Наталья Вишнякова

Не плачь

© Вишнякова Н. Н., текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательский дом „КомпасГид“», 2020

Памяти Гали Божедомовой

Костя

#не_плачь

1

Да, у меня есть мечта. Я и не отпираюсь. Конечно, не хочется сообщать о ней всем и каждому, как это делал мой брат-близнец Владик, когда ему было года четыре или даже пять. Он, как только кто-нибудь ему «привет» говорил, сразу слабел духом и раскалывался: «А вы знаете, о чем я мечтаю?» И, не успевали ему ответить, что не знают, сразу продолжал: «Я мечтаю о розовом синем попугае». Тут все принимались смеяться, спрашивать, так о розовом или о синем, а может, о розово-синем, и разве такие попугаи бывают, а Владику становилось обидно, и он сразу убегал в другую комнату вместе со своей мечтой.

Я его очень хорошо понимаю. Разве это дело, когда ты им – о самом, можно сказать, сокровенном, а они – смеяться? Не смеялся только дядя Игорь. Поэтому если я и расскажу кому-нибудь о своей мечте, так только ему, хотя он и редко к нам заходит в последнее время.

Делиться нужно с теми, кому доверяешь. Мечтами, я имею в виду. Хотя вчера я умудрился неудачно поделиться с Юлькой розовым капкейком.

Мы с бабушкой очень любим печь что-нибудь в духовке. Пирожки с капустой, пиццу «Маргариту» и булки «Московские» мы уже освоили. Но недавно нам попался на глаза один журнал, а в нем эти злополучные капкейки. Это такие кексики с шапочкой, их можно украсить как хочешь, и поэтому праздник – не только ими лакомиться, но и придумывать, какими они будут. Нам идея с капкейками ужасно понравилась. И мы решили во что бы то ни стало их испечь.

Они получились, как бабушка сказала, отменные. Мне на завтрак остался один кексик, самый красивый, розовый. Но утром я, конечно, проспал и уже не успевал поесть медленно, с толком. А такие вещи, как капкейк с розовой шапочкой, не прочувствовав по-настоящему, есть не интересно, поэтому бабушка положила его мне в портфель.

А тут Юлька. Я смотрел на нее и думал, что в рюкзаке у меня вкуснейший перекус и можно угостить Юльку, но как его делить, если он крошится и мнется? А целый капкейк мне было жалко отдавать, потому что он на самом деле был очень вкусный и я всё утро о нем мечтал. Но и съесть одному теперь, когда мне пришла в голову мысль угостить Юльку, я уже не мог.

И вот я думал, думал, думал, прямо зрел изнутри – и созрел. Решительно достал из пенала линейку, резким движением поставил ее ребром на голову капкейку и одним нажатием перерезал его пополам. Вот и всё.

А она, эта Юлька, посмотрела на меня своими непонятного цвета глазами и говорит:

– Спасибо, не надо.

Я говорю: да чего ты, это же очень вкусно, я сам пек. А она:

– Мне не хочется сладкого.

Покосилась на этого… Субботина, он рядом стоял, хотя и спиной. И отвернулась, как будто я ей цветной капусты предложил пожевать и вареным луком закусить.

Тогда я съел всё сам, сначала одну половину, потом другую. Капкейк был самый обыкновенный, ничего такого волшебного в нем не обнаружилось, и я подумал, что запросто мог бы вообще его не есть. И печь я эти капкейки больше не буду. Какой смысл?

2

Моя мечта – она такая, ни на что не похожая. Когда придет время и я буду рассказывать о ней дяде Игорю, я его сначала предупрежу, чтобы он не очень удивлялся, а то еще в обморок упадет от неожиданности. Мне папа рассказывал, что, когда они с дядей Игорем давным-давно, еще в советские времена, учились в школе, дядя Игорь однажды потерял сознание и шмякнулся прямо на пол в коридоре.

Случилось это так. Заканчивалась длиннющая третья четверть, до каникул оставалась неделя. И папа с дядей Игорем, чтобы как-то дожить до каникул, составили список, сколько неприятных вещей осталось сделать за неделю – ну там два раза спуститься в спортивный зал на физкультуру, пять раз позавтракать в школьном буфете, десять раз переодеть сменку и так далее. Всё-всё посчитали.

А листок, на котором это было записано, папа с дядей Игорем прятали в специальное место под лестницей. Никто не должен был знать о тайнике. Каждый день после уроков заговорщики прокрадывались под лестницу: дядя Игорь вычеркивал прожитое за день, а папа посматривал, чтобы никто их не увидел. Вроде ничего преступного они не делали, но всё равно неприятно, когда кто-то лезет в твою тайну. Можно поделиться всем – яблоком, запасной ручкой, домашним заданием, – но тайной – будьте любезны! Тайна должна всегда ходить за тобой, как тень, и ни к кому не перебегать.

И вот в пятницу, прямо перед каникулами, папа с дядей Игорем спустились к своему тайнику в последний раз, чтобы достать тетрадный листок в клеточку и торжественно вычеркнуть оставшиеся пункты. Дядя Игорь достал листок, развернул, но это оказался вовсе не список скучных дел, а кое-что совершенно иное.

«Игорь, я тебя люблю», – было написано мимо всех клеток. Дядя Игорь как это увидел, так вдруг и упал – в прямом смысле, повалился как мешок, разлегся на лестнице с открытым ртом и закрытыми глазами. Папа тогда страшно перепугался, стал звать на помощь, тормошить бесчувственное тело друга.

Но и разозлился сильно.

Потому что почерк в записке был мамин.

3

Только не надо думать, что я мечтатель без силы воли и серьезного взгляда на жизнь. Во всех книжках такие типы выглядят одинаково тошнотворно: кудри, большие прозрачные глаза, задумчивый взгляд. А у меня уши торчат и стрижка под лохматого ежика. Но мечта – самая настоящая.

Юлька как-то спросила: «Ты за меня мог бы убить?» Я говорю: «А зачем?» Она обиделась. Кивнула так, как будто что-то обо мне поняла, и это окончательно. А вчера мне вдруг пришло в голову: а мог бы я убить за свою мечту? Кого-нибудь, кто ходит и дышит, смеется и бесится на переменках, играет в футбол и с тарзанки в воду прыгает? Такого же, как я? И, как и тогда, с Юлькой, не смог ответить. Потому что всегда встает другой вопрос: зачем? Но зато почти сто процентов, что за эту мечту я сам смог бы геройски пасть – как в тонких книжках про мальчиков, совершавших подвиги. Наверное, смог бы.

Так вот, мама, папа и дядя Игорь учились в одном классе. Папа с дядей Игорем дружили, а мама им всячески вредила, разрушая крепкую мужскую дружбу.

Но дружба папы и дяди Игоря прошла все испытания огнем, водой и маминой вредностью. Тем более что в старших классах мама неожиданно расколдовалась и превратилась в красавицу с хорошим характером.

Она у меня такая – ее всё время нужно расколдовывать.

Однажды, когда у родителей уже были мы с братом, мама не пришла домой. Позвонила папе и сказала, что встретила кого-то там и уезжает с этим кем-то в другой город, «подальше от этого всего» и что она «больше так не может». Папа ужасно расстроился и даже превратился в не-папу: не шутил, не брился, не гулял с нами в парке, как раньше, зато всё свободное время сидел на кухне и смотрел в одну точку – в телевизор.

Хорошо, что мы до маминого ухода успели отпраздновать наш с Владиком день рождения, а то бы он своим кислым видом испортил нам радостный день, которого мы, между прочим, ждали целый год.

Через месяц папа все-таки побрился, взял Владика на руки, зачем-то забрал кактус с подоконника и тоже ушел неизвестно куда. И остались мы с бабушкой вдвоем. Сейчас уже прошло достаточно времени, чтобы я привык жить вдвоем, а не впятером. Но мне всё равно кажется, что утром, когда я еще не весь проснулся, рядом со мной стоят и мама, и папа, и Владик. Поэтому я никогда не приближаюсь к людям вплотную – ведь это место занято, понимаете?

Папа иногда приезжает, примерно раз в месяц. У них с Владиком уже всё хорошо, они живут в большом новом доме, Владик ходит в школу и на футбол, и еще в фотокружок и всё такое. Из папиных рассказов я не понимаю, помнит он обо мне или давно забыл, что у него есть старший брат. По папиным рассказам, Владик всегда передает мне привет, но кто знает, может, папа говорит это из вежливости, чтобы я не обижался.

Папа иногда приезжает, да. Мама – никогда. Я такой и запомнил ее, какой она была в то утро, когда ушла на работу и не вернулась – в белом плаще и яркой косынке на шее. Она пахла весенними духами и улыбалась. Я никак не пойму: она же знала, что больше не придет никогда? Или она встретила кого-то там позже, по дороге на работу? Или вечером, когда спешила с работы домой? Вот она зашла в гастроном, купила килограмм сосисок и батон, огурцов для салата и пачку чая. Немного постояла в очереди к кассе, расплатилась, стала выходить из гастронома с покупками, и тут – бац! – навстречу ей кто-то там ошеломляюще красивый и с цветами. Он ей сразу и сказал – «позвони домой, что больше не придешь и уезжаешь в другой город».

Она позвонила, а потом они наши сосиски съели.

Наверняка так всё и произошло. Я даже уверен в этом – ведь не было дня, чтобы я не представлял себе эту историю во всех подробностях. Иногда я вижу, как кто-то там распыляет вокруг мамы волшебные духи, не весенние, как она любит, а какие-нибудь жаркие, летние, и она забывает, что на свете есть мы с Владиком.

А иногда мне всё представляется совсем без волшебства, и тогда вокруг мамы и кого-то там идет противный, серый, склизкий дождь.

Да я, в общем, совсем привык. Бабушка у меня молодая, веселая и быстрая. Но не настолько молодая, как мама, и совсем не такая веселая, как папа. Совершенно по-другому.

И еще я до мурашек соскучился по Владику. Он же мой близнец, в конце концов! Хотя и младший.

4

Моя мечта похожа на бабушку. Не на мою, конечно, потому что моя бабушка никогда не надевает то, что полагается пенсионерке с двумя внуками, – платок там или халат в цветочек. Моя бабушка занимается йогой и рисует городские пейзажи. И ее никто никогда не называл просто по отчеству, как нашу консьержку – Петровна.

Зато мою мечту, если бы она ненадолго превратилась в человека (пока я сплю, например), можно было бы звать по-простому – Ивановна. Потому что она – матрешка, которую бабушка хранит в серванте. Когда бабушка уходит в магазин или к соседке, я достаю Ивановну и разговариваю с ней. Всё равно она никому никогда не скажет, о чем мы шептались, – все слова проникают внутрь, проходят сквозь семь матрешек и прячутся в сердце самой маленькой.

Там и моя мечта хранится.

По-хорошему, в моем возрасте уже пора мечтать о будущей профессии. Но тут загвоздка в том, что мне нельзя ошибиться. Ведь в будущем я стану преуспевающим, богатым и знаменитым, может быть, даже красивым, и Владик, мама и папа, узнав об этом, снова соберутся в семью, простят друг друга, и мы опять обязательно заживем впятером, а не вдвоем, как сейчас, хотя мне с бабушкой хорошо, даже иногда великолепно.

Как человек выбирает профессию? Берет список из нескольких тысяч работ, читает. Потом вычеркивает те, которые уж совсем никуда. Мне, например, вряд ли когда-нибудь светит стать спортсменом, так что уже легче. После вычеркивания остается тысяча. Тоже много. Из этой тысячи нужно вычеркнуть не очень престижные и малооплачиваемые. Мне, как мужчине, это важно – мне же потом семью кормить все-таки. Остается гораздо меньше – допустим, восемьсот. И среди них нужно отыскать те, которые тебе нравятся больше других в списке. Не президент там Газпрома или актер театра и кино, а те работы, которые получатся у тебя лучше всего.

У меня лучше всего получается готовить еду. Не знаю, может, у меня талант. Даже Юлька заметила. «Вот окончу школу, – говорит, – и буду в твоем ресторане обедать. Будешь меня кормить, Веревкин?» И смеется. Как всегда, смеется и щурит свои глаза непонятного цвета.

Бабушка тоже недалеко ушла. Всё время как бы изумляется: «Неужели, Константин, ты действительно собираешься стать поваром? У нас в роду не было никого, кто хотел бы с утра до вечера стоять у плиты». И по всему видно, что повар для нее – профессия скучная и малопочетная. Она бы ее вычеркнула в первую очередь.

Но при этом в корзине, которую мне подарили на день рождения «от семьи», я нашел большую книгу рецептов Джейми Оливера.

С тех пор, как наша семья уменьшилась до двух человек, день рождения у меня начинается одинаково: я просыпаюсь, а у кровати стоит большая корзина с подарками. На каждом подарке подписано «от папы», «от мамы», «от Владика» – но, конечно, я давно догадался, что на самом деле все эти подарки от бабушки. На Джейми Оливере было по-честному написано – «от бабули». Видимо, она понимала, насколько Джейми Оливер круче бинокля и микроскопа вместе, и не смогла подписаться не своим именем.

Джейми Оливер – мой кумир. У него всё здорово получается, а главное, быстро. Когда я впервые увидел его передачу по телевизору, мне показалось, что я с третьего этажа мгновенно переселился на сто третий.

Может быть, если бы вместо дяди Игоря к нам неожиданно пришел Джейми Оливер, я бы и ему рассказал всё как есть. Он бы точно понял.

5

Когда я о своей мечте думаю, всегда о Владике вспоминаю. Как ни посмотри, а все-таки мы очень похожи. Во всяком случае, были похожи лет до четырех, а как сейчас, не знаю.

Он ведь тоже до трех лет совсем не ходил, и все думали, что он будет как я, но мне кажется, он притворялся из солидарности – мы же близнецы. Просто не хотел, и всё. А потом устал, наверное, ждать, когда его старший брат пойдет, и перестал притворяться. Я всего этого совсем не помню, но почему-то уверен, что так и было.

Бабушка говорит, что до трех лет он сидел под табуреткой в кухне. Каждое утро заползал под нее и там жил: играл, смотрел мультики, ел, разговаривал оттуда со мной и со взрослыми. А когда ему исполнилось три – вот прямо чуть ли не в наш день рождения, – вылез и пошел. Все, конечно, страшно обрадовались. И стали надеяться, что со мной тоже случится чудо. Хотя все доктора сразу сказали, когда я только родился, – надежды нет. Скажите спасибо, что мозги в порядке.

Я даже не обижаюсь, в конце концов, у меня есть брат-близнец, и он сейчас где-то бегает за нас двоих. Но однажды мне попалась книжка, в которой герой выбежал из квартиры на лестничную клетку, вскочил на перила и лихо съехал по ним вниз. Вот это меня почему-то зацепило. Сотни героев в сотнях книжек с утра до ночи гоняют мяч, бегают кросс, лазают по деревьям, делают ногами уйму невероятных и часто совершенно бессмысленных с точки зрения использования этих самых ног вещей, но эти перила в меня прямо врезались. Я потом даже неделю ничего не читал – вдруг и там тоже кто-то едет по перилам вниз.

Если бы я мог пообщаться с Владиком, я бы обязательно уговорил его научиться съезжать по перилам. Мне и вправду кажется, что это ужасно важно. Юлька бы тогда поняла, какой я на самом деле. И уже больше не делала бы вид, что меня нет.

Бабушка, когда я завел беседу на эту тему, и слушать не стала. Хотя обычно она до ужаса терпелива ко всякой болтовне – сказываются занятия йогой. Она много слушает и мало говорит. Зато всегда в точку. А когда я сказал про перила, она вдруг перебила меня и начала, глядя мне прямо в глаза, убеждать:

– Тебе это не нужно! Не нужно, понимаешь? Ты и без этой езды по перилам самый лучший внук на свете! Это я тебе точно говорю, Костя, ты меня знаешь, я никогда не вру! Подумаешь! Да я сама в детстве пробовала по перилам скатиться!

– И как? – не выдержал я.

– Да никак, – досадливо отмахнулась бабушка. – Отбила только себе всё. И сразу решила: больше – никогда! И тебе не советую.

Так я в первый – и единственный – раз узнал, что я – лучший внук на свете. Бабушка всегда разговаривает со мной так, как будто не знает, что я не могу ходить. Как будто это только всем кажется – всем, кроме нее. Это, наверное, на нее так занятия йогой действуют. Иначе как это объяснить? Она же не слепая.

6

Если бы я точно знал, что мечтать можно о нескольких вещах одновременно, я бы много чего задумал. Например, я бы ужасно хотел, чтобы Алексей Иванович однажды взял да и поставил мне настоящую, полновесную, заслуженную пятерку. Мы с бабушкой тогда, наверное, устроили бы себе грандиозный праздник: испекли бы огромную пиццу, сделали лимонад и валялись на диване, как будто у нас других дел нет. И за уроки я бы в этот день вообще не садился.

Алексей Иванович – мой самый любимый учитель. Несмотря на то, что он преподает у нас самое ненавистное, что вообще может быть, – алгебру и геометрию. И хотя у меня явно очень мало шансов стать великим математиком, уроков Алексея Ивановича я жду, как никаких других. Он не рассказывает нам историй из своей жизни, не показывает фотографии своего взрослого ребенка и кота, не обещает нам сходить летом в поход – хотя последнее меня мало касается. Но на его уроках мы сидим тихо, как мыши, а домашку делаем в обязательном порядке. Потому что он – ну просто очень хороший человек. А обидеть хорошего человека – самое распоследнее дело, это каждый знает.

Да, я хожу в школу. Школа тоже очень хорошая. Официально в нее принимают одаренных детей, но, поскольку она находится в нашем дворе, меня тоже приняли.

Всё происходит очень просто: бабушка довозит меня до охраны, а оттуда меня забирает дежурный одноклассник. Здорово, что некоторые кабинеты, как наш, находятся прямо на первом этаже.

Первые четыре года я учился дома, и это было не очень хорошо. Бабушка решила, что сможет учить меня сама, без посторонней помощи. И вроде всё нормально было, она учила, я учился, но с ней я разленился и разбаловался, так что бабушка какое-то время продержалась, а потом сходила в мою будущую любимую школу и договорилась, что к нам домой будут приходить разные учителя в свободное от работы время. Тут-то я и понял, что школа – дело серьезное.

Особенно когда в нашу дверь вдруг вошел Михаил Арташесович – учитель физкультуры. Я ему сразу сказал про врачей и про «надежды нет». А он принес мне резиновое кольцо – кистевой эспандер – и велел наращивать силу рук. Ну, я теперь и наращиваю. А что? Вдруг я все-таки стану поваром и мне понадобятся сильные кисти?

Когда в классе объявили, что на следующий день к ним приеду я, только Юлька вызвалась помогать мне с передвижением.

– Привет, – говорит. – Меня Юля зовут. Поехали скорее, а то сейчас звонок будет.

Я как увидел ее глаза непонятного цвета, так и заблеял, как коза и семеро козлят:

– Приве-е-ет. Я К-к-костя…

Она говорит:

– Я знаю.

А я думаю: «Всё. Теперь она решит, что я идиот и неинтересный собеседник».

И, скорее всего, так и получилось. Пару месяцев она возила меня по маршруту «охрана – класс» и «класс – охрана» и носила мне из буфета завтраки, но, как только я обращался к ней не по делу, тут же косилась на своего Субботина и превращалась в каменную скалу и ледяную глыбу.

А потом ребята ко мне привыкли и стали возмущаться, что меня одна Юлька возит. Сейчас ее дежурство выпадает раз в два месяца – это если не считать каникул, без которых, если честно, было бы гораздо лучше. И без выходных.

7

С тех пор, как Михаил Арташесович научил меня серьезно относиться к своему здоровью, я ни дня не могу прожить без упражнений. Оказалось, что заниматься физкультурой могут даже такие, как я.

Теперь ручной эспандер – мой лучший друг. Я, когда им работаю, представляю, как это пригодится мне в будущем. Вот я пеку блины, играючи перебрасывая сковородку из одной руки в другую. Или идем мы с Юлькой вечером по бандитскому району, а навстречу хулиганы. Лучше, конечно, если один хулиган, а то Юльке тоже придется драться, а ей в этой ситуации нужно быть принцессой. Так вот, он ко мне так наклоняется и наглым тоном говорит: «Закурить не найдется?» И тут я ему – р-р-раз, и приемчик! И – «пойдем, Юля, отсюда, здесь не уважают физкультуру и спорт». Я прямо вижу, как она на меня смотрит этими своими глазами.

На меня вообще-то многие смотрят, и это не так уж и приятно, я вам скажу. Когда люди делают вид, что не замечают меня, даже лучше получается. Понятно, что всё идет по плану. А бывают такие дни, что хоть стой, хоть падай.

Однажды к бабушке в гости приехала ее старая, сто лет назад потерянная подруга. Когда она вдруг отыскалась и появилась на бабушкином горизонте, бабушка страшно обрадовалась. Накрыла стол, сделала прическу, похожую на ту, которая была у нее в молодости, и даже пропустила йогу. Я было сказал «ага!», но бабушка быстро объяснила мне значение слов «уважительная причина», и я понял, что прогулять школу мне не удастся никогда, даже в надвигающемся на меня, как тайфун, подростковом возрасте, когда у меня начисто снесет крышу и потянет на подвиги.

И вот час встречи верных подруг пробил. Я вздохнул с облегчением – всю неделю мне пришлось слушать бесконечную историю о дружбе двух мушкетерш, их приключениях и достижениях. Глядя на свою собственную бабушку, я ни капли не сомневался, что всё так и было. Но чтобы на свете существовала вторая такая же бодрая пенсионерка, от которой всего можно ожидать!

Я сидел в своей комнате и слышал, как заверещал звонок.

– Мариночка!

– Тонечка!

Следом за этим раздались охи, всхлипы и взвизги, местами переходящие в предгрозовые крики ласточек. Когда звуковой ряд начал походить на человеческую речь, я понял, что мне самое время появиться на сцене – то есть в дверном проеме.

– Это мой внук Константин, – представила меня бабушка.

Не знаю, может, когда-то ее подруга и была молодой, но в тот день она оказалась толстой и довольно суетливой женщиной с мелкими кудряшками на круглой голове. Она смеялась и радовалась встрече с бабушкой, но при виде меня выражение ее лица резко изменилось. Нарисованные брови поднялись, губы вытянулись в трубочку. А потом начался кошмар. Она бросилась ко мне и рыдающим голосом принялась меня утешать:

– Ой, бедненький! Ой, это ж беда какая! Такой маленький – и навсегда в этой коляске! Да что ж это такое делается! Ты не плачь, не плачь, – я и не собирался, – и без ножек можно жить, вот мой сосед по даче – он сейчас на заслуженном отдыхе, а раньше как сыр в масле катался, ему много подавали, – и что-то еще в таком духе, я уже не помню.

При этом она без остановки гладила меня по голове, как маленького. Я хотел уклониться, но не мог – был зажат в дверном проеме.

Из трех героев этой сценки двигался только один (хотя и за всех троих), остальные двое остолбенели. Потом бабушке удалось побороть крайнюю степень изумления и вставить пару слов:

– Антонина, что за цирк?

Ничего не изменилось: подруга ревела белугой, я был в плену дверного проема. Тогда бабушка сделала какое-то неуловимое движение. Я сначала подумал, что она хочет обнять старую подругу, но она рукой быстро залепила ей рот.

– Да заткнешься ты когда-нибудь?! – возмущенно закричала она. – Ты не в себе? Совсем уже, что ли?

Подруга замолчала, но было видно, что поведение бабушки ее изумило. Согласен, прозвучало всё это не очень-то вежливо.

– Но как же?… – спросила она, освобождаясь из бабушкиного захвата. – Ведь больной ребенок… Ведь калека… Жалко…

И вот тут моя всегда невозмутимая, как индеец чероки, бабушка крепко взяла подругу под руку и решительно вывела ее на лестничную клетку. И закрыла дверь на замок.

Праздник кончился, не успев начаться.

Бабушка повернулась ко мне, осмотрела меня с ног до головы, убедилась в том, что мне удалось уцелеть и остаться невредимым, и сказала то, что я меньше всего ожидал от нее услышать:

– У индейцев существует пословица: «Есть много способов пахнуть скунсом».

Потом крепко зажмурилась и замычала, как будто у нее внезапно заболели все зубы:

– А ведь я сейчас могла быть на йоге!

И, отжмурившись обратно, решительно направилась на кухню:

– Прошу к столу!

Меня особо не тронула эта история – всё произошло так неожиданно, что я ничего не понял. Хотя было жалко, что бабушка обманулась в своих ожиданиях от встречи с молодостью. Но именно тогда я начал подозревать: моя бабушка индеец. Хотя бы наполовину.

8

Иногда мне становится нестерпимо обидно, что я такой, и «нестерпимо» – ключевое слово. Этим словом можно заменить тысячи других слов о моей болезни; наверное, даже медицинскую карту можно было бы заменить.

Всё, что со мной случилось, – только неудачное стечение обстоятельств. Например, если бы я не полез на свет первым, пропустил бы вперед Владика, неужели всё было бы точно так же? И я бы так же ездил на коляске, и никогда не имел бы дела с лестницами, и так же мечтал бы проехаться вниз по перилам? И мама бы ушла в неизвестном направлении, и папа предпочел бы начать новую жизнь и забыть старую, и у меня не было бы ни одного друга, и Юлька точно так же смотрела бы сквозь меня, как будто я – не заслуживающий внимания жук?

Такие мысли случаются у меня, если я проснусь среди ночи, вокруг темень, один сон закончился, а новый никак не идет. Тогда, оказавшись в пустоте между двумя снами, я почему-то начинаю прокручивать в голове свою историю, и мне так обидно – просто нестерпимо! А чернющие мысли льются и льются, и ничего с ними не поделаешь. Я прячу лицо в подушку и колочу кулаком по кровати: «Нечестно! Нечестно!» И я прямо вижу, как весь мир смеется над тем, какой я сейчас жалкий, беспомощный и глупый. Конечно! У них-то всё хорошо! У всех всё хорошо, кроме меня.

И обои в моей комнате становятся густо-черными, и чернота вокруг меня сжимается…

Тогда я думаю, что на самом деле было бы справедливо, если бы Владик при нашем рождении решил стать старшим братом, а я бы не спорил и пропустил бы его вперед. И сейчас бы я жил с папой и ходил бы в кружок лего, и на футбол бы обязательно записался, а может быть, и на танцы, и на лифте не ездил бы, а поднимался только пешком, и был бы ужасно равнодушен ко всем перилам на свете, даже специально созданным для скатывания.

Но потом я вдруг прихожу в себя, вижу всю эту картину со стороны, и мне становится страшно за Владика. Как он жил бы в коляске? Нет, он не смог бы, точно. Опустил бы руки, выбросил бы ручной эспандер, не стал бы постигать тонкости приготовления пиццы. Только сидел бы под табуреткой да плакал, сидел да плакал – и так целыми днями напролет.

Тогда пускай лучше я. Я уже привык. Мне даже нравится. И вообще мне и так повезло. Во-первых, с бабушкой мне на удивление легко и хорошо. Такие бабушки встречаются очень редко, может, раз в сто лет или даже еще реже. Во-вторых, сейчас она мне помогает, а потом, когда я вырасту, я сам стану ей помогать – это я знаю твердо. А Владик, может, и не смог бы.

В-третьих, мой мозг думает, мои руки работают. Мозг работает, руки думают. Не всем так везет.

А в-четвертых, я никогда не плачу. Может, не умею, а может, просто всё всегда исправляется до того, как наступит настоящая грусть.

Так что пусть всё остается на своем месте. В конце концов, я грущу только по ночам, да и то не так чтобы очень часто. Потом в любом случае засыпаю и сплю до будильника. А утром всё становится хорошо. Особенно если солнечно.

9

– Мы идем гулять, – объявила бабушка.

Обычно мы никуда не ходим, только в школу и обратно. Когда мы движемся к школе, я весь мысленно лечу, потому что полностью настроен на ту череду событий, которая ждет меня в течение дня. И домой возвращаться мне тоже приятно – дом есть дом, это каждому ясно.

А кроме школы, идти особенно некуда. Наш двор не приспособлен для прогулок: тротуары заполнены машинами соседей, а всё свободное пространство занимает детская площадка, где мне особенно нечего делать. Да и ходят сюда одни малыши, чтобы покопошиться в песочнице или покачаться на качелях, – тут мне и поговорить не с кем.

Но это когда мы дома. Уже неделю дом мне только снится, и бабушке, наверное, тоже. Словом, мы лежим в больнице.

Правда, только так говорится – лежим, а на самом деле я с утра до вечера перехожу из рук одного доктора в руки другого. Меня обследуют. Просвечивают, простукивают, вертят из стороны в сторону, ощупывают, осматривают. И всё время спрашивают. У врачей припасено ужасно много вопросов, и ты только и делаешь, что отвечаешь, отвечаешь. Почему-то каждый считает своим долгом спросить, как меня зовут и сколько мне лет, – будто в карте ни слова об этом. Некоторые просят посчитать вслух или назвать любимые цвета. Но я не злюсь – понятно, работа у них такая, проверять, есть ли у меня мозги или за год превратились в сухофрукт.

Мы бываем здесь каждый год – я и бабушка. Я – потому что это нужно. А бабушка – потому что санитарки не обязаны за мной следить, ну там чтобы не упал с кровати или правильно сходил в туалет. Тут всё не как дома, и мне одному не справиться.

Перед самым нашим отъездом в больницу, поздно вечером, когда мне давно полагалось спать, я в десятый раз представлял себе больницу и то, как там всё будет. Меня уже почти тошнило, а одеяло совсем перестало греть, и тут – звонок в дверь. К бабушке пришел дядя Игорь.

Он долго стоял в прихожей, категорически отказывался перейти в кухню. Сказал, что забежал буквально на пять минут и ему нужно бежать дальше. Бабушка на это ответила, что за пять минут вполне можно выпить чашку чая. Несколько минут у них ушло на споры, потом дядя Игорь капитулировал и отправился-таки на кухню, где, естественно, был накормлен по полной программе. О чем они там разговаривали, я не слышал, хотя, чего греха таить, очень старался. Слышно стало, только когда через час дядя Игорь начал прощаться.

– Вот, Марина Григорьевна, – сказал он, – возьмите.

– Да что ты! Не надо! Еще не хватает! – возмущенно вскричала бабушка.

– Ну не обижайте меня, возьмите, – настаивал дядя Игорь.

– Не возьму.

– Возьмите. Пригодятся. Тем более вам завтра в больницу ложиться. В отдельной палате вам с Костиком будет удобнее, чем в общей.

На этих словах дяди Игоря бабушкина оборона дала трещину. Бабушка согласилась что-то взять, но после этого долго охала, всхлипывала и вздыхала. А когда полуночный гость ушел, так развздыхалась, что я совершенно забыл об ужасах завтрашнего дня. Мне стало жалко бабушку – и в целом, и еще потому, что ей тоже придется две недели сидеть в заточении, слушать отрывистые команды толстых пожилых санитарок и худых молоденьких медсестер, которые всегда не в духе, и те и другие, да еще и забыть про свои любимые занятия йогой. Ей там и поговорить-то не с кем будет. А всё из-за меня.

Неделю мы оба немного покисли в чуждом нам больничном мире. А потом бабушка вдруг сказала:

– Ну всё, хватит. Мы идем гулять.

И вот удивительно – я даже обрадовался.

И мы пошли.

10

Мы вырулили из палаты и помчались по коридору. По пути нам попалось несколько таких же, как я, колясочников. Глядя на них, я в очередной раз осознал, что ни с кем из них не мог бы подружиться. Пока мы двигались по длиннющему коридору, почти никто даже не перевел на нас взгляда – смотрели в пустоту, и всё. Кто обращал на нас внимание, так это сопровождающие – мамы или сиделки, но в их глазах тоже не было радости или хотя бы интереса. Большинству было всё равно, едем мы мимо них или нет. Некоторые почему-то косились на нас с неприязнью, хотя мы никогда раньше не встречались и не знакомились.

Мне кажется, это неправильно, что в больнице никто ни с кем не общается. У нас много общего, в конце концов, иначе бы мы в эту больницу не попали. Я тут пробовал заговорить с одним парнишкой. Он сидел у окна в общем холле и, как мне показалось, жутко скучал.

Я подрулил к нему и говорю:

– Привет. Меня Костя зовут. Что делаешь?

Он сначала посмотрел на меня с удивлением, а потом решился и ответил:

– П-п-п-привет.

Парень сильно заикался, но было видно, что он не против побеседовать.

Когда он начинал говорить, то как будто вступал в схватку с отвесной стеной, по которой ему нужно было вскарабкаться. Речь его местами напоминала птичий клекот, а глаза иногда теряли выражение, стекленели, словно его всего целиком поставили на паузу. Но потом слово все-таки загружалось, и парня отпускало – до следующего слова.

Разговор бы получился, но откуда ни возьмись появилась его няня, или сиделка, или, может быть, мама. Я подумал, хорошо, что она присоединилась, будет помогать, когда он уж совсем затормозит.

Говорю ей:

– Здравствуйте, меня Костя…

Но она схватила коляску с моим уже почти другом и увезла его, даже не посмотрев в мою сторону. А мы, между прочим, разговаривали!

Я тогда ужасно обиделся. И жалко было того парня, с которым мы так и не познакомились толком.

Коридор наконец закончился. У лифта застыла еще одна коляска с парнем примерно моего возраста. Рядом стояла женщина во всем черном: в черной юбке, черной вязаной кофте и черных сапогах – прямо черный человек какой-то. Она пристально рассматривала мою коляску, да что там, просто сверлила ее взглядом и, если бы взгляды обладали такими свойствами, наверняка развинтила бы ее на мелкие части за те полторы минуты, пока мы ждали лифта. А когда он приехал, она прямо-таки рванула внутрь, как будто лифт ждал ее одну и мог не дождаться. В лифте рассматривание продолжалось. Я вопросительно посмотрел на бабушку – может, она мне что-то объяснит? Бабушка внимательно, не отрываясь ни на мгновение, изучала панель с кнопками.

Мы доехали. Черная женщина снова ринулась к дверям лифта. Уже выйдя, она громко, довольно злобно сказала:

– С такой коляской в платные больницы надо! Для богатых!

И удалилась.

У меня действительно хорошая коляска, даже очень хорошая. С ней я могу делать многие вещи самостоятельно. Но для того, чтобы ее купить, бабушка продала дачу.

– А! – говорит. – Всё равно она мне не понадобится!

Я уже рассказывал, что бабушка любит рисовать городские пейзажи. А сельские, наверное, не очень любит. По крайней мере, я ни одного такого у нас дома не видел.

Обычно, если мы вдруг отправлялись пройтись вокруг больницы, всё было более или менее одинаково. В таком путешествии даже карта не нужна. Просто движемся куда глаза глядят, с одной прямой аллейки на другую, мимо лужаек и корпусов, а потом удивительным образом вновь оказываемся у своего крыльца. Вся прогулка занимает полчаса, если очень копаться. За несколько лет я этот маршрут выучил и разлюбил.

Но сегодня бабушка решительно повернула коляску к выходу с территории больницы. Неужели решилась на побег? Вспомнив бабушкины рассказы о тревожной молодости, я решил, что очень может быть. Сейчас она кокнет охранника, который по долгу службы преградит нам путь, или загипнотизирует его так, что он потом не сможет описать наши приметы и вспомнить, в какое время суток мы выехали за вверенный ему шлагбаум.

Всё оказалось гораздо прозаичнее: охранник сам помог нам не застрять в турникете, отключив его, и спросил только:

– Надолго?

– На часик, – беспечно ответила бабушка и рванула вперед, на свободу.

Всё-таки гипноз…

На улице бабушка приостановилась, внимательно посмотрела мне в лицо – я смотрел на всё происходящее с восторгом и ужасом, – и решила-таки посвятить меня в план побега:

– Для начала подсластим себе жизнь. Ты сейчас сколько пирожных сможешь съесть?

В кафе она заказала себе три пирожных и кусок торта, от всего откусывала по очереди, опустошала бокалы с лимонадом, при этом заговорщически подмигивала мне, мычала от счастья и сеяла вокруг себя крошки. Единственное, что ее огорчало, – это мой скучный вид. Честно говоря, после второго пирожного я потерял интерес к сластям, расставленным в подсвеченной витрине так щедро и соблазняюще, словно ловушки для школьников.

Каждую минуту бабушка спрашивала:

– Газировочки? Пирожок? Может, миндальное?

И тут мой утомленный кондитерским изобилием взгляд упал на блюдо с капкейками. Нет, пусть я лопну, но попробую капкейк, сделанный профессионалами! Естественно, только в научных целях – никакого обжорства.

– Мне вон тот розовый, пожалуйста.

Он был очень хорош, этот капкейк в розовой шапочке. Но главное, он почти не отличался от того, который мы с бабушкой на своей скромной кухне изготовили по рецепту из журнала. Разве что он был аккуратнее. От мысли, что у меня, возможно, всё же есть талант к кулинарии и в будущем я еще проявлю его по полной программе, я забыл и о неприятностях в больнице, и о том, что мы с бабушкой находимся в бегах. Какая разница, что омрачает нам жизнь сегодня, если будущее безоблачно? Я прав, Джейми?

Между тем мы уже выкатились – сонные от всего съеденного – на улицу.

– Обратно? – спросил я с надеждой на то, что теперь, до отвала налопавшись пирожных, бабушка образумится.

– Вот еще! – возмутилась она. – Продолжаем веселиться!

11

Нет, я ничего не имею против развлечений, но я прямо представляю себе, как нас хватятся в больнице: «Где Веревкин? Где его бабушка? Неужели сбежали?» Потом они обнаружат охранника в беспамятстве – и пошла плясать губерния, как скажет бабушка, если вернется в серьезное состояние.

Пока же состояние бабушки было легкомысленным и гулятельным. Поэтому мы довольно быстро оказались в парке культуры и отдыха – не в центральном, а в каком-то районном, я про него никогда не слышал. Получалось, что мы вдвоем – почти отличник, практически гордость школы и йог пенсионного возраста – в незнакомой местности летели навстречу приключениям.

Хотя там было неплохо, надо признать. Киоски с мороженым, клумбы, фонтанчики разные. Просторные аллеи, по которым можно ехать не спеша и без риска с кем-нибудь столкнуться. Много детей и собак. Воробьи купались в лужах. Девушки фотографировались. Я присмотрелся к ним внимательнее – нет ли здесь Юльки, – но Юльки, конечно, не было, а жаль.

Мы двигались по центральной аллее, и я даже начал чуть-чуть одобрять эту прогулку, как вдруг что-то неуловимо изменилось. Люди, которые до этого вели себя как хотели и шли куда глаза глядят, вдруг разошлись по сторонам аллеи и замерли там, продолжая болтать и есть мороженое, но уже никуда не двигаясь с места. Зато впереди, в дальнем конце аллеи, началось бурное движение.

Странное это было шествие, скажу я вам. Во главе его на ходулях двигались шесть дев в полотняных одеждах. Девы дули в какие-то длинные дудки, издававшие звук, похожий то ли на дождь, то ли на приближение сильного ветра. За ними вышагивали удивительные существа: мужчина с бакенбардами с картинной рамой на плече, девочка-гимнастка с четырьмя карликовыми пуделями, клоуны в комбинезонах из газет, юноша с зеленым лицом и чашкой в руке, юноши и девушки, с ног до головы окрашенные в бронзовый цвет, и еще много других чудесных персонажей. Я прямо в себя прийти не мог – неужели и таких людей можно встретить на улицах?

Между тем девушки на ходулях дошли до нас, остановились и развернули свиток шириной во всю аллею. «Фестиваль уличных театров» – было написано на нем причудливыми острыми буквами. И тут же шествие разбилось, персонажи разошлись по аллеям, а люди, которые до этого организованно смотрели представление, смешались с артистами, принялись фотографироваться с ними, суетиться, бегать от одного к другому, чтобы успеть увидеть всех. Гимнастка крутила обруч, пудели играли в чехарду, полотняные великанши дули в свои трубы. Неподалеку от нас один из клоунов расстелил газету, поставил на нее старинный патефон, сдул пыль с пластинки и завел старую-престарую, но ужасно бодрую музыку. При этом сам он было прилег рядом с патефоном, но потом вскочил и стал приглашать прохожих потанцевать. Вскоре на нашем пятачке уже кружились несколько пар, и это было красиво, хотя и немного старомодно.

Я засмотрелся на танцы под патефон и совершенно забыл, что я здесь не один! Когда же я оглянулся, бабушки за моей спиной не оказалось. Я принялся вертеть головой во все стороны – обычно бабушка, заметив, что я ее потерял, старается встать так, чтобы я ее увидел. На этот раз никакого результата – бабушки не было. Я запаниковал. Ну ладно, в больницу я запросто вернусь и сам, если вспомню дорогу. Но проблема же не в этом – КУДА ДЕЛАСЬ БАБУШКА?!

С меня семь потов сошло, один холоднее другого, когда она внезапно нашлась. Оказывается, бабушка и не думала пропадать, а спокойно танцевала буквально в двух шагах от меня. Не заметил же я ее просто потому, что это была НЕ СОВСЕМ МОЯ БАБУШКА.

Я вдруг разглядел, какое красивое на ней платье, и как ей идет ее простая прическа-каре, и как у нее светятся глаза, а руки плывут в такт музыке, превращая ее из бабушки с вечно торчащим из-под мышки несамостоятельным внуком в девочку-бабочку с независимым полетом хрупких крыл. Ну, то есть я знаю, что правильно говорить «крылья», но почему-то на ум пришло совсем устаревшее «крыла́».

