как назло, в нашей миссии в Италии решили в это время отозвать нас обратно – меня и сестру Гервазию. Обет послушания требовал от нас вернуться, хотя мы всей душой привязались к Африке. Хена осталась работать в школе при миссии – преподавала музыку.

Особенно обидно было уехать, не дождавшись рождения ребенка Китукси. Но все уже было готово к отъезду, со дня на день ждали прибытия грузовика, который доставит нас в Лагос. Оттуда мы должны были отплыть на корабле в Европу. Но внучка Хены решила родиться на свет раньше срока. Еще раньше сестра Гервазия настояла на том, что, когда у Китукси начнутся схватки, Хена приведет ее рожать в медицинскую часть при нашей миссии.

Дочке Китукси повезло родиться у нас, а не в доме родителей отца, где роды принимали бы женщины из деревни. Таким образом никто, кроме нашего доктора, не видел, что девочка родилась с абсолютно белой кожей – такой белой, что можно было видеть все жилки на просвет. На затылке у нее тоже было родовое пятно – и тоже голубка, но не белая, а кофейного цвета.

«Альбинос!» – поразились мы с сестрой Гервазией.

Мы с ней знали, что в этой деревне, как и во многих других частях Африки, существует поверье, что альбиносы приносят несчастье. Если даже им удавалось остаться в живых, судьба их в своем сообществе складывалась, как правило, очень печально. К сожалению, расистские предрассудки существуют не только среди белых.

Хена, однако, поведала нам, что правда заключалась в другом (хотя от этого было, конечно, не легче). Оказывается, отец Китукси был белым. Он прожил в их деревне несколько месяцев и потом вернулся в Европу или в Америку. Тут молодая бабушка не могла сказать ничего определенного.

Рассказ Хены

– Он – не плохой. Когда он уезжал, то не знал, что я беременна. Я и сама тогда этого не знала. Если бы я ему об этом сказала, он, может быть, и остался бы. Купил бы мне корову и помог растить ребенка. А в случае необходимости забрал бы ребенка с собой.

Все месяцы до родов я боялась, что у меня родится малыш с белой кожей. Тогда я была одна, ничего не знала о миссии и, если бы такое случилось, не смогла бы защитить его от односельчан. Ребенку-мулату здесь пришлось бы несладко.

Когда родилась Китукси, я вздохнула с облегчением – кожа у нее была еще темнее, чем у меня. От отца она унаследовала только голубку. Все эти годы я надеялась, что наша африканская кровь победила белую. Молилась, чтобы и в этот раз ребенок родился, как все, или хотя бы мулатом – ведь отец у него тоже был черным. Но тут африканская кровь решила посторониться и пропустила вперед белую кровь дедушки моей внучки. Бедная девочка! Теперь семья Тилая подумает, что Китукси изменила своему законному супругу с каким-то злым духом и что мать и дочь надо изгнать из деревни или, еще того хуже, принести в жертву местным богам.

Продолжение рассказа настоятельницы

Мы в миссии не очень удивились, потому что знали об этом явлении. Оно особенно распространено в Латинской Америке, где с приходом испанцев в брак вступали люди с разным цветом кожи. При таком смешении кровей бывает так, что внешние признаки одного из родителей остаются скрытыми в течение нескольких поколений и лишь потом неожиданно резко проявляются в ком-нибудь из потомков. Это могут быть и черты лица, и цвет глаз какого-нибудь дедушки, прадедушки или прапрадедушки. Или, как у дочки Китукси, цвет кожи какого-нибудь близкого или дальнего родственника, причем в чистом, беспримесном виде. В Латинской Америке этот феномен называется «torna atras», что в переводе с испанского означает «возвращение назад», а человек, родившийся в семье, где все отличаются от него цветом кожи, – торнатрасом.

Я навострила уши: это слово – торнатрас – показалось мне знакомым, как будто я где-то его уже слышала. Но где и когда, вспомнить не удавалось. Вся моя жизнь, до Генуи, в Генуе и в Упрямой Твердыне, все, что успело со мной произойти до того, как Липучка привела нас в этот монастырь, показалось мне запутанным сном, который, стоит только проснуться, начинает расплываться, рассеиваться и постепенно совсем стирается из памяти.

Рассказ сестры Гервазии

– По-моему, матери Норберте нужно немного отдохнуть, поэтому, если вы не возражаете, я закончу рассказ за нее, – подала голос сестра Гервазия. – Если вкратце, Хена и Китукси были в ужасе оттого, что родители Тилая могут отказаться от новорожденной девочки, а совет старейшин постановит избавиться от нее.

«Мы должны уехать. Возьмите нас с собой в Европу», – взмолились они.

Легко сказать. У нас не было на это разрешения ордена, у них не было необходимых документов для въезда в Италию, и получить их было почти невозможно. А грузовик из Лагоса должен был приехать за нами уже на следующий день.

«Тогда возьмите хотя бы девочку. Она такая крошечная, что вы легко спрячете ее среди багажа», – вся в слезах, попросила Китукси.

Вначале эта мысль показалась нам безумной: жестоко было разлучать малышку с матерью. Но еще более жестоко было бы оставить ее в Африке, где самой ее жизни угрожала опасность. Среди вещей матери Норберты нашлась клетка, приготовленная для обезьянки, которую отец Туллий хотел передать через нас Ватиканскому питомнику. Все прививки и документы были в порядке, все печати на месте. Обезьянку мы выпустили на волю, а в клетке, закрытой накидкой от солнца и сквозняков, отправилась в путь дочка Китукси. Когда те или иные наши спутники слышали ее хныканье, они думали, что это обезьянка, и говорили: «Бедная! Как-то она перенесет римскую зиму! Еще чего доброго заработает туберкулез или двойное воспаление легких».

На границе мы показали таможенникам книжечку с прививками от тропических болезней и сказали, что обезьянка очень агрессивная. Они даже не попросили нас поднять полог и пропустили без дальнейших вопросов.

Прибыв в Италию, мы написали в питомник Ватикана, что обезьянка сбежала по пути, а что касается девочки – пришлось сказать, что мы нашли подкидыша у дверей нашего монастыря сразу после возвращения. Двойная ложь, конечно. Священник на исповеди наложил на нас епитимью, каждая из нас должна была прочесть две тысячи семьсот тринадцать венков розария[22]. Но главное, это помогло нашей подопечной – она автоматически получила итальянское гражданство и вскоре была взята на воспитание любящей и заботливой итальянской семьей.

– А что потом стало с Хеной и Китукси? – спросила Пульче.

– К несчастью, несколько месяцев спустя после нашего отъезда в их деревне случилось сильнейшее наводнение. Все постройки, включая нашу миссию, смыло до основания. А всех обитателей унесло в море волнами. Выжить не удалось никому, – печально ответила монахиня. – Так что малышке вдвойне повезло, что мы увезли ее в Италию. Утонула бы вместе со всеми наша маленькая Маэва.

Коломба подпрыгнула на стуле:

– Маэва?!

– Ну да, Маэва. О ней мы и рассказывали. О твоей маме. Она и есть Маэва. Неужели ты так и не поняла? – спросила сестра Гервазия.

– Ты внучка Китукси и Тилая, правнучка Хены, – добавила настоятельница.

– …И сестра Тали, – торжествующе заключила Пульче. – Я сразу так подумала, когда увидела пинетку, петушка и это родимое пятно. Только не поняла, почему у нее кожа черная. Значит, ее гены тоже сделали скачок назад, вспомнив цвет кожи двух африканских прародителей и трех прапрародителей.

Тут я вспомнила слова тибурона, сказанные той ночью по телефону. «Или измена, или торнатрас» – вот что он сказал. А я не знала этого слова и расслышала «торнатаз». Долго же нам пришлось искать эту несуществующую тропическую болезнь! Моя сестренка Тали, которую я держала сейчас на руках и которая только что пописала мне на ноги (они что, не знают, что в мире существуют подгузники, эти монахини?), – она и была торнатрасом.

Девочка. Я вспомнила мамины слова. УЗИ не давало оснований с уверенностью говорить о Карлито или о Джанриккардо. И там не было ни намека на какой-то порок развития. Этот «порок» они изобрели сами, чтобы не показывать ей ребенка.

Представляю, как взбесился этот гад, когда увидел, что у него родилась девчонка, да еще и черная! Теперь я понимаю, почему он не мог назвать эту «макаку» своей дочерью. И почему радовался, что «ее уже нет». Поверил ли он в то, что она умерла? Кто убедил его в этом? Тамара? Тибурон? Ладно, Мильярди был негодяем, но не до такой же степени, чтобы выбросить на помойку новорожденную девочку (возможно, собственную дочь) из-за каких-то там выборов и ломать потом комедию на похоронах, неся пустой гроб и проливая слезы на публику перед фотографами и телекамерами.

Хотя… хотя… В книге о рабстве в Америке, которую мне давал почитать Ланч, рассказывалось, как плантаторы брали силой цветных рабынь и потом продавали родившихся у них детей вместе со скотом, мешками хлопка и разными другими товарами, хотя они точно знали, что эти маленькие мулаты – их собственные дети!

Бедная мама, Эвелина, Маэва. Если Мильярди сам выбросил ребенка вместе с мусором…

«Тали, – мысленно пообещала я сестренке, – знай, что я больше никому не дам тебя в обиду. Все Риккарди этого мира не достойны и капельки твоего „пись-пись“. Никогда о них не думай. Отныне и навсегда ты – Тоскани, как я и Лео».

– Удочерила Маэву, как вы понимаете, семья Бальди, – продолжала свой рассказ сестра Гервазия. – В течение двенадцати лет мы с матерью Норбертой еще как-то следили за судьбой нашей «обезьянки», как мы ее ласково называли. Время от времени приходили к ее школе, чтобы увидеть нашу девочку хотя бы украдкой. Она выросла такая красивая. Наверняка мама показывала тебе свои фотографии в этом возрасте, Коломба. Она была в точности, как ты сейчас. Училась хорошо и казалась довольной и счастливой. Потом Бальди переехали в другой город, и больше мы о них ничего не слышали.

Глава четвертая

Сестра Гервазия закончила свой рассказ.

– А сегодня нам повезло познакомиться с двумя дочками нашей Маэвы. Одна – белая, другая – черная! – воскликнула настоятельница и, повернувшись к Коломбе, спросила: – Что сейчас делает мама? Расскажи, пожалуйста. Кто ее муж? Есть ли еще дети? Где вы сейчас живете?

Странно, что кто-то еще в Италии не знал, по часам, что делает моя мама на протяжении каждого дня. Неужели эти монахини ничего не слышали «о самой красивой женщине в мире»? Не видели ее по телевизору? Неужели не узнали ее с крашеными волосами? Если они сразу узнали во мне ее дочь, то должны были хорошо помнить ее в лицо.

– Телевизор у нас смотрят только молодые, – объяснила мать Норберта. – Мы, две старушки, уже много лет держимся подальше от этого ящика, по которому передают только ложь и всякую ерунду. А наши молодые сестры до сегодняшнего дня ничего не знали о той давней истории. Стали бы мы им рассказывать об ошибках нашей молодости. Если, как ты говоришь, твоя мама сделалась такой известной, то сестра Бландина, сестра Этельтруда и остальные, конечно же, должны ее знать. Но поскольку они ничего не слышали о ее прошлом, то не могли догадаться, что она имеет какое-то отношение к подкинутой нам на Рождество малышке.

Молодые монахини все еще не могли поверить, что Тали и Коломба – дочки знаменитой Эвелины Риккарди.

– Извини, – заметила сестра Этельтруда, – но у нас нет никакого желания голосовать за твоего отца и за его партию. Мы категорически не согласны с программой этих каррадистов.

– Он ей не отец! – опередив подругу, перебила монахиню Пульче.

И быстро рассказала про кораблекрушение, про переезд Тоскани в Милан и про второй брак синьоры Эвелины.

– Вот оно как, – сказала сестра Крочифисса. – Тогда, надеюсь, ты не обидишься, Коломба, если мы скажем, что твой отчим лицемер и врун.

