Эшколь Нево

Пропавшие в Эдеме

© А. Л. Полян, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Дорога Смерти

Мой адвокат говорит, что, даже если мы решим врать под присягой, нужно помнить, в чем именно заключается правда. И что лучше всего записать для себя, как именно все было на самом деле. А дело было так.

* * *

Никогда раньше мне не приходилось видеть в газетах сообщение о смерти и фотографию человека, с которым я был лично знаком. Да, знаю, что в этой стране такого не бывает. Ведь со всеми нашими войнами и операциями рано или поздно на первой полосе газеты ты увидишь фотографию человека, с которым вместе учился в школе. Или служил в армии.

Но нет. Как-то мне удалось дотянуть до середины жизни и не испытать ничего подобного. Может быть, именно из-за этого меня так сильно бросило в дрожь. Обычно говорят «дрожь», когда не получается подобрать более подходящего слова, на самом деле у меня похолодели лопатки. И копчик. Я весь похолодел, глядя на маленькую фотографию, которая была даже не на первой полосе, а на одной из последних, рядом с некрологами. Смотреть второй раз не было нужды. Это он. Тогда, в Ла-Пасе, мы провели вместе всего несколько часов, но его лицо врезалось мне в память. Точеный нос. Глаза – даже на черно-белом снимке в газете было видно, насколько они светлые. Бородка – на вид как будто монашеская.

В краткой заметке под фотографией сообщалось, что Ронен Амиров, двадцативосьмилетний израильский турист, погиб в аварии на Дороге Смерти в Боливии, во время медового месяца. Его велосипед, как там было написано, не удержался на дороге и упал в пропасть. Его жена, Мор Амиров, находилась рядом и вызвала помощь, но, когда спасатели приехали, им ничего не оставалось, кроме как констатировать смерть. Тело отправлено в Израиль. Похороны состоятся в ближайшие дни.

Плакать над этим объявлением я не собирался. В тот момент у меня в жизни были гораздо более существенные поводы горевать, чем смерть этого парня, – тем более что я едва его знал. И вообще, я редко плачу. Я плакал, когда родилась Лиори – точнее, когда ее впервые положили на меня. Плакал в первую ночь без Лиори, в новой квартире, когда мы говорили с ней по телефону и она попросила меня прийти к ней во сне. Вот, кажется, и все.

Может быть, каждый раз, когда мы плачем, явным становится все, что раньше было скрыто. Как налоговая квитанция, которую тебе присылают раз в год.

Так или иначе, спустя несколько дней якобы-колебаний – таких, когда в душе ты уже все решил, – я поехал на шиву[1]. Но, только выбравшись из тель-авивских пробок и выехав на автостраду, я заметил, как волновался, перед тем как снова увидеть Мор из Ла-Паса.

Дурацкое слово – «волновался». Всякий раз, когда я провожу семинары, в конце люди говорят мне: ах, было так волнительно. И чем чаще я такое слышу, тем меньше это меня волнует. Скорее я был… взбудоражен. Вот это слово я ищу. Чем ближе к цели, тем более взбудораженным я был. Живот у меня свело, как после тренировки. Мысли будто утягивались в открытое окно. Музыка, которая лилась из радио, влетала в одно ухо и тут же вылетала из другого. И все ярче мне вспоминалось, как две недели назад Мор неожиданно ночью пришла ко мне в комнату.

* * *

Она заговорила со мной на улице. Спросила по-английски с израильским акцентом, не знаю ли я, как пройти в кафе-мороженое Хуана. На секунду я задумался, не поддержать ли игру, ответив по-английски, но что-то в ее взгляде, видимо, подействовало на меня сразу же. Я ответил ей на иврите, что как раз иду туда и они с ее другом могут составить мне компанию.

У нее загорелись глаза, она дотронулась до моего плеча – украдкой, двумя пальцами, быстро, как электрический разряд, и сказала:

– Израильтянин? Ничего себе. Никогда бы не подумала, с твоим-то ростом.

– Да, – сказал я. – Знаю. Многие так говорят. И я не совсем… в подходящем возрасте. В смысле, для путешествия после армии[2].

– А что? Сколько тебе лет?

– Тридцать девять, – признался я.

– Тебе столько не дашь, – отрезала она. В ее словах не было флирта. Просто факт.

Ее друг, который до этого момента молчал, протянул мне руку.

– Ронен, – сказал он официальным тоном, который как-то не подходил для бэкпэкеров[3].

– Омри, – сказал я и протянул руку в ответ. – Приятно познакомиться.

– А я Мор. Привет! – сказала она. Ее рука осталась прижатой к телу.

– У нас тут свадебное путешествие, – сообщил Ронен и приобнял ее.

Не только приобнял, но и прижал к себе, как будто говоря: она моя.

– Поздравляю, – сказал я и улыбнулся, стараясь, как семейный психолог, смотреть сразу на обоих, не задерживаясь взглядом на одном из них.

– А ты? – поинтересовалась Мор, когда мы отправились в путь. – Что ты тут делаешь «в неподходящем возрасте»?

– У меня путешествие после развода, – ответил я.

– Вау, – покосилась она на меня. – Оригинально!

Ронен ничего не ответил. У него была острая бородка, хорошо подстриженная, он недовольно ее поглаживал. Как будто мы нарушили какое-то неписаное правило вроде «не разговаривать на ходу».

Потом в кафе он заказал ванильное мороженое. А она сначала попросила попробовать несколько видов и в конце концов выбрала карамель. Потом я тоже сделал заказ и расплатился, говоря по-испански. Уже неделю я изучал язык, и мне нравилось перекатывать во рту непривычные слова.

– Как красиво ты говоришь! – Мор повернулась ко мне с ложечкой мороженого в руке.

– Это не бином Ньютона, я здесь учусь на курсах, – ответил я.

– И тем не менее, – сказала она и улыбнулась.

В ее улыбке не было ничего особенного. Больше всего она напоминала мне улыбку старшеклассницы женской религиозной школы. Скромная. Стыдливая. Вообще, если бы в тот момент меня спросили, я бы с уверенностью ответил, что она религиозна. Или была такой в прошлом. Большие сережки. Преувеличенная жизнерадостность. Кудри собраны под платок. Толстовка и шаровары. Как-то я проводил мастер-класс в религиозной школе в Кармиэле, и девушки там выглядели именно так. А с другой стороны, было что-то такое во взглядах, которыми она меня одаривала, когда Ронен не видел. Что-то смелое, почти отчаянное, но в рамках. Голод, что ли. Вот это слово я искал. Ее взгляд был голодным. Чего именно ему не хватало? Об этом я пока не знал.

Мы принялись за мороженое. Сколько времени нужно, чтобы съесть мороженое? Пять минут? Десять? Даже мороженое она облизывала, как царская дочь, которая величава в покоях своих[4]. Аккуратно, с чувством меры, кончиком языка, не обходя вниманием ни одной стороны конуса.

Мы вели праздный разговор путешественников. Точнее, мы с ней разговаривали, а Ронен сосредоточенно, как исследователь, смотрел на свое мороженое, будто пытался рассчитать алгоритм, управляющий темпом его таяния.

Мор сказала: мы начали в Боливии, а теперь в раздумьях, куда бы поехать дальше. Я сказал, что слышал много рекомендаций о Перу. Она сказала: да. Но в ее голосе сквозило сомнение, как будто она не была уверена, что рекомендации других имеют для нее практическую значимость.

– Сколько у вас времени? – спросил я.

– Полтора месяца.

– Очень завидую.

– Почему? А сколько времени у тебя?

– Максимум две недели, – ответил я, – больше не смогу. Из-за дочки. Меня и так раздирает от тоски по ней. А еще есть работа. На самом деле даже две недели – это слишком.

– Вау, – сказала она, бросила на меня еще один голодный взгляд и положила голову на плечо Ронену, как будто закапываясь туда, – было видно, что это движение она делала уже тысячи раз.

А он все смотрел на тающее мороженое. И молчал.

* * *

Потом они вдвоем проводили меня до хостела. Точнее, они хотели добраться до Рынка Ведьм, а это было по дороге.

Я остановился на тротуаре, рядом с открытой входной дверью.

Мор сказала: тут очень красиво. И встала на цыпочки, чтобы увидеть, что там за моим плечом, будто заглядывая за стену запретного города.

Я тоже кое-что подглядел – посмотрел на полоску кожи, которая открылась, когда ее толстовка немного задралась наверх, – и сказал:

– Внутренний двор красивый, комнаты так себе.

А Ронен сказал – это был первый раз, когда он обратился ко мне:

– Ладно, так… мы точно еще встретимся в центре.

Я сказал: да.

И все. Ни объятий, ни поцелуев в щечку, ни любопытных взглядов, ни внезапного поворота кудрявой головы после прощания. Ничто не намекало на то, что случится дальше.

* * *

На перекрестке Кабри[5] я повернул направо.

Судя по указателю, до их поселка оставалось пятнадцать километров.

Я подумал, что картонных табличек с нарисованными стрелочками и подписью «на шиву» не бывает. Только «на свадьбу».

И притормозил. Я ехал по автостраде со скоростью всего семьдесят километров в час, как будто пытаясь отсрочить прибытие. Или выиграть время для воспоминаний.

* * *

В дверь моего номера в хостеле постучали вскоре после полуночи. Я как раз поговорил по видеосвязи с Лиори – она рассказывала, что вчера на перемене снова была одна, и спросила, не делаю ли я в путешествии чего-нибудь опасного, а я успокоил ее: нет, вовсе нет, – и предложил сыграть в битбокс[6] по телефону; поднес, как всегда, кулак ко рту, чтобы дать основную тему, и мы стали придумывать рифмы к ее имени: Лиор-Лиор, вот какой в тебе задор, в жизни есть всегда простор, ты всем бедам дай отпор, – но не успели мы войти в ритм, трубку взяла Орна и сказала, что они опаздывают в школу, а девочке еще надо причесаться; и тогда мы с Лиори приблизили губы к экрану и громко чмокнулись. Потом я лег в постель, утомленный от усилий изображать ради нее, что мне весело, и подумал: ну а чего ты ожидал, идиот, что в тридцать девять лет ты сможешь путешествовать без забот, как после армии? Взял книжку Сэлинджера – я настоял, чтобы после развода она осталась у меня, – «Выше стропила, плотники» – и стал читать с того места, где остановился прошлой ночью.

Я люблю ритм повествования Сэлинджера, и поначалу стук в дверь органично соединялся с этим ритмом. Но потом было несколько секунд тишины – и стук возобновился, на этот раз сильнее, чем раньше. С синкопой. Я открыл, на пороге стояла она. Девушка из кафе-мороженого. В лосинах и обтягивающей клетчатой рубашке – совершенно светский вид. Можно войти, спросила она и прошла мимо, не дожидаясь ответа. До меня донесся запах волос, недавно вымытых. Запах женщины. Я спросил ее, не хочет ли она чего-нибудь выпить, и тут же извинился: у меня в комнате толком ничего нет. Просто я привык предлагать гостям выпить, сказал я и вдруг вспомнил: а, секунду, у меня есть вода.

С удовольствием, ответила она. Я протянул ей бутылку. Она стала жадно пить – так прикладываются к бутылке пива, чтобы набраться смелости, а потом присела на краешек моей кровати и сказала: можно у тебя кое-что спросить?

Да, конечно, ответил я. И тоже сел на кровать, но подальше от нее. Что-то в ней говорило: ближе не надо. Я прислонился спиной к стене и вытянул прямые ноги, но не слишком сильно. Следил, чтобы мои стопы не коснулись ее бедер.

Она заправила волосы за уши, так что стали видны ее сережки, и только потом повернула голову ко мне и спросила:

– Ты знал заранее?

Мне показалось, что я понял, о чем она. И все же, чтобы выиграть время, я притворился дурачком:

– Знал заранее о чем?

– Что у вас не получится, у тебя и… твоей жены. То есть… до того как вы поженились или хотя бы в первый год после этого – было заметно, что?..

– Слушай, ну… – прошептал я. И осекся. Я понятия не имел, что сказать.

Тогда она встала и начала ходить по комнате. Комната была маленькая, так что свободного места оставалось немного. Раскрытый чемодан, письменный стол, корзина для бумаг, свободный простенок, две пары ботинок на полу, одна из них покрыта засохшей грязью. Она ходила между всем этим, ее щеки покраснели, сережки прыгали, она двигалась завораживающе – это было похоже на танцевальное шоу. Танец растерянности. Она собирала волосы и снова распускала, взяла с моего стола ручку и стала нажимать на кнопку, кружилась на каблуках и чуть не налетела на чемодан, но в последнюю секунду обошла его, подтягивала рубашку наверх и ритмично похлопывала себя по лосинам, как будто отбивала ритм для своего танца, и между делом говорила, обращаясь то ко мне, то к себе самой: я очень извиняюсь, мне не стоило приходить сюда, что это вдруг я свалилась тебе на голову посреди ночи, ты ведь вообще со мной незнаком, забей, забудь, я сейчас уже уйду, ох, как стремно…

– Не уходи, – попросил я.

Она прекратила ходить по комнате. Села. Скрестила руки. Не глядя на меня. У нее были красивые пальцы. Фиолетовый лак подходил по цвету к рубашке.

– Это долгая история, – сказал я.

– Да. – Ее губы сложились в нерадостную улыбку. Она уставилась на мои кеды.

– И… я не хочу вываливать перед тобой все. Поэтому я не ответил прямо.

– О’кей. Я уж думала, что напугала тебя.

– И… Все еще слишком свежо. Я до сих пор не могу взглянуть на это со стороны.

– Когда вы вообще расстались? Это… ничего, что я спрашиваю?

– Три месяца назад.

– Действительно свежо, – сказала она и снова отхлебнула воды. Глоток поменьше.

Я взял у нее бутылку и тоже сделал глоток.

– Думаю, что… нет, знаешь что, нет, я не знал заранее, – сказал я.

Мор медленно кивала, и мне показалось, что так она выражает свое разочарование.

– Но это не значит… что нет вещей, которые понимаешь только постфактум.

– Например что? – Она повернулась ко мне всем телом.

– На-при-мер, – я растягивал слова, чтобы выиграть время для размышления, – ну, вот поскольку сейчас я путешествую, я вспомнил кое-что, что произошло с нами во время путешествия после армии.

– А куда вы поехали?

– Мы долго колебались: то ли поехать в Австралию, то ли на Восток, и в конце концов выбрали Восток – денег было маловато. И вот как-то утром я просыпаюсь в гестхаусе в Дхарамсале[7], вижу, что ее в кровати уже нет, иду на завтрак и обнаруживаю ее там: сидит в одиночестве, со скорбным лицом. И не успеваю я заказать у стойки кофе – она выпаливает: надо было поехать в Австралию. Почему? Выясняется, что за завтраком она сидела с каким-то Крокодилом Данди[8], который заливался соловьем про австралийские пустыни, и теперь она не может отойти от впечатления. Но, любимая, говорю я ей, над тобой Гималаи, у твоих ног – самая красивая в мире долина…

– Там правда красиво. Я видела фотографии.

– Вот именно! Так я сказал ей: ну сейчас-то уже какая Австралия? А она уперлась: надо было поехать в Австралию, Омри.

– И это был тревожный звоночек?

– Тогда я этого не понял. Но постфактум… Она всегда была недовольна. Работой – неважно, что это была за работа. Домом, в котором мы жили, – неважно, какой это был дом. Воспитательницей Лиори. Учительницей. Ей всегда казалось, что лучше там, где нас нет. У нас была дежурная шутка, что я – единственное, что она не меняет.

– А в конце случилось именно это.

– Не совсем.

В этот момент, насколько я помню, Мор уже лежала поперек моей двуспальной кровати. Ее поза выигрышно подчеркивала красоту фигуры, но казалось, что она этого не осознает. Что она не нарочно.

– В каком смысле «не совсем»? – спросила она. И оперлась подбородком на согнутую ладонь. Посмотрела на меня так, как будто каждое слово, которое я сейчас произнесу, будет наделено для нее невероятно важным смыслом.

– Отношения – это вроде как… джунгли, – ответил я. – Все переплетается, и трудно понять, где причина, а где следствие. Проще всего обвинить другого. Но это вранье. Я виноват… я был виноват в этом не меньше. Нужно научиться жить вместе с человеком, который почти все время недоволен. И я отдалился от нее, как будто недовольство заразно. Было и другое, о чем нельзя было знать заранее. Наша дочь… ну, скажем так, она… очень чувствительна. Входит в один процент самых чувствительных. И… мы оба менялись, каждый шел в свою сторону, и… не знаю, может быть, прожить пятнадцать лет вместе и не убить друг друга – это уже достижение, а не провал? Сорри, ты наверняка ищешь четких ответов… а их у меня пока нет.

– Ничего страшного, ты мне очень помог, – сказала она и посмотрела мне прямо в глаза.

– Правда?

Я немного распрямил ноги, и теперь мои шерстяные носки едва не касались ее тонкой талии.

– Правда-правда.

Мы помолчали, глядя каждый на свою точку на стене. И я подумал: как странно и красиво, что мы едва знакомы – а у нашего разговора уже есть свой ритм. В том числе и у этого молчания. Оно наступило как раз вовремя.

И еще я подумал, что после развода встречался с таким большим количеством людей – учеников, друзей, коллег, два раза даже ходил к психологу – и ни с кем из них не испытывал этого редкого чувства: сейчас на свете есть только я и этот человек.

И я подумал, что у Мор пухлые щеки и что, может быть, я единственный мужчина на свете, кому такие щеки кажутся сексуальными.

– Не знаю, что еще тебе сказать, – произнес я спустя четыре такта. – На самом деле мне еще почти ни с кем не приходилось обсуждать развод. Так – точно нет.

Мор снова подняла на меня глаза. Ее взгляд был теплым, но не до конца понятным. Она не придвинулась ко мне ни на миллиметр и продолжала почесывать ногтями свои лосины – такое впечатление, что скорее это был тик, а не настоящий зуд. Да, и еще: хотя она и лежала поперек кровати, но так и не сняла обувь. Она болтала ногами, свесив их с кровати сантиметров на двадцать.

Я подумал, что, если она разуется, это будет знак. Но я не был уверен, что хочу, чтобы она разулась. Существуют фантомные боли – их чувствуют солдаты там, где у них ампутировали часть тела, – так вот, мне казалось, что после развода у меня фантомная моногамия: я знал, что должен наслаждаться своей новообретенной свободой, но ни разу еще этой свободой не воспользовался. Проведя пятнадцать лет с одной женщиной, я не мог даже вообразить себя в интимных отношениях с другой. Это меня даже напрягало. Я не был уверен, что физиологически у меня все получится.

Наконец – весь ее визит продлился не более часа – Мор встала с кровати и сказала:

– Мне пора возвращаться, Ронен может случайно проснуться.

– Погоди-ка. – Я вскочил за ней. – Ты не расскажешь мне, откуда вдруг взялись все эти вопросы?

– Не могу, – сказала она.

– Так нечестно.

Я надул губы, как обиженный ребенок, а она сказала:

– Сорри, – и улыбнулась, но тон ее был серьезным. – Это для меня равносильно измене.

– О’кей. – Я сложил перед собой руки и поклонился по-японски. – Тогда… был рад тебе помочь. – А когда ее рука коснулась ручки двери, я все же осмелился: – Можно сказать тебе еще кое-что?

– Да, – ответила она.

– Пальцем в небо – ну, если что, ты просто подумаешь, что я говорю глупости, но путешествие – это… исключительное обстоятельство. Некоторые люди раскрываются с хорошей стороны, а некоторые…

– Я знаю, – сказала она. И ее глаза увлажнились. В мгновение ока. Обычно глаза наполняются слезами постепенно, но у нее это произошло очень быстро. Она отвернулась к двери, чтобы скрыть от меня слезы, а потом вдруг развернулась, сделала два быстрых шага по направлению ко мне, встала на цыпочки и поцеловала меня.

* * *

На шиве я не сразу ее увидел.

Дом был полон желающих утешить, которые скучковались в две группы: одна собралась в гостиной – шесть-семь седовласых гостей вокруг стоявшей женщины, очевидно мамы Ронена, а вторая – около кухни: четверо-пятеро молодых людей, один из них поддерживал девушку с прямыми волосами, которая выглядела так, будто вот-вот заплачет.

Между гостиной и кухней стоял рояль, крыло его было поднято, как будто кто-нибудь прямо сейчас сядет за него и сыграет или играл на нем раньше, до моего прихода, а рядом с роялем – камин, в котором потрескивал огонь. И все пространство было наполнено таким гулом, какой бывает только на траурных церемониях. Грустные приглушенные голоса, среди которых то и дело прорывался голос погромче, как будто один скрипач начинал играть соло.

Мне подумалось, что гостям надо было раздать такие записки, как на свадьбах, чтобы ты мог найти дорогу к столу, где сидят твои близкие, а если ты ни с кем не знаком, то к столу для одиночек…

И тут навстречу мне вышел Ронен Амиров.

Точнее, молодой человек, который вышел мне навстречу, был так похож на Ронена Амирова – рост, небольшая сутулость, даже монашеская бородка, – что мое сердце на два такта перестало биться.

Он протянул мне руку:

– Галь, брат Ронена. Мы очень похожи, я знаю. Нам об этом все время говорят… говорили.

– Соболезную, – ответил я.

– Мы до сих пор не можем поверить, – сказал Галь. – Все в шоке. Откуда… вы знаете моего брата?

– Из Боливии. Я там познакомился с ним и с Мор.

– В Ла-Пасе?

– Если честно, да.

– Вау, – сказал он. Я заметил, что его голос стал вдруг ниже на пол-октавы. – Спасибо, что приехали.

Я кивнул.

Он открыл рот – видимо, хотел спросить что-то еще, но потом передумал и процедил: «Мор там», – как будто в этом было что-то предосудительное, и мотнул головой в сторону угловой комнаты.

* * *

Это был вытянутый узкий кабинет, явно принадлежавший пожилому человеку. Письменный стол. Большая лампа. Вокруг – полки с книгами. Поверх стоявших книг лежали стопки других. Вплотную к полкам было приставлено несколько черных пластиковых стульев, а под окном, в дальнем углу комнаты, стояло офисное кресло: на нем сидела Мор.

По-турецки. На ногах у нее были черные шерстяные носки[9].

Она была полнее, чем мне запомнилось. И красивее. В темных джинсах и светлой толстовке с изображением Фриды Кало.

Ее кудри были собраны под заколку, сережки из ушей она вынула, но на шее, на медовой коже, поблескивала тоненькая золотая цепочка[10].

Мне было негде сесть, так что я остался стоять. Мор была погружена в разговор с одной из подруг, которые сидели рядом с ней, и не заметила, что я вошел. Она сказала: сняла с багажной ленты и мой рюкзак, и его. А подружка ответила: ой, наверняка это было страшно. А Мор сказала: там вся его одежда, книжки – я еще ничего не разобрала, просто не в состоянии. А подруга ответила: всему свое время. И они помолчали несколько мгновений. Такое молчание возникает, после того как кто-нибудь сказал банальность. А потом Мор подняла на меня глаза. В них читалось изумление.

Я подошел, нагнулся и обнял ее. Легко, не прижимая к себе.

– Омри, – сказал я, когда отпустил ее, – из Ла-Паса.

– Знаю, – еле слышно ответила она.

И все. Она не сказала мне больше ни слова. И не взглянула на меня. Когда в углу комнаты освободился стул, я сел. Попытался поймать ее взгляд, но это оказалось невозможно: она все время смотрела на кого-то другого. Попытался прислушаться к тому, что она рассказывала подругам, но она говорила очень тихо, до меня долетали отдельные слова, и я не смог связать их в предложения. Я заметил, что почти всех подруг, которые пытались разговорить ее, она очень скоро заставляла говорить о них самих. И это все тоже было едва слышно. Тогда я взял фотоальбом – их там лежало несколько – и сделал вид, что листаю его, время от времени поднимая взгляд, чтобы посмотреть на нее. Я заметил, что шрамик между бровями теперь глубже, и это состарило ее сразу на несколько лет. Но для меня Мор стала еще привлекательнее. Черты ее лица теперь были немного мягче. Выражение – нежнее. Вместо выпускницы религиозной школы из Ла-Паса с ее напускной наивностью и чрезмерным оптимизмом передо мной сидела женщина. Скорбящая, конечно, женщина. Даже у Фриды Кало на ее толстовке был грустный взгляд. Но в этой женщине все еще горела искра. На ее лице отражалось глубокое горе, но тело было слишком подвижным. Беспокойным. Каждые несколько секунд она меняла позу: то садилась по-турецки, то нога на ногу, то снова по-турецки, и через каждые несколько фраз, произнесенных ее собеседницами, она прикусывала золотую цепочку на шее и все время почесывала ноги – этот тик мне запомнился еще с нашей встречи в моем номере в хостеле.

Постепенно боковая комната, где мы сидели, почти совсем опустела. Остались только Мор, одна ее подруга и я. И все равно Мор не проявляла ни малейшего желания поговорить со мной. Напротив. Она еле слышно разговаривала с подругой, явно не давая мне присоединиться к беседе.

Я чувствовал себя идиотом: доехал аж до Галилеи, чтобы сказать слова утешения той, которая не видит меня в упор. И тогда я пообещал себе: последний альбом – и все.

В последнем-и-все альбоме была серия фотографий с их свадьбы, на каждой – кто-то из родственников, и все, видимо, из его семьи. Все – с прямыми волосами. Как ей идет платье, подумал я. Подчеркивает талию. Хотя по ее позе чувствуется, что носить платья она не привыкла. По крайней мере, уж точно не такие. Ронен – рядом с ней, сияет от счастья. Оказывается, у этого напряженного, угрюмого человека, которого я видел в Ла-Пасе, была открытая улыбка: от нее щурились глаза, нос становился не таким острым, а сам он выглядел симпатичным парнем. Из-за таких улыбок человек начинает тебе нравиться. И тебе становится даже немного грустно, что он умер.

Потом такая фотография: они сидят вдвоем и смотрят на сцену – наверное, их поздравляют, – и хотя они не касаются друг друга, их лица светятся чувством близости. На следующей странице – фотография, на которой они целуются. И еще одна такая. И еще раз, с другого ракурса…

Да сколько можно?!

Я встал и направился к выходу.

Она сделала вид, будто не заметила, что я встал, но у входной двери я вдруг почувствовал, как меня трогают за плечо. Легко-легко касаются.

Я обернулся.

– Спасибо, что приехал, – сказала она и протянула мне руку.

Рукопожатие длилось дольше обычного. Наверняка у нее в руке была записка.

Я кивнул. И зажал записку в кулаке.

* * *

Прочитать ее я решился только в машине.

Поезжай до конца улицы, поверни налево на круговом перекрестке и езжай прямо, до памятника.

Встретимся на парковке. Придется подождать, но я придумаю какую-нибудь отмазку и приду.

* * *

Первым делом я позвонил Орне. Попросил забрать Лиори с продленки. Она сказала: это в твоем духе – спорить со мной, кто и когда проводит время с дочерью, потом вдруг уехать в Боливию на две недели, а потом заявить, что не будешь забирать ребенка. Я ответил: не преувеличивай, это в первый раз. И она знает, как Лиори для меня важна. Она сказала, что нельзя так кидать их обеих – предупреждать в последний момент. На такие фокусы ребенок плохо реагирует. Лиори и так сейчас очень чувствительная. Я сказал, что у меня нет выбора: я на севере страны и просто не успею добраться. Она спросила, что я делаю на севере. Я ей наврал. Она сказала: ты стал таким трудолюбивым после развода. Я ответил: я всегда таким был. А теперь еще надо платить алименты. Она сказала: ладно, о’кей, я заберу Лиори, хотя, вообще-то, ты этого не заслужил. Мерзавка, процедил я, отодвинув телефон от губ, а в трубку сказал: спасибо, Орна.

После чего вышел из машины. Встал рядом с памятником и стал читать имена павших за родину справа налево и слева направо. А потом по войнам. Мне пришло в голову, что после развода Лиори все время задает вопросы о смерти. Когда ты умрешь, папа? А мама когда? Куда люди попадают, когда умирают? Можно ли оттуда вернуться? Ты уверен, что нельзя?

Я посмотрел на часы и решил, что, если через пять минут Мор не появится, я уеду. Чтобы успеть сегодня обнять мою девочку.

Но и десять минут спустя я оставался там.

* * *

Наконец Мор приехала. На велосипеде. Я увидел, как она появилась из-за поворота, и у меня сердце сжалось от сострадания.

Может быть, потому, что обычно люди на велосипеде выглядят радостными. Полными сил. А она ехала как-то грустно. Чувствовалось, что ей больно.

Может быть, потому, что дорога была совершенно пуста. И широка. И от этого Мор выглядела одинокой, совсем одинокой всадницей. Или маленькой девочкой. Которая убегает от толпы детей, гонящихся за ней.

Она изо всех сил нажимала на педали. Ветер и скорость растрепали ее волосы, она заправила их за уши. Следующий порыв ветра снова растрепал их, и я вспомнил, как она ехала на велосипеде вслед за мужем по Дороге Смерти. Торопилась. И снова во мне пробудилось то же желание: сделать так, чтобы ей никто никогда не причинил зла.

Она остановилась у памятника, перебросила ногу – о, какие у нее длинные ноги – через раму, прислонила велосипед к стене павших и подошла ко мне. Ее грудь быстро поднималась и опускалась, как будто она задыхается. То ли из-за того, что она ехала на большой скорости, то ли из-за меня. Ситуация была настолько двусмысленной, что я даже не знал, можно ли обнять ее. Она ведь вдова, черт возьми.

Мор встала на цыпочки и поцеловала меня – быстро, в щеку – и сказала: я и забыла, что ты такой высокий. И еще: извини, что я так противно себя вела. Тут я как под лупой. Мне кажется, они что-то подозревают. Не знаю. Может быть, это все мне только кажется. Его мама ведет себя со мной нормально. Но братья… хм… ну, то есть, может быть, что… Как хорошо, что ты приехал! – Она вдруг замолчала и выдавила из себя улыбку: – Ты даже не знаешь, о чем я, да?

Я кивнул.

Она оглянулась по сторонам, как будто боясь, что кто-то может следить за нами, и сказала: пошли.

За памятником начиналась потайная тропинка, которую я не заметил поначалу, и она пошла по этой тропинке, рассчитывая, что я пойду следом.

* * *

Была середина февраля. Семнадцатое февраля, если точнее. Я помню точную дату, потому что двумя днями раньше был день рождения Лиори.

Весна толком не началась, но зима уже ушла. Цикламены между камней уже почти отцвели. Анемоны только распускались. Из-за облаков над нами пробивалось солнце, а дальше, на горизонте, висели тяжелые черные тучи. Мы проходили мимо миндальных деревьев – только несколько из них стояли в цвету. Тропинка была грязной от субботнего дождя, из-за которого гостям Лиори пришлось перейти из садика в гостиную. Когда-то эта гостиная была и моей (Лиори увидела, что я стою на пороге и не решаюсь зайти, все поняла и, не говоря ни слова, взяла меня за руку – как взрослый, который берет за руку ребенка, перед тем как перейти улицу).

Походка Мор была тяжелее, чем мне помнилось. Там, в Ла-Пасе, когда мы вышли из кафе, она со своими кудрями буквально парила над землей. А теперь в ее походке чувствовалась какая-то сдержанность.

Я молча ступал за ней, пока мы не дошли до огромного плоского камня величиной с двуспальную кровать. Вокруг всюду росли кусты желтого дрока, только с одной стороны открывался роскошный вид: зеленые холмы, пологие склоны которых спускались к западу, до самого моря.

Мор села.

Во впадинах на камне все еще не высохла вода. Я нашел, где посуше – чтобы и недалеко от нее, и не очень близко.

Она обхватила свои колени, повернулась ко мне лицом и посмотрела на меня таким странным двухчастным взглядом: сначала прямо, а потом опустив глаза – спросила:

– Как дела?

– Как у меня дела?

– Да, как у тебя дела, Омри?

В последнее время у меня частенько спрашивают, как дела, подумал я, но никто не задавал этот вопрос так, как она. С истинным любопытством. Таким, что хочется ответить искренне. Невероятно: всего двумя словами она отделила нас двоих от всего мира.

– Ну, по-моему… это тебе сейчас очень трудно… тебе точно тяжелее, чем мне, – сказал я.

– Ты целовался еще с кем-нибудь, после того как мы поцеловались в Ла-Пасе?

– Нет.

– Ты монах, что ли?

– Я разборчивый.

– А чем ты вообще занимаешься? Я ничего не знаю о тебе.

– Я физик-ядерщик.

– Вау.

– Я музыкант.

– Да ладно. Ты тоже скрипач?

– А что? Кто-то скрипач?

– Ронен… играл.

– У меня – барабаны и другие ударные. Слушай… Может, расскажешь, что… что происходит?

– Расскажу, но мне нужно… в общем, в свое время.

– Тебе холодно?

– А что?

– Ты дрожишь. Хочешь мою куртку?

– Не поможет. Это с тех пор, как… мы были на Дороге Смерти. Мне все время холодно. Неважно, сколько всего на мне надето. Этот холод внутри.

Я снял куртку, накинул ей на плечи и сказал:

– Извини, мне больно на тебя смотреть.

– Спасибо, – ответила она. Рукава остались болтаться, продевать в них руки она не стала. – Так… музыка тебя правда кормит?

– Что это мы все обо мне?

Она кивнула. Дважды. И шрамик между ее бровями стал немного глубже.

Я сказал:

– Я разработал мастер-классы, которые называются «Ритм сердца», и провожу их в разных школах.

– И что вы делаете на этих мастер-классах?

– Тебе правда интересно?

– Правда-правда, – сказала она. И оперлась подбородком на согнутую ладонь, как тогда, в Ла-Пасе.

– Я учу детей внимательно слушать. Все это поколение – ходячий дефицит внимания. Большинство не в состоянии вести диалог. На самом деле у них дефицит понимания, а не внимания. Так вот, когда мы все вместе играем на ударных…

– Это была не авария.

– Что?

– Когда Ронен упал – это не совсем авария была.

* * *

Она продела руки в рукава моей куртки. Сначала левую руку. Потом правую. Выправила волосы, которые зацепились за воротник, застегнула молнию до конца, потом снова расстегнула. До половины. Прикоснулась пальцем к щеке, как будто желая смахнуть слезу. Хотя слез не было. И снова опустила руку вдоль туловища.

Мне хотелось погладить ее руку, но я удержался.

Она сказала:

– Мы много здесь гуляли, по вади[11], Ронен и я.

– Ты тоже из… этого Мицпе?[12]

– Я из Маалот[13]. Приезжала сюда к нему автостопом, и мы уходили гулять. Его колбасило, когда умер его папа…

– Да, я заметил по альбомам, что с какого-то момента папы больше нет на фотографиях.

– Остановка сердца. Ронен был дома, когда это случилось. Пытался откачать его.

– Черт.

– Я вытаскивала его на прогулки, чтобы он не сошел с ума окончательно. Он не знал, куда тут можно ходить гулять, потому что не вылезал из своих нот для скрипки, пока не познакомился со мной. Даже Нахаль-Кезив[14] не видел. Иногда мы уходили на час, иногда на целый день.

– Ничего себе.

– У нас было такое правило: мы ходим, пока он не улыбнется. Улыбнется один раз, но от всего сердца – уже хорошо. Сколько бы ни пришлось этого ждать.

Теперь и правда появилась слеза. Одна-единственная, ползла по щеке. Когда Лиори была маленькая, я собирал ее слезы языком, это смешило ее и заставляло забыть, что она собиралась плакать. Но после нашего развода, кажется, она держит свои слезы внутри.

Мор смахнула слезу сама, быстрым движением пальца, и поплотнее закуталась в мою куртку.

– Мне нужно было его опознать, – сказала она сдавленным голосом. – Какой-то полицейский повел меня в больницу. Или в морг. В Ла-Пасе. Или в Коройко. Уже не помню. Эти первые дни у меня все смешались. Полицейский все время говорил со мной по-испански, а я кивала. Что он говорил, я вообще не понимала.

– К тебе не приехал никто из посольства?

– Посольство закрыли после «Литого свинца»[15].

– Блин.

– Там в городе живут супруги-израильтяне, которые помогают путешественникам, если что, но они как раз уехали в отпуск в Израиль.

– Так что, и потом тоже никто… при всех разговорах со следователями… и процедурах?

– Совсем одна. Четыре дня они меня там держали.

Я положил ладонь на ее руку. Инстинктивным движением. Вот так же автоматически я начал барабанить, если бы мне под руку попали бонги[16]. Особо я не раздумывал. Руку она не убрала, но на мое прикосновение никак не ответила.

Несколько минут мы просидели молча. Каждый со своей картинкой в голове.

Черные тучи, которые поначалу только обозначились на горизонте, приблизились. По воде, что скопилась во впадинах на камне, пошла зыбь от ветра. Мне стало холодно, но попросить вернуть куртку даже в голову не пришло.

Я думал о том, что ее велосипед остался непристегнутым около памятника: надо же, тут так можно; в Рамат-Гане[17] его бы угнали в момент.

Вспоминал, как мы с Лиори ездили на велосипеде в детский сад, когда она была маленькая, как один раз мы упали: я потерял равновесие, и она ударилась головой о мостовую – как долго тянулись секунды, пока она не заплакала!

Думал об искаженном взгляде Лиори, когда сказал ей – первым, чтобы доказать Орне, что я справлюсь, что я не сломался, – что «папа с мамой не… ладят последнее время и поэтому папа переезжает в другой дом». Поначалу она не поняла. Вообще не поняла, о чем это мы. Она даже странновато заулыбалась было, как будто ей рассказали анекдот.

Я подумал: это все же странно, что Мор вот так запросто уходит из дома во время шивы по ее мужу. И что ее отправили в боковую комнату. И что там нет никого из ее семьи. Ни мамы, ни папы, ни сестры. Моя мама не оставила бы меня одного, если бы со мной произошла такая трагедия.

Я спросил:

– Может, расскажешь мне, что случилось?

Она немного помолчала, а потом сказала:

– Я бы хотела, но боюсь.

– Это останется между нами, – сказал я и приложил руку к груди, как будто клянусь.

– Не в этом дело.

– А в чем?

– Пока не расскажешь о чем-то – этого как будто еще не случилось. И можно сказать самой себе, что я все придумала.

– Как хочешь, в любом случае я к твоим услугам.

– Какой ты милый.

– Вовсе нет.

– Правда? Тогда расскажи что-нибудь противное о себе.

– Прямо сейчас?

– Да, мне это поможет. Потому что я собираюсь рассказать тебе очень противную историю.

Я колебался. С одной стороны, мне хотелось, чтобы она и дальше смотрела на меня так же, как смотрела до сих пор, – этим чистым взглядом, еще не замутненным всякими претензиями, обидами и тем, что знаешь о человеке плохого, – так что, наверное, не стоило рассказывать ей, например, почему меня уволили из центральной музыкальной школы…

С другой стороны, было ясно, что, если я хочу понять, как именно ее муж упал с обрыва на Дороге Смерти и что она делает тут со мной, вместо того чтобы сидеть по нему шиву, нужно сделать первый ход.

– Ладно, – сказал я. – Короче, когда я… вернулся из… Боливии?

– Да.

– Орна, моя бывшая жена, она… вдруг решила забыть о наших договоренностях и потребовала, чтобы Лиори проводила меньше времени у меня. Она сказала, что я не смогу создать для Лиори должные условия, потому что… я потерял работу в музыкалке, другой постоянной работы у меня нет, да к тому же я взял и уехал за границу на две недели. И вообще, я ненадежный, как и мой отец. Тогда я позвонил ей и сказал, что хочу встретиться с глазу на глаз. Она ответила, что хотела бы, чтобы на встречу пришли и адвокаты, а я сказал, что ей же самой будет лучше, если адвокаты не придут. По крайней мере, на эту встречу. Тем же вечером мы встретились, дело было в кафе в районе, который когда-то был нашим районом. Я сказал ей, что не позволю отнять у себя ни минуты времени с Лиори, девочке нужен папа, и если она немедленно не вернется к нашей изначальной договоренности о том, с кем и когда будет Лиори, я донесу в налоговую, что у нее на фирме ведется двойная бухгалтерия. Она сказала, что не может поверить, что я способен на такую низость, а я ответил, что если она не хочет, чтобы следующие отношения у нее начались в тюрьме, то пусть еще раз обдумает свой план. И тогда она сказала: Омри, это же я, почему ты так себя ведешь? И тут я просто встал и ушел из кафе. Не заплатив.

– Так почему она наговорила тебе столько всего? – спросила Мор, и я почувствовал, что ее рука в моей слегка передвинулась – значит, ей было некомфортно.

– Потому что, если честно… после развода я не мог взять себя в руки. И мой отец в самом деле был ничтожеством. Из тех мужчин, которые могут летом забыть ребенка в машине с закрытыми окнами. Я действительно не чемпион по соблюдению правил, у меня не получается… всегда все делать как надо. Но Лиори? Я не давал ей ни малейшей возможности это почувствовать. Она была за мной как за каменной стеной. Можно сказать, за несокрушимой скалой[18].

– Я тебе верю.

– Ты слышала только мою версию. Поэтому тебе легко поверить.

– Нет. Еще когда мы ели мороженое, я поняла, Омри, что ты чудесный папа.

– Но как?

– Я спросила, надолго ли ты приехал, и ты ответил: максимум на две недели, больше не смогу. Из-за дочки. Ты сказал, что тебя и так раздирает от тоски по ней.

– Так и есть.

– Из-за этой фразы я и пришла к тебе в хостел. Из-за того, как ты говорил о своей дочке.

– Правда?

– Я знала, что ты не станешь пользоваться моментом.

– Вау.

– Но, Омри, – начала она – и замолчала. И почесала ногу свободной рукой. Буквально расцарапала.

– Что? – спросил я.

– Моя история… куда хуже.

И с этими словами она впервые сама дотронулась до меня. Ее тонкие пальцы обхватили мои грубые пальцы, как будто она хотела удостовериться, что я никуда не убегу даже после того, как услышу, что произошло. На одном пальце было обручальное кольцо.

– Так что именно произошло?

Она не ответила, только тяжело вздохнула. Наклонила голову, как зверь, который сдается на милость более сильного зверя.

Иногда, когда я молчу вместе с кем-то еще, мне слышится какая-нибудь песня. Как саундтрек к фильму. Бывает, я понимаю сразу, почему именно эта песня. А бывает – только сильно позже.

Ты красивей всего, когда пьяна,

Не отличаешь добра от зла

И красоты от…

У меня в голове зазвучали эти строчки – из забытой песни «Церкви Разума»[19].

– Знаешь что? – сказал я. – Есть идея. Мы с Орной это делали, когда ходили к психологу вдвоем.

– Что, как мы знаем, сильно помогло, – вставила Мор и подняла голову.

Я рассмеялся и подумал: у меня никогда еще не было подруги с хорошим чувством юмора. Всегда я должен был смешить. И продолжил:

– Каждый раз, когда любому из нас было трудно что-нибудь сказать, психолог предлагала рассказывать в третьем лице.

– В третьем лице?

– Он, она, они.

– Как в книжках?

Я кивнул.

– Типа «одна кудрявая девушка полюбила парня, она поехала с ним в свадебное путешествие, будучи уверенной, что все хорошо…»?

– Именно.

– Ладно, подожди минуту.

– Не торопись.

Она развязала шнурки на своих красных кедах. А потом завязала их снова, еще крепче. На правой ноге, потом на левой. Как будто собиралась отправиться в путь. И только потом заговорила.

– О’кей… Значит… Эта девушка… кудрявая… Если в чем-то она и была уверена, перед тем как поехать в свадебное путешествие, так это в том, что знает своего мужа. В конце концов, они были вместе еще со школы, они оба тосковали друг по другу в армии, потом вместе жили в однушке, пока учились в университете. Он учился математике в Технионе[20], а она сменила четыре факультета, пока не определилась: клиническая социальная работа, бакалавриат и магистратура вместе. После выпуска они почувствовали, что пришло время поехать в путешествие-после-армии, в которое в свое время не поехали, но только возникла одна проблемка: она работала на «телефоне доверия» сменами, он давал частные уроки скрипки, а денег не было от слова «совсем». И тогда мне пришло в голову… то есть… кудрявой девушке пришла в голову мысль: давай поженимся у твоих родных, на природе. Твои друзья будут играть, еду приготовим сами, а на деньги, которые гости подарят, поедем в Южную Америку. Так и получилось. Даже без театральных сцен, когда предлагают руку и сердце, обоим было понятно, что эта история на всю жизнь, и даже если иногда в кудрявой девушке просыпался интерес к другим мужчинам – в конце концов, она и мороженое выбирает у прилавка часами, всё хочется попробовать, – то этому интересу она не давала ходу вплоть до Ла-Паса. И даже там, честно говоря, если бы он не начал откалывать номера, то ничего бы не случилось.

* * *

– Ты что-нибудь понимаешь, когда рассказывают в третьем лице?

– Да.

– Как будто это произошло с кем-то еще, если так рассказывать.

– В том-то и фишка.

– Ох, вот бы это и правда произошло с кем-нибудь еще. Омри, дождь начинается. Отдать тебе куртку?

– Да ну. Рассказывай дальше.

– О’кей… Так вот… все началось уже в самолете. Он все время жаловался. На еду. На обслуживание. На звук в наушниках. А ей как раз нравилось это время, когда не нужно было ничем заниматься. Когда самолет трясло над океаном, он страшно напрягался – а она как раз была абсолютно расслаблена. По другую руку от нее сидел мужчина в костюме, который играл во что-то типа усовершенствованного кубика Рубика, она спросила у него, что это такое, и они разговорились и так приятно поболтали. Ронен тогда ничего не сказал, но, когда они ждали чемоданов у багажной ленты, его вдруг прорвало: знаешь, не со всеми нужно заводить дружбу. Она не ожидала от него столько яда – и просто ничего не ответила. Но, когда они добрались до хостела, выяснилось, что комната тоже не такая, как надо, и он настоял, чтобы они переселились в другую. Ночью во сне он разговаривал – произносил слова, которые не соединялись в предложения, – такого не было с тех пор, как умер его папа.

Через несколько дней стало очевидно, что с ним что-то не так. Он вообще ей не улыбался, считал каждое сентаво и все время вычислял, сколько они потратили и сколько осталось. По ночам он разговаривал сам с собой, к нему было не сунуться. Каждый раз, когда она касалась его, он отшатывался, будто она заразная, и единственный раз, что они… спали вместе, он буквально испытывал ярость, как если бы она ему сильно насолила. Когда она сказала: знаешь, так мне неприятно, он буркнул: что, нельзя поэкспериментировать? И с тех пор полностью утратил интерес к… близости с ней. Стал ложиться спать на краю кровати, отодвинувшись от нее. Зато когда они были в обществе других людей – в автобусах, в кафе, – он не отпускал ее и, даже когда она ходила в туалет, провожал ее взглядом сыщика.

* * *

– Да уж, такое трудно вынести, – признал я.

– Ты смотришь так, будто хочешь что-то спросить, – сказала Мор. – Так давай спрашивай.

Наши пальцы все еще были сплетены. А тучи над нами угрожали в любой момент извергнуться ливнем.

– Если вам было так плохо, – спросил я, – почему вы не сели в самолет и не вернулись домой?

– Почему они не сели в самолет, ты имеешь в виду?

– О, значит, третье лицо тебе подходит?

– Как выяснилось.

– Рассказывай.

– Так вот, с каждым днем ее муж чуждался ее все больше и больше, и неделю спустя она и правда спросила его, не хочет ли он вернуться в Израиль, и он ответил, что нет. А она сказала: непохоже, чтобы тебе здесь нравилось, а он посмотрел ей в глаза и сказал: извини, я не знаю, что со мной происходит, я все время думаю о папе, все время вспоминаю, как он упал в гостиной, и вообще, у меня все время какие-то дурные мысли, которые не получается остановить, а она ответила: не страшно, это мы вместе переживем, и погладила его по спине, он не отпрянул, и она подумала, что это хороший знак.

И действительно, потом было несколько чудесных дней, когда он оказывал ей маленькие знаки внимания типа: давай я понесу твой рюкзак, хочешь, закажем кофе в ресторане, как тебе идут эти штаны, эта блузка, зачем смотреть на природу, когда можно смотреть на тебя? А потом все это внезапно кончилось. Они были на солончаке, и она задержалась, чтобы поговорить с экскурсоводом. Ей просто было интересно, как так получилось, что озеро стало красным, и, возможно, во время разговора она дотронулась до этого парня локтем, потому что она в принципе любит касаться собеседников, но это не оправдывает сцены, которую Ронен устроил ей потом, в комнате. Она даже пересказать это не может – настолько это было унизительно, но вот что точно – он назвал ее шлюхой и… тупицей. И как бы то ни было, тут она сломалась. Так долго она пыталась понять его, принять смену его настроений – и в одну секунду все это ушло. Теперь только гнев и равнодушие. Она сказала ему, чтобы он никогда больше не смел так с ней разговаривать, что если это случится еще хоть один раз – она просто бросит его, и неважно, медовый месяц это или нет, она просто не будет терпеть такое отношение. Она была уверена, что он начнет спорить, но вместо этого он встал на колени, вот прямо в той комнате, на грязном полу, стал целовать ей руки и умолять, чтобы она его простила. Он обещал, что это больше никогда не повторится, и предложил завтра вернуться в Ла-Пас, там он пойдет в аптеку и купит успокоительное, лишь бы она его не бросала, потому что этого он не вынесет, это окончательно его добьет…

* * *

– То есть… прямо после этого я встретил вас в кафе-мороженом?

– Да, через два дня после этого.

– О, какой тайминг.

– Скажи, Омри, что… что ты подумал обо мне тогда, в кафе?

Подумал, что ты на самом деле не так рада, как хочешь показать, хотел бы я ответить. Но вместо этого переспросил:

– Что я о тебе подумал?

– Да.

Она впервые кокетливо мне улыбнулась, кокетливо – и одновременно грустно. Как будто слишком хорошо знала, чем заканчивается любое кокетство.

– Ты понравилась мне, – улыбнулся я в ответ. – Точно. Но чего я никак не мог себе представить, так это что…

– Что я постучусь к тебе посреди ночи.

– В лосинах и красной клетчатой рубашке. С расстегнутой верхней пуговицей.

– И ты все это помнишь!

– Разве такое можно забыть?

– Если честно, я тоже не могла этого себе представить.

– Так что произошло-то?

– Может… я дальше расскажу?

* * *

На следующий день они поехали на автобусе в Ла-Пас. Пока ехали, он заснул у нее на плече. А она не смогла уснуть. Как будто заразилась от него вирусом дурных мыслей. Она думала, как выдержать с ним еще месяц. Может, симулировать какую-нибудь тяжелую болезнь и попросить улететь раньше, а заодно дать ему почувствовать себя сильным? Но что за ерунда – симулировать болезни, кто симулирует болезни во время медового месяца, так не должно быть. И вообще, почему во время медового месяца они занимаются сексом только раз в две недели, почему во время медового месяца он назвал ее шлюхой и тупицей, а она чувствует себя шлюхой и тупицей только потому, что он ее так назвал? Может, она его больше не привлекает? Может, их чувства иссякли еще до свадьбы, а сейчас они оба – как курорт после окончания туристического сезона? Ее плечу было тяжело. Она слегка передвинула его голову, но всякий раз, когда автобус трясло, голова снова соскальзывала и сильно давила ей на ключицу…

В первую очередь она чувствовала, что ей надо побыть одной. Несколько часов наедине с собой. Привести голову в порядок. Утром того дня, когда они встретили… того высокого, который в разводе, она спросила: можно сегодня утром я пойду погулять по городу одна? Она спросила это как могла деликатно, но он просто ответил: нет, к сожалению. И добавил: мне кажется, таблетки помогают, но я еще не готов оставаться наедине со своими мыслями, уж точно не в этой депрессивной комнате. Она хотела напомнить, что им порекомендовали красивый хостел в городе и что именно он отмел этот вариант из-за его дороговизны, что именно из-за этого они «в этой депрессивной комнате», но вместо этого сказала: отлично, тогда пойдем есть мороженое, я слышала, что здесь есть кафе, где много разных редких видов, недалеко от «Lobo»[21]. А по пути туда они встретили того высокого, который в разводе, – с начала путешествия он был, по сути, первым человеком, кроме Ронена, кто говорил с ней на иврите. Сначала она подумала, что он выглядит как викинг – такой высокий, с волосами, собранными в хвост, но он ответил ей на иврите, и от того, как легко с ним было и какое тепло он излучал, ей стало еще яснее, насколько сложная и бесперспективная ситуация у них с мужем. Муж, кстати, сидел с ними и насупленно молчал все время разговора. После этого они проводили израильского викинга, – оказалось, что у него красивое имя, Омри, – они проводили Омри до его хостела. Это был как раз тот хостел, который им рекомендовали и где она хотела остановиться. Через плечо Омри она увидела во внутреннем дворике журчащий фонтан, и этот фонтан взбесил ее больше всего на свете: она поняла, что с начала путешествия страдает от диктатуры. Диктатор и сам несчастен, но именно его несчастность и позволяет ему управлять ею. Именно из-за этого он сказал ей через секунду после того, как они ушли от Омри: ты выглядишь просто жалкой, от каждого мужчины, что мы встречаем, ты добиваешься внимания. Она не ответила на его гадкую реплику, а ночью легла спать в пижамных штанах и, как будто ничего не случилось, дала ему обнять себя, потом подождала, пока успокоительное, которое она купила ему в аптеке, вырубит его. А когда он заснул, легонько потянула его за бородку, чтобы убедиться, что он крепко спит, потом переоделась в лосины, надела сережки и вышла. Сначала, если честно, она не знала, куда пойдет, и только дышала воздухом свободы. Но ноги сами привели ее к хостелу Омри. И даже тогда она не подозревала, чем может закончиться этот визит.

* * *

То, как Мор поцеловала меня в хостеле, – вспомнил я, – было не менее удивительно, чем сам поцелуй: со всей страстью. И я ответил ей так же. Ее рот был широко раскрыт, было очень горячо. Очень горячо. Я стал задыхаться. Я слышал, что задыхаюсь. Когда я был в армии, мне сделали операцию на носовой перегородке, она не удалась – и с тех пор я дышу в основном ртом. А поскольку рот был занят, я остался без воздуха. Но задыхаться в ее обществе мне было приятно. Может быть, потому, что я чувствовал, как она вся дрожит. Ее легкая дрожь передалась мне: она коснулась языком моего языка. Во время таких поцелуев руки сами собой начинают свое путешествие по телу партнера. Но в тот момент, когда я прикоснулся к ее талии под клетчатой рубашкой, она оторвалась от меня. Резким движением. Отодвинула меня рукой и наградила последним взглядом, который трудно было понять. Погладила по щеке, сказала «спокойной ночи» и вышла из комнаты.