Странный сегодня день – мы по самые уши погрузились в ретро. Патефон с тяжело крутящейся пластинкой, танцы на улице, музыка, живчиком ввинтившаяся в самое сердце, красивые и четкие слова, которые лезут в голову против воли и здравого смысла, – всё это смешало в моей голове вчера, сегодня и завтра, и время пошло по кругу, и я запутался, вдруг почувствовав себя стариком, а бабушку – смешной зеленой девчонкой.

Я сидел и удивлялся, когда за моей спиной и чуть слева раздался голос:

– Тоже из больницы сбежал?

12

«Ну вот, началось, – уныло подумал я. – Бабушка развлекается, а мне тут с врачами объясняться… Быстро они нас нашли. Наверное, сюда часто пациенты сбегают…»

Я обернулся. На меня смотрел совсем не врач, не санитар и даже не больничный охранник, а совсем незнакомый и на вид неопасный парень лет двенадцати. Что в нем сразу бросалось в глаза, так это волосы – темно-рыжие, не слишком причесанные и, судя по всему, довольно независимые. В остальном – парень как парень: уши, глаза, нос. Но тоже на коляске, вот что удивительно.

– Алексей, – представился он.

– Константин, – ответил я, хотя никогда раньше полным именем не назывался.

И мы пожали друг другу руки. Это тоже было новым ощущением. Обычно люди, даже знакомые, стараются ко мне не прикасаться.

– Так ты тоже из больницы? – повторил Алексей.

– Да… Мы с бабушкой…

– С бабушкой? А где же бабушка?

Я махнул рукой в сторону патефона.

– Вон та, в платье с полосками? – спросил Алексей, безошибочно выбрав из всех танцующих именно бабушку.

– Да. Как ты узнал?

– Вы похожи, – ответил Алексей, чем совершенно меня озадачил. Мы с бабушкой похожи? Это с каких же пор? Чем мы похожи? Ушами, что ли?

– Выражением лица, – пояснил новый знакомый, будто прочитав мои мысли. – И глазами. И вообще – похожи.

Нет, все-таки полезно иногда сбегать из привычных, пусть даже не очень любимых мест и узнавать удивительные вещи! Например, то, что твоя бабушка – девочка, или то, что вы с ней похожи.

– Я тоже решил пройтись. Что-то уж больно уныло там. Я просто плесенью покрываюсь. А мне нельзя, у меня большие планы.

Через десять минут я знал об Алексее, что он в этой больнице в третий раз, что он не инвалид с детства, как я, и колясочником стал три года назад, а до этого носился как угорелый на своем карте и мечтал когда-нибудь выиграть чемпионат страны. Карт врезался в стену, а Алексея собрали практически по частям. Родители вскоре отдали его в интернат, но потом нашлись люди, которые оформили над ним опеку. И теперь он живет в семье и его ждет несколько операций, после которых он, возможно, сможет встать с коляски. Но это еще не скоро, а сейчас он сбежал из больницы через въезд для скорой помощи, чтобы немного подышать воздухом свободы.

– Понимаешь, там все плачут. Лежат и плачут. И никто не разговаривает. Смотрят, как будто тебя нет. Я и сбежал. Хоть часик безо всей этой сырости.

Когда бабушка вернулась ко мне, я представил ей Алексея:

– Это Алексей. Мой друг.

Я думал, бабушка всплеснет руками и воскликнет, утирая слезу: «Как хорошо, что у тебя наконец появился друг! Я так долго этого ждала!»

Но бабушка потрясла меня гораздо больше, чем я ее. Она взяла под руку седоусого дяденьку, с которым до этого танцевала то ли двадцать танцев подряд, то ли тридцать, – я уже сбился со счета, – и сказала:

– А это Валерий. Мой друг.

После небольшого столбняка мы все принялись знакомиться, говорить «очень приятно», улыбаться друг другу, а Валерий вслед за Алексеем поразил меня тем, что пожал мне руку. Симпатичный дядька. Похож на боевой эсминец.

Вероятно, после того, как я ощутил себя стариканом старше собственной бабушки, все стали видеть во мне человека гораздо более взрослого, чем тот, кем я был, въезжая в этот парк.

Так у нас образовалась компания, и вместе мы двинулись в сторону больницы. Странно: еще пару часов назад я мечтал оказаться в своей палате и никогда не нарушать больничных правил, а сейчас я бы многое отдал, чтобы погулять еще часок-другой. Ну или вообще никогда не возвращаться в эти пахнущие хлоркой стены.

13

Ура, ура и еще сто раз ура. Мы прошли обследование, собрали нужные справки, обошли всех врачей и вернулись домой.

С Алексеем мы стали каждый день общаться по скайпу, и это было очень круто, даже не представляю себе, как я жил без этого раньше. Он мне советовал, как вести себя в школе, а я ему – как управляться с коляской.

– Знаешь, я тут понял такую вещь, – сказал он мне однажды. – Человек – это не его ноги. Человек – это то, что поддается настройке. Поэтому главное – сознание. Как его настроишь, так и проживешь.

Валерий теперь приходил к нам в гости по воскресеньям, и бабушка кормила его сладкими пирогами. А бабушкины пироги, скажу я вам, – мощный якорь. Боевой эсминец по имени Валерий не пропускал ни одного воскресенья.

Жизнь даже улучшилась после нашего больничного заточения. Но мысленно я всё равно постоянно возвращался в царство хлорки и печали. Потому что там осталось слишком много вещей, которых я не понимаю. Плохие вещи бывают непонятными чаще, чем хорошие.

В конце концов я сформулировал свой главный вопрос и отправился к бабушке на кухню.

Бабушка, пританцовывая, пекла свои фирменные блины. Одно па – тесто льется на сковородку, другое па – переворачивается, третье – готовый аппетитный блинок попадает в стопку точно таких же. Ой, боюсь, скоро бабушка забросит свою йогу и уйдет в танцы!

Словом, она пекла и пританцовывала, когда заявился я со своим вопросом.

– Бабушка, – позвал я вкрадчиво.

– Да-а-а… – не отрываясь от своих сковородок, слегка в нос произнесла бабушка.

Это означало: «Говори, я тебя слушаю, хотя и занята важным делом». Тогда я спросил громко и четко:

– Почему люди злые?

– Ого, – удивилась бабушка. – А где ты видел злых людей?

– Например, в больнице. Та женщина у лифта, помнишь?

– Ну что ты городишь, внук? – расстроилась бабушка. – Они же не злые. Они несчастные и очень, очень уставшие. Они настолько устали надеяться, что уже не чувствуют любви к жизни. Просыпаются утром – им хочется плакать оттого, что впереди их не ждет ничего хорошего. В их жизни случился еще один никакой день. Они бьются, борются, делают невозможное – но ничего не происходит.

Бабушка глубоко вздохнула и продолжила:

– Они надеются на чудо, и иногда оно случается, но очень редко и не с ними. День за днем они разочаровываются в своих усилиях, от разочарования начинают запрещать себе что-либо чувствовать, потому что чувство – это больно и бессмысленно. А дальше всё просто: там, где постоянно убивают чувства, часто расцветают зависть и ненависть. И очень большое горе. И если такие люди говорят тебе что-то злое, неприятное, обидное, прежде всего нужно видеть, что за всеми этими словами стоит горе. Оно корежит человека, гнет его, как березку, мучает, и он в конце концов ломается.

Я задумался:

– А ты тоже несчастная?

– Почему это? – подобралась бабушка.

– Ты же всё время со мной. Никакой личной свободы.

И тут бабушка снова ужасно возмутилась – как в тот раз, когда она обозвала меня лучшим внуком на свете.

– Что за ерунда?! Противно слушать! – сказала она и снова занялась блинами.

– Бабушка! – призвал я.

– Ну что? Что? – закричала бабушка, разворачиваясь и размахивая поварешкой, как боевым знаменем. – Ты думаешь, с тобой так уж тяжело? Да? Да ничего подобного! Даже не пытайся перетянуть всё внимание на свою персону. А если бы тебя не было, я бы чем занималась, по-твоему? На лавочке у подъезда сидела, сериалы обсуждала? В поликлинике очередь занимала? А может, ты меня хочешь на огород сослать?

Тут бабушка окончательно разошлась, схватила посудное полотенце и повязала его на голову.

– Вот такой я тебе больше нравлюсь? Да если бы у меня не было тебя, я бы уже еле дышала. Свобода! Что ты вообще понимаешь? Да у меня куча своих дел и интересов! Я, может, еще замуж выйду!

И тут на сковородке, конечно, стал пригорать блин, и бабушка бросилась его спасать. А полотенце она так и не сняла.

Глядя на этот силуэт в платочке из кухонного полотенца, я понял, что моя бабушка – лучшая в мире. И что если бы у меня ее не было, я бы тоже еле дышал.

За кого это она замуж собралась, интересно?

14

Утром мы с Алексеем снова вспомнили больницу.

– Я все-таки не понимаю, почему там всё так грустно устроено. Как будто специально. И стены такие скучные, как будто у них красивой краски не было. Интересно, дома у этих людей всё так же? – спросил я. Вот мне бабушка полкомнаты оклеила бирюзовым, а вторую половину – цветом, который она называет персиковым.

– Да я сам не понимаю, – признался Алексей. – Меня скоро должны везти в Германию на операцию, если с документами всё будет в порядке. И на днях мы с Инной и Сашей, моими опекунами, нашли в интернете эту клинику, в которую я должен лечь. Там все стены разрисованы всякими мультяшными персонажами, кругами, цветами, птицами. И окна большие, от пола до потолка. Столько света! Вот бы нам такие окна!

Прямо в скайпе мы начали придумывать свою больницу.

– И было бы здорово, чтобы там было большое кафе с круглыми стенами!

– И клетки с птицами! Кто хочет, может покормить птицу!

– И еще игровая комната: шахматы, шашки, телевизор с мультиками, книжки, раскраски всякие, лего!

– И чтобы была комната со специальными тренажерами!

– А потолок можно расписать звездами и планетами! В планетарий ходить не нужно!

– И чтобы всем давали наушники – слушать музыку. Я бы даже классическую послушал…

Нам стало грустно. Ясно же – такая больница появится, только если мы сами ее построим. Что будет не очень скоро, учитывая наш возраст.

– Слушай, – сказал я. – Помнишь, ты говорил, у тебя в палате все плачут?

– Конечно помню.

– Вот как-то надо сделать так, чтобы они не плакали. Чтобы у них была надежда. И чтобы им было с кем поговорить.

– Они не будут ни с кем разговаривать. Я пробовал.

– Тогда пусть пишут! Пусть пишут письма про то, что с ними произошло! И мы им будем отвечать! А потом они сами друг другу будут отвечать! Давай сделаем такой клуб для общения!

– Вообще, – сказал Алексей после долгой паузы, – идея классная. Давай думать. Для начала заведем общую почту. Я даже адрес придумал: сложим две наши фамилии – Калинин и Веревкин – и получится kaver.

А потом мы подумали, что надежда – это не только когда тебя поддерживают. Надежду надо увидеть. Немного подбодрить свой организм, чтобы он мог держаться, пока ему плохо.

– Чего никогда не бывает в больнице? – рассуждал Алексей. – В больнице никогда не бывает праздников. Как на вокзале – нужно переждать, перетерпеть. Невесело там.

– Точно! – Я понял его мысль. – Нам нужен праздник!

– Мои Инна с Сашей запросто подключатся.

– Мне, кроме бабушки, особо подключать некого. И она сейчас делает трудный жизненный выбор между йогой и танцами. Поэтому я не уверен, что смогу кого-то подключить. Но я попробую.

И мы попрощались с намерением изменить жизнь в больнице.

Как раз было воскресенье, и в доме пахло пирогами.

Я дождался, когда бабушка накормит Валерия до потери пульса, и гордо подъехал к столу. После пирогов Валерий почти не напоминал боевой эсминец, скорее маленький домашний катерок.

– Мне нужно с вами посоветоваться, – сообщил я таким тоном, чтобы не возникло сомнений в том, что дальше будет серьезный разговор.

Бабушка и Валерий смотрели на меня испуганно, но внимательно.

И я выложил им наш с Алексеем план. Мы должны, должны во что бы то ни стало хотя бы чуть-чуть и ненадолго, но украсить жизнь больницы. Потому что как никто другой знаем, как там может быть плохо. И потому что, если ребята, которые там оказались, хотя бы на пару часов на что-то отвлекутся и чему-то порадуются, им наверняка станет легче. И кого-то мы наверняка отвлечем в самую трудную для него минуту, когда он готов будет сдаться и не бороться дальше. И чья-нибудь усталая мама во всем черном вспомнит, как это приятно – улыбаться. Окна от пола до потолка мы, конечно, не прорубим, но что-то же можем сделать!

– И еще нужно дядю Игоря позвать. Больнице нужны компьютеры.

Я тараторил, кидал все идеи в одну кучу, боясь, что меня остановят и разобьют мою речь каким-нибудь взрослым аргументом. Но бабушка с Валерием молчали и слушали.

Наконец я выдохся, и в кухне повисла пауза.

Тишина смешивалась с запахом пирогов, самым домашним запахом на свете. Я не смог ее вынести, отломил от пирога краешек и принялся его жевать, ожидая, что же мне скажут. В конце концов, они должны понимать, что, кроме них, мне не к кому обратиться.

Тут бабушка произнесла:

– Да… Взрослеет мальчик…

А Валерий неожиданно зажегся:

– Послушайте! Вы помните, как мы все встретились?

Мы, конечно, помнили.

– А что, если нам пригласить в больницу какой-нибудь уличный театр? Я могу разузнать по своим каналам.

– Точно! – завопила бабушка. – Давайте пригласим клоунов! С патефоном!

Ей лишь бы потанцевать.

Через полчаса на кухне стоял дым коромыслом. Бабушка размахивала полотенцем и представляла в лицах, как дети из больницы будут общаться с клоунами и мимами. Валерий звонил своим знакомым, узнавал, как получить разрешение на концерт. Приехал дядя Игорь и тоже куда-то звонил. Я пытался перекричать их всех и вообще был на седьмом небе от счастья. Мою идею не отвергли, не отмели – «своих забот полно», – а приняли как родную. Я смотрел на них, моих взрослых, готовый одновременно разрыдаться или броситься их обнимать. Потому что это оказалось ни с чем не сравнимым чудом – получить помощь от своих.

И когда я уже склонялся к пункту «разрыдаться», затрещал звонок домофона. Приехал мой папа.

15

Раз в месяц папа приезжает нас навестить. Обычно он сидит минут десять со мной в комнате и еще полчаса на кухне с бабушкой. Потом уезжает. Иногда он привозит какое-нибудь угощение, вроде торта с кремом, или подарок для меня, но даже тогда его визит мало напоминает праздник.

Вот и сейчас папа прошел на кухню, наскоро приобнял меня, покосился на Валерия и сел на краешек табуретки, как стрекоза на камыш – чуть что не так, и вспорхнет. Было видно, что он, папа, мрачнее тучи. Что-то его глодало изнутри, и очень скоро мы должны были узнать, что именно.

Да он и не старался сдержаться.

– Это вы прислали Владу фотографию Кости? – сурово спросил он у бабушки.

Бабушка растерялась. Вид у нее сделался виноватый. Хотя я-то прекрасно знал, что никакой фотографии она не присылала.

Они были как туча и облачко. Папа грозный и какой-то тяжелый. А бабушка тихая и невесомая. И с каждым мгновением она становилась всё меньше. Я уже испугался, что она совсем растворится или превратится в маленькую птичку, вроде колибри, и, взмахнув крылышком, вылетит из этого разговора, из этого дома, из этого дня. По крайней мере, на лице у нее было написано: «Как мне всё это надоело!», а ведь еще несколько минут назад она вся светилась от радости и вдохновения.

Единственным человеком, который мог бы защитить бабушку, был я. Ведь именно я попросил Алексея найти моего брата в одной соцсети и намекнуть ему на мое существование. Фотографию, которую Алексей послал Владику, я нашел в мамином фотоальбоме. Там на задней стороне было написано: «Костик и Владик», – и еще год, когда был сделан снимок. На нем мы с братом, в одинаковых костюмчиках. Он стоит, я устроился в кресле, и вместе со мной огромная лохматая игрушечная собака, она и сейчас сидит у нас в прихожей.

Я понял, что Владик снимок получил. Но я примерз к своему месту и помалкивал. И думал совсем не о том, что происходило на кухне, а о том, что теперь вся идея с больничным представлением пойдет насмарку. После этого разговора взрослые сделаются усталыми, замученными, слегка глуховатыми, на мои вопросы будут отвечать: «Давай не сейчас?» – и обрадуются, когда я совсем отстану со всеми своими вопросами.

Короче, мир рухнул.

Но тут ожил эсминец по имени Валерий. Ему, конечно, не понравилось, что кто-то, пусть даже и близкий родственник, приходит и ни с того ни с сего портит бабушке настроение.

– Простите, – сказал он солидным голосом, – а что, собственно, здесь происходит?

Папа принял подачу:

– А то, что мне не нужно, чтобы кто-то вмешивался в жизнь моего ребенка и присылал ему фотографии, о которых он и понятия не имеет!

– Вы о каком ребенке сейчас говорите? – уточнил Валерий.

– О Владе, разумеется.

– А жизнь Кости вас не интересует, я правильно понимаю?

Папа растерялся:

– Интересует, конечно… Но я… Мы сейчас живем не вместе… Такая неприятная ситуация… Я не знаю, что сказать ребенку…

И тут он словно прозрел:

– А вы, извините, кто такой?

Валерий протянул ему руку и скромно сказал:

– Валерий. Может, чайку?

– Пойдем, Костя, я тебя в твою комнату провожу, – встрепенулась бабушка.

В коридоре она зловещим шепотом спросила:

– Твоя работа?

– Не совсем, – ответил я. – Мне просто хотелось его увидеть. Я же даже не знаю, он обо мне помнит или нет.

– Можешь не объяснять, – махнула рукой бабушка. – Дуй в свою комнату. Пусть они обсудят мировые проблемы.

Я немного посидел в комнате, но на душе у меня скребли неведомые до этого зверьки, поэтому я чуть-чуть подумал и решил, что в некоторых ситуациях подслушивать не так уж и нехорошо. Тогда я осторожно выкатился в коридор. Кого, вы думаете, я там встретил? Бабушку, крепко-накрепко припавшую ухом к кухонной двери! Видимо, мужской разговор получился увлекательным, потому что она даже не сразу заметила, что я торчу у нее за спиной.

– Что? – с вызовом шепнула она, когда поняла, что я поймал ее на преступлении.

– Мне тоже интересно, – сказал я. – Может, подвинешься?

– Вообще-то подслушивать нехорошо, – запальчиво ответила бабушка и подвинулась.

То, что я услышал, поразило меня в самое сердце.

– Смотри, – говорил Валерий. – Самое лучшее – это цирк или какой-нибудь уличный театр. Чтобы поменьше слов, побольше красок.

– У нас по соседству, – отвечал ему папа, – есть маленький частный цирк. Я как-то для них афишу рисовал. Попробую с ними договориться, если они не на гастролях.

– Должны быть не на гастролях, – поднажал Валерий.

– Если нужно – будут свободны, – пообещал папа.

16

Первые два письма с хештегом #не_плачь пришли почти одновременно. Первое писала девочка.

Привет, ребята! Начнем с того, что мне ужасно повезло – у меня хорошие родители. Только у них сейчас трудное время – у папы совсем нет здоровья, он инвалид по зрению, а мама не может выйти на работу, потому что ухаживает за мной. Я думаю, что должна их поддержать и начать зарабатывать самостоятельно.

Родители никогда не разговаривали со мной о моей болезни. Я не особо и спрашивала. И так всё понятно. Только совсем недавно немного стала общаться с одной девушкой в соцсетях. У нас с ней один диагноз – спинальная мышечная атрофия, СМА. Это очень неудобно. Нужно соблюдать очень много правил. Иначе умрешь.

У меня была лучшая подружка, ее звали Ира, она жила в Пятигорске. Ей было 12 лет, она просто жила как обычный ребенок, она ничего не знала про откашливатель и другие приборы, которые обязательно нужно иметь под рукой. Она не следовала правилам, которые должны соблюдать все СМА. Мы с ней болтали по несколько часов каждый день, мы действительно были лучшие подруги. А потом я зашла на ее страничку, а под ее фотографией – надпись: «Покойся с миром». Я была в шоке, думала, это ошибка, позвонила ей, трубку взяла ее мама. Оказалось, правда.

До какого-то момента мне казалось, что я такая одна. Все нормальные, а я – вот такая. На улице все шарахаются. Как будто каким-то тайным зрением видят, что от меня идет радиация. Мама говорит малышу: «Отойди от этой девочки». За что? Никто ни разу не обратился ко мне напрямую – только к маме: «Как вашу девочку зовут?» Как будто я ничего не соображаю. А я соображаю. Я себя даже иногда бабушкой чувствую: все девочки думают о мальчиках, о развлечениях, а я читаю книжки по респираторной поддержке.

Мне хочется, чтобы все понимали, какая это ответственность – жить с таким диагнозом. Нас нельзя вылечить, но сейчас появились препараты, которые дают шанс на лучшее будущее. Дорогие очень, но для нас это вопрос жизни.

Еще очень страшно бывает, когда начинается кислородное голодание. Просыпаюсь утром, и всё – не дышу, хриплю, жарко, я вся мокрая от пота, а воздух как будто не проникает в меня. Прибегает мама, меня выносят на улицу на руках или просто открывают окно. Потом плохо. Очень голова болит.

Я читала в группе, что в одной семье, когда родился ребенок со СМА, сказали родителям: «Ваш ребенок скоро умрет. Отказывайтесь от него и рожайте второго». Я подумала: «Ого». А потом спросила у мамы – оказывается, ей тоже такое говорили. И всем говорят.

Я надеюсь, что когда-нибудь у меня окрепнут руки и спина. Тогда я хотя бы смогу сама пересаживаться в коляску или обслуживать себя. Я уже взрослая. Недавно начала немного зарабатывать изготовлением авторских украшений. Люблю красивые вещи. В будущем планирую стать художником по костюмам. Сейчас есть такие программы – можно прямо в компьютере рисовать. Было бы здорово. Идей у меня уже сейчас так много – только успевай записывать.

У нас в стране инвалидом быть обидно. Мне само слово «инвалид» не нравится. Прямо очень не нравится. В ОАЭ даже запретили это слово. Меня бы там называли «мужественный человек».

Я ненавижу жалость. Да, я никогда не смогу ходить. Но жить мне хочется точно так же, как всем другим, ходячим людям.

17

Подготовка к празднику набирала новые обороты. Инна и Саша, опекуны Алексея, сходили в больницу и договорились о проведении праздника. Валерий по своим каналам отыскал организаторов фестиваля уличных театров и пригласил артистов. Бабушка зашла к нам в школу и позвала на праздник моих одноклассников – для них тоже нашлось дело.

– Ты понимаешь?! – кричал я Алексею, который, похоже, был сегодня не в духе. – Ведь это же всё началось с нас с тобой! И получается даже лучше, чем мы придумали!

– Я уезжаю, – сказал Алексей. – Решился вопрос с операцией. На следующей неделе. Так что извини, меня на празднике не будет.

То, что я почувствовал, было похоже на обвал. Шумный, мгновенный, совершенно безобразный обвал. Пустота и серая пыль в воздухе.

Мне показалось, что я теряю друга. Хотя мы с ним не встречались в реальном пространстве с тех дней в больнице. Я молчал. Я даже не понимал, что на это можно ответить.

Алексей забеспокоился:

– Ты чего, правда расстроился?

– Правда! – выкрикнул я и наконец смог хоть как-то дышать.

– Ты погоди расстраиваться, я же компьютер с собой беру. Будем, как всегда, общаться. Ничего не изменится.

– Правда?

– Ну конечно. Мы же друзья.

И я подумал: действительно, мы же друзья. Куда мы теперь друг от друга денемся?

– Ты только не забудь, – попросил я.

– Я не забуду, – пообещал Алексей.

Как только он сказал, что уезжает, мне стало ужасно одиноко. Я думал, мы будем сидеть на празднике рядом, будем смотреть представление и разговаривать, и к нам двоим подойдет какой-нибудь веселый клоун, и мы оба порадуемся, что всё получилось. И вместе потом будем вспоминать эту историю.

А оказалось, я опять один.

По вечерам у нас на кухне с того самого воскресенья заработал маленький штаб подготовки к празднику. Папа и Валерий приезжали каждый день и вместе с бабушкой обсуждали детали, то и дело кому-нибудь звонили, что-то рисовали на салфетках, спорили до посинения и снова звонили. Это было по-настоящему классно. Хотя я им был не очень-то нужен.

Вот и сегодня, как только бабушка вытащила пирог из духовки, пришел Валерий.

– Я нашел пункт питания! – закричал он с порога, но бабушка ему тут же сказала, что у нас тут свой пункт питания имеется и чтобы он немедленно мыл руки и садился за стол.

Минут через двадцать приехал папа. Я подумал, что теперь все собрались, сейчас сядут за стол и разойдутся уже за полночь.

Но вместо привычных звуков я услышал какую-то возню в коридоре. Потом в мою дверь постучали.

– Костик, можно к тебе? – незнакомым голосом спросила бабушка.

Я распахнул дверь. На пороге стояли трое: бабушка, папа и… я. Так мне поначалу показалось – я же смотрел снизу вверх.

Очень похожая моя копия. Прическа только другая и, конечно… ну, вы понимаете…

– Ты Костя? – спросила моя копия, и бабушка с папой отступили в коридор.

18

#не_плачь

Меня бесит, когда на улице на меня все пялятся. И еще когда садятся на корточки, чтобы смотреть глаза в глаза. Еще меня бесит, когда мне говорят «поехали!» вместо «пойдем!» Меня вообще много чего бесит, вы даже не представляете.

Я долго ничего не понимал. Думал, я один такой. Людей не видел практически – легкие слабые, даже в +10 на улицу нельзя выходить. Полгода сидишь в квартире, смотришь в окно. Только бы не заболеть.

Лет в пятнадцать вдруг начал кое-что понимать. И многое стало бесить по-настоящему.

Главное – я не хочу быть нахлебником в семье. Мне надо найти работу. Можно на телефоне или на компьютере. Когда-нибудь я планирую стать веб-дизайнером. Буду хорошо зарабатывать. Может быть, тогда моей семье станет полегче.

Я только недавно стал замечать, как живут мои родители. Не ходят в кафе и в кино. В салон красоты тоже не ходят, папа весь заросший, как зверь. Это тоже бесит – что они так плохо живут из-за меня. Они, наверное, смотрят на других детей и думают: «Мы могли бы летом за границу поехать, а должны в городе торчать».

Все ведут себя неестественно, когда я рядом. Я смотрю на окна напротив, вижу в них людей и то, как они живут. И думаю, что всё это они делают для меня. А когда я засыпаю, они, как актеры после спектакля, начинают жить своей жизнью – но я ее никогда не увижу. И люди на улицах, и мои родители – без меня они живут по-другому, обсуждают что хотят и не садятся на корточки, чтобы с кем-то поговорить.

У людей просто нет времени ко мне привыкнуть. Я же дома всё время. Меня никто не видит.

У меня нет мечты, но есть цель – хотя бы чуть-чуть приблизиться к нормальной жизни. Мне кажется, я мало отличаюсь от других людей. Разве что внешне.

19

Времени до праздника оставалось всё меньше, и мы всё реже общались с Алексеем. В последний раз, когда он выходил на связь, разговор пошел о мечтах – какую мечту можно считать стоящей, а какую даже не стоит называть этим именем.

– Я так для себя решил, – рассуждал Алексей. – Нельзя мечтать по мелочи.

– Согласен.

– И нельзя запускать мечту на близкое расстояние. Мечта – это как воздушный змей, ей нужен простор, чтобы развернуться, сбыться.

– Мне тоже так кажется. Какой смысл мечтать о том, что случится на следующей неделе?

– Вот-вот. И еще я думаю, что люди часто путают мечту с желанием или с проблемой, которую нужно решать. Вот я, например, мог бы мечтать о том, чтобы мои ноги снова начали работать.

– А ты об этом не мечтаешь?

– Конечно, нет! Мои ноги – это проблема. Мне Саша объяснил, что, если есть проблема, нужно посмотреть на нее пристально и с близкого расстояния, без страха. И чем пристальнее ты на нее посмотришь, тем яснее будет, что с ней делать.

– Ну, это понятно.

– А с мечтой не может быть ничего ясно. Ее нельзя приблизить, она может только сбыться. И никогда не знаешь, когда именно. И я даже думаю, что лучше, чтобы она и не сбывалась никогда.

– Почему?

– А ты представь себе: вот наступил тот день, когда мечта сбылась.

– Ну?

– Что ты почувствуешь?

– Счастье.

– Вот. Ты будешь счастливым. Долго?

– Ну, я не знаю…

– А я думаю, что недолго. Скорее всего, минуту-другую. А потом ты подумаешь: «А дальше? Как жить дальше?» Понимаешь, человек привыкает жить с мечтой, а когда она сбывается, он остается как бы один.

– Но ведь можно придумать себе другую мечту.

– Не знаю… – сказал Алексей. – Не знаю…

20

#не_плачь

Каждый мой день начинается одинаково. Просыпаюсь, звоню в колокольчик, чтобы мама услышала, помогла одеться и пересесть в кресло. Потом мама меня кормит, и я сажусь делать уроки. После обеда приходят учителя. Мне кажется, учиться – это важно, тем более что после окончания школы мне нужно будет выбрать профессию. Учиться придется дистанционно, но я к этому привык. У меня вся жизнь теперь проходит дистанционно – и друзья, и учеба, и игры.

Так не всегда было. Сначала стало тяжело подниматься по лестнице, стал жутко уставать. Потом ноги так сильно сводило, что я уже не мог стоять. Потом коляска. Мне трудно даже чашку поднять, чтобы чаю попить, как все нормальные люди. Пью через трубочку. А что дальше будет? Я прочитал, что с моим заболеванием люди редко доживают до 30 лет. Мне эта мысль – как топор в голове, всё время об этом думаю. Хотя многие фараоны жили еще меньше. Тутанхамон, например, всего 18 лет прожил. И ничего – воевал, законы всякие принимал. Жил на берегу моря. А я никогда не видел никакого живого моря – только по телеку.

Мама всё время спрашивает, что я хочу. Поесть или надеть. Как будто это так важно! Мне всё равно чаще всего. «Что тебе подарить на день рождения?» А мне ничего не надо. У меня всё есть. И я ни о чем не мечтаю, совсем. О чем можно мечтать в такой ситуации?

Иногда ужасно хочется выйти на улицу, но для этого надо ждать, когда папа придет с работы. Я уже слишком много вешу, мама не справляется. В выходной тоже есть шанс выйти погулять. Я бы, конечно, хотел всё сделать сам, но не могу без помощи съехать по пандусу. Плюс боюсь упасть – даже в мыслях это выглядит не очень. Может быть, меня еще начнут жалеть – а я не люблю этого. Хотя, честно говоря, меня никто еще никогда не жалел. Во всяком случае, я не слышал.

Иногда смотрю телевизор. Мне нравятся передачи, в которых ведущие убеждают жить полной жизнью – красиво одеваться, путешествовать, чем-то увлекаться. Жалко, что это не имеет ко мне и к моей семье никакого отношения.

21

Письма шли и шли, с каждым днем всё больше, и мы с Алексеем работали, как две печатные машинки. Надо ответить каждому и сделать так, чтобы человек понял, что он не один. Его слушают и понимают.

Еще я долго думал над тем, что мне сказал Алексей. Моя Мечта Ивановна – это на неделю или на всю жизнь? Пока что мне кажется, что ее хватит до самого совершеннолетия. Или даже больше.

Я давно, полгода или год назад, понял, что мало мечтать о том, чтобы стать классным поваром. Вкусная еда – это всегда радость. Для голодного человека всё переворачивается вверх дном. Ему может показаться, что его никто не любит, что все его забыли, что он плохо выглядит или что он неудачник по жизни. Но вот его угостили пирожком, налили горячего чая, и мир играет уже другими красками, у него полно друзей, ему идет эта новая рубашка и всё у него получается как надо. А если это полноценный обед, то вообще можно горы свернуть.

Хотя и здесь всё не так просто. Ведь не вся еда на свете вкусная. Есть и такая, от которой начинается депрессия. Это бабушка на себе проверила. Недавно ее позвали в гости, где угощали не очень свежим пирогом из нашей кулинарии и старыми заветренными конфетами. Когда бабушка вернулась, ей не хотелось петь и читать мне вслух «Маленького лорда Фаунтлероя», как бывает обычно. Она без сил легла на диван и лежала до самого вечера с пультом от телевизора в руке. Оказалось, что и общение не задалось: хозяева всё время говорили гадости о своих знакомых и рассказывали бабушке, что и почем они купили. Тоска, одним словом, с какой стороны ни посмотри.

Бабушкины гости обычно уходят домой сытые и веселые. Вот и получается, что у хороших людей хорошее угощение. Чтобы по-настоящему вкусно готовить, нужно для начала стать хорошим человеком, а параллельно овладеть искусством приготовления пищи. Тогда поест человек – и настроение у него сделается лучистое. Потянется один луч, другой – и вот уже мир становится красивее и светлее.

Словом, я должен так накормить человека, чтобы ему захотелось пойти и посадить дерево. Или купить какой-нибудь старушке торт. Или написать краской на асфальте «Я тебя люблю». Сочинить стихотворение. Позаниматься спортом. Взять собаку из приюта. Да мало ли дел на свете, которые изменят жизнь к лучшему!

Я надеялся, что праздник, который мы затеяли на газоне между корпусами больницы, поможет ребятам понять, чем желание или тем более проблема отличаются от настоящей, грандиозной, ни на что не похожей мечты.

В день нашего праздника мне оставалось только удивляться, как быстро забываются все глупые больничные правила. Они лопались одно за другим, как мыльные пузыри.

Например, если ты попал в больницу и хочешь выйти погулять, тебе нужно понимать, что можно и чего нельзя. Можно медленно катить по аллейке. Нельзя заезжать на газон. Можно разговаривать, но тихо. Петь нельзя. Можно останавливаться, если ты находишься на дорожке, но только по делу, иначе ты будешь мешать проезду других людей. Нельзя выкатить свою коляску на газон и постоять некоторое время, дыша воздухом, – от этого газон портится. Можно гулять одному. Нельзя собираться в группы – просто негде. По той же причине нельзя играть в мяч или в тарелку. Зато можно сколько хочешь смотреть на больничные газоны в окно.

Пока я лежал в больнице, мне это до того не понравилось, что я вообще не хотел гулять. Но у нас на празднике всё было можно, на газоне расположились множество людей, коляски ездили туда-сюда, родители оживленно переговаривались. Я даже зажмурился, столько вокруг оказалось знакомых лиц: пришел почти весь мой класс, кроме Субботина и его Алисы, классная руководительница Елена Аркадьевна и даже директор нашей школы. Приехал на денек из псковской экспедиции дядя Игорь. Знакомые медсестры и санитарки в этот день казались совершенно другими, счастливыми людьми. То и дело на секунду из толпы появлялись папа или Валерий – они здорово руководили всем происходящим. Особенно мне понравилось, что все стояли там, где хотели, и никто никого не строил. Одна санитарка попыталась было расставить всех по линейке и освободить лучшее место для главврача, но папа быстро ей объяснил, что праздник затеян не для главврача, а совсем наоборот – для пациентов детского возраста. Она вроде бы не обиделась. Просто отошла в сторону.

Я поначалу чувствовал себя немного разбитым. Второй день пытаюсь дозвониться до Алексея, а он трубку не берет. Утром звонил ему – тишина. Потом пришло сообщение от Инны: «Извини, Костя, Алексей сейчас не может говорить». Я не понимал, что это значит. И от этого волновался еще больше.

Праздник начался внезапно, без объявления. На лужайку вышел папин знакомый цирк: дрессированные пудели прыгали через обручи, гусь командовал лисой, медведь танцевал «Барыню», умный попугай разговаривал с публикой. Клоуны выполняли особую роль – они подходили к зрителям, здоровались с ними за руки, обнимали, фотографировались, тормошили слишком замороженных. Трудно было не улыбнуться в ответ таким добрым, благодушным существам. Зрители, поначалу немного неуверенные, постепенно расслаблялись и чувствовали, что в их скучной больничной жизни происходит что-то невероятно важное, редкое, удивительное. И я чувствовал то же самое. Хотя я не очень внимательно смотрел представление. Мне всё время хотелось оглядываться назад, чтобы посмотреть на человека, который с утра помогал мне с коляской.

Мои одноклассники тоже не стояли на месте, они раздавали зрителям воздушные шарики.

Ко мне приблизилась связка разноцветных шаров, такая огромная, что, казалось, они двигаются сами по себе.

От связки отделился оранжевый шарик и поплыл ко мне.

– Привет! – закричал он Юлькиным голосом. – Держи!

Из гущи шаров вынырнуло знакомое веснушчатое лицо, такое красивое, такое веселое… Увидев его, я страшно обрадовался, что мы сейчас все вместе, на одной лужайке между больничными корпусами.

– Юля, познакомься, – представил я человека, который во время всего праздника стоял за моей спиной. – Это Владик, мой брат.

22

Юлька посмотрела на Владика, Владик посмотрел на Юльку, и между ними забилось высоковольтное электричество. Аж затрещало! А я даже не огорчился, даже погордился за Владика, ведь он мой брат, и было бы обидно, если бы он не понял, какая Юлька классная. Может, теперь она перестанет по любому поводу коситься на Субботина. В общем, пусть это буду не я, а Владик.

Прямо на глазах я становился таким мудрым, что и не описать.

А праздник между тем продолжался. Клоуны и клоунессы стали разносить угощение: пироги, пирожные и фрукты. Это Валерий с кем-то договорился, я знаю.

Нам с Владиком тоже дали по тарелочке. На моей лежал аппетитный капкейк с розовой шапочкой. Я ему обрадовался, как родному, ведь за последний месяц он буквально стал моим талисманом. Даже не смог съесть его от волнения, так и сидел с бумажной тарелкой в руке, уставившись на его ровную розовую шапку.

Я ощущал себя взрослым и необыкновенно счастливым. И все вокруг, как мне казалось, были счастливы. Но вдруг среди оживленных и как будто проснувшихся лиц я заметил одно нерадостное. Это был мой знакомый из больничного коридора, тот самый парнишка, с которым я когда-то пытался познакомиться.

– Я скоро вернусь! – крикнул я Владу и Юльке, хотя они, похоже, успели забыть о моем существовании.

– Привет! – сказал я грустному парнишке, подъезжая поближе. – Помнишь меня? Я Костя.

Выражение его лица стало меняться прямо на глазах, как будто включили горелку и постепенно увеличивали огонь: началось с малого сияния, но чем больше он узнавал меня, тем больше оживал.

– П-п-привет! – ответил он, и я вновь удивился птичьему клекоту, который он издавал. – Я М-м-миша… Я т-т-тебя помню…

– Тебе нравится? – спросил я.

– Д-д-да, – сказал он, – с-с-собачки очень умные…

Потом, медленно загружая слова, он поведал мне, что лежит в этой больнице уже второй месяц, что ему ужасно скучно, что он прочитал все книги в больничной библиотечке, что ему совсем не с кем поговорить и что он хочет стать надежным бортмехаником или великим авиаконструктором.

Парень был просто золото. Мне как-то сразу стало весело, и я подумал, что надо бы Алексея с ним познакомить, когда он вернется. С Мишей было так же легко, и оттого всё время хотелось с ним разговаривать.

– Ты не против, – начал я, пугаясь собственной смелости, – если я буду иногда навещать тебя здесь? Мне кажется, это можно будет устроить. Мы сможем вместе гулять…

Он задумался:

– А нам р-р-р-разрешат?

«Бедный парень, – подумал я. – Наверное, ему всё время всё запрещают». Мне захотелось его обнять, но не просто как друга или брата, а как-то охватить его коконом своих рук, спрятать там, помочь ему не бояться. И я твердо решил, что уговорю своих взрослых привозить меня к Мише как можно чаще. А пока я сделал простую вещь – протянул ему тарелку с розовым капкейком. По краешку бумажной тарелки тянулась надпись: «Кулинарная школа Джейми Оливера».

– Возьми, брат, – сказал я ему. – Вот увидишь, он принесет тебе счастье.

23

Как только мы приехали домой, я бросился к компьютеру и начал звонить Алексею. Мне не терпелось рассказать ему всё, как было, пока еще картинки праздника сменялись у меня перед глазами и не превратились в одно застывшее воспоминание.

Долго никто не подходил. Наконец экран ожил. Но вместо Алексея на экране появилась Инна, расстроенная и хмурая.

– Костя? – спросила она, хотя и так было понятно, что это я.

– Да. А где Алексей? Мне нужно столько ему рассказать!

– Алексей не может подойти.

Что это значит? С момента нашего знакомства никогда не случалось такого, чтобы он не мог подойти. Я в одну секунду позабыл все заготовленные заранее слова. Сейчас самым важным было найти Алексея, посмотреть ему в глаза, услышать его голос.

– Где он?! – я, кажется, закричал.

– Костя, Алексея сегодня прооперировали.

В сердце стало гулко, как внутри колокола.

– Он… Он жив? – спросил я, от страха изо всех сил вцепившись в подлокотники своего кресла. Мне казалось, что я весь скукожился до размеров грецкого ореха.

– Жив, конечно, жив! – воскликнула Инна и хрипло закашлялась.

Грецкий орех раскололся, и я снова стал собой. Я задышал.

– А когда сможет ходить?

– Пока ничего неизвестно, Костя.

Ее позвали, и она поспешила со мной попрощаться:

– Ему что-то передать?