– Он и его шеф не устают выставлять себя единственными защитниками семьи и веры. Но этим каррадистам вообще неизвестно, что такое милосердие и справедливость! – с возмущением заметила сестра Ахилла. – Они язычники и идолопоклонники. Их боги – это власть и деньги. Чтобы разбогатеть, они готовы на все и делиться ни с кем не собираются. А власть им нужна, чтобы оберегать свои полные кормушки от толпы голодных.

– Молодые каррадисты говорят о христианских ценностях, а потом вечером идут бить волонтеров благотвортельного общества «Каритас», помогающих иммигрантам, – подхватила сестра Бландина. – А разговоры о семейных устоях? Сколько топ-моделей соблазнил и бросил Риккарди и его коллеги с телевидения! Твой отчим думает, что никто не знает об их делишках? Даже в парикмахерскую не надо ходить, чтобы быть в курсе. По тому же телевидению только и передают, что всякие скандалы и сплетни. А «герои» даже и не скрывают этого, наоборот, почитают за доблесть.

– Известно, что сам Каррада изменяет своей жене со всякими вертихвостками, тоже мне, старый козел! – заключила сестра Этельтруда.

– Как же нашу Маэву угораздило попасть в сети к этим негодяям? – покачала головой сестра Гервазия. – Она же совсем не такая, как они. И как может дочь Китукси и внучка Хены быть каррадисткой!

– Я тоже уверена, что Эвелина в душе добрая и искренняя, – сказала настоятельница. – Вот мы тут болтаем, а она в это время мучается и не может пережить смерть ребенка, который на самом деле жив и здоров. Коломба, ты должна сейчас же позвонить маме и рассказать ей о Тали.

Я с неохотой (так хорошо было держать на руках этот теплый и чуть-чуть мокренький кулечек) передала сестренку на руки сестре Крочифиссе и пошла к телефону. Но, глянув на настенные часы, висевшие в дормитории, остановилась. Девять часов. В это время мама должна быть вместе с Риккардо в студии «Телекуоре», куда их пригласили в первый раз после «смерти Карлито». Это была еще одна предвыборная беседа в гостиной «Сюрпризов и слез». Телефоны они почти наверняка отключили.

Чтобы проверить, действительно ли мама находится в студии, я попросила монахинь включить телевизор, и мы переш ли в комнату для приема гостей. Тали пора было спать, и она начала кукситься. Услышав хныканье, Липучка забеспокоилась и, сбежав от Пульче, вскарабкалась на плечо сестре Крочифиссе и принялась обнюхивать личико Тали, щекоча его усами. От этого моя сестра сразу успокоилась и улыбнулась. Да, я знаю, что у новорожденных непроизвольно сокращаются мышцы, но Липучка этого не знала и осталась довольна.

Когда Тали начнет говорить и ползать, мы научим ее кошачьей игре Лео. Только ей нужно будет говорить немного по-другому: «Ты – черная пантера, уаааргх! А я – черная девочка».

Сестра Ахилла нажала на кнопку пульта, экран включился, и в кадре появилось крупным планом лицо Камиллы Гальвани. Сейчас она смотрела в камеру и говорила, обращаясь ко всем телезрителям:

«Наша съемочная группа, которая, как вы помните, отправилась на поиск и обитателей нового эфемерного острова, сообщает, что с самолета было замечено маленькое поселение с пятью жителями. Как только нашей команде удастся с ними связаться, они будут приглашены в студию, чтобы поделиться со всеми своей удивительной историей. Пока нет никаких предположений, сколько времени они находятся на этом пустынном кусочке суши и как там оказались».

– Смотрите! Новая Фердинандея! – воскликнула мать Норберта. – Эти вулканические процессы всегда казались мне чем-то удивительным. Вот интересно, сколько этот новый остров продержится. Все же зря мы, наверно, сестра Гервазия, никогда не смотрим с тобой телевизор. Думаю, научные передачи не такие идиотские, как остальные.

Пульче засмеялась и подмигнула Коломбе. Но та была целиком сосредоточена на экране, ожидая появления в телегостиной мамы и отчима. Долго ждать ей не пришлось.

«Нашим сегодняшним гостям тоже выпало на долю тяжелое испытание», – произнесла Камилла Гальвани.

Телекамера показала целиком всю студию: Риккардо Риккарди и его жена расположились в креслах из прозрачного плексигласа.

– Маэва! Как сильно выросла! И как похожа на свою бабушку Хену! – мгновенно ее узнав, воскликнула сестра Гервазия. – Наша «обезьянка»! Не могу поверить!

– Только чего ради она обесцветила себе волосы?! – почти одновременно с ней воскликнула мать Норберта.

– Не знаешь, сколько будет продолжаться программа? Когда она должна закончиться? – спросила у Коломбы Пульче. Вообще-то она знала сама, но спросила для большей уверенности.

– Обычно к полуночи.

– Тогда мы успеем заявиться в студию и показать Тали ее родителям прямо во время передачи. В прямой трансляции, перед семью миллионами телезрителей, – засмеялась Пульче. – Не знаю, насколько это понравится твоему отчиму, но мама точно будет счастлива.

– Мы поедем с вами, – деловито вмешалась сестра Бландина. – Все вместе. У монастыря есть свой фургончик на колесах, и я имею честь быть его водителем.

Глава пятая

Думаю, если бы Мильярди мог уничтожить нас на месте лучом смерти или сам исчезнуть, как Дракула при первом проблеске дня, он бы это сделал. Сию же минуту, прежде чем мы успели произнести хоть слово. Потому что он узнал Тали и понял, что сейчас произойдет. Кем мой отчим точно не был, так это тугодумом.

Проникнуть на «Телекуоре» оказалось несложно. Благодаря фотографиям во всех газетах и журналах и на предвыборных плакатах вахтеры знали меня почти как родную и пропустили со всеми моими спутницами. Монахини расположились в комнате для гостей, а Пульче и я с сестрой на руках направились к звукоизолирующей двери студии. Липучка кралась за нами.

Вверху над дверью светилась надпись: ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ. Теоретически входить туда было запрещено, но я знала, что если осторожно повернуть ручку двери и пройти на цыпочках за всеми бутафорскими конструкциями, то можно, если повезет, добраться незамеченными до середины студии.

В ту ночь все, кто смотрел по телевизору программу Камиллы Гальвани, присутствовали при настоящей сенсации в прямом эфире. Сперва многие подумали, что все подстроено, но уже после первых нескольких секунд стало ясно, что это не так. Крик радости, вырвавшийся у синьоры Эвелины, и искаженное яростью лицо Риккардо Риккарди – так сыграть было бы не под силу никакой актрисе и никакому актеру.

Поначалу все шло своим чередом. Перед телезрителями сидели главный кандидат и его супруга: она – как всегда, отрешенно-молчаливая, он – по трехсотому разу объясняющий, почему нужно выдворить из Италии всех цветных и черных. И вдруг какая-то неясная фигура, а вслед за ней – другая пересекли экран, загородив собой будущего губернатора и его жену. Через несколько секунд объектив телекамеры автоматически перефокусировался, и телезрители смогли увидеть со спины двух девочек-подростков. Одна из них показала звездной паре какой-то сверток.

«Мама, Карлито не умер! Только это девочка. И у нее есть родимое пятно-голубка!»

В этот момент оператор быстро раздвинул кадр, показав всю студию. Изумленная Камилла Гальвани поднялась со своего места, чтобы разглядеть новоприбывших. Синьора Эвелина протянула вперед руки, и все услышали ее зазвеневший от волнения голос:

«Моя девочка! Риккардо, смотри, какая у нас прекрасная девочка!»

Телекамера сосредоточилась на кулечке, перешедшем из рук девочки к Эвелине Риккарди: на экране появился отогнутый край одеяльца и черное личико. А из-за кадра раздались яростные вопли Риккарди:

«Стоп! Остановите! Подлый обман! Это не моя дочь! Режиссер! Прекратите трансляцию! Выключите свет! Свеееет!»

Режиссер еще сомневался: с одной стороны, требование важного гостя, с другой – его собственный многолетний опыт, подсказывающий, что нельзя упустить такую нежданно свалившуюся сенсацию.

И прежде чем на экранах телевизоров наступила ночь, телезрители успели увидеть вопящего и машущего руками перед телекамерами Риккардо Риккарди, потом, крупным планом, синьору Эвелину, целующую в экстазе черную макушку дочери (дочь? этот негритенок?), и, наконец, яростно брыкающиеся ноги Риккарди с вцепившейся ему в брюки какой-то неизвестной черной кошкой.

(Виктор Гюго, смотревший телевизор у себя дома и поначалу страшно рассердившийся на внучку за несанкционированное вторжение в телестудию, в этот момент не выдержал и разразился громоподобным смехом.)

Потом внизу потемневших экранов появились слова:

По независящим от нас

техническим причинам

мы вынуждены прервать передачу.

Приносим телезрителям наши извинения.

Не переключайтесь на другой канал.

Мы возобновим трансляцию, как только будет возможность.

Прошла еще пара минут, в течение которых семь миллионов итальянцев (среди которых были «девчонки» Тоскани, джакузи и обитатели Упрямой Твердыни) ломали себе головы над увиденным. Потом слова внизу экранов исчезли и появилась заставка старого-престарого американского сериала «Бонанца». Его показали целиком – все серии подряд, и их хватило аж до утра следующего дня.

Мильярди не захотел признать мою сестренку своей дочерью. Даже когда я рассказала ему, что родителями мамы были не Бальди, а Тилай и Китукси, и попыталась объяснить что такое торнатрас.

Мы все еще находились в «гостиной» Камиллы Гальвани, но сама она, испугавшись моего разъяренного отчима, куда-то смылась вместе с техниками, оставив нас решать наши семейные проблемы без посторонних. По-моему, в глубине души она была очень довольна этой историей, приключившейся с ее экс-противником. Может быть, она нас подслушивала с помощью какого-нибудь встроенного микрофона, шпионила за нами. Или уже начала рассказывать направо и налево всякие небылицы.

У меня и у мамы не было секретов, которых мы могли бы стыдиться. А вот Риккардо был в панике: что скажут телезрители, которых так настойчиво убеждали в смерти маленького Джанриккардо? К тому же он категорически отказывался признать, что мамины родители, его теща и тесть, были африканцами.

– Выходит, я женился на белой африканке! – вопил он. – Как я могу сказать такое моим избирателям? Я, Риккардо Риккарди, подло обманут какой-то африканской прохвосткой, перекрасившейся, чтобы скрыть свое истинное происхождение. Вот почему ты терпела этих черных среди твоих жильцов! Потому что вы с ними одного поля ягоды.

Я думала, что мама снова ударится в слезы, станет унижаться, просить у него прощения, оправдываться, что у нее самой никогда не было желания становиться блондинкой…

Но, как видно, подлая история с Тали вывела ее из гипноза и вмиг перечеркнула иллюзию «большой любви» к королю телеэкрана. Я и не заметила, как она превратилась в львицу, готовую бесстрашно встать на защиту своих детенышей.

– Думай что хочешь! – с презрением ответила мужу Эвелина. – И делай что хочешь. Меня это уже не интересует. Потому что я завтра же подаю на развод.

– Заявление на развод подам Я! И потребую признать отцовство недействительным! – завопил с искаженным лицом Риккарди. – Не ду май, что тебе удастся выжать из меня деньги на воспитание этой черномазой, которую ты прижила с каким-то там дикарем, вышедшим из саванны!

– К сожалению, у девочки нет другого отца, кроме тебя, Риккардо, – с невиданным прежде хладнокровием отвечала синьора Эвелина. – Но ей такого не надо. А я сочту для себя за честь быть ее единственной опорой. Не сомневаюсь, что Лео и Коломба будут мне помогать. И мои золовки, и синьор Петрарка, и Пульче, и вся Упрямая Твердыня. Ты нам совершенно не нужен. Иди на все четыре стороны. Ты нас не знал, и мы тебя не знаем.

– А ты подумала о моих избирателях? Что скажут они? Ты погубила меня, проклятая аферистка, понимаешь ты это или нет?!

– Коломба! Пульче! Мы идем домой. Липучка, эй, мы уходим, – спокойно произнесла синьора Эвелина, даже не посмотрев в сторону Риккарди.