* * *

– Ты когда-нибудь изменял Орне? – спросила Мор и легонько сжала мою руку, в мгновение ока возвращая меня в Галилею. В настоящий момент.

– Нет.

– А хотел?

Было немного. С психологом, которая занималась с Лиори. Она мне откровенно симпатизировала, и в какой-то момент я заметил, что иногда фантазирую о ней, хотел я сказать. А вместо этого произнес:

– Ближе к концу – да. Чтобы отплатить ей. Но что-то… останавливало меня. Не знаю что. Может, я просто не такой человек.

– Вот и она тоже нет. Кудрявая.

– Что – она тоже нет?

– За все время с Роненом она и пальцем не дотронулась до другого мужчины.

– Вау.

– Но когда это уже произошло, когда она вышла из хостела… викинга и брела по пустынным улицам города, она не чувствовала вины. К своему собственному изумлению. Наоборот, она чувствовала, что этим поцелуем разрешила целый клубок проблем, которые мучили ее, и когда она легла в кровать рядом с мужем, то почувствовала, что теперь, вернув себе свободу, может снова его полюбить. Утром она открыла жалюзи, чтобы комната наполнилась солнечным светом, и сказала ему: вставай, идем в поход. Он сказал: как, что, когда, а она ответила: сейчас, солнце. Помнишь, как мы гуляли, после того как твой папа?.. Мы ходили и ходили, пока ты не улыбнешься? Помнишь, как это тебе помогло? Вот сейчас – то же самое: тебе нужно быть на свежем воздухе. Он начал было: да, но, – однако она перебила его и применила буквально ядерное оружие: кстати, Ронич, в походе гораздо дешевле. День похода – экономия в пятьдесят долларов!

Маршрут El diablo начинается на одной из вершин Анд, оттуда надо спускаться два-три дня – в зависимости от темпа ходьбы – в Коройко, городок на краю джунглей. Бóльшая часть пути на местности не обозначена, поэтому они ориентировались по путеводителю, который написал немец по имени Дитер Лемке, а она распечатала с сайта для путешественников: «От точки, где вас высадит грузовик, идите пятьсот метров до бочки. От бочки отходит тропинка. Если вам повезет…» – а им повезло – «…слева будут пастись альпаки. Пройдя альпак, поднимайтесь на правый берег, пока не доберетесь до брошенной сторожки» – и так далее. И так далее.

В первый день Ронен шел за ней молча. И только на второй день утром, когда они закончили складывать палатку, он сказал ей: хорошая идея пойти в поход, а она ответила: ты даже не представляешь себе, как я рада, что ты это сказал, Ронич. А он такой: за время похода мы не встретили ни души, а она такая: разве это странно? А он: это хорошо.

Они шли дальше – и пейзаж вокруг них менялся. Снег таял, и вода стекала вниз водопадиками, под которыми они пытались пройти, не намокнув, а потом собиралась в бурные потоки, через которые они переходили по подвесным мостам. Каждый раз, когда в мостике не хватало бревна или нужно было перескочить с камня на камень, он протягивал ей руку, и каждый раз она бралась за нее. Оба понимали, что с каждым таким прикосновением они вновь вызывают в памяти тот момент, когда признались друг другу в любви, и вновь подтверждают свое признание. Это было на смотровой площадке в Гар-Халуце[22], вскоре после того как она показала ему точку, откуда видно и Средиземное море, и Кинерет, они побродили там и решили возвращаться. К тому моменту они встречались уже почти две недели, но ни один из них не решался перейти от разговоров к прикосновениям. Если честно, она уже начала подозревать, что девушки его вообще не интересуют. И тут она оступилась. Перескакивая с камня на камень. Буквально оступилась, совсем легко. Он протянул ей руку, и она ухватилась за нее и не отпускала, даже когда они вышли на ровную местность. Так и шли всю дорогу до его дома. Почти час. И там, за дверью его комнаты, на которой висела доска для дартса, они поцеловались, он раздел ее и все время останавливался, чтобы спросить у нее взглядом, можно ли продолжать, и, когда увидел у нее справа от пупка большое родимое пятно в форме Африки, которое казалось ей уродливым и которого она так стеснялась, что годами не мылась в душе в общественных раздевалках, он встал на колени и поцеловал его со словами: оно такое красивое, ты такая красивая.

На второй день похода начался дождь. Даже не дождь, а потоп.

Если верить путеводителю Дитера, им оставалось совсем немного до деревеньки, так что они побежали туда с рюкзаками, подпрыгивающими за спиной, чтобы успеть найти приют до наступления темноты, и постучались в первый попавшийся дом. Им открыл какой-то беззубый человек, он говорил на древнем языке с большим количеством согласных. Не по-испански. Они попытались объяснить ему жестами, что промокли под дождем, он кивнул и подал знак идти за ним. Ронен процедил на иврите, что это выглядит опасным, а она громко ответила ему: расслабься, у него добрые глаза. И правда, этот человек привел их к маленькой постройке в центре деревеньки, погромыхал огромной связкой ключей и открыл один из классов в школе, со стульями, партами и доской. Снаружи продолжался потоп, но теперь они были в безопасности, сидя в своем Ноевом ковчеге. Они расстелили спальники на возвышении, предназначенном для учителя, и так крепко заснули, что не услышали даже, как утром в класс зашли дети и столпились вокруг них. И только когда учительница стала трясти их за плечи, они проснулись, и, видимо, их недоуменные лица выглядели смешно, потому что дети, все семеро, и учительница вместе с ними покатились со смеху и смеялись так свободно, что и они двое тоже засмеялись; точнее, она засмеялась, а Ронен улыбнулся, по-настоящему улыбнулся под своей бородкой; а потом, раздав детям конфеты из рюкзака – путеводитель настоятельно рекомендовал запастись конфетами, чтобы раздавать их детям, настолько фундаментально подошел к своей задаче Дитер, – они сложили спальники, вышли из класса и двинулись дальше по своему маршруту. Все вокруг сверкало от капель дождя и солнечных лучей, и они пели дуэтом «Дети – это радость»[23], она за солиста, а он – за скрипку, он пел высокие ноты и двигал рукой так, как будто водил смычком по струнам. Они допели, и он сказал: может, когда вернемся в Израиль, я снова буду выступать, и она сказала: это будет замечательно, и подумала: ну наконец-то! Мой Ронен, который своей любовью залечил мои детские травмы, благодаря которому я наконец узнала, что значит чувствовать себя дома, – снова со мной.

Но, когда они вернулись из похода в Ла-Пас, ее Ронен снова был напряжен, как колючая проволока. Она уже настроилась на несколько дней отдыха с теплой ванной и возможностью полежать в гамаке, но он стал жаловаться, что Ла-Пас некрасивый, его напрягали слепые и хромые на улицах и то, что ему все время пытаются что-нибудь продать, и эта комната в хостеле – кто вообще селит постояльцев в комнату без окон? И пустой аквариум в лобби – что это вообще? Где вода? Где рыбки? Он боится, что дурные мысли снова вернутся к нему, поэтому смотри, сказал он, у Дитера Лемке есть велосипедный маршрут по Дороге Смерти, точнее, когда-то она была Дорогой Смерти, а сейчас, из-за того что там случалось много аварий, она закрыта для машин, ездить на ней можно только на велосипедах, и Дитер написал в своем блоге, что виды – astonishing[24].

Она хотела сказать ему, что рассчитывала немного отдохнуть, но она тоже боялась, что дурные мысли и странное поведение вновь вернутся, и не хотела подвергать риску близость, которая заново создавалась между ними. Так что в конце концов выбора не осталось: она согласилась отправиться завтра на Дорогу Смерти.

* * *

– Ух, сколько я болтаю, – перебила себя Мор и поднесла палец к губам, будто пытаясь заставить себя замолчать, а потом посмотрела на меня таким взглядом, который я и сейчас не смогу правильно описать. Может быть, дело в том, что он задержался на вырезе моей рубашки…

– Не волнуйся, – сказал я. – Продолжай.

– Вообще, я больше люблю слушать, – заметила она, не отводя глаз.

– Помню, – сказал я, – по Ла-Пасу.

– Так получается, когда ты… – Она остановилась на минуту и начала заново: – В восемь лет у меня был узелок на связках. Мне сделали операцию, и после этого месяц нельзя было разговаривать. Целый месяц я только слушала.

– Это была подготовка к «телефону доверия».

– Точно.

– Но сейчас рассказывай, пожалуйста, дальше. А слушать буду я.

– Мне жжет горло, Омри. Кажется, что если буду рассказывать дальше, то в конце концов… расплачусь.

– А это плохо?

– Если я заплачу, то уже не остановлюсь. А это плохо. Сейчас мне надо быть сильной.

Интересно, зачем ей, в сущности, быть сильной, подумал я. И спросил:

– Тебе не… Ну то есть я-то могу здесь оставаться до завтра, а вот тебе не… надо возвращаться на шиву?

– Надо, – коротко вздохнула Мор, и вздох был похож на болезненный стон. Затем она снова подняла на меня взгляд: – Но мне нужно кому-нибудь рассказать эту историю.

– Ладно.

– О’кей, – она сделала вдох, глубокий вдох, и только после этого заговорила: – Когда она… проснулась, ей захотелось пойти позавтракать, но тут выяснилось, что дверь заперта снаружи, то есть муж забрал запасной ключ, и тут… Сейчас, Омри, наверное… перед тем как продолжить, нужно кое-что рассказать о ней самой. У нее четыре сестры, все они, в отличие от нее, пай-девочки, и их отец, боясь, что она на них дурно повлияет, все время ее наказывал. Если она опоздала с вечеринки. Или непочтительно с ним разговаривала. А одно из любимых наказаний у него было такое: он запирал дверь ее комнаты снаружи и не выпускал ее до утра, даже в туалет. Так что после того, как она поняла, что муж закрыл ее в комнате хостела, все эти ночи унижений, когда ей приходилось справлять нужду из окна во двор многоквартирного дома, бросились ей в голову, и она попыталась снести эту дверь силой, толкая ее и колотя по ней, но это не привело ни к чему, кроме адской боли в плече, и, когда он вернулся с велосипедами, она была уже просто в истерике. Может быть, если бы он соврал ей, что это по ошибке, что он не собирался забирать запасной ключ, она бы успокоилась. Но вышло наоборот: не сделав ни малейшей попытки извиниться, он сообщил ей, что захватил с собой ключ, потому что ходил брать напрокат велосипеды и не хотел, чтобы она пошла завтракать и кокетничала там со всякими людьми.

Она спросила его: ты что, назначил себя моим тюремщиком? А он ответил: ты не оставила мне выбора.

Теперь, когда она это рассказывает, а тем более в третьем лице, ей ясно, что в тот момент она должна была понять, что он совершенно чокнулся, и вести себя соответствующе, то есть оберегать себя, попросить кого-нибудь вмешаться, а может, отправить его на самолете в Израиль, чтобы его там госпитализировали, – уж точно не продолжать спорить. Но тогда она была в истерике и не могла посмотреть на ситуацию со стороны, а кроме того, ей хотелось дать ему сдачи, причинить ему боль, дать ему словесную оплеуху такой силы, чтобы это вновь заставило его стать собой, и поэтому она рассказала о своей ночной встрече с разведенным викингом в Ла-Пасе. Рассказала ему: мол, я пошла. Рассказала: после того как ты заснул. Рассказала о поцелуе. И еще о других вещах, которых на самом деле не было. А потом… – она и не знала, что в ней так много злости, она ведь и мухи не обидит! – когда она увидела, что ее словесная оплеуха не оказала никакого эффекта, ему просто наплевать, она начала бить его кулаками в грудь. Видишь? Удар. Вот что бывает, когда ты меня запираешь! Удар. Все из-за тебя! Удар. Это ты подтолкнул меня к этому!

* * *

– Не смотри так на меня, Омри.

И она в одно мгновение высвободила свои пальцы из моих.

– Так – это как?

– Как будто я совершила чудовищную ошибку, рассказав ему о нас. Конечно, я совершила чудовищную ошибку.

* * *

Над нами стали кружить орлы. Или не над нами, а над какой-то невидимой для нас падалью. Мор посмотрела на них. Я посмотрел на нее и обратил внимание – впервые, – сколько серебряных ниточек вплетено в ее кудри – куда больше, чем бывает в ее возрасте.

– Правда ведь, что в кино, – повернулась она ко мне, – когда женщина бьет мужчину кулаками в грудь, он крепко обнимает ее и удерживает, пока она не успокоится?

– Правда.

– Так вот, на самом деле все по-другому.

– А как было на самом деле?

– Ронен только оттолкнул… ее от себя, горько улыбнулся и сказал: я знал, – а она такая: но… а он такой: моя мама всегда говорила, что ты как уличная кошка – пойдешь за любым, кто даст плошку молока, – а она такая: я могу тебе ответить, но не стану опускаться на этот уровень; а он сел на кровать, засунул кисти рук себе под бедра, как будто пытаясь сдержать их, пока можно, и сказал зло, а не умоляя: ты не понимаешь, что я не могу без тебя жить? А она села рядом с ним и сказала: ты не обязан жить без меня. И добавила: извини, Ронич, мне очень жаль, что я пошла к нему. И он улыбнулся совсем горько, не дотронувшись до нее, посмотрел на два велосипеда, которые принес и которые теперь стояли посреди комнаты, и сказал: я заплатил за них кучу денег. А она подумала: его правда интересует сейчас именно это? И сказала: ну давай, едем, а он… Он ответил, без воодушевления: хорошо. Но при одном условии. А она: слушаю. А он такой: твой телефон – у меня. Чтобы ты не переписывалась с этим Омри у меня за спиной. А она: у меня даже нет его номера. А он сжал губы и повторил: такое у меня условие. А она – из желания загладить вину – достала из кармана телефон и протянула ему: бери. Надеясь, что это его успокоит.

Но, как только они выехали на Дорогу Смерти, он снова замкнулся в себе, почти не разговаривал с ней, следил, чтобы между их велосипедами сохранялась дистанция: держался на два-три проворота педалей впереди. Она ждала, что его обида пройдет, и думала, что раз он сам решил отправиться в поход – то это уже добрый знак, и не сказала ни слова о том, что дорога ужасающе узкая, что нет ограждения, что она старается смотреть только вперед и налево, чтобы ненароком не посмотреть направо, в глубокое ущелье, она не обменялась ни взглядом, ни кивком с велосипедистами, которые ехали им навстречу, и стала презирать саму себя за то, что поддалась диктатуре, и в то же время тешила себя надеждой, что их медовый месяц еще можно удержать от падения в пропасть. Она понятия не имела, что у него созрело совсем другое решение. Он стал вести себя с ней как с совершенно чужой. Даже когда они проезжали мимо крестов, воткнутых в землю в память о тех, кто погиб на этой дороге, – у нее от каждого такого креста кровь стыла в жилах, и она сбавляла скорость, – он не произносил ни слова. Оставался закрытым от нее на всю длину молнии, как в спальнике.

По ночам в палатке от перенапряжения и холода у нее иногда сводило мышцу на ноге. Днем он ехал быстро, а во время редких привалов молчал и смотрел на все, что угодно, только не на нее, и лишь через минуту-две говорил: так, я все – и тут же садился на велосипед, и ей приходилось прилагать немало усилий, чтобы не отстать, чтобы не дать ему скрыться в тумане – а туман был почти все время, – но она не хотела просить его ехать помедленнее, чтобы не выпускать джинна из бутылки, да и надеялась, что, пока он будет яростно крутить педали и потеть, весь его гнев выйдет через поры и он, наверное, сможет простить ей глупость, которую она совершила, и глупость, которой она не совершала, но о которой рассказала ему, да, в тот момент она еще надеялась, что все встанет на свои места, и все время напоминала себе, чтó сказал ей тогда, в своей комнате, викинг: путешествие – это исключительное обстоятельство, и некоторые люди раскрываются в нем с хорошей стороны, а некоторые… Ты помнишь, как говорил мне это?

– Конечно.

– И вдруг она вспомнила единственный их отпуск за последние несколько лет, в Ахзиве[25], когда они окончили университет. Всю дорогу Ронен тогда жаловался, что вышло дороже, чем он думал, что ему слишком жарко, а потом – что слишком холодно, слишком много песка… А за ужином, когда все постояльцы собрались вокруг нее и она болтала с ними, он достал книжку о последних днях Гитлера в бункере и читал ее, но ни разу не перевернул страницу, а потом наклонился и сказал ей: так, я все, но ты можешь оставаться тут и кокетничать с кем захочешь; и по дороге в домик он шел на полметра впереди нее, и когда она спросила, почему он идет так быстро, он не ответил, а когда они добрались до домика, он открыл дверь пинком и упал на матрас без сил, хотя ничего в тот день не делал, повернулся к ней спиной и тут же заснул, а во сне говорил – рублеными фразами, как на шиве по его отцу…

– Звучит ужасно…

– Не обязательно супругам должны нравиться совместные путешествия, говорила она себе. Нам нужно только пережить Дорогу Смерти, вернуться домой и больше никогда не ездить в отпуск вместе.

– Я волновался за тебя, когда ты ушла от меня посреди ночи, ты знаешь об этом?

– Правда?

– Утром я проснулся и стал вас искать по всем хостелам в Ла-Пасе. У меня было предчувствие… Дурное предчувствие.

– Какой ты милый, – сказала Мор.

Эта ее интонация меня взбесила – «Какой ты ми-и-и-илый». Кто это тут «ми-и-и-илый», я что, маленький мальчик? В общем, я не стал ей говорить, что в конце концов отправился вслед за ними. Вместо этого слегка кивнул – мол, продолжай.

И она стала рассказывать дальше – заново переживая события, о которых говорила.

– По ночам она просыпалась в палатке от острой боли в мышце, которую свело, но сдерживалась, чтобы не закричать и не разбудить мужа, не выходила из палатки в туалет, даже если хотелось, чтобы он ни в коем случае не проснулся именно в этот момент и не подумал, что она пошла к другому мужчине. Сейчас, рассказывая это, она понимает, что тогда уже все было кончено. В походе она не могла наслаждаться прекрасными видами, которые то и дело пробивались через туман, – белые вершины Анд, извилистая серебристая лента реки Юнгас, бурная растительность, низкие облака, водопады, стекающие на дорогу, – все это там было, но не оставило у нее воспоминаний, как картина в музее: ты видишь, что она красивая, но она не затрагивает в тебе никаких чувств, – и тем не менее из любви к нему, которая в ней еще осталась, и из-за мысли «что я наделала, зачем во время медового месяца я целовалась с другим мужчиной», которая ее все еще мучила и заставляла чувствовать себя потаскухой, как он ее назвал, или распущенной, как называл ее отец, – она каждое утро вытаскивала себя из спальника, складывала рюкзак, садилась на велосипед и весь день ехала в двух-трех метрах позади него, и каждый раз, когда им приходилось останавливаться – например, когда сходила лавина и загораживала дорогу, – она пробовала закинуть ему приманку, то одно слово, то другое, – может, хоть какое-нибудь он подхватит: «Похоже немного на Шаар-ха-Гай[26], да?», «Ты видел, мы проезжали груду камней с именами на иврите? По-моему, я читала об этой аварии на сайте для путешественников. Восемь человек. Джип».

Она пробовала еще напевать песни, – может, он подпоет ей, как будто аккомпанируя на скрипке? Или просто подпоет. «Вот минута, и две, и три прошло, пока до Хосе наконец не дошло…», «Каждый год девятого ноября, ни строчки ни написав, ни слова не говоря…», «Ты белый ангел, но не наяву, ты цветок, что я не сорву…», «Маленькие дети, большие дети – всю жизнь мы дети…»[27]. И так, пока не надоело. Сколько можно говорить и петь, если тебе не отвечают? И при этом не чувствовать себя тупицей?

Отец наказывал ее молчанием. Иногда он не разговаривал с ней целый день. Иногда, если находил у нее в портфеле сигареты, – два дня. А один раз, когда узнал, что у нее роман с руководителем театральной студии, – целый месяц. Она обращалась к нему, а он делал вид, что не замечает. Не отвечал. А если ему что-нибудь было нужно от нее – например, чтобы за столом она передала ему перец, – он просил ее сестру Элишеву, чтобы та попросила ее. Нет ничего более унизительного, правда?

– Правда.

– Спасибо, что ты ответил.

– Пожалуйста.

– Всегда отвечай мне, Омри. Обещаешь?

– Обещаю.

* * *

Мне понравилось, что она сказала «всегда». «Всегда» означает, что у нас есть будущее. Вдруг я представил себе сценку из будущего: через несколько месяцев мы стоим рядом, как стоят пары, расслабленно и спокойно, в клубе «Барби» на концерте «Церкви Разума». И от ритма, который задают басы, пол трясется у нас под ногами.

* * *

– Последний отрезок Дороги Смерти, – продолжила Мор, – они ехали в абсолютном тяжелом молчании. Птичий щебет может быть очень приятным – но может и давить на нервы, если он лишь подчеркивает страшную тишину. И еще она помнит, как повизгивала цепь на его велосипеде, как скрипели тормоза на спусках, с каким звуком из-под колес сыпался грунт, как зудели комары у лица.

Они начали маршрут в горах около Ла-Паса, на высоте пять тысяч метров, и спускались, километр за километром, в джунгли, где полно кусачих насекомых. Погода вдруг резко переменилась: на смену холоду и сухости пришла тропическая жара, пошел дождь, как и сейчас; висели мелкие капельки тумана – по такому туману все еще можно ехать, но земля намокает. Понимаешь, на Дороге Смерти между велосипедистом и пропастью нет ничего, кроме узенькой обочины. Когда влажно, грунт крошится и выскальзывает из-под колес.

Они ехали быстро сквозь туман. По инструкциям Дитера выходило, что ближайшее укрытие через восемь километров, и они надеялись добраться туда до вечера: в темноте ехать станет еще опаснее.

Они двигались по середине дороги. Он – впереди за пять-шесть метров. И вдруг он слегка повернул вправо.

Она сказала: «Осторожно, Ронич, не так близко к обочине!» Он не ответил. И не отъехал от обочины, а, наоборот, буквально прижался к ней. Тогда она закричала: «Ты с ума сошел! Что ты делаешь?!»

Точнее, ей кажется, что она прокричала именно это. Все произошло так быстро, что точно она не помнит… Те слова растворились в тумане…

«Да, я сошел с ума!» – закричал он. И поехал быстрее. «Хватит, Ронич», – она тоже ускорилась и уже догнала его. Ей стало слышно его быстрое дыхание и видно, как на его виске блестит пот или дождевая вода. Дождь усилился, он хлестал им в лицо и заливал их слова.

«Ронич, пожалуйста, не по обочине!» – «Да какая тебе вообще разница!» – «Как это? Я люблю тебя». – «Не любишь». – «Люблю. Хватит, Ронич, пожалуйста. Это опасно. Дитер ясно написал, что перед поворотами нужно ехать как можно ближе к скале». – «И что?» – «Ты поскользнешься!» – «Ну и поскользнусь». – «Умоляю, держись дальше от обочины!»

Крутой спуск перед очередным поворотом. Уклон почти девяносто градусов! Я нажала на ручной тормоз, чтобы остановиться, но Ронен летел все дальше и дальше. Я повернула руль налево, чтобы прижаться к скале, но Ронен остался посередине дороги. Хотелось… кричать, но я онемела. В последние секунды я просто застыла, понимаешь? И ничего не делала. Просто остановилась и смотрела, что происходит. Как фильм смотрят. Он ехал дальше прямо, быстро, как будто не было ни виража впереди, ни тумана, и когда он вошел в поворот, то повернул руль вправо – таким резким движением, намеренно, сбросил… просто сбросил свой велосипед в пропасть.

* * *

Потом, когда у меня появились подозрения и вопросы, я вспомнил этот рассказ Мор и усомнился в нем: был ли такой уж густой туман, понесся ли Ронен вперед, когда она остановилась, как вообще ей удалось разглядеть во всех подробностях, что произошло? И почему Ронену нужно было повернуть руль, чтобы полететь в пропасть? Ведь если там оказался крутой поворот, было бы достаточно просто ехать прямо. И как, черт возьми, – при всем уважении к приему, который я сплагиатил у психолога, – она может рассказывать мне свою историю в третьем лице и заговорить в первом именно в самом конце?

* * *

Она положила голову мне на плечо. Сначала меня коснулись ее кудри, потом щека. Это изумило меня не меньше, чем поцелуй в Ла-Пасе. Надо ощущать близость к человеку, чтобы позволить себе вот так положить голову ему на плечо и тем самым признаться, что жизнь для тебя слишком трудна и у тебя нет сил справиться с ней.

Мы долго молчали.

До меня доносился ее запах. В Ла-Пасе я едва успел почувствовать его, у меня только отложилось в памяти, что этот запах приятный. А сейчас я успел распробовать его: тонкий аромат лимонной травы, исходивший от ее волос, и новый запах, которого не было в Ла-Пасе. Может быть, запах страха.

Дождь почти прекратился, ветром приносило только отдельные капли – такие, которые собираются на листьях и потом падают вниз.

Ее рассказ должен был потрясти меня и привести в ярость. Или, наоборот, вызвать сильные подозрения: ведь концы с концами не сходились.

Не то чтобы я не был потрясен или у меня не возникли подозрения. Просто в те минуты во мне появилось новое чувство, гораздо более сильное.

* * *

Из-за облаков пробилось несмелое солнце, оно уже клонилось к морю, почти коснулось его – но нет, только почти.

– Я все время грызу себя, Омри, – сказала она. От первого лица. Сокрушенным голосом. Ее голова все еще лежала у меня на плече. А бедро касалось моего бедра.

– Но что ты могла… – начал я.

– Знаешь, – перебила она меня, – когда Ронена отпускали на выходные из армии, я приезжала встречать его на станции, и за секунду до того, как мы обнимались, он доставал из кармана рубашки темные очки, чтобы они не мешали нашим обнимахам – так мы называли это на своем языке: мы прижимались друг к другу, пока маленький страх остаться одному, который всегда прячется в тоске, не покидал нас. Понимаешь? Может быть, если бы я обхватила его вот так, сильно, в первые дни медового месяца и мы бы устроили обнимахи – он бы успокоился. А может быть, если бы я не говорила с экскурсоводом на солончаке, если бы мы вообще не поехали в Боливию, если бы я не пошла к тебе посреди ночи, если бы не согласилась отправиться на велосипедах по Дороге Смерти…

– Кто знает, Мор. Все эти «может быть»…

– У меня был свой маршрут, Омри. Я знала, к чему в жизни стремлюсь. И знала, что прохожу этот маршрут не одна. А сейчас я сбилась с пути. Без понятия, что делать.

– Мне кажется, что… – я осторожно приобнял ее за плечо, – шива для того и нужна, разве нет? Чтобы отодвинуть все эти вопросы на потом.

Она прижалась ко мне, намекая, чтобы я ее обнял.

Я все еще не был уверен, что поступаю правильно. И думал: зачем ты заговорил о шиве, идиот, она же сейчас вспомнит, очнется, вернется туда, и больше ты ее не увидишь.

Но зато наши тела переплетались – без усилий, без сопротивления.

Орлы куда-то улетели.

У меня в голове снова заиграла та самая песня «Церкви Разума». Я пытался отвязаться от нее, но отвязаться от песни, которая уже звучит в голове, – это без шансов, как и остановиться на полпути и не влюбиться.

Ты теряешься больше всего, когда знаешь,

Чего хочешь,

И я такой же.

– Мне не хочется возвращаться на шиву, – после долгого молчания сказала она.

– Почему?

– Его родные… Я не рассказывала им, что на самом деле произошло. Сказала, что это несчастный случай, что он ехал близко к обочине и просто поскользнулся, и сейчас мне кажется, что они подозревают, и…

– Но почему…

– Они все время проверяют, достаточно ли я скорблю. Так ли я себя веду, как полагается вдове. Но все слезы я выплакала в самолете, мне кажется. Я села в него никакая, четыре дня до этого не спала – и во время полета тоже не смогла заснуть. Поэтому я пила коньяк из пластиковых стаканчиков и плакала. Видимо, в какой-то момент я вышла из себя, потому что люди вызвали стюардессу.

– Вау.

– Она пришла и спросила, что случилось, нужно ли мне что-нибудь, и предложила алкоголь, чтобы я немного успокоилась. Ну я рассказала ей, что случилось. Она вытаращила глаза, села на свободное место рядом со мной, положила руку на мою и попросила, чтобы я рассказала что-нибудь про Ронена. Ну я рассказала. О записках, которые он оставлял мне на холодильнике. О том, как он играл мне Брамса, когда я болела, частный концерт для одной слушательницы, которая после каждой части аплодировала ногами, потому что пошевелить остальными частями тела ей было трудно. И как на свадьбе, когда он увидел, что я стою в сторонке, а моя семья ко мне подходит, он подошел, обнял меня и сказал: ты не одна, Мор. Я говорила и плакала, плакала и говорила, в конце концов стюардесса тоже заплакала, пересадила меня в бизнес-класс и принесла мне еще коньяка.

– Мило с ее стороны.

– На эту тему его братьям тоже нашлось что сказать, ты знаешь? По пути из аэропорта его брат спрашивает меня: скажи нам, невестка, ты пьяна?

– Но… им-то ты почему не рассказала правду?

– Они бы мне не поверили. Скряжничество, собственничество, безумие – это вообще не похоже на Ронена. Все эти две недели он выглядел как плохой актер на спектакле в районном доме культуры, когда каждая реплика лишний раз напоминает, что это всего лишь игра. Они бы просто не поверили, если бы я рассказала, что он сам бросился в пропасть. Они бы представили себе что-нибудь похуже.

Я хотел спросить, что значит «что-нибудь похуже». Но не стал.

– Ты веришь мне, правда? – спросила она, подняла голову с моего плеча и посмотрела на меня взглядом, которым сироты в детском доме смотрят на пару, приехавшую выбирать себе ребенка.

– Да, – сказал я, пытаясь сделать вид, что не испытываю сомнений.

– Тебе легко поверить, ведь ты слышал только мою версию, – сказала она и улыбнулась.

Я улыбнулся ей в ответ.

Она протянула руку к моей щеке и стала ее гладить. Я протянул руку к ней, зажал пальцами один ее локон и стал медленно обвивать его вокруг пальца раз за разом… Локон оказался мягче, чем я думал.

Потом я наклонился к ней – не потому, что так решил, а потому, что меня с ней связывала невидимая веревка. Очень крепкая.

* * *

Этот поцелуй был нежнее того, в Ла-Пасе. И медленнее.

Мои руки гладили ее затылок, а ее руки – мой затылок, мои предплечья, мою грудь, залезли мне под рубашку.

Поначалу все было деликатно. Почти печально. Я чувствовал, что она все еще сдерживается. Все еще сомневается: можно ли целоваться тут, на камне. И хочет ли она этого вообще. Мне тоже было не до конца ясно, чего я хочу. И что я могу. Тогда я ответил на ее осторожность своей сдержанностью. Но по мере того как наши прикосновения становились все приятнее и все откровеннее, мое тело пробуждалось от долгой зимней спячки, и, когда она положила на меня правую ногу, а потом села на меня, оно буквально вспыхнуло. И даже голоса в моей голове, которые предупреждали: что ты делаешь, ты с ума сошел, она вдова, ее муж покончил с собой во время медового месяца, и вы не в помещении, не дай бог, кто-нибудь вас увидит, – на время замолчали.

Мы с Орной в последние годы почти не занимались сексом. И даже когда занимались, у меня становилось все меньше и меньше простора для прикосновений. Тут ей неприятно. Там – больно. Это ей уже не подходит. Не так. Не на животе. Не пальцем. Не языком. Заниматься с ней сексом – как идти по минному полю. Смотри не ошибись.

А с Мор, на этом плоском камне, будто что-то включилось – и мы были готовы забыть себя; это как игра в хорошем дуэте, дуэте тел, в которой все естественно, все кипит так, как не должно быть, как не может быть между мужчиной и женщиной, которые почти не знакомы; игра, в которой всякое прикосновение желанно, в которой оба чувствуют, насколько оно необходимо. Они касаются друг друга страстно, отчаянно. И это не делает их эгоистами, наоборот, они становятся более щедрыми друг к другу. Игра с неожиданным ритмом. Переменным. Игра, в которой можно наматывать ее локон на палец долгие, тягучие секунды – а потом резким движением схватить за волосы. Или можно вдруг засмеяться, потому что выступ камня уперся куда-нибудь не туда. И снова засмеяться, потому что угодил задом в лужу. Игра, в которой есть радость открытия новых континентов: вот родимое пятно в форме Африки, а вот ощущение от прикосновения губами к соску, а ее пальцы выглядят изнеженными, но царапают сильно, очень сильно, до крови…

Игра, в которой вдруг, в разгар бури, можно остановиться на мгновение, оглянуться вокруг в панике: что, черт возьми, мы творим? Она должна сидеть шиву. Кто-нибудь может заинтересоваться, куда она пропала. Отправиться на поиски и добраться сюда. Наверное, на всякий случай нужно…

И снова прижаться друг к другу голыми животами. Щекой к щеке. Зарядиться смелостью, перед тем как снова наброситься друг на друга с поцелуями и укусами. И хочется содрать друг с друга последние тряпки, которые еще разделяют тела.

Игра, в которой женщина так возбуждена, когда мужчина входит в нее, что слово это уже не годится. Двое просто сливаются.

Игра, в которой не остается даже слов, только отдельные слоги.

* * *

И все же я помню, что она сказала кое-что – прямо перед кульминацией:

– Не бойся.

– Что? Чего?

– Когда я кончаю, это звучит… так… как будто я… задыхаюсь.

* * *

Хотя она и предупредила, но, когда этот момент наступил, ее хрип прозвучал пугающе, ее глаза стали вращаться в глазницах, и несколько секунд мне казалось, что звучит сирена. Она перестала дышать – не вдыхала и не выдыхала. И я испугался, что все, баста, ее больше нет, и ужаснулся – в моем воображении одна картинка сменяла другую: я снова одеваю ее и тащу труп в дом Ронена… Кто, черт возьми, приносит труп в дом, где сидят шиву? Как отреагируют гости? И что именно я скажу полицейским, когда они спросят, отчего она умерла? «От оргазма»?

* * *

Тут она медленно открыла глаза.

И сказала:

– Привет.

И еще:

– Спасибо.

– Ты жива? – спросил я.

– Да, – ответила она, – спасибо.

– За что спасибо? – запротестовал я.

– Извини, – вздохнула она и раскинула руки в стороны, как Иисус на кресте, – я не позволяю дотрагиваться до себя.

– Что ты говоришь?

– То, что слышишь.

– Ты была религиозной?

– Вроде того, – сказала она. И показалась мне вдруг очень грустной.

– Все хорошо? – спросил я.

– Знаешь, – сказала она, – мой муж умер.

– Извини, – ответил я. – Я не то имел в виду…

– Не волнуйся, мне… это было нужно, – сказала она.

– Рад быть к твоим услугам, – отозвался я. И поцеловал ее плечо цвета слоновой кости.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты не хочешь кончить? Холодает. И мне нужно срочно вернуться на шиву.

* * *

Мы шли назад, к памятнику. Когда мы двигались по ней раньше, тропинка была просто грязной, а сейчас грязь была непролазная, и Мор вдруг стала озираться по сторонам, как будто опасалась, что за нами могут следить. Я не понял, почему опасения появились у нее только сейчас, но не хотел ничего говорить. Я ощущал царапины, которые она оставила у меня на спине, – и на мгновение у меня промелькнула мысль: отлично, мне на память останется свидетельство, что это и правда случилось. Ведь каков шанс, что это произойдет еще раз? И тут я почувствовал, что ее рука ищет мою, расправил ладонь, и мы пошли дальше, держась за руки. Близко друг к другу. Держась за руки. Я думал, что мы хорошо совпадаем в плане ритма. Что нам классно идти вместе.

– Знаешь, – сказал я, – а ведь я отправился вслед за вами. На Дорогу Смерти.

– Что?!

– Я пытался вас догнать.

– Но… как?

– Когда ты ушла от меня ночью, ты была… Я боялся, что с тобой что-нибудь случится. И, если честно… я хотел увидеться с тобой еще раз. Пришлось побродить по городу. Обойти все хостелы. Ты не поверишь, сколько там хостелов. Я потратил кучу времени, пока не нашел ваш. Сеньора на ресепшене сказала, что вы пошли в поход, потом вернулись, а утром снова ушли, и жаловалась, что вы оставили в номере quilombo.

– Quilombo?

– Бардак. Сказала, что слышала крики, но она не вмешивается в жизнь постояльцев. А потом, когда она зашла туда убраться, все было перевернуто вверх дном и зеркало в ванной лежало на полу, разбитое вдребезги. Так ведете себя только вы, israelíes, сказала она.

– Какой позор.

– Я извинился перед ней от имени Избранного Народа и спросил, куда, по ее мнению, вы поехали. И она сказала, что раз вы взяли велосипеды, то, наверное, на дорогу Юнгас. Я ответил, что не слышал о такой дороге. Она ответила, что гринго называют ее Дорогой Смерти. И тут я запаниковал. Пулей полетел оттуда в центр города, взял напрокат горный велик – и на Дорогу.

– Погоди, – вдруг остановила она меня. – Докуда точно ты доехал?

– Там выставили кордон полиции, – соврал я.

– После большого водопада?

– Велосипедистам не давали проехать. Так что мне пришлось вернуться в Ла-Пас. И все. Через два дня я улетел в Израиль.

– Понятно, – сказала она. И тяжело выдохнула. Помолчала: переваривала новую информацию. И в конце концов добавила совсем другим тоном: – Ну, главное – намерение.

* * *

Когда мы вернулись к машине, она сняла куртку и вернула мне.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что, – ответил я.

– Ты решил для меня большую проблему, – призналась она и посмотрела на меня простым и теплым взглядом. Так смотрят, когда уже не пытаются обмануть или произвести впечатление.

– Буду рад постоянно решать твои проблемы, – сказал я.

– Правда? – спросила она горько. Такой горечи в ее голосе я раньше не слышал.

– Хочешь, я приеду к тебе на неделе? В четверг у меня мастер-класс на севере страны.

– Лучше не надо, – решила она. – Будут лишние вопросы.

– О’кей. Тогда… как? Поговорим после шивы?

– Да.

– На какой номер мне позвонить?

– У меня еще нет… Мой телефон разбился… вместе с Роненом.

– Ясно. Тогда как?

– Я сама тебя найду.

– Ладно. Можно тебя обнять?

– Здесь не надо.

– Тогда представь, что я тебя обнимаю.

– О’кей, – сказала она и слабо улыбнулась, – ты тоже представь.

И потом села на велосипед.

Я подождал. Завел мотор, но еще не тронулся. Хотел увидеть, обернется ли она. Удостоиться еще одного простого и теплого взгляда. Она не обернулась. И все же, даже когда она исчезла за поворотом, я не поехал. Не знаю почему. Может быть, что-то предвидел. Или просто не мог сдвинуться с места.

Так или иначе, прошло две минуты, максимум три – и ее велосипед появился снова. Она ехала с такой скоростью, с какой спускаются с горки, хотя дорога шла вверх, и когда она доехала до моей машины, то бросила велосипед на тротуар и села рядом с со мной.

– Трогай, – сказала она. Задыхаясь. Она была вся красная.

– В чем дело?

– Я не могу туда вернуться.

– Что? Почему? Что случилось?

– Давай уже поедем, а?

Я завел мотор. И следуя инструкциям Мор, поворот за поворотом, выехал из поселка.

Покосившись на нее, я отметил, что ее лицо изменилось. Стало напряженным. Строгим. Она кусала губы. Даже ее нежные округлые щеки были втянуты. Скулы выпирали. Теперь на лице проступили неприятные острые углы, которых я раньше не видел.

– Куда? – спросил я, когда мы наконец выехали на шоссе.

– Если бы я знала, – ответила она неприятным тоном. Грубо.

Я остановился на обочине. Положил руку ей на бедро. Чтобы успокоить.

Она сбросила мою руку и сказала: ты мешаешь мне думать.

Я вернул руку на руль и подумал: почему она так со мной говорит? И вторая мысль: если сейчас рвануть, то, может, я еще успею сегодня увидеть Лиори.

– О’кей. – Мор наконец приняла решение. – Поезжай прямо, потом, на перекрестке, налево. Через две-три минуты слева будет грунтовая дорога.

* * *

Только сейчас, постфактум, я понимаю, сколько всего подозрительного было на пути. Но в этом-то и проблема: все, что вызывает подозрение, ты поначалу словно не замечаешь.

Например, как нас встретила ее подруга детства – пока мы ехали, Мор рассказывала о ней и называла ее «мое спасение в школе», «единственная во всей параллели, кто понимал мой юмор» и «единственная, кроме меня, кто слушал Radiohead».

Когда мы добрались до глинобитного дома ее подруги, было уже темно. В домике только на окнах горело несколько свечей. Потом я понял, что во всем этом поселке не было ни электричества, ни телефона, ни вай-фая. По идеологическим причинам.

Мы постучали в деревянную дверь. Нам открыла молодая девушка, ровесница Мор. Она вытаращила глаза, как будто Мор воскресла из мертвых.

Мор широко улыбнулась ей, однако ответной улыбки не получила. Они обнялись на пороге, но было видно, что подруга хочет как можно быстрее высвободиться из объятий.

– О Офелия, – произнесла Мор, все еще держа ее за талию, – были ль вы здоровы это время?[28]

Из кухни прибежал эффектный мужчина в широких белых штанах, с маленькой девочкой на руках.

– Дорогая, почему бы гостям не зайти? Мы как раз садимся ужинать.

– А ты разве не сидишь сейчас шиву? То есть я… соболезную… я собиралась приехать завтра, – сказала Офелия и сделала шаг назад.

– Мне нужно было немного проветриться, – ответила Мор и вошла в дом. – Ты ведь помнишь родных Ронена, с ними тяжело.

Это Омри, – наконец представила она меня. – Он был с нами в Боливии. А это Гили, моя лучшая подруга с тех пор, как… мы играли Офелию и Гамлета в спектакле нашего местного молодежного театра. А это… ее муж. Прости, как тебя зовут?

– Ошер, – ответил молодой человек и жестом пригласил нас в гостиную – низкий стол, вокруг разбросаны подушки.

* * *

Мы поужинали. Разная здоровая еда. Зеленый салат. Хумус, в котором чувствуются горошины нута. Свекла. Рисовые хлебцы. Еда, которую Орна любила, а я терпеть не мог.

Мор все время хвалила ужин и задавала тысячи вопросов, а потом внимательно слушала. Вся обращалась в слух.

Ошер охотно рассказывал: они сами построили дом. Рожали сами, без врачей. Жизнь без потребления. Тогда как всякие концерны уничтожают отдельных людей.

Мор кивала с пониманием и рассказывала, что, когда она работала на «телефоне доверия», ей как-то позвонил мужчина, которого уволили с завода «При Галиль»[29], и он не знал, как сообщить об этом жене. Каждое утро он уходил из дома, якобы на работу, с рюкзаком, и торчал в лесу Бирия[30] до вечера.

Она говорила – а я смотрел на нее. Она умела рассказывать. Выдерживать паузы. Жестикулировать. Но за всем, что она говорила, слышался какой-то минорный аккорд. Я подумал: ну а ты чего хотел? Муж погиб на ее глазах несколько дней назад. И еще я подумал: вот этот жест, когда она перебрасывает свои кудри то на одну сторону, то на другую, ей очень идет. И еще: она отлично поладит с Лиори. Лиори будет ее обожать. А потом: ну какое там поладит с Лиори, расслабься.

Во время ужина я почти не разговаривал. Гили тоже. Она все время смотрела на Мор – и было непонятно, что это за взгляд: полный ненависти или любви?

Позже, ночью, я узнал, в чем было дело.

* * *

Ошер принес нам матрасы и постельное белье, устроил нас в гостиной. Мор тут же заснула. Я ни разу еще не видел ее лицо неподвижным. Все время была какая-то мимика: вот она слушает, вот она соблазняет, вот размышляет, вот стремится к своей цели… Представить, как она играет всякие драмы на сцене местного молодежного театра, было нетрудно.

Но теперь она спала. На щеке – непослушный локон. Я заправил его ей за ухо. В голове у меня снова заиграла песня «Церкви Разума»: «Ты красивей всего, когда пьяна, не отличаешь добра от зла». Я прижался к ней. Принято говорить: я ощутил тепло ее тела. Но я вдруг ощутил холод ее тела. И вспомнил, что там, на камне, она сказала, что чувствует холод внутри. Я подумал: у нее умер муж. Что она делает тут со мной, вместо того чтобы сидеть шиву? И тут же: а почему это справлять траур нужно обязательно дома? Можно же делать это гуляя. Или путешествуя. Я продел свои руки у нее под мышками и прижал к себе. Но заснуть в таком положении не смог, так что взял телефон и стал делать то, что всегда помогает мне успокоиться, – читать старые сообщения, которые Лиори отправляла мне с Орниного телефона. Много смайликов-сердечек. Мало слов.

И вдруг услышал голос Гили.

Поначалу я уловил только интонацию. Что-то в ней было такое, что заставило меня придвинуться к стене и прислушаться.

Оказалось, что через глинобитные стены хорошо слышно.

– Тебе не кажется, что тут что-то не то? – говорила Гили. – Да, это о ней я тебе рассказывала… Как это она появляется тут с мужчиной, когда… Да, это в ее стиле… Она как уличная кошка… Сперва – руководитель театральной студии… А потом я… А потом она увидела, как Ронен играет на скрипке на фестивале в Акко… Ну, ее муж, который погиб в Боливии… И с тех пор она… Она вообще меня не замечала… А теперь вдруг я «лучшая подруга»… Слушай, тут точно что-то… Что-то не то: муж у нее погиб, а она даже не… Только не говори, что она и тебя очаровала… Да не подлизывайся… Может быть… И что? Все равно концы с концами не сходятся… И вдобавок с мужчиной… Ну и?.. Пожалеть? Чего жалеть-то?.. Ни в коем случае… Завтра утром пусть убирается отсюда.

* * *

Обычно я не запоминаю сны. И в том сне, который приснился мне в глинобитном домике, явно было несколько частей. В той части, которую я запомнил, Лиори заблудилась в лесу, похожем на лес рядом с поселком, где я вырос. Она кричала мне: папа! папа! А я ехал на моноколесе, так ловко, как будто делал это многие годы, и пытался по голосу определить, где, черт возьми, моя девочка, лес окутывал густой туман, а вдалеке моя мама, точнее, голос моей мамы раз за разом предупреждал, причем по-итальянски: «Si raccoglie quello che si semina»[31]. Я волновался за Лиори во сне. Очень. Но в какой-то момент голос мамы затих, и меня стал окружать влажный туман. Он нежно меня гладил. Было трудно не поддаться его ласкам. Точнее, ласкам Мор. То есть, когда я проснулся, Мор действительно ласкала меня: засунув руку под футболку, она гладила меня по спине с бесконечной нежностью, как будто знала, что там хранятся самые неприятные для меня воспоминания, и пыталась прогнать их своими ласками, и только через несколько минут – долгих, тягучих – она задрала футболку. Тоже медленно. И перевернула меня на спину. И поцеловала в грудь. И ниже. И еще ниже.

Орна делала мне минет только в мои дни рождения и в годовщины нашей свадьбы. И только если я сам об этом просил. Всякий раз за несколько мгновений до того, как кончить, я должен был обязательно подвинуть ее голову. Чтобы ни в коем разе.

Голову Мор я тоже попытался подвинуть.

– Сейчас кончу, – прошептал я и приподнял одеяло, но она не стала отворачиваться.

И вот, в тридцать девять лет, в поселке, которого даже нет в гугл-картах, когда за жалюзи проникли первые лучи восходящего солнца, я впервые испытал это невероятное наслаждение. Граничащее с болью.

И открыв глаза, сказал: спасибо.

Приподняв одеяло, спросил:

– А ты? Хочешь…

Она передвинулась повыше, так что ее кудри выглянули из-под одеяла, вытянулась рядом со мной во весь рост и сказала:

– Не здесь.

Помолчав, повернулась ко мне, посмотрела в глаза и сказала: «Инта омри»[32]. И протянула палец, чтобы погладить уголки моего рта, растянувшегося в улыбке. Спросила:

– Почему ты так добр ко мне?

И я ответил как есть:

– Потому что ты мне очень нравишься, Мор.

Она вздохнула – в этом вздохе была примесь печали – и положила голову мне на грудь. Несколько минут мы тихо дышали, не говоря ни слова, и я был так благодарен, так умиротворен, что рассказал ей о разговоре, который слышал через стенку, как о забавном анекдоте.

Ее это не слишком позабавило.

– Вставай. – Она резким движением поднялась с матраса и решительно заявила: – Едем.

– Но…

– Она еще, чего доброго, позвонит братьям Ронена.

– Можешь объяснить, почему ты так…

– Все вопросы потом, Омри.

* * *

Машина не заводилась.

Я начал было объяснять Мор, что, с тех пор как развелся, не успел доехать до автосервиса, починить… Но посреди рассказа она вышла из машины, открыла капот. Нагнулась над ним.

И махнула мне: мол, заведи еще раз.

А потом вернулась в машину, села на свое место, пристегнулась и сказала: едем.

– У меня мама работала секретаршей в автосервисе, – ответила она на вопрос, который я так и не задал. – Я проводила у нее все каникулы.

* * *

– А теперь объясни наконец, что происходит, – потребовал я, когда мы снова выехали на асфальтированную дорогу. На приборной доске загорелась сигнальная лампочка: бензина почти не осталось.

– Сначала кофе.

– Какой еще кофе?

– Мне было некогда даже почистить зубы после… после тебя, – сказала она и посмотрела на меня взглядом соучастника в злодеянии. – Кроме того, нужно решить, куда мы едем.

Я вспомнил: когда Орна сказала мне – возмутительным тоном, в котором не чувствовалось ни капли вины: «А чего именно ты ожидал, Омри?» – я разбил ей ноутбук и поехал к маме, и, хотя я явился посреди ночи, она не стала меня ни о чем спрашивать, разложила диван, натянула на него простыню…

Я спросил Мор:

– А твоя семья – отсюда?

– Да, – ответила она горько, – но к ним – не вариант.

– Можно спросить поче…

– Если коротко – они не хотят со мной общаться.

– Почему?

– Долгая история, – сказала она. И, подумав немного, добавила: – Знаешь, как бывает, когда какой-нибудь сотрудник обнаруживает в своей организации растрату – и в конце концов увольняют именно его?

– Да.

– Ну вот, типа такого.

– То есть…

– Забей, у меня сейчас нет сил вспоминать подробности.

Я повернулся к ней вполоборота.

Она поднесла ко рту кулак, прикусила один палец, и вдруг я представил, каким она была ребенком. Вот буквально увидел картинку. Кудрявая такая. С дерзким взглядом. Держит леденец на палочке.

– Если когда-нибудь у тебя появятся на это силы, мне будет очень интересно.

– Спасибо, – ответила она и подарила мне простой и теплый взгляд.

– Тогда как насчет поехать ко мне домой? – предложил я. Не задумываясь.

– Не уверена, что это хорошая мысль, – сказала она. – Твоя дочка не там?

– Она приедет только в выходные. Сейчас она у мамы.

– Вау.

– Но на всякий случай скажу, – предупредил я, – перед ее приездом я, конечно, навожу порядок, чтобы ей было приятно, но сейчас у меня там… то еще quilombo. Я не успел собрать мебель из «Икеи». Точнее, не смог заставить себя это сделать. И мойка полна немытой посуды. Ну, квартира холостяка. Но если это тебя не напрягает…

– Нисколько не напрягает, – ответила она. Но тон ее давал понять, что она все еще в раздумьях.

* * *

– Лучше я подожду в машине, – сказала Мор, когда мы остановились у магазинчика на заправке.

Спрашивать почему я не стал, вместо этого спросил: «Сколько сахара?», и только когда кофе был готов и я уже протягивал деньги кассиру, меня осенило: я же оставил ключи в машине!

Боковым зрением я увидел: она перебрасывает ногу, потом вторую – и пересаживается на водительское сиденье.

Я схватил кофе с прилавка и побежал.

На бегу кофе расплескался и забрызгал футболку, я выругался. Бежал дальше и ругался. И успел-таки открыть дверь и влезть на пассажирское сиденье, пока она не завела машину.

– Это как понимать? – спросил я. Так сдержанно, как только мог.

И подумал про себя: уличная кошка.

Она долго молчала, уставившись на свои кеды.

Ее кофе все еще был у меня в руках. И я оставил его себе. Нарочно.

С трудом подавил желание ударить ее по лицу. И сказать, чтобы выметалась из машины.

Наконец она подняла глаза:

– Извини, Омри. Прости меня. Это было не к месту.

От изумления слова застряли у меня в горле.

Орна за все время ни разу не попросила у меня прощения. «Я не сильна в этом», – заявила она мне, когда мы начали встречаться. И с тех пор извинения в наших отношениях были моей зоной ответственности. И вот оказывается, что может быть иначе.

Я кивнул. Постарался выглядеть как можно строже и не выдать, что это «извини» спустило все мои паруса гнева.

– Ты очень помог мне, – продолжила Мор, – но я правда думаю, что теперь мне лучше одной.

– Тебе так кажется? – Я опустил кофе на подставку и скрестил руки на груди.

– Ты даже не подозреваешь, чем тебе это грозит, Омри.

– А если я этого хочу?

– Зачем тебе…

– С тех пор как я развелся, я выпал из ритма, Мор. Днем я на автопилоте. А ночью я иду в забегаловку рядом с домом смотреть футбол с румынскими работягами. Не могу оставаться дома. Звук телевизора в гостиной, где нет жены и дочки… слишком гулкий.

– Понимаю.

– Ничего ты на самом деле не понимаешь. Ты не понимаешь, каково это – когда тебе звонят из дочкиной школы и говорят, что она плачет с самого утра, а ты спрашиваешь: почему? И в трубке повисает тишина, потому что обоим собеседникам ясно почему. И ты понятия не имеешь, Мор, каково это – дважды в день слышать, как дочка тебя спрашивает: «Ты точно умрешь раньше меня, папа?» – и осознавать, что из-за тебя она теперь всю жизнь будет опасаться, что ее бросят. И ты понятия не имеешь, каково это – вставать утром, идти в ее комнату, чтобы разбудить – поцеловать, потрепать по спинке, – и видеть, что ее там нет, потому что по этому гребаному соглашению сегодня она не у тебя.