– Нет, я попозже перезвоню, – сказал я, давясь от горлового спазма. – Хотя… Передайте ему, что они все улыбались.

Передо мной угасал экран, а в серванте стояла матрешка, которой я так долго доверял свои главные мечты. Всю мою жизнь она была моим личным хештегом #не_плачь, и я чувствовал, как она смотрит мне в спину своими нарисованными глазами, будто просит: «Поговори со мной!» Но я не мог говорить, потому что спазм в горле наконец сделал свое черное дело, и я заплакал. Было удивительно и ново, и очень, очень больно. Лицо всё сморщилось, как будто захотело вывернуться наизнанку, в голове поселился чужой и не подходящий ей по размеру туман. Я думал прекратить это и попытался стереть свои дурацкие слезы, но в итоге только размазал их по лицу безобразными звериными движениями. Я выл и сморкался одновременно, и мне не становилось легче, и хотелось еще больше выть, сморкаться и сдирать кожу с лица, выворачиваться наизнанку, некрасиво трястись и раскачиваться, чтобы перестать быть тем человеком, с которым могло произойти всё, что произошло со мной. Мне хотелось, чтобы кто-то сильный, молчаливый и нечеловеческий взял и погладил меня изнутри – мои мысли, мою сердечную боль, бешеную тревогу, то, что я помнил и не мог забыть, то, чем я жил и что не мог преодолеть.

Мне было мокро и плохо.

Но это было единственное, в чем я нуждался в конце этого дня, удивительного, огромного, счастливого, доброго и милосердного ко всем – лучшего дня моей жизни.

Краем глаза я ухватил экран своего компа. Четыре новых письма с хештегом #не_плачь! Я громко высморкался, глубоко вдохнул и вернулся к экрану. Нужно прочитать и ответить. Люди ждут.

Марина Григорьевна

#бабушка

Господи, Господи, пожалуйста, помоги моему внуку! Сейчас, когда я говорю с Тобой, у меня нет сомнений, что Ты сделал его таким, лишил возможности ходить, потому что имеешь на него особые планы. Так бывает не всегда, и Ты знаешь, какими сомнениями я бываю охвачена, как часто у меня опускаются руки и я задаю Тебе вопросы: «Почему именно мой внук? За что? За какие грехи?»

Это Костя думает, что я всё понимаю, что я старая и мудрая, как индеец. Ничего я не понимаю. Почему так получилось, что мой внук оказался в инвалидной коляске и – давайте без иллюзий – никогда не встанет на ноги? Почему моя дочь бросила детей и ушла из дома, даже не сказав, где она теперь и с кем? Ей всегда было тяжело, это правда, я ее жалела, а чего же не пожалеть, если она так мучается. Но мальчишек мне жалко сильнее. Они-то ни в чем не виноваты. «Я больше не могу, у меня тоже должна быть своя жизнь», – так она сказала. Почему мой зять, который так жестоко разделил детей, потерял всякий интерес к Костику? А он ведь умница, мой Костик, святой ребенок, светлый, добрый, великодушный… О таком сыне только мечтать! У него было бы прекрасное будущее, если бы не эта коляска, будь она проклята! Почему мой зять этого не видит? «Двоих не потяну морально, пусть хоть у одного будет нормальная жизнь», – так он сказал. Я тогда решила: у второго тоже будет нормальная жизнь, мой дорогой зять! У него прекрасная будет жизнь! И он будет счастливым человеком! Вот так. Голова у него светлая, а остальное как-нибудь преодолеем. Но главное – он умеет радоваться. А кто умеет радоваться, тот делится. Почему они не научились радоваться, моя дочь и ее муж? Почему они выбрали «свою жизнь», хотя ясно же, что их новая жизнь – далеко не своя, чужая? Это как вообще: пойду найду себе новых детей! А эти что, не свои? Бракованные они, что ли? Ладно муж, но дети? Поймет потом, а будет поздно. И еще я тогда решила: мы с Костиком будем радоваться каждому дню, каждому человеку, любому обстоятельству. Вот это я называю своей жизнью – когда целы все нити, связывающие тебя с другими, и когда эти нити не висят просто так, медленно истлевая от времени и бездействия. Мы счастливы, я и Костя. И двери наши открыты. Единственное, что меня волнует: мы никогда не говорили об этом, но Костя совершенно точно мучается от тысячи безобразных «почему». От тех же самых. И я ничем не могу ему помочь. Я сама, наверное, никогда не смогу понять, почему всё так получилось…

И я прошу Тебя, Господи, помоги моему внуку не зажалеть себя до полного бессилия. Я же вижу, что ему нравится жить – есть, готовить, разговаривать, учиться, наблюдать. Он часто чувствует себя счастливым. Пусть это останется с ним, Господи, пожалуйста, пусть он не будет считать себя несчастненьким, ни на что не годным, пусть он найдет себя и научится жить без подпорок, пусть так будет, помоги ему, пожалуйста…

Юля

#хорошие_и_плохие

1

А если я вообще сейчас умру и буду лежать вся в цветах, красивая, как Джульетта? Он хотя бы тогда начнет раскаиваться? Посмотрит на меня, увидит, что на самом деле я была лучшая, и подумает: «Какой же я был дурак!» И Алиску свою бросит. Она, конечно, тоже явится на мои похороны. А он ее прямо тут же и бросит. Поймет, что второй такой девушки, как я, уже не встретит, и навсегда останется один. Люди будут шептаться за его спиной: «Вы знаете, в юности он потерял свою любовь… Видите эту седую прядь? С тех пор он одинок». И будут его жалеть.

Стоп. Вообще-то это меня нужно жалеть. И это у меня может появиться седая прядь от переживаний.

Головой-то я понимаю, что он гад из гадов. Но ничего не могу поделать. Вижу его и становлюсь не собой. И сразу начинаю смотреть на себя его глазами: какая я уродливая, неловкая, скучная. Всё понятно и окончательно: разве ТАКОЕ можно полюбить?

Хорошо, что на следующей неделе уже каникулы. Можно будет спрятаться. Поеду в деревню, наверное. Мама говорит, в этом году из-за переезда вряд ли будут деньги на море. Ну и ладно. Мне сейчас везде одинаково противно. Главное, чтобы об этом никто не догадался. А то начнется: «Давай поговорим. Не молчи. Расскажи мне о своих проблемах», – мамуля в последнее время играет со мной в психолога. Постоянно читает книжки о том, как сделать меня счастливой, как дать мне свободно развиваться и не вторгаться на мою территорию. Читает и смотрит на меня такими глазами, как будто я перед ней голая и в аквариуме. Наблюдает.

Раньше с ней здорово было поболтать о чем-нибудь. Особенно перед самым сном. Мама приходила ко мне, садилась на край кровати или ложилась рядом и о чем-нибудь рассказывала. Какую-нибудь смешную историю из своей жизни. Или из моего детства – я это просто обожала, я же ничего уже не помню.

А потом мама решила, что теперь я подросток и со мной надо обращаться по-новому. Типа давать мне личное пространство и всё такое. И папе запрещает вторгаться. Теперь я вся в этом личном пространстве – никто и спокойной ночи не пожелает ребенку!

У меня в голове всё смешалось. Мне кажется, что все события делятся на «до Олега» и «после». Как будто любовь может изменить жизнь! Мне даже хочется иногда поделиться с мамой… Но как представлю себе, что она вечером приходит в мою комнату и я ей рассказываю, как он посмотрел на меня сегодня или как он у меня геометрию списывал… Невозможно. Это просто невозможно. Может, она и права насчет личного пространства.

С кем-нибудь здесь можно поговорить о любви? О моей любви? Здесь, в этом мире? Только не с психологом! И не с родителями! У меня такое ощущение, что никто в мире никогда не влюблялся. Вот эта женщина на остановке – она разве могла бы кого-то полюбить? Эти люди в машинах? Этот продавец? Учителя? Чушь какая-то. Они и слова-то такого не знают!

Родители, наверное, любят друг друга. Но как-то иначе. Я этого не вижу. Не то чтобы я ждала, что они всё время будут говорить друг другу: «Я люблю тебя». Или целоваться, как волнистые попугайчики. Но что-то такое же должно чувствоваться? Исходить от них, что ли? В кино же исходит! И всё сразу понятно, даже без романтической музыки.

Мне, например, кажется, что все смотрят на меня и догадываются, что я влюблена. И знают, в кого. И это ужасно.

Главное – не показывать вида. Буду притворяться. Может, люди на улицах тоже все притворяются.

2

Всё! Сдали учебники! Приду домой и сожгу дневник. Мама разрешила. Она даже предложила поехать в лес и там устроить, как она выразилась, «очистительный костер». Сжечь всю макулатуру, которая может в каникулы напомнить об учебном годе: тетрадки там, атласы, контурные карты…

– Можно еще на огне сосиски пожарить! – мечтательно предложила она.

Что-то мама уж слишком разошлась.

Надо ее остановить.

– Мама! – сказала я. – Ты сама-то когда-нибудь жгла свои тетрадки?

Мама вздохнула и хихикнула:

– Нет. Хотя мне этого очень хотелось! Но бабушка мне бы никогда не позволила. Она за десять лет не выбросила ни одной моей тетради. Собирала стопочками и складывала на антресоли. Ты же помнишь!

Конечно, я помню. Мы эти тетрадные завалы чуть на новую квартиру не повезли! Потому что, когда мама нашла их на антресолях, она сначала называла их братской могилой и хотела сразу выкинуть не глядя, а потом решила полистать… И целый день она выхватывала из той или другой стопки то одну, то другую тетрадку, листала, прижимала к груди, кому-то звонила и что-то из них зачитывала. Как только кто-то из нас тянул руки к этим ее сокровищам, чтобы честно отнести на мусорку, она вскрикивала, как чайка: «Вы не понимаете! Это же десять лет моей жизни!» – и прикрывала их своим телом, как будто мы были вражескими снарядами, а тетрадки – ее новорожденными детьми.

В общем, когда она на ночь вместо книги о том, как сделать меня счастливой, принялась опять перечитывать свои каракули, мы с отцом уже решили, что ее тетрадки с нами навсегда. Но на следующее утро мама встала раньше всех и совершенно спокойно и, главное, собственными руками отнесла тетрадки на помойку. Почти все. Только одну оставила на память. Она ее довольно быстро куда-то припрятала, но я всё равно успела подсмотреть, что это была тетрадка по истории за восьмой класс. И что историей она была исписана только наполовину, а с другого конца шла переписка с соседом по парте.

Я сразу поняла: там что-то интересненькое. Вряд ли маму так интересовали всякие сражения и революции, что она из любви к истории решила сохранить школьную тетрадку. Поэтому я, как папа скажет, «положила на нее глаз» и решила добраться до маминой тайны во что бы то ни стало. Но сначала времени не было. А потом мама спохватилась и перепрятала тетрадку. Пока что я ее не нашла. Пока что.

Я знаю, что чужую переписку читать нельзя. Но, во-первых, это мама, а не чужой. То есть – часть истории семьи. Во-вторых, я же не кардинал Франции. Интриги плести не буду. Бескорыстно прочитаю и никому не скажу. В-третьих, всё это было так давно, что как будто и не о моей маме речь, а о какой-то незнакомой девочке из книжки.

Просто у меня такой характер: если я что решу, сопротивление бесполезно. Решила прочитать – прочитаю. Решила за три месяца каникул забыть Олега – забуду. Наверное.

Но в самом конце пятого урока ко мне на парту прилетела записка. Оглянулась – все сидят с каменными лицами, смотрят на доску. Ну и ладно. Разворачиваю. Читаю.

А-а-а! Это от него! «Приходи после уроков под лестницу у спортзала».

3

До меня даже не дошло, что я обещала пойти домой с Евой.

До меня уже вообще ничего не доходило до конца классного часа. Вроде бы раздавали списки летнего чтения, вручали грамоты отличникам (не мне), что-то обсуждали… Я сидела бесчувственная, как облако тумана.

Звонок прозвенел – девчонки бросились обниматься с нашей классной, прощаться до осени. А я – в туалет.

Я не очень люблю крутиться перед зеркалом, но тут просто такой случай… Внешность у меня дурацкая. Но если сделать волосы немного назад – вроде ничего. Или лучше набок? И еще у меня где-то завалялся блеск для губ. И волосы все-таки назад. Ну и всё. Пошла. Я же этого так хотела.

У нас теперь в школе ввели схему движения. По правой лестнице мы спускаемся, по левой – поднимаемся. Чтобы попасть в спортзал, нужно сначала спуститься по правой лестнице, потом через вестибюль с гардеробом перейти на левую сторону и еще спуститься – спортзал у нас в подвале.

Пойти по правилам – значит наверняка встретить кого-то из наших и спалиться. И тогда возникает законный вопрос: зачем Юля Кравцова, которая ненавидит физру, маниакально лезет в зал сразу после звонка на каникулы? План может сорваться в самом начале. Поэтому я не стала заморачиваться с правилами и проскакала по левой лестнице через две ступеньки. Общее время забега – пятьдесят три секунды. Жалко, меня сейчас не видит наш физрук Михаил Арташесович.

На первом этаже я почувствовала себя как в приемной у зубного. Сбежать? Просто возьму сейчас и уйду домой – и всё, ничего не произойдет. А потом за три месяца как-нибудь забудется… Я правда этого хотела? И главное, чего – этого?

Я всё еще тяжело дышала после пробежки по запрещенной лестнице. Так не годится. Олег может решить, что я к нему бежала.

– Кравцова! Ты чего там торчишь?

Паша Иванов. Совершенно спокойно спускается по неправильной лестнице! Так можно было?

– Ничего, – отвечаю как можно равнодушнее. – Еву жду.

И тут вспоминаю про эту Еву и про то, что она, скорее всего, ждет меня у выхода! Последняя здравая мысль мелькнула и спряталась. И я пошла вниз.

Он был уже там. Олег. Тоже, наверное, ходит по той лестнице, которая наверх. Одна я, как самая умная…

Стоим, молчим.

Потом он говорит:

– Юля!

И опять молчит.

Я уже позеленела вся, а он говорит:

– Сейчас всё объясню.

Молчит, молчит… Надо что-то сказать! Но что именно? Руки мокрые! Гадость! Надо было в туалете не только краситься! И волосы набок все-таки!

И тут как гром небесный:

– Просто ты мне очень нравишься!

И смотрит. Странно как-то. Немного нагло. СЛИШКОМ смотрит.

– А я тебе нравлюсь?

Теперь точно надо что-то сказать. Я сжала свои мокрые ладошки в кулаки и просипела:

– Т-т-та-а-а…

В переводе на человеческий – «да».

Он обрадовался:

– Точно?

– Та-а-а…

– Классно!

И как-то потянулся в мою сторону. Меня это привело в ужас. Я вдруг почувствовала слой блеска на своих губах. И отъехала от надвигающегося Олега, сколько могла. Он тоже дал задний ход. И спрашивает как ни в чем не бывало:

– Ты летом куда?

– Я?

– Да. Поедешь куда-нибудь?

– Пока не знаю. Наверное, в деревню пошлют.

– Здорово. А я пока в городе. Могли бы вместе погулять…

– Да? А где?

– Знаешь крышу станции метро «ЦСКА»? Мы сейчас там тусуемся. Там круто.

Интересно, кто эти «мы»?

– Я спрошу у мамы. Может, мы не сразу уедем!

– Спроси! Хотя, знаешь…

Он так красиво нахмурился! И показался мне таким несчастным, таким одиноким! Теперь мне захотелось к нему приблизиться.

– У тебя что-то случилось?

– Я вдруг подумал: наверное, ничего не получится!

– Почему?

– Понимаешь… – он смотрел теперь вниз и в сторону. – Дело в том, что я не верю в любовь…

– Почему?

– Так получилось… Мне кажется, ее не существует… Во всяком случае, я не встречал, – он по-прежнему говорил загадками. – Не могу поверить, что я кому-то понравлюсь.

– Да ты чего? Ты? Ты всем нравишься!

Он только головой покачал.

– Ладно, – сказала я. – Как мне тебе доказать?

Олег вдруг стал совершенно другим.

– Доказать? – переспросил он. – Вообще-то есть один способ…

4

Да! Да! Да! Сегодня пришло первое письмо от Олега!

Хорошо, что я все-таки заставила маму снабдить меня безлимитным интернетом на всё лето.

– Ты не понимаешь, – убеждала она меня, – какое это счастье оказаться на пару месяцев без телефона, без интернета, безо всякой связи с городской жизнью!

– Ну ма-а-ам… – тупо отвечала я.

– Давай ты лучше будешь купаться, гулять, загорать, в лес ходить, а не пялиться в экран!

Я клятвенно обещала купаться и ходить в лес. Но с телефоном.

– А если я вдруг в лесу потеряюсь? А будет у меня телефон, меня тут же найдут!

Я умоляла, подлизывалась, давила на жалость. Я переходила из режима маменькиной детки в режим ответственного взрослого человека. Я соглашалась на всё. Я уже могла бы запросто написать статью «105 причин обеспечить ребенка интернетом».

Мамина стойкость постепенно давала трещину. С каждым моим аргументом трещина становилась всё глубже.

Но окончательно ее убедил мой самый странный довод:

– Обещаю не ныть по поводу моря!

Тут мама посмотрела на меня так, что я поняла: победа! Сделка состоялась.

– Точно не будешь?

– Да! Да! Точно!

И вот сегодня пришло первое письмо.

Я услышала негромкий звяк телефона в тот момент, когда, по идее, вообще ничего не должна была слышать, – прямо во время обеда.

Объясню.

Моя бабушка готовит вкусно. Говорит, что ей самой много не нужно. С сентября по май она даже чай в магазине не покупает, пьет какие-то травки или простой кипяток. И варит себе жидкие кашки. Плюс неизменные бутерброды из серого хлеба с тушеной свеклой. Зато летом, когда приезжают внуки, она превращается в супер-шефа! От одного запаха ее блюд слюнки текут!

Другие внуки, мои двоюродные братья и сестра, приезжают очень редко, потому что живут в Америке. Это как праздник. А я у нее – внучка на каждый день. Поэтому в основном бабушка на мне и отрывается.

Обожаю войти в новый день вот так – чтобы солнце мелкими зайчиками скакало по подушке, и сразу, сквозь дрему – божественный запах бабушкиных оладушек. И можно прямо в ночнушке, толком не проснувшись, прибежать в кухню и схватить горячий оладушек. И – в холодную сметанку его, в свежайшую, желтоватую деревенскую сметанку! Или зачерпнуть ложкой землянику и положить ее прямо на толстый кусок черного хлеба!

Ни в одном ресторане мира не найти того, что бывает на бабушкиной кухне!

Первый месяц в деревне я ем, как троглодит, и никак не могу насытиться. Поглощаю бабулины яства целыми тарелками. А они всё не заканчиваются, как будто бабушка всю зиму готовила и сейчас просто достает пирог за пирогом из широкого рукава, как в сказке.

Когда я была маленькая, даже засыпала за столом от сытости. Сейчас удается вовремя сбежать – но через пару часов голодные ноги сами приносят меня на кухню.

Мама, когда приезжает сюда, начинает страшно завидовать:

– Как тебе, Юля, удается столько съесть и не толстеть?

Мы с бабушкой загадочно переглядываемся.

Это правда. От бабушкиной еды я совсем не толстею. У нас в классе есть девчонки, которые следят за фигурой. Бедняги! Да я бы с ума сошла, если бы пришлось здесь, у бабушки, сесть на диету!

5

Юля! – писал Олег. – Я много думал о нашем разговоре. Странная у нас получается история. Давай остановимся, пока не поздно. Мне не хочется втягивать тебя в свои проблемы.

И всё. Еще минуту назад я была счастливым человеком. Это письмо убило меня, как взгляд горгоны Медузы. Когда на занятиях в Пушкинском музее нам рассказывали, как она взглядом обращала людей в камень, меня это не трогало. Но сейчас я на собственной шкуре почувствовала: горгона среди нас.

Я сидела камень камнем и ни о чем не думала.

Я была уверена, что, как только начнется наша с Олегом переписка, он узнает, что я на самом деле лучше всех. Просто потому, что никто никогда не сможет полюбить его сильнее, чем я. Я могла бы доказать ему, что любовь – это не сказка, не миф, не выдумка. А он отказался.

Тогда, под лестницей, я решила, что всё будет легко.

– Олег, ты странный. Любовь существует! Я докажу тебе!

– Докажешь? Да, есть один способ…

– Вот видишь!

– Но он не очень обычный. Ты можешь не соглашаться.

– Говори!

– Я читал, что в Средние века рыцарь, когда влюблялся, сначала доказывал свою любовь. Потому что без доказательств девушка могла сомневаться в его любви.

– Ну?

– Ну и вот. Давай будем переписываться и придумывать друг другу разные проверки. Ведь любовь – это и есть сплошные испытания. В одном фильме слышал.

– Давай! Только тогда ты первый придумывай!

– Ты готова к этому? Серьезно?

– Конечно!

И вот всё закончилось. Сразу. На первом же письме.

Хотя…

Я быстренько вернула на экран страницу переписки и ответила ему: «Не поняла про проблемы. Мы же договорились! Пиши первое испытание!»

И нажала «отправить». Потому что если я что-то решила…

– Юлечка! Беги полдничать! Пирог со смородой поспел!

На кухне бабушка в фартуке ставила на стол ягодник:

– Вашему вниманию предлагается пирог «Ангельские слезы»!

– Баушка! – я всегда именно так ее называю – «баушка». – Почему слезы?

– Вот эти самые первые смородинки, они и самые вкусные. Как слезки ангельские.

– Нет уж, баушка. Давай лучше это будут ангельские смешинки?

– А давай, – легко согласилась она. – Только всё доедай. На завтра я новый пирог задумала – «Брызги наслаждения». Название пока под вопросом, но смысл останется. Ягоды в этом году ранние, только успевай.

Мне захотелось расцеловать бабушку в обе щеки. Какое счастье, что мы никуда не поехали и что мне приходится «прозябать» в деревне! Тем более что это совпало с моим планом по имени Олег!

– Баушка, – позвала я.

– Айя! – отозвалась она.

– Ты такая красивая!

– Ну, еще чего! Сейчас-то! Вот раньше…

– Ты и сейчас очень красивая, правда-правда!

– Ну, спасибо тебе! Хотя никакого сравнения с той, какой я была лет так… – бабушка задумалась. – Да неважно! Ты вот точно в меня пошла!

– Ура! – завопила я. – Я научусь печь пироги!

– Хотелось бы, – нахмурилась бабушка. – А то мать твоя всё худеет и ни крошечки от меня не взяла! А могла бы в городе всю семью кормить! Ведь семью свою, ее ж баловать надо! Вы там в городе живете, как неродные, – вам и повстречаться-то трудно! Разбежались с утра кто куда – и всё, привет, до вечера! А вечером если б собрались, то пусть за столом, с чаем, с пирогом, с наливочкой…

– Баушка! С какой наливочкой? Мне еще рано наливочку!

И то ли я слегка опьянела от вкусной еды, то ли слегка сошла с ума, но вдруг добавила:

– Баушка! А у тебя первая любовь была?

Бабушка вообще не удивилась:

– Конечно, была! Как без нее? Еще какая!

– Счастливая?

Бабушка даже как-то возмутилась:

– Естественно, несчастная! Безотве-е-етная!.. Ой, как же я по нему страдала!.. Утопиться хотела – вон, в прудике.

– И как?

– Что – как? Утопилась!

Бабушка посмотрела на мое испуганное лицо и засмеялась:

– Сама-то как считаешь? Передумала я. Из-за такого топиться! Еще чего!

– И как ты всё это пережила?

Бабушка усмехнулась:

– Да как пережила? Нормально! Как все!

И махнула рукой:

– Не вечно же мне страдать! Сейчас смешно даже: и прудик весь зарос, и он давно не красавец.

– А вот ты у меня красавица.

– Это да. Это ты верно подметила. Доела? Ну, всё, иди. Буду ужин готовить.

– Может, я чего-нибудь помогу?

– Иди уже! – бабушка даже рассердилась. – Наготовишься еще!

Пока мы разговаривали, оказывается, пришло новое письмо.

Олег писал:

Хорошо, что ты не передумала. Первое задание. Про любовь мы можем узнать из книг. В них влюбленные выглядят не так, как все остальные люди. Первый признак – пропадает аппетит. Поэтому задание такое: тебе нужно отказаться от еды. На один день. Этого достаточно. Если у тебя получится, присылай мне свое задание. Удачи!

6

Какой он все-таки классный! Его «удачи!» привело меня в полный восторг. Ведь он думает обо мне, о том, как я буду голодать ради любви!

Надо же, он все-таки во мне сомневается! «Если у тебя получится…» У меня всё получится!

На следующее утро солнечные зайчики особенно весело скакали по подушке. Я следила за ними сквозь закрытые веки, еще не до конца проснувшись. Хотелось продлить этот момент подольше. Тем более что из кухни доносился потрясающий запах. Сырники! Бабушкины необыкновенные сырники!

Я вскочила в постели, собравшись, как всегда, прямо из-под одеяла переместиться за накрытый стол – туда, к пышным, прямо-таки дышащим сырникам, золотистым снаружи и белоснежным внутри! Надкусишь такой – корочка хрустнет, расчувствуешь теплую, сладкую мякоть – м-м-м!..

Но я тут же рухнула обратно. Нельзя! Сегодня у меня день голодания! Прощайте, лучшие в мире сырники! Надеюсь, мы еще встретимся!

Только вот как я объясню это бабушке? Хорошо бы сразу смыться из дома. Поеду на речку, искупаюсь. Или просто покатаюсь на велике по поселку.

Я быстро оделась, схватила пустую бутылку (наполню потом из колонки – про питье же Олег ничего не говорил) и бегом бросилась к велику.

Мне показалось, что бабушка что-то крикнула мне вслед. Пришлось сделать вид, что ничего не слышу. Свинство, конечно, но как иначе? Это же ради нашей с Олегом первой любви!

Вот у бабушки она была несчастной. А у меня пусть будет счастливая! И я это заслужу! Я смогу убедить Олега в том, что любовь существует! У нас всё, всё получится!

Речка в деревне извилистая, быстрая и холодная. Даже в такой жаркий день, как сегодня, она не разогревается так, чтобы вылезти и сказать: «Вода – парное молоко!»

Эх, жалко, полотенце забыла! Придется прямо на песочке сидеть. Ну, не страшно.

Вдоль берега образовались полотенечные островки по интересам. Вот там сидит компания Витьки Свищёва. Бабушка считает их хулиганами. Это мнение не совпадает с мнением местных девиц – для них свищёвцы и Аполлоны, и Дионисы. Самые красивые, самые модные, самые крутые.

Поэтому чуть подальше, но в поле зрения Свищёва и команды расположились девушки. У них веселые полотенца с картинками. Они громко хихикают и взвизгивают, когда Витька или кто-то из его дружков, проходя, брызнут на них водой из речки.

Взрослые никогда не садятся около воды. Их места повыше, на пригорке. Там больше солнца и можно хорошенько прожариться перед тем, как с разбегу вонзиться в холодноватую бегучую воду.

Встречаются на бережку и новые лица. Совсем близко к воде расстелили свои полотенца четверо совсем незнакомых пацанов. По виду мои ровесники. На окружающих – ноль внимания. И окружающие на них – тоже ноль. Да и было бы на что смотреть: один очкарик, второй тоже, третий совсем щуплый и четвертый – длинный, ужасно коротко стриженный.

Вот рядом с ними и сяду.

Сначала я и правда сидела, потом потянуло в сон, и я растянулась на песке. Хорошо! Главное, не уснуть на солнце, а то сгорю и превращусь в голодную жареную не-себя.

А какое лучшее лекарство от сна? Понятно: чужие беспонтовые разговоры.

– У меня мама, – рассказывал один из очкариков, – взяла в долг, и осталось семь тысяч. А так у меня тридцать две тысячи восемьсот пятьдесят два рубля уже.

Ой! Это он хвастается? Серьезно?

– А чего ты «айфон» не купишь? – поинтересовался щуплый.

– «Айфон» – фигня! – хором высказались длинный и второй очкарик.

Щуплый не сдавался:

– А чего ты «самсунг» не купишь, как у меня?

– А зачем? – отбивался очкарик. – Мне телефон нужен, чтобы звонить. Онли [1].

– Купи тогда игровой компьютер, – с азартом посоветовал второй очкарик.

– Не говори «компьютер», говори «ПК», – лениво поправил длинный.

– Ну ладно, ПК, – исправился очкарик.

– Слушай…

– Эй, слышь!

Оказывается, не я одна слушаю всю эту фигню. Витька Свищёв с пацанами. Злой. Понимаю: это для меня тоска, а для местных разговоры об «айфонах» и компах немного чересчур. Совсем немного. На одну драку.

– Слышь, тебе говорю! Чё ты тут трешь!

– А чё? – заинтересовался длинный. – Мы с тобой, что ли, разговариваем?

Во дает!

Витька мог бы сказать много некрасивых слов, но он сократил свою мысль:

– Чё?

– Ничё! – гордо ответил длинный и отвернулся.

Зря.

– Пацаны! – возмущенно рявкнул Витька.

Повалялась на солнышке!

Сейчас свищёвские наваляют очкарикам. Жалко их.

Я вскочила.

– Эй вы! – завопила я. – Обнаглели совсем? Бережки попутали? На кого наехали?

Откуда это вылезло, интересно?

Вообще-то мы никогда со свищёвскими не общались. Просто я их знаю и они меня знают. И мою бабушку. Ее тут все знают. Потому что она… ну, в общем… в общем, она раньше в милиции работала.

– Слышь, уйди, – неуверенно сказал Витька.

Девицы с цветным полотенцами смотрели на меня, как на инопланетянина с зелеными щупальцами.

Но тут произошло непредвиденное.

– Погоди-ка, – сказал из-за моей спины голос длинного.

Нелепая четверка обтекла меня с разных сторон и остановилась прямо перед Витькиной компанией.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался щуплый.

– Чё? – спросил Витька, обалдевший от такой наглости.

Ботаники ударили первыми. Наверное, они в городе какими-то единоборствами занимаются. Я в этом не разбираюсь. Но это было даже красиво. И быстро. Несмотря на то, что внешне свищёвские выглядели мощнее.

Они сидели на песочке, а нелепая четверка без спешки собирала свои полотенца.

– Пошли, – обратился ко мне щуплый, – проводим тебя.

И я, конечно, пошла. Не оставаться же с обозлившимся Витькой.

До дома меня довел один щуплый, остальные отвалились по дороге.

– Нет, правда, спасибо, – сказал он уже у самого дома, – вписалась за нас. Местные бы никогда…

Я кивнула.

– Я к тебе зайду как-нибудь, ладно? – спросил он на прощание. – На речку съездим…

7

Прожить без завтрака – это ерунда, честно. Труднее стало к обеду. Ужасно хотелось есть.

Когда я вернулась, бабушка стояла в дверях.

– И где ты моталась всё утро?

– Э-э-э… – промямлила я.

Вот ведь я стормозила! Могла бы за это время придумать нормальную отмазку!

– Э-э-э… А я на речке была…

– Нельзя было позавтракать, как человек, а потом уже на речку ехать? Плавать натощак вредно!

– А я сначала хотела за грибами сходить! – соврала я.

– За грибами?! Одна? В лес?

Ну, началось.

– Во-первых, за грибами ходят очень рано, часов в пять. Рассветет – и вперед. Во-вторых, одной в лес ходить нельзя, запомни это! Мало ли что. В-третьих…

Тут бабушка остановилась и посмотрела на меня с подозрением.

– И как ты думала грибы собирать? За пазуху, что ли, класть?

Ну вот. Так проколоться!

– Э-э-э… – снова заблеяла я. Похоже, блеяние и мычание становятся моими фирменными рингтонами.

Бабушке это, похоже, надоело:

– Ладно. Марш обедать!

Если и был у меня шанс всё исправить, то в этот момент его не стало.

– Ба-а-аушка… Можно я сегодня на диете посижу?

Бабушка встревожилась:

– Ты заболела? У тебя живот болит? Почему ты мне раньше не сказала?

– Нет, ничего у меня не болит…

– Не болит? Точно?

– Ну… Немножко…

У меня сердце разрывалось. Я представила себе, как бабушка готовила мне сначала завтрак, потом обед, хлопотала, стояла у плиты… Я свинья! Я ужасная свинья! Мне бы только этот день продержаться, а потом я буду есть всё-всё, честное слово! Но я не могла сказать это вслух. Только мысленно транслировала бабушке: «Завтра. Завтра».

И я бегом помчалась вверх по лестнице: скорее, скорее, в свою маленькую комнату, и дверь за собой закрыть!

Живот подводило адски. Мама у меня частенько садится на диету – смотрит, как мы с папой ужинаем, и вздыхает, – а вот я раньше никогда специально не голодала. Оказалось, ужасное ощущение. Прошло всего полдня, а у меня уже не было сил стоять или даже сидеть. Я валялась на кровати и время от времени пила воду из бутылки.

И тут меня осенило: компот! Пить же мне можно? А что такое компот? Просто вода с фруктами. Ну и немножко сахара еще, но это не считается.

Я кубарем скатилась вниз.

Бабуля что-то опять готовила, сердито склонившись над плитой.

– Баушка! – закричала я.

– О господи! – подпрыгнула она. – Что ж ты так пугаешь-то? Проголодалась?

– Баушка! У нас есть компот?

– Конечно, есть! Вон, целая кастрюля!

– Можно я возьму?

– Сейчас налью тебе.

– Нет, не надо! Я так!

– Как – так? – удивилась бабушка.

Но я уже схватила кастрюлю и потащила ее к себе.

По дороге я крикнула:

– Ужинать не буду!

– Ну, начались материнские закидоны! – только и успела ответить бабушка.

Она еще что-то кричала мне вслед, но я уже захлопнула за собой дверь и – плевать на этикет! – прямо-таки хлебала через край. Компотик был отличный! Главное, не выпить его сразу весь – мне же еще долго голодать!

Отказ от еды придал мне решимости. Я как будто стала взрослее. Теперь мне хотелось, чтобы и Олег испытал что-то похожее. И я стала думать: что еще преодолевает любовь, кроме испытания голодом?

8

Привет, Олег! Я ничего не ела целый день! Бабушка подумала, что я заболела. Но у меня всё получилось! Ура!

Теперь твоя очередь. Я подумала о том, что любовь – сильное чувство. Но не единственное. Человек всё время что-то чувствует. Есть мелкие чувства – голод, презрение, гордость. У некоторых людей они становятся главными – это неправильно. И победить их можно только более сильными: любовью или страхом. Или ненавистью, она тоже подходит. Так вот. Теперь я знаю, что голод точно можно преодолеть, если кого-то любишь.

Когда я была маленькая, я ужасно боялась разных маленьких существ. Ос, гусениц, слизней, пиявок. Или улиток.

Давай ты найдешь улитку, возьмешь ее в руки и посадишь ее себе на лицо?

Докажи, что любовь преодолевает отвращение. Если что, ты можешь отказаться. Тогда я придумаю что-то другое. Пока.

– Баушка!

– Что случилось? Что ты скачешь вокруг меня?

– А вот мне интересно… Когда у тебя была первая любовь, ты плакала?

– Что-то ты всё про любовь? Ты влюбилась, что ли? В кого? Смотри у меня, а то я тебя в подполе запру и до первого сентября не открою!

– Я тогда у тебя все зимние огурцы съем! Ну скажи! Плакала?

– Конечно! А ты что думаешь? Где любовь, там и слезы! Ой, нет, тебе это еще рано…

– А потом?

– А потом моя бабушка как-то меня за этим застукала. Спряталась от всех, сижу в курятнике, вся красная, в соплях, страдаю. А тут она вдруг входит.

– Она тебя ругала?

– Немножко. Особенно когда поняла, о чем я так убиваюсь. И сказала мне простую вещь. «Всегда, – говорит, – держи в голове, Лида, по правде ты плачешь или так, играешься. И, может быть, это и вовсе не твои слезы. А чужое на себя примерять не нужно!»

– И ты перестала?

– Ну, не сразу, конечно. Еще какое-то время пускала слезу. Но уже как-то без удовольствия. А потом и совсем сошло на нет. Потому что не мои это слезы были. Не мои.

– Ты же никогда не плачешь! Я ни разу тебя такой не видела.

– Потому и не плачу. Дурацкое это занятие. Никому никогда не помогало. И потом, мне, может, и хочется иной раз посидеть-поплакать, да времени нет. Постоянно нужно что-то делать. Хочешь пирожка, кстати? Как раз поспел. Или попозже?

– Немного попозже, ладно?

– Ла-а-адно… Только ты уж больше не худей. Ко мне и так вчера чуть товарищ миокард не пришел.

– Обещаю! Больше не буду!

9

– А книжки читаешь?

– Конечно, читаю.

– Гуляешь?

– Гуляю.

– Ягоды ешь?

– Ем! Ты же знаешь нашу баушку!

– Ты не сидишь всё время в телефоне, я надеюсь?

– Ну что ты! Я же всё время читаю, гуляю и ем!

– Начинается! Дай мне бабушку!

Это моя мама. В последнее время мы с ней мало разговариваем. Она стала странная, как подменили. Раньше она не успокаивалась, пока я всё до конца не пойму. Иногда до смешного доходило. А теперь, что ни спроси, максимум, что можно услышать, – «давай попозже поговорим», «сложный вопрос, сейчас некогда его решать», «давай как-нибудь сама».

Папа в этом плане надежнее, но у него не обо всем спросишь!

По телефону разговор с мамой выглядит совсем уж смешно: вопрос-ответ, вопрос-ответ. Шаг в сторону, и мама впадает в панику. Вот как сегодня: раз – и «дай мне бабушку»!

Кто из нас подросток, интересно?

Из всех взрослых я могу нормально разговаривать только с Наташей.

Когда мне было четыре года, мама отправила меня в Пушкинский музей изучать искусство. Нет, бедный ребенок не мучился, а наоборот, несся туда на всех парах и на крыльях любви. Было весело. Просто потому что мне повезло попасть в группу к Наташе.

Она никогда не была похожа ни на учительницу, ни на воспитательницу. Во-первых, она красивая. И видно, что эта красота складывается из того, что она причесывается, как ей нравится, одевается, как ей нравится, и улыбается, как нравится именно ей, а не какой-нибудь ее начальнице. И что в ее жизни вообще нет такой штуки, как «замечания к внешнему виду».

Ну и вот. Сначала я занималась у Наташи и ходила в садик. Потом пошла в школу. Потом перешла в среднюю школу. И всё это время я ждала, что меня возьмут в КЮИ – клуб юного искусствоведа. К Наташе.

Она такая… Спрашивает тебя, как дела, и видно, что ей не всё равно, как у тебя дела на самом деле. И что она ждет твоего ответа: что ты скажешь, с какой интонацией. И вроде как вы с ней искусствоведением занимаетесь, говорите про картины, про скульптуры, про театр, делаете проекты, а кажется, что вы просто общаетесь, что ради этого собрались.

А с мамой о чем ни начнешь разговаривать, кажется, что делаешь проект – четко и по делу.

10

Олег писал:

Дорогая Юля! – Это он в первый раз так обращается. – Задание было трудное. Но я справился. У одного моего друга есть две ахатины в аквариуме. Они большие, гораздо больше, чем обычные улитки из огорода. Я взял одну в руки. Потом посадил на лицо, как ты говорила. Нормально! Совсем не противно!

Счет 1: 1. Лови следующее задание!

Любовь преодолевает страх. Докажи это. Сегодня ночью, когда стемнеет, иди на кладбище. Посиди там минимум пять минут. Условие: иди одна.

О деревенском кладбище я знала только, что оно есть и что идти до него минут сорок. Но не знала, где именно оно находится. Иди туда, не знаю куда. Спасибо, что не принеси то, не знаю что. Хотя это ведь ради любви… Мне самой интересно: будет мне так же страшно идти на кладбище ночью, как страшно думать об этом сейчас, глядя на солнечных зайчиков, разбегающихся по потолку…

– Баушка!

– Что такое? Что ты кричишь?

– Баушка! Здесь же есть кладбище? Оно вообще как?

– Что – как?

– Ну… Хорошее?

– Хорошее… А ты почему спрашиваешь? Что ты задумала? Учти, я еще хорошо себя чувствую!

– Да нет, я не об этом. Просто интересно.

– Что там интересного? Хотя, знаешь, наше-то – самое светлое и сухое во всей округе. Потому что на горочке стоит и над рекой. И красиво, и удобно. В других селах-то, бывает, пока дотелепаешься, с ума сойдешь. На Пасху еще снег лежит, не прибраться. Потому к нам сюда и из других деревень стремятся. Вот под праздники-то посмотри – едут и едут, идут и идут, всё к своим, к своим.

– А как туда от нас дойти?

– Да вот как выйдешь на дорогу, так вдоль поля. А потом через рощицу да по прямой. Недалеко. Да ты не ходи, что тебе там делать. У нас, бывает, подростки балуют, так их сторож наш, Василич, гоняет только так! У него там всё под контролем.

Еще и Василич! Надеюсь, он не заметит такую маленькую меня. Может, сначала сходить туда на разведку днем? Это будет как черновик. Нет, шпаргалка! Я пойду преодолевать страх по шпаргалке!

Странно как-то. Я же люблю Олега? Да? Значит, не должна ничего бояться. И придумывать то, что будет, тоже не должна. Разве что обдумать ему новое задание. При мысли об этом на меня неожиданно набросилось незнакомое мстительное чувство. Придумаю ему что-то такое же противное!

Хочу, например, чтобы он как-нибудь смешно переоделся. Может, в девчонку? И пусть пройдется по улице. И днем. Вот это класс!