У выхода из студии нас ждала толпа фотографов и журналистов. Они атаковали нас своими фотокамерами со вспышками и чуть не повыбивали зубы микрофонами.

– Заявление для печати, синьора Риккарди!

– Как могла родиться черная девочка? Вас это не смущает?

– Где вы прятали ее все это время?

– Кого вы боялись? Мужа или общественного мнения?

– Что вы будете делать теперь, когда обман раскрылся? Сдадите ее в приют?

Мы не ответили ни на один из этих вопросов. Мама подняла Тали на руках, так что на несколько секунд она была открыта для камер фотографов.

– Я горжусь моей дочерью и не собираюсь ни от кого ее прятать, – заявила она. – Смотрите, какая она прекрасная!

С трудом пробившись через толпу, мы влезли в фургончик, где нас уже ждали монахини-миссионерки. Сестра Бландина включила мотор, мы рванули с места, и маму бросило прямо в объятия настоятельницы.

– Маэва! – закричала мать Норберта.

Мама ее не узнала: она не могла помнить ни Африки, ни своего прибытия в Италию. Но настоятельница и сестра Гервазия кинулись к ней со слезами, а сестра Ахилла, которая была вообще ни при чем, от переизбытка чувств чуть не потеряла сознание.

Пока мы ехали к тетям по ночному Милану, мать Норберта заново рассказала историю Хены и Китукси. Теперь уже молча плакала мама, представив себе этих «двух Цецилий», которые ради ее спасения согласились разлучиться с ней навсегда.

– Настоящая материнская любовь такая – ничего для себя, все для ребенка, – произнесла она наконец. – И мне повезло, что Бальди так любили меня, не нарушая при этом моей свободы делать выбор и совершать ошибки. Как жаль, Коломба, что вы с Лео не застали своих бабушек и дедушек. Ни итальянских, ни африканских…

Мы не поехали в Упрямую Твердыню. Не было никакого желания столкнуться с еще одной толпой репортеров и тем более – с Мильярди и его преследами.

Идея попроситься пожить у «девчонок», пока буря не утихнет, принадлежала Пульче. Тем временем адвокат Паллавичини даст ход делу о разводе, а Ланч с помощью наших жильцов перенесет наши вещи в прежнюю квартиру на втором этаже – к счастью, там все пока оставалось по-старому.

Тети встретили нас поцелуями, объятиями и бурными восторгами по поводу «неописуемой» красоты Тали. Они никогда не умели сдерживаться.

– Ах, как бы порадовался такой дочурке Альваро! – со вздохом произнесла потом тетя Динучча.

Сестра Бландина на своем фургончике отвезла домой Пульче, а возвращаясь, захватила Лео, который смотрел сенсацию по телевизору вместе с «вампирами» и никак не мог успокоиться.

Узнав от нас, что на след Тали напала Липучка, мой брат схватил кошку и стал вопить и скакать по комнате вместе с ней.

– Триумфальный танец в честь нас, кошачьих, – объяснил он и потом нежно прорычал ей в бархатный носик: – Я – лев, ты – черная пантера. Уаааррргх!

Специально для Лео, «девчонок» и женихов сестра Гервазия и настоятельница по третьему разу рассказали всю историю маминого происхождения.

– Знаете что? – выслушав ее до конца, воскликнул Араселио. – У нас в Латинской Америке бывает, что у черная пара родиться белый ребенок или наоборот. Мы называть этот – «торнатрас».

– И чего ж было не вспомнить об этом, когда мы ломали себе голову над «торнатазом»? – возмутилась тетя Мити.

– Perdona me[23], Мити́н а, mi amor, – ответил ей жених. – Просто… я тогда не знал, что ла нинья, ла… девочка, иметь la piel negra[24]. Я думал, она мертвый, и искал смертельный болезн. А черный кожа не есть болезн. И от черный кожа никто не умирать.

Глава шестая

На следующий день Лео и Коломба не пошли в школу – очень уж хотелось побыть с мамой и новой сестренкой. К тому же лучше было переждать, пока джакузи с их наглым любопытством слегка успокоятся.

Во время утреннего тележурнала синьора Эвелина включила по привычке телевизор. Единственной новостью, обсуждавшейся у Камиллы Гальвани, был «вчерашний ночной скандал, который нам посчастливилось показать вам в прямой трансляции». Кадры ночного эфира следовали один за другим вплоть до самой кульминации, причем комментатор всячески оправдывал Риккардо Риккарди, выставляя его невинной жертвой.

Официальная версия заключалась в том, что бедненький Мильярди был окручен опытнейшей африканской авантюристкой, выбелившей себе кожу с помощью какой-то специальной химии, как у Майкла Джексона. Они на полном серьезе утверждали, что мама использовала приворотную магию йоруба, что-то типа галлюцинаций и коллективного гипноза, чтобы околдовать Риккардо, а заодно и всех итальянцев.

Они в самом деле считают всех людей за идиотов?

Они переключили канал. По «Амике» показывали интервью с Каррадой. Кипя негодованием, тот разоблачал очередные козни иммигрантов: теперь они внедряются в семьи итальянцев, подкидывая в их мирные гнезда своих черных кукушат, чтобы те выпихивали оттуда законных белых птенцов.

Его точка зрения была абсолютно понятна: новорожденная никак не могла быть дочерью Риккарди. Налицо была супружеская измена этой прохвостки с дикарем ее собственной расы.

– Это наступление на святая святых нашей итальянской цивилизации. Вы должны защитить себя! – вопил Каррада. – И единственный способ это сделать – проголосовать за нашу партию. Голосуйте за Риккардо Риккарди. Именно теперь, когда ему пришлось испытать все на собственной шкуре, он сможет выстоять и победить нашего общего врага!

– Шкура он и есть. Предатель, отказавшийся от собственной дочери. Но голосовать за его шкурнические интересы никому не интересно, – заметила тетя Динучча, которая еще не ушла на работу, потому что ее смена начиналась только в полночь.

Они стали нажимать на кнопки и переключать каналы в надежде услышать независимое мнение. Наконец на одном из местных каналов с пропадающим то и дело звуком и изображением нашелся какой-то врач, который объяснял феномен торнатраса.

«Многие ученые полагают, – говорил он, – что для того, чтобы мог проявиться этот феномен, нужно, чтобы у обоих родителей был черный предок. Пусть даже многие поколения назад. Но и у отца, и у матери торнатраса должна быть в жилах хотя бы капля черной крови».

– Как? И этот тоже уверяет, что ты наставила мужу рога с каким-то африканцем? – возмутилась тетя Динучча. – Мне казалось, что канал «Телепоп» никогда не был на стороне каррадистов.

Но оказалось, что выступавший врач имел в виду другое: вероятно, в роду у Риккардо Риккарди тоже были африканцы. Сам он может этого не знать или не хочет, чтобы знали другие. Но пресловутая «чистота крови» оказалась в его собственном случае под большим вопросом.

«Представляю, как разъярится Кукарикарди, когда ему это передадут», – подумала я. Даже в газетах, которые тетя Динучча купила в нашем киоске, скандал освещался не всегда в его пользу. Где-то его называли лжецом и лицемером – он, дескать, знал о происхождении жены, но скрывал это от избирателей. Кто-то рассказывал о его попытках присвоить себе Упрямую Твердыню. «В своем желании прибрать к рукам исторический центр города наш поборник чистоты крови, как видим, был не слишком разборчив в средствах», – писал автор этой заметки.

Повсюду мелькала фотография Тали. В одной газете под ней было написано: «Позор! Пусть убираются, откуда пришли!» В других можно было прочесть фразу, брошенную мамой фотографам: «Смотрите, какая она прекрасная!»

На первой странице одного издания был представлен график популярности ползучего гада, который за одну только прошедшую ночь успел снизиться на целых тридцать пунктов. Я радовалась и не уставала твердить про себя: «Хоть бы проиграл!», «Хоть бы проиграл!».

А маме, казалось, вообще было ни до чего. Она смотрела влюбленными глазами на свою Тали, спавшую в колыбельке из двух сдвинутых плетеных кресел.

– Мне кажется, синьор Петрарка мог бы написать мой портрет с Тали на руках. Получше того, где я позирую с Лебебе. Как ты думаешь? – уже во второй раз спросила меня она.

Глава седьмая

Монахини названивали «девчонкам» не переставая: спрашивали, как Тали, предлагали себя в бебиситтеры, комментировали последние новости предвыборной кампании. Преимущество каррадистов таяло день ото дня. Порядочные люди никогда не испытывали симпатий к этим оголтелым расистам, и сами оголтелые расисты успели утратить веру в Риккардо Риккарди. Остались только всякого рода аферисты, коррупционеры-застройщики, миллиардеры, не желавшие платить налоги. Но этого было недостаточно для победы, которая еще несколько дней назад ни у кого не вызывала сомнений.

Камилла Гальвани продолжала поддерживать каррадистов, но уже без прежней уверенности. Поскольку пересечься с «дорогой подругой Эвелиной» теперь не представлялось возможным, она прямо с телеэкрана пригласила ту вместе с детьми к себе в «гостиную». Дескать, пришло время «в спокойной обстановке» рассказать о пополнении в их прекрасной семье – «Замечательный сюжет для всеми любимой программы „Сюрпризы и слезы“».

Но «дорогая подруга», как видно, совершенно этого не жаждала.

Еще рыжая Камилла очень переживала за съемочную группу «Телекуоре», отправившуюся за «эфемерными островитянами». Нет, никакая опасность ее коллегам не угрожала, но на вызволение обитателей острова – двух мужчин и трех женщин – к тому времени были направлены спасательные экспедиции разных стран, и не было гарантии, что группа «Телекуоре» прибудет туда первой.

«Это был бы полный облом, если учесть, сколько денег мы на это потратили!» – сокрушалась она.

В журналистских кругах уже ходили слухи о трудном финансовом положении «Телекуоре».

Мать Норберта и сестра Гервазия заходили к «девчонкам» и рассказали им о своем телефонном разговоре с уполномоченным по делам малолетних: доложив ему о последних событиях, они просили освободить сестер монастыря от попечительства над маленькой Наталией. Оказалось, тот уже знал, что девочка-найденыш вернулась к матери, потому что, будучи постоянным зрителем «Сюрпризов и слез», сам наблюдал недавний скандал, произошедший в прямом эфире.

Синьора Петрарку поразила новость об африканских корнях Эвелины.

– Вот почему ты понравилась мне с первого же взгляда. Можно на ты, дорогая? – сказал он по телефону. – Мне всегда нравились женщины этого континента. Уверен, что мне понравится твоя малютка.

Пульче рассказала ему о том, как они с Коломбой отыскали Тали, – все благодаря ее наблюдательности и предприимчивости. Эта она (а не Коломба) сообразила, что Липучка зовет их за собой, и решила взять велосипед.

– Иначе бы мы точно не добрались до монастыря.

Старик то и дело звонил и рассказывал синьоре Эвелине последние новости из Упрямой Твердыни. Например, что в ночь телескандала Риккардо Риккарди переехал вместе с Тамарой Казе в свою шикарную квартиру на виа Монтенаполеоне. Еще что Циляк достала где-то старую плетеную колыбельку и поставила ее рядом с другими кроватками на случай, если Тали нужно будет оставить на часок или на целый день. Прощаясь, он всякий раз говорил:

– Возвращайся скорей. Мы все тут уже соскучились и ждем тебя домой с нетерпением.

Теперь вся Упрямая Твердыня принадлежит нам. Наши жильцы счастливы, потому что никто не выгонит их на улицу, какие бы законы ни издавало новое правительство. Адвокатам Чеккетто и Паллавичини удалось добиться компромисса: Риккарди подает на развод и беспрепятственно отказывается от отцовства (анализ ДНК его бы, конечно, подтвердил), а за это уступает маме и Тали третий этаж Твердыни.

Поначалу мама брыкалась.

– Мы обойдемся и так. От этого человека мне вообще ничего не надо, – упрямо повторяла она.

Но адвокаты объяснили ей, что это единственный способ навсегда отделаться от него и его преследов-каррадистов.