– Да, это и правда звучит…

– И у меня нет сил ни на что. Из музыкалки меня выперли, потому что я сорвался на ученика, который ответил по телефону во время репетиции ансамбля, и бросил в него барабанную палочку. На мастер-классы, которые я сам разработал, мне пофиг. Я заставляю себя ездить на них и в студии звукозаписи, только чтобы было чем заплатить за квартиру. Всего два раза за полгода мне чего-то хотелось, Мор, и я чувствовал, что мое сердце бьется, – это когда ты пришла ко мне в номер и когда я увидел, как ты едешь на велосипеде к памятнику.

– О’кей.

– Так что не надо мне тут вдруг говорить, что дальше ты одна и… Не делай мне больше такой фигни. Не надо.

– Хорошо.

Мы помолчали несколько секунд. Она все еще сидела, уставившись на свои кеды. Я вынул ее кофе из подставки, отпил – и обжегся. Твою мать, процедил я и увидел, что она не понимает, к кофе это относится или к ней. И мне захотелось сказать: к вам обоим. Когда мимо нас на стоянку проехала машина, в которой сидели родители, двое детей и собака, я сказал: так, все. Давай заправимся. Поедем ко мне. А по дороге ты объяснишь мне, во что именно я влип, потому что я имею право это знать, ведь так?

* * *

Даже сейчас, когда я восстанавливаю в памяти все, что тогда произошло, я не могу точно сказать, являлась ли эта сцена на заправке умело поставленным спектаклем, целью которого было дать мне иллюзию, что инициатива принадлежит мне, что решения принимаю я (ведь она могла пересесть на водительское сиденье раньше, пока я покупал кофе, и просто уехать: она бы легко успела), или она действительно сделала попытку – последнюю – не дать мне свалиться с ней в пропасть.

* * *

Обычно я еду по Шестому шоссе[33] со скоростью сто тридцать километров в час. Или сто сорок. После развода были ночи, когда я садился в машину, выезжал на Шестое шоссе и выжимал сто пятьдесят. Только попробуйте остановить меня.

Сейчас я ехал максимум восемьдесят – из-за тумана, густого, как в моем сне.

Вдруг я вспомнил, как однажды мы возвращались домой из отпуска на севере страны и Лиори спросила нас, что такое туман. За руль села Орна, чтобы дать мне отдохнуть, по радио передавали «Where is my mind» группы «Пиксиз», и я положил одну руку Орне на бедро, чтобы она знала, что я тоже вспоминаю, как мы встречались утром в пятницу в квартире на Черниховского[34], а другой рукой я сделал то, что в двадцать первом веке делают родители, когда не знают, что ответить ребенку, и не хотят лохануться, – открыл гугл. И когда я прочитал Лиори статью «Туман» в Википедии в переводе для детей, она закусила губу, как всегда, когда ее одолевают мысли, и спросила: то есть туман – это, получается, облако, которое упало?

* * *

Через несколько минут после того, как мы выехали на Шестое шоссе, Мор заговорила.

От первого лица.

Я подумал: первое лицо означает, что я прошел какую-то проверку.

– Я не могла вернуться на шиву, потому что его братья стояли за домом. Скрестив руки на груди – вот так. Как два мафиози. Поджидали меня.

– Но зачем бы…

– Вчера, незадолго до твоего прихода, они показали мне мейлы, которые Ронен прислал им из Боливии.

– Он присылал им мейлы?

– Поначалу я тоже не поверила. Когда это он успел? Они сказали мне: садись – с угрозой в голосе, как будто отдавали приказ. Открыли почту в компьютере и стояли по обе стороны от меня, как тюремщики, пока я читала. Как будто старались убедиться, что я не убегу, когда увижу, что там написано.

– Напряжно.

– Это как порнуху смотреть.

– Порнуху?

– Душевную порнуху. В этих мейлах проявилось все, что у него было внутри. Вся паранойя.

– Чего он боялся?

– Это иррационально. Помнишь, он попросил меня купить ему успокоительное? Так вот, он думал, что вместо этого я купила ему какие-то другие таблетки и что я нарочно его травлю. И любой мужчина, которого мы встречали в путешествии и с которым я обменивалась парой слов, не только ты, казался ему потенциальным соучастником какого-то хитрого заговора с целью что-то у него украсть.

– Псих.

– И знаешь, что странно? После того как он запретил мне выходить из номера, я не могла его жалеть. Когда меня ограничивают и унижают, я прежде всего возмущаюсь. Но пока я читала, я поняла: он знал, что с ним происходит что-то не то, что он своими руками превращает медовый месяц с любимой женщиной в кошмар, но не может остановить это или попросить о помощи.

– Вау.

– И тут я заплакала. Если честно, с тех пор как я приземлилась, я старалась абстрагироваться от ситуации, не думать о ней – мне кажется, когда ты теряешь близкого, в тебе разверзается пропасть и ты, может быть, побаиваешься заглянуть в нее, – но именно за тем компьютером, когда с двух сторон на меня дышали… враждебностью его братья, я поняла: все, ничего уже не исправить, Ронена у меня больше не будет. Не будет записочек, которые он приклеивал на банку с кофе. Каждый день новую, они все начинались словами «мне нравится» – а дальше какая-нибудь мелочь: мне нравится, что ты залпом выпиваешь кофе, как будто это сок; мне нравится, что ты возвращаешься домой через минуту после выхода за забытыми вещами; мне нравится, как ты перескакиваешь с одной радиостанции на другую, потому что ждешь, что, может, на одной из них будет как раз та песня, которую ты хочешь услышать, – ничего, что я говорю о нем, Омри?

Странно, что до сих пор ты почти не говорила о нем, подумал я. А вслух сказал:

– Конечно.

– Спасибо, – ответила Мор.

– И… это нормально, что ты плакала над его мейлами, – добавил я.

– Они дали мне поплакать полминуты-минуту, а потом потребовали ответа – в какой-то момент один из них саданул кулаком по столу: что я могу сказать об этих его мейлах? О его обвинениях. Тогда я посмотрела им в глаза и сказала, что все это неправда. Я не травила Ронена. Не запирала его в номере. Это он меня запер. И я не изменяла ему в отпуске.

Но ты же целовалась со мной в хостеле, хотел сказать я. Но я не желал становиться похожим на братьев Ронена, поэтому просто спросил, оставили ли они ее в покое в конце концов.

– Ну типа того, – ответила Мор. – Однако они подали запрос властям Боливии, чтобы получить разрешение прислать собственного специалиста, который перепроверил бы результаты вскрытия.

– Откуда ты знаешь?

– Слушай, а что это за диск? Почему на обложке твоя фотография?

– Это диск «Camouflage» – группы, в которой я играл. Но…

– Вау! У тебя есть группа?

– Была.

– Ну-ка поставь. Мне нужно… немного успокоиться.

Салон заполнили звуки вступления к первой композиции, а Мор откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Началась партия ударных, и я подумал: слышно, что это записано до расставания с Орной. Сейчас я не в состоянии так сыграть.

Я посмотрел на Мор. Ее губы приоткрылись, пока она слушала. Словно она глотает звуки, пробует их на вкус.

Орна никогда не отдавалась так музыке, подумал я. Когда я давал ей послушать что-нибудь новенькое из своего, она всегда делала в это же время миллион вещей. Листала журнал. Варила киноа. Просматривала сообщения в телефоне.

В какой-то момент, когда музыка стала громче, Мор принялась играть на воображаемых клавишах, держа руки чуть выше колен. И ее пальцы двигались точно в такт, просто идеально.

Когда композиция закончилась, она открыла глаза и сказала:

– Вау, Омри, это ты играешь на перкуссии? У тебя настоящий талант.

* * *

Сейчас, когда я это пишу, то не могу понять: как это я не задал больше никаких вопросов о вскрытии? Почему ее так беспокоит, что братья Ронена хотят получить второе мнение, если в результате может выясниться только одно – что Ронен покончил с собой?

И как это я не задумался: если братья Ронена подозревают, что она изменила ему во время медового месяца, почему она решила убежать именно со мной? Разве у нее нет больше никого в мире? А все эти подружки, которые сидели с ней во время шивы? А ее родные? В чем таком она их уличила, что они ее выгнали?

Возможно, дело в том, что мы не задаем вопросов, ответы на которые боимся получить. А может, все еще проще: я не следователь, и у меня нет инстинктов следователя. Я просто мужчина, попавший в сети женщины, которая умудрилась нажать на все его секретные кнопки. Так это устроено: когда человеку нажимают на нужные кнопки, он может сойти с ума, свалиться в пропасть, стать соучастником преступления.

* * *

Мы послушали еще несколько композиций с диска «Camouflage». Иногда Мор говорила: как красиво! Или: вау! В основном она восхищалась после соло на ударных.

Когда закончилась последняя мелодия, она открыла глаза и сказала:

– У меня только один вопрос.

Я подумал, что она хочет спросить, почему все треки на диске такие длинные.

– Как твоя жена согласилась на развод? – спросила она и улыбнулась.

Я засмеялся.

– Нет, серьезно, – сказала она с улыбкой. – Ты талантливый. И красивый. В постели – просто класс. Что ей было не так?

Я оставил одну руку на руле, а другую протянул, чтобы погладить ее по щеке.

Пробка на Прибрежном шоссе двигалась медленно. Стоял такой густой туман, что машина передо мной была едва видна. Только справа иногда мелькала желтая линия на ограждении.

– Скажи, а как ты вообще стал барабанщиком? – спросила Мор.

– В детстве я расставлял сковородки и кастрюли в кухне на полу и барабанил по ним ложками.

– Могу себе представить, – сказала она. – В смысле, я легко могу представить тебя ребенком.

– И я тебя, – ответил я. И снова представил себе эту картинку. Кудряшки. Дерзкий взгляд. Леденец на палочке.

– Короче говоря, – продолжил я, – когда папа пропал, мама купила мне ударную установку, поставила у меня в комнате и сказала: уж если ты чем-нибудь занимаешься, делай это как следует.

– В каком смысле «пропал»? – спросила Мор, и я подумал: с Орной я только через три месяца почувствовал достаточную близость, чтобы рассказать о папе, а с Мор – вот…

– Он исчез, – сказал я. – Испарился. Сделал кат-энд-пэйст[35] из нашей жизни в жизнь других людей. Оставил пару кожаных сапог, иногда я подходил к ним и нюхал, чтобы… быть уверенным, что он правда существовал.

– И все?

– Почти. Еще он оставил долги. Кредиторы стучались в дверь и говорили: мы папины друзья, но мама велела мне не открывать им.

– Вау, теперь понятно.

– Что – понятно?

– Многое, – сказала она. – Многое. – И вместо того, чтобы перечислять, стала гладить мне затылок. Как раз там, где это оказывает на меня утешающее действие. Как будто кто-то шепнул ей, где у меня эта точка.

Диск «Camouflage» заиграл с начала. Теперь, когда Мор назвала меня талантливым, я и сам стал казаться себе… ну, не без таланта. И в первый раз с тех пор, как группа распалась, мне захотелось собрать ее снова. Или создать новую группу. А не только аккомпанировать другим. Почему бы и нет, в самом деле? Кто сможет мне помешать? Я ж талантливый. И в постели просто класс.

Я снова протянул руку к ее щеке, и теперь она повернула голову и положила ее на мою ладонь.

– Вот бы ехать так целую вечность, – пропела она на мотив песни Сиван Шавит[36], перегнулась через ручной тормоз, крепко поцеловала меня в шею и спросила с интонацией школьницы в поездке: – А мы скоро доедем?

– «Вэйз»[37] говорит, через пятнадцать минут, – сказал я. И представил: когда мы зайдем в квартиру, я прижму ее к стене, схвачу одной рукой обе ее руки, а другой сорву с нее джинсы – и займусь с ней оральным сексом, очень нежно.

Чего я совсем не мог представить, так это что через пятнадцать минут ей заломит руки кто-то другой. И мне тоже.

* * *

В ту ночь, когда я обнаружил переписку Орны и ее любовника, я взял ее ноутбук, поднял над головой и грохнул об пол. У нее на глазах. Она закричала: «Ты чокнутый, что ли? Сейчас я полицию вызову!» Но я сказал, что если она вызовет полицию, то я позвоню жене ее любовника.

Короче, никакого опыта общения с силовыми структурами у меня раньше не было.

Они сидели в засаде в гражданских машинах около моего дома и, когда мы подошли ко входу в подъезд, окружили нас. Пытаться сбежать не имело смысла. Они надели на Мор наручники. И, к моему изумлению, на меня тоже.

Мор еще успела бросить мне прощальный взгляд – как у кролика, который застыл, увидев яркий свет.

А потом нас завели в разные машины.

Был нелепый момент: видимо, на курсах их учат, что нужно с силой нагнуть голову арестованного, перед тем как посадить его в машину: обезвредить, пока он не начал сопротивляться. Но с моим-то ростом… Даже с третьей попытки это не удалось, и им пришлось вежливо попросить меня сесть в машину. Пока мы ехали, я все время спрашивал: на каком основании меня арестовали? Полицейский, который сидел рядом со мной, положил мне руку на плечо, с силой сжал его и почти дружелюбно сказал: заткнись.

* * *

Взгляд кролика тоже был неискренним? – пытаюсь я понять сейчас. Демонстрация навыков актрисы из провинциального театра? Часть хитрого плана, целью которого было устроить так, чтобы нас повязали аккурат под окнами моего дома и чтобы все думали, что мы соучастники?

Не могу сказать точно. Даже теперь, когда я знаю то, что узнал, я предпочитаю думать, что мы не Бонни и Клайд, а просто два человека, попавшие в ситуацию, с которой просто не могут справиться.

* * *

Следователь спросил, не сидят ли в этой тюрьме мои враги. Я пробормотал: нет, с чего бы.

Психолог все повторяла: держитесь! Но не сказала, как именно.

После этого меня поместили в обезьянник, и целые сутки ни один человек при исполнении со мной не разговаривал. Чтобы не сойти с ума, я барабанил по стене руками.

Один раз меня вывели на допрос. Сфотографировали со всех сторон. Взяли кровь и мочу. Вернули в камеру. Дважды туда сажали других людей. И выводили через некоторое время. Три раза приносили еду. Несъедобную. Один раз был даже десерт – ванильный пудинг.

Камера выглядела не так, как показывают в сериалах. Куда более депрессивно. Маленькое окошко, забранное решеткой, через которое едва проникал свет. Двухэтажная кровать. Матрас толщиной с коврик для йоги. Ужасно накурено. Постоянно лязгают ключи в замке. Железные двери, которые все время открываются и захлопываются, почти в одном и том же ритме. В общем, так недолго свихнуться.

Телефон у меня отобрали, так что я не мог читать старые сообщения от Лиори, чтобы успокоиться. Я пытался считать овечек на ее пижаме. Представлял, что она в пижаме с овечками, и пытался их считать. Я вспоминал, как утром в субботу она приходила в нашу комнату и залезала к нам в постель, и хотя она ложилась между мной и Орной, я чувствовал, что ее тельце не разделяет нас, а, наоборот, связывает еще сильнее, и вдруг меня охватывала странная тоска по Орне – но не по нынешней Орне, а по той, которой она была давно, которая была мне рада. И тоска по ощущению, что мне некуда торопиться, потому что весь мир тут, со мной в кровати.

* * *

Комната следователя тоже оказалась не похожа на то, что показывают по телевизору. Лампочка была не голая, а с каким-никаким плафоном; стол не был покрыт пластмассой. А вот папки лежали повсюду. Десятки папок.

Следователь дал мне бутылочку содовой и пластиковый стаканчик (интересно, почему именно содовая, подумал я), и, пока я пил, он рассказал мне новости. Для начала – плохие. Потом – еще хуже.

Боливийская полиция разрешила следователю, которого командировала семья, снова ознакомиться с фотографиями тела и результатами вскрытия. То ли боливийцы схалтурили на экспертизе, то ли для осмотра тела с такими повреждениями требуется редкий специалист. Так или иначе, эксперт установил, что на теле были отчетливые следы драки, а в крови – большие дозы лекарств, и это повышает вероятность того, что смерть Ронена Амирова наступила не в результате несчастного случая, как утверждала вдова на допросе в Боливии. В мейлах, которые Ронен писал родным из отпуска, он сообщал о романе, завязавшемся во время медового месяца между его женой и израильтянином по имени Омри, и высказывал опасения, что его планируют убить, выдать его смерть за несчастный случай и поделить деньги: перед поездкой он оформил страховку. У нас есть снимки, Омри, на которых вы запечатлены в ситуации близости с Мор Амиров во время шивы, сказал мне следователь. Кроме того, вы вместе ехали к вам домой, тоже во время шивы. И самое главное: последние два дня мы допрашивали Мор. Она отрицает, что планировала убийство, но призналась, что между ней и мужем на Дороге Смерти произошла драка и что вы были ее свидетелем. Драка, в результате которой Ронен Амиров свалился в пропасть. Учитывая дату вашего возвращения в Израиль, это возможно. И я вынужден сказать: тот факт, что… вы с Мор Амиров занимались сексом, когда она должна была справлять траур по недавно погибшему мужу, усиливает подозрения, что таким образом вы праздновали успех своего дела.

Я молчал. Обычно говорят «я молчал, потрясенный». Но «потрясение» – слово неподходящее для того, чтобы описать, что я чувствовал. Скорее опустошение. Опустошение, которое воцаряется на стадионе, когда матч закончился поражением любимой команды и все болельщики разошлись по домам, оставив только шелуху от семечек.

– Что вы можете сказать обо всем этом? – поинтересовался следователь.

Что мне, очевидно, нужен адвокат, подумал я.

* * *

Самое первое, о чем я подумал, когда следователь вышел из комнаты, было: как я объясню Лиори, что она не сможет приехать ко мне на выходные?

У нее есть такое выражение лица – она его делает перед тем, как заплакать. Предплачевое, так сказать. Сначала вздрагивают губы, потом морщится нос, потом она зажмуривается – душераздирающее зрелище.

Если она услышит, что ее папу арестовали, если кто-нибудь из класса услышит об этом в новостях… ведь она и так, с тех пор как мы расстались…

Так что первым, кому я позвонил, был не адвокат, а Орна. Пока я ждал ее ответа, на экране телефона появилась фотография – я все никак не находил время поменять ее: мы втроем во время велопохода вокруг озера Хула[38]. Выглядим как нормальная семья. Улыбаемся. Радуемся.

Орна ответила далеко не сразу.

Я сказал ей: меня арестовали. И еще: соучастие в убийстве. И еще: в Боливии. И еще: ну естественно, я невиновен. И еще: в конце концов, я как-нибудь выпутаюсь, но пока у меня две просьбы.

На том конце линии воцарилась тишина.

– Ты слушаешь? – спросил я.

– Да, – ответила Орна. – Просто я в шоке.

– Если честно, я тоже, – сказал я.

– Чего ты хотел попросить? – спросила она. В ее голосе я расслышал все: нетерпение, разочарование, непритворное беспокойство, а еще нотку… «как хорошо, что я уже не с этим лузером».

– Придумай какую-нибудь отмазку для Лиори. Расскажи ей, что я болею. Не говори про арест. Давай защитим ее от этого дерьма, пока можно.

– О’кей, – сказала Орна.

– И вторая просьба: позвони своему адвокату. И спроси, может ли он порекомендовать какого-нибудь коллегу по уголовным делам.

* * *

На самом деле когда я отправился на Дорогу Смерти на поиски Мор и ее мужа, то остановился из-за Лиори.

Я нагнал их через день. Взял напрокат самый приличный в Ла-Пасе горный велосипед и крутил педали как проклятый. После развода я находился не в лучшей спортивной форме, так что через несколько часов у меня уже болели мышцы. Но я не останавливался, даже чтобы просто перевести дух. Я поддерживал мотивацию, вызывая в памяти сцены… Странное молчание Ронена по дороге в кафе. Взгляд, который бросила на меня Мор, когда они провожали меня в хостел, – мне казалось, будто она хотела дать мне понять, что ей нужна помощь. Крики, которые сеньора слышала из их номера. Стекло на полу. Что-то с ними обоими не так, думал я, крутя педали еще быстрее, иначе зачем бы она пришла ко мне в номер посреди ночи? И отчего у нее перехватило дыхание, когда я сказал, что путешествие – это исключительное обстоятельство?

Первый раз я увидел их, когда мне оставался до них один вираж.

Он ехал впереди нее в нескольких метрах.

Я не мог решить тогда, что сделаю, когда догоню их. До меня как-то слишком поздно дошло, что, возможно, это не такая уж хорошая идея – присоседиться к паре во время медового месяца через день после того, как я целовался с молодой женой. Поди знай: может, она уже рассказала ему. Поди знай, как он отреагирует.

Так что я решил просто ехать за ними, чтобы убедиться, что с Мор все в порядке. Я находился на таком расстоянии, с которого меня не было видно, но в случае чего я мог бы ускориться и защитить Мор.

Когда стемнело и они остановились на ночлег, я тоже остановился, развернулся, проехал несколько сот метров назад и тоже поставил палатку.

* * *

Ночью, помнится, мне снился Шаар-ха-Гай. Я на заднем сиденье машины, которую ведет кто-то другой – может быть, мой отец. Мы слишком быстро едем по склонам Шаар-ха-Гай, и я прошу, чтобы он был осторожнее на поворотах, а то мы свалимся в пропасть.

Я встал до рассвета, чтобы опередить их, подождал, пока они проснутся. Несмотря на свой сон, я решил ехать дальше. На расстоянии.

На Дороге Смерти действительно есть кресты на обочине – в память о людях, которые здесь погибли за многие годы. Каждый раз, проезжая мимо такого креста, я думал, что, наверное, сошел с ума. То, что я делаю, безрассудно. А с другой стороны, говорил я себе, пятнадцать лет, с тех пор как женился на рассудительной женщине, ты все время руководствовался рассудком. Может, пора уже совершить какой-нибудь безрассудный поступок?

На третий день из-за тумана видимость стала вообще никакая. Я пробовал сократить расстояние, ехать чуть быстрее, но дорога была совсем рыхлая, и на одном из поворотов я потерял равновесие, поскользнулся и упал. Буквально слетел с велосипеда.

Я ухватился за один из этих мемориальных крестов и поднялся, опираясь на него. Не сказать, что я чуть не свалился в пропасть или что мои ноги болтались между небом и землей, но падение было где-то на грани, но вот этот крестик, за который я уцепился, и имя, выцарапанное на нем, – наверное, из-за них мое сердце сильно билось и не могло успокоиться еще долго после того, как я поднял велосипед и поставил его на колеса. Я сердился на себя: ты что творишь, придурок? У тебя дочка. И ты обещал ей, что не будешь делать ничего опасного. Кто для тебя важнее – собственная дочь или девушка, с которой ты один раз поцеловался?

Я сел на велосипед, развернулся и поехал обратно. Не было никакого кордона полиции, о котором я рассказал Мор, чтобы не говорить правду. Я развернулся просто потому, что хотел жить.

Ехал я осторожно. В тумане было почти ничего не видно. И я еле успел заметить парня, который ехал вниз, мне навстречу.

Мы оба затормозили буквально в последний момент, руль уперся в руль.

Он выругался по-итальянски. Stronzo![39] Все мои родные со стороны матери итальянцы, поэтому я ответил ему: Vaffanculo![40]

Он засмеялся, и, вместо того чтобы убить друг друга, мы с Паоло разговорились.

Я сказал ему, что продолжать спуск в таком тумане – это самоубийство.

Он ответил, что ему совсем некстати умирать, потому что очень скоро выйдет его первая книжка.

Я сказал, что мне тоже совсем некстати умирать, потому что у меня есть семилетняя дочка, которая бежит мне навстречу каждый раз, когда я прихожу забирать ее с продленки.

Мы поехали вместе назад в Ла-Пас. Медленно. Заночевали у дороги в его палатке. Я рассказал ему о Мор, о ее загадочном визите ко мне, о поцелуе и о том, что она для меня почему-то важна, хотя мы едва знакомы.

Паоло выслушал меня и сказал: я бы схватил ее мужа, скинул его в пропасть и переспал бы с ней, но лучше меня не слушай, я горячий итальянец. А потом сказал: слушай, а неплохая история. Ничего, если я когда-нибудь напишу об этом?

* * *

– Так, значит, у вас есть алиби? – спросил меня адвокат и погладил свой галстук.

– Теоретически да, – ответил я. – Если нам удастся найти этого Паоло.

– Вы знаете его фамилию?

– Нет.

Адвокат отрешенно скривил губы. Как будто он презирает меня. Как будто то, что я не знаю фамилии этого итальянца, окончательно доказывает, что я ничтожество. Я хотел двинуть ему кулаком, этому козлу. Буквально чувствовал, как во мне копится гнев, вот-вот выплеснется. Но я не мог этого сделать, потому что мне нужна была его помощь. Поэтому я разжал кулак, раскрыл ладонь и пальцы[41] и произнес:

– Кое-что он рассказал мне о себе.

– О’кей, – сказал адвокат. – Попробуем что-нибудь сделать. Но для начала – вам письмо.

– Письмо?

– Его дал мне адвокат вашей подруги. Не знаю, как она убедила его передать вам письмо. В принципе, у него за это могут отнять лицензию. Скажите, как она выглядит, эта Мория, раз так действует на мужчин?

– Мор.

– В удостоверении личности у нее написано «Мория», как выяснилось. Вы не знали, что она из религиозной семьи?[42]

– Она это вскользь упоминала, было дело. Но я так понял, что она не особенно общается с семьей.

– Да уж ясно, что не общается.

– В смысле? Почему ясно?

– Когда ей было семнадцать, она пожаловалась в полицию, что отец бьет ее и сестер до полусмерти. Регулярно. Но вся семья – сестры, мать – встала на сторону отца. Отрицали. Утверждали, что она все выдумала.

– Ничего себе, – сказал я. И тут понял: так вот что она имела в виду, когда говорила про «сотрудника, который обнаружил растрату».

– Так что, она прям секс-бомба, да? – упорствовал в своем любопытстве адвокат.

– Не то чтобы, – ответил я – меня раздражало, что он так говорит о ней. Я подумал: однако у нее бывает такой взгляд, что тебе тут же хочется прижать ее к стене, а через несколько секунд она стыдливо опустит глаза, как старшеклассница из религиозной школы, и тебе уже хочется защитить ее от любого, кто захочет прижать ее к стене.

* * *

Привет, Несокрушимая Скала.

Пишу тебе, потому что у меня нет другого выбора, кроме как пуститься на этот риск.

Пишу тебе, потому что вся моя жизнь свалилась на меня, и я погребена под обломками, и единственная щель, через которую мне брезжит надежда, – это ты.

Знаешь, я собиралась, когда медовый месяц закончится, создать фонд. И назвать его «Дорожные рассказы». Идея состояла в том, чтобы волонтеры отправлялись в путешествие один на один с людьми, которые переживают кризис, и просто слушали их. Вроде «телефона доверия», но в дороге.

Теперь я думаю, что единственное путешествие, которое мне светит в ближайшие годы, – это прогулка между стен «Неве-Тирца»[43].

Мой адвокат сказал, что за убийство – даже если жертва провоцировала тебя – дают до двадцати лет.

Он сказал, что слишком много вещей против меня.

Криминальный шлейф, который тянется за мной, уж точно делу не поможет. (Когда руководитель театральной студии хотел заняться со мной виртуальным сексом, я купила галлон бензина и попыталась поджечь его «форд-фиесту». Я этим не горжусь, но и не раскаиваюсь.)

Если прибавить к этому историю со страховкой, фрагменты моей ДНК под ногтями у Ронена, мейлы, которые он посылал родным, – все выглядит очень плохо. И единственное, что может помочь мне в суде, – так говорит адвокат – это свидетельство, которое однозначно опровергает версию обвинения.

Я пишу тебе, хотя, скорее всего, ты сейчас думаешь, что я сволочь и манипулятор. Скорее всего, ты вспоминаешь все, что произошло с тех пор, как ты приехал на шиву, и думаешь, что я расставила тебе ловушку, что все было задумано с самого начала и тщательно спланировано, чтобы ты попался.

Я пойму, если ты себя в этом убедил. У тебя немало причин так думать. Но я хочу рассказать тебе другую историю. Даже если шансов, что ты захочешь выслушать ее, немного. Даже если шансов, что ты поверишь в нее, нет. Я хочу тебе ее рассказать просто потому, что это правда.

Если честно, то я по уши в тебя влюбилась, Омри. Я не планировала, что это произойдет. Новобрачная, которая отправляется в путешествие, не планирует подобных вещей. Но так уж вышло. И я здесь не властна. Я потеряла контроль уже тогда, когда села на кровать в твоем номере, как будто меня притащили к тебе на невидимой веревке и я не могла сопротивляться.

Из-за этого я убежала с шивы, чтобы встретиться с тобой (с ума сошла).

Из-за этого я занялась с тобой любовью на камне (полное безумие, но оно того стоило).

Из-за этого я развернулась на велосипеде и не поехала домой (я все еще не могла оторваться от тебя).

Из-за этого я хотела бросить тебя на заправке и дальше все делать одна (я поняла, что ты попадешь из-за меня за решетку).

Из-за этого я согласилась укрыться у тебя в квартире (я подозревала, что к нам нагрянет полиция, но хотела еще раз насладиться тобой).

И, если уж на то пошло, из-за этого и…

В глубине души я надеялась, что ты придешь на шиву, знаешь? Надеялась, что тебе так или иначе станет известно о Ронене. Но одновременно я боялась, что ты придешь, и на всякий случай решила, что шансов нет, с чего бы вообще тебе приезжать, а когда ты вошел в кабинет и слегка пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку, я хотела броситься тебе навстречу и обнять тебя, но не могла, я же вдова. Я заметила, как ты разочарован, что я не уделяю тебе внимания. Не думай, что я не видела, как ты мнешь руками футболку, завязываешь шнурки, хотя они и так завязаны, снимаешь с волос резинку и снова собираешь их в хвост, утыкаешься в альбом с нашей с Роненом свадьбы, как будто тебе и правда интересно. Это было очень трогательно (я не пользуюсь словом «мило», чтобы в моем воображении ты не огрызался: «Какой я тебе милый!»). Ничего не поделаешь, замешательство идет высоким мужчинам. Если серьезно, несмотря на замешательство, ты не ушел, ты был упрям, остался сидеть – такой сильный, с широкими плечами, – и все это пробудило во мне ощущение, которое возникло у меня в комнате в Ла-Пасе, что в другой жизни мы с тобой могли бы…

Ну, тут уж, не прекращая разговаривать с коллегами по «телефону доверия», которые делали вид, что они мои подруги, я стала планировать нашу встречу на плоском камне…

Дело вот в чем, Омри: была еще одна причина, по которой я так хотела уехать из Ла-Паса, кроме надежды, что от этого станет лучше Ронену.

Я хотела убежать от тебя.

Когда я влюбляюсь, меня одолевает легкая слабость, как это бывает во время гриппа. У тебя так же или наоборот? Когда ты влюбляешься, ты становишься еще более сосредоточенным?

Я знала, что, если мы останемся в городе, я буду каждую ночь сбегать к тебе в хостел.

Я спросила себя: что было между нами? Два разговора и поцелуй.

Этого мало, чтобы выбить меня из седла. Но я так и не смогла выкинуть из головы прикосновение твоих горячих рук, когда ты залез мне под рубашку, пока мы целовались, и я не смогла выкинуть из головы воспоминание, как я напряглась до кончиков пальцев перед поцелуем, и не смогла выкинуть из головы, как в твоих объятиях я чувствовала, что тебе не безразлична, и не смогла выкинуть из головы, как чувствовала себя, когда мы разговаривали: не потаскухой, не тупицей, а умной, забавной, единственной в своем роде. Понимаешь? Ты не выходил у меня из головы, ты мне даже снился – да, уже тогда – даже в ту ночь, когда мы с Роненом заночевали в школьном классе, а вокруг был потоп…

Как будто я разделилась на двух Морий. Одна делала все то, о чем я рассказывала тебе в третьем лице на камне: пела песни, пыталась быть соблазнительной, пыталась простить, пробовала все, чтобы сохранить мир в семье и спасти свой брак.

А вторая – бесстыдная, о которой я тебе не рассказывала, – уже тогда начала освобождать место в своем сердце для новой любви.

И чем больше Ронен отвечал мне молчанием, чем больше он от меня отдалялся, унижал меня, тем больше места в моей голове занимали мысли о тебе. И, чтобы не обижаться на него, я представляла нас с тобой вдвоем. Чтобы не чувствовать себя жалкой.

Но я не могла подумать, что мои фантазии воплотятся в жизнь так быстро. Ни разу. Даже когда Ронен разбил об меня зеркало после того, как я била его кулаками в грудь (я не все тебе рассказала, Омри: стыдно быть девочкой, которую бьют, а потом стать женщиной, которую бьют), и когда он играл со своим ножиком утром того дня, перед тем как разбился, и, повернув ко мне лезвие, сказал: «Я не знаю, что сделаю, если ты меня бросишь», – даже тогда я не боялась, что станет хуже. Думала, что я знаю, где для Ронена проходят границы и границы, которые за теми границами. И вообще, понимать людей – моя сверхспособность.

И только когда он нарочно поехал по обочине в тумане и стал кричать, что да, он сошел с ума, сошел с ума…

Только тогда я поняла, что и Роненов тоже два: домашний Ронен, который для меня предсказуем, и Ронен-путешественник, совсем другой.

И только тогда я закричала, не переставая крутить педали: «Я люблю тебя, Ронич, я никогда не брошу тебя, осторожно, не езди так, пожалуйста, не езди», но он не обернулся в мою сторону, не ответил, стал крутить педали еще быстрее, не отъехал от обочины, а, наоборот, взял еще правее, поехал там, где обочина уже стала крошиться, из-под колес у него полетели во все стороны комья грязи…

Тогда я подъехала к нему поближе, слегка повернув руль. Я точно знала, что собираюсь сделать: схватить его за капюшон, силой отволочь его на середину дороги, повалить, треснуть кулаком так, чтобы он потерял сознание, и потом привязать его к какому-нибудь дереву, навесить велосипедный замок и позвать на помощь – полиция, «скорая помощь», кто угодно, кто сможет помешать ему покалечить себя…

Но у Ронена-путешественника, как выяснилось, был другой план: как только я настигла его, он схватил меня за рукав и с силой потащил к себе…

Может быть, хотел, чтобы мы упали в пропасть вместе, а может, собирался только напугать – откуда мне было знать? Все это делалось инстинктивно, за десятые доли секунды…

Мне удалось высвободиться: удерживая руль только одной рукой, той, в которую он вцепился, другой я резко ударила снизу ему в запястье, и он отпустил мой рукав – и на секунду потерял равновесие.

Но, скорее всего, он не упал бы, если бы вторая Мор, бесстыдница, преступница, не толкнула его в грудь свободной рукой еще раз, намеренно. Это решило дело.

Он упал, и воцарилась полная тишина.

Я помню, как слезла с велосипеда, чтобы посмотреть в пропасть, но у меня закружилась голова, и я сделала шаг назад. Помню, что мой велосипед упал, потому что я не прислонила его ни к чему. Помню, как прошла до конца виража, чтобы увидеть, были ли свидетели произошедшего, но там никого не было, кроме стаи птиц. Да и они улетели. Помню, что снова пыталась подойти к пропасти. И снова у меня закружилась голова. Я села на мокрую землю. Искала в кармане телефон, чтобы позвать на помощь, и тут вспомнила: блин, телефон же у него. В рюкзаке, который свалился с ним в пропасть.

Дождь шел и шел, и земля подо мной превратилась в болото.

Но меня это вообще не волновало.

Я знала, что должна что-то делать. Встать, побежать, использовать все возможности. Но время шло – а мне так ничего и не удалось. Я только… Только встала и потопала по грязи.

У меня не было никаких мыслей. По крайней мере, мыслей по делу.

Только глубокое чувство, размером с пропасть, моего одиночества во вселенной.

Как будто все человечество вдруг вымерло, и осталась одна я.

Или наоборот: как будто отныне и навеки я буду бродить по свету, как Каин, с печатью на лбу, без права жить среди людей.

Едва ли когда-нибудь я чувствовала себя так одиноко, как в те мгновения, после того, как Ронен упал.

С другой стороны, из-за того что там никого, кроме меня, не было, я могла выбирать, какую версию случившегося рассказывать.

Теперь ты понимаешь, почему я так испугалась, когда его браться стали угрожать мне, что проведут повторное расследование, чтобы проверить то, что он писал им в мейлах? И почему я не хотела, чтобы ты оказался замешан?

Вот бы в истории нашего медового месяца рассказывалось о том, как муж сошел с ума, а жена терпела и все делала, чтобы его спасти, но просто не смогла. Именно так я пыталась изложить ее тебе (и себе) на плоском камне за памятником.

Но все было иначе. Как ты сам сказал, отношения – это джунгли. И на самом деле из-за его раны появилась рана у меня, а из-за моей раны раскрылась его старая рана, из-за которой раскрылась моя старая рана. И так – до тех пор пока я не сделала то, что сделала.

Доверяю тебе мою зловещую тайну (у тебя тоже такая есть?). Я не тупица. Я знаю, что ты сможешь использовать это письмо в суде, чтобы доказать мою вину. И молюсь, чтобы ты не стал этого делать. Чтобы ты – ну вдруг! – согласился сделать кое-что другое. Может быть, ты вообще не захочешь слушать меня, после того как прочитал все то, что я тут написала, – и тем не менее ради маленького шанса, что ты будешь готов это сделать, и поскольку, как говорит мой адвокат, вопрос не в том, что произошло на самом деле, а в том, какой стороне удастся представить свою версию в суде более убедительно, – вот версия, которую я придумала.

Ты поехал за нами на Дорогу Смерти, так как тебя обеспокоило странное поведение Ронена в кафе. И то, что рассказала сеньора в хостеле. Ты нагнал нас именно тогда, когда Ронен окончательно сошел с ума. Стал свидетелем борьбы между нами. Видел, как он пытался увлечь меня за собой в пропасть, а я защищала себя. Ногтями. И ты видел с близкого расстояния, что мне пришлось сбросить с себя его руку, чтобы не упасть. И из-за этого он сам упал. Я, естественно, расскажу в точности то же самое. Мой адвокат сказал, если мы сойдемся в мелочах, у нас будет немаленький шанс убедить судью, что это была самооборона. А ты ведь знаешь бóльшую часть мелочей из истории, которую я рассказала тебе в третьем лице на плоском камне.

Что скажешь?

Я понимаю, что прошу очень многого. Ты сильно рискуешь. Но я тоже сильно рискую, передавая тебе это письмо. И делаю это в надежде, что ты чувствуешь то же, что и я.

Что любовь не поддается планированию. Что иногда она вспыхивает там, где, казалось, это невозможно. И пытаться не замечать того, что между нами, Омри, равносильно попытке бежать от своей судьбы.

Вот еще одно важное мгновение, Инта Омри. У тебя в машине. По-моему, вскоре после того, как ты рассказал мне о своем отце. Вдруг я представила себе: под вечер мы вдвоем пошли гулять (в Рамат-Гане есть какой-нибудь парк, в котором слышно, как поют птицы?), ты идешь большими медленными шагами, а я – маленькими и быстрыми, так что мы движемся в одном темпе, и я рассказываю тебе, что сегодня, на работе в «Дорожных рассказах», я гуляла по Нахаль-Явниэль[44] с одной молодой вдовой, и вдруг, когда она рассказывала о своем умершем муже, я вспомнила Ронена – и мне стало больно, очень больно, – а ты понимающе кладешь мне руку на плечо, не боишься разговоров о нем, а потом сообщаешь, что тебе позвонил Карлос Сантана[45] и попросил тебя подменить его ударника на концерте в парке Яркон[46], потому что тот заболел, или рассказываешь о новом мастер-классе для айтишников, который ты разработал, который идет не очень, или что ты просто испугался, как бы мы не разбогатели…

Я представляла, как ты это говоришь. И как я смеюсь. И как мы радуемся вместе.

Твоя

Мор

* * *

– Ну, что она пишет? – спросил мой адвокат, барабаня пальцами по столу в ритме три четверти.

Несколько секунд я молчал.

Риск, на который пошла Мор, меня потряс.

Мне было ясно, что она вверяет мне свою судьбу, чтобы и я, в свою очередь, вверил свою судьбу ей. Уловка совершенно прозрачная. И все равно она на меня подействовала.

Я почувствовал это физически. Как будто огромная волна ударила мне в грудь – жалость, удивление, желание спасти ее – и тут же накрыла меня всего, до мочек ушей.

Я ждал, пока эта волна схлынет.

И рассказал адвокату о том, что предлагает Мор. В общих чертах.

Он сглотнул все слова, которыми собирался ее назвать, – они буквально спустились по его горлу – и сказал:

– Если серьезно, вы ведь не собираетесь обдумывать эту возможность, правда?

Я промолчал.

– Вы смеетесь надо мной? – спросил он недоверчиво.

Я молчал.

– Послушайте меня, – сказал он. – Слушаете? Как ваш адвокат, я обязан предупредить вас: если вы признаетесь, что были с ними там, дальше возможно все.

Я кивнул.

– Вас обвинят в лучшем случае в лжесвидетельстве, а в худшем – в пособничестве убийству.

Я кивнул.

– Учитывайте, что эта девушка… как бы это сказать… не мать Тереза. Она легко изменит свои показания и обвинит вас в том, что именно вы столкнули ее мужа в пропасть.

Я кивнул.

– О’кей, – вздохнул адвокат и в отчаянии поднял брови. – Что бы вы сейчас ни решили, нам очень нужно найти этого Паоло.

* * *

Оказалось, что есть немало итальянских писателей, которые откликаются на имя Паоло. Паоло Джордано. Паоло Пагани. И даже Паоло ди Паоло.

Но Паоло, который был нужен нам, еще не опубликовал свою книгу, только собирался.

Что еще я о нем знал?

Он вырос возле озера Комо. Переехал в Турин, чтобы учиться писательскому мастерству. В какой-то там Scuola[47]. У него была подруга. Которая ушла от него, когда он изобразил ее маму в нелестном виде в каком-то рассказе. И сглупил, дав девушке прочесть. А, и еще у него в семье произошло большое несчастье. Я только что вспомнил. Той ночью он сказал, что все израильтяне, которые встречались ему в Южной Америке, путешествовали после армии. А я на вид совсем не похож на человека «после армии», к тому же у меня есть дочка. Неужели правда? Я объяснил, что отправился в путешествие после развода. И он понимающе помолчал, а потом сказал: развод – это дерьмо, но это, по крайней мере, лучше, чем измена. Я ответил: не знаю, что лучше, я все еще пытаюсь переварить случившееся и все еще боюсь, что у моей дочки останется травма на всю жизнь… У твоей дочки травма на всю жизнь? – насмешливо переспросил он, намекая, что его-то травма побольше будет. И помолчал. А потом рассказал, что, когда ему было семь лет, его мама с изумлением выяснила, что у папы есть еще одна семья. На Капри. Еще одна жена, еще дети. Он часто ездил на Капри по делам. Но никто ничего не подозревал. Этому обманщику удавалось вести двойную жизнь десять лет. И, если бы не изобрели мобильник, наверняка у него и дальше бы все получалось. Когда мама Паоло обнаружила сообщения, которые он посылал своей второй жене, она поговорила со своими братьями, жившими на Сицилии, и однажды ночью они приехали, схватили папу, уволокли в какой-то лес и там разрезали его электропилой пополам по талии. Одну половину они выкинули в озеро Комо, а вторую, с головой, засунули в ящик и отправили «Федексом»[48] его второй семье на Капри.

– Его книга точно об этом, – заключил адвокат. – Однажды я участвовал в семинаре для начинающих писателей, и руководитель сказал нам, что в первых книгах писатели изливают самую мощную часть семейных преданий, и потому настоящее испытание для автора – это вторая книга.

– Круто. Но… как это нам поможет?

– Вы сказали, что родные со стороны вашей матери – итальянцы? Она сама говорит по-итальянски? Значит, пусть завтра возьмет телефон, обзвонит все издательства в Италии и выяснит, в каком из них скоро выйдет книга, где в сюжете есть эпизод, когда мужчину разрезают пилой пополам. Или наоборот.

– Наоборот?

– Женщина, которую разрезают пополам, например. Руководитель семинара говорил: если вы боитесь, что люди, ставшие прототипами героев, обидятся или – еще хуже – набьют вам морду, лучше прибегнуть к трансформациям.

* * *

Молчание моей мамы, когда я выложил ей свою просьбу, было очень выразительным.

Я как будто слышал все, что она хотела мне сказать.

Например: «Как такой умный парень мог так по-идиотски вляпаться?» Или: «Не мог унаследовать от меня что-нибудь другое, кроме стремления выбирать сомнительных партнеров?» И конечно – классика всех времен начиная с той поры, когда папины кредиторы стучались к нам в дверь, – «Si raccoglie quello che si semina», что значит «Что посеешь, то и пожнешь».

Но ничего этого она не сказала…

Она записала все, что я ей надиктовал, в своем вечном красном блокноте и нашла Паоло Аккорди меньше чем за сорок восемь часов.

Ее звонок застиг его в постели. Он испугался – это был страх перед-публикацией-первой-книги. Но, как оказалось, он помнил меня и согласился послать адвокату по факсу подробные показания, заверенные у нотариуса, из которых следовало, что в день, когда Ронен Амиров свалился в пропасть на Дороге Смерти, я находился с ним, с Паоло, и поэтому не мог быть к этому причастен.

* * *

– Хорошо, – теперь адвокат барабанил по столу пальцами в ритме семь восьмых. – У нас вполне надежное алиби. Дальше – думайте сами. Если вы вообще способны… думать, когда дело касается этой девушки. В любом случае моя позиция вам ясна, так?

Я кивнул.

– Только не говорите, что вы и правда колеблетесь.

Я не стал кивать.

– О’кей. – Он разочарованно выдохнул. – Даже если вы решите совершить огромную, я бы даже сказал – колоссальную глупость и ради этой девицы пойдете на то, чтобы врать под присягой, нужно не забыть, в чем именно заключается правда. Возьмите, – он достал из портфеля блокнот на спирали и черную ручку «Пилот». – Запишите все. Так, как на самом деле было дело. Одно событие за другим.

* * *

Я записал. Корябал целую ночь. Не останавливаясь. А утром прочел все с самого начала.

Иногда мне казалось, что мужчина – герой этих записок – полный дурак. А иногда – что он пробуждается к жизни после многих лет, проведенных во сне, и не готов упускать эту возможность. И что в этом он прав.

Иногда я был уверен, что Мор действительно руководствовалась только зовом сердца. А иногда – что она ла-пасская femme fatale[49]. Что она подстроила все или почти все заранее.

И не приняла в расчет только одно.

Все люди в мире делятся лишь на две категории: тех, у кого есть дети, и тех, у кого их нет.

И только та женщина, у которой нет детей, может попросить мужчину, у которого есть дети, подвергнуть себя такому риску ради нее.

Лиори, сказал я себе, когда адвокат вошел ко мне в камеру, чтобы выслушать, что я решил. Она сейчас мой «дорожный рассказ». Я не уйду в самоволку, как мой отец. Я сделаю все, чтобы присутствовать в жизни моей дочки. Я буду любить ее, пока она не доберется до надежной гавани. Я позабочусь о том, чтобы люди не использовали ее чувствительность. И никогда, никогда я не дам ей повода стыдиться меня.

* * *

Мое алиби было принято. Меня выпустили из-под ареста. Письмо от Мор я порвал на мелкие клочки. И хотя она пыталась увлечь меня за собой в пропасть, я не хотел и не пытался отомстить ей. Видимо, я и правда «не такой человек». В своих показаниях на суде я постарался дать ей как можно более хорошую характеристику, представить нашу связь как максимально незначительное обстоятельство, которое не могло повлиять на события в Боливии. Не знаю, насколько это помогло. Судьи имели возможность ознакомиться с мейлами Ронена целиком – оказалось, он был удивительно прозорлив и с потрясающей точностью описал, что случится на Дороге Смерти. Люди, которые знали его, играли с ним, учились с ним, – все подтверждали в своих показаниях, что «он бы и мухи не обидел», а уж свою Мор – и подавно, ведь он ее страстно любил. Результаты вскрытия не дали однозначного ответа на вопрос, чьи действия там, на пороге бездны, в судьбоносные мгновения можно назвать самообороной. Однако сторона защиты не смогла предоставить убедительного объяснения записи с видеокамер в аптеке: на записи было видно, как Мор покупает не то успокоительное, которое, как писал Ронен в своих мейлах, он просил ее купить, а более сильное. Также адвокат не смог доказать, что тормоза на велосипеде Ронена просто заклинило, что они не были специально сломаны, – человек, который провел все детство в автосервисе, вполне способен такое подстроить.

Мор признали виновной в непредумышленном убийстве. И посадили в тюрьму на десять лет.

* * *

Ценой огромных усилий и согласований – когда-то давно мы так же делали все синхронно – Орне и мне удалось скрыть всю эту историю от Лиори. Или, по крайней мере, казалось, что удалось. Как-то вечером, перед сном, она сказала мне, что не хочет умирать. Я ответил, что рад это слышать. Она стала на полном серьезе объяснять, что побывала в мире мертвых и что там несладко.

– Можно узнать, как ты туда попала? – осторожно поинтересовался я.

И она тут же ответила:

– По Дороге Смерти!

И объяснила так, будто речь идет о том, что все знают: якобы надо войти в туннель, а когда выберешься оттуда – ты уже там.

– Там?

– В их мире, папа. В мире мертвых.

* * *

В первые недели после оглашения приговора в прессе было несколько сообщений об «убийственном медовом месяце»; иногда я гуглил имя и фамилию Мор («Иногда»? Кого я пытаюсь обмануть. Три раза в день, как молитву), и поиск выдавал эти сообщения, а ниже – статью о новом «телефоне доверия» для подростков, написанную несколько лет назад. С фотографией Мор и подписью: «В каждом разговоре я пытаюсь дойти до точки, когда мое одиночество встречается с их одиночеством. Я должна воскресить в себе одинокую девочку, которой была, чтобы суметь помочь им». И еще: «Кто вырос в счастливой семье, не понимает, насколько несчастным может сделать тебя семья».

Под статьей о «телефоне доверия» нашлась еще более старая статья о спектакле «Гамлет», на сайте местных новостей Маалот-Таршиха. Это была, в сущности, рецензия – правда, без подписи – на спектакль, который поставили в районном молодежном театре. Анонимный критик счел, что при всем уважении к стремлению проявить оригинальность Гамлета не может играть кудрявая девушка, потому что это вырывает сюжет из контекста, и если бы Шекспир узнал об издевательстве, которое учинили над ним в Маалот-Таршихе – так там было написано, – то он бы в гробу перевернулся. Под текстом помещалась нечеткая картинка: на сцене Мор машет чем-то вроде меча.

Потом я перестал гуглить ее имя. Надеясь ее забыть.

Я встречался с девушками, с некоторыми даже спал. Но в процессе я как будто смотрел на себя со стороны. И всегда очень быстро одевался, когда все заканчивалось. Я все яснее понимал, какой редкостью было чувство, которое я испытал во время близости с Мор: что мы одни во вселенной. Когда я просыпался по утрам, пока мое сознание еще оставалось на грани сна, и в последние моменты дня, перед тем как чувства окончательно угасали, она появлялась на моем внутреннем экране, в тюремной робе, и, наматывая свой локон на мизинец, с любопытством спрашивала: «Как дела?»

Я пришел к выводу, что тут не обязательно должна быть альтернатива «или – или»: или Мор – femme fatale, или она жертва судьбы; или я действительно ей понравился, или она использовала меня. Однозначные праведники и злодеи бывают только в голливудском кино. Реальные люди – всегда и то и это. Поэтому возможно, что она действительно влюбилась в меня в Ла-Пасе и пыталась использовать, чтобы избежать тюрьмы. Нет противоречия и между тем, что она рассказала мне много лжи, и тем, что нас действительно тянуло друг к другу.

Я думал и о том, что в глазах Орны, особенно в последние годы, я все время видел того, кем так и не стал. А в глазах Мор – того, кто я есть. А ведь человек со временем становится именно таким, каким его видят.

В конце концов я вернулся преподавать в центральную музыкальную школу. Создал новую группу. Начал вести семинары для всех желающих и снял для этого крышу во Флорентине[50].

В конце концов, сколько времени мы провели вместе? Медовый час в Ла-Пасе. И еще один медовый день в Галилее.

Я снова и снова вспоминал, как она положила мне голову на плечо, и говорил себе: девушка, которая делает такое, заключает с тобой союз. А ты взял и разорвал его. Ну или проспал любовь, которая приходит лишь раз в жизни: был, видите ли, слишком осторожен.

Об этих мыслях я никому не рассказывал. Подобно тому как на шиве все пытаются утешить скорбящих, произнося одну и ту же фразу – «Пусть не придется вам больше горевать», – так и сейчас мнение о том, как мне следует относиться к Мор и ко всей этой истории, было единогласным у всех моих друзей, у моей мамы и сестры: «Кто бережет свою душу – отдались от них»[51].

И все равно всякий раз, когда я шел по улице, я думал о Мор.

Я фантазировал, что ее отпустили на время из тюрьмы – и мы совершенно случайно встречаемся.

Я продумывал этот сценарий в мельчайших подробностях. Во что она будет одета (в облегающие брюки и просторную блузку). Волосы – распущенные. Седые нити – пусть останутся седыми. Походка – легкая, летящая, как в Ла-Пасе. При ходьбе подпрыгивают большие сережки. Ее улыбка, когда она замечает, что я иду ей навстречу. Радостная. Ее взгляд, когда она подходит ближе. Наивный, как у старшеклассницы из религиозной школы.

Но я не поддаюсь на эту наивность. Нет и нет. И, не дожидаясь, пока она обнимет меня, или скажет «Привет, Несокрушимая Скала, как поживаешь?», или сделает еще что-нибудь такое, отчего я утрачу бдительность, – я ударю ее по щеке. Несильно. Не для того, чтобы причинить боль. Но все-таки дам пощечину. За то, что пыталась подставить меня. Она схватится за щеку. Не удивится. Не обидится. Не рассердится. И скажет холодным тоном: Омри, ты все такой же. Так что последнее воспоминание, которое у меня останется о ней, будет отвратительным, и жить дальше с ним будет куда проще, чем с воспоминанием о том, как она положила мне голову на плечо и сказала: я сбилась с пути, Омри.

И куда проще, чем с запиской, которую я получил от нее ровно через год после того, как ее посадили.

* * *

На нижней стороне крафтового конверта, который протянула мне сотрудница почты, не было написано, от кого он, и даже когда я пощупал его и понял, чтó внутри, – я все равно не догадался, что конверт от нее.