Хотя жалко его. Если он любит меня так же, как я его, он ведь не сможет отказаться? И тогда всё будут показывать на него пальцем.

Нет, нужно что-то другое…

В стекло стукнул мелкий камушек.

Я подошла к окну. Это был тот парень, щуплый, с речки. Привстал в седле своего покоцанного велика и ржет. Небось мечтает, что я с ним купаться поеду. Ну-ну. Мечтать не вредно!

– Чего тебе?

– Пошли на речку! Чего дома сидишь?

– Хочу и сижу.

– Не пускают?

– Кого не пускают? Меня?

– А чего тогда не едешь?

– Да поехали!

И мы рванули в сторону речки.

– Слушай, Санёк! Ты же тут всё знаешь?

– Ну.

– А от моего дома до кладбища далеко?

– До кладбища? Ну ты даешь! Да нет, близко. На велике – минут десять.

– А пешком?

– А зачем пешком? Велик же есть!

– Ну просто! Сколько пешком получится?

– Да за полчаса дойти можно. А для старушки – час, не меньше.

Если сложить показания Санька с бабушкиными, получается, минут за сорок точно должна дойти. Если только не заблужусь. Я так явно представила себе, как теряюсь в темноте, что аж зажмурилась на секунду.

Мы приехали на бережок, расстелили полотенца. Я легла на спину. Рядом рухнул Санёк.

– Классные облака сегодня! Я люблю, когда облака!

Я даже удивилась. Вроде весь такой серьезный парень, и тут – облака!

– И я люблю.

– Смотри, жираф! И утка за ним!

– Не утка, а собака!

– Утка!

– Ты не с той стороны смотришь! Собака это!

– Да ну! И с той стороны – утка!

– Да собака! Ой. Хвост отвалился… Ну вот…

Мы еще долго валялись, искали на небе уток и собак. Потом вдруг замерзли и поехали домой. Вечер же. Ужинать пора. Солнце заходит.

Никогда еще я так не ждала захода солнца. В июле темнеет поздно. Настоящая темнота – это когда становится тревожно. И когда всё время кажется, что в комнате кто-то сидит, и второй такой же страшный заглядывает в окно. И на чердаке – ну точно, кто-то влез через маленькое окошко и теперь ходит прямо над головой большими ногами. Каждый вечер перед сном становится страшно, зябко и бессонно. И то ли кто-то стучится в ворота, то ли твое собственное сердце пытается пробить в тебе дыру. А потом – внезапное глубокое погружение – и уже до утра, до веселых солнечных зайчиков.

Страх побеждает сон, а любовь побеждает страх. Я прямо на глазах становилась мудрой.

Но пора было выходить. Уже стемнело.

Бабушка в это время обычно смотрит на кухне телевизор. Двери все заперты до утра. Значит, надо выбираться через окно. Мой второй этаж исключался. На цыпочках я спустилась вниз, в одной руке кроссовки, в другой – телефон. Потихоньку, потихоньку… Так. Единственное окно, на которое бабушка не обратит внимания, – это маленькое окошко в козлятнике. Есть у нее в доме такое помещение, сырое и холодное. Когда-то в нем держали козу. Козы давно нет, один запах остался. Бр-р-р! Противное ощущение! Но выбора у меня не оставалось. Нельзя же из-за отвращения к козьему запаху забыть о своей любви. Это всё равно что променять прекрасный замок с башнями на кривенький замок из песка. Так что – вперед, только вперед, к новым победам, как говорит наш физрук Михаил Арташесович.

…Зачем я полезла в окно босиком? Вот ума палата! В результате приземлилась на кучу битых кирпичей. Не больно, скорее неприятно. И еще обидно, что я такая глупая.

Чтобы как-то себя подбодрить, решила придумать слоган к своему ночному приключению. Нет, «слабоумие и отвага» не подходит! Пусть будет «невидимость и удача». Очень хочется, чтобы меня никто не заметил.

В деревне было тихо. Тут вообще нет постоянного звукового фона. Зато если уж шум, то его будет слышно отовсюду: ругань там или дискотека. Вот и сейчас в самой тихой тишине на свете то и дело возникали резкие шумовые всплески: лай собаки, шелест проезжающей по шоссе машины, отдаленный свист.

Я шла вдоль дороги, и мне почти не было страшно. Непривычно – да. А так… Никто не попадался мне навстречу, да и дорога вполне сносно освещалась редкими фонарями. А я-то думала, придется освещать себе путь слабеньким фонариком из телефона!

Когда вышла из деревни, стало немного не по себе. Чтобы не привлекать внимания проезжающих машин, я спустилась прямо в поле и шла теперь низом, по неровной тропинке. Здесь видимость была похуже, но для невидимой тени это даже лучше.

Настоящий страх – маленький, скорее страшок, а не страх – закогтил во мне, когда тропинка твердо и окончательно повела меня в рощу. В черную, черную, черную рощу. «Нет! – подумала я. – Никогда!»

Не зайти в рощу было еще глупее, чем прыгать из окна босиком. Зайти в рощу было невозможно.

11

Я села прямо на тропинку, обхватила коленки руками и стала мрачно смотреть на темную рощу. Ну что в ней такого? Сколько раз я видела ее днем – обычные деревья, нормальные, здоровые и совсем не страшные. Бояться глупо. Надо идти. Вот вставай и иди. Встаю. Иду. Нет! Ни за что!

Сколько сейчас времени-то? Я нажала на экран телефона и тут поняла, где спасение: музыка! Ура! В наушниках будет безопаснее, чем в танке!

«Иди через лес, – велел телефон голосом Саши Васильева, – иди через ягоды, сосновые иголки к радуге на сердце…»

Я и пошла. Оказывается, ночная роща жуткая только снаружи. Изнутри она обычная, как днем. Ну, темная, конечно. Просто к ней глаза должны привыкнуть. И уши. Когда песня у меня в телефоне закончилась, я осмелела, вынула из уха наушник – и обнаружила, что роща дышит! Прямо как спящий человек, понимаете?! Она дышит совершенно как человек – глубоко и гулко!

Из-за этого, наверное, я не могла идти ровно и размеренно. Как будто я высадилась на другой планете и мне не хватает кислорода. Пару минут иду, потом минуту отдыхаю, прижавшись спиной к тонкому стволу. Подумав, я поставила песню заново. Пусть сегодня именно она будет со мной.

«А на зеленой траве, на зеленой траве не спрятать красные маки, не спрятать рисовые зерна. А на большой высоте летит самолет и посылает нам знаки, что дождь будет скоро!» – я сама не заметила, как начала подпевать, шагая по этой сумрачной, но совершенно обычной роще. Время от времени мелодия давала мне возможность вставлять еще одно слово – Олег. Получалось: «…что дождь будет скоро, Олег!»

Рощица кончилась, и с ее опушки стало видно кладбище. Оно было совсем близко, шагов сто вперед. Самые важные сто шагов по мокрой траве. Спать совсем расхотелось, мне уже не терпелось испытать себя по полной программе. Я побежала. При этом я орала, хотя и шепотом: «Сколько дорог ведет из дома домой – об этом лишь бог весть… Сколько камней легло вокруг нас, и вот опять кольцо… Сквозь сиреневый дым я вижу мир как он есть… Иногда я вижу твое лицо…» Мне уже не хотелось остановиться и отдохнуть, как будто я привыкла дышать на другой планете, стала здесь своей.

И вот оно, кладбище. Первые оградки могил и узкие проходы между ними. И ничегошеньки не видно – кладбище ночью не освещается. Саша Васильев пошел по четвертому или пятому кругу. Фонарик в телефоне то и дело что-то выхватывал из темноты – например, керамическую фотографию на памятнике.

Тут такие тропинки, что и днем можно заблудиться! А мне надо идти туда, вглубь. С другой стороны, кто сказал, что эти пять минут нельзя провести на краю кладбища? Вот здесь и останусь. Операция «Невидимая тень» продолжается.

Сначала я жмурилась, стараясь не читать имена на памятниках. Потом привыкла. Слева от меня лежал Сазонов Иван Антонович, справа – Круглова Прасковья Андреевна. Я подумала: «Вот, людей уже нет, а история продолжается», – потому что у Ивана Антоновича оградка была подновленная, красивая, с завитушками, у памятника стояла скамеечка для посетителей, рядом кормушка для птиц, по периметру высажены мелкие бархатцы. Домик – тьфу! – участок Прасковьи Андреевны был весь заросший, с железного креста на ее могилке облезла краска, в проплешинах показалась ржавчина. Ни скамеечки, ни кормушки. Сразу видно, кого помнят, к кому ходят, а кого уже забыли. Зато я подсчитала, что Прасковья Андреевна прожила 98 лет, а Иван Антонович – всего 49, то есть половину от ее жизни.

Мне стало одновременно и тревожно, как-то колюче изнутри, и при этом ужасно спокойно. Я поймала себя на этом и чуть не рассмеялась: не хватает еще здесь уснуть! Нет, правда, как тут спокой…

…Совсем близко, со стороны Ивана Антоновича, послышались шаги. Такие неспешные, хозяйские. Прошли и стихли. Я уже собиралась выдохнуть, как они снова послышались. При этом шаги явно приближались, сейчас в этом не было никакого сомнения. Мама! Бабушка!

Пять минут уже, наверное, прошли, но что-то подсказывало мне, что сейчас лучше не двигаться. Кто же там идет? Вспомнился Гоголь: может, мне, как Хоме Бруту, начертить на земле круг? Тогда оно пройдет и не заметит? А?

Из-за самой спины Ивана Антоновича раздался дребезжащий, но грозный голос:

– Кто там? Кто там есть? Чего надо?

А-а-а! Я стояла неподвижно и бесшумно, но напрочь забыла выключить фонарик. Ну, всё.

Я повернулась спиной к Ивану Антоновичу и Прасковье Андреевне и драпанула к роще! Бежала и слегка подвывала: «У-у-у! У-у-у!» Мне казалось, что существо гонится за мной. И чтобы спастись, нужно только перебежать эти десятки метров до первых деревьев.

Я вбежала в рощицу, как в дом родной. Вломилась, точнее говоря. И только там приостановилась. Снова вступали в действие законы другой планеты, нужно было дышать, как инопланетянин, и двигаться, как инопланетянин. Как это оно спросило: «Кто там есть? Чего надо?» Голос такой… царский! Да это же был сам хозяин кладбища! Стоп. Хозяин кладбища? Василич! Это наверняка тот самый строгий кладбищенский сторож!

Я чуть не лопнула от досады: надо же так глупо испугаться того, что совсем не страшно! Не любовь преодолевает страх, а знание! Ой! Я это сказала? Нет, правда: выходит, человек боится того, что сам думает о той вещи, которая его пугает. А если узнает о ней правду, она оказывается не страшной. Получается, не бояться – значит знать?

За этими мудрыми мыслями я незаметно дошагала до бабушкиного домика. Домик спал, окошко козлятника было не заперто. А вот интересно: как я влезу, если я с трудом дотягиваюсь до этого окна? Но тут ужасные твердые кирпичи превратились в моих добрых друзей. Я выстроила у стены что-то вроде ступеньки, поставила на нее ногу. Ступенька с хрустом осела под ногой, но выдержала. Теперь я смогла подтянуться и не ужом, как планировалось, а неуклюжим тюленем, но всё же влезть в дом. Конец фильма: окно заперто на шпингалет, Невидимая тень в безопасности, Василич несет вахту, бабушка досмотрела свое кино и спит, любовь преодолела страх. Всё в мире снова на своих местах. Можно наконец спокойно спать.

12

– Очень мне интересно, – размышляла бабушка как бы про себя, пока я завтракала, – кто построил лестницу у козлятника?

Я молчала. Это же ко мне не относится? Я спала, я вне подозрений. И вообще я ем.

– И главное, – продолжала бабушка, – зачем этот удивительный человек оставил там свои кроссовки?

Я чуть оладушком не подавилась. Это ни в какие ворота… Ну я совсем уже!

– Я случайно, – начала лепетать я, – сидела там, а потом забыла…

– Ага, – сказала бабушка, – что-то я их не видела, когда дом на ночь закрывала.

– Нет, что ты, они там были!

– Ты мне лучше скажи, – бабушка уселась напротив, – зачем ты ночью в окошко вылезала?

– Я не… Ну… На кладбище ходила!

– Ночью? – бабушка смотрела на меня с сожалением, как на лгунью-неудачницу. – На кладбище? И зачем?

– Ну зачем-зачем… Чтобы храбрость свою испытать!

– Всё! – бабушка стукнула ладонью по деревянному столу. – Не могу это больше слушать! Что-то ты стала привирать в последнее время! Зачем в окно лазила, говори!

– Ну баушка… Я не лазила… Я спала…

Этот ответ бабушку неожиданно устроил.

– Ладно… Разберемся.

И вдруг она захохотала, как заведенная.

Я уставилась на нее, забыв прожевать оладушек. Чего она смеется? Где я еще прокололась?

– Историю вспомнила, – объяснила бабушка, вытирая слезы. – Про кладбище!

– Расскажи!

– И расскажу! Нас в семье, как ты знаешь, было двое детей: я и Ленька, брат мой старший.

– Дед Леня? – уточнила я.

– Ну да. А я такая приставучая была: куда он пойдет, туда и я. А ему это, конечно, не очень нравилось – он меня на семь лет старше, уже взрослый, а тут такая мелочь. Вот однажды собрались они с приятелями прогуляться. Идут они, значит, впереди, а я сзади зацепилась. Антоха, друг Ленькин, оглянулся и спрашивает: «А Лидка что, с нами, что ли?»

Брат тоже оглянулся, увидел меня и кричит: «Иди домой! У нас свои дела!»

А я противным голосом: «Я с вами. Мне дома скучно. А если будете меня прогонять, я родителям скажу, что вы курите!»

Ленька только рукой махнул. Но не сразу сдался: «Хочешь, – говорит, – я тебе две конфеты дам? А ты за это дома посидишь?» – «Вот еще!» – говорю.

Так и пошли. Они впереди идут, а я за ними. Дошли до кладбища.

Брат тогда мне говорит: «Ну что ты всё за нами плетешься? А вдруг сейчас из гробов веселые покойнички повылазюют?» – «Не, – говорю, – не повылазюют. Они днем мирные».

Видят они, что от меня никак не отвязаться. Пошептались. Потом Ленька мне и говорит: «Ладно, что с тобой сделаешь! Оставайся. А хочешь, мы тебя невестой сделаем?» – «Как это?» – спрашиваю. «Нарядим тебя красиво-красиво, фату тебе наденем. Хочешь?» Мне очень фату захотелось!

Тогда они с могилок по-быстрому всякой красоты натаскали: ленточек там, веночков, цветочков бумажных.

– Баушка! – завопила я. – Ужас какой!

– Ну подожди. Значит, нарядили они меня во всё это и восхищаются: «Ух ты! – говорят. – Настоящая невеста! Жалко, ты сама не видишь, как это красиво». Я тоже расстроилась. Тогда Ленька и говорит: «Беги сейчас домой, посмотри в зеркало. А потом вернешься». Ну, я и побежала. Иду по деревне, нарядная, счастливая, а бабульки на меня в окна смотрят – а я вся в ленточках «От родных и близких» – и крестятся, и крестятся… «Вот, – думаю, – как на людей красота действует!»

– И что? – спросила я.

– Да ничего. Леньке тогда здо-о-рово досталось! – бабушка вздохнула. – А теперь уж он сам…

Бабушка загрустила.

Мне захотелось вернуть ее веселое настроение.

– А я тоже однажды невестой была! – сообщила я заговорщицким тоном.

– Да ну! Когда это ты успела?

– А вот успела! У нас во дворе есть помойка…

– Юля!

– Ну погоди, бабуль, ну послушай! Ты-то поймешь!..

Бабушка успокоилась. Я продолжала:

– Мы там не копались, не бойся. Но иногда туда выбрасывают что-то такое, во что можно играть. Мы хотели даже выкопать землянку и красиво обустроить ее всякими штуками с помойки. И потом жить там. Вот. Как-то выхожу гулять, а Андрюха, Саня и Тимур мне издали машут, мол, беги скорее к нам! Я побежала. Они говорят: «Смотри, чего у нас есть!» И достают фату. Настоящую, кружевную. И говорят: «Мы тебе ее отдаем. Только ты сначала скажи, за кого из нас замуж выйдешь. Мы хотели этот вопрос решить в честной борьбе, но потом подумали – пусть ты выберешь. А то мы еще перессоримся навсегда из-за женщины!» Я думаю: «Нормально! Вот проблема! Ну ладно. Саню я знаю с самого детства – он пусть лучше останется нашим семейным другом. Тимур далеко живет, в соседнем дворе. Устанешь к нему ходить. Зато Андрюха – мой сосед. Можно будет стенку сломать и друг к другу через дырку в стене лазить – очень удобно. Пожалуй, выйду за Андрюху!» – «Ну, думай быстрее, – волнуются мальчики. – А то мы с ума сойдем!» – «Я подумала, – говорю. – Давайте фату. Я за Андрюшу замуж выхожу». Андрюха обрадовался, а Саня с Тимуром засуетились, стали дорожку расчищать, по которой мы торжественно пойдем, кольца нам сделали из коры. Тимур говорит: «Я по телевизору видел, как молодожены из загса выходят, а все их осыпают лепестками роз и монетками». Ни монеток, ни роз у нас не оказалось, Саня с Тимуром нарвали одуванчиков, уже белых, и давай дуть! Очень красиво получилось, похоже на снег. Потом они говорят: «Мы будем свадебную музыку петь, а вы медленно идите. И запели: „И треснул мир напополам, дымит разлом. И льется кровь…“»

– Идет борьба добра со злом! – стала подпевать бабушка.

– Погоди, скоро уже закончится. Они поют, мы идем. И тут Андрюха и говорит: «А теперь пойдем с моими родителями знакомиться!» На лавочке перед подъездом у нас всегда сидит его папа, дядя Валера. Я и так его всегда боялась, а тут – жених меня с ним знакомиться поведет! «Нет, – говорю, – ни за что!» Сорвала с себя фату и убежала.

Бабушка страшно развеселилась.

– Ну ты даешь! Да уж, мы с тобой те еще невесты!

А потом добавила другим, серьезным голосом:

– Но если появится какой жених – чтоб меня первой с ним познакомила!

13

Привет, Олег:)

Вчера ночью сходила на кладбище. Сначала было страшно, а потом нормально.

Вот мое задание. Найди старую одежду и переоденься в бомжа. Одежда должна быть такая, чтобы тебя невозможно было узнать. Потом выйди на улицу и гуляй минимум десять минут.

Зачем?

Любовь преодолевает гордость.

Ок.

Пришли фотку.

Ок.

Какой-то он односложный! Обиделся? Ну и пусть. Не будет девочек на кладбище гонять!

После ночной пробежки и встречи с Василичем я почувствовала себя уверенно. До этого Олег и его задания были для меня как учитель и контрольные. А теперь мы как будто сравнялись.

Вскоре мне пришло очередное письмо. К нему была прикреплена фотка. Странное существо в огромной соломенной шляпе, из которой с одной стороны торчали соломины, в солнечных очках, в каком-то сером балахоне и огромных резиновых сапогах махало мне рукой. Точно! Я же просила прислать фотку с последнего испытания! Крутой получился образ. Мне кажется или… О! Кажется, Олег перестал сутулиться! А мне так нравилось…

Но вообще-то, если честно, эти испытания оказались слишком длинной историей. Мне даже стало немного неинтересно. Надоело доказывать, что ради чувства можно преодолеть что угодно! И в доказательствах Олега я тоже не нуждалась. Зачем мне всё это? Нет, я понимаю рыцарей. У них вообще было мало развлечений: турнир – война, война – турнир… Они и даму-то свою прекрасную видели раз в три года. Но мы с Олегом каждый день ходим в одну школу, сидим по шесть уроков в душном помещении… Что-то тут не так с этими доказательствами.

И я очень логично села и стала вышивать носовой платочек с вензелем ОС – Олег Субботин. Может, наберусь храбрости и подарю ему.

Да! Подарю, когда всё это закончится.

– Юля! Юля! – бабушкин голос приближался.

– Я здесь, баушка!

– Во-первых, – бабушка появилась в дверном проеме – большая, боевая, в панаме, черных очках и невероятной величины резиновых перчатках, – ты мне скажи, кто второй день подряд нам на веранду букетик подбрасывает?

– Букетик? Это не я!

– Ясно, что не ты! Мне просто интересно, с какой стороны женихов ждать?

– Баушка! – возмутилась я.

– Только не надо мне: нам это неизвестно, нам это неведомо!

– Но я правда не знаю!

– Ладно. Допустим. Тогда во-вторых: идем крапиву драть!

Тут она заметила вышивание у меня в руках.

– Ой, какая прелесть! Вот молодец!

– Крапиву? Какую крапиву?

– Да вот, разрослась в углу, не вытравишь. Надо бы повыдергивать. Думала, ты мне поможешь.

Я отложила вышивание.

– Помогу, конечно!

– Нет-нет-нет! – закричала бабушка. – Ты сиди вышивай. Когда еще я такое увижу! А крапиву я сама выдерну. Не так уж ее и много!

И тут меня осенило: крапива! Это же так больно! Пусть в следующий раз любовь Олега преодолевает боль.

14

Ну вот и всё. Третье испытание – последнее. Честно говоря, мне кажется, хватило бы и одного. Не знаю, какие чувства испытывает Олег – может быть, начинает верить в мою любовь или убеждается, что я и есть та самая, единственная, – но лично у меня на душе становится просто ужасно, когда я отправляю ему свое задание. Мне кажется, что я издеваюсь над любимым человеком.

С другой стороны, он же сам этого хочет! Не я придумала испытывать чувства, проверять их подлинность! Мы действительно знаем о любви только из фильмов или из книжек. И лучше сразу понимать, выдержит ли наше чувство, если вдруг что случится. А то «люблю-люблю», а потом – раз! – и голод. И окажется, что это не любовь, а «любовь». Не чувство, а, как бабушка говорит, чуйство.

И вот я сижу перед монитором и вижу, что у меня одно непрочитанное письмо. Я знаю, от кого оно.

Привет, солнышко!

Прыгнуть в крапиву оказалось совсем просто. Ты мне какие-то детские задания придумываешь.

А мое задание такое: всю ночь просидеть взаперти в каком-нибудь помещении без окон. И без света! Нельзя брать с собой одеяло, гаджеты, воду и еду. Спать можно. Но только обязательно там пробыть всю ночь, а не один часик какой-нибудь!

Удачи.

Пока.

Смысл задания долго до меня не доходил. Он назвал меня солнышком! Значит, мне все-таки удалось доказать ему, что любовь существует! И он поверил! Ура! Тогда не буду откладывать последнее задание надолго. Сегодня! Всё закончится уже сегодня! С дурацкой улыбкой на лице я стала искать подходящее для ночлега помещение. Пробродила так целый час. Выяснилось, что у бабушки везде, хоть в сарае, хоть в подполе, есть окна. Пусть маленькие или совсем крохотные, но вполне отчетливые. А надо, чтобы была глухая стена.

В голову полезло что-то средневековое. Картины мрачных застенков. Вот не помню, чтобы кто-то, кого бросили в такой каменный мешок, думал о любви. Разве что граф Монте-Кристо, но он же весь выдуманный. Да и когда он вышел оттуда и увидел белый свет, то думал не о любви, а о мести.

Одно простое задание – и я уже не Юля, а граф Монте-Кристо! Стоп. А это что? Ну конечно!

У бабушки в огороде вырыт погреб. Ну как погреб? Скорее землянка. В ней хорошо прятаться от надоедливых соседей. Они постучатся в ворота, а ты – оп! – и в домике! Я прямо представляю, как проходит время, крышка чуть приподнимается, и в щели появляются глаза: ушли? или еще стучат?

Хотя погреб давным-давно перестали использовать. Крышка-то хоть поднимается?

Я с усилием вцепилась в заржавевшее кольцо: раз-два, взяли! Крышка со скрипом сдвинулась на полмиллиметра. Ладно. Попробую еще: раз-два, взяли! А-а-а-а-а! Еще полмиллиметра! Если так пойдет, я только к завтрашнему дню ее сдвину.

Но занятия в Пушкинском не пропали даром. Я вспомнила древних египтян и их пирамиды. А точнее, рисунок, объясняющий принцип рычага. У бабушки в сарае много всяких штук. И ломик наверняка найдется!

Так я стала древним египтянином. Это было гениально: крышка подскочила вверх с такой легкостью, как будто в погребе несколько веков томился джинн и теперь ее просто вышиб!

Запашок здесь, однако, не очень… Затхлый такой запашишко… Зато глухие земляные стены гарантированно исключали встречу с какой-нибудь мышью. Они были просто прорублены лопатой и укреплены досками, которые доходили только до середины стен. За долгое время доски потеряли свою гибкость и прочность, отрухлявели, стали мокрыми и склизкими. Ага. А вот слизни здесь запросто могут появиться. Но они же не дураки, чтобы вылезать сюда, на внешнюю сторону доски. А что там, внутри, не мое дело. Я в вашу жизнь, дорогие слизни, вмешиваться не собираюсь. Поэтому давайте не будем переходить границу, да?

Ну вот, помещение найдено. Правда, спать в нем я вряд ли смогу. Зато это последнее испытание, и впереди – только хорошее. Прямо чувствую эту хорошесть, как воздух. Дышу! И буду дышать ею, пока буду сидеть в погребе.

Надо только ломик не забыть.

Железный скрип калитки сообщил мне, что бабушка вернулась из магазина. Стоп машина, всё сворачиваем, крышку пристраиваем на место. Следы заметаем. Потому что, когда я буду бабушкой, мне наверняка не понравится, если внучка с ломиком в руке полезет ночевать под землю. Очень сильно не понравится, прямо бр-р-р!

15

Мои взрослые, когда собираются уходить, обязательно что-то забывают. Мама мечется по квартире, как чайка, с криками: «Кошелек! Кошелек!» Папа судорожно ищет ключи от машины. Бабушка с завидным постоянством забывает взять ключи, а из магазина приходит, оставив там зонтик. Однажды она накупила всего, оплатила на кассе и с легким сердцем оставила там всю сумку с продуктами. Пришла налегке, довольная… Бегали потом с ней кросс по деревне, возвращали добро.

Только сегодня я ощутила, что все они чувствуют, оставшись без жизненно важного предмета. Для меня им оказался телефон. Условием последнего испытания было заточение без гаджетов, и теперь я буквально чесалась от разлуки с моей прелестью. Как будто я подключена к нему: нет его – теряю энергию, зато если он здесь, в кармашке, мне спокойно и легко на сердце.

В яме было реально темно. Я надеялась, что глаза со временем привыкнут к темноте и начнут различать всё вокруг. Хотя, честно говоря, там нечего было различать. Разве что мышь придет. Или слизень. Не-е-ет! Сиди, слизень, там, на своей стороне доски, не лезь, слизень, ко мне, уйди, уйди, слизень…

Вот до чего доводит жизнь без гаджетов – сразу впадаешь в народное творчество. От слизней спасаешься наговорами. И это я только пять минут просидела. А дальше что будет? Шаманские пляски?

В деревне и так всегда тихо. А ночью, под крышкой, и вовсе была нулевая слышимость. Или, может, я оглохла? Я хлопнула в ладоши. А! Как громко! Как будто звук включили. Подозреваю, мне время от времени придется издавать звуки или щипать себя, чтобы проверять происходящее на реальность.

Холодно здесь, однако. Темнота, тишина, сырость. Тлен, прах. Бред. Зя-я-ябко!

Не расслабляться, Юля! Мы знаем, для чего здесь сидим!

Буду сидеть, пока смогу. Или стоять. Или прыгать.

Сколько времени прошло, интересно? Час или десять минут? Или, может, пора вылезать? Надо бы проверить. Вдруг уже рассвет?

Я попыталась открыть крышку. Ничего. Сверху посыпалась земля – и всё.

Ну ладно. В конце концов, бабушка просыпается рано, выйдет в огород, я ей покричу, и она меня вытащит. Наверное.

Невыносимо. Уже правда невыносимо. Теперь мне кажется, что меня заживо похоронили. Это ужас, настоящий ужас. Он пришел неожиданно. Еще минуту назад я была на позитиве, и вдруг – обрыв и ужас. Нет, надо выходить! Мне уже хватит!

Я начала биться руками об стены, как будто от этого они расступятся передо мной, откроется освещенный тоннель и выведет меня прямо к моей теплой кроватке.

Вот я торможу! Ломик же есть!

Я стала шарить в потемках по земле. Ничего. Ломика нигде нет. Никакого ломика здесь нет. Он остался с той стороны. С той стороны, где мягкая кроватка, вкусный ужин и добрая бабушка. Где всё хорошее. Где нет и, возможно, никогда уже не будет меня.

Закричать? Зачем? Никто всё равно не услышит.

Единственный выход – попытаться самостоятельно сдвинуть эту проклятую крышку. Наверное, я что-то делала не так. Надо просто попытаться по-честному. Моя цель – выбраться на свободу. Моя цель – выбраться на свободу. Выбраться. На. Свободу. Я вытянула руки вверх, собралась и изо всех сил набросилась на крышку. А! Больно! Но никакого результата.

Ладно, не проблема. Еще раз. Только аккуратнее. Рука уже болит.

А! Снова ничего, никакого движения наверху.

Еще! Не сдаваться! Еще раз! Да что же это такое! Я уже плакала в голос, как никогда в жизни. Мне страшно! Мне очень страшно! Вытащите меня кто-нибудь! Я даже что-то такое орала, совсем детское: «Я больше не буду!» Еще разок! Раз-два, бью!

И тут наверху что-то изменилось. В могильной тишине появился какой-то новый звук. Неужели мне удалось сдвинуть крышку? Я прислушалась, пытаясь понять, в каком месте она дала слабину. Буду бить в это место и в конце концов наверняка смогу пробиться наружу. Другого плана нет.

Вроде бы сюда надо бить… Бедные мои руки… Мне жарко… Ну! Раз, два…

Не успела я наброситься на крышку, как она сдвинулась сама. Первое, что я увидела, – ужасно близкое звездное небо. А потом – насмерть перепуганное лицо бабушки.

– Господи! Юля! Ты как сюда… Да что ж это такое? Вылезай немедленно! Ты что тут делаешь?!

Я очень хотела выбраться на свободу. Очень хотела. Больше всего на свете. Поэтому я села прямо на земляной пол, привалилась спиной к полусгнившему дереву стены, уткнулась лицом в коленки и тихо-тихо заплакала. Чтобы бабушка не услышала.

Но она всё поняла.

– Юленька, детка! Ты что? Испугалась, да? Ты поранилась? Где болит? Где болит?! Покажи, где болит?!! Посмотри на меня! Юля! Лисенок!

Меня так давно не называли Лисенком, что я еще больше размазалась по коленкам. По идее, слезы во мне должны были закончиться, пока я бросалась на крышку.

Бабушка, задыхаясь, поставила ногу на ступеньку железной лестницы. Ой-ой-ой! Сколько раз она говорила, что, если спустится сюда, уже не сможет подняться!

– Стой, баушка! Я выхожу!

На твердой земле бабушка схватила меня в охапку. Если бы я была поменьше, наверное, уже сидела бы у нее на руках.

– Скорее, скорее! Идем отсюда! Бежим в дом!

Курица, спасающая цыпленка? Кошка с котенком в зубах? Нет, это больше было похоже на коршуна и мышку. Бабушка затащила меня в дом в считаные секунды. Затащила и скорее закрыла дверь на засов, как будто за нами кто-то гнался.

– Чаю! Надо выпить горячего сладкого чаю!

Но я не смогла бы теперь усидеть на лавке. Мне захотелось спать. И только спать. Пить, есть, думать – этого не существует. Последняя наночастица силы дотащила меня до кровати, куда я и рухнула, грязная, зареванная и ничего, просто ничегошеньки не чувствующая.

Хотя нет, в последний момент до сна какое-то трудноуловимое чувство все-таки было… Проще всего это выразить так: звездное небо и бабушкино лицо.

16

– Ты зачем в погреб полезла?

Мы сидим на веранде. На перилах – свежий букет. Бабушка с утра нашла его здесь и поставила в воду.

Я молчу.

– Сто лет в него никто не лазил. И вот здрасьте!

Молчу.

– Только не говори, что ты там любовалась пейзажем. На ночь глядя! В темноте!

– Я просто провалилась.

– Ага. Через закрытую крышку! И бочка, которую я сверху поставила, волшебным образом откатилась! Юлия!

– Ну… Я хотела…

– Чего ты хотела? Ты смерти моей хотела? Вой такой из-под земли шел, у меня волосы дыбом встали!

– Я не хотела твоей смерти.

– Значит, так. Или ты мне сейчас всё рассказываешь, как было на самом деле, или я сейчас же звоню твоим родителям, и пусть они приезжают и сами разбираются! Ты думаешь, я буду тут сидеть и слушать, как ты мне врешь?

И ведь позвонит. Надо срочно что-то придумать. Куда я могла пойти ночью через огород? За грибами? Опять? Может, я что-то выронила в окно и пошла подбирать? Что-то ценное? Что? Ну да. Окно-то у меня на другую сторону выходит! Тогда, может…

Я приготовилась врать до последней капли совести. Набрала воздуху…

…и ка-а-ак зареву!

И тут вместе со слезами из меня полилось! И то, как мы с Олегом решили друг друга испытывать, и как я на кладбище бегала и боялась, и как целый день голодала. И что теперь я запуталась и мне всё надоело, надоело доказывать, потому что любовь – это сейчас, а не через десять лет, как у рыцарей. И вообще…

А бабушка вдруг схватила меня в охапку, стала тискать, тормошить, гладить по голове. И при этом она кричала:

– Наша! Наша девочка! Точно!

Бабушка сошла с ума.

Наконец она выпустила меня из своих бешеных объятий.

– Сейчас! – и умчалась в дом.

Я чувствовала себя немного помятой. Поэтому сидела и расправлялась, как расправляется ком бумаги, если его смять.

Главное – мне стало намного легче!

А бабушка уже возвращалась с толстым фотоальбомом в потертой кожаной обложке.

– Вот! Сейчас всё тебе покажу!

Она села рядом со мной, с величайшей осторожностью уложила альбом между нами и надела очки.

– Вот смотри, – бабушка открыла альбом и ткнула пальцем в первую фотографию. Молодая пара: мужчина сидит, женщина стоит рядом, положив ему руку на плечо.

– Вот видишь, это родители мои. Мамочка и папочка. Смотри.

– А почему он сидит, а она стоит? Это же невежливо!

– А ты приглядись! Он с войны пришел без одной ноги. А мама его всю войну прождала. И вот приходит он, такой молодой и красивый, но на костылях, и объявляет ей: всё, любовь кончилась, зря ждала, лучше б давно уже замуж вышла и детей нарожала.

– Разлюбил? А она ждала?

– Погоди пока. Она три дня проплакала. Ну как это – каждый день за него боялась, молилась, а он вот так. А потом собрала вещи, какие под руку попались, в узелок их – и к нему домой. Пришла, села и говорит: всё, мол, Ваня, я к тебе пришла и отсюда никуда не уйду. Вот, гони меня, проклинай меня – не уйду, и всё.

– А он?

– Ну, он поначалу попытался что-то там возразить ей в ответ. Но она-то уже всё решила! Куда ему было деваться? Тогда-то и выяснилось, что он решил, будто раз он теперь инвалид, то ей только обузой будет. И любовь, какая у них до войны была, не вернется, потому что инвалида полюбить невозможно.

– Ерунда какая!

– Ну а я о чем? Говорит, если ты всё это из жалости, то лучше сразу иди домой и узелок свой забери.

– А она?

– А она засмеялась. Какая жалость? При чем тут жалость, если человек любимый и родной? Поняла?

– Поняла.

– Да ничего ты не поняла! Если есть любовь, то что еще нужно?! Здоровый он, больной, высокий или метр с кепкой – какая разница! Главное, что он здесь, рядом и не затерялся среди семи миллиардов людей. А то ищи его потом!

Бабушка встала.

– Так что не переживай. Влюбишься еще по-настоящему!

– То есть ты хочешь сказать, что я сейчас неправильно влюбилась?

Бабушка засмеялась:

– Правильно, конечно, правильно! Не городи чепуху! А то матери всё расскажу! Будете с ней потом разбираться… По книжкам…

– Нет! – завопила я. – Пожалуйста! Не надо ничего говорить!

– Ладно-ладно, – смилостивилась бабушка. – Букет-то от кого?

17

Ну вот и всё. Лето кончилось. Приехала мама и забрала меня в город. О родном доме я думала теперь как о месте, где есть Олег. О лучшем месте на земле.

Я не стала сообщать ему, что не досидела в погребе до утра. Не надо. И – нет, это не обман. Просто немного надоело.

Мне не терпелось поговорить с ним. Расскажу ему о прабабушке и прадедушке и о том, что любви ничего не нужно, никакие жертвы и испытания. И что у рыцарей с их тяжелым ритмом жизни просто не было другого выхода. А в наше время всё это безнадежно устарело. И еще про бабушку ему расскажу. Он ее полюбит, наверняка! И она его тоже. Его нельзя не полюбить. Он же такой классный! Только вот в любовь не верит. Не верил раньше…

Еще в деревне мы договорились с Олегом встретиться в самом конце лета на школьном дворе. И вот я иду к школе в новых джинсах и симпатичной блузочке, свежепостриженная, с красивым загаром. И в рюкзачке у меня подарок для Олега – вышитый платочек с инициалами.

Лечу!

Сейчас я его увижу!

На школьном дворе маячила какая-то фигурка. Явно не Олег. Ну, отлично! Еще не хватает, чтобы кто-то нас увидел! С другой стороны, мы же теперь… пара? Но всё равно неприятно.

Особенно неприятно, если это твоя подруга Ева.

– О! Привет! – не обрадовалась я.

– Привет! – так же уныло ответила она.

Надо ее как-нибудь убрать отсюда!

– А ты что тут делаешь?

– Гуляю, – мрачно ответила она.

– А чего ты здесь гуляешь? Иди в парк. Или на Ходынку, там знаешь как здорово стало! Там все сейчас тусуются!

– А ты что тут делаешь? – спросила она.

– Ну… Тоже вот гуляю…

– А чего ты на свою Ходынку не идешь?

О-о-о!.. Как с ней трудно! Сейчас уже Олег появится, а она тут торчит!

– Да я просто мимо шла. Хотела в школу зайти. Смотрю – ты гуляешь. Вот!

– Мимо шла? – Она прищурилась. – Ну и иди!

Я обалдела. Что это с ней? Но главное – сейчас Олег будет здесь, а она – худший вариант из всех свидетелей мира!

И тут он, конечно, появился. Такой… классный, худой, немного сутулый. Шагает быстро, размашисто. Волосы выгорели за лето – ему идет. А-а-а, какой же он клевый! Но он не один.

Это Алиска. Она что, покрасилась? Хотя синие прядки – прикольно. Ей бы даже пошло, если бы не наглый змеиный взгляд. Прямо сгусток высокомерия. Да ну ее!

– О! – сказал Олег. – А вы уже здесь!

Они с Алиской переглянулись и захихикали.

Что происходит вообще?

– Слушайте, – продолжал он. – Какие вы прикольные оказались! Мы даже не ожидали!

Кто «мы», интересно?

– Это же она всё придумала, – он посмотрел на Алиску с гордостью.

Мы с Евой молчали.

– Ну… Эти письма и вообще…

– Письма? – ожила Ева и посмотрела на меня. – Так ты тоже, что ли…

До меня стало доходить. Он писал нам обеим! Тогда при чем здесь Алиска?

– Ну молодцы, поняли! – обрадовался Олег. – Ты писала письма ей. А она – тебе.

Что это? Я писала Еве?

– А вы что же, думали, что я буду всё это делать? По ночам по кладбищам шататься? В крапиву прыгать? Я больной, по-вашему?

Так вот почему он не сутулился на той фотке! Это был вовсе не он, а Ева!

Но я всё еще не верила.

– Слушай, – сказала я, – но ты же не мог… Так нельзя…

– Да ладно тебе! – раздраженно ответил он. – Мы все развлекались, разве нет?

– Не знаю. Я не развлекалась.

– Ну и зря. Было забавно.

Он взял свою Алиску за руку.

– Ну, пока! Зато теперь вам будет о чем написать в сочинении «Как я провела лето».

Это было жестоко. И гадко.

Но самое гадкое ждало впереди. Уходя, Алиска обернулась и помахала нам ручкой:

– Пока-пока! Это кастинг, девочки!

Они ушли. Мы остались с Евой на школьном дворе, нелепые, как две курицы. Только сейчас я обратила внимание, что на ней нарядное платье и туфли на каблуке. Она вообще была вся какая-то новая. Наверное, ее изменила любовь к этому… Даже имени его называть не хочу.

Похоже, мы больше не подруги. И, похоже, я больше не влюблена.

А если я вообще сейчас умру и буду лежать вся в цветах, красивая, как Джульетта? Он хотя бы тогда начнет раскаиваться? Посмотрит на меня, увидит, что на самом деле я была самая лучшая, и подумает: «Какой же я был дурак!» И Алиску свою бросит.

Проблема в том, что я жива и буду жить дальше.

Но как?

18

Это всё Алиска, я уверена. Она им руководит. Я же помню, каким искренним он был, когда мы разговаривали под лестницей!

Я должна с ним поговорить! Я ему скажу всё, что узнала этим летом. И что я его люблю по-настоящему.