– Вы ведь не хотите всю жизнь сталкиваться с ними нос к носу на собраниях жильцов? И если они продадут свою долю кому-нибудь на стороне, еще неизвестно, каких соседей вы заполучите у себя над головой…

Формальности заняли совсем немного времени. Ползучий гад спешил все закончить до начала голосования. Думал, что, отказавшись от мамы и Тали, очистится перед своими избирателями. Но чего-то он все-таки не учел. Вчера наконец наступил день выборов, и Мильярди не получил и пятой части голосов, на которые рассчитывал. Губернатором был выбран один из двух не слишком известных кандидатов, о которых мне рассказывали «девчонки». Тот, который почти ни разу не появился на телевидении, ничего не имеет против иностранцев, а только против бандитов, какого бы цвета они ни были, и живет как нормальный человек, без королевских вилл с полями для гольфа, без частных самолетов, яхт, сетей клиник и супермаркетов. И который ни разу не пообещал избирателям, что сделает из них миллиардеров.

Станислав объяснил мне, что все обманы Каррады и нашего отчима сработали как бумеранг против них самих, когда телезрители узнали, что:

– Мильярди женился на маме, зная, что она не блондинка;

– Карлито не мог умереть, потому что его не существовало;

– гробик, покрытый цветами, над которым пролили столько крокодильих слез, был пуст;

– «покровитель влюбленных» женился по расчету;

– у союзника Каррады с его «Белейшими кварталами» кто-то из предков тоже был темнокожим;

– эти двое защитников семейных ценностей запросто выбросили на помойку новорожденную дочь самого кандидата в губернаторы (кто именно принял это решение, еще оставалось выяснить).

Когда телезрители поняли, что перед ними просто ломали комедию, то разозлились и не стали больше верить ни единому слову, произносимому на канале «Амика». Даже прогнозу погоды, даже курсу валют, даже «обстановке на дорогах». И когда вчера все пошли на выборы, то проголосовали соответственно.

И в Упрямой Твердыне, и у «девчонок», и во многих других домах по всей Италии все были рады и счастливы, что Риккардо Риккарди проиграл.

Теперь уже оставаться у «девчонок» не было никакого резона.

– Спасибо за гостеприимство, – поблагодарила их синьора Эвелина. – Но думаю, что сегодня нам уже можно вернуться домой. Прятаться ни к чему. Если даже на виа Джиневра нас будут ждать журналисты и фотографы, то пусть. Какое нам до них дело.

Домой нас отвез Араселио. Тети тоже поехали с нами, чтобы помочь с переселением назад. Пока грузовик ехал по городу, я вспоминала, как мы приехали сюда из Генуи меньше двух лет назад. Как много с тех пор изменилось!

На этот раз возле дома на виа Джиневра нас ждали все обитатели Упрямой Твердыни (кроме дедушки Пульче и его живности). Дикие монстры были в полном составе – с бумажными транспарантами, на которых было написано:

«С возвращением!» и «Добро пожаловать, Тали!».

Журналисты после целой недели бесполезного ожидания выдохлись и сняли осаду. Остался только оператор с местного канала «Попурри», довольно милый и немного смешной. Он уже извел почти всю пленку, снимая тетю Эспозито, которая пыталась объяснить ему, как она готовит свои плюшки; синьору Чан, которая показала фокус, мгновенно сложив салфетку так, что получился цветок магнолии; Башира Баннерджи, который сделал в уме какой-то сложный подсчет, доказывая, что если бы люди продолжали расти с такой же скоростью, как в первый год жизни, то землю населяли бы настоящие великаны (вообще-то это и без подсчетов любому понятно).

Когда мы вылезли из грузовика, этот оператор робко приблизился к маме и сказал:

– Синьора Риккарди, прошу вас быть краткой, потому что времени осталось совсем мало. Может быть, сейчас нас смотрит ваш муж. Вы хотели бы что-нибудь ему сказать?

– Нет, – ответила мама.

– Очень жаль, пленка закончилась на середине фразы! – сказал оператор.

– Фразы?! – посмотрела на меня мама. – Разве «НЕТ» – это фраза?

– Интервью, к сожалению, не получилось, – сказал молодой человек. – Зато собрался отличный материал для репортажа. Удачи вам и вашей девочке! – И он удалился с камерой на плече.

Дома мы нашли все так, как было до появления Мильярди. Ланч и остальные жильцы поработали на славу. Вся мебель была расставлена в точности как стояла раньше. И мое фортепиано оказалось настроенным! А рядом с колокольчиком снова висела табличка «Семья Тоскани».

Добавились только две новые вещи в маминой спальне: кроватка небесного цвета, купленная для Карлито, и пеленальный столик с ящиками.

– Я нашел их в одном из подвалов «ПРЕСТНЕДВ», – объяснил Ланч. – Все, что осталось. Как только Риккарди и Казе съехали на виа Монтенаполеоне, «вампиры» обчистили подвалы и скрылись.

В ящиках пеленального столика лежало все приданое Карлито, нетронутое и нераспакованное. Как раз то, что нужно.

– Коломба, поменяй, пожалуйста, сестре памперс, пока я приму душ, – попросила мама.

Я уже научилась обращаться с Тали, пока мы были у «девчонок». Лео ревновал. Он тоже хотел возиться с сестренкой – как с какой-нибудь игрушкой. Или как с Липучкой. Но мама ему не разрешила. Тали была такая крошечная! Она казалась очень хрупкой. Вначале мне даже прикоснуться к ней было страшно. Как подумаю, что кто-то (кто же это был?) осмелился выбросить ее вместе с мусором на свалку!

Мама еще не вышла из ванной, когда зазвонил входной колокольчик. Тетя Динучча пошла открывать. Это были мать Норберта и сестра Гервазия.

– Зашли спросить, не нужно ли вам чего.

Обе запыхались, поднимаясь по лестнице, и обрадовались предложенному кофе. Тетя Мити поставила на плиту кофеварку, и они с тетей Динуччей сели поболтать с монахинями.

Тем временем к нам спустилась Пульче:

– Виктор Гюго приглашает к нам на обед. Ему не терпится увидеть вас и малышку. И всех друзей-соседей тоже зовите. Еды хватает, а стол как-нибудь удлиним.

Когда мы все поднимались по лестнице, мне вдруг вспомнился наш самый первый обед у Петрарки: мы только переехали и мама еще не вышла из депрессии.

«Как же быстро все может измениться!» – подумала я.

А сюрпризы еще далеко не закончились.

Заключение

Глава первая

В этот раз Ланчелот и синьора Эспозито накрыли стол не на террасе, а в доме. Англо-неаполитанская кухня была, как всегда, на высоте.

– Не ешьте много, мать Норберта! Смотрите, давление повысится! – наставляла сестра Гервазия. – И не пролейте суп на голову малышке.

Наставница, которую посадили на почетное место рядом с хозяином дома, продолжала держать на руках свою любимицу даже во время обеда. Синьор Виктор Гюго то и дело протягивал руку, чтобы потрепать Тали по мягкой щечке. В какой-то момент та начала капризничать.

– Она уже спать хочет. Дайте я отнесу ее в кроватку! – предложила тетя Динучча.

Но настоятельница ни за что не хотела уступить кому-то свое сокровище.

– А-а-а, – начала укачивать она. – Вот уже успокаивается. Надо просто поменять ей положение.

Она перевернула девочку на животик. Синьор Петрарка, с интересом следивший за ней («Посмотрим, посмотрим», – произнес он), неожиданно вытаращил глаза и издал непонятный звук.

– Что это? – спросил он, указав вилкой на затылок Тали.

– Родимое пятно, – не поняв его волнения, спокойно объяснила мать Норберта. – Разве внучка не рассказала вам, что именно по форме и расположению этого пятнышка мы поняли, что Тали – дочь нашей Эвелины?

Нет. Пульче на все лады и со многими подробностями пересказывала происшествие с Тали дедушке и соседям, но про пятно ни разу не упомянула, сочтя его не слишком важной деталью. Однако синьор Петрарка при виде этой птички задрожал так, как будто с ним случился приступ паркинсонизма.

– Значит, у Эвелины тоже есть такое? – спросил он изменившимся голосом.

– Такое же, только темного цвета, – вставила Коломба. – И у меня тоже.

– И у меня, – не желая отстать от нее, сказал Лео.

– А у нашей африканской бабушки Китукси оно было светлым, как у Тали, – добавила Коломба.

– Она унаследовала его от своего отца, белого человека, который соблазнил Хену и уехал в свою страну, – объяснила мать Норберта.

– Хена?! А где это было? В какой стране? Пульче говорила про Африку. Но Африка большая! – еле слышно произнес синьор Петрарка.

– В Нигерии. В районе Кутая, в маленькой деревне на берегу Нигера, – ответила сестра Гервазия, не понимая, чему он так удивляется и зачем ему знать конкретное место.

Синьор Петрарка повел себя странно.

– Пульче, подойди ко мне! – позвал он.

И когда та подошла, накрутил на руку ее распущенные по плечам рыжие волосы и поднял их на затылке.

– Ай, больно! – вскрикнула Пульче.

– Смотрите! – обратился Виктор Гюго к сидящим рядом гостям.

И те смогли убедиться, что на затылке у Пульче было темноватое родимое пятно в виде летящей птицы.

– Почему ты нам не сказала? – накинулась на нее Коломба, еще не понимая, что происходит. – Там, в монастыре, когда мы сравнивали мое пятно и птичку Тали… Почему ты тогда промолчала?

– Я не знала, что оно у меня есть… – смущенно пролепетала Пульче. – Я же не вижу свой затылок, даже когда смотрю в зеркало.

– Если сделаешь короткую стрижку и используешь два зеркала, то увидишь, – заверил ее Ланчелот. – Даже я до сих пор его не замечал. А уж сколько раз намыливал тебе голову. И сколько раз причесывал!

Тем временем все остальные встали из-за стола и тоже подошли посмотреть.

– У отца Пульче, моего сына Гильермо, тоже была эта отметина, – перестав дрожать, проговорил синьор Петрарка. – И если кто-нибудь из вас встанет на стул (нагибаться мне трудно) и посмотрит под волосами у меня на затылке, то увидит, что и у меня она есть. Унаследовал от матери и передал всем своим потомкам: детям, внукам и правнукам. – Он огляделся. Все присутствующие смотрели на него так, как будто он вдруг заговорил на каком-то не известном никому языке. – Да, моей дочери Китукси и сыну Гильермо, внучкам Эвелине и Пульхерии, правнукам Коломбе, Лео и Наталии, – перечислил, загибая пальцы, синьор Петрарка. – Две птички светлые и пять темных.

– Но тогда… – потрясенно начала мать Норберта. – Это значит, что вы…

– Да. Я и есть тот белый, что влюбился в Хену. Хена! Моя самая большая любовь! Не говорите, мать Норберта, что я ее соблазнил. Нам было по шестнадцать лет, и мы были влюблены. Потом я уже никого так не любил, как ее. Но мне было шестнадцать, я учился, и мой преподаватель отозвал меня обратно в Италию. Я не мог не подчиниться. Своих денег у меня не было ни гроша. И я не знал, что Хена ждала ребенка.

– Если это вас утешит, она и сама тогда ничего не знала, – сказала мать Норберта.

– Я помнил про нее все это время. Вначале думал: «Как только стану совершеннолетним, вернусь и разыщу ее». Потом сказал себе: «Слишком поздно. Она, наверно, вышла замуж за кого-нибудь из местных, у нее семья. Зачем же я буду ломать ей жизнь?» Я знал, что и в ее краях к бракам между местными и белыми относятся очень предвзято. Мысль о том, что у нее мог родиться от меня ребенок, ни разу не пришла мне в голову.

Потом я встретил Софию, мать Гильермо, и мы поженились…

Я никогда не рассказывал ей эту историю. Однажды я узнал из теленовостей, что деревню, в которой жила Хена, смыло наводнением и все погибли. Моя жена не могла понять, почему эта новость подействовала на меня так угнетающе. Но прошло уже больше полувека, а я так и не смог ее забыть. Хена, моя первая и самая большая любовь.