Я подумал, что это подарок от кого-нибудь из давних моих учеников, который хочет похвастаться своим новым вышедшим диском.

Так что конверт я вскрыл только дома.

Внутри был альбом «Церкви Разума» – «Беги, мальчик». Без подарочной упаковки. А на оборотной стороне диска желтым маркером было выделено название трека номер 11 – «Let Love In».

* * *

Песня начинается с восьми ударов в барабан. Медленных, первобытных – можно представить, что это часть какого-то древнего ритуала. А потом – спокойный перебор акустической гитары, и если не знать группу, то можно подумать, что это тихая лиричная песня, но через несколько секунд вступает солист, и его голос звучит так, словно прорывается из дыры в горле:

Ты красивей всего, когда пьяна,

Не отличаешь добра от зла,

И красоты от…

Ты сбиваешься с пути, когда знаешь,

чего хочешь,

И я такой же,

Я тоже отправился в пустыню

Бороться с сатаной,

Мы вернулись вместе,

Стали друзьями.

Let love in, let love in, let love in, let love in.

Я не заметил, что между диском и конвертом была записка. Она упала на пол и, только когда песня закончилась и я встал, чтобы выключить проигрыватель, попалась мне на глаза.

Обычная бумага, которой пользуются в офисах, желтый квадратик, и на нем всего лишь три слова:

Не жди меня.

* * *

Я не понимаю, откуда, черт возьми, она знала. Ведь эта песня звучала у меня в голове, когда мы были вместе, но я не говорил ей об этом. Я на сто процентов уверен, что не говорил. Как же она узнала?

Я поискал песню на ютьюбе, надеясь найти какой-нибудь ключ к разгадке, и нашел только примитивный клип. Солист стоит на желтеющем поле. На заднем плане – город, который с одних ракурсов похож на захудалый городок в глубинке, а с других – на Тель-Авив. Певец подходит к камере и бросает в нее первую фразу: «Ты красивей всего, когда пьяна», а потом отступает на шаг назад, как будто сам испугался того, что сказал, и снова подходит к камере, словно хочет поправить себя, добавить какую-нибудь важную деталь, и бросает вторую фразу, и иногда между его фразами показывают девушку в бикини, которая находится под водой, ныряет, переворачивается, и почти все время она нарочно снята нечетко. На отметке 1:56 она открывает глаза и смотрит в камеру затравленным взглядом. После чего исчезает насовсем, и на протяжении минуты, которая остается до конца клипа, солист все время то отходит от камеры, то подходит к ней, чередуя доверие и опасения, а в самом конце поднимает голову и кричит ввысь, небу:

– Let love in, let love in, let love in, let love in!

Я пересматривал клип снова и снова, и всякий раз у меня возникало досадное ощущение, что Мор зашифровала в нем какое-то послание. Какую-то скрытую истину, которая от меня ускользает.

И еще я чувствовал, что женщина, которая пишет «не жди меня», на самом деле знает, что ее будут ждать. За воротами тюрьмы. В день выхода на свободу. А в магнитоле в машине уже будет вставлен диск, останется только нажать на кнопку «play».

Семейная история

Адвокат предложил мне записать мою версию событий.

– Постарайтесь придерживаться фактов, – сказал он. – Ваши чувства не интересуют комиссию.

За окном вечер сменяется ночью. В доме пусто. В гостиной уже давно не раздаются детские голоса, давно не слышно, как вода в душе струится по телу Нивы. Фоном тихо звучат сонаты Шуберта.

Если признаваться во всем, то сейчас.

* * *

Сначала она была просто ординатором, одной из многих. Может быть, чуть более симпатичная, чем другие. Может быть, чуть умнее. Но не сказать, чтобы я относился к ней иначе, чем к остальным. Сейчас мне даже вспоминается, что один раз я отчитал ее. При всех. Мы всей группой стояли вокруг кровати пациента, и я попросил Лиат сделать краткий доклад. Ее тон был надменным, безапелляционным. Уже это мне не понравилось. «Мужчина, сорок пять лет, поступил с болями в груди, которые усиливаются при изменении позы или при физической нагрузке. Вне группы риска по ишемической болезни сердца. За неделю до госпитализации перенес болезнь с высокой температурой, выздоровел спонтанно. Анализ крови в норме. Тропонин[52] отрицательный. С-реактивный белок незначительно выше нормы. ЭКГ без признаков острой ишемии. Основной диагноз по дифференциальной диагностике – эндокардит». Какое лечение она рекомендует? «Аспирин в высокой дозировке и… колхицин для профилактики рецидивов». «Колхицин» она добавляет тонким голосом, с ноткой самодовольства. Она читает статьи! Она в курсе последних новостей науки!

Отлично, сказал я, просматривая историю болезни на компьютере. Отлично, доктор Бен Абу. Вы только забыли упомянуть одну деталь: отец пациента умер в возрасте сорока девяти лет от инфаркта миокарда. То есть у него наследственность. Так что говорить «вне группы риска» с вашей стороны немного… безответственно.

– Скажите, пожалуйста, – обратился я к пациенту, – вы живете в частном доме? В многоквартирном? А лифт есть? Нет? На сколько ступенек вам нужно подняться, чтобы попасть в квартиру?

– На двадцать пять, – сказал он. – Нет, скорее на тридцать.

– В последние недели вам было трудно подниматься? – спросил я.

– Если честно, да, – ответил он, – мне было тяжело дышать.

– Что врач обязан сделать в первую очередь? – задал я риторический вопрос всем присутствующим. – Исключить все, что может убить больного! – И, выдержав драматическую паузу, которая была нужна для того, чтобы они могли представить себе непоправимые последствия ошибки, которую мы в последний момент предотвратили, я устремил взгляд на Лиат и добавил: – Уж ординатор-то должен это знать. Это знают даже студенты-первокурсники.

У нее на языке уже вертелось: «Но, доктор Каро…» – и было видно, что в последний момент она удержалась, что она проглатывает эту фразу целиком: «Но, доктор Каро, боли, которые усиливаются при перемене позы, указывают на воспаление», – а лицо ее становилось пунцовым, как у всякого человека, которого унизили при всех.

Моя старшая дочь Яэла, которая служила в Центре информационных технологий и была офицером, всегда говорила, что в больницах иерархия даже жестче, чем в армии. В ее словах что-то есть. Ординатору не так просто спорить с диагнозом, который поставил опытный врач, начальник, на несколько десятков лет старше. И не так уж просто подать жалобу на старшего врача.

Но я забегаю вперед.

* * *

Попытаюсь определить, в какой момент я стал выделять Лиат из толпы.

Мне кажется, это было, когда я услышал, как она напевает себе под нос сонату ля мажор Шуберта, № 664. Она стояла на сестринском посту и набирала на компьютере инструкции для сестер. Я подошел, чтобы спросить, когда такого-то пациента повезут на КТ, и услышал любимый мотив – та-та-там, там-та-та-та-там.

Наверное, мне не стоило в тот момент заговаривать с ней. Но любопытство пересилило, и я поинтересовался, откуда такой молодой девушке известно это старое, давно забытое произведение. Я думал, я один его слушаю…

Она заправила прядь волос за ухо, слегка покраснела и сказала:

– Не знаю, доктор Каро. Сегодня утром я слушала радио, переключалась с одной станции на другую. На Аялоне[53]. И вдруг наткнулась на музыку. Играли как раз эту мелодию. Это Шуберт, так?

– Да.

– И она показалась мне такой… красивой, что я просто не могла переключиться на другую станцию.

– Особенно мотив, который… вы напевали, – сказал я и кивнул. – От него… наворачиваются слезы. Каждый раз как в первый.

– Да, – согласилась она. И посмотрела на меня с удивлением. И снова заправила за ухо прядь волос: за время разговора она выбилась.

* * *

Между мной и Нивой любовь вспыхнула тоже из-за музыки. Из-за первого альбома «King Crimson», если точнее.

Мы готовились к экзамену по анатомии в общежитии, в комнате одной из наших однокурсниц, Михаль Дворецки. Готовиться решили так: повторяем какую-то тему, потом делаем перерыв, и каждый из присутствующих по очереди выбирает, какую пластинку из коллекции Михаль послушать. Такое диджейское дежурство.

Когда очередь дошла до Нивы, она выбрала «In the Court of the Crimson King».

Я тут же узнал этот альбом – по красной обложке, на которой изображено лицо с широко раскрытым ртом.

Этот выбор никому не понравился. Комнату наполнили неодобрительные возгласы. В те времена все хотели слушать только «ABBA» и «Boney M.». Но я стал защищать ее право поставить иголку проигрывателя на любую пластинку. С какой угодно сложной музыкой. И объявил всем собравшимся, что свободу выбирать музыку по личному вкусу закрепила еще Великая французская революция, девиз которой, как известно, гласит: свобода, равенство и какая-угодно-музыка.

Получилось, нас сблизил тот факт, что мы оказались меньшинством, противостоящим диктатуре большинства.

На нашем курсе Нива не была самой красивой. И пока не остановила свой выбор на «King Crimson», казалась мне довольно стеснительной девушкой. При ходьбе она слегка сутулилась. Все время была закутана в какой-нибудь свитер, который был ей велик. Но когда она решила, что мы будем слушать именно эту драматическую, театральную музыку, я задумался: может быть, там, под этим свитером, горит огонь, предназначенный только для тех, кто понимает тайные знаки? И в конце вечера я подошел к ней, после тяжелых колебаний – потому что к тому моменту в общении с противоположным полом меня постигло немало разочарований и уверенность я утратил, – и спросил, не хочет ли она пойти со мной на нового «Джеймса Бонда» в «Эдисон»[54].

В ответ она очаровательно улыбнулась и сказала, что не любит «Джеймса Бонда».

* * *

Кажется, второй случай, когда Лиат показалась мне особенной, произошел у прилавка с кофе.

Мы подошли к нему одновременно – то было время, когда нет очередей из голодных сотрудников, и несколько забавных мгновений мы напоминали Барака и Арафата при входе в переговорный зал в Кэмп-Дэвиде[55]: каждый из нас хотел пропустить вперед другого, и мы оба остановились.

Пока наконец она не сдалась, не улыбнулась и не подошла к прилавку.

Там продают, кроме кофе, еще холодные напитки и пару видов сэндвичей. Один из них мне нравится: с авокадо и брынзой.

Поскольку мало кто такое любит, каждый день готовят только два таких сэндвича. И, к своему удивлению, я услышал, как Лиат заказывает именно такой, а к нему сок из красных грейпфрутов. Я дождался, пока ей выдадут заказ, и потом тоже заказал сэндвич с авокадо и брынзой, а к нему, как обычно, сок из красных грейпфрутов.

Мы стояли друг напротив друга у тележки с подносами, держа абсолютно одинаковые заказы. Было ясно: кому-то из нас придется сказать, что между нами обнаруживается все больше общего, и я не ожидал, что скажет это она.

– Какой запах вам больше всего нравится, доктор? – спросила она. Вот так, прямо, минуя все промежуточные стадии, которые всегда бывают при знакомстве, и, по-видимому, не вспоминая о том, что недавно я опозорил ее в присутствии коллег.

– Какой запах мне нравится? – Я сделал вид, что выбираю, хотя ответ был мне очевиден. – Запах гуавы.

Она кивнула.

– А запах, который вы терпеть не можете?

– Запах газет.

– Любых?

– Особенно «Гаарец»[56].

– Вау.

– Содержание мне как раз по вкусу, – пояснил я. – И это единственная газета, в которой публикуют рецензии на джазовые альбомы, и эти рецензии я могу обсудить с сыном, Асафом. Но недавно я купил подписку на их сайт – и этим решил проблему.

– Я тоже! – сказала она удивленно. Несколько секунд подумала, а потом стала перечислять, загибая пальцы: – Шуберт. Гуава. Грейпфрут. «Гаарец». Авокадо с брынзой… Что-то в этом есть.

* * *

В конце концов Нива предложила, чтобы вместо «Джеймса Бонда» мы с ней сходили на концерт «Естественного отбора»[57].

Они выступали в «Ширме», концертном зале на улице Бецалель, которого теперь не существует. Песни «Дети – это радость» и «У нас в деревне Тодра» уже передавали по радио, но первый альбом группы еще не вышел, и в зале было ненамного больше людей, чем на сцене. Нива сказала: надеюсь, что тебе понравится, но это не для всех. На ней были вельветовые брюки и зеленая фланелевая рубашка – под цвет глаз, но я не знал, можно ли уже сказать ей, какая она красивая, и будет ли она этому рада.

Не всякое знакомство с новой музыкой можно сравнить с открытием нового континента. Но тогда, на протяжении всего концерта «Естественного отбора», у меня было ощущение, что ничего подобного я раньше не слушал. Можно, естественно, найти этому музыковедческое объяснение: арабский лад отличается от европейского, ритм в песнях особый, нерегулярный. А можно все объяснить моей наследственностью: мол, когда я услышал «Черноватую»[58] в исполнении Шломо Бара, горячая сефардская кровь, которая течет в моих жилах, закипела, ведь марокканские евреи и евреи из Хеврона происходят от одних и тех же изгнанников из Испании[59]. Но во время концерта я ни о чем таком не думал. Музыка «Естественного отбора» просто вдохнула жизнь в те части моего тела, в которых раньше жизни не было, и когда они играли первую песню на бис – «Провозгласят свободу»[60], – я даже пошел танцевать. Это я-то, который на всех вечеринках стыдливо прижимался к стенке.

После концерта мы вышли на прохладный иерусалимский воздух, и Нива предложила пойти есть кубэ[61] на улицу Агриппас[62].

Я согласился, хотя лир[63] в моем кармане, как я наскоро подсчитал в уме, могло не хватить на то, чтобы заказать кубэ и для меня тоже.

Около Талита-Куми[64] она впервые взяла меня за руку. А недалеко от Давидки[65] мы остановились, чтобы поцеловаться.

* * *

Я бы хотел точно описать, какого рода чувства пробудились во мне к Лиат в тот момент. Тут важно быть точным. Тем более когда меня обвиняют в том, в чем меня обвиняют.

Это не было половым влечением. Однозначно нет. Половое влечение у мужчин распознать нетрудно, и за годы рядом с Нивой я хорошо изучил его симптомы. Когда она подходила ко мне с очевидным намерением и целовала меня в шею, у меня учащался пульс, а в горле пересыхало. Мною овладевало желание. С того самого первого поцелуя у Давидки все годы Нива возбуждала во мне почти хроническое вожделение – и когда она была беременна, и когда мы ссорились и обижались друг на друга.

Я не делаю вид, что я святой. За эти годы я испытывал влечение и к другим женщинам. К медсестрам. К женщинам-врачам. К родственницам пациентов. Иногда, когда Нива засыпала, я мог позволить себе представить, что расстегиваю пуговицы на блузке другой женщины, что моя рука забирается под короткую юбку. Но я поклялся себе: только фантазии. За время нашего брака я ни разу не был с другой женщиной. Может быть, дело в консервативном воспитании. А может быть, в том, что я знал: Нива не простит мне измены. Если она узнает, то может взять Яэлу и Асафа и уйти от меня.

Так или иначе, когда она заболела, желания такого рода у меня пропали. Все силы я бросил на уход за ней, точнее – на то, чтобы заботиться о ней на пути к понятному заранее финалу.

* * *

О Лиат я тоже пытался заботиться. Ординаторы всегда спешат, и каждый раз, когда я видел, как она торопится от сестринского поста в ординаторскую, оттуда в отделение лучевой диагностики, оттуда – в конференц-зал, мне очень хотелось пойти вместе с ней, рядом, в темпе ее шагов.

Она вызывала у меня еще одно желание – узнать о ней побольше. Как выглядит квартира, куда она возвращается после смены? У нее есть партнер или она живет одна? Когда она идет на какой-нибудь концерт, она тоже надевает черные кроссовки «New balance»? Каким видом спорта она занимается, раз у нее такая точеная фигурка? В медальоне у нее на шее есть какая-нибудь фотография? В ее сумке лежит что-нибудь, что она не хотела бы показывать никому? Как выглядит целиком татуировка, фрагмент которой иногда виден у нее в просвете между нижним краем штанины и носком? Что она читает перед сном? Перед тем как перевернуть страницу, облизывает ли она палец?

Понятно, что удовлетворить это любопытство расспросами я не мог. Старшему врачу не пристало задавать молодой девушке-ординатору такие бесцеремонные личные вопросы.

Так что я довольствовался нашими регулярными беседами около кофейного прилавка. Лиат все время начинала разговор без всякой преамбулы.

– Вы заметили, как Альберт из восемнадцатой палаты похож на Рабина? А его сосед – вылитый Игаль Амир?[66]

Слышали, куда на самом деле исчезли все бутылки антисептика? Их выпил алкоголик из двенадцатой палаты.

Не поверите, что случилось сегодня утром в приемном покое. Поступил мужик с туалетным ершиком в… заднем проходе[67]. Прямо как в песне Эрана Цура[68]. Знаете?

После таких курьезов она приступала к вопросам о медицине и моим взглядам на профессию. Мне нравилось, как естественно она переходит от юмора к серьезным вещам, и в своих ответах я пытался оправдать ее ожидания.

– Доктор Каро, у вас не бывает такого, что вы задаетесь вопросом: какой смысл в том, что мы делаем? На самом деле часто мы только дарим нашим больным отсрочку.

– А вы знаете, – отвечал я, – что Леонард Коэн смог отправиться в свой последний, легендарный, гастрольный тур только из-за «отсрочки», которой добились для него врачи?

– А вас не напрягает, что в отделении пахнет смертью?

– Ко всему в конце концов привыкаешь, – говорил я. – Как в песне Дуду Тасса[69]. Знаете?

– Скажите, когда вы поняли, что хотите быть врачом?

– Это не в один момент случилось, но, наверное… на мое решение больше всего повлияло то, что мой брат-близнец умер от лейкемии, когда нам было семь.

– Вау… Мне… очень жаль это слышать. Вы были близнецы или двойняшки?

– Мама не отстригала ему челку, только чтобы нас можно было различить.

– Как его звали? Ничего, что я спрашиваю?

– Шломо.

– Вы помните о нем что-нибудь?

– Он… не любил ходить в туалет один. Даже дома. Всегда хотел, чтобы я пошел с ним и «посторожил». И еще он носил только баскетбольную форму, как у иерусалимского «Хапоэля». Носил все время, даже спал в ней.

– Подождите… Но если так… то почему… вы не стали педиатром?

– Я испугался. Не знаю почему. Но испугался.

– И… извините за вопрос… Как так вышло, что… в вашем возрасте… вы… все еще в терапии? Если вы прошли ординатуру по специальности, то почему вернулись в отделение?

– Во-первых, тут разные интересные случаи. Во-вторых, здесь можно учить ординаторов – например, таких как вы, – от стадии новичка и до того момента, когда они уже сами смогут учить молодых ординаторов.

– Ясно. А… скажите, доктор, вот этот ужас, мысли о том, что, может быть, я где-то ошиблась, – он мучает меня в конце каждый смены… Вдруг надо было действовать иначе?.. Это с годами проходит?

– Нет.

* * *

Раз за разом мы с Лиат находили – совершенно случайно – другие черты сходства между нами, и это нас радовало. Тайные попытки самим перевести песни Леонарда Коэна на иврит, поскольку официальные опубликованные переводы нам не нравились. Слабость к научной фантастике и фэнтези; особенно мы любили «Дюну» Фрэнка Герберта. Крайняя восприимчивость к кофеину. Сильное плоскостопие, из-за которого мы носили кроссовки «New balance». Неприязнь к лифтам. Редкая любовь к эскалаторам, которые едут вниз – к мгновению, когда ты ставишь ногу на первую ступеньку и твое тело по инерции еще движется вперед, как будто сейчас взлетит. Или рухнет вниз.

* * *

Не сомневаюсь, что Лиат заметила и мой заинтересованный взгляд, и то, что я выделяю ее из всех ординаторов: по особому мягкому тону, в котором я стал к ней обращаться, по тому, как теперь, после случая с колхицином, я избегал критиковать ее во время обходов в присутствии ее коллег, по тому, как краснела моя шея, когда Лиат оказывалась близко ко мне. Слишком близко.

Наверное, она объясняла это тем, что нравится мне как женщина. Это подтверждалось теми маленькими женскими хитростями, к которым она прибегала, оказавшись в непосредственной близости от меня: ее пальцы теребили цепочку с кулоном, а взгляд задерживался на мне на секунду дольше, чем нужно. Если она и правда так думала, что ж, она имела на это право: какое еще могло быть объяснение? И как я мог сказать ей, что она ошиблась, когда сам еще толком не понял своих чувств?

Как-то ночью я не удержался и ввел ее имя в поисковик.

Сначала гугл выдал ее фотографию после победы в чемпионате страны по спортивному ориентированию: в желтой майке с тонкими лямками, с медалью на груди и с улыбкой, состоявшей из смеси гордости и усталости. Под вторым номером шла заметка о фонде «Бежим к жизни», волонтеры которого, молодые люди после армии, обучали девочек и мальчиков из неблагополучных семей и слоев населения. Лиат была одной из волонтеров, у нее взяли интервью и процитировали ее фразу: «Мы уверены, что тот, кто учится ориентироваться на местности, сможет лучше ориентироваться и в жизни». А еще она сказала, что «в тот момент, когда они выходят на открытую местность, на свободу, они начинают улыбаться. Это потрясающе: такое простое действие – и такой сильный эффект».

Третьим результатом была страничка Лиат на «Фейсбуке», но просмотреть ее можно было, только имея свой фейсбучный аккаунт. Нива точно позабавилась бы, увидев, с какой легкостью я враз отбросил свои принципы и зарегистрировался в социальной сети, которую в спорах между нами называл «колоссальной тратой времени» и «слабым подобием настоящей общественной жизни».

Через пять минут аккаунт «Пола Муад’Диба» – так звали главного героя «Дюны» – был создан, секунду спустя я был уже на страничке Лиат, где мне открылось настоящее сокровище.

Снимки Лиат из разных экзотических уголков мира – я был впечатлен тем, что она так любит Латинскую Америку, – каждый раз с новой прической: ее волосы то собраны в пучок на макушке, то заплетены в десятки мелких косичек, то в одну толстую косу, а вот коса уложена вокруг головы, как у Юлии Тимошенко. Под некоторыми фотографиями – коротенькие тексты, на удивление искренние, вроде записей в виртуальном дневнике. Я жадно их читал. Два из них так меня тронули, что я скопировал их себе в отдельный файл, чтобы потом иметь возможность перечитывать когда захочу. Первый был написан, видимо, в годовщину смерти ее отца:

«Папа научил меня не терять голову. Папа научил меня, что математика – это, в сущности, философия. Папа научил меня, что обувь прежде всего должна быть удобной. Папа научил меня, что побеждает тот, кто получает больше удовольствия. Папа научил меня завязывать шнурки особым узлом, который никогда не развязывается сам. Папа научил меня, что просить прощения не стыдно. Папа научил меня, что над всем, абсолютно над всем можно смеяться. Папа научил меня, что говорить правду важно, но не обижать ближнего иногда важнее. Папа научил меня, что любить – это сходить с ума. Но это не повод, чтобы не любить. Папа умер десять лет назад, и с каждым днем я скучаю по нему все больше».

Читая эти слова, я не мог удержаться от мысли: а что написали бы обо мне Яэла и Асаф? Что они могли бы рассказать о том, чему научились от меня? Если они действительно чему-нибудь научились.

Второй текст, который я скопировал, был написан после того, как Гильад Таль, интерн в том отделении, где Лиат работала раньше, покончил с собой.

«Как это так? За девять лет учебы мы уделили от силы неделю эмоциональной стороне профессии?»

И потом:

«Больше всего меня бесят те, кто „в шоке“ оттого, что Гильад покончил с собой. Я в шоке оттого, что вы в шоке. Если вы подвергаете людей такому сильному психологическому давлению на протяжении долгого времени, не обеспечивая им никакой поддержки, очевидно же, что будут те, кто сломается. Кровь Гильада на вас!»

Моя Нива думала точно, точно так же, как и ты, хотелось мне сказать на следующий день у прилавка с кофе, но я удержался. Чтобы не признаваться, что тайком ее читаю.

И наверное, все чувства между нами оставались бы при нас и не проявлялись еще долго, если бы не еще одно большое желание, которое у меня вызывала Лиат, – защитить ее от любых невзгод и от всех, кто мог бы ее обидеть.

* * *

Профессия врача считается надежной: вроде как она освобождает человека от финансовых забот – мечта любой еврейской матери. Но мы забываем о долгих годах учебы и ординатуры – в это время студент не зарабатывает вообще или зарабатывает очень мало. Как должен выдержать эти годы тот, кто не родился с золотой ложкой во рту? Например, тот, у кого отец так и не оправился после смерти одного из семилетних детей-близнецов и мать еле тянула семью, работая секретаршей оркестра на радио, подрабатывая уборщицей в богатых домах в Рехавии. Она вынуждена была приучать детей собирать обмылки и делать из них целый кусок мыла, отрезать носки у ботинок, чтобы в них можно было ходить летом, часами сидеть и стирать ластиком все пометки в учебниках, чтобы их можно было потом продать за копейки в «Моше Хай – новые и подержанные книги» на тихой пешеходной улице.

К концу первого месяца наших с Нивой отношений я был на грани банкротства.

До тех пор две работы, на которых я трудился, – кассиром в кино «Эдисон» и ночным сторожем в Верховном суде – позволяли мне вносить платежи по образовательному кредиту и вести скромную студенческую жизнь. Но Ниву тянуло к культуре. А меня – к Ниве. И я был вынужден покупать билеты в театр «Хан»[70], на концерты в Конгресс-центре[71], на лекции в Доме писателя и на экскурсии в Израильском музее[72]. А после духовной пищи нужна и телесная, правда? Одних только впечатлений недостаточно. И за неимением выбора я платил, чувствуя, как у меня сжимается диафрагма, за пирожки в кафе и ужины в ресторане.

Надо сказать, Нива всегда предлагала заплатить за себя сама. Но я всякий раз отвергал это предложение, хотя и знал, что ее родители – состоятельные люди и что они не позволили бы ей скатиться в такую финансовую пропасть, в которой оказался я. Как-то утром в воскресенье[73] меня разбудила Геула из банковского отделения Гивъа-Царфатит[74] и пригрозила, что, если я продолжу расходовать деньги в нынешнем темпе, банку придется заблокировать мой счет, и намекнула, что, если бы она не училась с моей мамой в одном классе в гимназии, она бы уже это сделала. Без предупреждения.

В то утро, придя на учебу, я увидел, что при входе на факультет на пробковой доске, рядом с объявлениями об отмене пар и переносе экзаменов, висит еще одно, новое, с номерами телефона на отрывных прямоугольничках…

* * *

Официально родственники могут посещать больных в отделении с двенадцати до двух и с четырех до семи. Фактически же они там постоянно. В палатах. В коридорах. Стучат в дверь ординаторской. Толпятся вокруг сестринского поста. Тянут тебя за рукав. Загораживают тебе путь. Требуют индивидуального подхода. Требуют второго мнения. Кричат: сестра! Сестра! Или: брат! Брат! Говорят по телефону. Говорят друг с другом. Говорят и говорят, главным образом – чтобы заглушить беспокойство за судьбу своих близких.

Я не учился психиатрии. Но мне кажется, к DSM[75], библии душевных расстройств, нужно добавить еще одну категорию, касающуюся родственников пациентов. Сразу скажу: я ни над кем не насмехаюсь. Я сам полгода провел с Нивой в онкологическом отделении (Яэла приходила туда лишь дважды и оставалась недолго. Асаф только звонил по скайпу. Может, мы недостаточно ясно объяснили им, насколько тяжело ее состояние. Может, мы и сами не хотели признавать, насколько оно тяжело. А может, как говорила Нива, мы слишком хорошо внушили им важность самореализации).

Так или иначе, страхи, которые мучают тебя у постели больного, дни, которые тянутся в основном в ожидании, отчаяние, оттого что у врачей есть дела поважнее и ты не получаешь немедленного ответа, – все это я испытал на своей шкуре. Сомнений нет, это целый букет ощущений, и они вместе с жизнью в стране, которая и так постоянно держит тебя в стрессе, могут кого угодно сломать и заставить жаловаться, спорить, кричать…

Но крики, доносившиеся в тот день от сестринского поста, заставили меня тут же прервать обход и поспешить туда. Я услышал какой-то необычный тон. Разнузданный. А может, я что-то ощутил шестым чувством.

Лиат стояла, облокотившись на стойку, а какой-то мужчина лет тридцати схватил ее за воротник и сыпал в ее адрес такими ругательствами, которые мне даже трудно повторить. Но тем не менее я их повторю.

– Сука ты, – говорил он ей. – Потаскуха. Моя мама здесь с утра, и нам постоянно говорят «еще минуточку», так что или ты подойдешь к ней сейчас, или я трахну тебя прямо здесь. На столе.

Лиат остолбенела. Спортивная девушка, острая на язык, просто застыла (как однажды застыла Нива, вообще-то уверенная в себе, когда ее командир в армии, будь он проклят, заперся с нею в штабе. Такой инстинкт. Природный. Отвратительный. Чтоб он пропал в ходе естественного отбора).

Я схватил парня за плечи и со всей силы оттащил его от Лиат.

Долгие годы я не участвовал ни в каких драках, последней была большая драка после игры в Катамоне[76] в 1974 году. И тогда, когда я противостоял болельщикам «Бейтара», и сейчас, лицом к лицу с этим парнем, когда он замахнулся на меня кулаком, во мне пробудилось страннейшее ощущение – предвкушение боя.

Но тогда мне стукнуло двадцать два, за плечами у меня была проклятая Суэцкая битва в Войне Судного дня[77], я был разозлен и сам нарывался, а сейчас мне шестьдесят восемь, у меня хрупкие кости, я тяжел на подъем и все еще не оправился после смерти Нивы.

* * *

В процедурном кабинете Лиат обрабатывала мне раны – над правой бровью и на левой щеке. Мы сидели в креслах между тележкой с медикаментами и кушеткой, очень близко друг к другу, и до меня доносился запах ее дыхания и духов. Пульс у меня участился. Сильно. И я надеялся, что она этого не услышит. Мы не разговаривали. За все время, что она лечила меня, мы не произнесли ни слова. Я – потому что у меня язык прилип к гортани, она – потому что была занята: сначала дезинфицировала, потом осторожно накладывала повязки.

Я подумал: с тех пор как Нива ушла, никто не прикасался ко мне с такой нежностью.

И еще: тот, кто не испытывает нежных прикосновений, черствеет изнутри.

И потом я подумал, что, если она еще чуть-чуть наклонится, ее правая грудь коснется моего левого плеча.

Завершив процедуру, она немного отодвинулась и удовлетворенно посмотрела на меня.

– Я потрясена, – сказала она, взглянула мне прямо в глаза и спросила: – Скажите, а вы не боялись? Он выглядел довольно… страшно, этот кабан.

– «Я не должен бояться. Страх убивает разум». – Это я процитировал «Дюну».

– «Страх – это малая смерть, грозящая полной гибелью. Я встречу свой страх лицом к лицу. Я дам ему дорогу – надо мной и во мне. А когда он пройдет, внутренним оком я разгляжу его след…»[78] – продолжила она цитату и остановилась, предоставив мне ее закончить.

– «Где прошел страх, ничего не будет. Останусь только я», – сказал я.

И, не дав мне времени отреагировать, она наклонилась ко мне, легко поцеловала в щеку и сказала: спасибо. И вышла из кабинета.

* * *

В комнатке лежали порнографические журналы. «Плейбой», «Пентхаус». Но я еще в юности не мог понять того магического действия, которое порнография оказывает на моих друзей. Почему женщина, с которой я незнаком, должна меня возбуждать? Более того, как разумный человек может не осознавать, что большинство женщин, снимающихся для этих журналов, – объекты эксплуатации и свидетельство тому – пустой отчаянный взгляд, который они устремляют в камеру?

Я всегда предпочитал закрывать глаза и представлять что-нибудь. В банке спермы я тоже так делал.

Я представлял себе, как Нива моется. Представлял, как вода скользит по рельефу ее тела, собирается в ложбинках и течет по потайным руслам.

Колба очень быстро наполнялась.

Обычному человеку за порцию спермы платили 500 лир. Если же донор был врачом – 1000. По тем временам это были огромные деньги.

Предварительно доноров основательно обследовали. И на каждом этапе служащий – каждый раз новый – повторял тебе условия, чтобы убедиться, что ты осознаешь последствия:

1. Донору ничего не будут сообщать о женщинах, которые получили его сперму. Их личность останется в тайне.

2. Имя и другие личные данные донора не будут сообщаться никому и останутся в тайне.

3. Если биоматериалом еще не воспользовались, донор вправе его забрать.

Я никогда не рассказывал Ниве об этом. Бывало, собирался – но всякий раз что-то меня удерживало. Может быть, страх остаться непонятым: я боялся, она не поверит, что причиной была не только нужда, но и память о моем покойном брате. А может, страх перед ее возможной реакцией. Или же дело просто в том, что порой мы предпочитаем не рассказывать другим о своих поступках, потому что иначе наши поступки станут еще более реальными.

Подчеркну: этот секрет не омрачил наших отношений и не вбил между нами клин. Во всех счастливых семьях есть свои секреты.

Но в иные ночи, особенно когда наши птенцы уже вылетели из гнезда, Нива ворочалась в постели, пыталась заснуть, потом зажигала ночник, шла на кухню, наливала себе воды, выпивала, шла в гостиную, доставала какой-нибудь альбом и, листая фотографии детей, мысленно упрекала меня в том, что они решили жить далеко от нас. В такие ночи, когда я ждал, пока она вернется в постель, и мысленно упрекал ее в том же самом, в голове моей мелькала мысль: может быть, у меня есть еще один ребенок? Если да, то где он сейчас? С кем он?

* * *

И тут доктор Денкер начал ухаживать за Лиат. Я его хорошо знал, с его запрещенными приемчиками. Потому заметил это еще до того, как заметила она. И совсем не удивился, когда несколько недель спустя Тами, старшая медсестра и главная сплетница, не без злорадства сообщила мне, что Лиат и Денкер стали встречаться.

Я не мог просто смириться.

Доктор Денкер, который внешне немного напоминает Джорджа Клуни в рекламе кофе, своей легкой пружинящей походкой пришел к нам в отделение лет восемь назад, когда вернулся, осиянный научной славой, из бостонской университетской больницы, и с тех пор на его совести целый ряд женщин с разбитым сердцем: родственниц пациентов, девушек-интернов и ординаторов. Всегда повторяется одна схема. Начинается с галантного покровительства: помощь в приготовлении презентации для обсуждения статей, зарезервированный стул на утренней конференции, теплые круассаны из «Аромы»[79] рядом с больницей, бесплатные билеты на концерт в «Заппе»[80] (его двоюродный брат руководит там отделом продаж). Потом – совместные обеденные перерывы, на которых он рассказывает своим спутницам, что уже созрел для того, чтобы стать папой, но выбирать маму будет очень придирчиво – такой уж он романтик. За этим следуют несколько недель, максимум несколько месяцев, бурного романа, в течение которых минимум один раз жертва приходит на работу, закутав шею шарфом, чтобы не видно было засосов. И вдруг, без предупреждения и жалости, доктор Денкер, в своем халате с прикрепленным к нему наградным знаком времен Второй ливанской войны[81], уходит к следующей девушке, оставляя бывшую страдать на обочине.

Одна из таких бывших несколько лет назад пришла к нам в отделение с баллончиком слезоточивого газа и с воплем погналась за героем по коридору. С трудом он укрылся в ординаторской и не выходил оттуда, пока охранники ее не увели. Ему не хватило элементарной порядочности, чтобы выйти поговорить с ней.

Это я еще не сказал о его самом невыносимом качестве: он любит хвастаться своими донжуанскими успехами перед коллегами-мужчинами на балкончике при кухне отделения – у нас там курилка – и грузить слушателя откровенно неакадемическими описаниями. «И тут она берет со стола фотографию мужа и детей и разворачивает, типа чтобы они не видели». «Я не поверил. Все-таки она заведует моим отделением». «В процессе она вдруг закричала, я подумал, что ей больно, и вышел, но тут она тихо напевает мне на ушко, на оригинальную мелодию: „Don’t stop me now, I’m having such a good time“»[82].

Мысль о том, что очень скоро он будет так описывать свои приключения с Лиат, пробрала меня до дрожи. И я решил действовать.

Я переписал номер телефона Лиат из списка контактов сотрудников, висевшего около канцелярии, и, когда пришел домой, включил телефон Нивы, который давно был выключен, и с него отправил Лиат сообщение. И еще одно.

Постфактум, зная, что произошло с этими сообщениями и как сейчас они используются против меня, я признаюсь: наверное, это было не самое разумное, что я мог предпринять. Но в те дни это казалось мне единственно верным выбором.

Сообщения были написаны якобы женщиной, которая в прошлом пострадала от переменчивых пристрастий доктора Денкера, а теперь из женской солидарности пытается уберечь Лиат от похожей судьбы. И между шпильками в адрес Денкера я не забывал вставлять комплименты Лиат:

Держитесь подальше от доктора Денкера. Это токсичный человек.

Такая женщина, как вы, умная и красивая, достойна того, кто будет ценить ее по-настоящему.

Кстати, он и как врач так себе. Я бы не доверила ему своих близких.

Вы достойны большего.

Несколько недель спустя Лиат впервые не пришла на наше регулярное рандеву у прилавка с кофе.

Во время обеденного перерыва она пошла с доктором Денкером в торговый центр, и они вернулись оттуда, держась за руки.

Мои попытки остановить этот поезд, несущийся в бездну, не имели успеха.

Я чувствовал, что моя душа вот-вот завоет от беспокойства и вырвется из тюрьмы тела.

Естественно, я хотел посоветоваться с Нивой, как в годы нашей совместной жизни советовался с ней всякий раз, когда у меня возникали сомнения. У нас было так заведено: мы ждали, пока дети заснут. Сначала Яэла, потом Асаф. И после этого у нас точно было как минимум полчаса. Я говорил Ниве: поставь музыку. И по моему тону она угадывала, какая пластинка станет лучшим фоном для нашей беседы. Вынимала ее из обложки. Опускала иглу. Приглушала звук. И слушала.

Пластинки все еще лежат на полке в гостиной, рассортированные по музыкальным направлениям, а внутри каждого направления – по латинскому алфавиту. И проигрыватель в прекрасном состоянии. Каждую пятницу я тряпочкой стираю с него пыль. Но той, что включала музыку моей жизни, той, что давала мне любовь и смысл, – больше нет.

Каждый угол в квартире напоминает мне о ней. Сделать на кухне «остров» было ее идеей. Высокие стулья вокруг него выбирала она. И картинки на стене тоже. Кроме картинки с лодкой – ее мы выбрали вместе. Смотрясь в это зеркало, она причесывалась. Пока не настал момент, когда она больше не могла этого делать. В этой кастрюле она готовила чолнт[83] на субботу. Пока не настал момент…

– Пап, тебе не тяжело жить так, в… мемориале? – спросила меня Яэла недавно, когда мы говорили по скайпу. – Ты не думал переехать?

– Ты не понимаешь, – ответил я. – Я не хочу забывать маму. Я хочу ее помнить.

* * *

Дети приехали в Израиль за две недели до ее смерти.

Я встречал их в аэропорту.

Сначала прилетела Яэла – из Лондона. Мы долго обнимались. Сидели в кафе в зале прилета и ждали, пока приземлится самолет Асафа – из Монреаля.

– Пап, – сказала она. – Ты выглядишь ужасно. Зачем ты бороду отрастил?

– Я думал, бороды снова в моде, – ответил я.

Она медленно покачала головой – мол, что ты знаешь о моде.

Я рассказал ей, что к чему. На самом деле в целом я рассказал ей это еще раньше, по скайпу, но сейчас добавил деталей и не стал скрывать от нее прогноз. Когда я договорил, она расплакалась. Я удивился. Из наших детей Асафа было проще довести до слез, а в Яэле с детства был внутренний стержень, от мамы. Я помню, как-то раз мы пошли с ними обоими на «Звездные войны». Не «Список Шиндлера», и все же Асаф весь фильм проплакал, боясь за судьбу принцессы Леи, а Яэла воспользовалась моментом, чтобы экспроприировать весь попкорн и съесть его в одиночку.

С детства она умела поладить с кем угодно. Вызывалась остаться дома с маленьким братом и последить за ним, пока мы ходили на концерт или в театр.

Когда Асаф вернулся с Дальнего Востока и впал в депрессию, Яэла была единственной, кто смог пробиться к нему. Нас с Нивой он не пускал к себе в комнату: наше общество его, видите ли, напрягает, и именно Яэла сидела у его постели и слушала день за днем, много дней; ей хватило терпения сначала выслушать его философские теории – только после них он соглашался рассказывать ей о тех бедах, которые этими теориями прикрывались. Она первая связалась с «Кфар изун»[84]. Потом привезла туда его саксофон и убедила всех сотрудников, что только музыка вернет его к жизни. Навещала его со мной дважды в неделю, чтобы послушать, как он играет.

Мы ездили без Нивы. Она говорила, что это место вызывает у нее какой-то необъяснимый внутренний протест, а я про себя думал, что она стыдится своего сына. И дело именно в этом. Ей я не говорил: мол, что ты за мать, но про себя думал: что же ты за мать?

Школу Яэла окончила с отличием. В армии была офицером. На факультете информатики ей предложили единый учебный план – от начала до защиты диссертации, а потом она была на постдоке в Лондоне, поехала туда на два года – и, получив от университета предложение, от которого невозможно отказаться, осталась там насовсем.

И вот моя смелая девочка, которая стала целеустремленной девушкой, а потом яркой женщиной, сидела в кафе в зале прилета и плакала навзрыд, как младенец.

Я протянул руку и погладил ее по волосам. Я не знал, правильно ли я поступаю. За все годы если она и искала утешения – в основном из-за безответной любви, – то у матери. Но теперь она наклонила голову ко мне, давая понять, что она хочет, чтобы я ее гладил, и только через несколько минут выпрямилась, смахнула слезу и спросила:

– А что с Асафом? Ты уверен, что он сел в самолет? С него станется опоздать.

И тут же мы увидели Асафа – он шел нам навстречу в потоке других пассажиров, как всегда, с прямоугольным футляром на плечах – с саксофоном – и, вопреки обыкновению, без улыбки.

Домой мы ехали молча.

Тогда врачи уже сказали, что бессильны. И Нива лежала в нашей комнате. В нашей постели.

Последние две недели ее жизни мы провели вместе, вчетвером, как раньше.

Это было самое прекрасное время в жизни нашей семьи. И самое ужасное. Мы много смеялись. Буквально покатывались со смеху. Укладывались в гостиной, как в семейных поездках. Называли это «штабелем людей на траве»: расстилали пикейное одеяло, как когда-то на горе Кармель или на газоне возле могилы Бен-Гуриона, и ложились квадратом – ну, или прямоугольником, смотря сколько лет было детям: один клал голову на бедро другому и гладил по волосам того, чья голова лежала у него на бедре. Теперь мы все гладили облысевшую голову Нивы. И играли в скрэббл и монополию. Иногда Асаф играл нам на саксофоне. Еду мы заказывали, потому что раньше готовила Нива, а теперь она не могла. В самые последние часы ее жизни мы по очереди заходили к ней в комнату проститься, но она уже была в затуманенном сознании, время для задушевных разговоров ушло, и все мы очень жалели, что не поговорили раньше. А потом – я снимаю с ее холодного пальца обручальное кольцо и надеваю себе на палец, чуть выше моего кольца. А потом – похороны. Кто-то запускает «Последнее лето»[85] – песню, которую она просила поставить на похоронах. «И помните, что вы обещали не плакать, мир так огромен, а слезы так слабы…» Но у меня из груди рвались наружу рыдания. А потом – шива. Мы втроем сидим на диване. Яэла по одну сторону от меня, Асаф по другую. Мы готовы вместе встретиться лицом к лицу со всеми посетителями, которые будут произносить банальные слова утешения, и банально смущаться, и говорить хвалебные банальности о покойной, и банально ждать какой-нибудь истории, а что уж тут можно рассказать: жила-была женщина, которую очень любили, – и вот ее больше нет. А когда гости расходятся, мы втроем плюем на все законы и смотрим фильмы о Гарри Поттере. В день по серии.

В восьмой день – я уверен, что до этого дети уже договорились между собой, – мы позавтракали тем, что осталось от траурных трапез, и Асаф рассказал Яэле, что ему надо подготовиться к важному концерту, а Яэла рассказала Асафу, что ее ждут студенты.

Они говорили друг с другом, но было очевидно, что на самом деле они обращаются ко мне.

И я спросил:

– Когда вы улетаете?

Они ответили:

– Завтра.

И я сдержался и не закричал: почему так быстро?! Или: не оставляйте меня одного! Просто спросил деловым тоном:

– Во сколько завтра?

– Днем.

После этого мы до самого вечера возвращали дому прежний вид. Хотя было очевидно, что в доме никогда не будет как прежде. А вечером посмотрели последнюю серию «Гарри Поттера» – «Гарри Поттер и Дары Смерти». Ночью мне снилось, что я иду по Иерусалиму и ищу клуб «Ширма». Вроде бы я знал, где он, но никак не мог вспомнить, и вот я хожу по иерусалимским улицам под палящим солнцем, как будто в трансе, как будто у меня иерусалимский синдром[86], и время от времени останавливаю прохожего и спрашиваю, не знает ли он, как пройти в «Ширму», но люди делают вид, что не слышат, и разбегаются от меня как от прокаженного; наконец на углу улиц Гиллеля и Кинг-Джордж какой-то мужчина в белом халате кладет руку мне на плечо и говорит: не суетись, Каро, мы закрыли «Ширму», и, услышав это, я падаю. Как подкошенный. Как солдат, пробитый пулей[87]. И лежу, распластавшись на тротуаре, в центре города. Никто не подходит ко мне, чтобы помочь или просто на меня посмотреть.

Когда утром я вышел в гостиную, то увидел, что Яэла и Асаф уже встали, собрали вещи, поставили чемоданы около входной двери, рядышком, и теперь сидят в кухне и читают газеты.

Яэла оторвалась от чтения, подняла на меня взгляд и спросила:

– Папа, как ты спал?

– Очень плохо, – ответил я.

Она предложила:

– Кофе? – ровно так же, точно с той же интонацией, что и Нива. И мы выпили кофе. Как будто это просто еще одно утро. Почитали вместе газеты, как будто это просто еще одно утро. Наконец Яэла посмотрела на часы и сказала: у нас двадцать минут. Асаф ответил: успеем. И оба встали. Она взяла меня за одну руку, он за другую – и они потащили меня в ванную, поставили перед зеркалом, чтобы я своими глазами увидел этот ужас, взяли одноразовую бритву и пену для бритья и чисто меня выбрили, очень мягко и нежно.

Потом я отвез их в аэропорт. Всю дорогу я хотел сказать им: пожалуйста, не уезжайте. Я не знаю, как быть одному. Слова не выходили из моих уст. Но я знал, что, даже если смогу это выговорить, они все равно уедут.

* * *

То, чего я ожидал, произошло.

Как-то утром Лиат опять появилась у кофейного прилавка, бледная, с красными глазами – не то от недосыпа, не то от слез, с шарфом вокруг шеи.

Я хотел положить в утешение руку ей на плечо, но удержался и, как всегда, пропустил ее вперед.

Вопреки обыкновению, она заказала только грейпфрутовый сок. Сэндвич есть не стала.

На мой немой вопрос решительно ответила: что-то нет аппетита.

Мы долго молчали. Про себя я поносил доктора Денкера последними словами и представлял, как душу его стетоскопом.

Наконец она заговорила:

– Кое-чего я не понимаю.

Я кивнул – мол, рассказывайте. Она спросила:

– Что врачу делать, когда он не может быть врачом? Когда жить слишком трудно?

– Идти на работу, – ответил я. И тут же заметил, что мой однозначный ответ ее разочаровал. Как будто она ожидала от меня большей мягкости. Поэтому я добавил: – Врач и правда такая профессия, которая не дает себя жалеть. Но в этом есть и свои преимущества. Несколько месяцев назад умерла моя жена…

– Соболезную, – сказала она, ее глаза округлились. – Я не знала.

– …а в свое время, – продолжал я, – мы намучились с сыном. С Асафом. Когда он вернулся из путешествия после армии. Мы не были уверены, что он останется в живых. А еще раньше умерли мои родители, оба, с разницей в неделю. Сначала мама, потом папа. Это было вскоре после того, как мы вернулись с постдока в Торонто, и я не… даже думать не хочу, что бы я делал в каждом случае, если бы мне не надо было каждое утро идти на работу.

– Могу себе представить.

– Наверное, я бы совсем развалился.

Мы снова помолчали. Было видно, что Лиат обдумывает мои слова. Наконец она допила свой сок и жестом показала, что хочет вернуться в отделение. Пока мы шли, она сказала:

– Я здесь задыхаюсь, доктор Каро. Задыхаюсь. Я люблю нашу работу, но не могу выносить то, как у нас все устроено. Знаете, что мне приснилось в ночную смену, когда наконец удалось задремать на минуту? Что идет обход, все ординаторы стоят у постели пациентки и обсуждают, какие у нее показания и противопоказания, но тут фокус наводится на кровать, и я узнаю в этой пациентке себя, то есть все обсуждают меня. Понимаете? Что мне сейчас нужно – так это бросить все и улететь в Боливию. И снова пройти Такачи. Вы слышали о Такачи?

– Боливия? Разве не там погиб один израильтянин? Во время медового месяца? Вы уверены, что…

– А, нет, это было на Дороге Смерти. На велосипеде. А я о Такачи. Там снежные вершины, лагуны, джунгли. Это пеший маршрут! Точнее, надо доехать на такси до Чокекоты, а оттуда идет подъем в Анды, в какой-то момент грунтовая трасса переходит в старую дорогу, проложенную еще инками, и ты просто идешь, пока не дойдешь до деревеньки. Там нет никаких хостелов, можно заночевать в одном из кабинетов местной школы…

Она рассказывала о путешествии, а я все кивал и представлял ее в шортах – близнецовые мышцы напрягаются, когда она пытается залезть слишком высоко, – и так мы дошли до входа в наше отделение. Там двери открываются сами. И тогда я прикоснулся к ее руке – даже, точнее, скользнул по ее руке – и сказал: если вам нужен внимательный слушатель, Лиат, то я к вашим услугам.

Спасибо, ответила она и посмотрела на меня с благодарностью, с доверием. И снова сказала: спасибо. И еще: что бы я без вас делала.

* * *

И все равно я никак не ожидал, что в тот же вечер она придет ко мне домой.

* * *

Я думал, что в дверь стучатся дети, которые собирают пожертвования для какого-нибудь фонда.

Кроме сборщиков пожертвований, никто не стучался ко мне в последние месяцы, после того как Нива умерла.

Друзья звонили время от времени, но не заходили. Может быть, ждали, что я сам их приглашу. Или боялись, что моя тоска окажется заразной. А может, они любили встречаться с нами больше из-за Нивы, чем из-за меня.

Я открыл дверь – на пороге стояла Лиат. Теперь было видно, что она плакала. Ее всегдашний легкий макияж размазался в уголках глаз, на щеках блестели слезы, а в руке она держала стетоскоп.

– Вы забыли его в отделении, – сказала она. – Я видела в расписании, что завтра вы в поликлинике, так что…

– Спасибо. – Я взял у нее из рук стетоскоп. – Что бы я делал без вас, доктор Бен Абу.

Она улыбнулась и сказала: ладно. Так говорят, когда прощаются, собираются развернуться и уйти, но она не развернулась:

– Не хочу вам всем мешать…

– Я тут один, – ответил я.

– «Настоящие люди почти всегда одиноки»[88], – сказала она.

– Так и есть. – Я улыбнулся, чтобы она поняла, что я узнал цитату из «Дюны», и добавил: – Если… хотите, заходите, доктор Бен Абу.

– Точно? – спросила она и заправила прядь волос за ухо.

– Конечно, – сказал я, – конечно. – И удивился: откуда у нее мой адрес? А потом вспомнил: из списка контактов сотрудников, который висит у нас около канцелярии. И вдруг смутился: она привыкла видеть меня в белом халате, а теперь я в домашней одежде – просто старик в спортивном костюме и в тапках, с веснушками на щеках.

Она прошла в квартиру и оглядела гостиную.

– Вау, – произнесла она. – Сколько пластинок.

– Да, – гордо ответил я. – Это… коллекция, которую мы с Нивой долго собирали.

Она встала рядом с одной из полок и принялась перебирать пластинки.

– Довольно разнородная коллекция, – признался я. – Мы оба любим…

– И Шуберта, и Дуду Тасса.

– Приятно, что вы помните.

– В нашей профессии важна хорошая память, разве нет?

– Нива предпочитает… она всегда настаивала, чтобы мы слушали не только музыку, знакомую нам с юности, она все время… всегда искала новые голоса.

– Это она? – Лиат встала перед фотографией, которая висела у телевизора.

– Да.

– Интересная женщина.

– Согласен.

– У нее глаза смеялись… смеются.

– Да.

– А где вы познакомились? Ничего, что я спрашиваю?

– Мы учились вместе.

– А, она тоже врач?

– Нет. После учебы она устроилась в фармацевтическую компанию. Она говорила, что условия в ординатуре – это рабство и никто не обязан соглашаться на такое издевательство.

– Вау. Она опередила свое время.

– А кроме того, она хотела разрабатывать лекарства, а не прописывать их.

– Ясно.

– Скажите, Лиат, вы… может, хотите что-нибудь выпить? Чай? Кофе?

– А у вас нет алкоголя?

– Э-э-э… да… конечно… Что бы вы хотели? Нет, подождите. Давайте я лучше сам угадаю. Кампари с грейпфрутовым соком?

Она села на диван, а я пошел готовить коктейли. И заметил, что моя походка легче, чем обычно. Ископаемое возвращается к жизни…

Я вернулся с двумя высокими бокалами: один для нее, один для меня. Но она выпила свой практически залпом, поэтому я отдал ей и мой тоже. И пошел приготовить еще два.

– Извините, – сказала она со смущенной улыбкой, когда я вернулся, и снова заправила прядь волос за ухо. – Мне это было нужно.

Я сел на диван. Как можно дальше от нее.

– Может, расскажете, что произошло? – спросил я, делая вид, будто не знаю, что произошло.