Надо, надо, очень надо поговорить. По телефону нельзя, Алиска может быть рядом. И в школе – никак. Невозможно. Я теперь сижу на первой парте, одна. Олег с Алиской – на последней, а Ева в другом ряду. И все мы делаем вид, что друг друга не знаем. Моя главная задача в школе – не смотреть на Олега. Не видеть, какой он красивый и трогательный. Алиска наверняка этого не замечает – что он беззащитный и очень чувствительный. А я вижу. И люблю. Он же не виноват. Это всё она придумала, он сам сказал!

И тут я вспомнила, как он сказал, что тусуется на крыше станции метро «ЦСКА». Пойду туда вечером! Найду его и всё ему объясню. От этой идеи мне стало очень легко. Как будто сломалось что-то важное, красивое, а я взяла и починила. Или просто спасла мир от гибели, пока все спали и не подозревали, что висят на волоске. Нет, это перебор. Возвращаемся к первому варианту.

Я не помню, как пролетел день до момента, когда я начала подниматься на инопланетянскую крышу «ЦСКА». Здесь действительно тусили несколько небольших группок. Такие все… уверенные, яркие. Как Олег.

Его я заметила сразу. Он стоял на самом верху с незнакомыми ребятами. Они что-то смотрели в телефоне.

Поднимаясь, я считала ступеньки. Главное, не думать. Не думать. Шестнадцать. Не думать. Двадцать четыре. Иду, опустив голову. Не думать. Не смотреть. Олег. Олег. Олег. Тридцать одна. Не думать.

Уже почти у цели я заметила на себе чей-то взгляд. Олег? Нет, это парень из другой компании. Смотрит на меня. Я его не знаю, а он смотрит. Побыстрее пройти мимо. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь.

– Олег…

Он обернулся, увидел меня, и его лицо из хорошего сразу превратилось в плохое.

– Ты что тут делаешь?

Теперь и его друзья обратили на меня внимание. Стоят и смотрят.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Слушай, – сказал он таким голосом, как будто куда-то опаздывал. – Тебе надо, а мне не надо. Иди куда шла. Не мешай общаться.

И отвернулся.

Я была готова к такому повороту. Пусть он только согласится отойти и поговорить!

– Олег, слушай. Ну давай поговорим. Ну пожалуйста.

– Слышь, Кравцова! – заорал он. – Отвали уже!

– Ну пожалуйста!

– Ты тупая совсем? Нам с тобой не о чем говорить! Ясно тебе?

И он выматерился. Как-то окончательно, так, что я поняла.

Парни из соседних компаний замолкли и стали смотреть, что будет дальше. Прекрасное кино: «Недотепа и красавчик»! Пространство слишком открытое, мне даже спрятаться некуда.

Я всё еще стояла рядом с Олегом, и это его еще больше разозлило.

– Да свалишь ты отсюда или нет?!

Я очень хотела уйти, как можно быстрее и прямо сейчас, как-нибудь телепортироваться прямым путем в свою комнату, но почему-то всё стояла и стояла. Ужасно.

Друзья Олега смотрели на нас и ржали.

– Твоя бывшая, что ли? – услышала я.

– Ты нормальный? – возмутился Олег. – Да ты посмотри на нее!

И они опять заржали.

– О-па! – раздалось у меня прямо над ухом. – Кто к нам пришел! Кравцова! Не надоело тебе?

Синие волосы. Алиска. Надвигается на меня.

– Ты чего приперлась? Тебе что здесь нужно?

Я молчала. Что говорить-то?

– Ты больная, что ли? Тебе же сказали: ва-ли от-сю-да. Непонятно?

Что она ко мне лезет?

– Слушай, – сказала я ей. – Оставь меня в покое.

– В покое тебя оставить? Ты нарываешься, да? Пошла отсюда!

И она бросилась на меня. Это было так неожиданно, что меня сначала отбросило в сторону, и только потом я поняла отчего. Я упала. Она была как бешеная, нависла надо мной, широко расставив ноги, и вцепилась мне в горло.

– Вали отсюда, овца паршивая! – прошипела она. – Или будет еще хуже! Дошло?

Я кивнула, судорожно пытаясь вдохнуть.

Она отпустила мою шею.

– Пошли, пацаны! – скомандовала она. – Здесь воняет!

Олег обнял ее, и они стали спускаться. Надо встать и уйти отсюда навсегда. Сейчас. Сейчас.

– Вставай!

Тот парень, который на меня смотрел. Руку протягивает.

Я уцепилась за нее и встала. Ужасно болели коленка и локоть. Правильно папа говорит: падать надо уметь.

Я стояла и тяжело дышала. Ощущение было такое, будто из меня выкачали все силы.

– Помочь тебе?

Я молчала. Он ведь был здесь всё это время и видел, что произошло. Ужасно стыдно.

– Так, – сказал он. – Пошли, я тебя провожу.

И мы пошли.

19

По дороге мы разговаривали. Точнее, он разговаривал за двоих, а я молчала, слабо воспринимая его слова.

– Тебя как зовут? Меня – Саша, Александр. Но все зовут меня Шурок. Не помню, когда так получилось. Болит нога? Хочешь, в аптеку зайдем, купим какого-нибудь йода? Нет? Ну ладно. Я здесь редко бываю, иногда тусуюсь с пацанами. Я не тут живу, две остановки на троллейбусе. Или можно одну на метро, но это будет перелет. Слушай, ты уже меньше хромаешь. Проходит? Ну, отлично! Я тут раньше тренировался. Легкая атлетика, потом стрельба из лука… В этом году еще не было тренировок. Может, совсем брошу. Не знаю. А ты классная. Смело так выступила! Я девчонок знаю, они все тихушницы. В лицо никогда ничего не скажут, будут по углам шептаться. А ты – нет. Прямо молодец. Ну ты как? Получше тебе?

Я пожала плечами.

– Вижу, получше. Да не бери ты в голову! Ты же понимаешь, что он урод? И трусливый к тому же. С девчонкой не мог поговорить по-нормальному! Я бы на его месте поговорил, всё объяснил бы.

– Что объяснил бы? – прохрипела я.

Пить хотелось ужасно.

– Ну, что у меня своя жизнь, у нее своя. Что они не пересекаются и не пересекутся. Так бывает. Может, даже прощения попросил бы! А что? Она же будет из-за меня страдать, плакать будет. Это разве нормально? Ну вот… Ты плачешь, что ли?

Вообще-то я не собиралась. Но…

Шурок засуетился.

– А хочешь, мы им наваляем? Запросто! – и он добавил ругательство. Мне обычно это не нравится, а тут я с ним полностью согласилась. Да. Всё так и есть. Моя жизнь теперь укладывается в крохотную и примитивную формулу матерной ругани.

Так мне и надо.

– Хочешь, с нами будешь тусоваться? У нас все нормальные! А хочешь мороженого?

Я проглотила слезы. И вдруг сказала человеческим голосом:

– Хочу булочку-у-у!

Он засуетился.

– Так. Сиди здесь. Не уходи никуда. Я быстро!

Я куда-то села, а он сбегал к ларьку и принес мне пакетик сока и булку. А себе кока-колу. Себе колу, а мне, значит, сок? Он думает, что я ребенок? Но этот Шурок прав, так было лучше всего: хорошо и вкусно. И плакать уже совершенно не хотелось.

Вообще, с головы как будто сняли что-то тяжелое. Если бы сейчас мне кто-то – Шурок, например – напомнил, что еще час назад я была страшно и навеки влюблена в Олега Субботина, я бы даже удивилась – как это возможно? Вот сладкие булочки я люблю. А Олега Субботина и знать не знаю. И лица его не помню. И тощей фигуры. Такой, немного сутулой… И выгоревших на солнце волос… Ой, опять начинается!

– Так ты спортом занимаешься? – спросила я Шурка.

Он чуть своей колой не подавился: надо же – девчонка и правда говорящая!

– Ну да, я же рассказывал.

– Нравится?

– Ну… – он задумался. – Скажем так: мне нужно держать себя в хорошей физической форме.

– Но это всем надо!

– Просто, понимаешь, мы с ребятами задумали создать такое общество, вроде как тайное.

– Это что – декабристы?

Он засмеялся.

– Да нет, не о том. Мы заметили, что в последнее время откуда-то повылезали всякие гады.

– Это как?

– Ну, я не знаю. Может, они всегда были, а мы просто повзрослели и стали замечать такие вещи. Например, вот смотри, девчонка знакомая. У нее отчим. И этот чувак ее ненавидит: чуть что – руки распускает.

– Что-о?

– Ну, бьет ее. И ей даже сбежать некуда. И она терпит, терпит, а потом просто садится в лифт, поднимается на крышу и стоит, думает: прыгнуть или не прыгнуть? А ей четырнадцать лет всего. И главное, этот мужик такой весь из себя правильный, спокойный. Вот куда девчонке деваться?

– И как вы хотите ей помочь?

– Да легко! Прижать мужика и объяснить ему, что не надо вести себя как свинья!

Он завелся, этот Шурок. Реально завелся.

– И вот только один случай. А посмотри, сколько таких нелюдей ходит рядом! Обижают слабых, знают, что сильнее, и пользуются! Собакам в парке отраву раскидывают!

Он резко как-то замолчал, вдохнул, выдохнул и продолжил:

– Это разве справедливо? Что хорошим людям плохо?

Нет, это несправедливо. И что плохим людям от этого хорошо, тоже. Вообще, я считаю, что Алиске должно быть плохо. И Олегу. Но Олегу чтоб было плохо не до конца.

Он опять замолчал.

– И это нельзя так оставлять.

– А что делать? – спросила я.

– Надо бороться. Надо объяснять уродам, что они уроды.

– Слушай. Но ведь хорошим от этого лучше не станет. Может, стоит им помогать, а на уродов плюнуть? Вот ты же мне сегодня помог. Может, если бы не ты, я бы сейчас, как та девочка, уже на крыше стояла.

Меня передернуло.

– Может, и стоит. Но я не знаю как. Одно дело поговорить, булку купить или мороженое. Это легко. Но в большинстве случаев этого мало. Нужно что-то еще.

– По-моему, тут что-то не так, если от твоей борьбы тем, за кого ты мстишь, не становится хорошо.

– Да ладно тебе, ты так не напрягайся. Мы уже всё решили.

Странный парень. Хотя и добрый.

Вечером я позвонила бабушке.

С первой же секунды разговора я почувствовала себя заваленной ворохом вопросов. Как школа? Как я ем? Особенно как я завтракаю? Не похудела ли я? Какая у нас погода? Много ли уроков? Удается ли выспаться? Начались ли занятия в Пушкинском?

Я покорно отвечала: ем, сплю, нормально, тепло, завтракаю, не похудела. И вот еще что…

– Что? – встревожилась бабушка.

– Нет, ты только не волнуйся, но ты была права.

– Когда это?

– Ну… Помнишь… Тогда, после погреба…

– Та-а-ак…

– Нет-нет, всё нормально. Но он оказался… Ну, в общем…

– В общем, – вздохнула бабушка, – он оказался не принцем и не тем человеком, в которого можно влюбиться?

– Да.

– Ну и сам виноват! Такую девку проворонил! Ты-то как?

– Ну, так…

– А вот этого не надо! Не надо! Это он пусть страдает. Ничего! Ты же знаешь: плохое всегда случается перед чем-то хорошим. А к хорошему нужно выйти красивой и с улыбкой! Согласна со мной?

– Ну да, наверное… – вяло отреагировала я.

– А кстати! – бабушкин голос изменился, стал хитреньким и веселеньким. – Выследила я твоего ухажера!

– Какого? Как?

– Вот вы уехали, а у меня бессонница. Уже рассвет, но сна ни в одном глазу. Пойду, думаю, на веранде посижу, может, хоть в кресле подремать удастся.

– Ну?

– Ну и выползаю на веранду, а тут он – прямо на меня выходит.

– Кто он-то?

– Ну как же? Витька Свищёв собственной персоной. С букетиком, не отвертишься!

– Ви-и-итька?

– Он самый. Ну, я его пуганула, конечно. Нам только всякого хулиганья не хватает!

– А он что?

– Что? Потащился восвояси. Букет только оставил, вот, до сих пор в вазе стоит. Кра-си-вый! Так что ты не кисни, Юлёк, всё хорошо будет.

Вот да. Бабушка права. Надо всегда ходить красивой и с улыбкой. Ну, пусть не красивой, но надо хотя бы подумать над новой прической. И спортом займусь. Хорошая фигура – тоже ценность. Буду бегать по утрам. Вот завтра и начну.

А наутро у меня поднялась температура.

20

За неделю, пока я валялась с температурой, мне удалось принять несколько важных решений. Во-первых, я передумала бегать, но зато четко постановила ни в кого никогда не влюбляться. Не моя тема. И точка. Во-вторых, отныне я буду хорошей и независимой. Быть хорошей – это важно. Иначе превратишься в таких, как Олег и его Алиска. Например, парень, который меня провожал в тот день, он же был хорошим? Странно, но я совершенно забыла, как он выглядел. Помню, что он рассказывал мне про спорт. Помню, что Саша, но все зовут его Шурок. Помню, что он купил мне правильную булочку, ровно такую, какую мне в тот момент хотелось. И определенно, у него было лицо. Но какое?

Когда я силилась вспомнить хоть какую-нибудь черту, упорно лезли ассоциации со старинными портретами. Сколько я их видела за годы занятий в Пушкинском! Надо потом покопаться в интернете, вдруг вспомню.

В школу я шла, почти зажмурившись. Так было противно, аж подташнивало. А когда пришла – ничего. Нет, мне по-прежнему было больно смотреть на них всех: на Олега с его выгоревшими волосами, на эту его синюшную Алиску, на затюканную и несчастную Еву. Но сама я твердо решила несчастной не быть. Я сильная, я уверенная в себе, свободная личность. Меня нельзя обмануть. Я стану добиваться успеха во всем и приносить реальную пользу людям. Каким-нибудь людям, я еще не решила, кому конкретно.

И мне наплевать на всех уродов мира.

Алексей Иванович сегодня явно куда-то спешил. Опрос провел в скоростном режиме, тесты и вовсе дал на дом – когда такое бывало? Сам же говорил, что математика не терпит суеты и небрежного подхода…

В общем, задание на дом мы записали за десять минут до звонка. Мы уже было подумали, что сейчас нас отпустят пораньше с последнего урока – пятница же! Рано радовались.

– Не торопитесь, ребята, – сказал Алексей Иванович. – Есть пара вопросов, которые нам нужно решить прямо сейчас.

– Ну-у-у, – заныли мы хором.

– Считайте, что это классный час. И я мог бы отвести под него целый урок, но я, заметьте, пожертвовал математикой и хочу уложиться в десять минут. Чувствуете разницу?

Мы уныло расселись обратно по местам.

– Во-первых, я раздаю вам бланки. В них вы дома впишете тему проекта, который будете делать в этом году. Там же вам нужно выбрать, по какому предмету вы будете готовиться к олимпиаде. И еще нужно ответить на несколько жизненно важных вопросов.

– А можно в этом году без проектов и без олимпиад? – подал голос Олег.

– Увы, нельзя. В нашей школе есть свои правила, активная образовательная позиция – одно из них. Есть еще один вопрос. С понедельника в наш класс придет учиться инвалид-колясочник. Раньше он был на семейном обучении, но с этого года будет ходить с вами на все уроки.

– Как это он будет ходить?

– Во-о-от. Ему нужно будет помогать. В частности, утром встречать его у стойки охраны и отвозить сюда, в класс. И после уроков – в обратном порядке. Кто может это взять на себя?

Мы все молчали, осмысливая сказанное.

– А он как вообще? – вдруг спросил Олег.

– В смысле? – не понял Алексей Иванович.

– В смысле, нормальный?

Алексей Иванович усмехнулся.

– Абсолютно. Умный парень, талантливый. Только передвигается на коляске. Коляска автоматизированная, но здесь, в школе, его нужно страховать, чтобы никто его не толкнул и чтобы он спокойно двигался. Так есть желающие?

И снова все позорно промолчали.

Ну что же ты, Юля? Решаемся, поднимаем руку!

– Я могу.

– Отлично. Значит, на первых порах новенькому будет помогать Кравцова, а потом поменяемся. Всё. Все свободны. Хороших выходных.

А в понедельник я познакомилась с Костей, который стал для меня не добрым делом, как я думала вначале, а классным и неподдельным другом. Но это всё еще только потом случится. А сейчас мне казалось, что я просто помогаю человеку, раз уж он нуждается в помощи.

– Привет, – сказала я этому человеку. – Меня Юля зовут. Поехали скорее, а то звонок будет, а у нас математика первая. Точная наука. Нельзя опаздывать.

Петя

#не_плачь

Я не думал, что когда-нибудь смогу с кем-нибудь говорить об этом. О том, что со мной произошло. Никто на самом деле не готов разговаривать о том, что его не касается напрямую, от чего ему ни горячо и ни холодно. Я имею в виду обычных людей, не психологов. И не таких же, как я. Хотя я еще не привык к тому, что перестал быть обычным человеком…

Полгода назад я жил, как все. Но тогда я не думал об этом, просто не замечал. Мама, папа, брат, сестра, две бабушки и дед. Кот и попугай. Своя комната. Шахматы по средам и пятницам. Карате по понедельникам и четвергам. Репетитор по английскому по выходным. Родители работают, дети учатся. Летом ездим куда-нибудь. Нормальная жизнь, ничего такого.

И если бы мне год назад кто-нибудь сказал, что всё так круто изменится, я бы никогда не поверил. С чего бы? Не было абсолютно никаких причин, ну никаких! Хотя сейчас я всё время думаю: «Почему?» И вспоминаю такие мелкие вещи – как бабушка говорит мне: «Книжку почитай!», а я не читаю. Или как я разбил мамину чашку и не признался, что это я. Я как-то сразу забывал о таких вещах, а сейчас вспоминаю и вспоминаю, одну за другой. Особенно когда я не сплю, они лезут мне в голову. Вот откуда они лезут?

Но ведь такие штуки происходят со всеми! Со всеми, понимаете! А заболел один я!

Значит, дело не в поступках? Хотя теперь я уверен, что это произошло, потому что я хуже всех. И уж точно знаю, что в моей жизни больше не будет ничего хорошего. И не надо.

Я только очень жить хочу. Когда я узнал, что заболел, и потом, когда узнал подробности о своей болезни, сначала не хотел. Как-то меня так всё убило.

Когда у нас в семье появился я-больной, вокруг меня образовался какой-то стеклянный колпак. Никому не приходилось даже название такое слышать – рефлекторная симпатическая дистрофия. От этого, наверное, все растерялись и не знали, как себя со мной вести. И почти перестали ко мне обращаться. Я свое имя перестал дома слышать! Раньше только и говорили: Петя то, Петя это… А теперь – всё, нет Пети.

Лучше бы они меня ругали, честное слово! Или ненавидели. Молчание меня убивало. И я перестал хотеть жить. Потому что я остался один. Каждый, кто болеет, остается в полном одиночестве. Это как отстать от поезда – все уже едут до следующей станции, веселые, любящие друг друга, а ты стоишь на пустой станции один – для тебя движение остановилось и всё испорчено.

Мне кажется, я действительно всё сам испортил. Моя жизнь – ладно, это моя жизнь. Но теперь и все остальные будут мучиться от чувства вины, что не могут мне помочь. И другие люди будут относиться к моей семье иначе. А я сам? Посмотрите на меня – жуткое зрелище! Так мне и надо. Я всё время, когда особенно тяжело, или больно, или обидно, думаю – так мне и надо. Но ночью, когда просыпаюсь… Это не объяснить.

В первое время я просыпался и спросонья вел себя как ребенок. Маму звал, например. Тетя Оля просыпалась и ужасно ругалась, что я кричу. Так мы орали некоторое время, а потом это проходило. Теперь уже совсем прошло.

Вот. И постепенно я стал хотеть жить. Вырасти. Кем-то стать. Хотя вопрос «что будет потом?» как-то отходит далеко-далеко. Важно только то, что происходит сейчас: что у меня болит, могу ли я сегодня ходить своими ногами или придется ехать на коляске, смогу ли нормально поспать? Голова забита дурацкими вопросами, неестественными. Хотя раньше вопросы были тоже не супер: какой фильм посмотреть, как прогулять школу, как заполучить новый телефон, как пройти следующий уровень в игре?

Мне не нравится как раньше и не нравится как сейчас. Одна надежда на будущее. Вот в этом-то и проблема…

Если даже всё сбудется и я останусь, мне придется делать всё в одиночку. Меня это пугает? Меня это не пугает. Меня вообще трудно чем-то напугать.

Я хочу жить, но не понимаю как. Вот это и есть мой к вам главный вопрос. Посоветуйте что-нибудь!

Влад

#я_не_плачу

1

Болгарский омлет

– Ты можешь есть быстрее? Опаздываем!

Я чуть чаем не поперхнулся. Отлично устроился монпэр: я ему завтрак готовлю, как Золушка, а он только и делает, что меня подгоняет. Потом еще спросит, почему посуда не вымыта!

Чем я думал, когда мы с ним заключили договор: завтрак и ужин готовлю я, обед – на нем? Казалось, ну что это за еда – завтрак? А теперь приходится вставать на сорок две минуты раньше, иначе не успеваю. Спросонья мечусь по кухне в фартуке, накрываю на стол – отец любит, чтобы всё было красиво, он же художник, – а потом еще в скоростном режиме заглатываю главную, между прочим, еду дня. Ну и ладно. Переживу. Это всё равно лучше, чем если бы тут торчала какая-нибудь тетя. В нашем фартуке. Прямо передергивает при одной такой мысли.

Сегодня у нас омлет с болгарским перцем и брынзой, тоже болгарской. Небольшой перебор с болгарскостью, я считаю. Но получилось вкусно. А когда вкусно, тогда не хочется никуда бежать сломя голову, а хочется смотреть в окно на снег и на то, как отважные рыжие таксики штурмуют подросшие за ночь сугробы. Но вместо этого ты вынужден любоваться на недовольную физиономию собственного отца. Четвертый раз уже в кухню заглядывает.

– Ты можешь есть быстрее?

Да могу я, могу. Посуду кидаю в раковину. После школы со всем разберусь.

Пока идем от подъезда к машине, ко мне рыжей стрелой бросается Брысик – лучший из такс. Он классный, Брысик. Я его прямо уважаю. Он любопытный и дотошный, никогда ничего не пропустит и ничего не оставит недоделанным. Он не гуляет, он дежурит по двору.

Я потому об этом говорю, что сам я совсем не такой.

Вот мы сейчас едем, а Брысик еще некоторое время будет внюхиваться в мои следы. Почему-то следы отца его в принципе не интересуют, а я, видимо, вызываю у него подозрение. Он нюхает и чихает, подняв морду к небу. Наверное, ему так легче обдумывать результаты обнюхивания.

Если бы Брысик был охранником (а он бы мог), он выражался бы так, я думаю:

– Фр… Фр… Категорически! Бр-р… Фундаментально!..

Хотя «фр» и «бр» – это все-таки не по-человечьи, по-собачьи.

Интересная получается картина: Брысик сейчас внюхивается в мои следы на снегу, а я еду в школу и думаю о нем. Мы с ним как братья. Категорически. Фундаментально.

А первый урок у меня как раз «фр.», в смысле французский.

2

– Здорово, мужик!

Это Вэл так здоровается. Очень круто. Я вообще ни с кем не здороваюсь, просто просачиваюсь в класс и плетусь до своей предпоследней парты. Вэл на последней.

Пока дотащится, со всеми перездоровается, всем свою лапу сунет. Девочек некоторых в щечку целует. Я бы умер.

Меня отец рано привозит, это как прийти в кино за полчаса до сеанса. А когда заходит Вэл, все вроде как только этого и ждут. Он всем нужен. В отличие от меня.

Вторым уроком у нас химия. Ненавижу. Все эти валентности, молекулярные массы… Кому это вообще нужно?!

Понятно кому. Ленке Спиридоновой – она в медицинский идет. Илюхе Петрову – этот на биофак, и Арутюнова с собой прицепом тащит.

Завидую – я-то никак не могу определиться, куда себя деть после школы. А эти химики прямо когти рвут, зарабатывают себе призовые очки, пока остальная часть класса – кто в руинах, кто в состоянии покоя. Вэл вообще не может прямо сидеть, переходит в диагональ, постепенно увеличивая угол наклона, и к концу он просто ложится на бок.

Если бы я так сделал, химичка бы уже давно завыла:

– Веревкин! Немедленно выпрямись!

А ему ничего, нормально. «Без потерь», – как сказал бы монпэр.

В конце урока с задней парты раздалось придушенное шипение:

– Эй! Эй!

Поскольку к этому моменту Вэл уже растекся по парте, голос раздавался откуда-то снизу.

Я осторожно скосил глаза, стараясь при этом не менять положения.

– Позвони мне! – потребовал Вэл.

Я опешил:

– Когда? Сейчас?

– Сейчас, когда же еще! Я телефон не могу найти!

– До звонка пять минут! Ты не можешь подождать?

– Не могу! Мне срочно! Звони!

Трудно говорить назад и смотреть вперед.

– У меня нет твоего номера!

– Я тебе скажу! Звони!

«Назад-вперед» обогатилось еще и «вниз-вбок». Нужно было незаметно опустить руку в рюкзак и на ощупь найти телефон.

Вэл продиктовал номер. Сзади зажужжало. Ну, хотя бы догадался убрать звук!

Химичка не могла понять, откуда идет жужжание, и на всякий случай расстреляла взглядом нас всех. Но тут зазвенел звонок с урока, и она принялась, как пулемет, выплевывать в нас домашку. Она всегда как будто боится, что мы сбежим, не получив свою порцию задачек. Тоска! Тоска! Еще шесть уроков такой тоски!

Но в начале следующего урока в класс вошла Эльвира, наша классная. А с ней директор и еще какой-то чел, вроде психолог. Все трое сияли, как выставка медных тазов.

Эльвира сразу завела бодягу, какие мы у нее замечательные, талантливые, прямо умнички. И что она всегда это знала. Мы слушали и зевали – она так всегда, спасибо, что сегодня без слез обошлось, а то обычно дохваливается до того, что потом до конца урока носом хлюпает. Самогипноз какой-то, честное слово.

Директор, видимо, был в курсе этого ее свойства, так что решительно вклинился в поток эпитетов.

– Ребята! – сказал он. – Вы, наверное, помните: в сентябре в нашем округе проходил конкурс видеороликов.

Я насторожился. Помню. Проходил конкурс.

– Так вот, – продолжал директор, – не буду вас долго томить. Победителем конкурса стал…

«Бум-бум-бум», – сказало сердце.

– …ваш одноклассник…

«БУМ. БУМ».

– …вы все его очень хорошо знаете…

Тут директор развернул диплом, как будто забыл фамилию победителя, а я чуть не умер на вдохе…

– Владислав Веревкин!

Наши все захлопали. А я сидел и ничего не понимал – это правда?

– Надо сказать, – не унималась Эльвира, – что в конкурсе участвовали ученики из девятнадцати школ округа. Это почти триста человек! Но самым лучшим был признан ролик именно нашего Владика!

Голос ее уже почти превратился в воробьиный писк. Следующая остановка – слезы. Но тут психолог, который чего-то мудрил с компьютером, кивнул директору, и директор обернулся к химичке:

– Анна Владиленовна, вы позволите?

Химичка развела руками – мол, вы тут хозяин, и психолог нажал на play…

Ролик идет всего три минуты одиннадцать секунд, а мне казалось, что я просидел в классе целый киносеанс. Наши потом захлопали, кто-то даже свистнул…

Вряд ли хоть кому-то из них понравилось по-настоящему, но они думали, что директор ждет от них такой реакции, и выдали ему то, чего он хотел. Смешно: в ролике как раз шла речь о том, что часто люди просто изображают чувства, а не испытывают их на самом деле.

А вечером, только я собрался рассказать монпэру, какой я сегодня молодец, он сообщил:

– Завтра с утра уйду на полдня примерно. Не вставай, отсыпайся. Если к обеду не вернусь, не жди, обедай один. Я суп сварил.

– Ты на работу? – зачем-то спросил я.

– Как бы да. По делам. Средней важности.

Знаю я его дела средней важности! Он после этих дел вернется весь красный и всю квартиру своим коньяком провоняет.

У всех такие отцы? Или мне еще повезло?

3

Оладьи с сыром

Не удалось мне отоспаться. Конечно, я проснулся с зарей, чтобы приготовить монпэру завтрак. Честно говоря, учитывая, что в это время года заря – явление чисто условное, для галочки, – встать затемно вовсе не означает, что я окончательно превратился в Золушку. Так что я не сильно напрягался. Без потерь.

Монпэр поворчал-поворчал, но оладьи съел – штук пять-шесть. Может, семь. И посуду помыл зачем-то. На него иногда находит.

Брысик уже второй раз выгуливался, когда в привычную шумовую смесь (лифт, дрель, «Наше радио», детская площадка) украдкой втиснулся чужой шумок. Прямо к нашему подъезду подрулил большой грузовик с размашистой надписью по борту: «Переезд – запросто! Нас не пугают ни килограммы, ни километры!»

Из кабины и кузова выскочили одинаковые плечистые дядечки в черных футболках и принялись вытаскивать из грузовика всякую неинтересную мебель: какие-то кресла, книжные полки, ящики… Дурацкое занятие: живут себе люди, живут, потом решают переехать, и вся их квартира сначала разбирается, как лего, а потом опять собирается на новом месте. Вообще, любой переезд – это готовый лего-мультфильм. Ставь камеру на подоконник и просто снимай.

Дядечкам как будто включили суперускорение. Сначала они подперли входную дверь кирпичом и в бешеном режиме начали затаскивать скарб из грузовика в подъезд. Это был какой-то мебельный блокбастер: грузчики грузили, лифт сновал вверх-вниз, Брысик руководил и, как водится, внюхивался.

Происходящее меня сильно заинтересовало. Дело в том, что недавно в соседней квартире умерла старушка, ее квадратные метры отошли благодарным потомкам, а потомки не стали долго чтить память родственницы и квартиру оперативненько продали. Поэтому я делал домашку по химии на кухонном столе и заодно посматривал на грузовик. Интересно, кто теперь будет жить рядом с нами, сидеть в этих креслах и читать книжки из этих шкафов?

Когда суперлегогрузчики выволокли из грузовика огромный резной буфет, какие, бывает, стоят в музеях, мне стало очень и очень некогда. В квартире появился назойливый аромат коньяка и заработал пылесос. Монпэр буквально вцепился в его хобот и стал носиться по квартире, как неуклюжая, хотя и не очень старая ведьма. Он сшибал стулья и другие предметы, неожиданно для него бросившиеся ему под ноги. Он даже умудрился каким-то особенно хитрым движением уложить на бок наш единственный цветок – человекокактуса Василия Андреевича.

Я даже хотел сначала всё это на телефон заснять и потом ему показать, но в итоге просто ходил за ним по пятам и на лету ловил все, что падает. Зря. Он возвращался и натыкался на эти предметы снова и снова, с маниакальным упорством.

– Я в порядке, – сообщал он, почему-то обращаясь к двери в туалет.

Дверь молчала.

Я тоже молчал – что тут скажешь?

В общем, монпэр метался, пылесос болтался, коньяк витал, стулья падали. И тут мне позвонил Вэл.

4

Одно я знаю точно: главное – чтобы без баб. Это мой девиз с самого детства и навсегда. У нас дома это самое нерушимое правило. Как два удара по мячу, слева-справа: без-баб-без-баб.

Они как инопланетяне. Инопланетянки. Такие извилистые чудовища. Даже в лифте не могут ехать спокойно, обязательно начнут в глаза тебе заглядывать. Некоторые пытаются что-то говорить. Таких всегда игнорю. Хотя я всех их игнорю, тут особо стараться не надо.

За всю мою жизнь ни одна из них не переступила порога нашего дома.

Я думал, Вэл из того же теста. На него ведь многие вешались. А он не сильно кого-то из них выделял.

И тут прихожу на детскую площадку, куда он меня вытащил своим звонком, а там кроме него и Шурка еще Маринка из «В»-класса крутится. В прямом смысле. На карусели. Может, ее Шурок притащил? С другой стороны, меня это должно волновать? Меня это никак не касается. По делу позвали, а не свидетелем на свадьбу. Не обязательно вообще на нее смотреть.

Но она вдруг спрыгнула с карусели и со словами: «О, Владюнчик пришел», – подбежала ко мне и как-то очень метко меня поцеловала прямо в центр щеки. Я, наверное, страшно покраснел, потому что мне стало вдруг тесно в моей коже, захотелось выпрыгнуть из нее и бегать по периметру детской площадки. Всеми мышцами наружу.

Я мысленно утаптывал периметр, а Маринка уже уселась на коленку к Вэлу. Хотя он ее оттуда тут же скинул. Я ему прямо зааплодировал в душе.

Шурок протянул мне свою лапищу для приветствия, а Вэл, скосив глаза на Маринку, сказал:

– Ты ее извини за Владюнчика. Она больше не будет. Да, Мар, ты же больше не будешь? – Маринка кивнула. – Она у нас что хочет, то и делает. Никакого воспитания! Да, Мар? – Маринка снова кивнула, уже слегка раздраженно. – Зато она у нас мощный генератор идей.

Мне это начало надоедать. Друзьями мы ни с кем из них никогда не были, а тут – субботняя встреча, долгие разговоры… Того и гляди позовут в ТЦ молочный коктейль пить. Как эта, как ее… в прошлом году…

– Вы меня чего звали? – спросил я. – Ты говорил, дело есть.

– Есть, – подтвердил Вэл. – Ты спешишь, что ли?

– У меня тренировка через час. Так что, если по делу, давайте говорите. Если нет – я пошел.

Мне действительно уже пора было на футбол.

– Тогда так, – темп речи Вэла изменился: барин в одно мгновение превратился в менеджера. – Мы тут втроем задумали одну штуку. И хотим, чтобы из этого потом получилось видео. Но не просто сняли-выложили, а что-то вроде кино. Документального. Втыкаешь?

– А я тут при чем? – я пока не до конца втыкал, если честно.

Тут подключился Шурок:

– Ты же у нас гений кино? Вот и сними про нас! Это такая бомба будет – прославишься!

– О чем кино? – зачем-то спросил я.

Блин! Все-таки они меня поймали!

– Это такой экшн, – начал объяснять Шурок.

– У вас сценарий есть?

– Сценария нет.

– Слушай, – интонации Вэла опять стали замедленными, – ты придешь и сам всё на месте поймешь. Главное, ты камеру не забудь зарядить. Там всего делов минут на десять.

– А чего вы сами не снимете? – я всё еще не до конца соображал, что им нужно.

– Не, мы будем заняты. Да, Мар? Надо, чтобы кто-то со стороны снимал. А потом еще смонтировал. Чтобы осталось самое-самое – и прямо зрителю в глаз! Что скажешь?

Я молчал. Надо соглашаться? Это может быть интересно. Опять же, с Вэлом потусоваться…

– Да ему денег надо, – вдруг заговорила Маринка. – Он же у нас звезда!

– А, точно, – Вэл опять изменился. – Деньги есть. Не проблема. Вообще не проблема. Сдаешь нам готовый ролик – сразу получаешь. Ну? Ты как?

– Вообще-то, – сказал я, стараясь говорить как можно равнодушнее, – можно попробовать.

5

Много воды, овсянка, кетчуп, горчица, хрен

Я зову его монпэр, потому что все вокруг зовут своих отцов фазерами. А мне, во-первых, слово не нравится, а во-вторых, если мы с первого класса учим не английский, а французский, логичнее будет главные вещи своей жизни на этот язык и переводить. А отец, безусловно, возглавляет список главных вещей моей жизни.

Все типа иронию проявляют, а я хочу зашифровать слово «папа», чтобы никто до него не дотронулся, не полез бы с каким-нибудь своим интересом. В первом классе нам задали на дом приготовить рассказ о своей семье. Я поднял руку и спросил:

– А как сказать «мой папа»?

– Мон пэр, – послушно ответила француженка.

– А как это пишется?

Француженка написала эти слова на доске. Потом спохватилась:

– Но ты должен будешь рассказать не только о своем папе, но и о маме, и о бабушках и дедушках, о братьях и сестрах…

И тут у меня ни с того ни с сего случилась истерика. Я хотел выйти, но не дошел – стоял посреди класса, всасывал ртом воздух, давился им и орал, как сумасшедший, своим тоненьким первоклассным голоском: «И-и-и, и-и-и…» Ужас, если задуматься, чистый ужас. Француженка тогда страшно испугалась, даже отвела меня в медкабинет – под присмотром специалиста посидеть в тишине до полного успокоения.

А на следующем уроке она меня так и не вызвала. Перепугалась, я думаю, сильно.

А отец с тех пор стал монпэром.

Сейчас он сидел напротив меня и смотрел, то ли щурясь, то ли морщась, как я накладываю ему овсянку. Завтрак сегодня сильно запоздал. Но если человек всё утро пьет воду, как верблюд после похода, рано или поздно он почувствует: неплохо бы и поесть.

Так что я просто ждал, когда монпэр наконец сядет за стол.

Пока ждал, громко хлопнула дверь у новых соседей. Я хотел было метнуться к глазку и уже наконец рассмотреть, с кем теперь придется жить на одной площадке, но потом подумал: всё равно он (или она, не дай бог) сейчас выйдет из подъезда. Поэтому я занял наблюдательную позицию у окна. Прошло довольно много времени (по крайней мере, я бы раза три мог туда-сюда по лестнице сбегать), прежде чем дверь подъезда открылась.

Сначала вышла она – типичная тетенька в сером пуховике и вязаной шапочке. Она вышла и стала кому-то держать дверь подъезда.

Брысик было побежал знакомиться, но замер метрах в десяти – что-то его смутило. Это странно, он же жутко любопытный.

На крыльцо стало выползать странное существо. Ну, то есть это был человек, но двигался он ужасно криво, ноги тряслись и разъезжались, а руки были скрючены у груди. Его выход напоминал выступление клоуна. Правда, не сильно смешное.

Когда он наконец выполз целиком, тетенька бросилась к нему, чтобы подпереть его с одной стороны. Но он что-то быстро сказал ей, и она отвалилась, стояла внизу и напряженно ждала, когда он спустится с крыльца.

А он, видя это, спешил, и ноги у него еще больше заплетались, и мне было смотреть на всё это… не знаю… гадко. И хотелось сказать ему: «Чувак, ты жалкий, сидел бы лучше дома!»

– Что-то интересное показывают?

Монпэр созрел для овсянки.

– Там новый сосед вышел… – я не знал, как это всё правильно сформулировать.

– И кто это оказался? Юрий Гагарин?

– Да нет… То есть… Какой-то инвалид.

– Инвалид? – переспросил монпэр. – Это что значит?

– Не знаю, как называется, – руки скрюченные, ноги скрюченные, идет-шатается…

– И что? – мрачно спросил монпэр.

– По-моему, – сказал я, – таких людей надо держать в специальном месте, а не выставлять их на всеобщее обозрение.

– Это почему? – спросил монпэр. – Они не люди, что ли?

– Вот да. Не люди. Это мое мнение.

Отец на меня как-то так посмотрел… Ну, сложно так посмотрел…

Потом сказал замороженным голосом:

– Заткнись. И давай свою овсянку.

Когда я поставил перед ним тарелку, он немного разморозился. Потер руки, взял ложку:

– Чего-то тут не хватает.

Открыл дверцу холодильника и стал вглядываться в его холодное нутро. Вглядывался долго. Я даже хотел пошутить, не перепутал ли он холодильник с телевизором, но побоялся, что монпэр снова предложит мне заткнуться.

Наконец он вынырнул наружу с кетчупом, горчицей и хреном. Кетчуп я узнал – мы его давно купили, но он оказался таким едким, что с тех пор так и не доставали ни разу.

Монпэр выдавил из каждого тюбика по огромной кляксе прямо в овсянку. Смешал и начал жадно есть. Я примерно представлял себе уровень жгучести и внутренне содрогался. Но отцу, как ни странно, становилось лучше, он как бы расправлялся изнутри. Он отнес тарелку в мойку, но не сразу поставил ее туда, а, обернувшись на меня (я делал вид, что ничего не вижу), тайком слизал с тарелки остатки своего адского завтрака. Потом бодро передернулся, с размаха хлопнул меня по плечу и весело, веселей некуда, спросил:

– Ну, что, сынок? Хорошо нам здесь без баб?

Я посмотрел на него и весь превратился в одно огромное сердце. И всем этим новым сердцем я почувствовал, насколько топовый у меня отец. И как нам с ним хорошо на этой кухне, с этой моей овсянкой и без баб.

6

Меня всерьез зацепило предложение Вэла. Мне действительно нравится работать с камерой, строить кадр, потом обрабатывать снятое в редакторе. Ролик для конкурса я снял случайно, под настроение: вышел с камерой во двор, поснимал тут, поснимал там, с кем-то поговорил, побегал с Брысиком. Потом чуть-чуть подрезал – и отправил. Хотя сейчас я бы сделал всё по-другому, больше вложился бы, но тогда мне было лень.

Раз мне пообещали деньги за работу, надо хорошо подготовиться. Поэтому я до полуночи сидел за компом, смотрел, в каких программах кто монтирует, выбирал, пытался тут же как-то их применить – в общем, карабкался на новый уровень.

Ночью после этого снилось всякое: как будто я живу в какой-то другой квартире, и монпэр тоже, и еще какие-то незнакомые люди, в основном женщины. И вроде бы даже наш новый сосед, только не на своих скрюченных ногах, а в коляске. Мне стало интересно, какое у него лицо, такое же скрюченное или обыкновенное человеческое. И тут он повернулся – а это я на самом деле! Всё мое – и нос, и глаза, и волосы. Жуть жуткая.

И еще там был попугай. Большой такой и синий. Или нет, кажется, розовый. Точно, розовый. Вот к чему это всё?