Мы были счастливы. Мы нашли свою семью. Виктор Гюго был маминым дедушкой, нашим прадедушкой. Пульче была маминой двоюродной сестрой, а значит, нам с Лео и Наталией приходилась кем-то вроде тети. Чтобы лучшая подруга была вдобавок еще и тетей – не знаю, кто, кроме меня, мог бы этим похвастаться.

И чтобы вы, читатели, не запутались в сложных родственных связях, как запуталась мама Агнессы и Сабины, когда я попыталась ей объяснить, я нарисовала наше генеалогическое дерево.

И все вокруг нас радовались тоже. В том числе и Кларабелла Ризотто. Еще раньше она начала писать детскую книгу, основанную на приключениях Виктора Гюго в Африке до того, как он встретил Хену. Там было полно львов, жирафов, гиппопотамов, а также бесстрашных антропологов.

– Лишь бы потом издатель не попросил ее представить книгу в африканских библиотеках! – вздохнула Сабина. – Мы с Агнессой еще малы, чтобы оставаться без матери триста двадцать дней в году.

Рассказ Тамары

В тот же вечер, вернувшись домой, синьора Эвелина нашла на полу под телефоном длинный факс от Тамары Казе. Бывшая консультант по имиджу пыталась хотя бы частично оправдать своего начальника. По словам Тамары, решение об «устранении» новорожденной принимал Каррада. Она только что узнала об этом от бывшей акушерки из «Вил ла Радьоза», той самой, которая быстро уволилась и уехала жить на Карибы.

Согласно Тамариной версии, события развивались так: когда Тали родилась, профессор Лулли «из осторожности» не стал выносить эту новость за порог родильной палаты. Даже не показав новорожденную матери, он тут же позвонил Карраде и поставил его в известность о «пороке развития». Каррада немедленно примчался в «Вилла Радьоза» и, увидев младенца, сказал:

– Пусть исчезнет. Скажем, что ребенок родился мертвым. Белый мальчик, конечно.

– Но отец… муж роженицы, то есть Риккарди, тоже ее увидел. Он услышал, как она заплакала. И понял, что она жива.

– Придумайте какое-нибудь осложнение. Дыхательная недостаточность, сердечная блокада. Все должны думать, что она умерла. То есть умер. Родители, медиа – все. Что сказал бы наш электорат, узнав, какого наследника произвела на свет супруга будущего губернатора?! Нам нужно использовать этот инцидент, воздействовать на чувства избирателей. Пусть похороны станут незабываемым событием, пусть над гробом несчастного ангелочка прольются моря слез. Вся Италия должна плакать вместе с нами. Ничто так не объединяет людей, как разделенное горе, – заявил Каррада.

– Это понятно. Но куда мы денем это сокровище?

Каррада развел руками:

– Это уже ваше дело! Думаю, в какой-нибудь из наших клиник есть необходимость в органах для пересадки. Говорят, даже если донор принадлежит к другой расе, отторжения, как правило, не бывает.

– То, что вы мне предлагаете, слишком серьезно, начальник, – пробормотал профессор.

– Я ничего не предлагаю. Решение должны принять вы сами, профессор. Я прошу только, чтобы вы убрали это препятствие с моего пути. Раз и навсегда.

Этот разговор происходил в присутствии акушерки, которую оба, профессор и Каррада, считали «абсолютно надежной». На всех телеэкранах в это время по указанию Каррады показывали одну и ту же бегущую строку: «Роды ожидаются не раньше двух часов ночи». Но профессор Лулли, писала дальше Тамара, не посмел убить новорожденную и сдать ее на органы. Он препоручил ее акушерке, велев отнести куда-нибудь подальше от клиники и оставить на произвол судьбы. Ночь была очень холодная, шел снег. Выживет так выживет, нет – значит, нет.

Акушерка надела на Тали желтую распашонку и положила в ящик из-под шампанского вместе с остатками рождественского пиршества, которое устроили в клинике дежурные врачи. И что-то в ее душе, наверно, шевельнулось – она сунула под голову малышке войлочного петушка, того самого, оберег Дьюка.

(«Уже за это мы должны быть ей благодарны, – подумала синьора Эвелина. – Если бы не петушок, Липучка не смогла бы отыскать Тали».)

Тем немногим, кто знал о рождении девочки, было сказано, что она умерла от неожиданной задержки дыхания.

«Риккардо поверил. Почему бы ему было не поверить? И я тоже. Признаюсь, что эта новость не разбила нам сердце, наоборот, мы вздохнули с облегчением. Но поверь, Эви, нам и в голову не пришло, что гробик пуст, – писала Тамара. – Деньги акушерке и профессору Риккардо дал, чтобы они не разболтали, что девочка родилась черной».

Но после ослабления позиций каррадистов в результате проигранных выборов акушерка решила, что полученных денег ей недостаточно, и стала шантажировать Карраду, чтобы получить еще. («Так всегда и бывает. Эти шакалы никогда не могут насытиться», – мысленно отметила синьора Эвелина, которая в свое время успела пересмотреть много детективов.)

Глава партии платить отказался, и тогда эта шантажистка, чтобы показать серьезность своих намерений, написала Риккарди письмо, в котором в подробностях излагалась вся история. Копию письма она отослала Карраде, угрожая разослать остальные в газеты и муниципалитет. «Еще раз пойми, дорогая Эви, что у Риккардо и в мыслях не было подвергать опасности жизнь твоей девочки», – закончила рассказ Тамара.

– Ну и на том спасибо! – воскликнула мать Коломбы. – Если еще учесть, что он был ее отцом. Я говорю «был», потому что теперь он перестал им быть.

И она спрятала письмо, чтобы, может быть, показать его Тали, когда та станет большой и захочет узнать историю своего рождения.

– Не понимаю только, почему эта Гальвани так выгораживает твоего бывшего мужа, – заметила тетя Мити, которая вместе с Араселио зашла к Тоскани, чтобы забрать Лео и сводить его в Музей естественной истории. (Все старались уделять ему побольше внимания, чтобы он не начал ревновать.) – Действительно непонятно. Уж не влюбилась ли она в этого негодяя?

А нам и дела не было до этой акушерки и до чувств Тамары Казе. Мы были счастливы. И каждую ночь, перед тем как уснуть, я говорила про себя: «Спокойной ночи, граф Райнольди. Спасибо за все. Спокойной ночи, Филиппо. Спокойной ночи, папа. Значит, Карлито сейчас не с вами. Но порадуйся, пожалуйста, за нас: Карлито не умер, потому что его не существовало. Родилась девочка, и она жива. Маме тяжело без тебя, и Тали сможет ее немного утешить».

Мне казалось, что большего и желать нельзя. Были, конечно, еще вещи неисполнимые – например, вернуться в то время, когда я могла слушать голос Филиппо и ощущать запах свежевыбритых папиных щек. Но туда я могла возвращаться только в мыслях.

Глава вторая

Сразу после выборов, уже через несколько дней, рейтинги программ канала «Амика» катастрофически упали. Какая-нибудь передача типа «С открытым сердцем», у которой раньше было около пятнадцати миллионов зрителей, теперь с грехом пополам набирала тысяч тридцать или сорок. Между программами, как и раньше, крутили рекламные ролики, в том числе и те, в которых прошлой осенью снимался Лео. Да только их почти никто не смотрел. Поэтому производители игрушек, ликеров, колбас, колготок, часов, автомобилей, компьютеров, чистящих средств, мобильных телефонов и других полезных и бесполезных товаров уже не хотели платить за рекламное место по прежним ставкам. Владельцы канала терпели большие убытки.

На «Телекуоре» дела были получше. Зрители, кажется, простили Камилле Гальвани, что она оказывала поддержку каррадистам, поскольку догадывались, что делала она это не по доброй воле, а, скорее, в силу обстоятельств. Но Камилла понимала, что момент сейчас трудный и, чтобы сохранить большую часть зрителей своего канала, ей надо очень постараться.

Пятого февраля редактор «Сюрпризов и слез» позвонила синьору Петрарке, чтобы пригласить его с внучкой в свою передачу, которая должна была выйти на следующий день.

– Вас ждет встреча кое с кем из знакомых, – сказала она старому художнику, который в отсутствие Ланчелота Гривза сам подошел к телефону. – С кем, пока не говорим. Иначе что это будет за сюрприз?

– Ах вот как, милая? – ответил дедушка Пульче. – А вы уверены, что мы так жаждем ваших сюрпризов напоказ перед всем светом?

Редактор не поверила своим ушам. На ее памяти не случалось, чтобы кто-нибудь отказывался от предложения Камиллы Гальвани. Обычно все были в восторге от такой уникальной возможности появиться на телевидении.

– Подумайте, пожалуйста, еще, синьор Петрарка, – воскликнула она. – У нас лежат тысячи заявок. Люди готовы придумать любую историю, лишь бы появиться в нашей программе.

– Так в чем проблема? Пригласите кого-нибудь из этих эксгибиционистов. Разрешите откланяться, милая. Меня ждут мои куры и орхидеи.

И прежде чем та успела что-то сказать, дедушка Пульче повесил трубку.

– Ничего, что я ответил за нас обоих? – спросил он Пульче.

– Конечно, – сказала она. – С меня хватило того раза, когда мы заявились к ним с Коломбой и Липучкой и взбесили Кукарикарди. А как ты думаешь, с кем мы должны были у них встретиться?

– Наверняка с каким-нибудь пронырой-журналистом, который закидал бы нас вопросами о Тали и Эвелине. От таких лучше держаться подальше.

– А знаешь… Я бы, может, и не отказалась пойти. Во вчерашней телепрограмме было написано, что завтра у Гальвани в рубрике «Гости издалека» будут те пятеро с эфемерного острова. Уже целую неделю по «Телекуоре» сообщают об операции по их спасению. Группе Гальвани удалось прибыть туда раньше американцев и новозеландцев. Еще я прочла, что эти «туземцы» должны прилететь в Милан на самолете за час до начала программы и будут сразу доставлены в телестудию. Жаль, что меня там не будет. Хотелось бы познакомиться, поговорить…

– Мы можем посмотреть на них из дома. Телевизор соседям пока не вернули, – сказал Виктор Гюго. – Какая, в сущности, разница?

– Боюсь, Камилла будет задавать им тупые вопросы. Она ведь совершенно не разбирается в эфемерных островах.

На следующий день я поднялась к своему прадедушке смотреть вместе с Пульче «Сюрпризы и слезы». Было интересно, кого в результате пригласили вместо них. Показали двух семидесятилетних синьор, которые когда-то учились в одном классе. Но после объятий и всех этих «Ах!», «Ох!», «бе и ме» ничего интересного они сказать не смогли. Потом был отец с восьмилетним сыном. Этого человека оставила жена, и он рвался встретиться с ней у Камиллы и потребовать объяснения. Видно было, что жена объясняться не хочет. Но когда она начала говорить, этому мужу, по-моему, захотелось провалиться сквозь землю. Все услышали, что он никогда не спускал за собой воду в туалете, не мыл ноги и оставлял заплесневевшие лимоны гнить в холодильнике.

Потом наконец настало время «Гостей издалека». Прозвучало музыкальное вступление, и Камилла Гальвани направилась в ту часть студии, где были расставлены кактусы и иглу. Пока она шла, режиссер, видимо, что-то говорил ей в наушники. На лице ее отразилось недоумение. Она наморщила лоб. Потом в ярости повернулась к телекамере, и тут ее прорвало:

«С каких это пор? Это что за новая мода воротить нос от телевидения?! Не хотеть появиться на экране? Сколько денег и усилий потрачено, чтобы найти этих несчастных и привезти их в Италию!»

Никогда еще мы не видели ее такой взбешенной. И ясно было, что она не играет: глаза вылезли на лоб, как у лягушки, лицо покрылось красными пятнами. Выглядело это очень смешно.

«Пусть зрители знают, – кричала она, – пусть знают, как к ним относятся эти отщепенцы. Кем они вообще себя возомнили?» Режиссер снова что-то сказал ей в ухо. Наверно, чтобы успокоилась. Камилла кивнула, сделала глубокий вдох, похлопала ресницами и заговорила снова:

«Вчера мы пригласили в „Сюрпризы и слезы“ дедушку с внучкой – не скажу, как их зовут, чтобы не делать им рекламы после того, как они имели наглость отказаться от нашего предложения. Мы думали, им будет интересно пообщаться с вернувшимися островитянами. Но оказалось, что нет. Что ж, тем хуже для них!»