Она долго пила коктейль из второго бокала, а потом заговорила… Билеты в «Заппу». Помощь с презентацией. Квартира в высотке. Признания в любви. Разговоры об общих детях. Даже о том, как они будут выглядеть. И главное, внутренний голос все время шептал ей, что нельзя отдавать доктору Денкеру свое сердце. Были и странные сообщения («но это только между нами, ладно?»). Какая-то женщина посылала ей с незнакомого номера эсэмэски. Пыталась предостеречь. Писала, что доктор Денкер токсичный человек. Что бы сделала любая нормальная девушка, если бы получила такое сообщение? Побеспокоилась за себя. Тормознула роман. Но не она. Она чокнутая. Ее привлекают только мужчины, которые причиняют ей зло. Так было всегда. Может быть, потому, что ее отец умер, когда ей было четырнадцать. А может, это тут ни при чем. Наверное, вместо медицины ей надо было пойти на психологию, чтобы понять себя. Но что толку-то понимать, если ничего нельзя изменить? Не согласны, доктор Каро?

– Вы можете называть меня Ашером.

– Не согласны, Ашер?

Я молчал. Чувствовалось, что сейчас мое мнение ей не особенно нужно. Потом я встал, подошел к полке, где у нас стояли пластинки с классикой, вытащил пластинку с сонатами Шуберта в исполнении Раду Лупу[89], положил на проигрыватель и поставил иголку на третью дорожку. Тем временем Лиат опустошила и мой бокал.

Послышались первые звуки сонаты № 664 ля мажор, и в глазах у нее загорелся огонек:

– А это не то?..

– Это то, – ответил я и сел.

Мы слушали музыку. Она с закрытыми глазами. А я с открытыми, я смотрел на ее закрытые глаза.

– Как прекрасно, – сказала она, когда соната закончилась. Теперь Лиат смотрела на меня, и в уголках ее глаз дрожали слезы.

– Чистое удовольствие.

– Музыка как будто… включает наши самые… сокровенные чувства. Разве нет, Ашер?

– Именно так, Лиат.

– Может, бросим все и откроем вместе стартап, будем лечить музыкой?

– А это идея! – сказал я с интонацией «Бледнолицего следопыта»[90]. И поскольку Лиат не улыбнулась в ответ, я понял, что этого скетча она не знает.

– Я… так устала, Ашер. – Ее голос вдруг стал еле слышен, а голова запрокинулась назад. – Усталость просто… просто… огромная. Ничего, если я на секунду закрою глаза?

– Конечно, – сказал я. – Только подождите секундочку, я принесу вам подушку. Чтобы было удобнее.

Я пошел в комнату Яэлы и вернулся с подушкой. Взбил ее и протянул Лиат. Она положила ее себе на колени и закрыла глаза, а потом сняла кроссовки, распустила волосы, вытянулась во весь рост на диване и легла головой на подушку.

Ее светлые волосы рассыпались, как раскрытый веер. И как будто просили, чтобы их погладили.

– Ой, Ашер… – Она на мгновение приоткрыла глаза. На фоне распущенных волос ее лицо выглядело бледным. – Извините, мне неудобно перед вами. Просто у меня… вдруг немного закружилась голова. Видимо, из-за кампари. Я только полежу несколько минут – и пойду.

– Все нормально, чувствуйте себя как дома, – сказал я и вышел принести ей одеяло.

В нашем доме я был «мастером одеял». Асаф и Яэла, когда были маленькие, всегда просили, чтобы «папа нас накрыл», и я разработал целую технику: надо было взмахнуть одеялом, потом медленно и постепенно его опустить, и тогда оно мягко накрывало ребенка, а потом я поправлял краешек одеяла у него на шее и гладил по голове, ото лба к затылку. Дважды.

Сейчас я сделал так же. Взмахнул, опустил, подоткнул, а затем моя рука будто сама собой потянулась погладить Лиат по голове.

Кажется, когда я первый раз ее погладил, она сказала: приятно. Я не уверен на сто процентов, что она сказала именно это, потому что голос у нее был очень тихий. А глаза были закрыты. Но она не отвернулась и не дала мне понять, что ей неприятно. Поэтому я погладил еще раз.

И тогда она резко подвинулась. Может быть, во сне. А может, нет. Это было так неожиданно, что моя рука соскользнула с ее головы туда, где начинается вырез блузки, чуть ниже ключицы. И мне кажется, ну, то есть может такое быть, что мизинцем я слегка дотронулся до ее груди.

Я тут же убрал руку.

Но она открыла глаза, вскочила как ужаленная и резко сказала:

– Зачем вы это сделали?

И потом:

– Вы что вообще?

И еще:

– Поверить не могу, я думала, что…

– Это по ошибке, – попытался я объяснить.

– Да, конечно, – она пронзительно посмотрела на меня. – Скажите правду, доктор Каро, почему вы так милы со мной? Почему вы пристально следите за мной с тех пор, как я пришла в отделение? Почему вы говорите со мной не так, как со всеми остальными ординаторами?

– Не знаю, – честно ответил я.

– Ну понятно. Понятно, что вы не знаете.

Лиат улыбнулась – эта горькая улыбка была больше похожа на гримасу – и сдернула со спинки дивана свою сумку, так что от слишком резкого движения та упала на пол. Лиат нагнулась, чтобы поднять кошелек, темные очки и упаковку нурофена, которые выпали из сумки, сунула их обратно и пошла к двери…

– Подождите, Лиат. – Я схватил ее за руку.

– Не трогайте меня, – сказала она.

– Пожалуйста, не надо так, – упорствовал я. – Вы много выпили. Давайте я хотя бы довезу вас до дома.

– Я сказала, не трогайте меня, – огрызнулась она. Вышла на лестницу. И с грохотом захлопнула за собой дверь.

* * *

Я боялся, что произойдет авария. Представлял себе аварию на Аялоне. На проспекте Намира[91]. На перекрестке Азриэли[92]. Представлял себе искореженную, горящую машину. Представлял, как мне позвонит старшая медсестра. Представлял похороны. Снова и снова. Я ходил по гостиной из угла в угол, как детектив, пытающийся раскрыть преступление, которое сам же и совершил. Я пошел в кухню, достал из аптечки таблетку успокоительного, принял ее. Но продолжал волноваться. Есть ситуации, когда успокоительное не помогает. Я вернулся в гостиную. Прикоснулся к дивану, который все еще хранил тепло ее тела. На подушке остался ее волос. Светлый, медового цвета. Я поднял его и потеребил подушечками пальцев. А потом зажал двумя большими пальцами, как делал когда-то с травинками, чтобы извлечь из них трубный звук – это радовало детей в садике у Яэлы, а потом и у Асафа, и поэтому Яэла и Асаф хотели, чтобы именно я их провожал и встречал, а не Нива…

Я подул на волос, поднес его к носу. Вдохнул. Мне показалось, что я ощутил запах Лиат. Я пошел на кухню, взял полиэтиленовый пакетик – в такие я упаковывал бутерброды, которые каждое утро готовил для Нивы на работу, – раскрыл его и очень осторожно положил туда волос. Без всякого намерения пользоваться им как уликой. С чего бы. Откуда мне было знать. Я просто хотел, чтобы у меня осталось что-нибудь на память о ней. На случай, если произойдет авария на Аялоне. Или на проспекте Намира. Или на перекрестке Азриэли. На случай, если ее машина вылетит с полосы. Или въедет в стену. Или поедет на перекрестке на красный свет, наперерез грузовику. Одна картинка сменяла другую, в конце концов я больше не мог это терпеть и отправил ей сообщение.

Дорогая Лиат, прошу прощения, если обидел Вас.

Буду Вам признателен, если Вы напишете, что благополучно добрались до дома. Я беспокоюсь за Вас.

Но я так волновался, что не обратил внимания, что отправляю сообщение с телефона Нивы, а не со своего.

* * *

Ран Шпицер был нашим однокурсником. Он даже находился вместе с нами в общаге, в комнате Михаль Дворецки, когда Нива решила, что мы будем слушать «King Crimson», и громче всех одобрял ее выбор.

Вообще, Ран Шпицер был выскочкой. Посередине лекции он всегда поднимал руку и задавал вопрос, цель которого заключалась не в том, чтобы прояснить что-нибудь, а в том, чтобы сообщить всем, что Ран Шпицер пришел сегодня на пары.

А на пары он приходил не всегда. На экзаменах обычно списывал. Письменные работы покупал у студентов с последних курсов, а время проводил на тусовках в Тель-Авиве, потому что «этот Иерусалим вымер уже две тысячи лет назад. Как вы можете вообще любить его, как?».

За глаза его называли Ран Говорун. И говорили: да кто даст ему скальпель?

Поэтому не сказать чтобы мы удивились, когда узнали, что во время ординатуры он учился в университете на «менеджера в сфере здравоохранения», а окончив курс – посвятил себя управленческой карьере; там благодаря своей словоохотливости и способности понимать, где сосредоточена сила, он получал повышение за повышением и год назад стал главврачом больницы, где работаю я.

«Ашер Каро! – радостно закричал он мне в коридоре отделения через несколько дней после своего назначения и, пожимая мне руку, добавил: – Кто бы мог поверить?» И смерил меня надменным взглядом, который как бы говорил: кто бы мог поверить, что когда-нибудь твоя судьба будет зависеть от меня, я буду принимать решения о твоем профессиональном будущем и одним росчерком пера смогу снизить тебе зарплату и ставку.

А вот на трауре по Ниве Ран меня удивил. Он не ограничился протокольным визитом, пришел дважды. И каждый раз приносил какое-нибудь домашнее блюдо, которое приготовила его жена. И интересовался тем, как живут Яэла и Асаф. Интересовался по-настоящему, а не просто для галочки. Каждый раз сидел в гостиной больше часа и слушал больше, чем говорил. А если говорил, то не о себе и не о своих достижениях, а о Ниве. Ваша мама, сказал он Асафу и Яэле, была самой яркой девушкой на нашем курсе. В ней было такое, что ли, благородство. Не мне вам рассказывать. Мы все были в нее немного влюблены. Но она еще на третьем курсе выбрала вашего папу – и все. Ни у кого другого не было шансов.

Когда в конце второго визита я провожал его до двери, он положил руку мне на плечо и сказал интимным тоном, совершенно не таким, каким разговаривал с журналистами: все, что тебе нужно, Ашер. Если нужен отпуск, если нужна помощь – какая угодно, – обращайся ко мне без колебаний.

Я сказал спасибо. И действительно чувствовал благодарность. И удивлялся: впервые за долгие годы оказалось, что Ран Говорун бывает другим.

* * *

Через три дня после инцидента с Лиат меня вызвали на встречу с ним.

Я не связал два этих события. Мне не пришло в голову, что одно может иметь отношение к другому.

На следующий день после того, как Лиат пришла ко мне домой, у меня был прием в поликлинике, и так вышло, что мы с ней не встретились. Через день я не видел ее на утренней конференции, а от нашей главной сплетницы узнал, что она почувствовала себя плохо во время смены, но все равно лечила больных, зато потом получила особое разрешение не оставаться на конференцию. Статистику доктора Денкера пополнил еще один случай – он бросил ординаторшу, не без злорадства добавила главная сплетница.

Мне не хватало Лиат у прилавка с кофе. Очень не хватало. Я беспокоился, как она там. С другой стороны, ее отсутствие, которое продолжалось и в последующие дни, принесло мне облегчение. Я не знал, как поведу себя, когда мы встретимся: опущу взгляд, как виноватый? Или, наоборот, буду смотреть ей в глаза и объяснять, что просто погладил ее по голове, не имея в виду ничего лишнего, и что эсэмэски, которые я ей посылал в последние месяцы, были только проявлением заботы?

Только один раз за все эти месяцы, что мы работали вместе, мне довелось видеть Лиат в гневе. Она сердилась на хирурга, который, как ей казалось, намеренно не подходит к ее больному, и эта сцена выглядела очень впечатляюще. Если я начну ей объяснять ситуацию, она будет смотреть на меня таким же свирепым взглядом и говорить таким же резким и ранящим тоном?

Вечерами я сидел и сочинял эсэмэски ей.

Извините, что обидел Вас, – писал я ей.

Грейпфрутовый сок теряет во вкусе, когда пьешь его один, – писал я ей.

Когда Нива была в армии, ее командир заперся с ней в штабе, – писал я ей. – Тот, кто видел, как женщина живет под грузом такого опыта, никогда не сможет… понимаете?

Из этих эсэмэсок я не отослал ни одной. Боялся ответа Лиат. И не меньше боялся, что она не ответит.

Снова и снова я восстанавливал в памяти то, что случилось в те секунды, когда я стоял у дивана: накрыл ее одеялом, подоткнул его, протянул руку погладить ее по голове, она внезапно передвинулась… и снова и снова терзался вопросом: рука, которая соскользнула близко к вырезу ее блузки, – она хотела туда соскользнуть?

Нет, снова и снова отвечал я себе. В те мгновения я не чувствовал возбуждения. Я не мечтал о том, как бы затащить ее в постель. Напротив. Я был спокоен. Как будто все происходящее – вот она легла на диван, положила голову на подушку, я взмахнул одеялом, прикоснулся к ней – было идеально. Как будто лучше и не может быть. И хуже не может.

Я надеялся, что, когда Лиат немного отдохнет, ее гнев ослабнет, она поймет, что у меня действительно были чистые намерения, и мы возобновим наши регулярные встречи у кофейного прилавка.

* * *

– Закройте за собой дверь, – попросил Ран Шпицер. Тоном, который ничего хорошего не предвещал. После чего нажал на потайную кнопку и попросил свою секретаршу не переводить к нему звонки.

Но и тогда я не мог предположить, какая разыграется буря. Я думал, что он хочет выпроводить меня на раннюю пенсию, скорее всего, из-за необходимости сокращений – о, этот меч занесен и над нами, как и над всей системой здравоохранения.

– Ашер, Ашер, – вздохнул он, – ты ставишь меня в очень неприятное положение.

Рыбки в его знаменитом аквариуме застыли без движения.

– В чем дело? – Я наклонился вперед, не вставая со стула.

Он бросил на меня взгляд «неужели ты в самом деле веришь, что я верю, что ты не знаешь, в чем дело», потом вытащил из ящика стола трубку, раскурил ее – в нарушение всех правил, запрещающих курение на территории больницы, – затянулся и только после этого указал на единственный лист бумаги, который лежал на его огромном пустом столе.

– Против тебя подали жалобу на домогательства, – сказал он. – Подпись – Лиат Бен Абу. Она ординатор в вашем отделении, вы работаете вместе. До сих пор все верно?

– Верно.

– По ее словам, вы «встретились наедине у тебя дома», ты «приготовил ей алкогольный напиток», а потом «дотронулся до нее в интимных местах против ее желания». Ты согласен с этим описанием?

– Это не вся правда.

– Она не приходила к тебе домой?

– Приходила.

– А что из ее рассказа не соответствует действительности?

– Дело было не совсем так…

– О’кей. Мы к этому еще вернемся. А что насчет эсэмэсок?

– Каких эсэмэсок?

– Тут скриншот: эсэмэски, которые, по ее утверждению, ты послал ей с незнакомого номера телефона. Среди прочего, ты написал, что она красивая, и оклеветал другого врача из вашего отделения, чтобы убедить ее не видеться с ним. Это ты тоже будешь отрицать?

– Я ничего не отрицаю. Я действительно отправил ей эти эсэмэски с телефона Нивы. Но я и не думал приставать к ней.

– А что ты думал делать?

Я молчал. Не знал, как сказать. Одна из рыбок в аквариуме уставилась на меня обвиняющим взглядом.

Ран Шпицер снова затянулся трубкой и сказал: Ашер, Ашер. И замолчал. И снова заговорил: между нами, я понимаю тебя. Нива умерла. Ты совсем один. Я видел фотографию автора жалобы. Некрасивой девушку не назовешь. Я могу понять, что такая, как она, могла вскружить тебе голову. Но времена изменились, Ашер, времена изменились. Когда-то можно было такие вещи замести под ковер. Сегодня она напишет об этом один пост в «Фейсбуке» – и тебе конец. И тебе, и больнице. Понимаешь?

Он прервался и подождал, пока я кивну в ответ.

Я не стал кивать. Почувствовал, что кивок будет истолкован как согласие с теорией, которую он излагал. И тогда он вдруг наклонился вперед и заговорил на пол-октавы выше:

– Кажется, ты не понимаешь, что происходит, Ашер. Вот этой встречи вообще не должно было быть. Точнее, должно было быть так. С нами должен был сидеть юрисконсульт, он записывал бы каждое слово, которое мы произносим. Поскольку мы знакомы и поскольку я очень симпатизировал Ниве, светлая ей память, я решил подкорректировать правила и, пока колеса бюрократической машины не начали вращаться, встретиться с тобой с глазу на глаз и выслушать твою версию. Посмотреть, есть ли способ выпутаться. Ты понимаешь, что она попросила отпуск за свой счет? Ты понимаешь, в какую передрягу ты нас вовлек? Минимум, на который я рассчитываю, – это твоя искренность.

– Я говорю искренне.

– Так что произошло? Как ты объяснишь то, что она описывает? Встреча у тебя дома? Эсэмэски? То, что ты дотронулся до ее груди?

– Это не… Все это не… – начал я и осекся. Мне не хватало слов.

Ран Шпицер смотрел на меня взглядом «я весь внимание».

– Это не было то, что делает мужчина из интереса к женщине, – сказал я наконец.

Он вздохнул:

– А из чего же еще, Ашер? Я не понимаю.

– Из… более… отеческих чувств.

– Отеческих? – повторил за мной Ран Шпицер, словно не был уверен, что расслышал правильно.

– Да, – сказал я.

* * *

Когда я уходил из кабинета Рана Шпицера, меня провожали взглядом три его секретарши. Мне показалось, что они смотрят на меня презрительно. Как будто уже все знают.

Я шел по коридорам, по которым ходил уже тысячи раз, и вдруг они показались мне враждебными. Картинки на стенках – цветы, растущие в Израиле, и горы-тысячники – будто дразнили меня своей красотой. Было впечатление, что таблички с надписью «Выход» указывают направление именно мне. Как будто выгоняют из больницы лично меня. С другого конца коридора быстрыми шагами навстречу мне шел врач из онкологического отделения, один из тех, кто лечил Ниву. Когда дошел до меня, остановился. Как дела, доктор Каро, спросил он. Остается только рыдать, хотел сказать я, но вместо этого ответил так, как в последний год отвечаю постоянно: тяжело, но стабильно, – и пошел дальше. Чтобы, не дай бог, между нами не завязался разговор.

Слово «отеческий», которое я сам произнес, точнее, которое у меня вырвалось, отдавалось у меня в голове эхом, будто на моей внутренней пластинке на том месте оказалась царапина. Отечески. Отечески. Отечески. Отечески.

Пока я шел по коридору, который становился все длиннее, словно соединял не два отделения, а две части жизни, я представлял себе разговор, который сейчас произошел бы между мной и Нивой.

Я представлял себе, как сказал бы, что надеюсь, она знает – кроме нее, у меня никого нет. Надеюсь, она доверяет мне, верит, что я не стал бы навязывать себя никакой женщине.

Я представлял себе, что прошу прощения за переполох, который устроил ей там, наверху.

Я представлял себе, как говорю ей, что, может быть… то есть я подумал, что есть вероятность… хотя она и очень мала… но все же…

И представлял, как рассказываю ей…

И представлял, что Нива улыбается: мол, да ладно, – улыбается только губами, эта еле заметная улыбка у нее обычно была зарезервирована для помпезных речей премьер-министра или отмазок, которые придумывал Асаф, чтобы не пойти в школу, – и говорит: ой, да ладно, Ашер-Чего-Я-Ужасался, какая уж там вероятность.

* * *

Ашер-Чего-Я-Ужасался. Так все время, пока мы были вместе, она любя называла меня всякий раз, когда я опасался того, что должно было случиться[93]. Всякий раз, когда я, будучи ординатором, боялся, что в свою смену допустил фатальную ошибку, которая приведет к катастрофе. Всякий раз, когда Асаф, переживая кризис, закрывался в своей комнате на несколько часов. Всякий раз, когда я ночью просыпался от своих суэцких кошмаров, если в вечерних новостях эксперты по безопасности говорили, что есть признаки надвигающейся войны.

– Уж постигло меня, чего я ужасался, – говорила она и льнула ко мне, гладила мое колотящееся сердце через грудную клетку и шептала: – Все будет хорошо, Ашер-Чего-Я-Ужасался. Ты слишком волнуешься.

* * *

В адвокатской конторе, куда Ран Шпицер порекомендовал мне обратиться, чтобы я пришел на заседание комиссии подготовленным, напротив зала ожидания была переговорная. Стены ее в нижней части были стеклянные, и мне было не только видно ботинки и брюки заседающих, но и, к моему изумлению, слышно, что они говорят. И это мне не понравилось. Что, если и меня будет слышно здесь, когда я окажусь там? Они говорили о каком-то соглашении признания вины: если я правильно понял, цель была в том, чтобы вытащить клиента из-под ареста. Они раз за разом повторяли «арест» – и каждый раз по спине у меня пробегала дрожь.

Через минуту из комнаты вышел молодой человек, пожал мне руку и извинился, что заставил ждать.

К счастью, он не стал приглашать меня в переговорную, а повел по длинному коридору в дальнюю комнату.

Пока мы шли, я подумал: он слишком молод. Даже моложе Яэлы.

А потом сказал себе: в твоем возрасте все кажутся слишком молодыми.

Он сел за стол и предложил мне сесть напротив. За ним, на стене, висели дипломы в коричневых рамках. Среди профессиональных дипломов был и один совсем другого рода – с «курса шкиперов».

Он поинтересовался, когда именно будет заседание комиссии, и попросил, чтобы я рассказал ему своими словами, как развивались события.

Я рассказал. Время от времени он прерывал меня, чтобы уточнить какую-нибудь деталь.

И хотя его вопросы были нейтральными, а кивал он почти с эмпатией, я слушал самого себя с недоверием. Казался сам себе подозрительным.

Только под конец я рассказал ему о том, что мне пришло в голову. Но оговорился: мол, вероятность невысока. Даже очень низка.

– Если есть возможность, вам нужно это выяснить, – сказал он. И погладил свой галстук: сверху вниз.

– Для какой надобности?

– В смысле – «для какой надобности»? – Уголки его губ слегка искривились в улыбке, и я не понял, что показалось ему смешным: моя манера изъясняться или суть вопроса. – Комиссия будет выбирать из двух объяснений. Согласно первому, вы – старый сладострастник, который не может сдерживать свои инстинкты, а согласно второму – заслуженный врач, уважаемый сотрудник, и ваша отеческая забота о молодой женщине-ординаторе, ровеснице вашей дочери, просто была неверно истолкована. И очевидно, что если анализ докажет, что…

– Понятно.

– Это вообще можно выяснить? Разве для этого не нужен образец ее слюны?

– Волоска тоже может хватить.

* * *

Иногда, когда мы с Нивой сидели в каком-нибудь ресторане, к нам вдруг подходил официант с бутылкой дорогого вина, которого мы не заказывали, и объяснял: люди, сидящие вон за тем столиком, попросили меня подать вам самое лучшее вино из того, что у нас есть.

И, бросив взгляд на тот столик, мы видели, как через весь зал ресторана люди машут нам руками или складывают руки перед грудью в знак благодарности; часто они вставали и шли к нам, охватывали мою ладонь своими, рассказывали Ниве, что моя постановка диагноза или назначение спасли их жизнь или жизнь их любимых и что они никогда не забудут, как тепло и по-человечески я с ними обходился.

Я ценил эти моменты и особенно был рад, когда при этом присутствовали Яэла и Асаф. У нас дома тон задавала Нива – а тут вдруг мне представлялась возможность показать детям, что во внешнем мире их отец тоже чего-то стоит.

Они реагировали по-разному. Яэла смотрела на растроганных людей, которые подходили к нам, с интересом – а Асаф растерянно опускал глаза. Я бывал до крайности смущен: наклонял голову, как люди часто делают, когда слышат комплимент, нервно потирал подушечки пальцев и бормотал: спасибо, спасибо от всего сердца, ну честное слово, вы преувеличиваете, я просто делал свою работу.

* * *

Три-четыре года назад я вылечил мать Аароны Эльбаз. Она поступила с болями в животе. Внешний осмотр ничего не выявил, и, если бы не я, ее бы, скорее всего, уже не было с нами. (Я назначил ей анализ крови на газовый состав и лактат, обнаружив таким образом тромб, который частично перекрывал один сосуд в кишечнике, и экстренно отправил на операцию.)

Пока мы ждали, что она проснется от наркоза, Аарона рассказала о фирме, которую создала, – «Дженетикс». Она дает клиентам возможность выяснить их этническое происхождение и найти других клиентов с похожим набором генов. Помню, как она сказала мне: «Сами того не ожидая, мы стали программой „Жди меня“». И еще я помню, что она отметила: у многих людей обнаруживаются «родственники-сюрпризы» – единокровные братья и сестры и неожиданные кузены, которых не было в официальном семейном древе.

Потом я видел ее имя в «The Marker» – писали, что она успешно продала акции «Дженетикс» на Уолл-стрит. Ссылка внизу заметки вела к личной истории корреспондента, который сделал анализы в «Дженетикс» – и, к своему изумлению, обнаружил, что, кроме польских корней, у него есть монгольские, аж 18 процентов! Что же это: у бабки моей прабабки был роман с галантным монгольским всадником, вопрошал корреспондент, а в конце написал: моя семья никак не может успокоиться.

Я позвонил Аароне Эльбаз. Ответил ее секретарь. Я оставил сообщение, что ее разыскивает доктор Каро. Пошел на кухню, взял влажную тряпочку, стал доставать с полки одну пластинку за другой, стирать пыль с конвертов и ставить обратно на полку. Я подумал: пока еще можно все отменить. А потом: нет, уже нельзя. Стоит зародиться сомнению – и человек хочет определенности. Я подумал еще: а как же все эти ночи, когда ты лежал в постели без сна и представлял: не идет ли сейчас по какой-нибудь улице твой третий ребенок, освещают ли фонари ему дорогу во тьме…

Тут мне перезвонила Аарона Эльбаз. Выразила соболезнования в связи с кончиной Нивы. Извинилась, что не пришла на шиву. Я спросил, как дела у ее мамы. Она ответила: благодаря вам, доктор Каро, гораздо лучше. Я сказал: мне нужна ваша помощь, это для одного моего друга, конфиденциально. Она спросила, в чем дело, – и я ей рассказал. В общих чертах. Она сказала: для вас – хоть полцарства, доктор Каро, но мне очень поможет, если вы сможете достать образец слюны этой девушки. Я сказал, что сейчас это невозможно, и она ответила: «Дженетикс» выдает заключения только на основе анализов крови и слюны, а значит, придется найти какого-нибудь судмедэксперта или ученого, который согласится извлечь для нас ДНК из волоса. А потом спросила: насколько это важно для ва… вашего друга? Я ответил: крайне важно. И тогда она сказала: хорошо, принесите мне ее волос и образцы его крови и слюны, а я сделаю что смогу, но учтите, что это может занять несколько дней.

* * *

В эти несколько дней в ожидании звонка от Аароны Эльбаз я продолжал ходить на работу. Осматривал больных. Ставил диагнозы. Рекомендовал лечение. Особенно меня затронула история Йоны, мужчины восьмидесяти пяти лет с кардиостимулятором, в абсолютно здравом уме. У него было нарушено кровоснабжение в правой ноге, и пришлось удалить ему на этой ноге все пальцы, но после ампутации начались осложнения: появились одышка, сильные боли, поднялась температура. Мне было очевидно, что процесс распространился выше и нужна новая операция, однако хирурги опасались идти на это, потому что его сердце могло не выдержать общего наркоза. Мы с ним приняли решение вместе. Мой голос не дрожал. Я не пытался отвлечься. Я ходил от одной койки к другой, к третьей…

Лиат в отделение не вернулась. Рабочие дни, которые она пропустила, всё накапливались, и наша главная сплетница уже стала рассказывать, что Лиат попросила отпуск за свой счет «по личным обстоятельствам», и при этом цедила в воротник халата, что настанет день, когда доктор Денкер заплатит за все свои издевательства над женщинами. Это вернется к нему бумерангом.

Я пытался угадать, сколько времени займет у настоящей причины отсутствия Лиат путь из канцелярии Рана Говоруна до отделений больницы. Сколько времени пройдет, пока ее жалоба станет предметом разговоров в коридоре, а мое имя будет переходить из уст в уста с присказкой «кто бы мог подумать».

Когда я был дома, всякие мысли атаковали меня, как вирусы. Может быть, у меня был момент помешательства, бичевал я себя. Может быть, я полностью утратил контроль, когда она распустила волосы и легла на диван? Может быть, я нарочно уронил руку ей в декольте? А уж мизинец… Что будет, когда Яэла и Асаф узнают, в чем обвиняют их папу? Что мне делать со своим стыдом? Какие результаты анализа я бы предпочел? Чего я на самом деле жду?

В эти дни я то и дело ставил на проигрыватель пластинки – но все было не то.

Шуберт – слишком грустно.

«King Crimson» – слишком мрачно.

«Led Zeppelin» – слишком резко.

Шопен – слишком нежно.

Человек понимает, что ему по-настоящему плохо, когда ни одна мелодия не достигает его души.

Вместо музыки я следил за продвижением Роджера Федерера по турнирной таблице «Ролан Гаррос». Нива болела за него и говорила, что то, как он играет, близко к искусству. Кроме того, добавляла она, и в ее глазах загоралась та самая искорка, – он красавчик! Я смотрел, как Федерер в прямом эфире лупит по желтому мячику, и пытался ощутить тот же прилив энтузиазма, какой был у Нивы всякий раз, когда он выигрывал очко у более молодых соперников, но мне никак не удавалось избавиться от давящего ощущения, что его поражение заранее предопределено. Что однажды Федерер, как трагический герой, упрется в пределы своих возможностей, и в первую очередь это будет возраст.

Через несколько минут после того, как он выиграл в полуфинале, мне перезвонила Аарона Эльбаз.

* * *

– Я могу попросить его сделать анализ еще раз, – сказала она.

– Но вероятность ошибки мала, – сказала она.

– Или отец, или брат, – сказала она.

– В любом случае, я думаю, ваш друг будет в шоке, – сказала она.

– Передайте ему, чтобы он не спеша подумал, как поступить дальше, – сказала она.

– Это жизненно важно, – сказала она.

– Я перешлю вам то, что мне прислал исследователь, – сказала она. – Официальную бумагу от «Дженетикс» мы сможем выдать, только если будет образец крови или слюны. Если захотите сделать такой анализ – обращайтесь.

* * *

Когда врач сообщил нам, что Нива беременна, я пустился в пляс на улице.

Это случилось после двух лет неудачных попыток. Нам с ней уже становилось тесно от ощущения поражения и от негласных обвинений. Это ты виноват, из-за тебя у нас не получается. Это ты виновата, из-за тебя у нас не получается.

В глазах Нивы уже мелькало знакомое мне сомнение: такой взгляд был у женщин, которые в конце концов бросили меня. И как-то вечером, когда мы были на концерте во Дворце культуры[94], в антракте я пошел в туалет, а когда вернулся, увидел, как с ней кокетничает молодой человек симпатичнее меня. А она дарит ему улыбку, которая, как я полагал, предназначена только мне.

Так что, когда гинеколог сказал нам будничным тоном: неудивительно, что Ниву тошнит, ведь она на шестой неделе беременности, – я испытал гордость. А Нива сказала: может, еще рано радоваться, может, подождем, пока пройдем все обследования. А я сказал: радоваться надо сейчас, сейчас. И привлек ее к себе, и мы стали танцевать вальс посреди Рамат-Гана. Хотя ни один из нас не умел танцевать вальс.

* * *

Во время разговора с Аароной Эльбаз у меня закружилась голова. Как будто я стою на пороге бездны и смотрю вниз.

Я ухватился за полку с пластинками, и в голове у меня вихрем закружились обрывки фраз. Вероятность ошибки. Отец или брат. Кому рассказать. Рассказывать ли. Ли. Лиат. Теперь я все понимаю. Теперь я ничего не понимаю. Жизненно важно. Яэла. Асаф. Нива. Слышишь? Дочка. Которая обвиняет меня в домогательствах. Мама, слышишь? У тебя есть еще одна внучка. Комиссия. Жизненно важно. Что делать. Что делать. Что делать.

Из последних сил я добрался до дивана и рухнул на него. На тот самый проклятый диван.

* * *

Наутро адвокат-и-шкипер прислал мне сообщение: «Есть какие-нибудь новости?» А поскольку я не ответил сразу, он прислал еще одно: «Напоминаю Вам, что заседание комиссии – через три дня. Важно, чтобы мы все выяснили раньше».

Я знал, что он набросится на результаты анализа, как на богатую добычу, и именно поэтому пока не стал ему сообщать.

Я осматривал больных. Ставил диагнозы. Рекомендовал лечение. Ночью у Йоны в левой ноге началась гангрена, пальцы стопы посинели. Теперь оставался единственный шанс спасти ему жизнь – ампутировать обе ноги. Захочет ли он жить с сильными болями[95] и без обеих ног? Самого Йону уже не спросишь, он впал в кому. Физиотерапевт оценила его шансы на восстановление, социальный работник подсчитала, хватит ли ему на это денег, но решение надо было принимать мне. Я принял и это решение, и другие – по всем вопросам, которые стояли передо мной в ту смену. Мой голос не дрожал. Я не пытался отвлечься. Я ходил от одной койки к другой, к третьей… Но весь день я не мог отделаться от ощущения, что все уже знают о жалобе, которую подала на меня Лиат. Я видел – или мне казалось, что видел, – едва заметное отторжение в глазах медсестер и ординаторов и смесь легкого испуга и злорадства в глазах старших врачей. Автоматические двери открывались передо мной на секунду позже. Как будто колебались: узнавать меня или нет. Старшая медсестра не ответила, когда я попросил ее рассказать об одном из больных. Я обратился к ней – а она не ответила. Это я тоже расценил как симптом понижения моего статуса, а все из-за того, что все знают: мое время прошло.

Я вспомнил, как когда-то мой сосед по парте в гимназии[96] обвинил меня в том, что я украл у него из кошелька пятьдесят лир. Весь класс легко поверил, что мальчик, мама которого убирает дома в этом районе, – вор, и я убежал в туалет и заперся там с книжкой («Дюной»), хотя на самом деле хотел – и должен был – встать перед ними всеми и прокричать правду: это не я! Почему вдруг я? Я не вор!

В этот раз я тоже хотел стукнуть по столу и закричать, чтобы вся больница слышала: я не изменял![97] Не домогался! Не имел ничего такого в виду! Вместо этого я сжал кулаки, занялся лечением больных и утешался тем, что уж они, по крайней мере, еще ничего не знают.

Вечером, дома, я вытащил фотоальбомы и снова и снова сравнивал фотографии Яэлы и Асафа в разные годы с фотографиями Лиат на ее странице в «Фейсбуке».

Ее улыбка была похожа на улыбку Асафа на некоторых фотографиях. Нельзя было этого не видеть. Сходство в том, какие складочки и ямочки появляются при улыбке. И в цвете глаз – самый светлый оттенок карего: чуть светлее – и это будет уже зеленый.

Ее нос был похож на нос Яэлы. Заметный. Почти орлиный.

И сильно выпирающие ключицы.

Ее смуглая кожа была того же оттенка, что и моя. И высокий лоб, линия роста волос в форме буквы М, густые брови, небольшой изгиб нижней губы: мне он придает недовольный вид, а ей – выражение легкой самоиронии.

Но в кого она такая стройная, удивился я. Уж точно не в меня. Может, в мать?

Как-то раз за кофейным прилавком Лиат упомянула, что ее мать – оптометрист. Я искал на карьерном сайте женщину-оптометриста по фамилии Бен Абу и нашел трех. Одна в Димоне. Одна в Рамат-Гане. И одна в Тель-Авиве, которая в рекламном тексте о себе с гордостью сообщала, что она по совместительству окулист. Я не детектив, но тридцать пять лет работы в терапевтическом отделении научили меня исключать невозможные сценарии. Я исключил вариант с Димоной, потому что Лиат принадлежит к тому поколению, которое предпочитает во время учебы жить с родителями, чтобы сэкономить, и, если бы она жила в Димоне, она бы, скорее всего, пошла учиться медицине в Университет имени Бен-Гуриона[98]. Я отверг и вариант с Тель-Авивом: если бы мама Лиат была дипломированным врачом, Лиат, скорее всего, упомянула бы это в разговоре. Поэтому я позвонил – сердце бешено билось – в отделение «Кешер айн»[99] в Рамат-Гане и попросил к телефону начальницу, а когда она взяла трубку, задал вопрос, она ли мать Лиат Бен Абу.

– Кто это говорит? – спросила она подозрительно.

Я представился.

– Мне нечего сказать вам, доктор, – процедила она, явно собираясь положить трубку.

Но я успел выпалить:

– Я звоню по поводу биоматериала, который вы получили из банка спермы.

– Даже не догадываюсь, о чем вы, – ответила она. Но по небольшой, почти незаметной дрожи в ее голосе я понял, что как раз догадывается.

– Госпожа Бен Абу, – предложил я. – Давайте встретимся.

* * *

В Раанане[100] есть кафе, где Нива любила проводить свои конфиденциальные деловые встречи. Когда она хотела переманить высокопоставленного сотрудника из конкурирующей фирмы или заинтересовать спонсора проектом, основную идею которого нужно было хранить в тайне, – она назначала встречи в кафе «Сальта».

Кафе «Сальта» состоит из двух частей: открытой, обращенной к улице, и потайного заднего дворика, который закрыт для посетителей днем и открывается только вечером.

Нива договорилась с владельцем кафе, что ей – и только ей – можно будет проводить встречи в заднем дворике и днем тоже, и получила в свое распоряжение стены, у которых нет ушей. Что она предложила взамен? Думаю, ничего. Она умела просить так, что отказать ей было невозможно.

* * *

Яфит Бен Абу опоздала на встречу.

Порядочно опоздала – не на пять минут.

Тогда, накануне заседания комиссии, секунды, не заполненные ничем, явно не шли мне на пользу. Если какое-то время мне нечем было заняться – меня одолевали дурные мысли. Может, она вообще не придет? А может, придет, но в компании адвоката? А может, без адвоката, но для начала даст мне пощечину?

Чтобы отвлечься от зловещих вариантов развития событий, я заставил себя встать со стула. Прошелся по дворику, положив руку на крестец, который начал побаливать после моей встречи с Раном Шпицером, рассмотрел фотографии, развешанные по стенам. Одна из них привлекла мое внимание настолько, что я остановился, чтобы взглянуть повнимательнее: тибетский – или непальский? – монах, пожилой, в красном одеянии, проходит сквозь группу детей-монахов, рассекая ее, как Красное море.

– Здравствуйте, – раздался голос позади меня.

Я обернулся.

Похожа – и не похожа. Стройная. Волосы собраны в тугой пучок. Очки в разноцветной оправе. Белая блузка на пуговицах с жестким воротником.

Мою руку, протянутую для приветствия, она проигнорировала.

– Присядем? – предложил я.

Не ответив, она села и заправила прядь волос за ухо. В точности как и та…

– Хотите чего-нибудь выпить? Или поесть? Еда здесь прекрасная.

– Что-то нет аппетита, – сказала она. В точности как и та.

– Как там Лиат? – начал я.

– Она девочка сильная, – ответила собеседница.

– Мне жа…

– Сделайте одолжение, не надо мне тут вашей жалости.

– О’кей, и тем не менее…

– Может, перейдем к делу, доктор? Вы сказали мне кое-что по телефону, верно?

Я вздохнул.

После чего положил на стол распечатку с результатами анализа из «Дженетикс».

– Это анализ Лиат, – сказал я, – а это мой. А это число показывает соответствие между…

Она взяла распечатку, посмотрела на нее несколько секунд поверх очков, а потом, пытаясь разобрать, что там написано, вдруг перевела на меня измученный взгляд:

– Как именно к вам попал ее образец для анализа?

– Когда она… была у меня в квартире, у нее выпал волос.

– Волос?

– Из одного волоса можно выделить ДНК.

– Вы хотите сказать, что сохранили ее волос?

– Да.

– Зачем это вдруг вам ее волос? Для чего?

– Я хотел… Чтобы у меня что-нибудь осталось от нее.

– Чтобы у вас «что-нибудь осталось от нее»?

– Да, я знаю, что это звучит стра…

– А почему на этой бумажке нет логотипа? Печати? Почему я должна верить, что вы ее не подделали?

– Для того чтобы получить официальный результат, нужен образец крови или слюны, госпожа Бен Абу. Но эту бумагу мне передали профессионалы, которым можно доверять, и вероятность ошибки очень мала.

Она посмотрела на эту бумагу еще немного – и швырнула ее мне. То есть не положила на стол между нами, а бросила ее мне, почти что в меня.

– Допустим, эта бумага настоящая, – сказала она с преувеличенным недоверием.

– Госпожа Бен Абу…

– И допустим, что между вашей и ее ДНК обнаружили какую-то связь.

– Пятидесятипроцентное соответствие, если точнее.

– Вы думаете, что это делает вас ее отцом?

– С генетической точки зрения это…

Она посмотрела на меня таким испепеляющим взглядом, что я осекся и не мог больше продолжать ученые объяснения. Потом она глубоко вздохнула, как девочка, которую приучили считать до десяти, прежде чем отвечать тому, кто ее бесит, и только после этого заговорила.

– У Лиат был только один отец, видите ли. Который умер, когда ей было четырнадцать лет.

– Соболезную…

– Они были очень близки.

– Понимаю.

– Нет, вы не понимаете.

– Тогда объясните.

– Чего здесь объяснять? – Ее голос сломался на слове «объяснять».

Подошел официант, принес чай, который я заказывал.

– Что-нибудь для вас? – спросил он маму Лиат. – Рассказать вам о наших фирменных блюдах?

Она резко и сильно качнула головой, давая понять: я не наслаждаться сюда пришла. А когда официант ушел, заговорила очень быстро, в ее глазах заблестели молнии – предвестницы слез.

– У него произошел инсульт, когда Лиат была дома. «Скорая помощь» приехала слишком поздно, в реанимации было слишком много пациентов, поскольку как раз тогда случился теракт; ему назначили неправильное лечение, а его, видимо, еще можно было спасти. Понимаете?

Я кивнул.

– После этого Лиат сорвалась. Перестала есть, перестала бегать, вы вообще знали, что она была чемпионкой Израиля по спортивному ориентированию?

– Да, – сказал я (и не сказал: я слежу за ее страничкой на «Фейсбуке», не могу заставить себя этого не делать).

– Это все от него, это он научил ее. Каждую субботу они вместе бегали, до ее бат-мицвы[101] они прошли всю Израильскую тропу[102].

– Это все очень…

– После его смерти она долго не могла прийти в себя. Не ходила в школу, ушла из скаутов. Каких диагнозов только ей не ставили… Дефицит внимания, нарушение обмена веществ, какой-то психиатр-идиот даже поставил пограничное расстройство личности. А ей просто требовалось время, чтобы осознать, что папа умер. Мне это было с самого начала понятно. Каждый человек переживает потерю в своем темпе…

– Это правда…

– И ей просто нужно было больше времени. Мне было ясно, что мы идем по туннелю и что я должна быть с ней, пока мы не увидим свет.

– Я…

– И как-то раз, лет в семнадцать, она встала утром и вдруг ни с того ни с сего сказала: мама, я хочу быть врачом. Чтобы с другими не произошло того, что произошло с папой. А для этого нужны хорошие оценки. И все. С тех пор дело у нее пошло. Понимаете?

– Госпожа Бен Абу…

– Она рассказывала мне о вас, кстати, знаете? Сказала, что вы единственный человек во всем отделении, кого она ценит. Что она хочет быть как вы. Что вам действительно важны больные. И от этого она была еще сильнее разочарована, когда вы сделали то, что сделали. Именно потому, что она уважала вас.

– Это недоразумение, госпожа Бен Абу.

– Недоразумение? Как это?

Я помолчал, размышляя. Подбирая слова. Мне казалось, что фраза, которую я сейчас произнесу, сможет все перевесить.

Яфит Бен Абу тоже молчала. Было такое впечатление, что поток слов, который излился из нее за последние минуты, обнаружил ее уязвимость и теперь она в смятении.

Она подозвала официанта. И попросила: если можно, стакан воды.

Он принес ей кувшин, и когда я взялся за него, чтобы налить ей, она остановила меня и сказала: я сама себе могу налить.

– Послушайте, – заговорил я, когда она сделала первый глоток, – и поступки, и жесты… – это могло быть… просто недоразумение.

– В каком смысле?

– То, какие движения сделал человек, как он прикоснулся, другой человек может истолковать не так.

– Не так истолковать?

– Ну, в смысле, намерения, которые стоят за этим движением, могут быть истолкованы неверно.

– Как это? – Она резко опустила стакан на стол, и несколько капель воды брызнули на меня.

– У меня не было намерений домогаться Лиат, госпожа Бен Абу. С того момента как мы познакомились, она вызывала у меня только одно желание – делать все, чтобы ей было хорошо. Опекать ее.

– Это вы сами для себя сочинили?

– Я ничего не сочинил, это…

– Ладно вам, доктор. Я знаю свою дочь и знаю, как она действует на мужчин. У нее был тренер по спортивному ориентированию. Инструктор по вождению. Командир в армии – мужчина моего возраста! – однажды пришел к нам домой с букетом цветов. Не думаю, чтобы Лиат делала это намеренно, просто что-то такое от нее исходит… что заводит вас.

– Это не мой случай, госпожа Бен Абу. Мое желание быть рядом с ней было… чистым. Это не было то… что делает мужчина из интереса к женщине.

– Только не говорите, что это было из отеческих чувств.

– Послушайте, госпожа Бен Абу…

– Когда она была у вас дома, вы еще понятия не имели, что между вами есть… генетическое родство… и то, что вы потом хранили ее волос, как извращенец…

– Я же объяснил вам, что…

Меня перебил звонок ее телефона. Обычно между характером человека и рингтоном на его телефоне есть какое-то соответствие. Ее рингтон меня изумил: самая легкомысленная латиноамериканская попса.

Она ответила, немного послушала и стала инструктировать свою сотрудницу, какую скидку можно предоставить клиенту. Я был впечатлен: для нее очень кстати оказался перерыв в нашей беседе, она сможет вернуть себе душевное равновесие.

А мое душевное равновесие, наоборот, пошатнулось после ее последней фразы. Я вспомнил, как поднес волос Лиат к носу и пытался вдыхать ее запах. Снова и снова. Кто так поступает?

Когда она закончила разговор с сотрудницей и снова обратилась ко мне, в ее голосе еще звучали деловые нотки.

– При всем уважении, доктор, рассказывайте все эти враки про «чтобы ей было хорошо» и «опекать» комиссии. Может, вам повезет и комиссия будет состоять только из мужчин – тогда есть шанс, что они в это поверят. Когда заседание?

– В ближайшее воскресенье.

– Секунду, только не говорите, что вы собираетесь рассказывать им о генетическом анализе…

– На самом деле, госпожа Бен Абу, именно поэтому я и хотел встретиться с вами.

* * *

Пока я озвучивал свои истинные мысли о том, чтобы раскрыть комиссии результаты генетического анализа, на губах мамы Лиат все больше обозначалась горькая улыбка. Как ты предсказуем, говорила эта улыбка. И как мерзок. Я добавил, что никто, кроме нее, пока не знает о результатах и что мне важно благо ее дочери, иначе я бы не просил ее о встрече, – и тогда эта горькая улыбка в мгновение ока превратилась в гримасу гнева, она встала, слишком энергично схватила свою сумку со спинки стула, наклонилась, чтобы поднять солнечные очки, которые выпали из сумки на пол, засунула их обратно и вылетела из дворика. Про себя я клял свой изношенный диск между позвонками L4 и L5: из-за него я не мог вскочить и догнать ее. Пока я поднялся со стула, выпрямился, прошел столько, сколько нужно, чтобы выйти из кафе на улицу, мама Лиат бен Абу успела бесследно исчезнуть.

Я вернулся на задний дворик. Налил воды из кувшина. Сказал себе: буду пить как можно медленнее, может, она успокоится и вернется.

* * *

Я выпил уже два стакана, когда зазвонил телефон.

Сначала послышался шум шоссе. Потом – ее голос. Дрожащий от гнева.

– Я не понимаю, чего именно вы ожидали, господин Каро: что я дам вам зеленый свет?

– Я не ожидал…

– Мне жаль вас разочаровывать. Но вам – красный. И кирпич. Вы уже причинили Лиат столько вреда. Так что не берите лишний грех на душу. Она не знает, что родилась от донора спермы. И ее папа не знал. Мне пришлось скрыть это от него по причинам, в которые мы сейчас не будем вдаваться. А когда он умер, ей было так тяжело, что я не решилась рисковать и открывать ей правду: это совсем выбило бы почву у нее из-под ног. Вы знаете, что она живет у меня уже неделю? Вам вообще интересно, как она? Или вам интересно только прикрыть свою задницу?

– Ну конечно…

– Она почти не встает с постели, господин Каро. Ничего не ест уже несколько дней, вчера она сказала мне, что то, что произошло, было «последней каплей», что у нее и до этого были серьезные сомнения по поводу ординатуры. А теперь она хочет все бросить и уехать в Перу. Или в Боливию. Не знаю точно. Представляете, что будет, если она узнает от комиссии – от комиссии! – что, возможно, ее папа ей вовсе не папа? Только этого ей сейчас не хватало – получить еще один удар!

– Но…

– Послушайте, – сказала она и замолчала, и мне показалось, что она снова считает до десяти, а потом заговорила другим тоном, в котором чувствовалась и нотка солидарности: – Если – ключевое слово тут «если» – эта бумажка, которую вы мне показали, чего-нибудь стоит, то… спасибо. Возможно, без вас этой… чудесной девочки не было бы на свете. Но если Лиат вам не безразлична, если вам действительно важно, чтобы Лиат было хорошо, порвите эту бумагу, доктор. Пожалуйста.

* * *

После того как мама Лиат повесила трубку, я оставался на заднем дворике еще некоторое время. Мне было страшно вглядываться в ту бездну, что была у меня внутри, так что я встал и снова начал рассматривать фотографию с мальчиками-монахами, а потом другие фотографии, развешанные вокруг. Поляна. Крупным планом – лепестки. Крупным планом – старые весы, как те, что были в магазине Альберта в Тальпиоте[103].

Вернулся официант, принес мою карточку и сказал, что на моем счету есть бонусные баллы, поэтому с карточки он ничего не снял.

– Бонусные баллы?

– У нас в компьютере рядом с именем вашей жены записано и ваше имя. Вы оба – члены клуба.

– Какого клуба?

– Клуба наших клиентов. За каждый заказ члены клуба получают бонусные баллы для следующего заказа, а ваша жена заработала у нас немало таких баллов.

– Я не знал, что…

– Видимо, она оформила вам членство без вашего ведома, господин. Из индивидуального абонемента можно сделать парный.

* * *

Сердце разбивают самые маленькие, незначительные вещи.

* * *

Каждое воскресенье мы с Нивой разговаривали с детьми по скайпу. Сначала с Асафом, потом с Яэлой.

В том, что наши дети решили уехать из Израиля и перенести свою жизнь за рубеж, не рассчитывая вернуться, мы оба видели свой провал. Или, по крайней мере, рану в сердце нашей совместной жизни. И каждый из нас возлагал ответственность за это на другого.

Парам, живущим вместе долгие годы, уже не приходится громко ссориться, чтобы ссора состоялась. В тишине, которая воцарялась у нас после этих воскресных разговоров по скайпу, можно было расслышать, как мы мысленно заявляем друг другу «кто бы говорил!» – как будто разговариваем по-настоящему.

– Если бы ты все время не ностальгировал при них по нашим двум годам в Торонто…

– Если бы ты не вырабатывала у них ненависти к стране, потому что стала волонтером «Врачей без границ»…

– «В Канаде просторно». «В Канаде люди соблюдают приличия». «В Канаде система здравоохранения работает на пользу пациента». И после этого ты чему-то еще удивляешься?

– «Армейская страна». «Безнравственная страна». «Страна-оккупант». И после этого ты чему-то еще удивляешься?

– Тебе легко свалить все на политику.

– И тебе легко.

– А тебе никогда не приходило в голову, Ашер, что, может быть, причина в нас? Может, это от нас им надо было убежать, чтобы реализоваться? Двое всезнающих родителей. Доминантных. Даже, пожалуй, душных.

– Двое родителей, Нива? А может, один? То есть одна?

– По крайней мере, надо было выбрать для них интернациональные имена. А то «Яэла», «Асаф»… Какой у них шанс на успех за границей с такими именами?

– Не смешно.

На экране появляется лицо Асафа, и я тут же понимаю, что ему тяжело.

Симптомы те же, что и в детстве. Он не смотрит прямо. Естественный «гребешок» на голове, образовавшийся из-за того, что у него две макушки, – взъерошен больше обычного. Рукой он потирает затылок. Голос – веселее, чем обычно. И еще один свежий симптом, появившийся в последние годы: ему недостаточно спросить меня один раз, как дела, он раз за разом спрашивает, что нового. И что происходит. Как вообще всё. Словно он пытается отдалить тот момент, когда маятник нашего разговора качнется к нему.

Но рано или поздно этот момент настает, и он говорит: все вверх ногами, пап. И тут же иронизирует над самим собой, смеется без всякой радости.

Если бы мы беседовали не по скайпу, я бы закатил глаза. Мол, ну что уж тут нового. Вместо этого я изображаю мрачность. И спрашиваю, как я могу помочь. Представляю, что его, наверное, снова уволили с работы, потому что он пропустил свою смену, и про себя успеваю решить – за те мгновения, пока он не сказал, в чем беда, – что на этот раз соглашусь покрыть только часть его квартирной платы.

– Сара беременна, – говорит он.

– Поздравляю!

– Не факт, что это так уж хорошо.

Я замолкаю на секунду, а потом спрашиваю:

– Почему? Вы… сомневаетесь… что ребенок вам сейчас нужен?

– Я сомневаюсь, что мне сейчас ребенок нужен.

– Понимаю.

– Но я не хочу причинять боль Саре. И совсем не хочу убивать живое существо.

– На какой она неделе, если можно спросить?

– На пятой.

– Зародыш на пятой неделе еще трудно назвать живым существом, Асафи. Какой критерий ни возьми. Никакие органы еще не сформированы, дыхательных путей нет, кора мозга тоже еще не образовалась. У кочана капусты больше интеллекта, чем у зародыша на пятой неделе.

– Дело не в медицине, папа.

– Но…

– И я не просил, чтобы ты ставил диагноз.

В скайпе паузы в разговоре более неловкие, чем по телефону. Асафу видно, как я безуспешно пытаюсь проглотить обиду. А мне видно, как он жалеет, что заговорил со мной таким резким тоном, но попросить прощения ему трудно, и поэтому он сбегает – берет свой телефон и просматривает сообщения.