Конечно, после такого я проспал, и как раз ровно на сорок две минуты, которые обычно трачу на готовку. То есть, получается, завтрак – минус. Но когда я нечесаный и в трусах вломился на кухню, застал там монпэра со сковородкой.

– Ну ты и спишь, конечно!.. – восхитился он. – Три раза тебя будил! Давай уже умывайся, я тут сырников налепил.

Сырники! Да!

И монпэр даже ни разу меня не поторопил, не бубнил, что мы опаздываем. Прямо подменили отца моего.

– К нам вечером кое-кто зайдет, – сообщил он, снимая фартук.

К нам сроду никто не заходил.

– Кто? – спросил я.

– Вкусно? – вместо ответа поинтересовался монпэр.

– Ничего, – ответил я. Было вкусно, но пусть не расслабляется.

– Вот придет, и познакомитесь, – наконец сказал он. – У тебя же сегодня нет тренировки?

И так, в атмосфере загадок и интриг, мы поехали в школу.

Со своей предпоследней парты я смотрел, как Вэл традиционно проплывает по классу, налево-направо раздавая рукопожатия и поцелуйчики. И вспоминал, как он сидел на детской площадке, совершенно другой, не замедленный, и Маринка рядом, и он всё время переспрашивал: «Да, Мар?», «Правда, Мар?» Здесь, в классе, среди двадцати четырех ровесников, он типа вожак стаи, номер один в рейтинге. А если выпустить его на волю, среди семи миллиардов других людей он вообще не кажется топовым. Так, обычный Вэл, каких много.

– Здорово, мужик!

Я поднял глаза. Ко мне тянулась приветственная лапа Вэла. Ого! А, да, мы же теперь вроде бы партнеры. Я постарался как можно медленнее протянуть ему ладонь в ответ, но со стороны всё равно получилось, как будто у меня сверхреактивная рука. Вэл аж отшатнулся от неожиданности.

Урок походил к концу, когда Вэлу пришло эсэмэс. Ужасно громко! Конечно, звук он не выключил. Даже француженка среагировала:

– Волошин! Ton téléphone! Немедленно выключи телефон!

– Pardon, Ирина Станиславовна! – закричал он, улыбаясь так широко и виновато, что француженка сразу сдулась и забыла про него.

Вэл принялся тыкать мне пальцем в спину:

– Веревкин! Влад! Веревкин!

Я подвинул стул ближе к его парте.

– Ты сегодня сможешь поснимать? А? Надо!

Уже сегодня?!

– Во сколько?

– В полвосьмого. Приходи под мост. Там съемки минут на десять максимум.

– Что снимаем?

– Экшн, жесткий экшн, – тихо засмеялся Вэл, и от его смеха мне стало как-то неприятно в желудке. Вдруг я не смогу такое снять? Я же не профессионал.

И от всего этого я совершенно забыл, что вечером мы ждем гостей. Как раз прикидывал, какой объектив лучше взять, когда в прихожей раздались голоса. Ну вот! Гость!

И, судя по всему, не просто гость.

Женщина.

7

Я поверить не могу! Отец привел в дом женщину! И как ему после этого верить? «Без баб», «без баб»…

Но у меня еще оставалась надежда на то, что этот голос в коридоре принадлежит какой-нибудь… электрику. Нет, не то. Хорошо бы это оказалась коллега монпэра. И чтобы она пришла к нам исключительно по работе – сейчас они сядут за стол по разные стороны и будут работать над проектом. А потом она уйдет, некрасивая и немодная, не попив чаю. Отец будет из вежливости предлагать, а она наотрез откажется. И отец снова скажет: «Как же нам хорошо без баб, а, Владик?»

Ничего похожего. Когда отец меня нашел и вывел здороваться, оказалось, что она далеко не страшная. Глаза там, туфли… И смотрит весело и дружелюбно. Я сразу поплыл и неожиданно для себя предложил поужинать и выпить чаю.

А она засмеялась и говорит:

– Вот это Владик! Какой мачо! А я Татьяна! Какой же ты, Владик, стал большой! Я ведь тебя не видела лет… Десять? Восемь?

И они с монпэром стали выяснять, сколько же она меня не видела, а я пошел разогревать ужин.

Выходит, это старая знакомая? Может, родственница? Хотя у нас нет никаких родственников, только отец отца, но он живет за городом и мы с ним почти не видимся.

И она меня в последний раз видела, когда я еще в школу не пошел. Я ее не помню, а она меня знает.

Но тогда, может быть, она знает и мою… маму?…

Они с монпэром сидели в большой комнате на диване, смотрели какие-то фотографии в ее планшете, разговаривали и смеялись. Отец смеялся!

Я решил пока молчать и наблюдать. И вести себя уверенно и естественно. Может, всё это еще ничего не значит. Но всё равно несколько минут я не решался к ним постучаться. Так и стоял с подносом в коридоре.

Я уже поднес руку к двери, чтобы постучать, и тут в коридор стрелой вылетел отец:

– Влад! Где ты ходишь?

Он взял у меня поднос и вроде бы собирался прикрыть дверь с той стороны. Я остолбенел от такого. Но тут из комнаты раздался её голос:

– Вот это да! Это Влад приготовил? А сам-то он где?

– Влад, где ты? Иди к нам! – лицемерно позвал монпэр.

– А ты разве не будешь ужинать? – спросила Татьяна.

– Нет, я ужинал, – угрюмо ответил я, хотя собирался вести себя уверенно и естественно.

Они ели, а я на них смотрел.

Ничего особенно страшного, честно говоря, я не увидел. Татьяна эта довольно милая, похожа на нашу биологичку. Да и отец выглядел веселым и довольным. Но всё равно мне хотелось заорать им прямо в морды: «Я против! Я против такого! Прекратите!» Орать и орать, пока они не развалятся на две несоединяемые половинки и не раскатятся по своим местам, где они были до этого.

Татьяна старалась изо всех сил:

– А ты помнишь, как ты, когда маленький был, мечтал о попугае? О синем и розовом, кажется?

– Нет, я ничего не помню.

– Мы еще так смеялись тогда… Как это – ничего? И меня не помнишь?

– Тань, он вообще мало что помнит из детства, – попытался прервать ее монпэр.

Я смотрел на ее лицо и думал, что вижу его впервые в жизни. Но вот голос… Голос действительно показался мне знакомым. Такой… женственный, что ли… и звонкий, и мягкий. Не знаю, как им это удается. Вот мой голос – он как киянкой по железке, особенно в записи. А у нее не так. Этот голос как будто загадал мне загадку со сложным решением, и теперь мой мозговой компьютер должен сравнить его со всеми, которые я когда-либо слышал в своей жизни.

Да ну, еще чего!

Но эту женщину невозможно было остановить:

– Ну хоть что-нибудь? Как ты ко мне в гости приходил?… Вообще ничего? Ну хоть Костика?

Отец вдруг позеленел и резким голосом, тоже каким-то позеленевшим, спросил меня:

– Сын, тебе никуда не нужно? На тренировку, например?

И тут я увидел, что на часах уже пятнадцать минут восьмого.

– Точно! – я вскочил и практически выбежал из комнаты, попрощавшись на ходу. Пусть занимаются чем хотят, хоть целуются на нашем диване, но я не имею права опоздать на свою первую съемку.

Пока бежал до моста, злился. Что это она мне допрос устроила? Почему я должен что-то такое помнить? И кто этот Костик? Муж ее, что ли? Наверное, бывший. У таких женщин, которые ходят в гости к таким, как мой отец, обязательно должны быть бывшие мужья.

Хотя имя Костя мне всегда нравилось больше, чем мое собственное.

– О! Вот и Влад пришел! Здорово, Влад!

Это Вэл и Шурок. Одеты во всё черное, местами кожаное. Тяжелые ботинки, вязаные шапочки, перчатки с отрезанными пальцами. Фигуры разные, Вэл длинный и жилистый, Шурок пониже и поплечистее, но рядом смотрятся будто однополчане.

– Вы мне уже скажите, что снимать будем. Мне надо понять по свету, по кадру.

И тут явилась Маринка.

8

– Объясни оператору, что от него требуется, – обратился к Маринке Вэл.

Начало мне понравилось. Меня назвали оператором, профессионалом!

– Так всё просто, Влад, – сказала Маринка. – Мы сейчас пойдем в одно место. Там нужно снять сцену драки. Ты постой сбоку где-нибудь, главное, под руку не попадись. Наши лица снимать не надо, а вот актера, который играет жертву, – прямо крупным планом, да? Понял?

– Понял, – ответил я.

И мы пошли.

Минут через десять мы вышли к трамвайным путям: с одной стороны полоска деревьев, отделяющая рельсы от шоссе, с другой – что-то вроде рощицы. Вдоль путей тянулась тропинка. У тропинки мы и остановились.

– Здесь лучше всего, – сказала Маринка.

Вэл и Шурок сели на скамейку, а я встал за дерево. Главное же, чтобы всё выглядело естественно, правда? Вот и сниму это как случайный репортаж. Буду менять точку съемки. Надо будет, на дерево залезу. Кстати, хорошая мысль.

По тропинке, похоже, мало кто ходил. За всё время, пока мы ждали начала съемки, ни одного прохожего. Хотя нет, вот, кажется, кто-то идет.

– Это он, – с непонятным отвращением в голосе произнесла Маринка.

Парни напряглись.

Когда прохожий приблизился к скамейке, Вэл и Шурок вскочили. Я думал, раз он актер, значит, будет накачанным и каким-то… не знаю… ярким, что ли. А это оказался обычный, неприметный дядечка средних лет, лысый, с сумкой через плечо. Совсем не спортивный. Он не был похож ни на героя, ни на злодея, скорее на обычного работягу (работа – телек – пиво – рыбалка), поэтому я никак не мог понять, кого снимать больше – наших или его. Решил поступать по обстоятельствам.

Вэл с силой толкнул дядечку, и он отлетел назад, но устоял на ногах.

– Вы чего, парни? Попутали меня с кем?

– А ты что думал, пип-пип, – я мысленно запикал ругательство, как было бы в ролике для какого-нибудь публичного показа, – мы тебя не найдем? – С этими словами Шурок тоже толкнул дядечку, со своей стороны.

– Ах вы засранцы! – возмущенный крик прохожего прозвучал как сигнал, и парни бросились на него, совершенно не думая о композиции, о том, что такие кадры нужно выстраивать заранее. Мне пришлось перебегать с места на место. Хотя всё длилось не очень долго. Как только дядечка упал, из-за дерева появилась Маринка.

– Ну что, гад, ты напросился! – завизжала она и принялась изо всей силы молотить ногами по его туловищу. Она была такая бешеная, что даже парни отвалились и остолбенели.

Маринка орала:

– На! На! На тебе! Падла!

Сначала мужик еще держался, уворачивался, даже смог подняться на колени. Но она врезала ему ногой прямо по лицу, он упал ничком и совсем перестал сопротивляться, закрыл голову руками и только некрасиво, с хрипом, дергался под новыми ударами.

А я вдруг подумал, что он не очень-то похож на актера. Да и всё это тоже мало напоминает сцену из фильма. Меня охватила непонятно откуда взявшаяся жуткая жуть. Я выключил камеру, подошел к Вэлу и сказал:

– Я это снимать не буду.

– А? Чего? Да ладно, всё уже снято. Уходить надо. Мара! Мара!

Они с Шурком стали оттаскивать озверевшую Маринку от неподвижно лежащего мужика. Она вырывалась, дергалась, как припадочная, визжала… Я посмотрел на нее, и мне стало страшно. Разве это актерская игра? Такое специально не сыграешь. Это ненависть, даже ярость, что-то личное, совсем личное.

Потом мы рванули и так и бежали прямо до детской площадки.

– Ты пока монтируй, дальше разберемся, – бросил на прощание Вэл.

– Погоди. Мне показалось… Это точно был актер?

– Да актер, актер. Он сейчас, наверное, уже дома сидит, чай пьет. Ты не думай. Их такому специально учат. В школе каскадеров.

А я не мог не думать. Я как-то по-другому себе это представлял: мы снимем сцену, потом дядечка встанет, мы поможем ему отряхнуться, он как-нибудь пошутит, мол, хорошо, что с одного дубля, потом мы пожмем друг другу руки и разойдемся. Да и не похож он был на каскадера.

В какую игру играют эти трое?

У кого спросить?

9

– Ты можешь есть побыстрее? Что ты копаешься?

Ну, началось. Всё как всегда. Монпэр с нами.

Вчера, когда я вернулся, он торчал на лестничной клетке.

– Ты где шатаешься? – с ходу набросился он на меня. – Почти полночь!

Его старой знакомой в квартире уже не было. Посуда помыта, в воздухе всё как было, никаких духов. Я испытал такое облегчение, что сразу без сил упал на кровать и уснул, не раздеваясь.

Утром мои сорок две минуты сократились до десяти, и я просто сварганил огромные сэндвичи со всем, что попалось под руку. Монпэр никак не отреагировал, только спросил:

– Мне показалось, ты кричал во сне. Тебе что-то приснилось?

Честно говоря, я ничего не помнил. Заснул, будто в черный колодец ухнул. Но, когда отец задал этот вопрос, мне ни с того ни с сего захотелось заплакать, как маленькому.

Я уже падал в этот черный колодец, когда еще в школу не ходил. Перестал видеть сны и каждое утро начинал со слез. Сижу, плачу, и так всё плохо, так холодно, и рукав фланелевой пижамки весь мокрый от слез и соплей, потому что я рукавом вытираю лицо, и всё время близко-близко вижу няшных жирафиков – такая у меня была пижамка. Я этих жирафиков и сейчас хорошо помню, от и до, могу нарисовать с закрытыми глазами. Я вообще из детства почти всё забыл, даже странно, но вот эти жирафики, наверное, никогда не сотрутся из памяти.

И отец тогда стал водить меня в какой-то кабинет… Стоп. А не Татьяна ли это была? Не ее ли голос тогда со мной разговаривал? Такой звонкий и одновременно мягкий… Я играл в машинки, а она со мной разговаривала, потом я делал какие-то упражнения, дышал, прыгал, сгибался во все стороны, и постепенно ко мне вернулись сны, а слезы ушли и с тех пор не возвращались. И вот на тебе, плакать захотелось…

– Слушай, – крикнул я отцу в прихожую, – а помнишь, ты меня в детстве водил на занятия? Когда я маленький был?

Тишина.

– Это не Татьяна тогда со мной занималась?

Опять тишина. И вот он, долгожданный ответ, который прольет свет на мои таинственные воспоминания и от которого мне станет легче:

– Влад! Я тебя отсюда вообще не слышу! Ты можешь есть побыстрее?! Мы опаздываем!

Бесполезно. Лучше смириться.

В школе на последнем уроке к нам пришел психолог. За всё время, пока я учусь в школе, он появлялся у нас всего пару раз. Мелькнет – и всё, сидит у себя в кабинете, ни во что не вмешивается. И хорошо, а то я не люблю, когда вмешиваются.

А тут, надо же, биологичка ему свой урок отдала. Сама сидит на последней парте, тетради проверяет.

А психолог весь такой оптимистичный, в приподнятом настроении, как тогда, когда с директором приходил меня поздравлять.

– Ребята! – говорит. – В нашей школе вместе с вами теперь будут учиться ваши ровесники с ограниченными возможностями!

Он сделал паузу, будто мы все должны были дружно закричать: «Ура! Как долго мы об этом мечтали!» Мы молчали. Тогда он продолжил:

– И в ваш класс со следующей недели придет такой ученик.

Он хотел еще что-то сказать, но его перебил Разорёнов, наш классный говорун:

– Зачем?

Психолог даже не понял:

– Что – зачем?

– Зачем он придет в наш класс? Такие разве могут нормально учиться?

– Ты чего?! – заорала Семенова. – Чего ты несешь, Разорёнов?!

– А что? – Теперь Разорёнов обращался уже не к одному психологу, а ко всем нам. – Придет такой, сядет, будет слюни в тетрадку пускать, ходить по классу, когда ему вздумается! Я знаю, мне мама рассказывала.

Семенова закатила глаза и покрутила пальцем у виска:

– Ты хоть знаешь, что такое инклюзия? Про равные возможности слышал?

– Я много о чем слышал, – гордо сообщил Разорёнов. – Только, когда он будет здесь учиться, мои равные возможности больше не будут такими равными!

– Ну ты совсем уже! – Семенова продолжала крутить пальцем у виска.

В классе начался бардак. Кто-то, как Семенова, принялся орать на Разорёнова, кто-то обходился одной мимикой: «Ну конечно, знаем мы ваши равные возможности!», кто-то равнодушно наблюдал. Вэл, как всегда, спал. Я попробовал тоже что-то выкрикнуть в сторону Семеновой, мол, она слишком наивна и не понимает, о чем рассуждает, но понял, что в таком гвалте никто никого не слышит. И я точно знал, что чувствует большинство моих одноклассников: нас всех подташнивало от одной мысли, что с нами в одном замкнутом помещении будет сидеть (или лежать, я не знаю) странное существо, может, даже опасное для общества, которое не сможет связать пары слов, будет здесь мычать и вопить… Мне было отвратительно и немного… да, страшно.

Одноклассники орали, как будто сейчас, прямо в эту минуту, принималось решение: пускать или не пускать его в класс. Ребята, не парьтесь, всё давно решили за вас!

Тут на последней парте на пол грохнулась пачка тетрадей. Все потянулись посмотреть, что там такое, и тут же затихли. Биологичка, совершенно красная, злая, как ядовитый осьминог из мультика, вставала из-за парты.

– Вы почему подняли такой крик? – возмутилась она. – Какие выражения! Какие мысли! Вы действительно такие дремучие или вам просто покричать захотелось?

– А что? – напыжился Разорёнов. – Что не так-то?

Биологичка глубоко вдохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Возможно, тут моя вина как специалиста, что я вам плохо всё объяснила раньше. И я этим займусь обязательно и в ближайшее время. Потому что у вас в голове каша: кто-то что-то где-то сказал, а вы услышали. Ребята, ау! Нельзя составлять свое мнение о предмете на основе слухов! Просто нельзя! Но об этом потом. Сейчас вот что: насколько я понимаю, речь идет о новом ученике с нарушением двигательной активности. То есть это человек с сохранным интеллектом, но ограниченный в передвижении. Вы хоть знаете, сколько усилий он потратит, чтобы просто добраться до школы из соседнего дома? И ему будет при этом не просто тяжело, ему будет больно! Вот ты, Разорёнов, ты готов приложить чисто физическое усилие, чтобы ходить в школу?

– Не, я не готов! Я лучше дома посижу! – бодро ответил Разорёнов, и все заржали.

– Во-о-от. Чувствуешь разницу?

– Ну хорошо, – заметил Разорёнов. – Если у него такая тяга к знаниям, можно же дома учиться. Сейчас столько разных возможностей! Включил комп – и учись себе. Без усилий!

– Вот в этом, Разорёнов, – уже спокойно сказала биологичка, – твоя основная ошибка. Ты воспринимаешь новенького как отдельного человека. А идея как раз в том, чтобы воспринимать его как часть общества. А общество – это не отдельные люди, а все мы вместе. Есть такое понятие – «здоровье общества». Вот ты его как понимаешь?

– Ну как? – начал Разорёнов. – Все не пьют, не курят, занимаются спортом, книжки читают…

Все опять заржали.

– Всё так, – согласилась биологичка. – Но не это главное. Здоровье общества – общее состояние, при котором одни не унижают других, не хамят на ровном месте, не выстраивают пищевые цепочки, в которых старики, больные люди, дети оказываются в бесправном положении. Вы же понимаете, что это неправильно?

Все сразу загудели, засоглашались. Разорёнов молча кивал. Меня тоже задело. Ведь так действительно не должно быть!

– Поэтому людей с ограниченными возможностями нельзя отделять от общества. А наоборот, надо помогать им почувствовать себя, насколько это возможно, частью одного организма.

– Селезенкой! – выкрикнул Разорёнов. На этот раз никто не заржал. Вообще не смешно было.

Биологичка кивнула.

– Может быть, селезенкой. А может быть, сердцем. Мне как биологу такие аналогии понятны. Но каким бы органом вы себе ни представляли людей с ограниченными возможностями, главное понимать, что им нужно помогать. Придержать дверь, пропустить вперед – это самое простое. Потому что здоровое общество – такое, в котором, если с тобой что-то случится – не дай бог, конечно, – ты мог бы рассчитывать на помощь других людей.

Я подумал: ладно, пусть этот парень «с нарушением двигательной активности» приходит. Придержу ему дверь, если надо.

После звонка ко мне подошел Шурок:

– Слушай, ты можешь ту сцену поскорее смонтировать?

– В принципе, могу. Когда вы хотите?

– Сегодня к вечеру сможешь?

Я обалдел.

– Трудно, конечно, но ладно, попробую.

– Ты попробуй. Тогда и рассчитаемся.

10

Есть такая штука – распределительный щиток. Для квартиры он просто центр управления полетами. Если он в порядке – полет нормальный. В прошлом году во всем доме отключили свет, и люди в полной темноте при мерцании мобильников стекались к своим щиткам. Лица у всех были синие от света экранов. Если бы я не знал эти лица – ха-ха! – в лицо, мог бы запросто подумать, что началось нашествие зомби: кто в халате, кто в трениках, да еще свет этот…

Так вот сейчас в нашем щитке деловито копался парнишка в черной футболке. На ручке нашей двери висела его куртка, а внизу валялась сумка для инструментов с логотипом известной коммуникационной корпорации. Я как его увидел, сразу же начал приметы запоминать на всякий случай.

Отец сказал бы: звони мне. Но я решил сделать всё сам. Правда, не знал как. Поэтому я стал осторожно двигаться на парня.

– Эй! – вот и всё, что я смог ему сказать.

Он оторвался от ковыряния щитка, посмотрел прямо на меня.

– Ой, извините! – он сдернул куртку с дверной ручки.

И улыбнулся.

Я бестолково спросил:

– А что вы тут делаете?

– Соседи ваши интернет устанавливают. А вы? Не интересуетесь?

– Спасибо, у нас есть, – пробормотал я и просочился в квартиру.

А парень так и стоял с другой стороны с курткой в руках. Я приоткрыл дверь:

– Слушайте, если вам некуда куртку деть, вешайте обратно на нашу ручку.

– Да? – обрадовался парень. – Спасибо. А то правда не очень удобно.

Ну что, это же круто! Соседи устанавливают интернет! При предыдущей бабуле ничего такого не было.

Правда, размышлять о том, кому из соседей понадобилась глобальная сеть, мне было некогда. Я даже не стал обедать (хотя обед – святое дело), засел за комп монтировать ролик.

Обычно я сразу после съемки просматриваю материал – у меня прямо руки чешутся заняться монтажом, цветокоррекцией, звуком. Самые скучные технические вещи кажутся мне захватывающими, ведь я вижу результат, и он мне, честно говоря, нравится: я смог, я сделал, йоу-йоу-йо!

Но этот материал мне даже открывать не хотелось. Я и так знал, что там: беспомощный человек на земле, мои озверевшие одноклассники, крики, удары и этот отвратительный хрюкающий звук, с которым в мягкое живое тело врезается толстый зимний ботинок. Там не было ничего из того, за что эту съемку можно было бы любить. И гордиться тут нечем.

Оказалось, я снял всего шесть минут двадцать четыре секунды. А по моим ощущениям, всё было ужасно долго – час или, может быть, даже два. Биологичка недавно рассказывала, что время в детстве и в зрелом возрасте воспринимается по-разному. У детей как будто больше времени, и оно тянется. А взрослые только и делают, что ахают: «Как время летит! Как время летит!» Ученые считают, это происходит из-за того, что дети постоянно что-то учат, воспринимают, узнают. А взрослые пользуются уже изученным материалом. И, видимо, тогда, на съемке, я всё время испытывал какие-то новые эмоции. Они, как стрелы, вбивались в мой мозг, но не по одной, а сразу пучком. И время для меня замедлилось, превратилось в часы. А это были всего лишь шесть минут двадцать четыре секунды.

Я решил особенно ничего не вырезать, оставить лайф, только немного выровнять цвет и наложить музыку пожестче. Вот если бы мы снимали с двух или с трех камер… Чтобы взять общий план с разных сторон и крупный план, сосредоточиться на эмоциях жертвы, раз уж Вэл просил особенно не заморачиваться на их собственных персонах… Да, можно было бы сделать настоящий жестяк. Но уж чем богаты…

В общем, через пару часов я выдохнул и закрыл тему, насколько ее можно было закрыть.

Так, ставим копироваться на флешку и идем обедать – отец сварил рассольник, это должно быть вкусно.

На лестничной клетке давно не раздавалось никаких лязгающих звуков. Наверное, соседи уже при интернете. Я ел, потом мыл посуду и всё это время обдумывал одну странную штуку. Сегодня на большой перемене я стоял с Вэлом и Шурком и говорил им:

– Надо было залезть на дерево и сверху снимать, как с крана! Как я раньше до этого не додумался… Вы бы хоть меня предупредили, показали сценарий…

– Ну, извини, – сонно отвечал Вэл. – Я думал, так будет лучше – чтобы ты, как военный корреспондент…

– Слушай, я смотрел хронику. Я вообще не понимаю, как они это снимали! То под танки ложились, то залезали куда-то. А получалось реально круто!

– Ну и чего? Это было семьдесят лет назад! Тебе с новыми технологиями вообще не о чем париться! И не парься! Снимай!

– А вдруг вам не понравится?

– Нам понравится, – мрачно сказал Вэл. – Нам уже нравится.

– А… – Я хотел прогнать еще одну тему, но меня перебили.

– Слышь, Вэл, – Шурок покосился на меня и продолжил, – мы в прошлый раз кой-чего забыли.

– Это чего? – Вэл прищурился.

Шурок ответил, произнося слова очень внятно и гораздо медленнее, чем обычно, – как если бы объяснял новую лексику на французском:

– Там же в сценарии был еще текст, помнишь? Типа «извините меня, я больше так не буду».

Вэл выругался и спросил:

– Ну и чего теперь? Заново всё переснимать? Он второй раз на это не поведется.

Я запаниковал:

– Как заново?! Вы чего?

Вэл сбавил обороты:

– Не подпишется, в смысле. Не сыграет. Вот.

– Вот и я о том же… – горестно согласился Шурок.

И Вэл снова принялся командовать:

– Но в этот раз чтоб текст все выучили! Никакой отсебятины! Никаких импровизаций!

И гордо посмотрел почему-то на меня.

Я поднял большой палец вверх – уважаю, режиссер.

О каких извинениях он говорил? И как он себе это представляет: дядечка встает, целый и невредимый, как в индийском кино, и начинает просить прощения направо и налево? Я даже фыркнул – выглядело бы это комично. Хорошо, что не по сценарию пошли.

Я продолжал мыть посуду и размышлять, но меня отвлек звонок в дверь.

На пороге стояла женщина из соседней квартиры – та, в вязаной шапочке. Сейчас на ней болталось что-то домашнее – мне в голову пришло смешное слово «капот».

– Простите, пожалуйста, – робко сказала она. – Вы нам не поможете… Я в этом ничего не понимаю, а сын… не выходит…

11

Соседку, оказывается, зовут Еленой Геннадьевной. И когда она что-то говорит, кажется, что она всё время оглядывается – оглядывается и втягивает голову в плечи, как напуганная болонка. К тому же она всё время сбивалась и начинала заново: мол, сын (кивок в сторону плотно закрытой двери) хорошо разбирается во всем этом (в компьютерах), но не может просто так взять и пойти в магазин (уже понятно почему), а если пойдет она сама, то она обязательно что-то напутает (не сомневаюсь), потому что ничего в этом не понимает, а сын… Примерно на третьем круге я ее остановил и пошел разбираться. Ну и, конечно, сразу всё понял: чел, который ставил им интернет, настроил роутер и выключил его. Видимо, Елена Геннадьевна не догадалась, что проводки надо соединить с определенными гнездами, – или попросту побоялась.

В общем, я ей всё соединил и отчалил в потоке благодарностей. Она даже попыталась одарить меня пирогом, но тут уж я наотрез отказался – и сам неплохо справляюсь. Еще не хватает, чтобы нам женщина готовила. Обойдемся без баб.

Сын ее так и не показался.

День визитов на этом не закончился. Вечером, когда монпэр уже был дома, в дверь снова позвонили. Кто-то пришел. «Неужели опять Татьяна?» – подумал я с тоскливым раздражением. Слышен был оживленный голос отца.

И вот он сам.

– Что же ты не сказал мне, что к нам сегодня девочка придет?

Какая еще девочка?

Я выскочил в коридор. Маринка. Ну, отлично. Ее только не хватает.

Отец щебетал:

– Мариночка, проходите! Сейчас будем чай пить! Владик, проводи Мариночку!

Я бы с удовольствием проводил Мариночку прямо на лестничную клетку. Но вместо этого повел ее пить чай.

Несколько лет к нам никто не заходил. Я вообще забыл, что у нас есть дверной звонок. И тут за неделю как будто распечатали тайный портал, и в него повалили посетители: Татьяна, соседка Елена Геннадьевна, теперь Маринка… Прямо дни открытых дверей в семействе Веревкиных!

Ладно, отсижусь, отмолчусь, Маринка сама всё поймет. Но не тут-то было. Монпэр порхал и щебетал, цвел и распространял вокруг себя атмосферу дружеского чаепития. Хотя для меня оно было скорее безумным.

– А чем вы увлекаетесь, Мариночка?

Что с отцом? Он растягивает губы в улыбке и переходит в уменьшительно-ласкательный режим.

Оказалось, Мариночка увлекается кино. (Кто бы сомневался!) А также спортом. А еще она очень любит историю с географией. И дома у нее две собаки – ризеншнауцер и шпиц. И аквариум с лягушками. С ума сойти! Никогда бы не подумал. Мне вообще одноклассники кажутся такими картонными фигурками: имя, фамилия, оценки – и всё. А у них, видите ли, собаки и лягушки, спорт и кино.

– Угощайтесь шарлоткой, Владик сам пек.

Я чуть не умер. Кто его за язык тянет! Посмотрел прямо Маринке в глаза – давай, смейся! А она ничего, ест и нахваливает. Мир сошел с ума.

От отца, казалось, нет никакого спасения.

И тут у него – о небеса! – зазвонил телефон.

Как только он вышел, Маринка резко повернулась ко мне:

– Флешку, быстро!

Я метнулся в комнату, принес ей флешку. В ответ она сунула мне конверт.

– Это что?

– Придурок, это деньги. За работу.

Нежно.

– А… Спасибо…

– Всё, мне пора.

Она снова стала прежней Маринкой – резкой, жесткой. Уф, а я уж подумал, что она навсегда превратилась в такую, какой была только что. Реальный экшн, как сказал бы Вэл.

Я не понимал, как мне себя с ней вести. Что надо делать, когда девчонка уходит? Кажется, надо подать пальто.

Я схватил ее куртку с вешалки и застыл. Маринка развернулась ко мне спиной. Я не знал, как себя вести, и стал помогать ее рукам найти куртку. Со стороны эта сценка здорово напоминала корриду: я махал тряпкой (кстати, красной), бык (Маринка) старался попасть в рукав. Терпение быка быстро иссякло:

– Веревкин! Стой на месте! Замри!

Я послушно замер. Но рукава оказались намного выше, чем предполагала Маринка.

– Это что? – возмутилась она. – Пытка дыбой?

А-ха-ха, конечно. Очень смешно. Наконец ей кое-как удалось попасть в собственную куртку.

– Ну, ты, знаешь…

Ей не пришлось договорить эту наверняка очень обидную фразу. Из комнаты высунулся монпэр с телефоном. На секунду оторвавшись от трубки, он закричал:

– Мариночка! – (О господи.) – Вы уже уходите? Приходите еще! Владик, проводи!

Маринка тут же превратилась в Мариночку:

– Спасибо! Приду! – (Здрасьте, приехали.)

И прошипела:

– Не вздумай меня провожать!

Ну и хорошо. А то слишком много всего за один вечер.

Пока мне засыпалось, я всё думал: актер это был или не актер?

На самом деле я бы тоже хотел стать актером. Иногда мне кажется, что я как бы раздваиваюсь. И еще мне всегда не особо нравилось мое имя – Владик. Прямо карамелька. Думаю, мне бы больше пошло быть Костей. Хорошее имя. Оно мне роднее, чем этот Владик. Но тут уж ничего не поделаешь. И потом, мое имя наверняка нравилось маме…

12

Он пришел. Парень с ограниченными возможностями. Инвалид. Мой сосед по лестничной клетке. Сын пугливой Елены Геннадьевны. Приковылял.

Психолог снова появился в нашем классе. Ему, похоже, тоже портал распечатали.

– Познакомьтесь, – говорит, – это Петя.

Мы смотрим на него, он на нас. Все молчим. Вэл с Шурком переглядываются через ряд. А что сказать? Понятно, что с ним никто особо дружить не станет. А новенький с какого-то перепугу вылупился прямо на меня. Сейчас еще рукой помашет, и тогда всё. Может, мы с ним и соседи, но в реале видимся точно в первый раз. Так что нечего на меня так смотреть.

Кто стал демонстрировать толерантность, так это Семёнова.

– Привет! – крикнула она. – Петя, вот твоя парта. Садись!

– Ну, – говорит психолог, – вы пока познакомьтесь, а я пойду.

И исчез, как не было. А мы все молчим. Даже Семёнова сдулась. Этому Пете первую парту еще вчера очистили от ботаников. Он сел и сидит. А мы как-то сразу про него забыли.

На литературе я умудрился отличиться. Сам виноват, конечно. Наша Ярославна по-честному давала нам три недели, чтобы выучить отрывок из «Медного всадника». Но я из-за всех этих событий совершенно забыл о стихах. И разумеется, меня вызвали к доске первым. Я даже не пытался изобразить, что учил, сразу сдался на милость Ярославне. Милости не последовало.

– Давай дневник, Веревкин.

Я дотащился до своей парты, вытащил дневник из портфеля и принес литераторше.

Даже не буду смотреть, что она там пишет. Главная мысль и так понятна.

– Это что? Взятка? Веревкин, ты совсем уже? Переутомился? – Ярославна трясла у меня перед носом каким-то конвертом.

– Это не мое.

– Это, Веревкин, лежало в твоем дневнике! Как прикажешь тебя понимать?

Тут меня осенило. Вот я отколол номер! Гонорар, который Маринка вчера принесла, я не глядя сунул в портфель. И, похоже, попал прямо в дневник.

– Ой, извините. Это не вам. Это мое. За работу.

– Ну, слава богу. Я уж испугалась. За работу, говоришь? Это кем же ты работаешь? Пирожки печешь?

– Шарлотки! – встрял Шурок.

Одноклассники заржали, как кони, а я весь обмер.

– Ладно, – сказала Ярославна. – В конце концов, на моей памяти ты в первый раз не выучил стихотворение. Придешь в пятницу после уроков, пересдашь.

– Спасибо, – пролепетал я, отступая и прижимая к груди дневник и конверт с деньгами.

– Но на балл ниже! Учти! И деньги спрячь!

После уроков постояли немного с Вэлом с Шурком.

– Ну ты дал с деньгами! – присвистнул Шурок. – Ты зачем их в дневник-то засунул?

– Случайно.

– Больше так не делай, – велел Вэл. – А то начнут спрашивать, откуда деньги, что за работа… Не надо, чтобы в наши дела кто-то лез. Окей?

– Окей.

– Слушай, а чего новенький так на тебя уставился? – добавил он. – Знакомый, что ли?

– Да нет. Сосед. В одном доме живем.

– И как? Не лезет к тебе?

– В каком смысле?

– Да ладно. Неважно. Слушай, – переключился Вэл, – я всё тебе сказать хочу: ты такой ролик снял! Ты просто профи!

Вэл говорил, а Шурок изо всех сил кивал, так что вся его кудрявая шевелюра увеличилась в объеме, как будто изнутри ее раздувал поток ветра.

Я подумал: раз им понравилось, это хороший повод выяснить, что к чему.

– Вы можете мне сказать, – начал я, – та сцена, которую мы снимали, – это часть фильма? Или это отдельный ролик?

– Ну ты спроси-и-и-ил, – протянул Шурок.

– Да мы еще сами не поняли, – серьезно ответил Вэл. – Мне кажется, надо снимать сначала отдельные сцены, а потом посмотреть, что из этого получится.

– Выложим в интернет и сами поймем, интересно выходит или нет! – объяснил Шурок.

– Вы хотите это выложить? Правда, что ли?

Вэл зыркнул на Шурка, как будто тот сказал что-то не то. А мне ответил:

– Можно попробовать.

– Слушайте, – сказал я. – Только давайте пока без имен, ладно? Согласны?

– Ну естественно, – согласился Вэл. – Прославиться мы еще успеем.

Я было расслабился. Но тут Вэл продолжил:

– У нас тут новая съемочка намечается. Ты нам нужен. Сможешь завтра?

Вэл предупредил, что это снова будет экшн. Скорее всего, почти такой же, как и прошлый. От этого настроение у меня жутко испортилось. Даже Брысик, который гулял во дворе, меня не взбодрил. Тем более что на лестнице в подъезд обнаружился новый сосед. Петя. Тот самый, который не выходит в магазин, но сечет в компьютерах.

Можно было подождать, пока он вползет в подъезд, но я уже был на взводе. Поэтому я обогнал его, прыгая сразу через две ступеньки. Набрал код. Пока дверь открывалась, он почти догнал меня. Но я не стал ждать, придерживать ему дверь и всякое такое. Просто вошел в подъезд. Дверь захлопнулась у меня за спиной. Наверняка прямо перед его носом. Ничего, пусть знает. Не думает же он, что раз мы соседи, так автоматически и лучшие друзья?

Все свои силы я бросил на подготовку к новой съемке. Если Вэл говорит, что будет экшн, значит, наверняка снова будет драка. И потому лучше поставить одну камеру на штатив, а второй снимать с рук. Знать бы, что за натура! Но это ладно, переживем. Проблема в том, что у меня нет хорошего штатива. Одолжить у кого-нибудь? У кого? У отца попросить? Но он неизвестно когда придет, он теперь возвращается всё позже и позже. Стоп. У меня же есть деньги!

Конверт так и лежал в дневнике. Вот я тупица!

13

В нашем парке, оказывается, есть такие места, где практически никто не ходит. Это узенькие тропки, с которых ты всех видишь, а сам остаешься невидимым. Не знал. Мы с отцом в парк часто ходили, когда я маленький был. Но гуляли всегда по широким аллеям или на детской площадке. Любимым местом у меня была куча песка, зачем-то наваленная на газон. Тут я мог часами копаться – сидя, лежа. Отец меня потом заносил в квартиру и сразу, одетого, ставил в ванну. Пока он меня раздевал и попутно мыл, из меня высыпались килограммы песка…

И еще я мечтал поймать белку. Охотился за ней, если песок не привозили. Дома приготовил ей кроватку с одеялом и подушкой, на которой она должна была спать.

Вот и сейчас белка спустилась с дерева и с опаской разглядывала штатив, который я установил недалеко от тропинки.

Вдали показалась девушка. Она шла прямо на камеру, и я стал снимать, чтобы прицелиться и, что называется, присниматься. Она подходила всё ближе и ближе, и в видоискатель мне было видно, что девушка симпатичная – такая легкая и немного смахивает на белочку.

Маринка пихнула меня локтем в бок:

– Молодец, что снимаешь. Это она.

Сама Маринка пока пряталась за ветвистой яблоней.

Меня как-то сильно дернуло оттого, что сегодняшняя героиня – вот такая милая девчонка. Перед съемкой Вэл объяснил мне еще раз, что все эти люди – актеры, что им, как и мне, заплатят гонорар и что никто особенно не пострадает. И это всё было понятно. Но всё же мне что-то во всем этом сильно не нравилось. Сам сюжет. Да. Мне не нравился сюжет, когда одного человека бьют втроем. Я такое видел впервые. И это была жуткая жуть.

Когда девушка поравнялась с яблоней, из-за корявого ствола выдвинулась Маринка. Она преградила девушке путь, и та остановилась. Хотела обойти, но Маринка ее не пускала. Девушка удивленно отступила.

– Ну, что, тварь, вот мы и встретились, – зловеще и насмешливо протянула Маринка.

– Вы чего? – возмутилась девушка. – Вы кто?

– Я кто? Я кто? – завопила Маринка. – А я тебе сейчас объясню, кто я!

Она резко, обеими руками, толкнула девушку в грудь. Та ойкнула и отшатнулась. Маринка хотела добавить ногой, но тут девушка повернулась, сделала какое-то хитрое скользящее движение, так что Маринкина нога мазанула по воздуху, и бросилась бежать.

Маринка кинулась за ней.

– Вы где вообще все?! – орала она.

На вопль высунулись Вэл и Шурок – видимо, в девчоночьи разборки им лезть было неохота и не по статусу. Но тут и они метнулись за девушкой. Раз-раз – Шурок в два счета догнал ее, схватил за рюкзак, дернул в свою сторону. Она попыталась высвободиться из рюкзачной лямки, но упустила момент, и Шурок притянул ее к себе.

– На! – Маринка со всего размаха въехала кулаком по носу девушке.

Закапала кровь.

Я снимал, как заведенный. Пока бежали, взял ноги крупным планом – должно получиться довольно эффектно, особенно если найти подходящую музыку. Кровь! Вот это круто! Как же получше снять?

Пока я примеривался и раздумывал, девушка снова вывернулась из рук Шурка – а он не особо и держал, офонарел после Маринкиного выпада – и свистнула в сторону больших аллей. Маринка кинулась было следом, но девушка уже выбегала на простор, к людям.