– Надо же! – воскликнула Пульче. – Значит, ты был неправ. Как это Камилла догадалась, что мне ужасно хочется пообщаться с исследователями вулканических островов?

«Ладно, заменим кем-нибудь еще, – решила я. – А с островитянами поговорим и без „сюрпризов“, – продолжала Гальвани. – Люди ждут их уже три недели. Всем и так интересно. Я была уверена, что они уже приехали и готовятся в гримерной. И что же вы думаете? Час назад, сойдя с самолета, эти пятеро посмели заявить нашей группе: „У нас есть более неотложные дела“. Неслыханная наглость и неблагодарность! Сели в такси, и только их и видели. Но это им так не пройдет. Они заплатят нам за нарушение контракта, за ущерб – материальный и моральный. Мне плохо! Режиссер! Пустите мультфильм или научпоп про муравьев, что угодно. Я больше не могу…»

Рыжеволосая Камилла вдруг осела на пол, и двое техников кинулись к ней на помощь. Потом появилась заставка «Мир под микроскопом».

Виктор Гюго-Петрарка хохотал как сумасшедший:

– Ничего смешнее не видел! Ха-ха-ха! – Вся его огромная фигура сотрясалась от смеха.

Как раз в этот момент зазвонил колокольчик. Пульче пошла открывать. Коломба с прадедушкой услышали звук открывшейся двери, потом истошный вопль:

– Мама!!!

Потом что-то плюхнулось на пол. Это Пульче упала в обморок, обнаружив на пороге своих родителей, которые вот уже четыре года числились мертвыми, и теперь лежала на полу, как только что Камилла Гальвани в студии «Телекуоре». А синьор Петрарка, узнав сына и невестку, затрясся как осиновый лист – как тогда за обедом, обнаружив у Тали родимое пятно в виде птички.

– Но… но… Ты живой, Гильермо, – наконец пролепетал он. – И ты тоже, Антония. И хорошо выглядишь. Я думал, вы погибли. Где же вы были все это время? Почему не позвонили, не написали, не сообщили в посольство?

– Потому что на острове не было никакой связи с миром, – отвечал сын.

Антония с помощью Ланчелота и Коломбы пыталась привести в чувства Пульче:

– Пульхерия, очнись! Скажи что-нибудь!

– Так, значит, это вы довели до истерики Камиллу Гальвани, – подумал вслух невозмутимый Ланчелот. – А говорили, вернулись пятеро. Где же остальные трое?

Хотя я уже привыкла к самым невероятным и непредсказуемым поворотам событий, но…

– Альваро поехал на поезде в Геную, – спокойным голосом начала объяснять мать Пульче. – Ему не терпелось увидеть свою семью.

У меня перехватило дыхание.

«Мне нельзя падать в обморок, – подумала я. – Упаду на Пульче, плохо будет нам обеим».

– Он обещал позвонить, как только будет там, – продолжала синьора Антония, как будто речь шла о чем-то совершенно обычном. И, как в абсурдном сне, добавила: – Хена и Китукси пошли искать женский монастырь, орден с таким странным названием, «малахиты» или что-то в этом духе. Мы договорились встретиться завтра днем. Вы не возражаете, если мы пригласим их сюда? Они обе ужасно милые.

«Сейчас упадет Виктор Гюго, – подумала я. – Упадет на нас и раздавит».

Но он не упал. Просто стал совсем бледный и сказал так тихо, что я еле расслышала:

– Коломба, иди позови маму.

Я пулей слетела вниз.

Мама мне не поверила.

– Бессердечная ты девчонка! – обрушилась на меня она. – Как можно так глупо и жестоко шутить!

– Но это правда! Пойдем! Поговори сама с родителями Пульче. Ее отец – твой дядя, сводный брат Китукси. Они все были впятером на этом эфемерном острове.

Мама приложила мне руку ко лбу, чтобы проверить температуру.

– Бедная девочка, ты заболела и бредишь.

Но Лео сразу понял, что я говорю правду.

– Мама! – крикнул он зазвеневшим от волнения голосом. – Ведь ты же оставила нашим соседям в Генуе адрес Упрямой Твердыни, правда? А что, если папа придет и никого не застанет? Или увидит, что в нашей квартире живут другие люди, и подумает, что мы умерли? Или пойдет искать нас где-нибудь еще и снова потеряется…

– Успокойся, – сказала я. (Все эти вопросы я успела задать себе сама несколько минут назад.) – В любом случае он вернется в Милан. Он же знает адрес «девчонок». А они знают, что мы здесь.

Колокольчик звонил в тот вечер не переставая. И каждый раз за дверью нас ждал сюрприз.

Появились Мать Норберта и сестра Гервазия в сопровождении двух высоких негритянок. Их черные волосы были заплетены в частые-частые косички, как у синьоры Сенгор.

– Они не погибли в наводнение, как остальные жители деревни. За два дня до этого им повезло уехать в Америку с джазовым оркестром, – объяснила сестра Гервазия.

– С афроамериканским бэндом, – уточнила та негритянка, что была повыше (мы сразу поняли, что это Хена). – Они открыли нам джаз, без которого мы теперь никуда.

– Маэва! Девочка! – тихо сказала та, что была моложе, осторожно проведя пальцем по маминой щеке. – Мы не искали тебя, потому что не хотели вмешиваться в твою жизнь.

«Как бразильский телесериал, – подумала я, – и я в нем тоже кого-то играю». Невозможно было представить, что все это происходило на самом деле.

– Хена, любимая! – Синьор Петрарка крепко обнял старшую негритянку и зарылся лицом во все эти черные косички.

– Виктор! Как будто не было всех этих лет, – смущенно отвечала Хена. – Все эти годы я помнила моего итальянца.

Коломбе смешно было думать, что эти двое влюбленных стариков – ее прадедушка и прабабушка.

Позвонили «девчонкам», чтобы рассказать им невероятные новости.

– Альваро уже звонил нам из Генуи, – сказала тетя Мити. – Когда я услышала его голос, то думала, меня хватит инфаркт. К счастью, рядом оказался Араселио, а он никогда не теряет спокойствия. «Подожди, может быть, это еще не Альваро, – сказал он. – Кругом столько жуликов, что никогда не знаешь. Э-будем-посмотрети».

Отец Коломбы и Лео приехал в Упрямую Твердыню на следующее утро. С ним был Филиппо, которого он сумел сберечь во всех передрягах.

Не будем подробно описывать все подробности его встречи с женой и детьми. От сестер он уже знал о втором замужестве своей «вдовы» и о недавнем разводе, но в своем великодушии не обмолвился об этом ни словом. Когда Лео захотел познакомить его с Тали и Коломба вынула ее из кроватки, чтобы показать поближе, А льваро Тоскани рассмеялся и воскликнул:

– А я все думал, кого в моем выводке не хватает. И теперь понял: после голубки и льва мне не хватало только маленькой черной пантеры.

Рассказ Антонии и Гильермо

Когда все пятеро островитян собрались за обеденным столом у синьора Петрарки, отец Пульче, Гильермо, сказал:

– Вы спросите, как могло произойти, что мы, раньше не знавшие о существовании друг друга, вернулись сюда все вместе? И как мы впятером, не подозревая о наших родственных связях, оказались вместе на пустынном и эфемерном острове, откуда, как вы знаете – и как знает, кажется, уже вся Италия, – нас доставила назад группа «Телекуоре»? Должен уточнить, мы вовсе не обещали им участвовать в их программе. Они сами почему-то решили, что появиться на телевидении – предел наших желаний.

Все молча ждали продолжения.

– Как же мы оказались на этом острове? – продолжила Антония. – Как вы знаете, мы с Гильермо – антропологи. Четыре года назад мы отправились из Милана…

– Четыре года назад? – переспросила Коломба. – Я думала, вы умерли, – извините, пропали, – когда Пульче была еще совсем маленькая. Она говорила, что ее растили Виктор Гюго и Ланч…

– Верно. Мы были вечно в экспедициях… Часто нас заносило в опасные и малоприспособленные для жизни места. Но между экспедициями мы всегда возвращались домой в Милан. Когда уезжали в последний раз, Пульче было восемь лет, и она так просилась поехать с нами. Помнишь, Пульхерия?

– Мне очень хотелось пожить пять месяцев так, как люди жили в каменном веке, – подтвердила Пульче. – Так было бы здорово!

– К счастью, мы оставили тебя дома, – сказал Гильермо. – До лагеря мы тогда так и не добрались. Пилот самолета, вылетевшего из Сиднея, парашютировал нас над плато в Новой Зеландии, где ждали наши коллеги. Но как раз в это время нас подхватило сильнейшей воздушной волной и понесло к океану. Я еле успел бросить Антонии канат, и она пристегнула его к поясу – так мы, по крайней мере, были вместе. Мы летели уже довольно долго, когда заметили одинокий островок и стали планировать в ту сторону. – Даже не островок, а торчащий из моря камень. Только-только уместиться вдвоем, – вставила Антония. – Но циклон уже стихал, мы стали опускаться, и это было все-таки лучше, чем упасть в море. В такие моменты не думаешь «а что потом?». Думаешь только, что камень лучше, чем акулы, – он не кусается.

– Но только мы коснулись ногами суши и стали отстегивать парашюты, как под нами все задрожало, раздался рев и грохот, море закипело. Мы, конечно, перепугались, вцепились друг в друга и в наш «спасительный» камень… Знаешь, Пульче, в таком состоянии в голову приходят странные мысли. Мне вспомнился «Фаститокалон» Толкиена, ты ведь его читала? Люди высаживаются на панцирь гигантской черепахи, приняв ее за остров. Потом, устав от их возни, она неожиданно погружается в море, и все гибнут. Но наш благословенный «камушек» не погружался, а, наоборот, поднимался из океана. Извергаемая подводным вулканом лава застывала в воде, становясь каменной поверхностью… Наконец до нас дошло, что мы присутствуем при рождении эфемерного острова. Когда он перестал расти, то был уже около двух километров в ширину и около трех в длину. В середине возвышалась маленькая гора, вершиной которой стал «наш камень». У подножия был небольшой грот, в котором мы могли укрыться, когда туда не заходила вода. Хорошо еще, что мы прошли долгий курс выживания, готовясь к нашему эксперименту. Нам пришлось питаться рыбой, пить дождевую воду и росу, что накапливалась за ночь в углублениях между камнями. Мы не знали, какой срок отпущен нашему острову, и первое время боялись, что в любой момент нас снова начнет трясти. Это означало бы конец, потому что у нас не было ни лодки, ни спасательного круга, ни крыльев. Но постепенно мы научились жить одним днем. Мы дали нашему пристанищу имя – назвали его остров Пульхерия. Надеюсь, ты не возражаешь, Пульче?

– Ура! Я об этом мечтала! – Пульче засмеялась и переглянулась с Коломбой.

– Ветром приносило почву и семена, – продолжал рассказывать Гильермо. – Выросла пара маленьких пальм, в углублениях между камнями стали гнездиться птицы, и наш рацион пополнился мясом, яйцами и кокосовыми орехами. Птичье мясо мы солили, вялили и ели сырым. Огня у нас не было. Даже если бы нам удалось его добыть, на острове не было ничего горючего, кроме пальм, но их мы рубить не хотели. Пригодятся в качестве плавучих средств, когда остров Пульхерия захочет уйти под воду. Из парашютного шелка мы сделали себе палатку и кое-что из одежды. Главной нашей проблемой было отсутствие связи. Мы даже не могли сообщить вам, что живы. Ни радио, ни портативного телефона у нас с собой не было. Они не полагались по правилам эксперимента. Мы понимали, что рождение нашего острова, скорее всего, прошло незамеченным, и не знали, как привлечь к нему внимание. Ведь даже его положение (широта, долгота и прочее) было нам неизвестно. И вот однажды ночью мы увидели на горизонте свет. Огонек приближался. «Наверно, корабль, – подумали мы. – Нужно, чтобы на борту увидели остров и поняли, что он обитаем». Но корабль был далеко: кричать – не услышат, а огня, опять-таки, у нас нет. Может быть, завтра при свете дня попробовать помахать чем-нибудь с нашей вершины? Мы разобрали палатку и полезли на гору – в темноте, ощупью, не обращая внимания на сыплющиеся из-под ног камни. В тот момент мы думали о Пульхерии – не об острове, о Пульче. И о моем отце. Кто знает, может быть, завтра мы будем уже на борту корабля и сможем пообщаться с ними по радио или по спутниковой связи. Эта мысль придавала нам сил, – сказал Гильермо.