– Где же мама, когда она так нужна, а? – Я наконец произношу то, о чем мы оба думаем, а он улыбается с облегчением и говорит: да. И, вопреки моему ожиданию, не спрашивает: «Как ты думаешь, что бы она сказала?», а просто некоторое время молчит. А потом смотрит мне в глаза взглядом-буравчиком и говорит: помнишь мою поездку с классом в Эйлат?

Я поражен, что он об этом напоминает, но… Да, помню. Я ехал домой после ночной смены, смена выдалась тяжелая, я не смог сомкнуть глаза даже на несколько минут. И тут зазвонил телефон. Звонил Асаф. Попросил, чтобы я приехал забрать его. Солнышко, это пять часов езды, а я после ночной смены, что случилось, спросил я. Он рассказал мне, что случилось. И я подумал: мерзавцы. И еще: человек по природе своей порочен с детства[104]. И на светофоре я развернулся на 180 градусов и поехал в Эйлат. Экспрессом. Без остановок. Кроме одной – мне нужно было заправиться кофе. И меньше чем за четыре часа я добрался до большой парковки, где стояли несколько пустых автобусов и еще один, в котором сидели ребенок с учителем. Я подписал учителю какую-то бумагу, и мы поехали домой. А по дороге Асаф сказал мне: спасибо, что приехал, а я ответил: как было не приехать, Асафи. А он сказал: я позвонил тебе, потому что знал – мама скажет, чтобы я разбирался сам. А я ответил: взрослым тоже трудно разобраться, когда их сильно обижают. Он сказал: вам пора открыть мне правду. Какую из них, попытался я отшутиться. Но его лицо стало еще серьезнее, и он сказал: что я приемный. С чего это, вскрикнул я. Ты наш ребенок. Я присутствовал при твоем рождении. Тогда почему у вас с мамой и Яэлой – его голос дрогнул – получается все, что вы делаете, а у меня провал за провалом?

– Конечно помню, – говорю я ему сейчас. И спрашиваю себя: он хочет попросить, чтобы я приехал забрать его из Монреаля?

А он вместо этого говорит:

– Быть родителем – это целое дело. Уголовное.

– Но…

– Представь, что у меня родится такой же ребенок, как я.

– Ты не…

– Я не уверен, что готов к такому самопожертвованию, понимаешь?

– Я…

– И может, никогда и не буду готов. Может, это просто не для меня.

– Будет день – будет пища.

– «Будет день – будет пища»! Вау, папа, как долго я не слышал этого выражения.

– Что уж тут поделаешь, сынок, твой папа – ископаемое.

* * *

Потом он дал мне послушать новые записи своей группы, «The Immigrants». Я не любил джаз, пока Асаф не стал его играть. В этой музыке мне все казалось слишком случайным, безответственным. Но благодаря Асафу я научился ценить свободу, которую дает этот стиль – и музыканту, и слушателю, а несколько лет назад, когда мы пригласили в гости сотрудников отделения, я даже поставил диск его группы, и мне было очень приятно, когда меня спрашивали: чья это музыка – такая прекрасная?

И сейчас я похвалил его игру, которая со временем все больше избавляется от манерности, а он поблагодарил и сказал, что ему пора, потому что вот-вот придет Сара.

Я пожелал ему удачи, выключил ноутбук и подумал: а почему «удачи»? Какое неуклюжее пожелание. И сказал себе: вы полчаса разговаривали – а ты не рассказал ему ничего: ни о Лиат, ни о ее жалобе, ни о генетическом анализе, ни о мучительных размышлениях, сообщать ли комиссии о его результатах, – а потом я осекся и подумал: да как вообще можно рассказать такое своему ребенку?

* * *

Ночью с воскресенья на понедельник мне не удалось уснуть. Вообще, с тех пор как Нива не со мной, мне стало трудно засыпать. Минимум дважды в неделю меня мучает бессонница – и тогда я читаю статьи. Или смотрю по телевизору повтор фестиваля рассказчиков и пытаюсь разглядеть в зрительном зале театра в Гиватаиме[105] знакомые лица. Подогреваю себе стакан молока. Иду к аптечке, чтобы принять таблетку снотворного. Но решаю не принимать, боясь, что привыкну. Смотрю в зеркало – и вижу там Шломо, моего брата-близнеца, каким бы он был, если бы не умер. Возвращаюсь в постель. Пытаюсь заснуть на той стороне, где спала Нива. Возвращаюсь на свою. Засыпаю – и мне снится мой постоянный короткий кошмар: центральная улица города, Суэц встречает меня шквальным огнем, я ищу укрытие – и не нахожу, ищу укрытие – и не нахожу. Просыпаюсь. И безуспешно ищу Ниву, чтобы она сказала мне, что все будет хорошо. И думаю: вот бы у нее была сестра-близнец. Живое напоминание. Встаю, чтобы подогреть еще один стакан молока. Вижу предыдущий, грязный, на комоде в гостиной. И думаю: у Нивы такого бы не было. И еще: это неизлечимо, моя тоска по ней. Неизлечимо. Включаю свой телефон и перечитываю нашу старую переписку с ней.

Большинство сообщений – деловые. Забери то. Купи еще это. В холодильнике есть то и то. Но иногда, как кроха золота, между всем этим блестит какое-нибудь «Ашер-Чего-Я-Ужасался». Или даже «любимый».

* * *

Пока я не заменил подписку на бумажную газету «Гаарец» подпиской на их сайт, конец ночи у меня знаменовали тарахтение мотоцикла и звук, с которым свернутая в рулон газета касалась двери. Но утром этого понедельника меня поднял стук в дверь.

По пути из спальни к входной двери я успел представить себе, что там стоит Лиат со стетоскопом в руке. И успел испугаться более вероятного варианта – что там стоит не Лиат, а ее мать, уже занеся руку, чтобы дать мне пощечину, как только я открою дверь.

Но за дверью стоял мужчина.

Он держал в руках огромный поднос, на котором лежали разные сладости.

Мне не удалось вспомнить, откуда я его знаю, и все же я скромно наклонил голову и сказал: спасибо, спасибо от всего сердца. Я собирался еще добавить: не надо, правда не надо, я просто делал свою работу.

Но тут он сказал с явным арабским акцентом:

– Соболезную вам.

И, заметив мой изумленный взгляд, добавил:

– Ваша жена помогла моему сыну. Благодаря вашей жене мой сын жив.

Теперь я оглядел его с интересом. В его одежде поразительным образом сочетались шик и небрежность: пиджак, какие носят университетские преподаватели, был надет на футболку, а из-под свадебных брюк выглядывали грязные белые кроссовки.

– Заходите, что ж вы стоите на улице, – сказал я.

– Ничего, – ответил мужчина, бросил два быстрых взгляда – направо и налево – и протянул мне поднос.

Я сказал:

– Не нужно, в самом деле, это уже слишком.

Его взгляд омрачило недовольство, он сказал:

– Не обижайте меня, пожалуйста.

По тому, как он переносил вес тела с одной ноги на другую, я мог с высокой вероятностью заключить, что он тоже страдает от хронических болей в области крестца. И что ему, как и мне, труднее всего стоять прямо в первые минуты после того, как он выйдет из машины.

Я взял поднос.

Он уже развернулся было, но вдруг передумал, достал из кармана телефон и поднес его к моему лицу. С экрана глядел и улыбался чистой улыбкой маленький мальчик с большими глазами, на которые падала неподстриженная челка, одетый в форму футбольной команды «Барселона».

– Это Умар, – сказал он. – В восемь лет он выглядел на три. У него ничего не росло. Сердце было маленькое. И легкие. По субботам к нам приезжала поликлиника на колесах. В смысле, еврейская поликлиника. Один там врач сказал, что это очень опасно. Надо лечить, для этого нужны гормоны. Но они очень дорогие. Не оплачиваются. И тогда ваша жена достала нам эти таблетки. Сама привезла их прямо к нам в дом. Бесплатно. Я… когда она не пришла в поликлинику, я спросил, где она. Потом хотел прийти на шиву по ней. С ребенком. Но у нас перекрыли дорогу[106], понимаете?

Я кивнул.

– У вас была жена… – сказал он и остановился, подбирая подходящее слово. – Очень хорошая жена.

– Да.

– Йислам расак[107]. Пусть… ваша голова благополучно перенесет эту беду. Так у нас говорят.

– Спасибо.

– Ладно, мне пора возвращаться на работу, – сказал мужчина. Развернулся и оставил меня с огромным подносом в руках.

* * *

Поднос я поставил на обеденный стол. Попробовал чуть-чуть баклавы, кнафе и других сладостей и в это время думал, как люди, долгое время живущие вместе, позволяют себе переносить целые сферы жизни в зону исключительной ответственности другого.

У нас я отвечал за контакты с банком. За закупку продуктов на выходные в супермаркете. За бланки. За штрафы. За написание поздравлений ко дням рождения. За подготовку машин к зиме. И кондиционеров – к лету.

А Нива отвечала среди прочего за нашу политическую совесть.

В первые годы она еще предлагала мне пойти с ней в субботу на какое-нибудь волонтерское мероприятие. «Я защищаю права пациентов в своем отделении, – отвечал я, – это достаточно тяжело». И знал, что в этом ответе есть определенная заносчивость: ты, мол, предпочла работать в прибыльной фармкомпании и, может быть, именно из-за этого считаешь, что должна в свободное время что-нибудь предпринимать во благо общества, чтобы вернуть мирозданию долг, – а я не чувствую, что кому-то что-то должен.

В первые годы она еще рассказывала мне о впечатлениях, которые приносила ей волонтерская работа. Пыталась заразить меня своим энтузиазмом. Показывала фотографии больных, читала их письма с благодарностями. Подстегивала меня. Пора, Ашер-Чего-Я-Ужасался, долго еще ты будешь думать, что ты тут ни при чем?

Потом она махнула на меня рукой. И, когда я спрашивал: «Как прошло?», она отговаривалась общими фразами. Или отвечала, что слишком устала, чтобы рассказывать. Или переводила беседу в идеологическое русло, произносила пламенные речи и снова разочаровывалась во мне, потому что я не был готов согласиться с ее мнениями, которые становились все более радикальными. Это значило: у меня нет нравственного стержня.

* * *

Недоеденные сладости я переложил на поднос поменьше, завернул его в пленку, чтобы можно было взять с собой в отделение. Посмотрел на часы. До выхода на работу оставалось полчаса. Маловато времени, подумал я, но сколько есть, столько есть. Я подошел к полке с пластинками и поискал подходящий музыкальный фон. Выбирал между несколькими вариантами и в конце концов выбрал Кэта Стивенса. «В его голосе что-то есть, – всегда говорила Нива, – что-то такое чистое». И добавляла: «Как он играет на гитаре. Это звучит так, будто он сидит с нами у костра». Я опустил иголку не на начало первой дорожки, а чуть раньше, и сел на диван. Кэт Стивенс начал перебирать струны. И запел «Where Do the Children Play»[108]. И тогда, почти шепотом, я стал рассказывать воображаемой Ниве о своих мучительных колебаниях. Поначалу она усмехалась: мол, спиритические сеансы – это не ее. И почему вдруг Кэт Стивенс. Он вообще принял ислам под конец. А потом она стала серьезной. И слушала.

* * *

По дороге в больницу позвонил адвокат.

– Результаты из «Дженетикс» пришли, – ответил я еще до того, как он задал вопрос.

– Ну? – поторопил он меня голосом, натянутым, как струна.

– Между мной и Лиат нет кровного родства, – сказал я.

– О’ке-е-ей, – протянул он последний слог, будто на ходу размышляя, что теперь делать, и я представил себе, как он поглаживает свой галстук.

Воцарилось молчание. У светофора жонглер в колпаке подбрасывал и ловил шарики. Один шарик упал, он поднял его и продолжил жонглировать. У меня промелькнула мысль, что, может быть, я еду этой дорогой в больницу последний раз. Ведь комиссия вправе отстранить меня от работы немедленно. А дальше – длинный путь по главной аллее к зданию отделения, под огнем взглядов со всех сторон. И складывание всех моих личных вещей в ящик. И спуск в лифте на стоянку. Падение без конца. И еще – заметка в газете. Звонок от Яэлы посреди ночи. Изумленный тон. Изумления пока больше, чем осуждения. «Там правду написали, пап? Ты действительно сделал то, что они написали?»

– Вы сделали то, что я просил? Задокументировали письменно все события? – прервал адвокат ужасный сценарий в моей голове.

– Да, конечно, – ответил я.

– Тогда вечером прочтите еще раз то, что вы написали, отрепетируйте. Чтобы вас не застали врасплох каким-нибудь вопросом, на который у вас не будет ответа.

– Разумеется.

– А я со своей стороны готовлю юридическую часть. Я нашел несколько интересных прецедентов. Даже если вас отстранят, вы не должны потерять свои права в обществе. Мы встретимся у входа в приемную главврача без четверти девять утра.

* * *

Я прочел все, что до сих пор написал, и в процессе чтения мне стало ясно, что на самом деле эти страницы содержат в основном то, что я не могу рассказать комиссии. Потому что невольно, но при этом основательно я расписал все то, что должно оставаться за пределами обсуждения, – если я не хочу причинить Лиат еще больше боли.

Так что же теперь со мной будет? По спине у меня пробежал озноб, как у приговоренных к смерти. Что же мне сказать в свое оправдание, когда завтра я сяду в кресло перед членами комиссии? Как мне укрыться от взглядов всех этих людей, из которых кто-то меня знает, кто-то со мной учился, кто-то работал вместе с Нивой, – взглядов типа «кто бы мог подумать!»? Я не мальчик, я не могу убежать в туалет и запереться там с экземпляром «Дюны», пока буря не пройдет мимо. И кем, черт возьми, я могу быть, если не врачом? Я не проходил ни курса шкиперов, ни курса экскурсоводов, у меня единственная профессия…

Чтобы притупить страх, я стал смотреть пятый – решающий – сет финала «Ролан Гаррос». Тридцатисемилетний Роджер Федерер против тридцатиоднолетнего Новака Джоковича. Вообще-то, это был повтор эфира. Но у одиночества есть свои преимущества: никто не проболтается, чем дело кончилось.

Федерер был впереди. Как всегда, он играл элегантнее, у него даже было несколько матчболов. Но в конце концов он, как можно было ожидать, проиграл сербу, который был и моложе, и подвижнее.

Перед сном я в последний раз нагуглил фотографию Лиат на чемпионате по спортивному ориентированию, загрузил и немного увеличил. Желтый цвет майки на тонких лямках оттенял смуглую кожу, шея блестела от пота, золотая медаль висела на два пальца выше ложбинки между грудей – ровно там, куда попала моя рука.

Я долго рассматривал фотографию, пока не заметил, что пульс у меня участился. Во рту стало сухо. И против воли я ощутил вожделение.

В ужасе я захлопнул ноутбук.

* * *

– Где вы? Почему не отвечаете на звонки? – заорал на меня адвокат без четверти девять утра в приемной главврача.

– Я выключил телефон, – объяснил я. – Не хотел отвлекаться перед заседанием.

– Заседание отменили, доктор!

– Отменили?

– Бен Абу забрала жалобу!

Секретарши Шпицера сделали вид, что не слушают наш разговор, но шеи их были так напряжены, что было очевидно: они стараются не пропустить ни звука.

Я потянул адвоката к выходу из приемной.

– Как это «забрала жалобу»? Зачем ей такое делать? – спросил я сдавленным голосом, почти шепотом, и тут меня осенило: а вдруг Яфит рассказала ей все, с тем чтобы она встретила удар во всеоружии?

– Не знаю, доктор, – адвокат все еще говорил слишком громко, – да мне и неинтересно.

– Так что, все? Так просто? Я живу как жил?

– Нет жалобы – нет заседания, – отрезал адвокат. – Шпицер хотел поговорить с вами с глазу на глаз, но я думаю, что он просто хочет почувствовать себя тем, за кем осталось последнее слово.

* * *

– Смотри-ка, Ашер, – сказал Шпицер. Он стоял вплотную к аквариуму.

Я подошел.

Он показал на серо-серебристую рыбку с косыми черными полосками, которая быстро плавала вокруг маленького камня в углу.

– Я увидел, что она одна, и принес ей самца. И что она сделала? Сожрала его. А поговорить на эту тему не с кем. Не у кого спросить, почему она сделала такую глупость. Набрала в рот воды, так сказать.

Я кивнул.

– Пойдем сядем, – он указал рукой на кресло.

Я сел.

Он зажег трубку и широко мне улыбнулся:

– Ты слышал сегодня в семь утра мой вздох облегчения? В Гадар-Йосэфе[109] слышно было?

Я рефлекторно улыбнулся в ответ.

– Ашер, Ашер, – продолжил он, – ты даже не подозреваешь, как я рад, что это у нас позади, и как эта история меня тяготила.

– Я тоже рад, что это у нас позади, Рани.

– Но, Ашер, – он наклонился ко мне и лег почти всем телом на огромный пустой стол, – мы должны быть уверены, что этого не произойдет больше никогда.

– Конечно.

– Сейчас не то что раньше, Ашер, есть всякие приложения.

– Приложения?

– Познакомиться с женщинами легко. Всех сортов и цветов. Все, что нужно, – это создать там себе профиль. А дальше само пойдет. С помощью этих приложений можно даже найти любовь. А можно – утешение. Если ты понимаешь, к чему я клоню. Слишком долго быть одному опасно, Ашер. Избыток одиночества – причина номер один, по которой совершают глупости. Человек, который проводит наедине с собой слишком много времени, утрачивает связь с реальностью. Начинает думать, например, что он и правда может понравиться женщине, которая ему в дочери годится. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю.

– И в любом случае ординаторы и сестры – это плохая идея, Ашер. В этот раз ты чудом вышел сухим из воды. «Здесь было великое чудо»[110]. Я представления не имею, почему Бен Абу отозвала свою жалобу. Иногда женщины такое делают, потому что у них нет душевных сил вспоминать и еще раз переживать это все. По этой причине закрываются многие дела о сексуальных домогательствах. Не доказательств нет, а сил. Но если на тебя еще раз пожалуются, Ашер, еще хоть один раз, – это создаст тебе определенное реноме. А в таких делах реноме решает все. И при всем уважении к тебе, при всей дружбе между нами еще один раз – и ты вылетишь отсюда пулей. Ты понял меня?

– Понял.

Зазвонил телефон. Он поднял трубку, потом заслонил рукой микрофон и сказал мне:

– Это из приемной замминистра. Придется ответить. Будем видеться только по радостным поводам, а, Ашер?

* * *

Я пошел в отделение. Автоматические двери открывались передо мной без задержек. Я надел белый халат и начал обход, за мной – свита ординаторов. Лиат, естественно, среди них не было. Никто ее не упоминал. Никто не удивлялся в голос: куда исчезла Лиат Бен Абу? И вот мы переходим от одной койки к другой, к третьей… В моей голове звучит фраза, которую Лиат бросила во время одной из наших бесед за кофейным прилавком: «Мы спешим выйти из палаты больного, как будто от чего-то убегаем». Сирены машин слышны из любой палаты. Их всегда отовсюду слышно. Но сегодня почему-то я слышу их четче. С первыми больными я общаюсь немного нерешительно. Точнее, я как будто витаю где-то еще. Но постепенно мой голос крепнет, а я сам возвращаюсь в свое тело. На последней койке лежит женщина лет пятидесяти, страдающая от острых болей. Она стонет еще громче, когда мы становимся вокруг нее. Иногда больные так делают, когда врачи рядом, – как дети, которые хотят от родителей немедленной помощи. Я задаю ей вопросы. Я сострадаю. Наконец я обращаюсь к одному из ординаторов и прошу, чтобы он кратко изложил ее случай. Он перечисляет все обследования, снимки, все, что ей делали, чтобы выявить источник болей, подчеркивает, что все оказалось безрезультатно, и наконец предлагает свой диагноз: фибро. Подождите с фибро, говорю я. И предлагаю назначить еще два обследования. Пациентка спрашивает: а можно узнать, что такое фибро? Я объясняю: это сокращение слова «фибромиалгия», боли, которым невозможно с ходу дать медицинское объяснение.

– Как это нет объяснения? – стонет пациентка. – И для этого я лежу в больнице уже неделю? Чтобы услышать в конце концов, что вы понятия не имеете, что у меня?

– Есть группа болезней, – я сохраняю терпеливый тон, не даю раздражению даже просочиться ко мне в голос, – которые называются криптогенными, то есть неизвестно, что их вызывает. Это не значит, что их невозможно лечить и что нельзя облегчить ваши страдания, – этим мы и займемся, если еще два обследования тоже не выявят причину ваших болей.

– Но у меня очень сильно болит, доктор, – говорит она.

– Я знаю, и я не пытаюсь это обесценить. Вы хотите, чтобы мы увеличили дозу обезболивающих? – спрашиваю я, и она кивает.

Я достаю шприц с морфием, который всегда лежит у меня в кармане, передаю его ординатору и говорю пациентке:

– В три часа я вернусь посмотреть, как вы. Но не убивайте меня, если я задержусь на несколько минут.

Она улыбается – улыбкой больных, в которой всегда чувствуется грусть. И все же – улыбается. Эта моя фраза всегда работает. И неважно, что ординаторы слышали ее уже сотни раз. Оттуда я иду в хирургическое отделение, у меня там две консультации. Потом на конференцию у рентгенологов. Я возвращаюсь к ее постели в пять минут четвертого. Она спит. Я пишу ей записку: «Надеюсь, что боли уменьшились, увидимся во время обхода в девять утра. С уважением, доктор Каро» – и прошу медсестру передать женщине записку, когда она проснется. Неопределенность тяжелее болей, понял я с годами. Я подхожу к старшей медсестре, чтобы назначить еще несколько обследований. Она отвечает на мои вопросы сразу же и рассказывает между делом, что Йона, которому ампутировали ноги, пришел в себя после операции, что он под контролем и скоро вернется в отделение для стабилизации диабета. Смерть, значит, пришла к нему, обошла его кругом и ушла.

Я снимаю халат и еду домой. В машине открываю окно, чтобы впустить немного внешнего мира. Во внешнем мире деревья цветут желтыми цветами, но весна еще по-настоящему не началась. Каждый год в это время, в межсезонье, Нива жаловалась, что охрипла, а когда мы бывали в Торонто, она вообще теряла голос.

Мне бы почувствовать облегчение. Но я чувствую только изжогу, как будто сфинктер не удерживает внутри мои эмоции, как будто кислота, которая поднимается у меня по пищеводу, – от кислого самочувствия.

Дома я включаю телефон Нивы и долго смотрю на заставку: мы вчетвером у входа на концерт Боба Дилана в «Royal Albert Hall» в Лондоне, счастливые, оттого что в последний момент сумели купить билеты у спекулянтов. Мы еще не знаем, что концерт окажется ужасный, что там будет совершенно никакое исполнение «В дуновении ветра», после которого – видимо, в знак протеста – упадет в обморок одна зрительница. А я – когда крикнули: «В зале есть врач?» – буду пытаться привести ее в чувство в боковой комнате, пока в зале зрители продолжают хлопать, в надежде – тщетной, конечно, – что Дилан поведет себя прилично и споет что-нибудь на бис.

Я вглядываюсь в глаза Нивы. Это глаза человека, который умеет ценить удовольствие. У нее была исключительная способность испытывать удовольствие. Быть абсолютно довольной и счастливой.

Мне же всегда чего-то не хватает. Мне всегда чего-то не хватало.

Я захожу в папку с сообщениями, в последний раз раздумываю, выбираю формулировку и наконец отправляю Лиат одно слово:

Спасибо.

* * *

Она не ответила. Но две галочки, которые из серых стали голубыми, свидетельствуют о том, что она прочла сообщение. И решила не отвечать.

Ее страничка в «Фейсбуке» несколько недель после этого не обновлялась.

Я постоянно заходил на нее. Даже во время разговоров по скайпу с Асафом и Сарой, которые стали более частыми, поскольку ребята были рады советоваться со мной по поводу беременности…

Держа телефон под столом, я заходил на страничку Лиат.

И снова и снова видел, что там нет новых фотографий. И не написано никаких новых пламенных текстов против старших врачей, которые используют свое положение, чтобы домогаться молодых ординаторов-женщин.

Через какое-то время, набирая на компьютере выписные эпикризы, я вполуха услышал, как наша главная сплетница рассказывает одной из медсестер, что доктор Бен Абу решила прервать ординатуру на год и поехать в Боливию с миссией «Врачей без границ». Потом – пока я делал вид, что углубился в историю болезни одного из пациентов, – главная сплетница начала рассказывать медсестре о результатах генетического анализа, который недавно сделал ее муж.

– Ты не поверишь, – сказала она.

– Ну и что там было? – Медсестре стало любопытно.

– Девять процентов его генов происходят из Австралии.

– Да ладно.

– Видимо, кто-то из аборигенов пообщался с бабушкой его бабушки. В этом году нам придется туда поехать, чтобы искать семейные корни, выбора нет.

Обе коротко посмеялись. Такой смех иногда слышишь на работе. Смех двух женщин, на плечах которых лежит тяжелая ответственность, и они могут сбросить ее только на одну секунду, не больше.

Я «читал» историю болезни дальше, когда меня пронзила острая боль в области крестца.

Если бы я привстал, это вышло бы неуклюже и моя слабость была бы всем видна, поэтому я остался сидеть, превратив свое офисное кресло в импровизированную инвалидную коляску, и ездил на ней от одной койки к другой, к третьей, не вставая, – и так весь обход.

После этого, когда боль немного успокоилась, я, уже без кресла, спустился к кофейному прилавку, отстоял небольшую очередь, но, когда дело дошло до меня, я не смог ничего купить. Буфетчица посмотрела на меня вопросительно и сказала: «А что для вас?», а я взглянул на нее и спросил: «Ничего, если я постою еще секундочку здесь, около прилавка?» Она кивнула и сказала: «Только отойдите немного в сторонку, чтобы не мешать очереди».

Я отошел в сторону и встал около столика, на котором можно взять сахар. Одну руку я положил на крестец, поддерживал себя, чтобы не сложиться пополам, не грохнуться на пол на глазах у больных и всех, кто вокруг. «Что врачу делать, когда он не может быть врачом? – спрашивал голос Лиат в моей голове. – Что врачу делать, когда жить слишком трудно?»

* * *

Несколько месяцев спустя я вдруг услышал сигнал телефона Нивы: на него пришло сообщение. Я подошел, ожидая, что это, как всегда, кто-нибудь предлагает ей принять участие в каком-нибудь общем деле, и мне придется рассказать ему горькую правду.

В сообщении была фотография.

Только через несколько секунд я понял, что это Лиат. Ее длинные волосы были сострижены полностью, теперь у нее была прическа, как у той ирландской певицы – кажется, ее фамилия была О’Коннор[111], – а глаза стали как будто больше и сияли на фоне загара.

Белый халат был надет поверх черной футболки и штанов с карманами по бокам; ее улыбка была такой широкой, спокойной и уверенной, что мне показалось, будто стетоскоп у нее на груди тоже улыбается ей в ответ.

На руках у Лиат была девочка-индианка лет четырех-пяти. С приплюснутым носиком, толстыми губами, черными волосами, разделенными на неровный пробор и заплетенными в две косички. На ней была какая-то тряпка или мешок, а от запястья отходили два провода, зеленый и желтый.

Девочка не смотрела в камеру. Ее взгляд был устремлен на Лиат, словно она говорила: я полагаюсь на тебя. Я доверяю тебе. Что бы я делала без тебя.

К фотографии Лиат добавила только одну фразу – из нашей любимой книги:

«Истинное учение узнать легко; вы узнаете его безошибочно, ибо истинное учение пробуждает в вас нечто, которое скажет: „Ведь я знал это всю свою жизнь…“»[112]

* * *

Через несколько дней мы разговаривали с Асафом по скайпу, и он сообщил, что обследования, результатов которых они опасались, показали, что все в норме. И что Саре стало полегче.

– Может, все-таки лучше будет, если вы приедете рожать в Израиль? – спросил я, а он сказал:

– Нет, папа, вряд ли, вся наша жизнь здесь.

И помолчав немного, добавил:

– Но тебя мы приглашаем. То есть я поговорил об этом с Сарой, и мы оба будем очень рады, если Нива… Я говорил тебе, что Сара согласилась на это имя?[113]

– Ты написал мне, – сказал я (и не сказал, что вместо радости ощутил вселенскую скорбь оттого, что Ниве-старшей не суждено познакомиться с Нивой-младшей, и поэтому я не смог написать ничего в ответ).

– Короче, – продолжил Асаф, – будет классно, если маленькая Нива будет знакома с дедушкой from day one[114]. К тому же – что может быть лучше, чем свой личный врач? Как ты думаешь, ты сможешь взять отпуск за свой счет на месяц-два? Скажем, в начале октября?

* * *

Я заказал авиабилет в Монреаль.

И не стал заказывать билет обратно.

Потом я поставил в проигрыватель пластинку Шуберта: соната номер 664 ля мажор.

Та-та-там, там-та-та-та-там… произведение начинается с любимого мотива, а потом этот мотив вплетается в музыку то тут, то там, и каждый раз он звучит немного по-разному.

Как детская игра.

Как приглашение на танец.

Как стук сердца, когда чуть не произошла авария.

Как строгий выговор.

Как облегчение после боли.

Как старение.

Как то, что ты ненадолго получил – и что снова уходит от тебя.

* * *

За окном вечер сменяется ночью. В доме пусто. В гостиной уже давно не раздаются детские голоса, и давно уже не слышно, как в душе вода струится по телу Нивы. Фоном тихо звучат сонаты Шуберта.

Если признаваться во всем, то сейчас.

Пропавшие в Эдеме[115]

Февраль 2017 г.

Мы с Офером гуляем по фруктовым плантациям каждую субботу. Когда-то мы ходили туда вместе с детьми. Сейчас они большие и по субботам любят спать допоздна. А мы встаем рано. Я пью кофе. Офер пьет суррогат кофе, сделанный из фиников. Мы переодеваемся в спортивную одежду. Едем несколько минут и оставляем машину около КПП, хотя обычно он открыт и некоторые люди заезжают на машине внутрь. Здесь есть велосипедная дорожка, которую проложили несколько лет назад, и мы идем по ней, а если появляется какой-нибудь велосипедист, то мы отходим на обочину. Три месяца в году фруктовые деревья плодоносят: с декабря по конец февраля. Апельсины, грейпфруты, мандарины. В какой-то год один из владельцев плантации пытался выращивать красные грейпфруты. Видимо, дело у него не пошло: больше мы их не видели.

Если плоды уже созрели, я срываю один, а Офер всегда протестует. Говорит, что так не делают. Как будто я выношу из гостиницы водопроводный кран: за это израильтян и не любят[116]. Природа принадлежит всем, отвечаю я. И протягиваю ему дольку. Он никогда не может устоять, берет. Но в эту субботу – вспоминаю я – не взял. Я протянула ему сочную дольку апельсина, а он не взял. Но откуда мне было знать, что это знак? Мы, как обычно, спустились к помойке, куда уже многие годы не выбрасывают мусор, поэтому мэрия, пытаясь провести ребрендинг, называет это место Холм Любви, потом свернули направо, к очистным сооружениям. Обычно мы проходим чуть дальше, туда, откуда открывается красивый вид на дома соседнего поселка, но сегодня запах нечистот был сильнее обычного, и я сказала Оферу, что меня тошнит и я хотела бы вернуться, а он положил мне руку на плечо и ответил: конечно, не проблема.

На обратном пути нам навстречу бежали двое мужчин, один из них сказал нам: «Доброе утро». Вообще, это Офер первым пожелал доброго утра, а они ответили. Эта привычка у него осталась с тех пор, как он жил в Америке со своей первой женой. Когда он там жил, «good-morning-good-morning» казались ему квинтэссенцией всего, что он терпеть не может в американцах. А сейчас сам так делает. Когда они пробежали мимо нас, он замолчал, и я знала: это потому, что он немного им завидует. До болезни он сам бегал, даже пробежал тель-авивский полумарафон. Так или иначе, этих двоих точно можно найти, и они подтвердят, что в тот момент мы с Офером шли бок о бок и не делали ничего такого: ну, там, не ссорились и вообще.

Я не хочу сказать, что мы никогда не ссоримся, когда гуляем по субботам. Несколько раз я заявляла ему – а я раздражаюсь гораздо сильнее, чем он: «Не хочу с тобой говорить! Оставь меня в покое! Дальше я пойду одна!»

Он ждал, пока я вернусь, и время от времени отходил к какому-нибудь большому валуну и делал упражнения на растяжку. Потому что я быстро вспыхиваю – и так же быстро остываю. И когда я возвращалась, пройдя кружок, я уже успевала по нему соскучиться, и он в своих спортивных штанах и белой футболке казался мне красавцем. Футболка всегда была белая. И я говорила себе: этот красавчик – твой. Не будь как твоя мама, которая потратила всю жизнь, сердясь по мелочам на папу, а потом раз – его разбил инсульт, и он умер, и с тех пор она превратила его в святого, каждую пятницу ходит на его могилу и пересказывает ему все новости недели – и местные, и мировые.

Не думаю, что Офера уже нет в живых. Хотя знаю, что чем дольше идут поиски, тем более вероятным это кажется. И ночами мне вновь и вновь снится один и тот же сон: его сторона кровати превращается в пропасть.

Из-за чего мы ссорились? Из-за детей. Конечно. Особенно когда дети были маленькие. Я не могла понять, как он может оставаться таким спокойным. А он не понимал, из-за чего я так нервничаю. Я не могла терпеть, что он выставляет меня перед ними злодейкой. А он не терпел, что я их критикую. Я не особенно жалую психологов, да и на ту семейную терапию тоже не хотела идти, но одна фраза, которую психолог Ами как-то сказал, запомнилась мне навсегда: «Есть родители, которые любят своих детей снизу вверх, а есть – которые любят сверху вниз». Это значит, что есть родители, которым нужно сперва перестать беспокоиться, прежде чем они смогут восхититься детьми. А есть родители, которым сначала нужно восхищаться детьми, и только потом они смогут увидеть, чтó именно в детях их беспокоит.

От этой фразы мне многое стало яснее. Наверное, Оферу тоже. А может, дети просто росли и все больше времени зависали в телефоне (Матан) или вели бурную социальную жизнь (Ори), и сейчас мы в первую очередь благодарны им за каждую секунду, которую они соизволили провести с нами.

Из-за чего еще мы с Офером ссорились? Из-за недвижимости. И секса. Из-за недвижимости – потому что я хотела взять ссуду, чтобы купить квартиру и сдавать ее, а он говорил, что квартира для сдачи – это для богатых и он не готов к такому стрессу. А из-за секса – потому что с тех пор, как он стал питаться иначе, у него пропало желание спать со мной. Но, может, питание было только отмазкой, просто спустя восемнадцать лет я перестала его привлекать. В любом случае это было обидно. Обидно, если именно тебе всегда приходится быть инициатором, обидно, если у мужчины не стоит, когда он с тобой в постели, и ты должна делать ему минет часами, чтобы он возбудился, а самое обидное – если во время секса ты понимаешь, что это он типа делает тебе одолжение. «Может, виагру примешь?» – время от времени предлагала я. И потому, что мне было обидно, и потому, что я думала – вдруг и правда поможет. Но это только еще больше отдаляло его. Зачем ему виагра, он что, столетний старикан? И вообще, я же хорошо знаю, что он против таблеток, – так он говорил. Или ничего не говорил, только поворачивался ко мне спиной и уходил на балкон, звал Ори и вел с ней долгий задушевный разговор, или брал Матана и ехал с ним на баскетбольный матч – игру иерусалимского «Хапоэля», или назначал встречу в своем фонде поздно вечером – главное, лечь в постель уже после того, как я засну.

До недавнего времени я рассказывала Оферу о мужчинах, которые обращали на меня внимание, в надежде, что это возбудит его. Некоторые из этих историй произошли на самом деле, некоторые я выдумала сама. Например, я выдумала молодого человека тридцати лет по имени Нитай, который недавно пришел к нам работать и все время со мной флиртует. Каждое следующее описание было откровеннее, чем предыдущее. Поначалу Нитай просто строил мне глазки. Потом он делал мне комплименты: мол, я надела красивую юбку. Потом Нитай стал говорить что-нибудь вроде: «Ты так хорошо пахнешь. Это духи или крем?» Или: «Такое декольте – это запрещенный прием». Или: «После работы можем пойти что-нибудь выпить, если хочешь».

– Иди выпивай с ним, если хочешь, – сказал Офер во время одной из наших прогулок по плантации тоном, который мне было трудно истолковать: то ли Офер хотел показаться равнодушным, то ли ему действительно было все равно. Я страшно испугалась и сказала: с чего это вдруг, ты что, он мальчишка, он меня вообще не интересует, меня интересуешь ты.

Сейчас я пытаюсь восстановить в памяти последние минуты. Мы шли, держась за руки. Да, держась за руки. В то утро нам было хорошо. Навстречу проехал грузовик с рабочими-тайцами. Их было трое. Может, четверо. Лица у них были закрыты такими капюшонами. Один из рабочих помахал нам. В свое время ходил слух, что тайцы, которые работают на плантациях, едят собак и что всех собак из этого района, которые пропали, на самом деле украли они, утащили в свой сарай-развалюху за помойкой и каждый вечер варили из них себе ужин в большом котле. Но, думаю, вряд ли они тронули Офера. Слух о собаках тогда показался мне верхом расизма. Вообще-то, это выражение Офера, это он так высказался по поводу тех слухов: «Верх расизма».

Когда тайцы проехали, мы услышали издали музыку. Транс, как на вечеринках. Офер сказал: это рейв. А я такая: как долго мы уже не были на рейвах. А Офер: с тех пор как ездили на Мертвое море. А я: ага, наверное. А Офер: интересно, где это. А я такая: звук идет от помойки, нет? А Офер: я попросил бы – от Холма Любви! А я: между холмом и тайским сарайчиком есть поляна. Для рейва – самое то. А Офер: может, это там, где конюшня. А я: да неужели. Мы помолчали, потому что дошли до крутого подъема перед КПП, на него тяжело забираться и одновременно разговаривать. Когда подъем закончился, Офер сказал: умираю, хочу в туалет, подержишь мой телефон? Я сказала: да, конечно. Он пошел по тропинке между рядами деревьев. А я осталась ждать его на дороге. Ждала минуту. Две. Еще минуту.

Он не вышел.

Я позвонила ему. Телефон завибрировал у меня в кармане. Ах да, ну конечно. Я пошла по той же тропинке и стала его звать: Офер! Офер! Он не отзывался. У меня сердце стучало как бешеное. Я раздвигала ветки, искала взглядом его белую футболку между зелеными листьями и оранжевыми апельсинами – но не нашла. Вернулась на дорогу. Потому что подумала, может, я свернула не в тот ряд и, когда я зашла в него, Офер как раз вышел из другого. Но на дороге его не было. Тут навстречу мне проехал на велосипеде какой-то дед в шлеме, я помахала ему, чтобы он остановился, спросила, не видел ли он мужчину в черных спортивных шортах и белой футболке. Он говорит: не видел. И спросил, что случилось. Я рассказала ему, и он спросил: хотите, я помогу вам в поисках? Не знаю, говорю, мне неудобно, может, я делаю из мухи слона. Он снял шлем и сказал тоном этаких дедов с богатым боевым прошлым: мадам, это государство Израиль, здесь бдительность терять нельзя.

Мы снова пошли по тропинке между деревьев. Я снова стала звать Офера. И снова он не отзывался. Боевой дед тоже звал его своим хриплым голосом. Тогда мы вышли назад на дорогу, и от стресса я расплакалась. Я много лет так не плакала. Около нас стали останавливаться другие велосипедисты и пешеходы, они спрашивали, что случилось. Вдруг я поняла, что не могу говорить. Я не могла произнести ни слова. Боевой дед им все объяснил. А кто-то сказал: позвоните домой. Может, он уже там. Я так и сделала – позвонила Ори. Она ответила сонным голосом, раздраженно: мам, я сплю. Я хотела спросить ее, дома ли папа, но не смогла ни слова выговорить. Тогда я протянула телефон боевому деду, и он сказал: здравствуйте, голубушка, я тут рядом с вашей матушкой, она просит выяснить, дома ли ваш батюшка. Голос Ори ответил: секундочку, сейчас посмотрю. И через несколько секунд: нет.

Потом все, кто в ту субботу гулял или катался на велосипеде по плантации, стали прочесывать местность. Ори тоже приехала. Матан остался дома. Тогда я еще не знала почему. Люди ходили вдоль рядов деревьев по упавшим листьям, по сгнившим фруктам, в поисках мужчины – я показала его фото в телефоне: Офер несколько лет назад, на каком-то мероприятии, которое проводил его фонд. Он стоит рядом со спонсорами, в костюме, который ему слегка велик, кадык, как всегда, торчит, волосы слегка взъерошены, смотрит прямо в камеру – из-за этого взгляда я и влюбилась в него. Когда он волнуется, у него из глаз прямо желтые искры, хотела я сказать всем, кто пришел помочь. А когда он улыбается, глаза у него прищуриваются, как у тайцев. Но горло меня не слушалось. Как будто там, где язычок, возникла сухая преграда, и из-за нее слова не выходили наружу. Поэтому я только показала фотографию всем, кто просил, и осталась на дороге. От ужаса меня парализовало. Ноги не слушались. Руки тоже. Когда солнце уже стояло посредине неба, кто-то подошел ко мне и спросил: вы в полицию позвонили? А кто-то другой сказал: они не приедут, им положено ждать по меньшей мере сутки и только потом объявлять человека пропавшим. А первый возразил: нет, если есть подозрение, что это на национальной почве, – приедут, пусть она скажет, что за кустами видела арафатку, ну или что-то в этом роде.

Но я ничего не могла сказать. Совсем ничего. Так что я снова дала телефон боевому деду, он позвонил в полицию и заявил им авторитетным тоном, что ждать нельзя, потому что неизвестно, кто там сидит в засаде, может, мы свидетели захвата заложников, а всякий, кто в теме, знает, что самое важное – это первые часы. Судя по тому, что между фразами дед все дольше молчал, на том конце приняли к сведению его предостережения – и действительно, уже через пять минут – ну, может, попозже, в тот момент я уже утратила чувство времени – приехала полиция, оцепила местность, потому что, если это группа террористов, есть шанс, что они все еще там, и, пока они готовят операцию, нельзя, чтобы простые граждане шастали тут между деревьями без оружия и контроля.

Меня спросили, есть ли у меня подозрение, кто бы мог причинить Оферу вред. Я замотала головой. Тем не менее, пока мы ехали в участок, я написала эсэмэску Дану: «Ты тут?» – а он ответил: «Мы же договорились, что не по субботам», а я все равно написала ему: «Офер пропал». А он: «Как это пропал?» А я спросила: «Ты кому-нибудь рассказывал о нас?» А он: «Нет, конечно», а потом: «Я не могу дальше переписываться. Мы всей семьей за столом». Я подождала еще чуть-чуть, – может, он напишет что-нибудь милое типа «обнимаю» или «все точно будет хорошо», но он не написал даже свое обычное предостережение: «Сотри». Я решила, что, как бы ни закончилась эта история с Офером, с Даном и квартирой его бабушки в Холоне покончено. Но понимала, что этому решению грош цена.

В участке меня посадили в комнатушку без окон и оставили там на час. А может, на три. Время текло иначе, как во сне, когда хочешь проснуться и словно бьешься внутри какого-то пузыря, но не можешь выбраться из него. Потом меня вывели из комнатушки без окон и перевели в комнату с окнами, где сидела следовательница, она представилась как Тирца. Своей прической – каре – и накрахмаленным воротничком она напомнила мне Хану Путерман, учительницу Талмуда, которая сказала мне при всем классе: Хели Даган, что ты сидишь как гопник, сдвинь ноги.

Следовательница долго задавала мне вопросы, пока наконец не поняла, что я не в состоянии ответить. Какие у меня отношения с мужем? В последнее время были у него сильные потрясения? Не возникали ли суицидальные мысли? Он не занимался политикой? Держал ли дома оружие?

И потом сказала: «Мы отрабатываем несколько версий». И еще: «Посмотрите на меня, пожалуйста». И еще: «Вы же понимаете, Хели, что молчание работает против вас». И только тут я въехала, то есть до меня дошло, что одна из версий – это я, и на всякий случай я сдвинула колени, чтобы хотя бы за это не огрести, взяла со стола листочек и ручку и написала: «Я молчу, потому что потеряла голос. А не потому, что мне есть что скрывать. Я в ступоре». И тогда я увидела, как ее правый глаз эмпатически округляется, а левый все еще излучает подозрение: уж чего только не наслушалась эта следовательница.

Она сказала мне:

– Пишите. Если вы не можете говорить, то запишите, как, по-вашему, развивались события.

Я не поняла, что значит «как, по-вашему». А как еще-то? Офер зашел на плантацию и не вышел. Когда это случилось, рядом никого не было. Кто еще, кроме меня, может рассказать, что там произошло? Но следовательница протянула мне ручку и блокнот с желтыми листочками. А когда увидела, что я вытаращила глаза, пояснила:

– Я верю вам, вы в стрессе, но, пока не доказано обратное, нельзя отрицать и ту вероятность, что вы причастны к исчезновению своего мужа. И как бы это ни было неприятно, мы должны делать свою работу. Сейчас мы просматриваем ваш телефон. В том числе и те сообщения, которые вы вроде как стерли. К вам домой отправили сотрудницу полиции, чтобы забрать ваш ноутбук. В конце концов мы узнаем о вас все, что нам нужно, Хели. Да мы и сейчас уже немало знаем. Вы приехали из Аргентины в семь лет. Ваш папа боролся против военной хунты, его похитили, несколько месяцев держали неизвестно где и потом внезапно отпустили, но при условии, что вы тут же покинете страну, – до сих пор все верно? В армии вы были инструктором по боевой подготовке, один раз вас посадили на неделю на гауптвахту за то, что вы нагрубили командиру. У вас есть сертификат дайвера и права категории С, вы пять лет волонтерите, тренируете новых репатриантов – вы молодец, – вас выбирали игроком года в «Мама-нет»[117] и лучшим сотрудником логистической компании, где вы пять лет работаете финансовым директором, и все равно вы почему-то скрываете от сотрудников, что вам нужно написать еще одну работу, чтобы получить диплом магистра: вы хвастаетесь, что он у вас уже есть. Понимаете, Хели? Бессмысленно пытаться от нас что-нибудь скрыть. Чем больше правдивых подробностей вы нам расскажете, тем больше у нас будет шансов найти вашего мужа.

Я хотела ей сказать, что они совсем, совсем не там копают. Но я по-прежнему не могла говорить.

Тогда я взяла листок и расписала все, что произошло с того момента, как мы отправились на прогулку, все по минутам.

Потом отступила строчку, будто нажала два раза «энтер» на компьютере, и добавила вопрос:

«А как насчет национальных мотивов? Вы действительно отрабатываете эту версию? Или решили бросить все силы израильской полиции именно на меня?»

Она взяла листок, прочла все, что я написала, и медленно закивала, как будто я ее разочаровала.

И сказала:

– Детали исчезновения вашего мужа, госпожа Раз, нетипичны для похищения по национальным мотивам. У нас не было ориентировок о возможности похищения заложников в этом районе. Ни одна из террористических организаций не заявляла, что берет на себя ответственность. И тем не менее и мы, и другие силовые структуры работаем над тем, чтобы исключить эту возможность.

И добавила:

– Я понимаю, что вы нервничаете, но мне нужно, чтобы вы помогли мне помочь вам. Того, что здесь написано, недостаточно. Вы дали общую информацию, спасибо. Но нам придется копнуть глубже, вникнуть в детали, о которых говорить не так уж приятно, ладно?

Кивая, я подумала про Дана, но она сказала:

– Для начала я попрошу вас написать пять вещей об Офере, которые мало кто знает. И пожалуйста, пишите не только то, что вы считаете важным для следствия. Вы не знаете, что важно, а что нет. Иногда то, что кажется совершенно не относящимся к делу, как раз и дает зацепку, которую мы ищем. Хобби, отклонения, секреты из прошлого. Все может пригодиться.

Этот листок остался у нее, но я отлично помню, что написала:

Болезнь. Аутоимунная. Очень редкая. Бывает у одного человека на сто тысяч. Офер решил лечиться резкой сменой рациона и йогой в больших количествах. К изумлению врачей, лечение оказалось эффективно. Приступов почти нет. Но, несмотря на это, кое-чего он уже не может делать. Например, бегать полумарафон или плавать на каяке. Или нести меня на руках в постель.

Его первая жена была гораздо красивее меня, но чокнутая на всю голову. Среди прочего, она как-то бросила в него кухонный нож и пыталась задавить его на джипе. Он сбежал от нее и вообще из Штатов посреди ночи, не оставив даже записки. И вернулся в Израиль без гроша.

В первые годы после развода с американкой он пристрастился к рейвам. Таким, где наркота. И танцы до потери пульса. Как-то раз после вечеринки он пытался поймать попутку на шоссе, которое ведет к Мертвому морю, будучи при этом совершенно голым. И его арестовали (кажется, дела не завели).

Все это как рукой сняло, когда родились дети. Офер – прирожденный отец. Правда. Я напрягаюсь, заблуждаюсь, делаю ошибки, а у него с первой минуты получалось быть прекрасным отцом, это от природы. Возможно, как раз о таком его качестве много кто знает. Когда дети были еще маленькие, он начал вести интернет-форум, где постил рассказы о своем опыте и иногда давал советы «не как специалист, а просто как человек, с которым это было».

Он постит рассказики под псевдонимом. У него блог под названием «Сто на сто». Он мечтал написать сто рассказов по сто слов в каждом. И издать книгу. На прошлой неделе он как раз запостил девяносто девятый рассказ.

Пока я писала, меня захлестнула волна паники, но я ее подавила и протянула Тирце листок с пятью пунктами. Уже несколько лет я не писала от руки, только набирала на клавиатуре, так что рука у меня заболела.

Следовательница прочла и спросила: а под каким псевдонимом он пишет в блоге? Меня удивило, что ее больше всего заинтересовал именно этот пункт, но тем не менее я ответила: Залман Интернешнл[118]. И закатила глаза, чтобы было понятно, что при всей моей любви к мужу я тоже считаю, что ник идиотский.

– Посмотрим, какой у Залмана был последний пост, – сказала она и набрала псевдоним в поисковике. – Может, там найдется что-нибудь интересное.

Я знала, чтó там найдется. Да я могла наизусть прочитать этот рассказ. Как и все остальные.

НЕЦЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК

В учебнике моей дочки по арифметике задача: в классе столько-то учеников, учительница разделила их на группы, по сколько учеников в каждой? Сегодня дочка со мной, поэтому уроки с ней делаю я. Хотя вообще за арифметику отвечает ее мама. Дочка решает – и выходит, что в каждой группе были три ученика и три четверти. Я говорю ей, что она, видимо, ошиблась, потому что не бывает такого – нецелый человек. Мы разбираем решение и находим ошибку. На следующий день я отвожу ее в школу. Еду медленно, стараюсь продлить момент до бесконечности, зная, что, как только она выйдет из машины, я все забуду.

– Интересно, – сказала следовательница, – он пишет так, будто он разведенный.

«Это ведь вымысел», – написала я в блокноте и передала ей.

– Неизвестно, – ответила следовательница. – Возможно, в последнее время Офер чувствовал себя «нецелым человеком»?

«Мы все иногда так себя чувствуем, разве нет?» – написала я. И увидела, как правый глаз у нее эмпатически округляется, а левый по-прежнему излучает подозрение.

«Можно мне отправить сообщение детям?» – Я снова протянула ей блокнот и сфокусировалась на ее правом глазе.

Она кивнула и дала мне свой телефон.

Я написала Ори:

Привет, Орики, я в полицейском участке. Без телефона. Пытаюсь дать им как можно больше информации о папе, чтобы они смогли его найти. Надеюсь, вы в порядке. К нам домой должна прийти сотрудница полиции и попросить мой ноут. Можешь отдать ей его. Не бойся. Это часть их процедуры. Сообщение я пишу с телефона следовательницы. Если хочешь передать мне что-нибудь важное, пиши на этот номер.

Я перечитала сообщение. Заменила слово «следовательница» на слово «полицейская». И только после этого нажала «отправить».

Следовательница забрала у меня обратно свой телефон и прочла то, что я отослала.

– Ваша дочь – просто сокровище, – сказала она.

Я изумленно уставилась на нее. Откуда она знает?

– Она подняла на уши весь свой скаутский отряд, – объяснила Тирца. – Как только мы убедились, что на плантации нет террористов, мы дали ребятам зеленый свет, и последние несколько часов они прочесывают местность.

«Матан с ними?» – написала я.

– Ваш сын остался дома. Я бы сказала, что… он немного по-другому воспринимает происходящее.

По-другому воспринимает?..

В кабинет вошел полицейский, передал ей документ и вышел. Она просмотрела бумаги и подняла на меня вопрошающий взгляд.

– Кто такой Дан Мадини и что вас связывает?

«Не ваше дело!» – написала я. С уверенным восклицательным знаком. Но внутри я чувствовала себя поверженной, как маленькая девочка, которая попалась во время игры в прятки.

– Ваш сын переслал нам номер его телефона. Так мы вышли на вашу переписку, госпожа Раз. На этих листках – все эсэмэски, которыми вы обменялись за последний год.

Матан знает про Дана – это было как обухом по голове. Когда-то, в «Мама-нете», мне прилетело мячом по лицу – и вот ровно так же я чувствовала себя и сейчас. Головокружение. Ощущение, что через секунду я упаду. Боль, которая воспринимается с опозданием. Как же он мне ничего не сказал? Бедняга. Носить в себе такой секрет. Неудивительно, что в последние время он чувствовал себя глубоко несчастным.

– Госпожа Раз, – продолжила Тирца тоном, каким учительница втолковывает что-нибудь ребенку, – если у вас был роман вне брака, о котором знал ваш сын, возможно, что о нем стало известно и вашему мужу, и это может быть связано с его исчезновением. И если у вашего любовника или у кого-нибудь из его круга есть мотив навредить вашему мужу, это тоже может быть связано с его исчезновением.

Я взяла листок и написала сверху: «Дан Мадини. Любовник».

А ниже написала: «Я готова рассказать все, чтобы вы поняли, почему Дан точно не причастен к исчезновению Офера, и не тратили силы на эту версию, пока Офер в опасности. Но вы должны гарантировать мне, что если вы будете связываться с Даном, то конфиденциально. Это жизненно важно».

Следовательница прочла, утвердительно кивнула и вернула мне листок.