– Уходим! – придушенным голосом рявкнул Вэл.

И все наши рванули к выходу из парка.

А чего уходить-то? Это же постановка, не боевые действия. Поэтому я не торопясь пошел за штативом, параллельно снимая, как Маринка и Вэл убегают по тропинке вдаль. Выключил камеры, начал складывать штатив. Тут на меня буквально набросился Шурок.

– Ты нормальный? Сказали: уходим!

– Ты чего, Шурок? – только и успел я спросить, как он потащил меня к выходу, волоча в другой руке штатив.

– Тихо! Не разбей!

– Ты совсем, что ли, с катушек съехал? Нам нужно отсюда как можно скорее смотаться!

Вот заигрались ребята! Или они планировали, что я сейчас тоже буду снимать? Ну уж извиняйте, это технически невозможно!

По дороге к нам присоединился Вэл.

– Мара на троллейбусе уехала.

Они с Шурком хохотнули.

– Что – обычным путем? – спросил Шурок.

– Ну а как? Ты ж ее знаешь: она как заведется – не остановить.

– Мара любит всякие зацеперские штучки, – пояснил Шурок для тупых, то есть для меня. – А я чего-то всё это не очень. Не люблю рисковать просто так. Только когда очень надо, для дела. А так, по приколу или для селфи – не, не для меня это.

– А мне нравится, что она такая… – высказался Вэл. – Не скучная. И вообще – мощная.

– Мозгов этим зацеперам не хватает, – вполголоса проворчал Шурок, но Вэл, похоже, не слышал.

Ближе к моему двору мы с бега перешли на быстрый шаг.

– А чего это мы, пацаны, замедлились? – спросил Вэл, и тут у меня за спиной раздались выстрелы – бах! бах!

Мы снова рванули. Я ничего не понял поначалу, думал, это реальная стрельба. А это Вэл с Шурком взорвали по петарде. И еще по одной. Было здорово! Хотелось бежать еще быстрее. В общем, я уже влетел в свой подъезд и захлопнул за собой дверь, а вслед мне грянул очередной залп, прощальный.

На кухне одиноко сидел монпэр. Совсем про него забыл – а он здесь один… Ему, наверное, тоскливо.

– Ты где всё время ходишь? – бодро крикнул он мне. – Не ты там стрелял? А я ананас купил!

Что-то он подозрительно веселый. Я-то думал, ему без меня плохо!

– Давай ананас резать? – предложил отец.

– Слушай, – говорю, – я что-то спать очень хочу. Прямо не могу.

– А! Ложись тогда. А я его без тебя резать не буду. Пусть постоит. Он красивый.

Ага! Если отец начал восхищаться ананасом, у ананаса есть все шансы остаться неразрезанным. А что? Даст ему имя, как кактусу Василию Андреевичу, и всё – будет ананас жить на кухне, украшать подоконник.

А я от всего этого – съемки, погони, вида капающей крови, побега из парка – честно говоря, вообще спать не мог. Сел пересматривать отснятое.

Здорово получилось, очень жизненно. Все такие естественные. Не жестяк, как хотел Вэл, но вполне себе экшн. Особенно погоня. Из этого может выйти наикрутейший ролик.

Я отсмотрел общий план и взялся за то, что было снято с рук. Тут, конечно, полная труба – изображение скачет, камера бесится, кадр не держится. Вот Шурок хватает девушку за рюкзак. Вид у нее испуганный. Маринка с лету бьет кулаком прямо в центр беличьего лица. И еще я заметил, что Шурок, который крепко держал девушку за локти, немного отвернул ее от удара, так что кулак не очень болезненно мазанул по носу. Хотя кровь всё равно полилась. У Маринки вид был бешеный. Она ненормальная, что ли, – если бы не Шурок, дело могло бы закончиться больницей. Конечно, у каскадеров бывают травмы, но тут все-таки девушка. Надо же думать!

И еще я заметил, что после этого удара Шурок отпустил девушку и слегка подтолкнул в сторону большой аллеи. Это по сценарию? Или я опять чего-то не понимаю?

14

Блины со сгущенкой

На самом деле я хотел проснуться пораньше и зарезать этот несчастный ананас, пока он не прижился у нас в доме. И небрежно накрошить его в кашу. Но рука не поднялась. Он так прочно угнездился у нас на столе, да еще эта его взъерошенная дурацкая прическа – нет, монпэр прав, пусть побудет. Съесть его мы всегда успеем. Напеку-ка я лучше блинов. У нас есть такая здоровенная сковородка, если ее раскалить как следует, получаются наикрутейшие блины размером с простыню. Съешь таких два – можно весь день о еде не думать. Можно вообще ни о чем не думать – ходишь, перевариваешь…

Поэтому я чуток замедлился, потерял привычную скорость реакции. И началось то, что началось.

Отец проспал. Запах блинов его разбудил, и он выполз на кухню только затем, чтобы мне сказать:

– Что-то я себя неважно чувствую. Давай ты сам доберешься. На троллейбусе.

На троллейбусе так на троллейбусе.

Вошел в лифт и тут слышу:

– Подождите, пожалуйста!

Соседка Елена Геннадьевна.

Я автоматически нажал на «стоп». И совсем не подумал, что Елена Геннадьевна может быть не одна.

Так и есть. Ползет. Ползут оба. Соседка и этот ее… Петя…

Заползли. Едем.

Соседка рассыпается в благодарностях: и за лифт, и за интернет. Мы оба молчим, как убитые. Только он время от времени смотрит на меня – как тогда, в классе.

А мама его говорит за троих:

– Как хорошо, что вы с моим Петей оказались в одном классе! Теперь вы сможете помогать друг другу! Я так рада!

Я аж вспотел, пока доехали. Хотел вольным соколом выскочить из подъезда, но не тут-то было. Они так спешили за мной, как будто я им портал открыл: уйду – он закроется. Пришлось им дверь подержать, хотя и не собирался. Но эта Елена Геннадьевна так суетилась, что суета, видимо, паутиной упала на мой мозг, усыпленный блинами.

На крыльце Петя ей сказал:

– Всё. Не надо дальше. Я сам дойду.

Сурово так сказал.

Она остановилась как вкопанная. Но язык не остановишь.

– Хорошо-хорошо. Ты сам.

И вдруг произносит как ни в чем не бывало:

– А вот Владик тебе поможет. Вы же всё равно в одну сторону идете. Да, Владик?

Я так ошалел, что не смог ничего придумать, чтобы отвязаться.

Кивнул, и мы пошли.

Я просто умирал. Я не буду тащиться, как черепаха, только потому что этот Петя не может идти быстро! Надо сказать, он просто из кожи вон лез, аж запыхался, но держал свой, видимо, самый высокий темп. Всё равно это было медленно, ужасно медленно.

Но самое ужасное началось, когда подъехал троллейбус. Ехать всего одну остановку, но это здорово экономит время. В Петины планы троллейбус, по-моему, не входил. Во всяком случае, у него на лице отразилась настоящая паника.

Я не сразу понял, почему. Хотел просто войти, но понял, что для него это подвиг скалолаза. Бросить его здесь, что ли? А! Ладно!

Я крепко взял его под руку и потащил ко входу в троллейбус.

– Я не смогу, – сказал он обреченно.

– Нормально всё. Пошли.

Это был цирк с конями, как мы заходили. Это был кошмар и жуткая жуть.

Во-первых, это было медленно, так медленно, что я все силы потерял.

Но это не главное. Главное – на нас все смотрели. И это были не очень добрые взгляды. Во всяком случае, я не помню, чтобы на меня так смотрели когда-нибудь.

Еще и водитель заорал:

– Долго вы там? Пешком надо ходить!

Я бы ему сказал, что он противоречит сам себе: если человек едет на троллейбусе, значит, ему пешком идти тяжело. Но ё-моё, лучше бы мы действительно пошли пешком!

Пройти через вращающийся турникет на входе – это отдельная песня. Петя застрял там намертво, пришлось выковыривать.

Пока пробивались к выходу – нам же всего остановку – мне казалось, что я несу на себе раненого бойца среди вражеских мин. Эти взгляды… Эти локти… Эта бешеная энергия раздражения, которая превращает тебя в бессильную и жалкую тряпочку…

Водитель еле дождался, пока мы вылезем. Двери закрылись раньше, чем Петя снял ногу со ступеньки. Если бы я его буквально не вынес, нога бы там застряла, и он свалился бы прямо под колеса и сто пудов бы себе что-нибудь сломал. Хотя он легкий, я не сильно напрягся.

Мы немного постояли на остановке.

– Извини, – вдруг сказал он.

– Нормально, – ответил я.

А что я мог ему сказать? Что из-за него мое хорошее настроение убилось в прах? Что мне стыдно и противно? Что эта «прогулка» до школы с ним – сплошной геморрой?

Но я сказал: нормально.

А он не унимался (весь в мать, такой же болтливый):

– Слушай, ты не должен со мной прямо до школы идти. Я дойду.

И еще добавил:

– Спасибо. Я без тебя бы никогда…

И тут меня осенило, что он всё понимает. И что я совсем не хочу светиться рядом с ним, когда приду в школу. И что мне с ним стыдно рядом идти. Ну и всё остальное, троллейбусное, – тоже понимает.

Не знаю, но я себя вдруг почувствовал таким мерзавцем! Таким последним-распоследним! Нельзя сказать, что я не мог бы сейчас от него уйти, дать ему дотелепаться до школы в одиночестве. Мог бы. И прекрасно себя чувствовал бы. Избавился бы от проблемы, которая мне ну никак не нужна.

Идти с ним – это совсем не то, что идти с Вэлом. Или с кем-нибудь другим. Особенно если прийти под самый звонок. Идем, молчим. О чем с ним разговаривать?

Но вообще-то есть одна тема.

– Слушай, – говорю, – а чего ты всё время на меня смотришь, как будто ты меня знаешь?

И тут он сообщает:

– Потому что я тебя знаю.

И смотрит так – не знаю… благодарно, что ли.

– Откуда?!

– Я видел твое лицо. Это же ты ведешь ту страницу?

Приехали. Всем здрасьте.

– Какую страницу? Ты о чем вообще?

– Ну как? С хештегом #не_плачь.

Опа. Вот вам и новая загадка.

Тут мы как раз пришли. Все, конечно, уставились на нас, как бараны.

Но это ладно. Самое противное – на входе дежурила биологичка. И по ее взгляду я понял: она теперь думает, что я – хороший.

До урока мне надо было еще сгонять в буфет. От съеденных блинов не осталось и капли энергии.

15

Всю жизнь в мою голову лезут странные мысли. А что, если вон та женщина – на самом деле моя мама? Или это моя воспитательница в детском саду, которая гладит меня по голове и сидит в тихий час рядом с моей кроваткой, пока я не усну? Или мама – это наша первая учительница Ирина Александровна? Ведь она однажды, когда монпэр застрял в пробке по дороге в школу, привела меня в учительскую и дала чаю с тортом. Между прочим, серьезный аргумент!

Чуть что, и я начинаю думать: вот она, моя мама. То есть голова моя так не думает, конечно, нет, но будто молния каждый раз бьет мне в мозг, когда какая-нибудь женщина улыбается персонально мне или называет меня Владиком, а не по фамилии, как почти все учительницы. Вот однажды биологичка попросила меня помочь ей донести гору тетрадей до учительской, и молния тут же ударила в меня.

Вот и Татьяна, когда ее голос зазвучал в нашей прихожей, вызвала у меня эту мысль: мама?

Монпэр удалил все ее фотографии, и я даже не знаю, как она выглядела. Может, я плод какого-нибудь генетического эксперимента? Или, может, монпэру меня подкинули в корзинке, как в книжках про девятнадцатый век? Во всяком случае, мне кажется, я на него не очень похож. Нос, может быть, и уши. И еще волосы – один в один, сплошная проблема, как ни подстригись, всё равно лезут, куда их не просят. А глаза, лоб, овал лица – не, не его, точно. Какой-то женщины, которую я не знаю.

Вот историчка никогда не вызывала у меня таких чувств. Поэтому я с чистой совестью смотался с последнего урока и помчался домой. Ужасно хотелось смонтировать ролик про погоню.

Монпэр сидел на кухне (сюрприз!) в растянутом во все стороны спортивном костюме, элегантно перевязанный каким-то серым пуховым платком. Я даже не знал, что у нас в доме есть женские вещи, хоть и старческие.

– Не подходи, – проскрипел он. – Болею.

Не подхожу. Наливаю себе борща и скорей к себе в комнату, за комп, за работу!

Все-таки потрясная вещь – камера. Ты можешь снимать хоть без сознания, вообще не осознавать, что вокруг тебя происходит. Но потом отсматриваешь материал и замечаешь кучу мелких деталей. Лица. Тени. Движение ветра. Мусор, случайно попавший в кадр. Взгляды. То, как трясутся руки и как они сжимаются в кулаки. Если смотреть чуть замедленно, можно проследить с самого начала всё, что есть в этом видео, и ненависть будет не просто ненавистью, а чувством, которое рождается и постепенно растет. Я решил сыграть на замедлении темпа в ключевых моментах. Вот кулак медленно, ужасно медленно начинает движение к лицу актрисы, а прямо у лица – резко! страшно! – возвращается в реальный темп. Это можно сделать нереально круто, если хорошо подумать.

Из всех троих ненависть играла только одна Маринка. Шурок выглядел каким-то пластмассовым супергероем: вроде он движется, действует, но без жизни, без смысла. Вэл вообще как-то сдулся. То есть он бегал туда-сюда вместе со всеми, но на заднем плане. И лицо отворачивал от камеры. Странно. Я думал, он главный.

«Готово», – послал я эсэмэс Вэлу.

Нормально! Оказывается, я слепил этот ролик всего за два часа! Вот что значит на одном дыхании. И получился он куда интереснее, чем предыдущий.

Заглянул к монпэру – спит.

Вернулся за стол. Уроки, что ли, сделать? Не, подождут. Вся ночь впереди. И тут я вспомнил сегодняшнее утро и как этот Петя сказал: «Я тебя знаю». Если он не врет, получается, где-то на просторах сети висит моя физиономия с хештегом #не_плачь? Хотя он наверняка что-то путает.

Я вышел в одну из соцсетей, набрал хештег. И – опа! – как в зеркало посмотрел. Фотка точно моя. Но где снято, не знаю. Я разглядел только спинку кресла и бирюзовые обои. В сообществе было два модератора – тот, который как бы я, и еще один чел. И они что-то там вещали о проблемах инвалидов, об ограниченных возможностях. Честно говоря, за последние дни эта тема меня порядком достала. Хлынула в уши, как морская вода, и я оглох на оба уха, совсем перестал понимать, что к чему.

Я не успел вчитаться – зазвонил телефон. Маринка.

– Я у твоего подъезда, – коротко сообщила она. – Выходи.

– Да ладно, – говорю, – поднимайся.

– Нет. Там твой отец. Опять будет тортиком кормить.

– Не будет. Он болеет, вряд ли выйдет.

– Тем более. Не хватает мне еще заразиться. Выходи.

И трубку бросила.

Спускаюсь. Я ей – флешку, она мне – новый конверт.

– Всё, – говорит, – скоро выложим в сеть. Это будет бомбическое кино!

Громко, показушно засмеялась и умчалась.

Злая она какая-то.

Так. Теперь главное деньги опять в дневник не сунуть. Положу пока на стол, между тетрадями. Как Саша Васильев поет: «Если ты хотела спрятать это дерево, то спрячь его в лесу». Очень правильно, я считаю.

В дверь позвонили. Я аж дернулся, думал, Маринка вернулась.

Но это был Сергей Палыч, хозяин Брысика. Какой-то он не такой. Отец болеет, а лучше него выглядит.

– Владик, здравствуй, – торопливо сказал Сергей Палыч. – Ты Брысика случайно не видел?

– Я не видел.

В коридор вывалился монпэр в своем платке.

– Сергей Палыч, привет! Что-то случилось?

– Да вот Брысик потерялся.

– Как потерялся? Где?

– Вчера у нас во дворе кто-то взрывал петарды. Он ужасно этого боится. Мы даже в новогоднюю ночь уезжаем подальше, чтобы его не волновать. Вот он услышал выстрелы и побежал. Может, спрятался где-то, я не знаю. Мы его всю ночь искали. Вы его не видели?

– Мы не видели, Сергей Палыч, – сказал отец. – Будем иметь в виду. Может, помочь чем-то?

– Я даже не знаю. Только бы он на дорогу не выбежал…

И Сергей Палыч, махнув рукой, ушел.

Петарды! Это же наши вчерашние петарды! Я думал, это весело и здорово, а оказывается, из-за них потерялся Брысик. И неизвестно, вернется он или нет. Гадство какое-то!

Я схватил куртку.

– Куда? – крикнул мне вслед монпэр.

– Пойду поищу. Может, он здесь где-то.

– Далеко не уходи! – прохрипел монпэр мне в спину.

Я ходил, ходил, заглядывал во все подвалы, под все скамейки – Брысика нигде не было. Страшно подумать, что может произойти с маленьким таксиком в городе, где полно машин. Да и злых людей тоже хватает. Надо бы сходить в парк, посмотреть там, я же знаю, что там есть неприметные тропы… Но я не смог. Что-то меня туда не пускало. Как будто там произошло настоящее нападение на девушку, так похожую на белочку.

Когда я вернулся домой, отец не своим, совсем не простуженным голосом щебетал по телефону. Я услышал:

– Ну приходи-и-и меня навести-и-ить!.. Ну и что-о-о? Да ла-а-адно тебе-е-е… Он уже большо-о-ой…

16

Ну, в общем, ничего такого, но я весь вздернулся, как бешеный. При мне-то монпэр никогда такого не говорил.

У нас в квартире три комнаты. В одной монпэр, в другой я – по берлогам. А третья вроде как ничья, и мы туда редко заходим. Монпэр иногда там на диване телек смотрит. Днем ему достаточно маленького телевизора на кухне, а когда заснуть не может, он переправляется туда. Ну, еще мы там пылесосим и пыль вытираем. А дверь туда обычно закрыта.

Всё эта Ярославна! Она у нас немного с приветом. Во всяком случае, в других школах никто не заставляет детей стихи от руки переписывать в специальную тетрадку. И читают они по учебнику. А Ярославна требует, чтобы мы приносили отдельные книги. Некоторые наши прямо живут в библиотеке! Хорошо, что у нас дома много книжек. Ну вот я и потащился в большую комнату за «Мертвыми душами».

У нас там стенки какие-то особо тонкие, не как в других комнатах. И слышно, что у соседей происходит. Ну, как слышно? Раньше за стенкой жила старушка, сама не сильно шумела, но телевизор иногда на всю катушку включала. И мы могли слушать ее сериалы у себя в квартире.

В общем, захожу я в комнату, а за стенкой кто-то орет. Не по-хорошему орет, противно:

– На, блин! Бери, блин! Петя, блин!

Петя?

А орет-то кто?

– Это ты – отстой! Конечно, ты же попал не в такую семью! А если бы ты попал в семью воспитанную, высокоинтеллектуальную, ты бы, конечно, не стал таким отстоем!

А ведь это Петина… мама? Или кто?

На людях-то она вся такая робкая, нежная. А наедине с Петей ведет себя, как будто он – последняя мерзкая моль. Или слизняк. Липкий и мокрый. У меня самого появилось какое-то ужасное, мокрое ощущение от всего этого.

Дело было даже не словах, хотя в них тоже. В интонации. Она как будто выблевывала эти слова на Петю. Кстати, его голоса я не слышал. Значит, обычное у них дело: она орет, потому что он – ребенок. А она думает, что может себе это позволить: взрослая, типа, обеспечивает его и всё такое…

Ну и что теперь делать? Проще всего не делать ничего. Меня это не касается. Но ведь я уже знаю…

Короче, я забил на Гоголя и пошел к Пете в гости.

Конечно, дверь открыла она.

– Ой, Владик! Как хорошо, что ты пришел. А то Петенька целыми днями совсем один, мы же здесь люди новые, только переехали… Сейчас тапочки достану. Ой, ты же уже в тапочках. Ну, проходи, проходи… Петенька! К тебе Владик пришел!

Меня чуть не стошнило. Только что она говорила омерзительные вещи, а теперь строит из себя…

– Привет!

– Привет.

– Я тут подумал… Раз мы теперь соседи…

Он молчал и смотрел на меня.

Ну, пусть посмотрит.

– Ты проходи. Садись вон туда.

– …Раз мы теперь соседи, может, будем общаться?

– Ты хочешь общаться со мной?

– Да. А что такого?

– Со мной теперь мало кто хочет общаться. А раньше было много друзей.

– А куда они все… Ой, извини.

– Ну да, – усмехнулся он. – Куда они все?

– Тем более! Давай я буду к тебе заходить! И ты ко мне, если хочешь!

– Давай.

– Ты сказал, что раньше у тебя были друзья? В детстве, да?

– Да нет, почему в детстве? Еще полгода назад были. Я не так давно болею.

– А когда вылечишься?

– Никогда.

Он слегка отвернулся, но я всё равно увидел эту слезу. Неудобно как-то.

– Ты извини, – он вернул голову в исходное положение. – Я просто не привык пока.

Но что-то, видимо, еще щипало, и он развернулся в коляске ко мне спиной.

– Ты больше не приходи. Мне теперь нельзя ни с кем дружить.

Я хотел сказать ему: «Ты чего, чувак, ты серьезно, что ли? Почему тебе нельзя дружить? Да брось, чего ты там себе придумал!» То есть я должен был так сказать. Но никакие слова не лезли в голову.

Я взял и ушел.

И такая странная штука – пришел домой и просто забыл о нем. Потому что… Я не знаю, почему, если честно.

17

Шакшука

Монпэру смотреть телек некогда и скучно, а мне и интернета хватает. Поэтому я сам себе удивился, когда нажал на кнопку пульта, такого новенького с виду, такого нетронутого. Думал, посмотрю пару клипов. Но сразу наткнулся на чела, который метался по кухне как угорелый. Нормальный такой чел, молодой, современный, в рубашке в клетку, а не в фартуке. Смотрю – вроде он готовить собирается. Достает овощи, яйца… Я подумал: а что, может, мне с ним запараллелиться? Монпэр же не может просто так дома сидеть, от скуки он начинает пылесосить, поливать Василия Андреевича и еще что-нибудь делать. Вчера вот сгонял в магазин и натащил овощей, как будто мы тут с ним умираем от авитаминоза. А мы вообще нормально питаемся.

Я уже не говорю про ананас…

Короче, я фартук снял (потом пожалел об этом) и начал кромсать овощи. Парень обещал, что вкусный и питательный завтрак мы с ним приготовим меньше чем за полчаса. Если не врет, буду ему очень благодарен. Мне тоже кажется, что сорок две минуты каждый день – это перебор.

Блюдо называлось смешным словом шакшука и сразу понравилось мне тем, что не имело конкретной формы. Так, биомасса какая-то. Побросал на сковородку овощи – по квартире пошли какие-то невероятные запахи. Естественно, на них притянулся монпэр.

– На работу не пойду, но тебя до школы подброшу.

– Ты еще болеешь?

– Делаю вид, – ехидно ответил он и тут же закашлялся.

Я покосился на него: может, прикалывается? Нет, видно, что ему самому противно кашлять.

– В аптеку сходить?

Отец посмотрел на меня, как будто я на его глазах превратился в лемура.

– Ну, может, таблетки какие нужны? Или микстура?

Монпэр развеселился:

– Да, Влад, я вижу, ты у меня давно не болел. Микстура – это из «Доктора Айболита». Ты мне еще притирки и порошки посоветуй. Микстура! – он зафыркал. – Микстура!

Ладно, мне некогда. Мы с чуваком из телека уже переходили в финальную стадию. Я даже удивился: он нормальный вроде мужик, а туда же – давайте выберем тарелку, нет, эта не подойдет, возьмем синюю… Но если выбрать тарелку – это важно, значит, и я могу выбрать. Открыл шкафчик. И тут выяснилось, что у нас полно посуды. Мы обычно берем одни и те же тарелки, довольно простые, а в шкафчике обнаружились и розовые, и зеленые, и в клеточку, и с золотым ободком.

– Ого! А эти у нас откуда?

– Эти? – отец рассеянно глянул на тарелки. – Бабушка твоя привезла…

– Моя… кто?

Он очнулся и заорал:

– Да никто! Что ты лезешь с утра пораньше?!

Отлично просто.

Назло ему положил его порцию в одну из необычных тарелок, с золотой каемкой. Пусть подумает о своем поведении.

Но он о своем поведении не думал, проглотил шакшуку не глядя. Пусть у меня и не получилось так хорошо, как у того парня, но хоть одно доброе слово сказал бы! Вместо этого началось:

– Ты можешь есть быстрее? В школу опоздаешь!

И тут я неожиданно для себя говорю:

– А мы можем одного чела до школы подвезти?

Отец… Не знаю, кого он ожидал увидеть. Наверное, Мариночку, типа девушку сына. Но когда из подъезда начал выползать Петя, он аж зубами заскрипел от разочарования:

– Это его ты собираешься подвозить?

– Да, пап, его. Ему знаешь как трудно до школы каждый день идти. Мы же всё равно туда едем.

Отец мрачно отвернулся и стал щеткой сбрасывать снег с машины. Странный, конечно. С Петей он особо общаться не стал, просто ангельски (для монпэра) терпел, пока тот грузился, а потом выгружался из машины. Даже не смотрел в его сторону. Ну и ладно. Зато мы с Петей прибыли в школу не как вчера, под самый звонок, а с большим запасом. Теперь он может не суетиться, ползти по лестнице, как ему хочется, и делать передышки по дороге.

Вэл с Шурком весь день плясали вокруг меня индейские танцы, так им понравилось видео. «Выложу сегодня, – сказал Вэл. – Я тебе ссылку пришлю». И еще он спросил, доволен ли я гонораром, не мало ли мне денег. Я кивнул. А сам даже не посмотрел, сколько там было. Сосредоточился на том, чтобы опять в дневник не положить. А то Ярославна озвереет…

Из-за денег дома разразился скандал. Я же их совсем не прятал, оставил на столе. А на монпэра как раз напал приступ хозяйственности. Убраться он решил. На моем столе. И сразу наткнулся и на новый конверт, и на старый.

– Откуда у тебя деньги?

– Заработал, – честно признался я.

– Вот только не надо! – взбесился монпэр. – Где ты можешь заработать? За какие услуги тебе платят?

Я гордо ответил:

– За съемку!

Пока я ни слова не наврал, но отец явно мне не верил. Зато поверил бы, если бы я ему наплел, что тайно приторговываю наркотиками или еще что похуже. Почему родители всегда так?

– За какую съемку? – не унимался монпэр. – Покажи!

И тут я сдулся. Я понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под какими пытками не покажу отцу видео, которым так гордился.

– Не могу! – заорал я. – Отдал клиентам! Что ты пристал?! Я не вру!

– Я не пристал! – в ответ заорал монпэр. – Я хочу получить правдивый ответ на свой вопрос!

– Деньги мои! Я их заработал! Видеосъемкой!

– Всё! – отец вышел из себя. – Телефон сюда! Быстро! Сегодня дома сидишь! Уроки – проверю! И деньги эти у меня полежат, пока мы не выясним правду!

Я отдал ему телефон. Пожалуйста. Буду «Медного всадника» учить.

Сначала я нервно ходил с книжкой по комнате. Потом сел. Когда доучил до «спешит, дав ночи полчаса», решил прилечь. Глаза сами собой закрылись, и пришло какое-то дремотное состояние – не сон, не реальность. Туман с воспоминаниями. Мне показывали отдельные кадры последних дней: как мы с Петей едем в троллейбусе, как я захлопываю перед его носом дверь подъезда, как я мечусь с камерой по парку… Было даже лицо биологички, которая смотрит на меня так, будто я хороший. И Петино лицо тоже. Стоп. Как он сказал? «Я тебя знаю».

Я включил комп. В этом весь монпэр: телефон он изъял, а комп оставил. И где логика?

Я снова нашел страничку с хештегом #не_плачь.

Странная она, конечно. Не топовая. Но сюда писали люди, которые… которых я раньше не замечал. Которым никогда не смотрел в глаза. И которые мне всегда были глубоко до лампочки. Правильнее – высоко до лампочки.

Вот один писал, как он долго входил в автобус. И в итоге еле вскарабкался, а водитель так разозлился, что не дождался, пока он пройдет по салону и сядет, – газанул так, что парень пролетел через весь салон. Ему было больно и обидно. Урод-водитель наверняка мечтал, чтобы всех похожих на этого чувака топили, как котят, прямо под окнами роддома.

Другой парень писал, что он просто шел к метро, а парни, которые стояли у входа, перегородили ему дорогу и стали его передразнивать. При этом они ржали, как кони. Вот кем нужно быть, чтобы смеяться при виде человека, которому так тяжело идти и так тяжело жить? Они хоть знают, что ему еще и больно?

Там были такие истории, что я за голову схватился. Один парень написал, что его маме всю жизнь говорили: она сама виновата в том, что он такой. И он решил во что бы то ни стало доказать ей, что это не так. И выжить, и стать врачом или ученым, и всем сказать – всей своей жизнью сказать: нате, смотрите, моя мама родила не никчемного урода, с которым промучилась всю жизнь, а нормального человека, который помогает другим людям оставаться здоровыми.

И еще было одно письмо, я даже задергался, так это было похоже на моего соседа Петю. Он там писал про свою жизнь до болезни, про то, что он чувствует сейчас. А я раньше думал, что такие люди не могут ничего чувствовать, что они… я не знаю… бракованные, что ли.

От всего этого в голове появились мысли, которых раньше там не водилось. Ведь я был таким же быдлом, совсем недавно, и если бы Петя не переехал в наш дом, наверное, таким бы и остался! И мне стало страшно – насколько близко просвистела эта убийственная, нет, убивающая перспектива остаться уродом со слепыми мозгами.

18

– Ты понимаешь, о чем ты говоришь? Я скоро превращусь в отвратительное существо. Я буду задыхаться, отплевываться, давиться собственной слюной!..

– Слушай, я читал.

Он запнулся.

– Читал? Зачем ты об этом читал?

– Чтобы знать. Ты же ничего не говоришь.

– Ну и отлично. Скоро ты всё это увидишь. Прямо в режиме реального времени.

Он как будто наслаждался тем, что говорит ужасные вещи. Как будто ему было от этого весело.

Но я же видел, что он чуть не плачет.

– Я скоро, – шепотом сказал он, – перестану разговаривать. Не смогу.

Я нацепил маску простофили и начал бодрую речь:

– Ну и что? Подумаешь! Не страшно!..

Но он меня оборвал:

– Не надо этого. Пожалуйста.

И я действительно понял: не надо.

И сказал:

– Давай тогда сейчас поговорим. Пока можем.

И мы стали с ним разговаривать.

19

Сначала я думал, что Петя – он как Стивен Хокинг. Но выяснилось, что у них совсем разные диагнозы. Этих диагнозов оказалось так много! Я задумался: если есть такие болезни, значит, есть и люди, которые ими болеют? Много людей? Почему же я раньше их совсем не видел? Странно.

Я набрал в строке поиска: «Рефлекторная симпатическая дистрофия». Немного почитал и пошел на кухню водички попить. Это кошмар, просто кошмар какой-то. Получается, человек живет себе, живет, потом – бац! – и начинает умирать. Причем не сразу весь, а по частям. И он всё понимает.

Я вернулся к компу и стал лихорадочно вбивать: «Лекарство от рефлекторной симпатической дистрофии», «Средство от рефлекторной симпатической дистрофии», «Как вылечить рефлекторную симпатическую…»

Не знаю, о чем я думал. Наверное, мне показалось, что все – Петя, его мама, врачи – они просто не умели правильно искать. А я сейчас качественно погуглю и отыщу – из-под земли достану! – это проклятое лекарство!

Естественно, ничего я не нашел. Никакого лекарства. В это сложно поверить, но его нет.

20

Во-первых, оказалось, что Петя – умный. Я бы мог сказать: неглупый, но он действительно умный. Во-вторых, он мне рассказал немного про свою прошлую жизнь. Что раньше он жил не здесь, и у него была семья, и всё было хорошо. Он ходил на карате и на шахматы, у него был мощный телескоп, и можно было смотреть на звезды во всех подробностях. В школе всё было отлично, учился без напряга, два раза в неделю еще к нему приходил учитель английского. Все в семье знали, что он вырастет и станет инженером или математиком. Не пропадет, в общем.

А потом он заболел. И родители почти сразу стали его… не стесняться, нет, но как-то вычеркивать. Он так и сказал: «вычеркивать», и я сразу понял, о чем он. Им предложили поехать в Москву, на консультацию – но они знали, что надежды нет никакой, и всё тянули, тянули. У него ведь еще брат и сестра младшие, ими тоже надо заниматься.

И он понял, что ничего не будет. Не сразу понял, постепенно.

Тогда появилась тетя. Однажды вечером она пришла к ним домой, заперлась с родителями на кухне. Они там бубнили полночи, а на следующий день ему сказали, что он едет с теткой в Москву и теперь будет там жить. Ну вот… Они приехали и живут.

– Тут лучше, гораздо. Если сравнивать с тем, когда я был здоровым, тогда хуже, да. Но больному мне лучше здесь.

И я тоже это понял безо всяких объяснений.

– А тетя Лена – она очень хорошая, – добавил Петя. – Носится со мной, по врачам возит. Не дает мне себя жалеть. Растяжкой со мной занимается. Витамины, лекарства… Она говорит: «Раз в истории было два человека, сумевших с таким диагнозом прожить нормальную человеческую жизнь, значит, и третий сможет, надо только захотеть». Я сначала, когда только сюда переехали, не очень хотел. А теперь хочу.

– Знаешь… Я тут услышал случайно, как она с тобой разговаривает…

Он поднапрягся.

– Что ты слышал?

– Ну… Она грубо с тобой обращается. Как будто ты не человек…

– Что именно она сказала?

– Ну… Я точно не помню… Типа, ты невоспитанный…

Он немного подумал. И произнес очень отчетливо:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

И нашлось еще кое-что в том нашем разговоре, что меня слегка подрубило. Он сказал: «Это хорошо, что мама меня не видит. Ей было бы плохо».

А я подумал о своей маме. Ведь ей-то не стало бы так уж плохо при виде меня? Или стало бы?

21

И снова шакшука

Утром я встал не на обычные сорок две, а на двадцать пять минут раньше. Решил все-таки довести шакшуку до совершенства, и пусть тот парень в клетчатой рубашке обзавидуется. Правда, готовил-то я по его рецепту, хоть и сильно измененному: в нашем российском холодильнике другой набор овощей, чем в его английском. Ну и шпинат я не очень люблю.

Да, получился шедевр. Жаль, что монпэр не вышел к завтраку. И потом не вышел, когда нужно было выезжать. Мне стало неудобно перед Петей, что я не могу его сегодня подвезти. Вот я и выскочил пораньше. Очень тихо прошел мимо их двери и сломя голову помчался по лестнице, чтобы не ждать лифта и не столкнуться случайно с Петей. Потому что тогда – здравствуй, троллейбус, здравствуй, людская доброта, а я этого второй раз не перенесу. От одной мысли об этом я превращался в свирепого викинга, опившегося настойки из мухоморов (неподтвержденный исторический факт). Мне хотелось орать во всю глотку и что-нибудь жестоко ломать голыми руками.

Я так ускорился, что пешком добрался быстрее, чем обычно на троллейбусе. И подумал: чего я сразу в школу пойду. Купил банку колы и творожный сырок. Сел на скамейку во дворе и стал думать. Не специально, само так получилось.

С отцом мы не ссорились ни разу в жизни. Поэтому я совершенно не понимал, что теперь делать: идти просить прощения, что ли? Но я же не маленький. И потом, это он со мной ссорился, не я. Я вообще ничего плохого не совершал, наоборот, сделал первый шаг к самостоятельности, к своему будущему заработку. А он мне не поверил. И телефон еще отобрал. Поэтому лучше выждать, может, он сам прощения попросит.

В голове быстро нарисовалось мрачное кино: монпэр так и не прощает меня, я убегаю из дома, взяв с собой только камеру и штатив. И комп, пожалуй. Скитаюсь. Потом мне удается прибиться к маленькой, но подающей надежды кинокомпании. Я подметаю пол, подаю кофе, заказываю по телефону такси для режиссера. Никто меня не замечает. Но однажды, когда собираются снимать важнейшую сцену со специально приглашенной из Голливуда звездой, неожиданно заболевает оператор. Что делать? Все мечутся по павильону в панике, режиссер рвет на себе волосы. И тут выхожу я: «А давайте я сниму!» – «А разве ты сможешь?» – «Да! Я уже снимал когда-то…» Делать нечего – и я становлюсь за камеру. Сцена отснята. Когда режиссер начинает отсматривать материал, оказывается, что я снял на редкость хорошо. Он в изумлении жмет мне руку: «Отныне я буду снимать свое гениальное кино только с тобой!» Голливудская звезда отбывает обратно в Голливуд со словами: «Я расскажу всему Голливуду об этом необыкновенном операторе! Гуд-бай, Влад Веревкин, мы еще увидимся!» Первый оператор выздоравливает и увольняется – пусть дальше снимает Влад, у него получится лучше. Следующий свой фильм режиссер снимает уже со мной официально. Потом приходит приглашение из Лос-Анджелеса: звезда сдержала свое слово, и теперь весь Голливуд борется за право поработать со мной… Через десять лет я, прославленный оператор, приезжаю на родину проведать отца. Звоню в нашу дверь, и мне тут же, как будто всё время ждал меня у двери на тумбочке, открывает седой, сгорбленный монпэр. Он заключает меня в свои объятия: прости, сын, как же я был неправ и как я жалею о нашей ссоре! Вот, забери свой телефон! И этот конверт – видишь, я сберег твой первый гонорар! И мы идем на кухню, и я готовлю шакшуку, ведь отцу с тех пор никто завтраков не готовил. И тогда он мне говорит:

– Опа! Влад, ты, что ли?

Оборачиваюсь: Вэл.

– Ты что здесь делаешь?

– Я здесь живу. А ты что здесь делаешь?

– Просто сижу, – мрачно сказал я и метнул пустую банку в мусорку.

– Ты в школу идешь?

– Иду.

– Тогда пошли, – сказал Вэл.

– Классно, что я тебя встретил, – продолжал он. – Есть разговор.

– Да?

– Да. Я вижу, ты всё время с этим новеньким инвалидом возишься…

– Я? Да я…

– Я понял. Тебе его поручили.

– Да, – сказал я. – Всучили буквально. Чтобы я с ним возился.

Это было совсем не так, но Вэлу об этом знать не обязательно.

– Ты уже придумал, как от него отвязаться?

– Зачем? Нет, пока нет.

И добавил зачем-то:

– Я работаю над этим.

Вэл оживился:

– Хочешь, вместе поработаем?

О чем это он? Но я сделал вид, что понимаю его, как никто на свете:

– Я справлюсь. Хотя идея клевая.

– Ну а я о чем? Сможешь сегодня поснимать? Только не вечером, а днем.

– Наверное. Я с отцом в контрах, надо посмотреть, как он.

– Тогда я тебе часа в четыре наберу, окай?

– Окай, – автоматически ответил я, думая только о том, успею ли я после школы поставить камеру на зарядку. О том, что мой телефон лежит где-то, куда его положил монпэр, я не вспомнил.

Точнее, вспомнил, но через секунду.

– Да, кстати, – сказал Вэл. – Мы выложили видео. Я тебе утром ссылку на телефон кинул.

Это была катастрофа.

22

– Объясни мне, что это? Вот такое кино ты смотришь?

Опоздал. Хотя и не выдержал, сбежал домой после четвертого урока: вдруг монпэр уехал на работу, а мой телефон лежит у него на видном месте? Но нет. Пришло сообщение, он открыл ссылку и посмотрел наше видео. Ничего не понял, но разозлился здорово. Я его таким злым вообще никогда не видел.

Понятно, надо делать вид, что я ни при чем.

– Да я не знаю, что там за ролик. Мне друг прислал…

– Почему именно тебе?

– Не знаю я!

– И зачем? Вот скажи, зачем? Чтобы ты порадовался? Или так теперь принято развлекаться у подростков?

– Да не знаю я ничего!

– Не знаешь? Что-то я сомневаюсь, что ты действительно ничего не знаешь!

Я молчал, смотрел в никуда.

– Ты вообще понимаешь, к чему приводят такие вот ролики?

Я молчал.

– А я тебе отвечу. Вот это всё – уголовно наказуемые действия. Покушение на жизнь человека. Суд, колония, сломанная судьба. И судьбы ломаются отнюдь не у тех, кто всё это придумывает. И не у тех, кто вербует исполнителей. А у таких вот ребяток, твоих ровесников.

– Может, это актеры? – вырвалось у меня.

– Вряд ли.

– Да почему? Ты же не знаешь!..

– Профессиональные актеры сыграли бы всё это красиво. И драку бы поставили по законам сцены. Понимаешь? А здесь всё как-то корявенько, как в жизни. И снято криво-косо…

– Нормально снято! – взбесился я. – Человек старался, а ты!..

– При чем тут «старался»? – обалдел монпэр. – Тут человека избивают, а ты рассуждаешь, как это снято! Что у тебя с головой?

– У меня нормально с головой! А ты никому не веришь! Это у тебя с головой не всё в порядке!

– Да просто я разбираюсь в жизни! И тебе не позволю смотреть такие ролики и во всё это ввязываться!

– Почему ты всё время врешь?! – завопил я, уже не контролируя себя.

– Когда это я врал? – возмутился монпэр.