– Пока мы поднимались, – продолжила Антония, – начался сильный ветер. Мы держались как могли. Слышно было, как с грохотом разбиваются о берег волны. Когда добрались до вершины и посмотрели вниз, огонек стал плясать на волнах. Вверх-вниз, вверх-вниз. И в какой-то момент исчез. Корабль затонул!

Меня душила ярость, потом хлынули слезы. На следующее утро мы нашли на берегу двух женщин. Это были Хена и Китукси.

Рассказ Хены и Китукси

– Что тут еще сказать? – начала Хена. – Капитан нашего корабля был самонадеянным разгильдяем, мир его праху. Да, остров не был помечен на карте. Но еще до заката мы хорошо его видели, и это точно был не мираж. Типичный остров вулканического происхождения. Вокруг – опасные мели и рифы, едва прикрытые водой. Тут требовалась особенная осторожность. Но куда там. Капитан наш был тот еще сорвиголова и кичился этим. Он решил отклониться от обычного пути, чтобы сэкономить топливо. А корабль был старым корытом: наш импресарио тоже решил сэкономить. Направлялись мы на концерт в Сидней со всем нашим джазовым оркестром.

– Потому что до этого в Америке имели большой успех, – объяснила Китукси. – Я играю на саксофоне и кларнете, а мама поет. Говорю в настоящем времени, потому что на острове Пульхерия мы продолжили музицировать, особенно после того, как появился Альваро со своей скрипкой. В ту ночь, когда наш корабль стал тонуть, я, прежде чем прыгнуть в воду, прицепила к плечу футляр с саксофоном и не отпускала его, пока нас не выкинуло на остров.

– Что стало с остальными, мы не знаем, – продолжила Хена. – Скорее всего, утонули, когда корабль налетел на риф. Мы очнулись на острове и оставались на нем до последнего времени. Гильермо и Антония научили нас всем хитростям первобытных людей…

– Слышал бы тибурон! – воскликнула Коломба. – Двое европейцев учат первобытным хитростям двух черных африканок!

– И ты за все это время не заметил, что у Китукси есть наше пятнышко? – спросила отца Пульче.

– Как я мог его заметить? Вон сколько волос на голове у твоей тети! – отвечал тот.

– И я не замечала никакого пятна у Гильермо, пока мы были на острове, – сказала Китукси. – В аэропорту Мельбурна телевизионщики заставили его сбрить бороду и подстричься, а на острове он был заросший, как Робинзон Крузо. И я не искала у него вшей по утрам, как Антония.

– Вшей? – в ужасе переспросила тетя Динучча.

– А как ты думаешь? Там у нас не было ни теплого душа, ни шампуня! – ответил ей брат. – Ни даже частого гребня, уксуса или керосина.

– Наша матушка перевернулась бы в гробу, если бы узнала, что у Альваро тоже были вши! – сказала тетя Мити.

– А как же ты оказался на острове Пульхерия, папа? – спросил Лео.

Рассказ Альваро

– К моменту кораблекрушения «Геркулес», как вы знаете, успел побывать у разных островов Полинезии. Наша последняя стоянка была у острова Раротонга – не слишком далеко от острова Пульхерии, хотя об этом мы узнали только после своего спасения.

Когда корабль начал тонуть, капитан дал приказ собрать всех пассажиров и разместить их по шлюпкам. Для экипажа мест не нашлось. Нам, включая всех служащих и музыкантов, пришлось довольствоваться спасательными кругами и другими подручными средствами. Мне досталось надувное кресло для бассейна. Смешно? Однако оно-то меня и спасло. А вот из шлюпок, как мы узнали только позавчера в Австралии, до суши дотянула только одна.

– Та, на которой был граф Райнольди, – уточнила Коломба.

При упоминании о погибших друзьях и коллегах-музыкантах Альваро печально замолчал. Синьора Эвелина подошла, села рядом с ним и взяла его ладонь в свою.

– А Филиппо? – спросил Лео. – Как тебе удалось его спасти? Он что, даже не пострадал от воды?

– Опять надо сказать спасибо моему надувному креслу. Оно даже ни разу не перевернулось, и сиденье было таким высоким, что на скрипку почти не попадала вода. После двух дней болтания на волнах (не знаю, как я не помер тогда от жажды) меня выкинуло на остров, и вовремя, потому что кресло уже начало сдуваться. Когда я оказался на суше, мне показалось, что от жажды, усталости и палящего солнца у меня начались галлюцинации. В тени пальмы неподалеку от берега я увидел двух прекрасных негритянок, исполнявших под саксофон любимый джазовый номер моего друга Дьюка. А если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что младшая из этих женщин была моей тещей, а заросший тип, выбежавший почти сразу мне навстречу с кокосовым орехом в руках, – дядей моей жены, я бы точно подумал, что сошел с ума. Так я тоже стал островитянином. Что еще оставалось? Думал все время об Эвелине и детях. Как они справляются там без меня? Как растут мои голубка и львенок? Неужели я уже никогда их не увижу? А между тем Антония и Гильермо прилагали усилия, чтобы сделать из меня доисторического человека.

– Теперь мы все пятеро стали участниками научного эксперимента, – сказала Антония. – Из непервобытных предметов у нас были с собой только дневник и пенал с карандашами и ручками. Все эти четыре года на острове мы каждый день вели подробный дневник.

– Надо только немного привести его в порядок, и получится ценнейшее исследование, – подхватил Альваро. – Такого эксперимента, как мы, еще не проводил никто.

– И никто еще не видел таких первобытных людей, которые каждый вечер устраивали маленький джазовый концерт для голоса, скрипки и саксофона для двух благодарных слушателей, – со смехом добавил Альваро.

– Для двух слушателей и сотни вшей, – уточнила его старшая дочь. – Представляешь, Пульче, что сказали бы джакузи, узнав, что мои и твои предки еще вчера были вшивыми дикарями!

– Тогда бы они уж не сомневались, что мы настоящие дикие монстры.

Рассказ Коломбы

Так закончилась вторая часть моей жизни. Первая продолжалась одиннадцать лет. Вторая – всего полтора года. Какой будет третья и что в ней приключится – хорошее, плохое? – я пока не знаю (надеюсь – хорошее). Э-будем-посмотрети, как говорит Араселио.

Вторая часть моей жизни закончилась в феврале четырьмя свадьбами, одним крещением и одной местью.

Начнем с мести. Нет, мстили не мы – не я, не мама и никто из нашей семьи. Мы были слишком счастливы. И у нас были другие заботы.

Наверно, это была судьба, или даже не так: наши враги сами себя наказали. «Зло siempre, то есть всегда, обращается против злодеев», – говорит мой дядя Араселио. Надо очень верить, чтобы так говорить, потому что его давнишнему преследователю генералу Пиночету за его злодеяния пока ничего еще не было. Даже за то, что он приказал отрубить руки Виктору Харе, чтобы тот не мог играть на гитаре и после смерти…

– Это тоже еще будем посмотрети, – говорит муж моей тети Мити.

Да. Муж. Потому что одна из четырех свадеб была как раз их. А вторая, в тот же день, – свадьбой тети Динуччи и Станислава. Шлейфов у невест не было, но если бы были, то несли бы их мы, Пульче, Селина, Джарра, Иммаколата и остальные девочки из Упрямой Твердыни. Папа и моя бабушка Китукси играли дуэтом на протяжении всей свадьбы. Филиппо выводил что-то романтичное и душещипательное, а кларнет моей бабушки (его зовут Тоби) как будто по-дружески над ним подтрунивал. «Девчонки» смеялись так, что на глазах у них выступили слезы. Потом и Араселио со Станиславом присоединились к музыкантам, и получился отличный квартет.

Но вернусь к мести, чтобы уже больше не говорить о неприятном: если вкратце, тибурон оказался в тюрьме. Его выдала акушерка из «Вилла Радьоза». Написала городским властям и перечислила (с доказательствами) все «подвиги» своего начальника – как он предложил (а по сути, приказал) профессору Лулли избавиться от моей сестры и продать ее на органы; как с помощью взяток выбил себе разрешение на строительство «Белейших кварталов»; как отказывался страховать своих рабочих – просто десятками увольнял их, когда с ними что-то случалось; как терроризировал двух сестер-старушек, чтобы отнять у них дом с садом и построить на его месте уродливый небоскреб; как продавал в сети супермаркетов курятину и говядину, напичканную гормонами и антибиотиками; как не стал делать нормальную канализацию в своих туристических деревнях, отчего все нечистоты сливались прямо в море; как использовал детский труд в Индии, где производилась одежда для его фирмы «Феникс»… Ну и всякое такое, всего уже не помню.

Тибурон когда-то сам устроил эту акушерку работать в «Вилла Радьоза» и думал, что она будет благодарна ему по гроб жизни. А она с первых дней только притворялась «верной и преданной», чтобы он ничего от нее не скрывал, и потихоньку собирала на него компромат в ожидании подходящего момента. И вот момент настал.

Вместе с тибуроном в тюрьме оказались еще пять сотрудников «ПРЕСТНЕДВ». Но и профессор с акушеркой тоже объявлены в розыск и не могут вернуться в Италию.

Канал «Амика» закрыли. Наш бывший отчим теперь работает на каком-то ночном канале, который передает всякую неприличную ерунду. Но передатчики там настолько слабые, что каждые три минуты программа прерывается, потому что туда вклинивается «Телекуоре».

Тетя Динучча прочла в одном журнале в парикмахерской, что Кукарикарди может скоро жениться на Тамаре Казе. Не знаю, будет ли это ему утешением или наказанием. И, если честно, мне совершенно все равно. Лучше расскажу еще про «наши» свадьбы. Самый большой праздник был у моих бабушки и дедушки.

– Ну для чего жениться почти в восемьдесят лет? – спросил этот зануда адвокат Чеккетто (он был у Виктора Гюго свидетелем).

– Потому что я пообещал себе, что в восемнадцать лет вернусь в Африку и женюсь на моей любимой, – объяснил ему дедушка. – До сегодняшнего дня я не мог выполнить свое обещание. А сегодня она сама пришла ко мне, и все должно наконец-то сбыться.

На свадьбу Хены и Виктора Гюго были приглашены все жители Упрямой Твердыни, ну и остальные друзья, конечно. Главный сюрприз нам приготовил Дьюк, неожиданно приехавший с женой из Америки, чтобы быть свидетелем невесты, Хены.

Он тоже вначале не мог поверить, что у жениха и невесты уже есть внуки и правнуки и что это – мы. Никто ведь не сообщил ему, что мы переехали из Генуи в Милан.

– Сколько раз мы играли джаз вместе с Хеной и Китукси у нас в Америке! – воскликнул он. – И кто бы мог подумать, что это бабушка и прабабушка моего итальянского крестника!

Узнав о папином возвращении, он заплакал от радости. А потом, выслушав всю историю, тут же на месте сымпровизировал зажигательную композицию под названием «Остров Блошки и вошек».

Конечно, мы познакомили его и с Тали, которая теперь тоже носила фамилию Тоскани. Папа оказался жив, а значит, мамин брак с Кукарикарди был недействительным, и значит, Тали нам с Лео совсем родная.

Несмотря на то что монахини уже успели крестить свою дорогую Тали, Дьюк и его жена сказали, что считают ее своей крестницей. (Лео это не очень понравилось, он хотел бы, чтобы Дьюк был только его крестным отцом.) По такому случаю мама решила дать моей сестре еще одно имя и в честь покойного графа назвала ее Наталия Антигьера.