Прежде чем писать дальше, я зачеркнула слово «любовник». Оно вдруг показалось мне неподходящим.

Ведь между нами нет и не было любви.

Он пришел на встречу к нам в офисе в воскресенье. Возможно, если бы он пришел в понедельник, ничего бы не случилось. Но он пришел в день после субботы, в течение которой Офер ни разу не дотронулся до меня, даже легонько. И вот в переговорную входит этот Дан. С та-акими плечами… Владелец охранной фирмы. Говорит тихо. С трудом. Каждое слово выдавливает из себя с усилием. Корчит гримасы, пока остальные произносят слова вроде «вероятность» и «бонус», и при выходе из переговорной придумывает повод, чтобы получить мой мейл. Предложение со скидкой. Да, он попросил у меня мейл, чтобы предложить мне свои услуги за хорошую цену, после того как посоветуется со своим финансовым директором. Хотя с каких пор вообще люди советуются по поводу предложения цены? Цены предлагают – и все. Через два часа я получила от него письмо: «Вы мне понравились. Хотите, встретимся». Вот так. Прямо. Без заигрываний и без вопросительного знака. «Не думаю. Я в счастливом браке», – ответила я. А он такой: «Я тоже. Во сколько вы сегодня заканчиваете?»

В тот день он не забирал меня с работы. А вот через две недели – забрал. Так или иначе, мы почти не общались. Он не отправлял мне ссылки на свои любимые песни, а я не писала ему, что он мне снился. Все было совсем не так, как я себе представляла подобные вещи. Мы встретились в заднем дворике кафе в Раанане. Еще даже не стемнело. Рядом с нами на стене висела фотография, на которой были старинные весы, как в магазине в Буэнос-Айресе, куда в детстве я ходила купить что-нибудь по мелочи.

Дан не тратил много времени на предисловия.

Второе его предложение (первое прозвучало так: «Тебе удобно сидеть под кондиционером или поменяемся, если хочешь?) было: «Хочу выложить все карты на стол».

Он стал рассказывать про своего сына. Мальчик впал в депрессию, которая поначалу выглядела как перепады настроения, а потом как проявление переходного возраста – нужно просто перерасти, – но однажды он проглотил целую упаковку нурофена, и они с женой поняли, что дело серьезно. И что в ближайшие годы их задача – сохранить его живым и довести до стабильного состояния. Это длится уже три года и выжимает и его, и жену как лимон. Высасывает из них все силы. И в последнее время он понял, что ему нужно противоядие. Что-нибудь, что даст ему энергию. Он увидел меня на заседании – как я смеюсь, воодушевляюсь, говорю и обильно жестикулирую.

Договорив, он положил свою руку на мою. А я не стала ее сдвигать.

Потому что, пока он говорил, я для себя ответила на вопрос, который мне важнее всего было прояснить на этой встрече.

Нет, я не влюблюсь в него, это невозможно. Он косноязычный. Не дурак, но говорить не умеет. У него нет чувства юмора. Нет второго дна. Но зато есть: широкие плечи, глубокий голос и голодные глаза.

– Может, свалим туда, где поменьше народу? – предложил он, и я согласилась. – У меня есть ключ от квартиры в Холоне, – сказал он.

– Холон, – улыбнулась я. – Ну супер[119].

Он не улыбнулся в ответ.

– Там хоть простыни чистые? – спросила я.

– Конечно, а то как же, – сказал он.

Так это все и началось.

В американских сериалах измена почти всегда сулит супружеским отношениям крах. Но в реальной жизни иногда бывает наоборот. С тех пор как я начала спать с Даном раз в две недели, а потом раз в месяц, мои отношения с Офером только улучшились. Я перестала обижаться. Перестала ворчать. Преисполнилась даже благодарности за свободу, которую Офер мне дает, хотя официально он меня ни от чего не освобождал. Преисполнилась желания компенсировать ему ущерб, хотя он вообще ничего не знал. Каждая встреча с Даном на улице Кегель в Холоне в квартире, которая принадлежала его покойной бабушке и до сих пор сильно пахла бульоном и лекарствами, только лишний раз подтверждала то, насколько Офер лучше. Умнее. Интереснее. Остроумнее. Да во всем лучше. Меня вновь захлестнула любовь к моему красавцу, и в то утро, когда мы пошли на плантацию, мы действительно держались за руки. Как влюбленные старшеклассники.

Я вырвала листок из блокнота и передала его следовательнице. Пока она читала, я размышляла. Это первый раз, когда я кому-либо рассказываю про Дана. И вот я думала: как странно, что, хотя передо мной следовательница в накрахмаленном воротничке, а не хорошая подруга, мне стало легче, как после исповеди. И еще я думала: а где сейчас мой Офер? Может, прямо в эту минуту тайцы едят его селезенку? И еще: а как Матан узнал? И еще: эта следовательница будет судить меня максимально строго. Так мало женщин готовы увидеть, что роман вне брака может принести браку пользу. Именно из-за этого я и не рассказывала ничего подружкам.

Следовательница оторвалась от листка и подняла на меня глаза. И сказала таким голосом, что мне показалось – она сердится, по-человечески, а не как профессионал:

– Похоже, у вас нет никаких претензий к себе, госпожа Раз. Я не вижу тут ни тени чувства вины.

Я молчала, а она вернулась к профессиональному тону:

– Нам придется поговорить с этим вашим Даном. И параллельно выяснить, что известно его жене. Месть – это мотив, который не стоит недооценивать.

Я сделала ей знак, чтобы она передала мне блокнот, и стала писать, захлебываясь от гнева, кривым от спешки почерком:

«Вы обещали мне, что будете осторожны! А кроме того, говорю вам: заниматься Даном и его семьей – пустая трата времени. Может, вместо этого допросите тайских рабочих? Вам не кажется, что это более реальная версия?»

– Мы допросили их, – сказала она, – и на данный момент связи между ними и исчезновением вашего мужа не обнаружено.

«На данный момент?!» – написала я ей, но она сделала вид, что не заметила моего вопросительного-восклицательного знака, и продолжила задавать вопросы сама:

– Кто еще мог хотеть причинить вред вашему мужу, госпожа Раз?

«Никто», – написала я в ответ.

К глазам моим подступили слезы разочарования и отчаяния, потому что ну правда никто не хотел зла моему доброму мужу. И я не желала, чтобы слезы потекли у меня по щекам. Не желала быть женщиной, которая плачет на следствии. Но остановить их я тоже не могла. Следовательница сказала:

– Может, стакан воды?

Я хотела ей ответить: стакан воды и снотворное, чтобы заснуть и проснуться через два дня, когда Офер найдется, целый и невредимый. А вместо этого написала: «Да, спасибо».

Она вышла и вернулась со стаканом воды. Дала мне отпить и отдышаться и только после этого произнесла тоном доброго следователя:

– Хотя у вас, кажется, сложилось иное впечатление, но я на вашей стороне, госпожа Раз. Я тоже хочу, чтобы ваш муж нашелся как можно скорее. Живым. И для того, чтобы это произошло, мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, опишите все группы, к которым он принадлежал. Пожалуйста, сделайте над собой усилие и подумайте, кто в этих группах мог затаить на него зло. И почему.

Я снова взяла желтый блокнот. Нехотя.

Первая группа – «Папа украдкой» – отцовский форум. Вся жизнь форума происходит онлайн, и только два-три раза в год участники встречаются и жарят шашлыки. Вряд ли кто-нибудь там будет держать на Офера зло. Он все это делает добровольно. Не зарабатывает ни шекеля. Может, кто-нибудь, кто… Может, он дал кому-то на форуме совет и этот совет привел к беде? В это трудно поверить. Хотя я всегда говорила ему, что не стоит давать людям советы, потому что он, вообще-то, не специалист.

Вторая группа – «Хороший выход» – фонд, который он основал. Фонд помогает молодым людям из религиозных семей, прежде всего ультраортодоксам, на первых порах после выхода из общины. Офер сам через это прошел. Был совсем один. И ему было очень тяжело. Да, в ультраортодоксальных кругах этот фонд не жалуют, в своих «пашквилях»[120] они пишут, что Офер «стал рубить насаждения»[121], что на их языке означает «он отступник», и обвиняют его в том, что он поощряет молодых людей в желании отказаться от веры. Но на самом деле Офер ведет себя очень осторожно и никого не убеждает преступать запреты, он только помогает тем, кто уже принял решение сам. Может, он был недостаточно осторожен?

Третья группа – его семья в Модиин-Илит[122]. Они не общаются уже тридцать лет. Кроме сестры, которая раз в год звонит ему по таксофону – поздравить с днем рождения. Разумеется, они в большой обиде на него. Но отречься от своего сына – это уже достаточно жестокий поступок. Не верю, чтобы они пошли дальше.

Четвертая группа – группа поддержки людей, болеющих той же болезнью, что и он. Несколько раз они были у нас дома. Очень деликатные люди. Словно эта болезнь поражает только таких. Мысль, что кто-то из них может причинить Оферу зло, – это просто бред.

Я подождала еще несколько секунд – вдруг придет в голову пятая группа, – а потом протянула следовательнице листок.

Не взглянув на него, она спросила:

– Скажите, как вы думаете, насколько ваш муж был с вами откровенен?

Не успела я ответить, как она сказала:

– Пока вы писали, я прочитала еще несколько рассказов в его блоге. Посмотрите, например, на это, – и протянула мне свой телефон.

ПЯТНА

Муж говорил, нужно обследоваться. Исключить плохое. Она пошла к доктору Бар, и сейчас доктор Бар так близко к ней наклонилась, что она ощутила запах ее дыхания.

Это пятна от солнца, наконец говорит доктор. Она кивает в знак согласия, но сама знает правду: это пятна от запретной любви. После свадьбы она выкорчевала из сердца три такие любви, и всякий раз после этого на ее щеках появлялось пятно в форме сердечка.

В любом случае вы пришли слишком рано, говорит на прощание врач, печатая на клавиатуре. Летом, под нашим израильским солнцем, эти пятна не уберешь. Приходите поближе к зиме. Подумаем, что делать.

– Следующий – даже еще тревожнее, – сказала Тирца.

ТОЛЬКО РОБОТ

Ее труп нашел робот. Он запустился ровно в десять часов. Ездил по дому и убирал пыль, пока не наткнулся на ее руку. Отъехал, стал пылесосить вокруг, натыкаясь на разные части тела и снова отправляясь пылесосить. Возле уха лежала записка. Он засосал ее. И измельчил.

Потом, во время шивы, он слышал разные версии о произошедшем. Людям, понял он, трудно, когда не все известно. Он знал – потому что прочел записку внутренним оком, пока не измельчил, – что ни одна из версий не точна, но не стал поправлять говорящих, в том числе ее мужа. Правда часто причиняет людям ненужную боль, понял он.

Я никак не отреагировала, прочитав эти два рассказа. Естественно, они оба были мне знакомы. Но возможно, именно потому, что главными героинями были женщины, мне не казалось, что эти рассказы должны меня встревожить.

Следовательница явно истолковала отсутствие у меня реакции как признание:

– Может быть, госпожа Раз, пока вы скрывали от своего мужа любовника, ваш муж скрывал от вас душевный кризис?

Я потупилась.

– Госпожа Раз, я снова задам вам вопрос, который задавала в начале встречи. Может так быть, что у Офера возникали суицидальные мысли?

Я написала: нет. Но буква «н» вышла маленькой, корявой, как будто я не уверена в своей правоте.

У следовательницы зазвонил телефон.

Она секунду слушала, потом сказала: «Она здесь, со мной» – и попросила: «Можешь переслать мне фотографию?»

Через секунду послышался сигнал входящего сообщения, она показала мне экран телефона и сказала: один человек из поискового отряда, который организовала ваша дочь, нашел эту футболку. Около рельсов. Она вам знакома?

Ноябрь 2017 г.

Тогда была ночь, и поначалу я подумала, что мне это снится. Он сидит на моей кровати. Гладит меня по голове. Я спрашиваю его: «Папочка, это правда ты?» Он говорит: «Потяни меня за бороду, сильно-сильно, и если мне будет больно, то, значит, это я». Я потянула его за бороду. Не слишком сильно. А он вскрикнул: ай! И только тут я позволила себе расплакаться.

Может быть, поскольку мой папа однажды вернулся оттуда, откуда не возвращаются, я была уверена, что и Офер когда-нибудь придет.

Я читаю то, что написала девять месяцев назад, и не могу понять: как я могла быть такой беспечной?

Недалеко от того места, где нашли футболку Офера, вскоре нашли и его шорты, трусы, кроссовки и носки.

Но труп не нашли. Несколько месяцев полицейские продолжали расследование, обыскивали дома подозреваемых в Модиин-Илит и в Меа-Шеарим[123], осторожно проверяли Дана и даже вызывали меня на повторный допрос, когда я снова смогла говорить.

Но в конце концов они вынуждены были признать: у них нет ни малейшего понятия о том, что случилось. На профессиональном языке: нет зацепок.

Их предположение состояло в том, что, скорее всего, Офер добежал через плантации до моря – там идти двадцать минут, – привязал к ногам камень или что-нибудь подобное и утопился. Но на самом деле у них не было доказательств и этого.

Я думала – и сейчас думаю, – что Офер был слишком привязан к детям, чтобы вот так их бросить. Даже не оставив записку. Но все, кроме Ори и меня, опустили руки. Дело об исчезновении Офера осталось «висеть», потому что невозможно закрыть дело, если не найден труп. Но розыски прекратились, и Тирца сказала, что нам придется подождать, пока не появится новая информация.

– Так часто происходит с «висяками», – объяснила мне она. – Пока однажды, при расследовании другого преступления, кто-нибудь что-нибудь не узнает или наши подсадные агенты в тюрьмах что-нибудь услышат, – тогда дело неожиданно продвигается.

– Сколько это может занять? – спросила я.

– Годы, – ответила она. А потом положила свою руку на мою – в первый и последний раз – и сказала: – Иногда даже десятки лет.

А я сказала:

– Я люблю его, Тирца. Все, что было с этим Даном…

Она перебила меня:

– Я знаю.

Матан уехал жить в интернат. Сколько бы я ни объясняла, ни просила прощения – он не мог простить. Если бы ты не была такой потаскухой, этого не произошло бы, сказал он мне как-то вечером. Тогда у него менялся голос, и слово «потаскуха» он произнес высоким тембром, как девочка. Я непроизвольно улыбнулась на секунду. Даже на сотую долю секунды. И тут он совсем взбесился: ты еще улыбаешься? Что тут смешного? А если я приставлю тебе нож к горлу, ты тоже будешь улыбаться? Или наконец расскажешь нам, где папа?

Он достал из кармана выдвижной нож и помахал передо мной лезвием, а потом неожиданно разбился, как ваза, разлетелся на кусочки у моих ног, и обхватил голову, будто страдал от сильной мигрени, и забормотал: я больше не могу, я больше не могу, я больше не могу. Я подумала: я тоже, сынок, я тоже, – но вслух не сказала ничего, только погладила воздух над его головой.

Директор школы-интерната знал Офера по работе в фонде и потому согласился взять Матана посреди года.

Мы сидели у него в кабинете. За ним на стене висел портрет Голды Меир – интернат был назван в ее честь. Он сказал: невозможно поверить в то, что произошло с Офером. Невозможно поверить. И еще: Матан очень на него похож, вы наверняка замечали. У них обоих под симпатичной внешностью скрыт… такой внутренний стержень. А потом он посмотрел мне прямо в глаза и добавил: знаете, как родители мы иногда чувствуем… свой провал, если… наш птенец хочет покинуть гнездо, хотя на самом деле… на самом деле мы должны гордиться, что он может расправить крылья.

Я кивнула, как будто согласна, хотя на самом деле чувствовала тот самый провал. Во время всего разговора ощущение этого провала заполняло меня, сливаясь с другими ощущениями: «что же будет с моим ребенком», «Офер, как же ты бросил меня, оставив разбираться со всем этим дерьмом в одиночку» и «что же во мне не так, раз все от меня убегают»…

И я объяснила директору, что это временная мера. Пока Матан не перестанет злиться. Он кивал, но с видом человека, который слишком много раз видел, как временное становится постоянным. А потом дал мне на подпись кучу всяких бланков, и, какой бы бланк я ни подписывала, я чувствовала, что подписываю отказ от ребенка.

Несколько дней спустя Ори отвезла Матана в интернат. Он был против того, чтобы это делала я. Когда я посмотрела из окна на отъезжающую машину, мне подумалось: жила-была семья – и вот ее нет.

Дан прервал со мной связь. После того как его вызвали на допрос в полицию, он отправил мне короткое письмо по мейлу: «Мы не сможем больше встречаться. Извини».

И все. На мой ответ – «Жаль, но я тебя понимаю», – он не откликнулся.

Если судить по его страничке в «Фейсбуке», его семья стала еще семейнее, чем раньше, и время от времени он постит фотографии, как они путешествуют по всяким местам в Израиле. А значит, либо то, что происходило в Холоне, так там и осталось, либо его жена предпочла простить мужа ради их печального ребенка.

Уже девять месяцев у меня не было интимных отношений. Меня даже никто не обнимал.

Кроме Ори.

Приезжая на выходные из армии[124], она бросает свой баул на пол, чтобы были свободными обе руки, и тогда мы долго-долго обнимаемся, потому что, когда скучаешь друг без друга и еще грустишь по тому, кого больше нет, необходимо утешение.

Она договаривается с подружками на поздний вечер, чтобы у нас с ней было время вместе поужинать, а потом полистать фотографии. Она снимает альбомы с полок, садится на диван в гостиной, вытягивает вперед свои длиннющие ноги и включает ноутбук, а я сажусь рядом, и вместе мы смотрим на фотографии Офера разных лет и ищем тайные знаки.

– Мама, тебе не кажется, что на этой фотке он чуток под кайфом?

Скажи, на последнем дне рождения он действительно был грустный или это просто дурацкое освещение?

В субботу она спит допоздна, так что я успеваю довезти до ворот интерната пакеты с пирожками для Матана и вернуться, а когда она просыпается, ее уже ждет шакшука, как ее раньше готовил Офер: много лука, красного перца, нарезанного дольками, брынзы и немного аджики. Я не обольщаюсь, копия не дотягивает до оригинала, и знаю, что, если бы Матан был за столом с нами, Ори бросила бы на него быстрый взгляд, который выражал бы именно это. Но сейчас за столом только мы с ней, и поэтому она съедает все, собирает с тарелки соус кусочком халы и каждый раз говорит: мама, сегодня у тебя получилось особенно вкусно.

После шакшуки мы читаем рассказы из блога. Ори уверена, что в этих рассказах скрыты какие-то знаки и что если мы будем читать их по-настоящему внимательно, то расшифруем код, который в них спрятан, и тогда узнаем, что же произошло с Офером.

Я так не считаю. Это всего лишь рассказы, а не книга Зогар[125]. Но я пытаюсь следовать за Ори и ее «открытиями».

Рассказ № 32 она прочитала мне вслух.

ВНУТРЕННЯЯ ПАНТЕРА

Выздоровев, Цийон всячески пытался снова стать пантерой, как раньше: бегал, занимался альпинизмом, нырял, ездил на велосипеде, не ездил на велосипеде, пробовал снова играть в теннис, пробовал завязать с теннисом и перейти в бадминтон, пробовал все, что мог попробовать, пока не понял, что он должен принять эту напасть как данность: в определенном возрасте тело, увы, теряет гибкость.

Но душа – нет.

Наша душа, как научил Цийона последний год его жизни, достаточно гибкая.

Она всегда готова устремиться в неизвестность, мы только должны быть готовы рискнуть.

Она всегда, всегда может сказать «да». Новой любви, новой музыке, шансу, что расставлены не все точки.

Прочитав мне этот рассказ, Ори потащила меня в Библейский зоопарк в Иерусалиме[126]. «Почему папа выбрал имя Цийон? – рассуждала она. – Он отправляет нас в Иерусалим![127] А где в Иерусалиме есть пантеры? Только в Библейском зоопарке!»

Я думала, что Офер выбрал имя Цийон в качестве отсылки к «Себе» Галилы Рон-Федер[128] – я знала, что эту книжку он тайком читал в детстве в иешиве[129]. Я подумала, что это его способ сказать: мол, Цийон уже повзрослел. И может быть, даже расстался с Батьей[130]. Начал жизнь с чистого листа, совсем другую. Но вслух я ничего не сказала. Мы часами бродили по Библейскому зоопарку, я увидела мальчика-экскурсовода, который походкой напоминал Матана, достала из кармана телефон и позвонила сыну, но он не ответил, уже в который раз, а Ори сказала: пусть у него будет свое пространство, мама. И предложила вернуться к логову львов, тигров и леопардов – все они, как выяснилось, считаются пантерами, – но я не понимала, чего она ожидает; думает, если будет стоять перед ними сколько надо, одно из животных откроет рот и расскажет ей, где Офер? Однако я ничего не сказала, а потом она спросила: ты знала, что папа как-то раз повел меня сюда вместо школы?

И я такая: нет, не знала.

А она: он не хотел, чтобы ты нервничала из-за того, что я пропускаю уроки.

Я обиделась: чего это вдруг я бы нервничала? Но через несколько секунд сказала: да, нервничала бы.

Она засмеялась и сказала: мне страшно не хватает разговоров с ним, очень не хватает возможности пойти с ним на балкон, посоветоваться обо всяких мелочах.

А я сказала: и мне.

А она: мне не хватает сообщений, которые он присылал мне по телефону.

А я: например, «я давно тебе не говорил, как сильно я тебя люблю».

А она: о, «я так горжусь тобой, что ты такая, как есть».

А я: еще мы с ним танцевали в гостиной, мне так этого не хватает…

А она: под «Super trouper»[131].

А я: под «Cotton-Eyed Joe»[132].

А она: я скучаю по его «слову атеиста» за ужином по пятницам[133].

А я: скучаю по пятничным ужинам.

А она: после этих ужинов мы ходили гулять и смотрели на звезды – вот этого не хватает.

А я подумала, но не сказала: мне не хватает чего-то, что трудно описать словами, может быть… контекста? Чувства, что все, что я делаю, даже если я сплю с другим мужчиной, имеет отношение к Оферу…

Потом подумала: еще мне не хватает определенности, я хочу хоть что-нибудь знать определенно…

И тут же подумала: если я произнесу это вслух, то разревусь. А разреветься перед своей дочкой – это совсем не то, что реветь одной, ночью, когда, перебирая каналы, из всех фильмов мира ты попадаешь на тот, который Офер любил больше всего, – «Малхолланд драйв», и ровно на тот эпизод, когда певица запевает «Llorando», и на щеке у нее блестит слеза.

И Ори – сколько ума у этой девочки! – обняла меня за талию и сказала: я знаю, мама, тебе кажется безумием, что мы пришли сюда, но если каждый папин рассказик – это кусочек пазла, может, в конце концов мы сумеем собрать его целиком и понять, где папа?

И я сказала: дай Бог, дочка.

Она сказала: хорошо, что папа не слышит, как ты сейчас сказала «дай Бог».

Так мы и стояли перед клеткой с пантерами, пока по динамику не объявили, что зоопарк закрывается.

Рассказ № 49 тоже заставил нас отправиться в путешествие.

ПОВТОРЯЮЩИЙСЯ СОН О НОА ЭЛЬКАЯМ

Мне снова снилась ты. Мы ехали на такси из торгового центра в Гадаре в Центральный Кармель[134]. Нам по двадцать. И одновременно – по сорок восемь. Мы во флотской светлой форме, но у тебя вокруг глаз морщинки, а я седой. Остановились на углу Сдерот-ха-Наси и Дерех-ха-Ям, где был паб с бильярдными столами, и за секунду до расставания ты спросила: как ты? Было видно: тебе и правда интересно, – и я ответил: одинок. Протянул руку – обнять. Ты отпрянула. Конечно. Я должен был понимать, что ты отпрянешь. Даже во сне.

И все же, проснувшись, хочу спросить: как ты?

В «Фейсбуке» Ори нашла любовь юности Офера (ее настоящее имя было Пуа Охайон[135]. Офер почти не рассказывал о ней. А когда рассказывал, не упоминал никакой романтики) и договорилась встретиться с ней в субботу.

По дороге в Хайфу она сказала мне: тебе наверняка не хочется встречаться с первой девушкой папы. Но мы ведь договорились, что пробуем все возможности, правда?

Я кивнула и подумала: да какая разница. Главное, что мы с тобой проводим время вместе. А когда мы проезжали мимо пальм в Атлите[136], я вспомнила, как однажды мы ехали к друзьям в Хайфу и начался ливень, и именно в этом месте Офер свернул направо и сказал: Нахаль-Келах[137]. И мы поползли по петляющей дороге к кибуцу «Бейт Орен», пока наконец не добрались до мостика, тут Офер припарковался и сказал мне: пойдем. А я такая: да тут потоп. А он: в том-то и дело, что потоп! И еще: возьми мою куртку. Мы вышли из машины и встали на мосту, под которым бушевал поток, и Офер сказал: вау, а потом: Нахаль-Келах так бушует только раз-два в году! А бывает, что в нем вообще нет воды! И я сделала вид, что нахожусь под впечатлением, как и он, хотя я мечтала вернуться в машину, к печке, и не могла избавиться от ощущения, что стала невольной участницей какой-то реконструкции: что когда-то здесь, на этом мостике, с ним рядом стояла другая женщина и они вместе смотрели на этот ручеек, который только в нашей пересыхающей стране могут назвать рекой.

– Как ты думаешь, папа и правда был одинок? – прервала мои воспоминания Ори.

Я вздохнула. С тех пор как Офер исчез, я иногда так вздыхаю – как старушка. Как моя мама.

По радио передавали «Зеленую волну» – песни, которые просят поставить солдаты, и я вспомнила, как мы с Офером всегда смеялись, что эти песни на самом деле заказывает какая-нибудь сотрудница «Армейской волны», иначе как бы все солдаты всех подразделений армии в едином порыве выбирали одну и ту же песню – «Белым по белому» Дана Торена?

– Вокруг папы всегда были люди, которые его любили, – ответила я. – Люди с форума. Из фонда. Всем, кто обращался к нему, он помогал. Помнишь, как они говорили о нем, когда приходили к нам после того, как…

– Да.

– У него была эта способность – зайти в комнату и тут же расположить всех к себе.

– Да. Даже моих училок, самых стервозных, он мог очаровать.

– Он работал над этим. Знал, как понравиться. Знал, как быть полезным тем, кому нужен. Приезжал на их торжества. Звонил поздравить с днем рождения.

– А еще у него были мы.

– Да.

– Но, значит, он не мог…

– Не знаю, доченька. Может быть, одиночество – это просто свойство характера. А не ситуация. Может, у того, кто убежал из дома в семнадцать лет и от кого отказалась семья, всегда будет внутри пустота… которую постоянно нужно заполнять.

– Ты думаешь, эта пустота так разрослась, что… есть вероятность, что… Тогда, может, наш робот-пылесос действительно сожрал записку, которую папа?..

– Я же тебе уже сказала: нет. Он любил вас обоих слишком сильно, чтобы так поступить.

– И тебя.

– И меня, да.

Мы договорились встретиться с Пуа Охайон в кафе «Сезоны» у моря. Она сказала, что будет сидеть на террасе. И первое, о чем я подумала, когда увидела ее, было: а почему все женщины, с которыми Офер встречался до меня, выглядели куда лучше, чем я?

Темно-русые локоны, густые (у кого из женщин в нашем возрасте сохранились такие густые волосы?).

Добрая улыбка.

Лицо, судя по живой мимике, не проходило никаких «эстетических процедур».

Отличный вкус в одежде (разве жительницы Хайфы не должны одеваться как кошелки?).

Немного полновата. Но такую полноту как раз любят мужчины.

(«Я никогда не западал на женщин так, как на тебя, – сказал мне Офер в начале наших отношений. – Что-то такое есть в твоей душе, что возбуждает меня».)

Пуа Охайон долго жала мне руку, чтобы было время рассмотреть меня, точно так же, как я только что рассматривала ее. И испытать разочарование.

Я прямо представила себе ее лицо на экране и внизу субтитры, как в том клипе «R. E. M.»[138]: «Это ее-то из всех женщин выбрал Офер?»

Потом она обняла (сразу обнимать?) Ори и произнесла тоном социального работника (а может, она правда социальный работник?):

– Я много думала о вас, с тех пор как Офер… – (Люди не знают, что сказать после слов «как Офер». Исчез? Пропал? Ушел в таинственную даль?)[139] – Вы, конечно, как в кошмаре.

– О да, – сказала Ори.

– Если честно, я хотела вам позвонить. – Пуа посмотрела на меня. – Но как-то…

– Все в порядке, – сказала я.

Подошла официантка. Приняла заказ.

Спасатель предостерег купающихся: в море высокие волны.

Мимо нас пробежал – без хозяина, без поводка – золотистый ретривер, немного похожий на Боя – ретривера, который был у нас с Офером до рождения детей. Когда родилась Ори, Бой (его назвали так в честь Боя Джорджа)[140] впал в депрессию из-за слишком резкого понижения его статуса и часами неподвижно лежал на своем пуфе в гостиной. А когда мы приехали из роддома с Матаном, Бой все понял заранее и убежал в новую жизнь через дырку в заборе палисадника. Если я правильно помню, мы даже не стали развешивать по деревьям объявления с его фотографией.

– Спасибо, что согласились встретиться с нами, – сказала Ори.

– Не стоит благодарности, – ответила Пуа Охайон.

– Как я уже говорила по телефону, – продолжила Ори, – полиция прекратила искать папу, но мы еще не теряем надежды.

– Очень хорошо.

– Мы пытаемся сами прощупать все возможные направления.

– Буду рада вам помочь. Хотя, как я уже говорила вам по телефону…

– Мой папа постил рассказы в блоге, под псевдонимом, – сказала Ори.

– Я не знала, – ответила Пуа Охайон. Но изумленной не выглядела.

– Среди них был этот рассказ, – сказала Ори и протянула ей рассказ № 49.

Пуа взяла листоки погрузилась в чтение.

Один раз она дотронулась пальцем до носа. Элегантно перекинула свои пышные локоны справа налево. Ее шея слегка покраснела.

Дочитав, она промокнула в уголке глаза невидимую слезу и сказала: сорок девять. Это был наш автобус. На нем мы ездили с военной базы домой к моим родителям. И добавила: он всегда любил писать. А потом: у меня все еще хранятся письма, которые он присылал мне с офицерских курсов.

– Когда вы виделись в последний раз? – спросила Ори.

– Виделись? – удивилась Пуа Охайон. – Мы с Офером не… виделись. Раз в год он звонил мне поздравить с днем рождения. Раз в год я поздравляла его. Все. Больше ничего. Когда я услышала, что он… я была в шоке. До сих пор не могу прийти в себя. Кому могло понадобиться причинить зло такому человеку?

– Когда у вас день рождения? – спросила Ори.

– Двадцатого января.

– Значит, вы говорили за три недели до того, как он ушел на плантацию.

– Да.

– В разговоре не было чего-нибудь необычного?

– Необычного? Нет, я не… припомню. Разговор шел в основном обо мне. Офер спросил, что я желаю сама себе на день рождения. Он всегда это спрашивал.

– И что вы ответили?

– Что я желаю себе всегда оставаться такой же смелой.

– Смелой?

– Два года назад я ушла от мужа. И теперь живу с женщиной.

– Вау.

– Я пожелала себе быть смелой и в других сферах жизни. А Офер – ну, вам-то не надо рассказывать, какой он обаятельный, – сказал: после того, что ты перенесла, тебе море по колено.

– А о себе он ничего не сказал?

– Прямо сейчас я не могу вспомнить ничего особенного. Мне кажется, он упоминал, что вы, Ори, пойдете в армию. И мы посмеялись: мол, как летит время. Ведь мы с ним познакомились в армии.

– А как вы познакомились?

Официантка принесла наши заказы. Спасатель потребовал, чтобы купающиеся вышли из воды. Держа доску для серфинга под мышкой, из воды вышел мальчик с плечами, как у Матана. Сегодня вечером, подумала я, как и каждую пятницу, я отправлю ребенку сообщение в вотсапе. И, как и каждую пятницу, он не ответит. Но я увижу две голубые галочки – знак, что он жив.

Пуа Охайон долго пила свой фруктовый шейк через соломинку. Только после этого она спросила Ори:

– Вы уверены, что вам стоит слушать истории о романах вашего отца?

– Мы думаем, что его рассказы – это следы, которые папа оставил за собой, чтобы мы шли по ним, – ответила Ори слишком взрослым голосом. – И эти следы ведут к вам.

Пуа помедлила. Как будто выбирала, на который из результатов поиска дважды кликнуть.

– В армии он зашел ко мне в канцелярию в обеденный перерыв, – сказала она наконец. – Офицер и джентльмен. Немного, если честно, похожий на Ричарда Гира с азиатскими глазами. Он попросил какой-то бланк, но было понятно, что это только повод. Не помню, о чем мы говорили, помню только, что на протяжении всего диалога у меня было очень сильное ощущение, что в конце он попросит мой номер телефона. Этого не случилось. Тогда я подождала несколько дней, достала его номер телефона, позвонила и предложила вместе пойти на «Охотников за привидениями».

– Секунду, мама, ты ведь тоже сама начала отношения с папой, так ведь? – спросила меня Ори.

– Да, – подтвердила я. – Папа был немного стеснительным. Может, это связано…

– Со средой, в которой он рос, – сказали мы с Пуа хором.

И улыбнулись друг другу. На мгновение от моих уст к ее устам протянулась воображаемая линия и соединила нас: двух женщин, которые были с одним мужчиной.

– Вскоре мы стали жить вместе в маленькой квартирке, выгороженной для нас в доме моих родителей, – продолжала Пуа. – Имейте в виду, что всего за два года до того он отошел от религии и полностью порвал связи с семьей и общиной, поэтому я думаю, что… Он искал семью не меньше, чем подругу, и действительно стал у нас домочадцем. Моя мама души в нем не чаяла. Когда мы расстались, она переживала это тяжелее, чем я.

– Почему вы расстались? – спросила Ори. А меня так и подмывало ответить вместе с Пуа, ведь ответ я могла угадать без труда.

– Мы остались друзьями. Мне было двадцать один, – ответила Пуа. – Мне было интересно попробовать с кем-нибудь еще.

Я ожидала, что Ори спросит: «И что из этого получилось?»

Но она наклонилась немного вперед и спросила:

– Полиция среди прочего отрабатывала версию, что папа покончил с собой. Возможно, утопился. По-вашему, это на него похоже?

– Мне нужна сигарета, – сказала Пуа Охайон.

Я протянула руку к сумке и достала свою пачку – после исчезновения Офера я снова стала курить, потому что уже некому было делать мне замечания: мол, это вредно, – но тут она вдруг передумала.

– Нет, спасибо. Сейчас я бы с огромным удовольствием покурила, но я бросила. Месяц назад. Моя подруга не переносит запаха.

– Успеха в этом, – ответила я и положила пачку обратно в сумку.

Пуа Охайон снова взяла соломинку в рот и снова долго пила. А потом сказала:

– Нет. Если честно, Офер и самоубийство для меня несовместимы. Когда я прочла в газете, что полиция предполагает самоубийство, я подумала, что они, видимо, пытаются закрыть дело. Офер, каким я его знала, не был способен на такой эгоистический поступок.

Ори энергично закивала, как человек, мысли которого угадали в точности.

– С другой стороны, – добавила Пуа, – люди меняются.

– Скажите, – спросила Ори, – в разговорах с вами он иногда рассказывал о вещах, которые… его тяготили?

Пуа перевела взгляд на волны и ответила, будто обращаясь к ним:

– Вот я как раз пытаюсь вспомнить, сказал ли он что-нибудь такое во время нашего последнего разговора.

– Не только последнего, – перебила Ори. – Вообще.

– Мне кажется, – Пуа снова посмотрела на нас, – что были две вещи… которые вновь и вновь всплывали в наших разговорах. Одна из них – это перемена, на которую он решился, когда ушел из маркетинга и основал «Хороший выход». Он много чего боялся. Если честно, я даже над ним смеялась. Говорила ему: ты в восемнадцать лет ушел из семьи не обернувшись. В двадцать пять ушел от своей американской жены не моргнув глазом. С каких это пор ты боишься перемен? «Ты не понимаешь, – сказал он мне, – тогда у меня не было детей. Когда становишься папой, то готов на уступки, на которые… раньше никогда бы не согласился. И теперь вообще, вообще не торопишься рисковать».

– Но чего… чего именно он боялся? – спросила Ори.

– Он не был уверен, что ему будет хватать денег. Ему было важно, – обратилась она ко мне, – что вы поддерживали его всю дорогу. Он все время повторял, что ничто вас к этому не обязывало.

– Вау.

– Я так поняла, что вы еще помогали ему со счетами, со всей бухгалтерией.

– Да.

– А в чем заключалась вторая проблема? – вклинилась Ори. – Вы сказали, что его беспокоили две вещи.

– Дети, – ответила Пуа. – То есть вы. Вы и ваш брат. Матан, правильно? Я думаю, что особенно он беспокоился за него. Как он справится с реальной жизнью. Вот теперь я вспоминаю, что во время последнего нашего разговора, когда речь зашла о том, что вам скоро в армию, он сказал, что за вас-то он совершенно спокоен, а вот день, когда в армию пойдет Матан, его сильно пугает. И что вообще в последнее время он спрятался в раковину – Офер так это назвал: спрятался в раковину. Что до него не достучаться.

– Да, – сказала я.

– Как он на самом деле? – спросила Пуа. – Как он переносит все, что… происходит?

Мы с Ори быстро обменялись взглядами. Очень быстро. Не дольше десятой доли секунды. Но ей этого хватило, чтобы понять: я не хочу в это вдаваться. Не хочу, чтобы на меня смотрела еще одна пара осуждающих глаз. Я и так достаточно себя мучаю.

– В целом нормально, с учетом обстоятельств, – сказала Ори и поспешила сменить тему: – Скажите, папа делился с вами чем-нибудь еще, что может быть важно для пазла, который мы пытаемся собрать?

Несколько секунд Пуа думала, наматывая локон на палец – раздражающе медленно, и наконец сказала:

– Извините, это все. Мне кажется, вы знаете лучше меня, через что за последние годы прошел Офер.

– Мы можем только догадываться, – уточнила я, – мы не знаем наверняка.

Пуа понимающе, но немного нетерпеливо покивала, как кивают сиделки, посматривая на часы на стене и сознавая, что все, их смена закончилась.

Ори попросила официанта принести счет.

Я встала, чтобы пойти в туалет – больше из желания выключить себя из этого разговора, чем из настоящей потребности. По дороге, у кассы, стоял огромный аквариум с цветными рыбками. Вдруг сама идея аквариума показалась мне жестокой. Взять животное, привычное к открытому морю, и посадить его в тюрьму? Зачем? Мне захотелось разбить стекло. Чтобы вся вода вылилась наружу.

Когда я вернулась, Пуа Охайон перечитывала рассказ.

– Ничего, если я оставлю его у себя? – спросила она, дочитав.

– Пожалуйста, – сказала Ори, – можете прочитать и остальные папины рассказы, погуглите «Залман Интернешнл» – и найдете ссылку на блог.

– Залман Интернешнл? – Пуа Охайон постаралась не рассмеяться. Статус не позволяет. Но засмеялась. Таким красивым раскатистым смехом, который заразил и нас. Никто не сказал: «Офер со своими глупостями», но эта мысль витала в воздухе.

Буквально за минуту до расставания я собралась с духом и спросила ее о том, о чем хотела спросить все то время, что мы разговаривали:

– Скажите, вам он тоже иногда снится?

Пуа посмотрела мне прямо в глаза, чтобы убедиться, что я ей верю, и ответила:

– Если честно, то нет.

Перед тем как сдать назад, чтобы выехать с парковки, я попросила Ори посмотреть, есть ли кто-нибудь за нами. Она уже знает: мама не в состоянии видеть себя в зеркале, с тех пор как папа ушел на плантацию. Даже в автомобильном зеркальце. За последние месяцы каждый раз, когда я это делала, я с сожалением смотрела на свое отражение: кто эта женщина с растрепанными волосами и выпирающими скулами, как у Зоара Аргова[141], с мешками под глазами, в которых застыла тревога, и скорбной морщиной над верхней губой, какая часто бывает у разведенных? Кто эта женщина, как она связана со мной?

– Не может быть, чтобы полиция даже не попыталась связаться с этой Пуа, – заявила Ори, когда мы поехали обратно.

Я молчала.

– Разве это не очевидно? – упорствовала Ори.

«Я уже не знаю, что очевидно, а что нет», – подумала я. А вслух сказала:

– Да, это очевидно.

– Все зависит только от нас, – настаивала Ори. – Только мы можем найти папу.

«Я уже не уверена, что у нас есть шанс его найти», – подумала я. А вслух сказала:

– Правильно.

Ори, перелистывая папку с рассказами, пробормотала: нужно не забыть распечатать дома сорок девятый, хочу, чтобы все они были у меня под рукой.

И на несколько минут погрузилась в чтение, а потом сказала: мам, послушай.

ПОСЛЕ ВЫПИСКИ ИЗ БОЛЬНИЦЫ

Если менять – то и мир, и дом. Если грешить – то не плакать потом. Если танцевать – то легко. Если уезжать – то далеко. Если хочешь – давай дерзай. Если препятствие – перелетай. Если ты – то со мной. Если заниматься – то любовью, а не войной. Если заниматься – то любовью, а не войной. Если что-то проходит – то оно пройдет. Если танцевать – то ночь напролет. Если это прошлое – забывай. Если ты узник – убегай. Если изгородь – то только живая. Если жить – то играя. Если играть – то даже с одной струной. Если заниматься – то любовью, а не войной. Если заниматься – то любовью, а не войной.

– Мам, неужели тот, кто это написал, мог покончить с собой?

Я тут же ответила: нет. И вспомнила, как увидела этот текст впервые. С тех пор Офер добавил пару строк, чтобы получилось сто слов, но в оригинале это было написано для меня. Дело было несколько лет назад, когда у меня случился аппендицит и возникло какое-то осложнение, до сих пор непонятно, в чем именно была причина. Воспаление не сразу стали лечить. А может, стали, но неправильно. Короче говоря, две недели я провалялась в больнице с острой болью. Почти все время была в отключке, потому что мне давали сильные обезболивающие, но как-то ночью я проснулась – и увидела, что Офер спит рядом с моей койкой. Он взял два стула, поставил их вместе и заснул, скорчившись на них. В джинсах и белой футболке. Под тоненьким больничным одеялом. А на одеяле лежал листок со стихотворением о любви.

– Кстати, мам, – Ори вырвала меня из сладких воспоминаний, – ты обратила внимание, что папа часто пишет как женщина?

– Как женщина? – переспросила я и сдержала улыбку, потому что вспомнила, как перед концертом Этти Анкри, который был только для женщин[142], Офер вышел из нашей спальни в длинном платье. И в туфлях на каблуках. И в парике, который Ори как-то раз надевала на Пурим[143]. Он посмотрел на меня, я пыталась не засмеяться, но засмеялась и спросила, можно ли его сфотографировать, он ответил, что ни в коем случае, и снял туфли на каблуках, потому что это уже слишком, а вместо них надел обычные туфли на плоской подошве, которые когда-то купил в Берлине. Когда мы дошли до машины, я открыла ему правую дверцу, как джентльмен даме, а он сказал: ни за что – и сел за руль. По дороге в «Мерказ Эйнав»[144] мы передавали друг другу бутылку красного вина – для храбрости, и, когда мы уже въезжали на парковку, я сказала ему: ты еще можешь передумать, милая, – а он отрицательно покачал головой. На концерте нам показалось, что двумя рядами ниже сидит одна женщина с его работы и что она вот-вот обернется, увидит его и будет тыкать пальцем и кричать: «Мужчина!» Но ничего такого не случилось. На бис Этти Анкри исполнила «Из всех капель на свете я выбираю тебя» – эта песня звучала у нас на свадьбе, и я положила руку Оферу на платье, а он положил на нее свою руку, и, когда мы вернулись домой, он нес меня на руках от машины до постели – тогда он еще так мог, – и после этого у нас был пламенный секс, потому что между нами еще пылала страсть.

– Ну то есть, – Ори снова вырвала меня из воспоминаний, – я в том смысле, что папа, конечно, мужчина, но он любит писать как бы… из головы женщины. Вот, например… – Она вынула один листок из папки и зачитала:

ФРИДА КАЛО ИЗ СПАЛЬНОГО РАЙОНА

Впервые она нарядилась Фридой Кало на пуримский карнавал в «Бецалеле»[145]. Там был парень, для которого не жалко расстараться: пестрый шелковый шарф, две черные тугие косы, заколка со стразами, желтая шелковая блузка поверх такого же платья, сапоги на каблуке, расшитые красными бусинами.

Парень оказался подделкой. А вот костюм она хранила годами. Сегодня вечером достала – надеть на Пурим на работе мужа.

Возвращаются они домой, и он спрашивает, понравилось ли ей.

– Отлично, – отвечает она. И думает: никто не понял, кем я нарядилась.

– Я же говорил, у нас на работе все классные, – говорит он.

– Класснее некуда, – отвечает она.

– Может, папа бродит среди нас в карнавальном костюме, мам? С новым лицом от пластического хирурга?

– Орики?

– Да, мам?

– Может, немного помолчим?

– Ты потеряла надежду?

– Нет, ни в коем случае, доченька. Просто хочу послушать музыку.

Я включила радио. Пел Дэйвид Броза: «Двадцать лет спустя вернулся я к себе, / И на первый взгляд все дома так же, как тогда. / К деревцу привязаны лошадки, на стене – / Картонка с надписью: на свадьбу – вам туда».

Я знала, что через несколько секунд будет припев, который мне сейчас слушать опасно[146] – потому что, как однажды процитировал мне Офер (поэта, имя которого я забыла), «Музыка – это приманка на удочке, которая заброшена в омут нашей души и вытаскивает оттуда все, что там затонуло», – так что я выключила радио до того, как опасный для меня припев начнется, и сделала то, что психолог Ами рекомендовал делать, когда боль угрожает стать нестерпимой: я представила себе, как мы приходим домой и выясняется, что Офер все это время ждал нас там, на нем белая футболка, он не скажет ни слова, только сожмет меня в объятиях и не отпустит целую неделю.

Наутро я отвезла Ори на центральный автовокзал Модиина – оттуда она поедет на автобусе до своей военной базы. По дороге ей позвонили. Она знает, что я терпеть не могу, когда она болтает с подружками, пока я веду машину, так что она уже приготовилась нажать «отклонить звонок» – и вдруг:

– Здравствуйте, Пуа, – сказала она, – сейчас включу громкую связь. Мама тоже в машине.

– Здравствуйте, Пуа, – сказала я.

– Привет вам обеим. Я звоню, потому что… вчера вы спросили, снится ли мне Офер, и я ответила, что нет. Потому что он мне правда не снился. Но сегодня ночью вдруг приснился. И это был такой… странный сон, что мне надо рассказать его кому-нибудь. Ничего, что я звоню?

– Конечно, – ответила я. – Все равно мы застряли в пробке…

– Так вот, мне снилось, что мы с Офером стоим и смотрим на течение Нахаль-Келах. Один раз такое действительно было. И вдруг он наклоняется с мостика, чтобы получше рассмотреть воду. И падает. Но во сне это его вообще не напрягло. И хотя течение сильное, а он в одежде упал в бурные волны, он радостно мне кричит: Пуа, давай тоже, не пожалеешь! А я не могу решиться. Потому что из воды торчат камни довольно угрожающего вида. Течение уносит его вниз, и я думаю: не страшно, ведь «все реки текут в море»[147]. Потом вдруг я еду на машине, на которой мы тогда ездили, на красном «фиате-уно» – это машина моей мамы, – еду к морю, паркуюсь на стоянке около ресторана «Camel», только вместо «Camel» на этом здании написано «Paradiso», а потом конец эпизода – и следующий кадр: я сижу на берегу речки, которая на самом деле не рядом с «Camel», и жду, когда Офер придет. Но он не приходит. И с каждой секундой я все больше и больше боюсь, что его унесло куда-то еще и я жду не там.

– И?

– И все. Дальше я не помню. Извините.

– Да ну, за что вы извиняетесь.

– За то, что не могу вам помочь.

– Кто знает? Каждый такой кусочек – это еще одна деталька пазла.

– Вы дадите мне знать, если будут какие-нибудь новости?

– Конечно. А вы дайте нам знать, если будут… еще сны.

Мы доехали.

Крепко обнялись в машине. Ори обхватила меня руками, как будто я маленькая девочка.

Не уходи, хотелось мне сказать.

Уйди в самоволку, хотелось мне сказать, я напишу тебе записку, как папа писал, когда ты не хотела идти в школу: «Военнослужащая Ори Раз не прибудет сегодня в часть по не зависящим от нее причинам».

Но вместо этого я сказала ей то, что она, конечно, хотела услышать:

– Мне кажется, папа обращается к нам через сны других людей. Мне кажется, он просит, чтобы мы не сдавались.

– Мы ни за что не сдадимся, – ответила она. Твердо. Но в то же время слегка нетерпеливо. Потому что ей уже хотелось проститься. Пойти общаться с ровесницами.

– Не забудь, в маленьком отсеке бутерброды, – сказала я.

– Не забуду.

– И поговори с братом.

– Конечно, – сказала она.

Она вышла из машины. Открыла багажник. Достала свой баул. Взвалила его на плечо и пошла к станции, высокая и красивая, как ее папа, и ни разу не обернулась.

Февраль 2018 г.

Стыдно признаться, но в конце концов мы просто опустили руки. Сколько можно рассматривать одни и те же альбомы и перечитывать рассказы, которые ты уже знаешь наизусть, ездить по каким-то мутным следам в детскую игровую комнату в Большом торговом центре в Хайфе, в винодельню в Кфар-Виткин[148], на пляж Гааш[149], в лес Бен Шемен[150], на Масаду[151], к Дельфиньему рифу?[152] Да, до Эйлата мы тоже добрались.

Как-то раз в субботу Ори сказала мне:

– Мамочка, у меня в армии была тяжелая неделя. Какой-то лузер из ремонтной части угнал БТР и пытался свалить на нем домой. Ничего, если в этот раз мы не… будем искать папу? Может, займемся чем-нибудь другим?

– Чем, например? – спросила я, стараясь скрыть облегчение.

– Не знаю. Может… моя подружка была на одном мастер-классе, называется «Ритм сердца».

– Духовные практики – это папино, не мое.

– Нет, ну мам, там лишь все садятся в круг и барабанят. Если я правильно поняла, идея в том, что игра на барабане помогает вернуться к своему внутреннему ритму, если ты с него почему-то сбился.

– Хорошо.

– Что – хорошо?

– По-моему, это чушь, Орики, но давай попробуем.

На следующий день мы пошли на мастер-класс. И стучали в большие барабаны, которые раздал ведущий. Мне ни секунды не казалось, что это «помогает мне вернуться к моему внутреннему ритму». Мне казалось, вообще нет шансов, что я вернусь к своему внутреннему ритму, пока не узнаю, что случилось с Офером и пока Матан не начнет снова со мной разговаривать. Но ведущий мне понравился: этакий викинг с длинными волосами, собранными в хвостик, в футболке с прорезями на плечах, с немного грустными глазами. Было видно, что этот мастер-класс ему нужен не меньше, чем нам, и я получила удовольствие – незамысловатое удовольствие от прикосновения ладони к натянутой коже барабана, от математического расчета в такте, от редких мгновений, когда всем людям в круге удавалось поймать один и тот же ритм – я даже впервые за долгое время почувствовала себя частью чего-то большего… Удовольствие от тех редких мгновений, когда мне удавалось увлечься барабаном настолько, чтобы отогнать свои навязчивые мысли…

А больше всего я радовалась тому, что моя Ори была в восторге. Она встала и начала танцевать вместе с барабаном. Высоко заносила ладони и опускала их на натянутую кожу, как будто она Шломо Бар[153].

После мастер-класса я почувствовала, что не могу просто вернуться домой, что все мое тело наполняется желанием, которое некуда направить, – и мы пошли пить. Точнее, я пила, а Ори потом вела машину.

Это стало традицией. Каждый вечер субботы мы шли барабанить с грустным викингом Омри на крыше во Флорентине, а потом отправлялись в ближайший бар. И каждый раз к Ори подходили парни, чтобы познакомиться, а она всех посылала и потом объясняла мне, что «пока не готова». Один раз познакомиться попытались со мной – мужчина в возрасте, со шрамом на щеке, как у преступника. Я сказала ему то, что говорила Ори: я пока не готова. И всю дорогу домой мы с Ори смеялись: как загадочно звучит эта фраза. Готова – к чему, черт возьми? Но хотя мы смеялись, мы точно знали к чему. И как бы то ни было, мы приняли негласное решение прекратить поиски Офера.

И вдруг – в субботу, пока Ори еще спала, – мне позвонили из интерната. Дежурный воспитатель пытался говорить спокойно, но его голос выдавал сильное напряжение:

– Ваш сын.

Его везут в больницу.

Выпрыгнул из окна.

Третий этаж.

Я разбудила Ори, мы помчались в больницу. Поначалу я вела, потом чуть не проехала перекресток на красный свет, затормозив в последний момент, – и Ори предложила меня сменить, я согласилась, признав, что еще чуть-чуть – и я устрою аварию. Всю дорогу я ругала – и про себя, и вслух, на иврите и по-испански – директора интерната, сукиного сына, который убедил меня дать Матану личное пространство и гордиться моим птенцом, который расправляет крылья. Расправляет, твою мать, крылья. Расправляет – и прыгает из окна.

В приемном отделении нам сообщили, что Матана перевели в терапию. Четвертый этаж. Мы рванули к лифту, но тут Ори сообразила, что нам не сказали, которое из терапевтических отделений, и мы помчались обратно в приемное выяснять. В восьмом терапевтическом нас встретил доктор Каро. Я порадовалась, что у нас не какой-нибудь молоденький врач. Разве можно доверять врачу моложе тебя?

– Хорошая новость, госпожа Раз, заключается в том, – сказал доктор Каро, – что жизнь вашего мальчика вне опасности. У него серьезные травмы, мы еще проверяем, не повреждены ли внутренние органы, хотя вероятность этого невысока…

– Слава Богу, – сказала я. – Слава Богу. Какое облегчение.

А доктор Каро, который все больше напоминал мне моего папу, помрачнел и сказал:

– Но есть и то, что нас тревожит: в его крови обнаружены глутамат и аспартат в большом количестве. Это характерно для тех, кто употребляет кетамин.

– Кетамин?

– Это наркотик, очень популярный на вечеринках, мама…

– Вы уверены, доктор Каро? Дело в том, что Матан…

– Вам будет о чем поговорить, когда он проснется.