– Да всё время! Ты думаешь, я не знаю, что ты к маме ездишь? И потом напиваешься, и ходишь здесь… пылесосишь…

– Что-о-о-о? – заорал на меня отец. – Что ты несешь? К какой маме я езжу? Я даже не знаю, жива она или нет!

И тут из меня полились слезы. Как будто он снова меня обманул. Я ведь правда думал, что он встречается с мамой. Ну и пусть втайне от меня, зато она где-то есть. А теперь выясняется, что ее, может, и вовсе нет нигде. И нет никакой возможности отыскать, раз уж даже отцу это не удалось.

Я попытался размазать слезы по щекам, но их было слишком много, и я никак не мог их остановить. Поэтому я схватил со стола свой телефон и просто выскочил к себе в комнату. С адским грохотом захлопнул за собой дверь. И снова разревелся – вспомнил, как несколько дней назад гремели у меня за спиной петарды и к чему это привело…

Отец не пошел за мной и не стал продолжать разговор.

Я даже подумал: может, пролежать на диване до вечера и не ходить ни на какую съемку? Ребята поставили к этому видео хештег #справедливость. Но я так и не понял, почему. Точнее, я понял, что это идея будущего фильма и что в конце концов все всё поймут. А пока надо делать свое дело – снимать ролики и получше прятать гонорары.

Вот да. Потом, в конце, отец поймет, как он ошибался: ему, художнику, не удалось отличить действия по сценарию от лайфа. Я так сниму, что ему понравится. И тогда скажу, что это сделал я, его сын, которого он считал ничтожеством.

Комп был включен, когда на почту мне капнуло письмо. Адрес отправителя начинался на kaver. Знакомый какой-то адрес. Но мне совершенно некогда было его читать – позвонил Вэл. Я увидел только, что к письму прикреплена какая-то фотография, и побежал на съемку. Всё равно это спам, наверно.

– Куда сегодня? – я старался всеми силами показать, какой я бодрый и готовый к работе.

– Сегодня здесь будем снимать, – Вэл махнул рукой в сторону торца нашего дома. Окна в ту сторону не выходили, да и машины не парковались, потому что деревья мешали. Место было нехоженое, необитаемое. Да, здесь достаточно тихо, можно снимать.

Я деловито кивнул Вэлу:

– Нормально!

И стал устанавливать штатив.

Мы уже все перемерзли, когда вдалеке показалась одинокая фигура. Ага, вот и наш новый герой! Интересно, кто это будет, что придумали ребята? Какой-нибудь противный мутный дядька? Патлатый сисадмин в наушниках? Фантазия моя сегодня дремала. И еще перед глазами стоял странный хештег #справедливость. При чем тут она? И в чем справедливость, если трое подростков бьют прохожего? Они же не защищают девушку от хулиганов, не требуют извинений от мужика, который нахамил женщине, не мстят обидевшим старушку. Если бы я писал сценарий, я бы обязательно показал сначала, в чем провинились эти люди, которых потом подкарауливают на узенькой тропинке. Надо будет с Вэлом на эту тему поговорить.

– Идет! – Вэл сказал, как команду дал.

Они с Шурком и Маринкой тут же натянули на лица черные балаклавы.

– Возьми! – Вэл протянул мне такую же.

– Зачем?

– Надень! Быстро!

Я послушался. В конце концов, он – режиссер.

Заодно я надел наушники. Я понял, что меня сбивало с рабочего настроя первые два раза. Звуки. Они мешали мне сосредоточиться на картинке, потому что все, по ощущениям, звучали как один большой омерзительный плевок. Но если заткнуть уши, можно думать только о кадре. И главное – потом у меня будет меньше тяжелых мыслей.

Я надел наушники и настроился на свой любимый «Сплин».

Фигурка всё приближалась и приближалась, как-то преувеличенно медленно, и по мере ее приближения я всё больше позволял себе ее узнать. То есть я сразу почуял что-то знакомое – нелогичную пластику, дерганую походку, – но не разрешал себе поверить в то, что действительно узнал этого человека.

И вот он подошел совсем близко. Я оторвался от видоискателя: зачем он здесь? Это ошибка! Надо срочно его увести отсюда!

– Вэл, погоди… – начал я и сдернул наушники.

Но Вэл уже подошел к Пете вплотную.

– Пришел?

– Пришел, – спокойно ответил ему Петя. – Сразу, как ты позвонил.

Значит, нет никакой ошибки? Вот зар-р-раза! Что делать-то? Я потом только понял, что забыл включить камеру. Совсем. Вот так, непрофессионально.

– А ты знаешь, зачем мы тебя сюда позвали? – с угрозой в голосе спросил Вэл.

Я оглянулся. Маринка с отсутствующим видом что-то жевала и копалась в телефоне. Шурок вообще сидел на каком-то ящике.

Но у Вэла вид был безумный. Он явно хотел запугать Петю. Бить его, что ли, собирается, как тех, остальных?

Я совершенно точно знал, что Петя – не актер. И не каскадер, который за небольшие деньги согласился изобразить избитого. Значит, и те люди – они тоже просто люди? Зар-р-раза!

Я осторожно отсоединил вторую камеру от штатива. Придется им пожертвовать – двоих я на себе не вынесу. Хотя… Я соединил три ноги штатива в одну, замахнулся и с силой толкнул Вэла в плечо. Удар получился что надо, он отлетел метра на два и сразу сел на землю, держась за ушибленное место. Или даже сломанное, мне всё равно.

Вэл еще летел, а я уже бросил штатив и схватил Петю под мышки:

– Бежим! Петя, бежим отсюда!

У Вэла был оглушенный вид. Но я понимал, что это ненадолго. Сейчас они все, как в замедленной съемке, начнут играть каждый свою роль.

Вот сейчас он им скомандует, и…

– Тупица! – заорал Вэл. – Я же тебе хотел жизнь облегчить! Хотел очистить нашу территорию!

Это он мне? Ладно, потом разберемся.

Я тащил Петю изо всех сил. «Летела жизнь, мелькали этажи, навстречу тем, кто превратился в тень, летела так быстро и нелепо, горел табак, становился пеплом и падал вниз, куда летела жизнь». Мне кажется, я никогда так не напрягался. Это было, как… Ну, не знаю… Как на войне. Я тащил его в наш двор, где свои, где нет этих отморозков, где Брысик… Нет, Брысика там нет, что это я. Я тащил его и орал что-то, не помню что. «Крутился шар, давая миру шанс. Летело всё, набирая скорость, теряя счет и вырывая с корнем». И мы действительно очень быстро оказались во дворе, хотя до подъезда было еще идти и идти, и тут откуда-то сбоку вдруг вылетела машина, и я подумал: «Не хочу!» Машина, вильнув, ударила нас по касательной, боком, и тут я его наконец отпустил, и он тихо лег на землю – просто стек вниз. А я стоял, задыхаясь, то сгибаясь в три погибели, то распрямляясь во весь рост, и смотрел наверх, на потемневшее зимнее небо, на одну-единственную звезду, которая мерцала из-за закрывающих ее облаков, и дышал, дышал, дышал всем телом.

Я весь превратился в дыхание и оттого немного оглох. Во всяком случае, я не слышал, как из подъезда шумно выбежала обычно тихая Елена Геннадьевна, как она с Сергеем Палычем, одиноко слонявшимся по двору, и еще каким-то соседом поднимала стекшего к моим ногам Петю, как его внесли в подъезд. Зато когда я немного продышался, то понял, что произошло: я спасся, потому что мне очень хотелось жить, а основной удар машины пришелся на Петю, которого мне было не жалко, потому что это был не я. И теперь он наверняка погиб, ведь он такой хрупкий, а я жив и буду жить, и, наверное, буду жить долго. Ноги понесли меня домой, я шел, всё такой же оглохший, и наконец пришел. И прямо в прихожей, не закрыв входной двери, сам стек на пол, превратился в мутную лужу, грязную, бесцветную, отвратительную для всех.

23

Без завтрака

Лучше бы я не просыпался. За окном было еще темно, и надо было вставать, чтобы приготовить хоть какой-нибудь завтрак. Хотя нет, можно еще полежать, ведь сорок две минуты теперь сократились до двадцати пяти, спасибо парню из телевизора.

Хотелось пить.

Монпэр разговаривал по телефону. Он уже не тянул гласные, говорил нормальным человеческим голосом, но шепотом. И почему-то прямо у меня в комнате.

– Ты понимаешь, что это я виноват? Потому что я! Вот именно потому что не знал! Что значит: ничего страшного?! Да, никто не умер! Но это не главное!

Умер. Да. Я вдруг вспомнил всё, что произошло с нами вчера, и как мы бежали, и безумные фары машины, и как я выжил, и как Петя лежал на асфальте…

Теперь меня ненавидят все. От этой мысли я отшатнулся, как от удара, задергался, и монпэр тут же бросился ко мне:

– Проснулся? Наконец-то! Пить хочешь?

Я кивнул, не глядя на него. Он принес стакан воды, и я жадно выпил его до дна.

– Можно еще?

Монпэр побежал на кухню.

Я попытался встать – надо же идти завтрак готовить. И не смог. Отдирал голову от подушки, и голова взрывалась, болела, как еще не болела ни разу в жизни. Это было похоже на то, как если бы на открытую платформу поставили шкаф со стеклянной посудой и на большой скорости пустили бы по рельсам поезд – так всё во мне дребезжало на разные голоса. И кое-что уже разбилось, рассыпалось осколками.

– Лежи! Лежи! Не надо вставать!

От одного простого движения стало ужасно жарко. Почему? Я закрыл глаза. Спросить про Петю? Зачем, если и так всё ясно?

– Завтрак…

– Какой завтрак? – заволновался монпэр. – Ты хочешь поесть?

– Мне же надо готовить завтрак… Двадцать пять минут…

Но отец не оценил, а почему-то испугался и весь сморщился:

– Не надо никакого завтрака! Вечер уже!

Вечер? То есть я совсем немного проспал? Вот почему так болит голова!

– А завтра?

– И завтра не надо! Тебе надо лежать! Спать побольше!

– Я уже спал.

Отец подтвердил преувеличенно бодро:

– Да, ты молодец, заснул богатырским сном! Ведь это ж надо – целые сутки проспать!

Сколько?

– Какие сутки?

– Обыкновенные. Но это нормально. Ты же болеешь. Надо теперь лежать и спать.

Я болею?

Это даже хорошо. Болезнь – уважительная причина, чтобы не думать о Пете и о том, как я встречусь лицом к лицу с Еленой Геннадьевной, что́ я ей скажу и что́ она скажет. Хорошо!

Я еще попил и снова заснул. Была ночь. Монпэр спал на полу у моей кровати, положив руку под голову. Осторожно, чтобы случайно не повернуть голову так, что она опять задребезжит изнутри, я встал. Подошел к окну. Звезда всё так же была видна на темном и глянцевом от мороза небе, но я ее не узнал среди десятков других зимних звезд. Я вообще в созвездиях не очень. Жалко. Надо будет потом разобраться.

Я спокойно смотрел на небо, пока оно смотрело на меня. Но если я мог бы смотреть на него до самого рассвета, то оно, как мне показалось, быстро оторвало свой взгляд от меня. И правда, во мне мало интересного: стоит чел в трусах у окна и неподвижно пялится в одну высокую точку. «Не всё ли равно на глупую рифму, когда на всех парусах по десятибалльной шкале идешь к красивому рифу. Волны поют…» Да и не только с небесной точки зрения во мне нет ничего интересного. С этим тоже надо будет потом разобраться… А сейчас мне ни о чем не думается, я выспал все мысли и чувствую себя приятно пустым. Мне всё нравится и кажется новым.

Я оторвался от неба и посмотрел на наш двор, расчерченный аллейками и тропками, с большой клумбой посередине. Когда-то давно, еще во время войны, в центр двора попала бомба. От ее удара в земле образовалась воронка. И тогда на этом месте решили устроить клумбу. За ней до сих пор всем двором ухаживают. Даже монпэр как-то по весне вскапывал ее по просьбе старшей по дому.

Днем, если смотреть сверху, двор выглядит как гигантское колесо. По аллейкам и тропкам всё время ходят люди: малышня и их родители, собаки, собачники, бегуны, просто жильцы. От этого колесо постоянно движется – ни разу на моей памяти оно не останавливалось. А сейчас, ночью, замерло.

Никогда еще эта дворовая геометрия не казалась мне такой родной, такой теплой. Может, потому, что ни одна душа сейчас не нарушала ее порядка. Хотя… На одном из газонов зашевелилось маленькое черное пятно. Человек? Не похоже, слишком маленький. Да это же…

– Брысик! – заорал я дурным голосом.

Монпэр на полу вздрогнул и проснулся. Посмотрел на кровать, не увидел меня там и вскочил:

– Владик!

– Брысик! – вопил я. – Его надо привести! Он нашелся!

И даже побежал в прихожую обуваться. Нагнулся… и сел на пол.

Отец подскочил ко мне:

– В кровать! Немедленно! Ты с ума сошел!

Но я сидел на полу, мотал головой из стороны в сторону и отказывался вставать. Монпэр попытался меня поднять, но меня трудно было оторвать от земли. Я этот трюк еще в детстве разучил.

– Да что с тобой?

И тут я снова заплакал. Безобразно и неожиданно для себя.

– Бры… ы… ысик! – гундел я, глотая слезы и сопли вперемешку. – Нашелся…

– Я его приведу, – пообещал отец. – Приведу я его. Не волнуйся.

– Сейчас?

– Прямо сейчас. Только тебя в кровать уложу.

Я оторвался от пола и пошел обратно в комнату. А отец, как обещал, помчался на улицу ловить таксика. Когда он вернулся, я почти спал. Но всё же потребовал подробностей. И монпэр рассказал, как Брысик печально сидел на снегу, поджав хвост, как он сначала отнесся к монпэру недоверчиво, не давался в руки, а потом сам подошел и дал себя увести, как радовался разбуженный посреди ночи Сергей Палыч и как он пытался отца отблагодарить, но тот смылся, пока сосед ходил за дарами.

Брысик нашелся! И я теперь чуть меньше виноват.

Спа-а-ать.

24

Монпэр объяснил, что у меня случилось что-то вроде нервного потрясения. Ну и плюс я от него гриппом заразился. Вот и получилось так, что я еще две недели валялся в постели, часто впадая в тяжкий многоцветный сон.

В жизни столько не лежал. Надоело страшно. Но как только я порывался хотя бы ненадолго принять вертикальное положение, появлялся отец и укладывал меня обратно. Он постоянно что-то со мной делал: то подтыкал одеяло со всех сторон, то поил меня отварами, настоями и целебными чаями, то мерил температуру, то просто сидел рядом. Это было самое странное: просыпаешься ночью – в темноте возле кровати сидит монпэр, лицо спросонья разглядеть сложно, но силуэт чернеет на фоне окна, такой привычный, такой… не знаю, единственный, что ли. В этом черном силуэте – вся моя жизнь, он – мой папа, моя мама, мои бабушки и дедушки, братья с сестрами. Мне теперь кажется, что семья – это не когда много народу и все ячейки заполнены, а когда заполнена твоя жизнь, и неважно, сколько в ней родственников – пятьдесят или один. И нет смысла скучать по тем, кого нет и не будет, а нужно быть с тем, кто есть и никуда не денется. В общем, люблю я его, моего монпэра. Какой бы он ни был, всё равно люблю. И я бы его любил, даже если бы он был… не знаю… людоедом. Или волком-оборотнем.

Мне опять захотелось пить, и я встал. Это оказалось легко, гораздо легче, чем во все последние дни. И в сон уже совсем не клонило.

Включу-ка я комп. Что-то я совсем от жизни оторвался, надо понять, чем люди занимались и куда покатился мир, пока меня не было.

На рабочем столе всё еще висела папка «Кино». Я думал сюда скидывать готовые ролики. Сейчас тут лежало два. Удалить их, безжалостно удалить! И из корзины тоже! Я больше этим не занимаюсь. И никогда не буду.

Соцсети меня реально потрясли – на моей стене было множество посланий от одноклассников: «Выздоравливай, Влад!», «Владик, мы по тебе скучаем!» – и смешных картинок. Не ожидал от них. Даже не думал, что кто-то вообще заметит, что меня нет. Нет, это правда круто, когда тебе в нужный момент пишут хорошие слова. Или говорят эти слова – но такого со мной еще не случалось.

Наконец я добрался до почты. Писем особо не было, в основном спам. Но нашлись два, которые я решил прочитать. Первое – от Шурка. Я сначала хотел удалить не глядя, меня прямо затрясло изнутри. Но потом решил глянуть одним глазом. В крайнем случае, можно ведь на него не отвечать.

Шурок был краток:

Влад, привет! Мне очень нужно с тобой поговорить. Можно я приду тебя навестить?

Мне стало трудно дышать. Нет, сейчас отвечать не буду. Общаться с этой компанией не хотелось от слова совсем, но и обрубить сразу эту историю не хватало духу. Из-за них человек погиб! И они должны дорого за это заплатить. Как именно, я еще решу. Вот встану окончательно и решу.

О втором письме я совсем забыл, а ведь оно пришло в тот вечер, когда всё это произошло.

Адрес начинался на kaver. Тема письма: «Тебе надо знать». Текста не было, только два вложения: фотография, отсканированная дважды, с лица и с оборота. На лицевой стороне… Это была моя детская фотография, у меня есть похожие, я себя узнал. Только меня было… двое. Один стоял, другой сидел в кресле. За спиной – шкаф с какими-то матрешками. В руках у того, который сидел, – большая игрушечная собака, она скрывала его почти полностью, и он (я?) весело выглядывал из-за нее. Зато тот, который стоял, был совсем не веселым, смотрел в камеру, как будто играл в «замри-отомри». Один из них – точно я. А другой? Кто это?

На обороте фотографии от руки было написано: «Костик и Владик». И дата съемки. Мне тогда было четыре года, и я себя таким маленьким не помню. У меня ничего оттуда, из дальнего детства, не сохранилось, ни игрушек, ни воспоминаний. Только монпэр. Вот он проснется, и я его заставлю мне всё рассказать. И на этот раз ему не удастся уйти от ответа.

А сейчас я пойду спать. Устал.

– Мне очень, очень надо с ним поговорить! – шептали стены.

– Я не могу ждать! – бормотал потолок.

– Хоть на минуточку! Пожалуйста! – умоляли рожки люстры.

В комнату заглянул отец.

– Проснулся, Владик? Посмотри на меня!

Я уставился на него. Монпэр что-то там увидел и сказал:

– Отлично! Уже совсем хорошо! Влад, к тебе Елена Геннадьевна пришла. Ты как?

Я был никак. То есть я знал, что рано или поздно мы с ней встретимся. Но мне было страшно. Страшно! Страшно!

– Владик, здравствуй, как ты? – Елена Геннадьевна, не дожидаясь конца переговоров, сама уже выглядывала из-за плеча отца.

Отец посторонился:

– Проходите.

– Я ненадолго.

Она села на краешек кресла.

Я молчал. Я болею. Сейчас я закрою глаза, и она исчезнет.

Но я прекрасно слышал ее голос.

– Ты знаешь, я тебе так благодарна!

От неожиданности я широко открыл оба глаза: она – благодарна – мне?

– Ты ведь спас Петю. Он совсем не понимает, что ему надо себя беречь. И очень хочет общаться со сверстниками. Вот он и пошел в ту компанию. Он же ничего не знает о людях. А ты – ты вовремя там оказался, и это большая удача, и ты не прошел мимо, а среагировал как благородный человек… И когда ты вытолкнул его из-под этой машины…

Она заплакала. Я тоже хотел, но не смог. Отсморкавшись, она продолжила на полтона выше:

– И Петя очень ждет, когда можно будет тебя навестить…

Стоп. Сбой логики. Повторите.

– …потому что ему нельзя соприкасаться с носителем вируса, это для него опасно. Он этого тоже не понимает, не хочет понимать… Рвется к тебе… Как только ты окончательно поправишься, он обязательно к тебе заглянет. А пока спрашивает про твой электронный адрес, хочет тебе письмо написать.

Я почти в беспамятстве накарябал ей свой адрес. Жив! Он жив! Выходит, я все-таки не себя спасал, когда на нас наехала машина, а нас обоих! Странно, что я этого совершенно не помню.

Петя писал:

В школе все на ушах из-за этой истории. Мне даже пришлось выступать перед классом и всё им про тебя рассказать: как ты меня спас и как вытащил из-под машины. Тебя все ждут. Выздоравливай и приходи. Вэла, Шурка и Марину вызвали на педсовет, Вэлу и Шурку влепили выговор и поставили их поведение на особый контроль (прикинь, их теперь психолог до дома провожает, а там – домашний арест). Марину хотели из школы исключить, но потом тоже простили. Но она пока в школу не ходит. Говорят, хочет бросить. Француженка просила передать тебе привет и текст. Найдешь во вложении. Очень хочу тебя навестить, но тетя Лена пока не разрешает. А она если чего-то не разрешает, то это серьезно. Так что буду ждать, когда ты выздоровеешь. Это ты попросил своего папу, чтобы он меня до школы подвозил? Посмотрел #не_плачь?

Что-то я в последнее время чуть что – сразу в слезы.

Но когда отец принес мне чай и градусник, я сказал ему твердо:

– Объясни мне, кто такой Костя.

Отец остолбенел на секунду, но быстро нашелся:

– Померяй сначала температуру, потом будем разговаривать.

Но я с силой ударил его по руке с градусником.

– Ты что? Разобьешь же! Ртуть!

Я вдохнул поглубже:

– Кто – такой – Костя? Ты мне можешь сказать?

Отец увидел, что меня всего перекосило, убрал свой дурацкий градусник, сел в кресло и глотнул моего чая.

– Могу. Это твой брат.

25

Если бы моего отца пытали, чтобы выведать, например, сколько танков стоит у границы села, он бы никогда не раскололся. На мои вопросы он стал отвечать только тогда, когда я предъявил ему железный аргумент – фотографию двух детей и игрушечной собаки. Да и то мне удалось вытянуть из него совсем немного: у меня действительно есть брат-близнец, который родился на пятнадцать минут раньше меня, его зовут Костя и он живет с бабушкой. Учится, естественно, на одни пятерки и вообще – молодец.

И всё.

И вообще, монпэру некогда, ему нужно срочно ехать по делам средней важности. Прямо немедленно!

И человек, который две недели сидел, как привязанный, у моей кровати, захлопнул за собой входную дверь. Довольно раздраженно захлопнул, надо сказать.

Ладно. У меня тоже есть дела средней важности. Я открыл ноут, зашел в почту и отправил Шурку ответ: «Приходи ко мне домой».

Оставшись в одиночестве, я вдруг почувствовал в себе дикую энергию. Как будто две недели, пока я валялся в кровати, она копилась во мне, копилась, копилась и стала такой огромной, что я мог бы сейчас сделать что-то реально мощное. Только не знаю что.

Я закрыл глаза и стал представлять, как встречусь с братом. А я теперь с ним обязательно встречусь. Может, подстроить встречу как случайную? Надо только узнать, в какой школе он учится. Или в какую секцию ходит. А вдруг он занимается… не знаю… какими-нибудь бальными танцами? Пляшет, как подорванный, в чешках и костюме со стразами? Что тогда? Тоже ведь проблема – вдруг он совсем не такой, как я?

Не понимаю: мне тогда тоже начать танцевать? Или заставить его бросить танцы и пойти на футбол? Мы же близнецы. Я слышал, близнецы всё делают вместе.

Вот встретимся мы с ним лицом к лицу (смешно), я его узнаю, он меня узнает, и…

Слабо, робко тренькнул дверной звонок. В глазке расплывался оптически растолстевший Шурок с палкой в руке. Он меня запугивать пришел? Посмотрим, посмотрим.

Но палка оказалась моим штативом.

– Вот, – сказал Шурок. – Принес. Ты забыл. Там… Тогда…

– Да, я понял. Идем в мою комнату.

В комнате Шурок встал посередине и так стоял, молча таращась по сторонам. Меня его взгляд обходил, как будто обрезал по контуру. Говорить он явно не собирался.

– Зачем пришел? – мне не очень хотелось затягивать нашу встречу до прихода монпэра. Вдруг отец снова сойдет с ума и начнет поить Сашеньку чаем с тортом. А этот чел недостоин никаких тортов, даже вафельных, самых невкусных.

– Слушай. Я тебе хотел объяснить. Ну… Зачем мы всё это делаем…

– А то я ничего не понял.

– Вот именно, ты не понял! Мы же всё это придумали, чтобы была справедливость!

– Это как?

– Это просто. На самом деле просто. Вот тот мужик, которого мы первым снимали, – ты думаешь, он обычный прохожий и мы его случайно выбрали?

– А вы – не случайно?

– Да, не случайно. Он – отчим Маринкиной подруги из класса. И он ту девчонку бьет, понимаешь?! За плохие оценки или если кто из учителей пожалуется. Просто ненавидит ее, понимаешь? Он ее так довел, что она даже собиралась с крыши прыгнуть! Уже письмо написала, но Маринка узнала и не дала. Сказала: «Мы ему по-другому отомстим». А что? Сил у нас точно хватит…

– И он, конечно, сразу всё понял – за что ему наваляли. Это же просто мордобой был!

– Ну, мы лоханулись. Мы же тоже в первый раз… Мы хотели в конце, чтобы он извинился на камеру. Но как-то забыли.

– Ну ладно. А девушка та? Она тоже монстр?

– Вообще-то да. Монстр. Она в парке отраву рассы́пала для собак. У меня собака поела и умерла. Отличный был пес, никому в жизни ничего плохого не сделал. А она его убила.

– Может, это не она!

– Она, точно. И она не одна такая, их целая группа. Только никто ничего доказать не может. Соседка пробовала жаловаться, но даже дело не стали заводить.

– И тогда вы…

– И мы тогда поняли, что надо ее наказать.

– Как?! – заорал я на него. – Просто навалять ей, и всё – проблема решена? Ты сам не понимаешь, что вы этим ничего не добьетесь.

– Не добьемся, – согласился Шурок. – Но ей хотя бы будет больно. Во всех смыслах.

Шурок замолчал. Потом вздрогнул и продолжил:

– Ты думаешь, их только двое? Посмотри – они вокруг нас, ходят, веселятся, пакостят везде. И им ничего за это не бывает! Кто их накажет? Где тут справедливость?

Мир перевернулся в очередной раз. Получается, это и не актеры, и не совсем жертвы. А даже совсем наоборот – обычные плохие люди. Но Петя?! Петя-то каким боком?

– Это Вэл предложил. Он думал, его на тебя повесили, а тебе не нравится. Типа, предки опять всё за нас решили, посадили тебе пиявку на шею. Он ничего такого не хотел, только попугать. Ты, конечно, правильно сделал, что вмешался. Но немного зря.

– Никто мне ничего не вешал, – взбесился я. – И Петя – не пиявка. Он, может, лучше всех вас. И я больше не буду ничего снимать, так Вэлу и передай.

– Не буду я ничего передавать, – помрачнел Шурок. – Я с ним не хожу. Да кому он нужен? Я сам по себе теперь.

Больше нам не о чем было разговаривать. Но я все-таки спросил:

– И что, ты будешь продолжать всем этим заниматься?

– Не знаю, – задумчиво ответил Шурок. – Не знаю… Мне одна знакомая сказала: от того, что мы наказываем уродов, тем, кто от них пострадал, лучше не становится. Может, она и права. Может, действительно правильнее будет хорошим людям помогать. А эти негодяи пусть сами выплывают…

Штатив напомнил мне о том, что хорошо бы все деньги, которые мне заплатили за съемку, вернуть Вэлу. Но об этом надо поговорить с отцом, а к нему было не подступиться: как он вернулся от своих «дел средней важности», так поел и сразу набросился на телефон. Договаривался с кем-то насчет каких-то артистов – праздник, что ли, готовил? Из кухни раздавался его оживленный голос. Я разобрал отдельные слова: «аниматоры», «цирк», «акробаты».

У меня тоже было одно дело. Типа долг.

Я зашел на страницу, которую вел мой, как теперь выяснилось, брат. «О чем вы думаете?» – интересовалась страница. С чего начать? Я поставил хештеги: к Костиному #не_плачь добавил собственный – #я_не_плачу. Я должен был написать обо всём том, что со мной произошло в последнее время. И объяснить этим ребятам, что в мире, где полно мерзавцев, на самом деле очень много отличных людей. И что мерзавцы иногда кажутся хорошими, а хорошие – мерзавцами. Вот Шурок – он хороший человек? Или Маринка, которая отговорила подругу от самоубийства? Или милая девушка, похожая на белочку?

Я писал и потом удалял целые абзацы. Не хотелось грузить тех, кто станет это читать. Главное, чтобы они поняли: есть люди, которые всегда будут на их стороне.

Я в последний раз перечитал текст и нажал на «опубликовать». За окном уже была густая темнота. Колесо двора замедлялось, прежде чем окончательно остановиться до утра.

Отец всё еще висел на телефоне. Я дождался паузы и встал у него над душой, как он говорит. Он всё еще улыбался особой «телефонной» улыбкой. И смотрел на меня счастливыми большими глазами.

Я никак не мог переварить слова Пети о том, что монпэр подвозил его до школы все эти дни.

Но он тут же переключился в режим сиделки:

– Ты почему босой? Ты как себя чувствуешь?

– Нормально я себя чувствую. Пап… – я замедлился, прежде чем атаковать. – Пап, я хочу познакомиться со своим братом. Можно?

– Можно, – просто сказал он.

26

Пироги моей бабушки

– Послушайте, прекратите немедленно! – Монпэр говорил громко и очень строго. Со мной он такого вообще никогда себе не позволял. – Вы понимаете, что праздник организован для ребят? Не надо никаких дурацких инициатив! Не надо никого строить! У нас здесь не парад достижений! Уверяю вас, главврач найдет место, где ему встать!

Прошла только неделя, а всё так изменилось. Сегодня я ночевал дома у своего брата Кости. Не скажу, что выспался, зато мы с ним наговорились по самые уши.

Всё, что касается жизни моего брата, очень непросто. Я даже представить себе не мог, что такое бывает. Ну, то есть недавно начал догадываться, что не все люди здоровы, не все укладываются в спортивные нормативы. Мне раньше казалось, что, если человек не может бежать быстро (или совсем не может бежать), значит, он – ленивая свинья. Любит поесть и не любит двигаться. А на самом деле среди нас множество людей, которые просто физически не в состоянии сделать всё то, на что способен ты. И дело тут не в тренировке и не в достижениях. Они просто не могут. Никак. И никогда не смогут. Вот это и было самое противное – я не мог сказать своему брату Косте: «Да ладно тебе, чувак, не кисни, я тебе помогу, мы всё преодолеем», – всю эту ерунду из телевизора. Потому что он никогда не встанет со своего кресла, и он знал об этом лучше меня.

– Ты Костя? – тупо спросил я его, когда мы встретились в первый раз. Ну, то есть в первый раз за последние десять лет.

Дома я репетировал длинную бодрую речь. Для этого я даже прочитал статью одного гения ораторского искусства, который тренирует политиков, чтобы они не стеснялись публичных выступлений. Сначала – пошутить, потом – расположить к себе, потом перейти на полтона ниже, взять доверительный тон. И что в итоге?

– Ты Костя?

Наверное, это из-за бабушки. Когда я вошел к ним в квартиру и мы с бабушкой друг друга увидели, то как-то диагонально качнулись друг к другу, но я так и остался в диагонали, а она всего меня обхватила, сжала, обдала теплом. Я не помню, чтобы меня кто-нибудь когда-нибудь обнимал. А тут – целая бабушка!

Вот я и затупил:

– Ты Костя?

Никакими танцами он, конечно, не занимался. Хотя я предпочел бы любые танцы, только не это. Только не думать, что я играю в футбол, а он – никогда не сможет. И что я могу в любой момент пойти куда угодно, а для него это целое путешествие.

В общем, наши родственники тактично оставили нас наедине. Дверь закрылась, я сел, и мы тупо замолчали. Лицо у него было мое, но… не знаю… как-то лучше моего. Я сидел и думал, что, наверное, я ему совсем не понравился.

А потом он вдруг говорит:

– Ты умеешь кататься на перилах?

Он оказался классным чуваком, мой брат. Но даже если бы он оказался обычным, каких много, это ничего не изменило бы, потому что это был такой кайф – повторять про себя: «Мой брат. Мой брат. Мой брат», и еще миллион раз: «Мой. Брат».

Но он по правде был классный.

Я рассказал ему про Петю, а он мне – про своего друга Алексея. И про то, как они затеяли страницу с хештегом #не_плачь и праздник в больнице. И что монпэр взялся организовать культурную программу (вот почему он целыми днями висел на телефоне). И что это к ним с бабушкой, а вовсе не к маме он приезжал раз в месяц, а потом пил коньяк и пылесосил всё вокруг. И что праздник будет уже в эти выходные и я, конечно, приглашен.

Вот там-то, на лужайке, и произошла битва монпэра с санитаркой. Уже заиграли музыканты, уже затрепетали на ветках воздушные шарики, а угрюмая толстая женщина всё пыталась расставить детей ровными рядами и заодно расчистить лучшее место для главврача. Потому что ей казалось, что главврач – он везде главный, даже на празднике для детей. Ну, монпэр и бросился в бой.

Санитарка даже не обиделась на «дурацкие инициативы». И не позвала охранника. Тихо отошла в сторону, чтобы не мешать празднику.

И стало хорошо.

Пока я катил брата на лужайку, нас постоянно кто-то останавливал. Незнакомые люди тормошили меня, некоторые даже обнимали. Костя только и делал, что объяснял, кого мы встретили на сей раз: например, дядю Игоря, папиного школьного друга, или Валерия, жениха нашей бабушки. А что? Бабушка у нас оказалась очень симпатичная – стройная, с кудряшками. Пока я у них гостил, она закормила меня потрясающими пирогами – нет, больше чем потрясающими! Это были неповторимые, божественные пироги! Но есть их я больше не мог. Оно и понятно: Костя все эти годы тренировался в их поедании (хотя он совсем не толстый), а я еще не привык.

И тут перед нами возникло облако из воздушных шаров. Из облака выглянуло самое прикольное лицо из всех девчоночьих лиц, которые я когда-либо видел.

– Юля, познакомься, – сказал Костя. – Это Владик, мой брат.

Мне вдруг показалось, что я вижу девушку в первый раз в своей жизни. Она для меня была как Ева. А я – не Адам, конечно. Может, какая-нибудь зверушка, типа лемура… Короче, пялился на нее, как дурак.

У нее глаза… Непонятные, сложные, такие не опишешь словом «голубые» или «карие». И вообще про таких девчонок, как Юля, не пишут в книжках. Писатели ведь любят всё необычное: чтобы коса в кулак толщиной, или глаза как звезды, или брови как птичьи крылья. А в Юле не было ничего особенного: ни косы, ни бровей. Да мне бы и не хотелось про нее в книжке читать. Я бы на нее просто смотрел и смотрел…

Сам себе не верю, что еще недавно моим девизом было «Без баб».

Костя увидел какого-то своего знакомого, крикнул, что скоро вернется, и оставил нас вдвоем.

Это, наверное, было невежливо, но я бы тоже сейчас с удовольствием встретил знакомого и бросился бы с ним здороваться. Как назло, все знакомые будто сквозь землю провалились. Их и так было не очень много. Разве что Татьяна – но она по горло занята, разносит всем еду на тарелочках. Петю Елена Геннадьевна не пустила тусоваться с нами – то ли она боится теперь его со мной отправлять, то ли действительно боится, что в больнице он подхватит какую-нибудь заразу. Покажу им потом фотографии, может, в следующий раз получится вытащить Петю.

Я протянул Юле свою тарелку с маленькими разноцветными кексиками, которыми здесь всех угощали. Пусть лучше жует, чем просто молчит. Всё равно я после бабушкиных пирогов ничего съесть никогда не смогу.

– Спасибо. Вы так похожи с Костей, – сказала она.

– Мы же близнецы, – кивнул я.

– Да, точно. Просто я не знала, что у Кости есть брат.

– Я сам не знал.

– Как это? Разве так бывает?

– Вот так. Бывает.

– И вы только сейчас познакомились? Как в кино?

– Я не знаю, как в кино, – мрачно ответил я.

Я – гений общения! Никто бы не смог всё испортить так быстро, как я!

Но тут из ниоткуда появился монпэр. И началось:

– Юленька!

(С ума он, что ли, сошел? Откуда все эти уменьшительно-ласкательные суффиксы? Совсем он у меня одичал.)

– Юленька! Приходите к нам в гости! Влад отлично готовит. Он у нас мастер по завтракам. Блинчики, сырники, омлеты – это всё к нему! Он даже шакшуку освоил! Слышали о таком блюде?

– Костя тоже классно готовит, – сказала Юля. – Он меня угощал… Капкейком…

И почему-то жутко покраснела.

Я не специалист по праздникам, но то, что затеял мой брат, – это было здорово. Я же видел, какими невеселыми они шли сюда – и дети, и их родители, и разные там медсестры. Но прошел час, другой, и они буквально светятся от счастья. И такими их сделали не таблетки, не уколы – дрессированные собачки, клоуны, акробаты на ходулях, небольшой оркестрик, воздушные шары и вкусные пирожные. Наверное, в их жизни совсем не бывает таких дней.

Мне захотелось тоже сделать что-то для своего брата – необычное, грандиозное, как фейерверк, как молния в грозу, как волна на стадионе после забитого мяча. И я обязательно что-нибудь такое сделаю. Может, кино сниму, на этот раз правильное. Но пока что я был пуст – у меня ничего не было, что бы я мог ему отдать.

Тогда я подошел к Косте и сказал:

– Идем со мной.

– Куда? – немного удивился он.

– Там увидишь.

Я повел его в лечебный корпус. Сам я в нем уже был сегодня, когда искал туалет. Здание корпуса построили, наверное, сто лет назад, а потому тут сохранились всякие финтифлюшки – на потолке, на дверях. Но в первую очередь бросалась в глаза лестница – широкая, с массивными деревянными перилами, покрытыми лаком.

– Стой здесь, – сказал я брату, а сам помчался на самый верх лестничного пролета.

И уже оттуда крикнул:

– Смотри!

Я вскочил на перила и заскользил вниз на экстремальной скорости. Ни затормозить, ни как-то повлиять на свой полет я не мог. Это была жуткая жуть. Но и крутейшая круть одновременно. Я балда, конечно. Даже не подумал о том, как буду приземляться. Главное – не рухнуть на Костю. Хотелось показаться сейчас брату таким, как ему мечталось, в полете. Ведь мы ужасно похожи, и со стороны можно подумать, что я – это он.

А-а-а! Точно разобьюсь!

Я эффектно приземлился на обе ноги, как те птицы, которые отлично летают, но по твердой земле ходят еле-еле. Стоять! Держаться!

Но я, конечно, не удержался, по инерции пробежал вперед и неплохо припечатался к стене.

Но это было совсем неважно.

Монпэр часто говорит про закон компенсации. Если с тобой происходит что-то мегахорошее, – до того классное, что ты сам удивляешься: это всё мне? – то потом обязательно произойдет что-то плохое. Чтобы ты не задавался и чтобы не нарушать равновесия в мире. Но зато и наоборот, если тебе на плечи упало что-то реально отстойное, то оно будет компенсировано чем-то топовым. Потому что таков закон: одно тянет за собой другое.

Ну и ладно. Пусть произошло то, что произошло. Я этого никогда не смогу забыть. Но, наверное, в жизни вообще не нужно ничего забывать. Иначе не сработает закон компенсации. И вот это – по-настоящему справедливо.

– А помнишь, – вдруг сказал Костя, – ты, когда маленький был, мечтал о розовом синем попугае?

К чему это он?

Мы как раз выкатились на крыльцо корпуса.

– Смотри!

В центре лужайки стоял дрессировщик. На плече у него сидела огромная мощная птица. Точнее, огромный мощный птиц – попугай необычной окраски, то ли ярко-синей, то ли розовой. Его перья переливались, меняли цвет, а он смотрел на всех нас умными глазами, наклонив голову, и мы, наверное, сами казались ему каким-то забавным и разношерстным цирком – такие разные и немного комичные со своими дурацкими мыслями.

По закону компенсации выходит, те тошнотворные видео притянули меня к Пете. А потом к Косте. К бабушке. Да. Получается так.

Дрессировщик свистнул, попугай расправил крылья и стремительно сорвался с места. Он нарезал быстрые круги в воздухе, едва не касаясь крылом наших голов, и это выглядело здорово и очень красиво. Синий и розовый, он был моей детской мечтой, в разлуке с которой я жил так долго и которая вернулась неожиданно, чтобы мелькнуть – и стать лучшим файлом в моих воспоминаниях.

Попугай летал и летал, а я смотрел на него и точно знал, что теперь я всё буду делать по-другому: изучу созвездия, сниму кино, избавлюсь от любых страхов. Ведь мой брат – он ничего не боится.

Свяжи мои нити узелком, время поездов ушло по рельсам пешком, время кораблей легло на дно, и только ветер, только ветер над нами, только ветер и тростник, всё, что я хотел узнать, я вызнал из книг, всё, что я хотел сказать, – не передать словами…

Примечания

[1] Only – только (англ.).

Content

Наталья Вишнякова
Не плачь

Костя #не_плачь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Марина Григорьевна #бабушка

Юля #хорошие_и_плохие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Петя #не_плачь

Влад #я_не_плачу

1 Болгарский омлет

2

3 Оладьи с сыром

4

5 Много воды, овсянка, кетчуп, горчица, хрен

6

7

8

9

10

11

12

13

14 Блины со сгущенкой

15

16

17 Шакшука

18

19

20

21 И снова шакшука

22

23 Без завтрака

24

25

26 Пироги моей бабушки

Примечания