Забавно, но крестные и Наталии Антигьере подарили петушка-оберег. Поэтому старого мы вернули Липучке – положили в ее корзину, и теперь она ночью снова спит с ним в обнимку.

Только не подумайте, что я посчитала это четвертым брачным союзом. Хотя четвертая свадьба была на самом деле: моя бабушка Китукси вышла замуж… угадайте, за кого? За Ланчелота Гривза! Хотя он младше ее на двадцать семь лет. Но оба говорят, что это любовь с первого взгляда, поэтому ничего другого им не оставалось. Пульче на них рассердилась, потому что без моего ведома строила планы выдать за Ланчелота меня – когда вырасту.

Китукси извинилась.

– Но мне уже почти семьдесят, – сказала мне она, – а у тебя еще все в жизни впереди.

Что ж! Э-будем-посмотрети.

В общем, после всех этих празднований мы были совсем без сил, но очень счастливые.

Родители Пульче приняли участие в конгрессе антропологов, где их работа была высоко оценена и теперь скоро будет опубликована.

Араселио, Станислав, Хена и Китукси, вступив в брак с итальянками и итальянцами, скоро получат итальянское гражданство.

Моего папу взяли преподавать игру на скрипке в консерватории.

Мама пригласила рабочих, и они переделали бывший офис «ПРЕСТНЕДВ» на третьем этаже и бывшую квартиру Кукарикарди в детский садик. Настоящий детский сад с лицензией, открытый для детей из других районов города. Мама не отказалась бы принять туда и младенцев джакузи из нашего квартала, но они в детский сад не ходят. У них есть филиппинские или эквадорские няни, с которыми они скучают по домам или выходят на прогулку в свой собственный сад. Мама взяла на работу в детском садике синьору Циляк, мать Леопольдины и синьору Ортолу, и им больше не надо вставать в четыре утра и ехать убираться где-то у черта на куличках.

Часть нашего таинственного сада мама приспособила для малышей: там есть горки, песочницы, качели и дорожки для катания на велосипедиках. Другая часть, для детей постарше, осталась такой же, как была. Каждое утро мама берет Тали Антигьеру, которая, подвинув Лебебе, стала самой младшей из жителей Упрямой Твердыни, и поднимается с ней на третий этаж – к себе на работу.

Первое время наш дом, а также дом «девчонок» и даже обитель монахинь-сакраменток подверглись настоящему нашествию журналистов и кинорепортеров. Целыми днями они надоедали нам по телефону, уговаривая дать интервью или прийти на какую-нибудь передачу, а когда мы пытались их отфутболить, они начинали возмущаться:

– Но люди имеют право знать! Мы выполняем свой профессиональный долг. Это нужно для хроники!

– Люди имеют право знать то, что их касается, – терпеливо объяснял им Виктор Гюго, который был уполномочен нами говорить от всей семьи. – Например, что чиновник, за которого они голосовали, вместо того чтобы ремонтировать туалеты в больницах, покупает себе на деньги налогоплательщиков шикарные яхты. Что вода, которую они пьют, полна ядовитых веществ или что какой-нибудь банкир сбежал в Австралию, прихватив отложенные ими для семьи деньги. Но людям совершенно не нужно знать, что я делаю у себя дома, в кого влюблена моя внучка, что любит есть на завтрак моя жена и прочие вещи, которые касаются исключительно нас самих. Подглядывать за нами в замочную скважину телеэкрана люди права не имеют. И у вас, друзья, не хроника, а сплошная помойка. Так что не упрашивайте, милые. Ничего вам здесь не обломится.

Пятого марта синьора Ризотто, у которой в виде большого исключения образовалось три свободных дня для общения с семьей, пригласила на прогулку Пульче, меня, моего брата и, конечно, Агнессу и Сабину. Меньше всего я ожидала, что она приведет нас… на кладбище. Там она купила букет белых роз и подвела нас к маленькой детской могилке. На мраморном пьедестале сидел ангелочек, тоже из мрамора, и показывал пальцем на высеченную в камне и выкрашенную золотой краской надпись: «Джанриккардо Риккарди».

Кларабелла Ризотто вынула из сумки толстый фломастер и зачеркнула это имя, а поверх него написала «Карлито». Потом заботливо поставила в вазочку цветы.

– Что вы делаете? Там же внутри никого нет! – удивился Лео. – Карлито не существует. Мы тогда его просто придумали.

– Именно, – сказала мать Агнессы и Сабины, – никого. Но что-то там все-таки есть. Есть история. А для истории придуманные дети иногда значат едва ли не больше, чем всамделишные.

Милан, март 1997 Осло, июнь 2000

Бьянка Питцорно

Бьянка Питцорно родилась в Сассари – городе на итальянском острове Сардиния, сейчас живет и работает в Милане. С 1970 года и до настоящего времени она опубликовала более сорока книг для детей и подростков, многие из которых с равным удовольствием читают и взрослые.

Бьянка Питцорно – одна из самых известных итальянских детских писателей. Ее книги переведены во Франции, Германии, Испании, Греции, Венгрии, России, Польше, Японии. Она – посол доброй воли ЮНИСЕФ от Италии.

Закончив университет по специальности «Доисторическая археология», Питцорно переехала в Милан, где работала в кино (актером озвучивания) и на телевидении, придумывала сценарии телепередач для детей. Писала пьесы, сценарии, тексты песен.

За первой книгой, изданной в 1970 году, последовало много других, преимущественно детских, полных юмора и фантазии и в то же время поднимающих важные нравственные проблемы.

Из книг для малышей можно вспомнить: «Когда мы были маленькими», «Джулия Гав и Феликс Мяу», «Хлорофилла с голубого неба», «Кукла Алхимика», «Дом на дереве», «Школа для Лавинии», «Тайный голос»; для подростков – «Послушай мое сердце», «Диана, Купидон и Командор», «Удивительные приключения Полисены Пороселло», «У короля Мидаса ослиные уши», «Торнатрас».

Лауреат многих итальянских литературных премий, Бьянка Питцорно дважды становилась финалистом международной премии имени Ханса Кристиана Андерсена.

В 2001 году за книгу «Торнатрас» Бьянка Питцорно получила итальянскую премию Андерсена в номинации «Лучшая книга для детей 6/9 лет».

На русском языке вышли такие ее книги, как «Дом на дереве», «Джулия Гав и Феликс Мяу», «Послушай мое сердце», «Удивительные приключения Полисены Пороселло», «Диана, Купидон и Командор», «Когда мы были маленькими».

О книге

Многое, о чем говорится в книге «Торнатрас», может показаться сегодня устаревшим. Речь идет о бессовестных застройщиках, о студии красоты, из которого выходят с чужим лицом, о партии, спекулирующей на проблеме иммигрантов, о тщеславном подлеце Мильярди, готовом абсолютно на все, лишь бы победить на выборах… И конечно тут будут телевизоры – вечно включенные, вездесущие, пожирающие время, обесценивающие слова, разрушающие семьи, – лживое телевидение, манипулирующее сознанием, в погоне за сенсацией потчующее зрителей небылицами, оболванивающее рекламой, растлевающее тела и души.

Все это немыслимо для нормальной страны и должно существовать либо в прошлом, либо в каком-нибудь романе.

«Когда жители города поймут, кого они выбрали себе в губернаторы, они этого не потерпят, – говорит, сердито жуя конец кубинской сигары, старый художник синьор Петрарка. – Мыслимо ли, чтобы бездарь, шарлатан и соблазнитель молодых вдов обманывал целую страну?» И в самом деле. Такое может быть только в книге или в кино.

Только в вымышленном мире люди могут так резко делиться на хороших и плохих, добрых и злых – почти без оттенков. С одной стороны – музыка и танцы, с другой – рекламные заставки. С одной стороны – шумный и дружный двор, с другой – бронированные двери. Тут – воображение, там – пресловутый имидж. Богатые запугивают бедных, а каким-то жильцам не нравятся ароматы индийской и китайской кухни, доносящиеся из соседних квартир, острова на глазах появляются из моря, оживают погибшие родители, дети все понимают, влюбленные находятся, у кошек обнаруживается чутье ищейки, народ освобождается от гипноза злодеев и наконец делает правильный выбор.

Однако автор книги и телевидение, о котором так много говорится в этой книге, совершенно по-разному относятся к своим читателям (или зрителям). Телеведущие ни во что не ставят своих зрителей, от них требуется только рейтинг, с ними обращаются как с детьми-малолетками. А дети от восьми до одиннадцати лет необыкновенно умны и не похожи на других, могут за себя постоять, владеют своими чувствами, различают добро и зло, думают и принимают решения. Это не персонажи, а личности. На ребенка похожа, скорее, мама, не мыслящая жизни без телешоу и телелотерей. Роль взрослой берет на себя одиннадцатилетняя Коломба. Тяжело переживая гибель отца, она тем не менее заботится о младшем брате, сочувствует маме, ведет хозяйство и справляется со всеми трудными и непредвиденными ситуациями.

«Э-будем-посмотрети», – часто повторяет другой персонаж книги, чилиец Араселио, который иногда неправильно произносит слова, но никогда не ошибается в поступках. И действительно, в книге есть на что «посмотреть» (пересказывать не буду, чтобы не лишить кого-нибудь удовольствия от чтения). Вкратце так: дикие монстры выходят на тропу войны с преследами и противостоят джакузи. Или, например, Блоха оказывается настоящей подругой, а любимец домохозяек – врагом. Или еще – тот, кто рядом, становится чужим; тот, кого не чаяли увидеть, – возвращается. И в Упрямой Твердыне жить веселее и лучше, чем в каком-нибудь «Белейшем квартале». Но не все, что кажется нам черным или белым, оказывается таковым… В общем, всего не расскажешь – водоворот событий такой, что просто дух захватывает. Потому что жизнь (даже придуманная) не укладывается ни в какие рамки и форматы.

И наконец, о читателях. Книга предназначена для детей среднего школьного возраста, хотя ее не возбраняется (как раз наоборот) читать и малышам, и взрослым. Не помню, чтобы, говоря даже о самых серьезных вещах, Бьянка Питцорно употребляла в книге какие-нибудь непонятные и заковыристые взрослые слова, хотя, кажется, могла бы. Она говорит просто, ясно и с уважением к собеседнику. Главное, не считает его глупее себя, как описанные ею телевизионщики и политики, желающие видеть нас исключительно потребителями – пассивными, одурманенными и одинаково серыми. Но, может быть, это действительно уже все в прошлом? Может быть. «Э-будем-посмотрети».

Джованна Цуккони

Примечания

1

И Паломита (исп.), и Коломба (ит.) означает «голубка».

2

Не всех, некоторых (исп.).

3

Primero (исп.) – первый; segundo (исп.) – второй; terzero (исп.) – третий.

4

Тетя (исп.).

5

Картины (исп.).

6

Los malditos carradistas – проклятые каррадисты (исп.).

7

Открыта (исп.).

8

Моя невеста, ваша тетя (исп.).

9

Бедняжки (исп.).

10

Сокровища (исп.).

11

Настроение (исп.).

12

Черных ангелочков (исп.).

13

У богатых (исп.).

14

Любимая (исп.).

15

Пульче (ит.) – блоха.

16

Береза (ит.).

17

«Упим» и «Станда» – дешевые универмаги в Италии.

18

Как поживает Карлито? (исп.)

19

Упомянутые книги существуют на самом деле. «Разговор с дочерью о расизме» Тахара Бен Джеллуна опубликован в Италии в издательстве «Бомпьяни»; «История и география генов человека» Кавалли-Сфорца, Меноцци и Пьяцца – в издательстве «Адельфи», и «Кто мы есть» Луки и Франческо Кавалли-Сфорца – в «Мондадори».

20

Биби – персонаж книги Карин Микаэлис «Биби, девочка с Севера».

21

В переводе с итальянского Natale означает «Рождество».

22

Венок розария – традиционные католические четки, а также молитва.

23

Прости меня (исп.).

24

Черную кожу (исп.).

Content

Бьянка Питцорно
Торнатрас

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть четвертая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть пятая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть шестая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Заключение

Глава первая

Глава вторая

Бьянка Питцорно

О книге

Примечания