– Что значит «когда он проснется»? Он в коме?!

– Он не в коме, но под воздействием очень сильного наркотика.

– А через какое время это воздействие должно закончиться?

– Надеюсь, что через несколько часов.

Мы с Ори сидели у койки Матана и надеялись.

У него отросли волосы. И появилась французская бородка. Лицо стало чуть полнее.

И вся тоска, которую я держала в себе все эти месяцы, – тоска из-за того, что он не хотел меня видеть, – прорвалась наружу, как гейзер.

На хрен эти «личные пространства». Больше личного пространства не будет.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. От его волос исходил такой же запах, что был у его папы. Самый лучший в мире запах.

– Сынок, – сказала я беззвучно. – Сынок.

Ори, видимо, поняла, что чувства у меня бьют через край, потому что одной рукой взяла меня за руку, а другой стала искать информацию об этом кетамине и положила телефон между нами, чтобы мне тоже было видно: изначально – средство для усыпления лошадей. Оказывает диссоциативное действие. Тот, кто принимает его, уходит в отрыв от реальности. Не осознает своих поступков. Переоценивает свои возможности. То есть думает, что способен на все. В ряде случаев пациенты не помнили, что с ними происходило. Ходили и говорили как во сне. Пробуждение медленное, постепенное. Вред мыслительным способностям может оказаться необратимым.

Чем дальше я читала, тем больше оседала в кресле. На одном сайте было написано, что тот, кто принимал кетамин, может проснуться и не помнить себя. От этого у меня по хребту, от головы до копчика, пробежал озноб – в ожидании катастрофы.

Я вышла покурить.

Ори вышла за мной и попросила сигарету.

– Ты давно куришь? – удивилась я.

– Только что начала, – сказала она. И после первой же затяжки закашлялась. Я тут же вспомнила, что она девочка. Еще девочка.

– Не затягивайся, – посоветовала я. – Вдохни и тут же выдохни.

– О’кей, – согласилась она и вдохнула. Выдохнула. Закашлялась. Посмотрела на меня. – Я не знала, что Матан принимает наркотики, мам. Если бы знала, тут же рассказала тебе.

– Конечно, – ответила я. – Я так и думала.

– Я не выдержу, – сказала она. И снова закашлялась, на глазах у нее выступили слезы: – Если мы потеряем и его тоже.

– Мы не потеряем его, – отрезала я. И смяла окурок. Потому что почувствовала, что не хочу оставлять Матана одного слишком надолго. Ори тоже смяла сигарету. Мы вернулись к его койке.

Ори положила голову мне на плечо. Обессилев от слишком большого количества неизвестных.

Я погладила ее волосы и снова принялась винить себя. За то, что отпустила Матана в интернат. Не стала настаивать, чтобы по субботам он приезжал домой. Сделала Ори посредником между нами. Вела с ним разговоры в голове, а не в реальности. Ограничивалась тем, что дважды в неделю оставляла ему пакеты с пирожками у охранника, а не прорывалась через турникет на входе и не заходила в его комнату. Убеждала себя, что каждый из нас переживает исчезновение Офера по-своему и вот Матан решил тоже исчезнуть. Убеждала себя, что он в хороших руках. Ведь директор – друг Офера, и, если бы его что-нибудь встревожило, он бы точно сообщил мне.

Я приготовилась к тому, что Матан проснется, потеряв память, и мне придется напоминать ему, кто он такой.

Как в возрасте примерно двух лет мальчик с соской выделывал акробатические трюки на детской площадке, и другим мамам сначала было страшно смотреть, а потом они хлопали ему. Как лет в шесть мы с ним, мальчиком с челочкой, поехали на кружок капоэйры, а по радио передавали песню «До завтра» Эвьятара Баная, и, когда я остановилась на светофоре и посмотрела на него в зеркало, он сказал: «Мама, от этой песни у меня сердечный подступ». Как в прыщавые одиннадцать он неделю со мной не разговаривал, потому что увидел, что я заглянула в его дневник. Как в еще более прыщавые тринадцать он убежал из школы и сказал, что больше в эту тюрьму не вернется. Как в четырнадцать, когда у него уже были красивые плечи, он начал волонтерить в фонде Офера и взял на себя общение, очно и по телефону, с ровесниками, которые хотели уйти из религиозных общин. Как в пятнадцать, когда у него ломался голос, как-то раз в четверг объявил, что ужин в пятницу вечером приготовит он, и приготовил целое мексиканское меню, в том числе такос, черную фасоль, чили кон карне и безалкогольные коктейли. Как в шестнадцать, с разбитым сердцем (ветреная Гили Галили изменила ему с его лучшим другом), он под влиянием «Форреста Гампа» (мы смотрели этот фильм всей семьей так много раз, что во время просмотра стали себя вести как на «Шоу ужасов Рокки Хоррора»)[154] решил бегать – и действительно стал бегать. Правда, через несколько километров он обычно переходил на шаг, но, к нашему изумлению, не бросил это занятие. Даже отрастил бородку – как Форрест. Иногда оставался ночевать у всяких молодых людей, ушедших из религиозных общин, с которыми познакомился в фонде. Однажды за две недели добежал до Эйн Ягав[155] (это в Араве), позвонил нам и сказал: все, цель достигнута, ноги болят больше, чем сердце.

Если Матан придет в сознание, я не дам ему забыть, кто он, пообещала я себе, как девочка, которая заключает договор с Богом. Но когда Матан открыл глаза, он крепко схватил меня за руку и сказал абсолютно ясным голосом:

– Мам, я хочу домой.

Только через четыре дня после выписки мы сели поговорить. Поначалу Матан запирался в комнате (какая Ори молодец, что предупредила меня, чтобы я не трогала его вещи: если он захочет вернуться, то пусть почувствует, как ему тут рады). Потом он стал выходить на кухню, готовить себе салат. Лакомиться халвой, которую я специально покупала, чтобы сделать ему приятное (а еще покупала маленькое мороженое, артишоки и ананас). На четвертый день я вышла на балкон покурить – и через несколько минут он тоже вышел и сел по другую сторону стола, который сделал Офер. Можно? – показал он на пачку. Я протянула ему и удержалась от вопроса «ты давно куришь?». Он вытащил сигарету. Зажег. Мы вместе смотрели на то, что видно с балкона: точно такие же дома, как и наш. Потом он сказал:

– Тебе идет стрижка.

– У меня выбора не было. Волосы совсем потеряли форму.

И тут он сказал: послушай. И долго молчал. Так долго, что я испугалась: вдруг вот сейчас, с небольшим опозданием, и проявился необратимый вред мыслительным способностям…

Наконец он сказал:

– Мам, у меня был один момент. Когда я поймал трип.

Я чуть было не спросила: «В смысле, когда ты думал, что ты дельфин, и выпрыгнул с третьего этажа на тротуар?»

Я выдохнула дым. Повернулась к нему вполоборота – показать, что слушаю.

– Я вдруг смог разговаривать с Богом.

Только не это, подумала я.

– Не с тем Богом, что у религиозных, – поспешил он меня успокоить. – Не с таким, у которого всякие заповеди и законы и которому нужно молиться.

– А есть другой Бог?

– Конечно. Внутренний Бог. Который внутри. Который все знает.

– И что он сказал тебе, внутренний Бог? – спросила я. Стараясь, чтобы мои слова не звучали цинично.

– Не будь циником, мам.

– Я не циник.

Матан раздавил в пепельнице окурок и только потом развернулся ко мне всем телом.

– Я плохо обошелся с тобой, мам, – сказал он.

– Ты про нож? – уточнила я. – Понимаю. Мы все были на нервах, да и до сих пор тоже.

– Нет, не в том дело, мам. Я о другом, – сказал он, и голос его сломался.

И только тут я поняла, что он собирается открыть мне секрет. Что, может быть, все это время нас разделял некий секрет.

– Я совершил ошибку, – признался он.

И сердце уже стало мне подсказывать.

– По пятницам мы с папой всегда ездим за покупками, да?

– Да.

– Так вот, в ту пятницу, за день до того, как он… зашел на плантацию, я остановил его, когда он выходил из машины. И рассказал ему. Про этого Дана.

– Понятно.

– Не спрашивай, как я узнал о нем.

– Не буду.

– И что странно, он вообще не удивился.

– Вау.

– Он такой: спасибо за информацию, Матаньяху. А я: ну хватит, пап, не говори, что тебе все равно. А он тем же спокойным тоном: как долго ты об этом знаешь? Я говорю: две недели. А он: ты долго носил это в себе, сынок. Хорошо, что решил поделиться. Хорошо, что у тебя с души это свалилось. Я спросил его: что ты теперь будешь делать? Поговоришь с мамой? А он: давай выносить пакеты из багажника. И вышел из машины. И, как всегда, понес большую часть пакетов сам. А потом, за ужином, я смотрел на него, искал знаки. Но он вел себя как обычно, правда?

– Да.

– Даже сказал «слово атеиста».

– Да.

– Тогда я подумал, что, наверное, ошибся. Что, может, ты сама ему давно рассказала. Не знаю. Я слышал, бывает, что пары… договариваются там по-всякому…

– Бывает.

– Короче, я пошел спокойно спать. А потом, когда он пропал…

– Ты связал эти две вещи.

Он кивнул и затянулся. И выдохнул кольца дыма, которые были похожи на вопросительные знаки.

Мне захотелось погладить его по голове, но я не знала, как он это воспримет. Поэтому я удержалась.

А он сказал:

– Я все еще надеюсь, мам, что он просто ушел, как Форрест Гамп.

– Хотелось бы, – вздохнула я.

– А поскольку у него отросла борода, его никто не узнает. Однажды он просто позвонит из какой-нибудь дыры в Австралии и скажет, что все…

– Цель достигнута, ноги болят больше, чем сердце.

– Точно.

– Не уверена, что так будет, Матани.

– Я знаю, но мечтать же можно. Разве нет, мам?

– Мечтать нужно.

Матан попросил еще сигарету. Я дала. Когда-нибудь надо сказать ему, чтобы не переусердствовал. Когда-нибудь надо поговорить с ним про этот кетамин. Когда-нибудь надо ему сказать, что от него он может умереть. Но не сейчас. Сейчас надо прикусить язык. Потому что все слишком хрупко. Потому что он прощупывает меня. Одно неверное слово, одна усмешка не к месту – и он снова спрячется в свою раковину.

– Короче, – он раздавил еще один окурок, – когда я разговаривал с Богом…

– Внутренним.

– Внутренним, да, я понял, что сердился на тебя, потому что на самом деле сердился на себя. Я обвинял тебя, потому что на самом деле обвинял себя.

Передо мной промелькнули картинки: Офер отказывается взять дольку апельсина, которую я ему предлагаю. Офер кладет руку мне на плечо, когда я говорю, что меня тошнит от запаха из очистных сооружений, и его прикосновение немного давит, оно тяжелее, чем обычно. И вдруг он берет меня за руку. Почему он шел со мной за руку, после того как Матан рассказал ему про Дана? Может быть, уже знал, что это последний раз, когда мы гуляем по плантациям, и хотел, чтобы финал был красивым? Стремление к красивому финалу – в духе Офера. Даже когда он увольнял сотрудников, он заранее подыскивал им другую работу.

– Не обвиняй себя, Матани.

– Легко сказать.

– Пока мы не знаем, что случилось, нет смысла искать виноватых. Что, если это был теракт? Что, если у кого-то имелись с ним счеты?

– Ты думаешь, так и было?

– Я не знаю, как было. Но могу сказать тебе, что то, что говорит полиция, у меня не вяжется с тем, каким мы знаем папу. Может быть, он переживал не лучшее время. Может, он и правда был возмущен тем, что… ты ему рассказал. Но я не верю, что он… сам сделал с собой что-нибудь. Если так, почему не нашли тело?

– Хай, – сказала у нас за спиной Ори. – Доброе утро.

– Как дела, жираф? – спросил Матан.

– Как дела, дельфин? – спросила она в ответ.

– Ты в этой пижаме толстая, – сказал он.

– А ты от этой сигареты вонючий, – сказала она.

Я подумала: надо же, то, что я раньше терпеть не могла, – их обмены колкостями – теперь меня радует.

* * *

В субботу я проснулась поздно, дом уже наполнился аппетитными запахами из кухни.

Мужчина в черных шортах и белоснежной футболке стоял у плиты спиной ко мне.

Затылок – затылок Офера. Из рукавов футболки видны бицепсы – такие как у Офера. И выступающие лопатки – точь-в-точь как у Офера в молодости.

– Я тебе помогу? – спросила я Матана.

– Может, наоборот? – ответил он и слегка повернулся ко мне с полуулыбкой. Первая полуулыбка за год.

Я села почитать субботние приложения к газете. Оферу нравилось получать настоящую газету, на бумаге, которую по утрам разносят по домам, и читать ее, попивая финиковый кофе. Я не смогла отменить подписку – это означало бы признать то, что я не готова была признавать, – но в последний год газету не читала и сейчас скользила взглядом по буквам, не вдумываясь, а мысли мои крутились вокруг того, что надо поговорить с Матаном о его планах. Понять, возвращается он в интернат или нет.

Тем временем проснулась Ори. Пришла в кухню на запах.

– Я тебе помогу? – спросила она Матана.

– Может, наоборот? – ответил он.

Шакшука была точно такого же вкуса, какой получался у Офера. Не почти. Не около того. Не приблизительно. Точно такого же. «Надо знать, сколько аджики класть», – ответил Матан на вопрос, который Ори не решилась задать вслух, чтобы не обижать меня.

После еды Ори достала альбомы. И включила ноутбук. И сказала:

– Мам, мы с дельфином решили еще раз пройтись по всем фотографиям и рассказам. Может, у него случится озарение, которое не посетило нас с тобой. Присоединишься?

– Начинайте без меня, я скоро к вам приду, – сказала я.

И действительно, я собиралась к ним присоединиться.

С тех пор как Офер пропал, я гуляла только по нашему району. Вокруг квартала. Иногда обходила его дважды. На большее не решалась. В этот раз я тоже не собиралась уходить далеко, но на первом перекрестке повернула направо, вместо того чтобы пойти прямо, на втором не развернулась, а пошла дальше, а потом свернула на дорожку, которая тянется почти километр и соединяет несколько детских площадок, после чего вливается в основное шоссе, а за ним парк, потом кладбище, где похоронен мой папа, и всегда, когда я проходила мимо, я мысленно обращалась к нему: привет, папочка, извини, папочка, что не говорила тебе чаще, как я тебя люблю…

Кажется, только пройдя мимо кладбища, я поняла, что на самом деле иду к плантациям. Внутренний голос предостерегал меня: а что будет с Ори и Матаном, если и ты тоже, – но я заткнула его и пошла дальше, прошла мимо конюшни, мимо лающих собак, которые ее охраняют. Ори занималась здесь верховой ездой несколько лет, у нее очень хорошо получалось, она сидела на лошади так прямо, была такая красивая – в шлеме, из-под которого выбивались локоны, но потом начались всякие соревнования, чемпионаты и баллы, и тут она сказала нам: я не люблю соревноваться, – и я подумала, что в этом отношении она похожа на Офера, я-то люблю соревноваться, а особенно побеждать, – и Офер сказал ей: хорошо, Орики, хочешь – бросай.

Вот уже КПП, перед которым мы с Офером останавливали машину, тут действительно много машин, хотя мне рассказывали, что, после того как Офер пропал, люди боялись сюда приезжать, но в конце концов бегуны вернулись на свою дорожку, велосипедисты – на свою, и я тоже вернулась, кто бы мог подумать, и снова этот запах цитрусов, плодов, которые еще остались на ветках, и никто теперь мне не будет делать замечаний, если я сорву один, но я все-таки не срываю, иду дальше, дать руку некому, я думаю, что вот сейчас передо мной выскочит Офер в трениках и белой футболке и скажет: ну, ты успокоилась? И объяснит, что он не пропадал, это я пропала на год, потому что мы поссорились и я рассердилась, а теперь вот вернулась, готовая помириться, а вот мусорная куча, которая в это время года действительно выглядит как Холм Любви, потому что зеленеет и цветет…

Мне навстречу попадаются люди с собаками. Офер всегда хотел, чтобы мы снова взяли собаку, но я не хотела собаку и не хотела рожать еще одного ребенка, разве двое – это плохо, двое – это на одного больше, чем один, я была в семье одна, разве я виновата в том, что ты вырос в доме, где было восемь детей, и у тебя такой стандарт. Тогда, по крайней мере, собаку, сказал он. А я такая: с тех пор как родились дети, собаки мне перестали нравиться, они не вызывают у меня никаких чувств, сорри, ты женился не на той, Офер.

Столько раз я говорила ему: «Ты женился не на той, Офер». В шутку. Чтобы закончить спор смешным выводом. А может быть, именно это в конце концов и произошло, он убедился, что действительно женился не на той…

Теперь этот запах очистных сооружений, надо пройти десять метров, глубоко дышать, делать долгие глубокие вдохи, и тогда запах ослабевает настолько, что его можно терпеть. Как-то раз я поехала вместе с Офером на йогу, это был такой ретрит в поселке Пория с потрясающим видом на Кинерет, но я как-то не прониклась всеми этими медитациями, не смогла отделаться от назойливых мыслей, наоборот, назойливые мысли стало труднее отогнать, от йоги у меня появились боли в области крестца, а труднее всего оказалось с едой: после поедания всех этих проростков и листочков, от которых Офер чувствовал себя здоровее, я оставалась голодной, и в конце концов в субботу днем, когда он пошел на очередную практику, я взяла машину, поехала на заправку и заказала четыре куриных шашлычка…

Но вот волна тошнотворного запаха уже осталась за спиной, и скоро я дойду до того места, откуда мы смотрели на дома в поселке: тогда я подумала, что, если бы мы десять лет назад купили квартиру и стали ее сдавать, сейчас бы могли купить в этом поселке дом, а он тогда подумал… На самом деле понятия не имею, чтó он подумал, я вообще ничего не знаю о его мыслях, с годами его внутренний мир становился все более и более закрытым от меня, но вдруг мне слышится его голос: «Давай вернемся», – и я почти что ощущаю его руку на своем плече, справа все еще растут грейпфруты, а в тот день уже не было грейпфрутов, и именно здесь он взял меня за руку…

– Доброе утро, – говорит мне какая-то женщина, которая выскакивает навстречу, она идет быстрее меня.

– Доброе утро, – отвечаю я, как будто я Офер, как будто я американская жена Офера, которая бросила в него кухонным ножом, а потом попыталась задавить его джипом, и только в последнюю секунду он увернулся…

Может, с ней он тоже перестал спать? А вдруг она приехала в Израиль и поджидала его между деревьями на плантации, настроенная на этот раз уж точно его не упустить? Что могло заставить женщину бросить в мужа кухонным ножом? Офер всегда говорил, что она чокнутая на всю голову, и действительно, на единственной ее фотографии, которую я видела, у нее была такая распутная искорка в глазах, но кто знает, так ли это на самом деле, я же не говорила с ней и не слышала ее версию событий. После того как Офер пропал на плантации, я написала ей в «Фейсбуке», она ответила мне в американском духе, что ей очень жаль, но Офер всегда был склонен внезапно исчезать, такой уж он, написала она, totally devoted[156], пока что-нибудь вдруг не ударит ему в голову, и тогда он сбегает, не оставив даже записки на прощание. Я ей ответила, что у полиции другая версия и вообще Израиль – не та страна, в которой так уж легко потеряться. Она снова написала, что ей очень жаль и что если будут новости, то она просит меня написать, please, но потом даже не удосужилась поинтересоваться о развитии дел. Как это так – люди, которые были настолько близки, становятся абсолютно чужими, как это так – люди, которым казалось, что они настолько близки, на самом деле были абсолютно чужими…

Ого, надо же, музыка. Я не замечала – она играла фоном все то время, пока я шла, и сейчас, когда я разворачиваюсь и иду обратно в город, рейв слышен еще лучше. Как долго мы уже не были на рейвах, сказал Офер тогда, с тех пор как ездили на Мертвое море, сказал Офер тогда…

А потом отдал мне телефон и ключи от машины и зашел на плантацию…

Я захожу на ту же тропинку между рядами, что и он тогда, музыка звучит немного громче, от басов вибрирует все тело, наверное, вечеринка уже совсем близко, и я решаю пойти туда, нет, «решаю» – не то слово, ноги сами несут меня в том направлении. Год назад, я помню, музыка прекратилась еще до того, как приехали полицейские, и несколько недель после этого я все просила их установить, откуда она доносилась, но они сказали, что прочесали всю местность, сверились со своими источниками и пришли к выводу: в этом районе не было никакого рейва, нет никаких свидетельств; звуковые волны могут создавать иллюзию, сказала следовательница Тирца, может быть, вам казалось, что вы слышите звуки вечеринки где-то поблизости, а на самом деле она была в Хадере…

Я наступаю на гнилые плоды, меня царапают торчащие ветки. Несколько дней назад прошел дождь, земля еще не просохла, и мои белые кроссовки уже стали коричневыми, но мне все равно, я иду дальше на звук басов, которые звучат все громче и отбивают в моем теле ритм, как второе сердце; на земле нет следов Офера, но у меня сильное ощущение, что я иду по его следам, что он пошел по тропинке между деревьями, чтобы сходить в туалет, но потом сказал себе: ладно, пройду еще немного, интересно, что там за вечеринка, а потом музыка его увлекла, потому что музыка – это приманка на удочке…

Он забыл, что я стою на дороге и жду его. А может, не забыл. Может, помнил – и тем не менее, так же как я сейчас, решил пойти дальше…

Мы познакомились на вечеринке в честь Дня независимости в Эвен-Йехуда[157] – одна женщина с работы устроила ее и пригласила всех к себе в сад; под утро диджей поставил трек из «Trainspotting», и Офер бросился танцевать, помял всю траву, его футболка стала мокрой от пота, и было видно, что он полностью отдается волшебству музыки, а я смотрела во все глаза, как он танцует, и думала, каков он в постели, а потом подошла к нему, поздравила с Днем независимости и сказала, что никогда не видела, чтобы мужчина так танцевал, а он растерялся и что-то промямлил, и тут я совсем отбросила смущение…

Я сворачиваю направо, на дорожку между деревьями: мне кажется, что за последнюю минуту я оказалась не ближе, а дальше от того места, где вечеринка; следовательница Тирца была права, звуковые волны действительно могут вызывать иллюзию, – но вот я снова подхожу ближе, дорожка огибает мусорную гору справа и ведет мимо домика тайских рабочих – по слухам, после исчезновения Офера полиция нагрянула и к ним, выяснила, что они нелегалы, и депортировала их в Таиланд, но потом тайцы – эти или уже новые – вернулись на работу, как вернулись на свои дорожки бегуны и велосипедисты, и, судя по рубашкам, вывешенным на просушку, тут есть жизнь. Почему их работодатель не может обеспечить им сушилку, наверняка сказал бы Офер…

Чем дальше я иду, тем яснее мне становится, что он тогда шел именно тут, басы снова ближе, теперь я слышу барабаны или, по крайней мере, тарелки, я прохожу мимо ульев, – может быть, по дороге на вечеринку на Офера напал рой пчел? Так произошло с моим папой: когда мы только приехали в Израиль, у него не было работы и он подменял своего друга-пчеловода, сделал одно неверное движение – и на него напали пчелы, они залезли ему под защитный костюм и изжалили все тело, несколько дней он лежал в реанимации, а моя мама не переставая громко рассказывала всем, кто приходил к нам, какой недотепа у нее муж…

Но даже если пчелы зажалили Офера насмерть, остается вопрос, где же тело, может, тайцы его разрубили, верх расизма, верх расизма, верх расизма, теперь я даже думаю в ритме музыки, которая все ближе; точнее, мне все время кажется, что я подхожу ближе, а потом оказывается, что нет, и вдруг опушка плантации – такая штука вообще существует, «опушка плантации»? На одном дереве – картонка со стрелочкой, которая указывает на тропинку между деревьями, на картонке не написано «на вечеринку» или «на свадьбу», только стрелочка – для тех, кто понимает тайные знаки; может быть, туда вход только по паролю, который присылают на мобильник…

Я иду между деревьями, на них растут плоды, которых я никогда не видела в реальности, я срываю один, делаю мизинцем дырку, присасываюсь, и жидкость оттуда течет в моем теле вместо крови, затуманивает сознание, и невидимый диктор голосом учительницы Талмуда Ханы Путерман диктует мне расшифровку аббревиатуры: Пшат, Ремез, Драш, Сод…[158]

Вечеринка уже очень близко, протяни руку – и коснись[159], от ударов басов подпрыгивают гнилые плоды, упавшие на землю, я ускоряю шаг, но двигаюсь медленно, ощущение такое, будто я бегу, но в замедленном повторе…

Потом начинается следующий эпизод – в конце тропинки стоит пантера или кто-то наряженный пантерой, просит пароль, но я понятия не имею, какой пароль, а страж снова говорит: пароль, и я пытаюсь: «Фрида Кало», он мотает головой; «Пуа Охайон» – он мотает головой; «зацепка» – он мотает головой, нет у меня зацепки, так что я говорю ему: зайду с другой стороны, что вы мне сделаете, а он говорит: на каждом входе кто-нибудь стоит, и я спрашиваю: все наряжены пантерами – или разными животными? Но он не улыбается в ответ, а говорит: мне жаль – и еще: послушайте, это закрытая вечеринка…

Я подумываю найти какой-нибудь камень и размозжить ему голову, но последствия… Потом замышляю соблазнить его и предложить себя, но не уверена, что он заинтересуется таким предложением от женщины сорока двух лет, и не уверена, что в моих чреслах еще есть силы кого-нибудь соблазнить, так что я решаю сказать чистую правду и говорю: послушайте, я ищу своего мужа, у меня случилась беда, и мне нужно, чтобы он был рядом, я точно знаю, что он на вашей вечеринке, он мне сам сказал, и я бы не стала ему мешать, если бы первые часы не были критичны, если бы это не было так срочно…

Откуда мне знать, что вы не под прикрытием, спрашивает он меня. Я под прикрытием, хочу я ему ответить. Я невидимка. Я в костюме женщины, которая может действовать, а внутри я женщина, которая уже ничего не может…

И тут я понимаю, что он имел в виду: вдруг я полицейский агент под прикрытием…

И говорю: у меня с полицией больше никаких дел – и еще: эти дураки считают, велика вероятность, что он покончил с собой, но мой Офер никогда бы такое не сделал…

По его глазам я вижу, что он испугался и что он еще мальчик, а если он еще мальчик, то я могу…

Представьте себе, что ваша мама срочно искала бы вашего папу, говорю я, это вопрос жизни и смерти, говорю я и трогаю его за плечо, без флирта, а по-матерински…

И тогда он отходит в сторону и говорит: ладно. Надевает мне на запястье браслетик для вечеринок, на котором написано «Paradiso», и просит: только имейте в виду, как найдете его – тут же уходите.

Я прохожу и в первые минуты не вижу ничего, только деревья, между двумя деревьями натянут тяжелый красный занавес, как в театре, – такой, который закрывается с двух сторон, когда спектакль кончается и актеры уже откланялись, – и я подхожу к занавесу, мое сердце стучит в ритме транса, мои шаги быстры, как транс, я хватаюсь за край ткани, отодвигаю его – и только через несколько секунд до меня доходит, чтó я вижу за кулисами…

Все голые. Мужчины, женщины. Не наполовину, не на три четверти, а полностью голые, без стыда, и все тела извиваются в такт музыке, это похоже на конец света или поле боя на мировой войне…

Ко мне подходит кто-то с пятнами в форме сердечек на щеках, это от солнца, и говорит: добро пожаловать, и велит мне закрыть глаза и высунуть язык, я делаю, как он говорит, иначе все поймут, что я тут чужая, и я упущу последний шанс узнать, что же произошло с Офером, и он кладет мне на язык таблетку и протягивает стакан воды, я глотаю, не зная, что это, а он такой: подействует через несколько минут, можете отдать мне свою одежду, я отнесу ее в гардероб, и я понимаю, что у меня нет выбора, надо полностью раздеться, и жалею, что не сделала эпиляцию, но решаю – ну и ладно, снимаю футболку, спортивный лифчик, штаны и трусы – самые простые, с тех пор как Офер пропал, я больше не ношу трусов от «Victoria’s secret», – а он протягивает мне пакет из переработанной бумаги, я кладу туда одежду, он спрашивает, какой у меня ник, я говорю: Залман Интернешнл, он не удивляется и говорит: приятного вечера, дорогая Залман…

И я понимаю, что сейчас не смогу стоять в сторонке, как делала на школьных вечерах, потому что была новенькой в классе, недавно приехала из Аргентины и умела танцевать только всякие неподходящие танцы типа гато и карневалито[160], так что я подхожу к людям и пытаюсь присоединиться к танцу… Поначалу я все время думаю о том, что я и все окружающие голые[161], как в том спа в Берлине, куда мы с Офером ходили несколько лет назад и откуда я сбежала через полчаса, потому что почувствовала, что моя смуглая кожа там слишком заметна и все нацисты таращат глаза, еще секунда – и скажут мне: «Juden raus»…[162] Но постепенно музыка подчиняет меня себе, и эта энергия большого количества танцующих людей увлекает, я начинаю танцевать вместе с ними, не задумываясь, как я танцую, не напрягаясь, что время от времени тело касается тела, жар касается жара, может, мы все – одно извивающееся тело, а не отдельные тела, одно тело, у которого много ног, ягодиц и рук, но если мы одно тело – пульсирует во мне вопрос, – то какое мы тело, женское или мужское?…

Таблетка начинает действовать. Точнее, поначалу я не въезжаю, что это из-за таблетки, но чувствую, что в голове что-то меняется, как меняются настройки в компьютере, и поначалу не понимаю, в чем суть этого изменения, продолжаю танцевать в ритме транса; музыка стала помедленнее, и оттого единое тело извивается более чувственно, более соблазнительно; я ищу глазами диджейский пульт и не нахожу, видимо, у них тут Бог – диджей[163], видимо, я попала в рай, а таблетка, которую положили мне на язык, – это яблоко, и всех нас через секунду выгонят отсюда, а я и Адам, и Ева, я – Адва…[164]

Вдруг я замечаю, что рядом с мужчинами, которые танцуют все ближе ко мне, я – женщина, а рядом с женщинами, которые танцуют все ближе ко мне, я – мужчина, нет гендера, все в трансе, все трансгендеры, можно решить, кто ты, тело не меняется, но внутреннее ощущение гибкое, хочешь быть женщиной – пожалуйста, есть переключатель, на который легко нажать – и перейти с одной стороны на другую, от самоощущения женщины к самоощущению мужчины, и я замечаю, что, когда я мужчина, я меньше боюсь опасности, которая все ближе, – сойти с ума[165], и в то же время у меня появляется способность к семяизвержению…

И именно в тот момент, когда мне становится любопытно, каково это – так заниматься сексом…

Я чувствую, как в моей руке оказывается чья-то рука, и какой-то мужчина, а может быть, женщина – не знаю, да мне это не особо важно, я не смотрю вниз, чтобы проверить, – так вот, кто-то уводит меня за собой, и мы отрываемся от множественного тела и удаляемся от музыки, так что она звучит все тише, и наконец доходим до двух деревьев, между которыми натянута фиолетовая занавеска, и он (или она) ее отодвигает – за ней прямоугольная поляна, обсаженная по периметру кустами, на земле коврик, какие продают на заправках, я стелила такие коврики Ори и Матану в парке, когда они были маленькие… И вот он (или она) ложится на коврик и дает мне знак, чтобы я тоже легла, и я секунду сомневаюсь, потому что все-таки еще ношу на пальце обручальное кольцо, я все еще замужем за Офером и до сих пор не знаю, куда он делся, но я говорю себе: расслабься, это единственный для тебя способ узнать, что с ним случилось, и когда я ложусь, он (или она) спрашивает, кем я хочу в этот раз быть – мужчиной или женщиной, и я задумываюсь…

А через секунду отвечаю: мужчиной. Потому что раз уж у меня есть такая возможность, то почему бы и нет? И потом мы занимаемся любовью, да, именно так, не просто трахаемся, а занимаемся любовью, сначала двигаясь медленно, потом быстрее, потом очень быстро, и я чувствую, что я мужчина, то есть тело у меня все еще женское, но в сексе я чувствую себя мужчиной, я возбужденная, как мужчина, я целеустремленная, как мужчина, я вхожу, как мужчина, и кончаю, как мужчина; правда, я не проливаю семя, но оргазм, который я испытываю, вообще не похож на привычный мне, он короче, он взрывной и совершенно опустошающий, у меня нет сил продолжать, и только ради него (или нее) я совершаю еще несколько движений тазом, пока не…

А когда это заканчивается, я чувствую острое желание, похожее на сексуальное, чтобы мне объяснили, чтобы я поняла, что, черт возьми, здесь происходит, а он (или она) пожимает плечами и говорит: понятия не имею, но пожимает плечами как-то ненатурально, так что я настаиваю и спрашиваю: а у кого есть понятие, у кого? И он (или она) отвечает: может быть, у Бога, и я прошу, чтобы меня к Нему отвели прямо сейчас, потому что желание разобраться уже так сильно, что у меня болят яйца…

И он (или она) уступает, протягивает мне руку, поднимает меня, я все еще без сил после опустошающего мужского оргазма, но моя душа так горит желанием узнать ответ, что я иду туда, куда меня ведут, мы снова слышим транс и вливаемся во множественное тело, в ноздри мне ударяют запахи пота, так много разных запахов пота касаются моих ноздрей, а в сердце этого множественного тела стоит – кто бы вы думали? – Омри, грустный викинг, его волосы распущены, длинные и красивые, как у женщины, на шее большой барабан, и он с силой в него ударяет, импровизирует между фрагментами транса, и я мысленно говорю ему: привет, как дела, – а он мысленно отвечает мне: ждать нелегко, – а я мысленно отвечаю ему: не ждать тоже нелегко, – и никто из нас не произносит ни слова, мы разговариваем только мысленно, и я начинаю танцевать перед ним, как танцевала когда-то на рейвах на Мертвом море, не обращая внимания ни на кого, с закрытыми глазами, а когда через несколько секунд я их открываю, передо мной оказывается доктор Каро, легко мне кланяется и спрашивает: «May I?»[166] И я разрешаю, он аккуратно берет меня за руку, и мы начинаем танцевать вальс, медленно, празднично, как отец танцует с дочерью на свадьбе, как мой папа танцевал со мной на моей свадьбе, и я удивленно говорю ему: «Как, и вы тоже здесь?» Он отвечает: «В каком смысле, Хели? Все здесь, это же выпускной бал» – и прижимает меня к себе, малость слишком сильно, и мы кружимся, рассекая это множественное тело, сплетение всех этих рук и шей, и выходим с другой стороны, ступаем на дорожку из мраморной крошки, там полным-полно чистой мраморной крошки[167], она оседает под нашими ногами, а в конце дорожки возвышается шатер, похожий на палатку спасателя на пляже, но только гораздо выше, забраться в него можно по приставной лестнице, и доктор Каро разжимает руку – у него слишком крепкая хватка – и говорит мне: «Госпожа Раз, дальше вы сами», – и я ставлю ногу на первую ступеньку, пробую, достаточно ли она устойчивая, начинаю подниматься, но стоит мне забраться на ступеньку выше, как у лестницы вырастает еще одна ступенька, я поднимаюсь – и добавляется еще одна ступенька, тогда я начинаю подниматься быстрее, чтобы оказаться на самой верхней, но это не помогает, потому что новые ступеньки вырастают с такой же скоростью, и наконец я сдаюсь, останавливаюсь, прекращаю попытки – и как раз тогда лестница вдруг превращается в эскалатор и везет меня наверх…

А в шатре спасателя – диджей, который Бог, и Бог, который диджей, это на самом деле логично, потому что тот, кто управляет саундтреком, правит миром, у диджея – белые шаровары, черная блузка, и диджейский пульт с двумя проигрывателями, и ноутбук, и все нужные гаджеты, на ушах большие черные наушники, ей открывается идеальный вид на множественное тело, и ей прекрасно видно, как музыка влияет на всех, она не замечает, что я вошла, она как раз меняет треки, делает то, что принято у диджеев: проигрывает два трека одновременно, позволяя понять, какая песня сейчас начнется, и я жду, пока завершится этот трековый пересменок…

И только потом трогаю ее за плечо, она оборачивается – изумления не видно, напротив, она будто уже ждала моего прихода, но не так, как ожидают хороших вестей, а так, как ждут Судного дня, она снимает наушники и говорит: «Здравствуй, Хели», я говорю: «Здравствуй» – и добавляю: «Я хочу знать, что произошло с моим Офером», – а она улыбается гнилой улыбкой и говорит: «Если я расскажу тебе, то мне придется тебя убить». Я думаю: ладно, рискну, и она слышит мою мысль, хотя я не произнесла ее вслух, и говорит: «Я серьезно», – а я говорю: «Я тоже серьезно…»

Дальше конец эпизода, и она начинает плакать, Бог плачет, вода низвергается на весь мир и на эту вечеринку, и множественное тело, которое под нами, утопает в грязи, как на Вудстоке[168], но не перестает танцевать ни на секунду под звуки барабана Омри, и она говорит:

– Мне так жаль, ты не представляешь, как мне жаль…

Я говорю:

– Перестань извиняться и расскажи, наконец…

А она:

– Он пришел на вечеринку, которую мы тут проводили ровно год назад, без приглашения, но один из сторожей был когда-то религиозным и пропустил его – они оказались знакомы. Поначалу он был малость в шоке, как и все, но очень быстро расслабился и танцевал несколько часов, совершенно обезбашенно, всю душу вложив в этот танец, как будто годами ждал возможности перестать держать себя в руках… Тут я увидела, как он идет к коврикам с каким-то мужчиной, потом – с другим мужчиной, потом он упал на траву, видимо, эту таблетку ему было нельзя, уже после я прочитала, что он болел редкой болезнью, – возможно, дело в этом, мы не всё знаем о побочных эффектах этих таблеток, поэтому так тщательно отбираем людей…

– Недостаточно тщательно, как выяснилось…

– У нас всегда дежурит санитар, он пробовал сделать ему искусственное дыхание, но очень быстро стало понятно, что это конец, а сообщить мы никому не могли, понимаешь?

– Нет, вообще не понимаю.

– Мы не могли сообщить, потому что этого рейва как бы не существует, и таблеток не существует, мы не можем допустить, чтобы полиция начала задавать нам вопросы…

– Но почему?

– Потому что таблетки нелегальные, и лаборатория, в которой их производят, подпольная, и тот факт, что тот, кто их принимает, может чувствовать себя и мужчиной, и женщиной, не отказываясь ни от одной из возможностей, не нравится никакому режиму в мире, не говоря уж о религиозных властях…

– Почему? Чего именно они боятся?

– Ты не понимаешь, насколько это революционная штука, Хели? Как свобода перемещения между полами бросает вызов устоям?

– Но где Офер? – бешусь я. – При всем уважении к устоям. Что вы сделали с телом моего мужа?

– Оно в надежном месте, Хели.

– В каком смысле – в надежном?

– Ничего больше я не могу сказать.

– Но почему вы не известили меня? Вы знаете, что со мной было за этот год?

Бог со стыдом склоняет голову и говорит:

– Мне жаль, мне очень жаль, но сейчас мне придется тебя убить…

И достает выдвижной нож из кармана шаровар.

Но она не успевает перерезать мне артерию на шее, я прыгаю из этого высокого-высокого шатра и мягко приземляюсь на землю, как кошка, а небо раскалывает огромная молния, я встаю и пытаюсь убежать от смерти под проливным дождем, бегу не оборачиваясь, но знаю, что за мной гонится стая пантер, я чувствую, что они меня настигают, и бегу, бегу, бегу между деревьев, меня царапают ветки, я поскальзываюсь, встаю, меня царапают ветки, сок цитрусов стекает по моим бедрам, по ногам, наконец я больше не могу, силы покидают меня, ноги подгибаются – и все…

Март 2018 г.

Когда я открыла глаза, надо мной стояли Ори и Матан.

Я похлопала себя руками по бокам, как будто искала кошелек.

Я была в одежде.

Издалека доносился щебет птиц.

Звуков вечеринки не было слышно.

– Что с тобой? – спросила Ори.

– Я не знаю, – сказала я.

– Ты можешь встать? – спросил Матан.

– Могу попробовать, – сказала я.

Они взяли меня под руки и аккуратно подняли.

– Любимые мои, – сказала я.

– Мам, ты в порядке? – спросил Матан.

– Папа умер, – ответила я.

– Но, мам, – запротестовала Ори, – пока не найдут тело, мы не знаем…

– Папа умер, – повторила я. – Я знаю.

* * *

Они не стали спорить со мной, говорить, что я сошла с ума, не спрашивали, откуда я знаю. Только долго молчали. А потом мы все трое стали обниматься – прямо там, на плантации. Такое неловкое объятие, потому что как иначе можно обниматься втроем? И я подумала: жила-была семья – и нет того, что было, но есть кое-что другое.

* * *

На пути домой Ори включила радио, и как вы думаете, какую из всех песен на свете я услышала? «Двадцать лет спустя вернулся я к себе, / И на первый взгляд все дома так же, как тогда…»

И я знала, что после первого куплета будет припев, который мне слушать опасно, но не стала выключать радио. Пусть боль придет. Я позволила нестерпимой боли пройти сквозь меня.

* * *

Потом мы приехали домой, и Ори стала разговаривать по видеосвязи со своим парнем, а Матан – по телефону с религиозным молодым человеком, которому нужна помощь, и его участливый тон звучал точно так же, как папин.

Я включила компьютер. И вошла в блог Залмана Интернешнл. И написала недостающий рассказ. Последний в проекте «Сто на сто».

У меня в голове слова уже давно сложились, надо было только сделать копи-пейст из головы на лист…

ДЫРКА

На белой футболке его жены, которую полиция передала ему, когда решила закрыть дело о ее исчезновении из-за отсутствия улик, была дырка. Там, где сердце. Видимо, ткань порвалась о ветку, потому что его жена не стала бы носить футболку с дыркой. Даже на субботнюю прогулку по плантации. Как бы то ни было, один раз заметив эту дырку, он не мог ее больше развидеть. Каждый раз, когда он, скучая по жене, вынимал футболку из полиэтиленового пакетика, он не мог не видеть отсутствия того, что должно было быть на месте дырки. Только годы спустя он понял, что через дырку можно и смотреть.

Дописав, я сделала «подсчет количества слов», чтобы убедиться, что их тут ровно сто. Включая заголовок. Потому что я знаю, что для Офера эта эстетика была важна.

Потом я вошла в блог Залмана Интернешнл. И загрузила туда этот рассказ.

И хотя я твердо понимала, что больше не буду писать никогда, на мгновение я ощутила то утешение, которое Офер находил в процессе письма. Это и позволяло ему мириться с поражениями.

Благодарности

Эта книга была почти целиком написана в дни болезненной социальной изоляции и ограничений свободы передвижения, у которых оказались далеко идущие последствия. Но невозможно посадить в карантин воображение. Итак, чем больше реальный мир сокращался вокруг меня, тем больше расширялся мир моих героев, и, чтобы сориентироваться в разных областях знаний, в которых я делал первые робкие шаги, мне надо было обратиться к специалистам.

Я хотел бы поблагодарить доктора Алекса Эшеля, доктора Йоси Хасона, доктора Яэль Ягель, доктора Лиан Рабинович и доктора Ури Розена за то, что они немного посвятили меня в то, что думает и чувствует врач, и позволили мне заглянуть в повседневную жизнь в отделениях разных больниц.

Спасибо доктору Ури Инбару за консультацию по генетике, адвокату Таль Бренер за консультацию по семейному праву, Ави Лейбовичу за музыку, Яаре Нево – за краски.

Спасибо шестерым моим первым читателям: Ноге Ашкенази, Моше Бен-Йохану, Орит Гидали, Тали Вольф, Йотаму Толубу, Моран Леви-Мозес – каждый из вас указал мне на какой-нибудь изъян.

Спасибо Гиле Блум, моему редактору, – только мы вдвоем знаем, насколько первая версия этой книги была… черновой и насколько важны были ваши замечания, чтобы превратить мертвые буквы в живые картины.

И последняя благодарность – Анат, моей любимой жене, Пшату, Ремезу, Драшу и Соду моей жизни.

Источники

В тексте книги содержатся цитаты из следующих произведений.

«Let Love In», слова: Ран Эльмалиах

«Из всех капель на свете», слова: Эти Анкри

«История на газоне», слова: Меир Ариэль

«Вот вам мораль», слова: Меир Ариэль

«Возвращение на родину», слова: Йонатан Гефен

«В сердце у тебя», слова оригинала: Хосе Ортега Хередиа, перевод на иврит: Йонатан Гефен

«Фиалки», слова оригинала: Собредо, перевод на иврит: Йонатан Гефен

«Всю жизнь дети», слова: Шалом Ханох

«Ко всему в конце концов привыкаешь», слова: Дуду Тасса и Тали Кац

«Один раз мягко коснуться», слова: Эли Могар

«Последнее лето», слова: Макс Гат Мор

«Поцелуй меня», слова: Сиван Шавит

«Смерть моего отца» // Иехуда Амихай. Стихотворения, 1948–1962. Издательство Шокен, 1977

«Дюна» Фрэнка Герберта

Кроме того, в тексте встречаются парафразы строк следующих произведений.

«Тот день» Амоса Оза. Издательство Кетер, 1999

«Даже кулак был когда-то раскрытой ладонью и пальцами» Иехуды Амихая. Издательство Шокен, 1989

Примечания

1

Шива (от ивр. «семь») – традиционный вид траура, распространенный и в современном Израиле: семь дней после смерти человека его родственники проводят дома, а друзья и знакомые приходят утешать их. – Здесь и далее примеч. перев.

2

В Израиле почти всеобщая воинская повинность, в армии служат мужчины и женщины. После службы принято отправляться в путешествие – на срок до года. Многие израильтяне стараются поехать в отдаленные страны (в Индию, страны Латинской Америки и т. д.).

3

Бэкпэкеры – туристы, путешествующие с большими рюкзаками (часто они ездят автостопом, ночуют в палатках и т. д.).

4

Аллюзия на стих из Псалмов (45: 14, в синодальном переводе – 44: 14). Традиционно этот стих понимается как предписание женщине оставаться дома и заботиться о семье.

5

Перекресток на севере Израиля, в 5 километрах к востоку от Нагарии.

6

Битбокс – жанр музыки, исполнители которого имитируют голосом, языком, губами и т. д. звуки разных инструментов.

7

Столица штата Химачал-Прадеш на севере Индии.

8

Герой фильма П. Файмана «Крокодил Данди», австралийский охотник, который покоряет сердце нью-йоркской журналистки, приехавшей написать о нем репортаж.

9

Обычаи шивы предписывают скорбящим не носить обуви.

10

Обычаи шивы запрещают носить золотые украшения.

11

Вади – русло ручья, которое заполняется водой только в сезон дождей.

12

Имеется в виду поселок Мицпе-Гила в 14 километрах к востоку от перекрестка Кабри. Выражение «этот Мицпе» объясняется тем, что слово «мицпе» – нарицательное существительное, обозначающее смотровую площадку или наблюдательный пункт. В гористом Израиле существует довольно много маленьких населенных пунктов, названия которых начинаются с «Мицпе».

13

Небольшой город в 5 километрах от Мицпе-Гила.

14

Река и парк-заповедник. Пеший путь от Мицпе-Гила до входа в заповедник занимает примерно полтора часа.

15

«Литой свинец» – военная операция в секторе Газа зимой 2008–2009 годов. По итогам операции Венесуэла и Боливия разорвали дипломатические отношения с Израилем (Боливия возобновила их 10 лет спустя).

16

Бонги – парные барабаны, на которых играют сидя, зажав их между коленей, ударяя по ним рукой.

17

Город неподалеку от Тель-Авива.

18

«Несокрушимая скала» – название военной операции в Газе летом 2014 года.

19

«Церковь Разума» – израильская рок-группа 1990–2000 годов.

20

Технион – один из университетов в Хайфе.

21

El-Lobo – гостевой дом в центре Ла-Паса.

22

Поселок в 10 километрах от Маалот-Таршиха и в 15 километрах от Мицпе-Гила.

23

Песня группы «Естественный отбор» (слова Йегошуа Соболя).

24

Потрясающие (англ.).

25

Поселок в Западной Галилее.

26

Место по дороге между Тель-Авивом и Иерусалимом, на границе прибрежной низменности и Иерусалимских гор.

27

Цитаты из популярных израильских песен. В первой – «Вот вам мораль» М. Ариэля – два мексиканца идут по горной тропе, и один из них падает, а другой пытается его спасти; во второй – «Фиалки» Й. Гефена – женщина, будучи замужем за бесчувственным человеком, начинает получать цветы и другие знаки внимания от таинственного поклонника и так и не узнает, что им был ее муж; в третьей – «В сердце у тебя» Й. Гефена – герой поет своей возлюбленной о скорой неминуемой разлуке навсегда; в четвертой – «Всю жизнь дети» А. Айнштайна – герой предчувствует скорую смерть и вспоминает детство.

28

На самом деле в пьесе У. Шекспира с этим вопросом Офелия обращается к Гамлету (перевод Б. Пастернака).

29

«При Галиль» – завод по производству фруктовых и овощных консервов примерно в 35 километрах от Маалот-Таршиха, недалеко от Цфата.

30

Лес в Галилее, недалеко от Цфата.

31

Что посеешь, то и пожнешь (ит.).

32

«Ты жив» (араб.) – слова из песни египетской певицы Ум Культум.

33

Самое длинное скоростное междугороднее шоссе в Израиле, пересекающее страну с севера на юг, длиной около 200 километров.

34

Улица в центре Тель-Авива.

35

Команда «вырезать и вставить» при пользовании компьютером.

36

Строчка из песни израильской певицы Сиван Шавит «Поцелуй меня».

37

«Вэйз» – популярное в Израиле приложение-навигатор.

38

Озеро на крайнем северо-востоке Израиля.

39

Дерьмо! (ит.)

40

Отвали! (ит.)

41

Отсылка к стихотворению Иехуды Амихая «Даже кулак был когда-то раскрытой ладонью и пальцами».

42

Мория – имя, распространенное в израильских религиозно-сионистских кругах, Мор – в светских.

43

«Неве-Тирца» – женская тюрьма строгого режима, находящаяся в городе Рамле в центре Израиля.

44

Речка в Галилее, недалеко от озера Кинерет и города Тверия.

45

Карлос Сантана (р. 1947) – мексиканский и американский гитарист.

46

Парк на севере Тель-Авива с концертной площадкой.

47

Школа (ит.).

48

FedEx – компания по доставке посылок.

49

Роковая женщина (фр.).

50

Район в южной части Тель-Авива, центр ночной жизни города. Часть концертных площадок и баров во Флорентине располагаются на крышах.

51

Прит. 22:5.

52

Тропонин – белок в крови, служащий маркером повреждения сердечной мышцы, то есть инфаркта миокарда.

53

Шоссе в Тель-Авиве.

54

«Эдисон» – кинотеатр в Иерусалиме (работал с 1932 по 1995 год).

55

Имеется в виду «Саммит в Кэмп-Дэвиде» – мирные переговоры между премьер-министром Израиля Эгудом Бараком и главой Палестинской автономии Ясиром Арафатом при посредничестве президента США Билла Клинтона, прошедшие в июле 2000 года (и закончившиеся неудачно). При входе в переговорный зал Барак и Арафат пропустили Клинтона вперед, после чего несколько секунд в шутку боролись: каждый пытался убедить другого зайти первым. Сцена была показана по телевидению и запомнилась израильтянам надолго.

56

«Гаарец» – самая известная израильская газета.

57

«Естественный отбор» – израильская фолк-рок-группа 1970–2000-х годов, которая использовала мотивы арабской и берберской музыки.

58

Это редкое слово встречается в Песни Песней (1: 6).

59

Распространенный израильский миф, возводящий все неашкеназские еврейские общины к сефардским евреям, т. е. евреям, которые жили в Испании, а в 1492 году были оттуда изгнаны.

60

«Провозгласят свободу» – субботняя песня, традиционно исполняемая во время субботней трапезы, написанная на иврите поэтом Дунашем бен Лабратом, жившим в X веке в Испании.

61

Кубэ – традиционное блюдо ближневосточной еврейской кухни – овощной суп с мясными фрикадельками в тесте.

62

Одна из центральных улиц в Иерусалиме.

63

Шекели были введены в обращение только в 1980 году, до этого использовались израильские лиры.

64

Арка в нескольких минутах ходьбы от улицы Бецалель.

65

Площадь в нескольких минутах ходьбы от арки Талита-Куми.

66

Игаль Амир (род. 1970) – убийца Ицхака Рабина, премьер-министра Израиля в 1974–1977 и 1992–1995 годах.

67

Имеется в виду песня «И тут пришла Бетти»: «Я зашел в квартиру, прямиком в ванную, / Взял туалетный ершик за красную ручку, / Намочил задницу, намылил, чтобы было мягче, / И вставил в задний проход».

68

Эран Цур (род. 1965) – израильский рок-певец.

69

Имеется в виду песня именно с таким названием – «Ко всему в конце концов привыкаешь» (Дуду Тасса и Тали Кац, 2009).

70

«Хан» – единственный драматический театр в Иерусалиме.

71

Международный конгресс-центр (Биньеней Хаума) – один из главных конференц-центров и концертных залов в Израиле, находится недалеко от центра Иерусалима, напротив центрального автовокзала.

72

Израильский музей – самый известный музей Иерусалима, в котором собрана огромная коллекция археологических экспонатов и произведений искусства, связанных с еврейской историей и еврейским искусством.

73

В Израиле это первый рабочий день недели.

74

Район, рядом с которым находится основной кампус Иерусалимского университета.

75

DSM (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders) – диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам – американский классификатор психиатрических заболеваний и ментальных расстройств.

76

Имеется в виду драка болельщиков после матча между иерусалимскими футбольными командами «Бейтар» и «Хапоэль» на стадионе в Катамоне (район Иерусалима).

77

Бой между израильской и египетской армиями за город Суэц (24–25 октября 1973 года), окончившийся тяжелым поражением армии Израиля.

78

Перевод Ю. Соколова.

79

«Арома» – израильская сеть кафе.

80

«Заппа» – сеть клубов в крупных израильских городах.

81

Война между Израилем и Хезбаллой летом 2006 года.

82

«Не останавливай меня сейчас, мне так хорошо» (англ.) – песня группы «Queen».

83

Чолнт – субботнее блюдо, состоящее из картофеля или бобовых и мяса.

84

«Кфар изун» (ивр. «Деревня гармонии») – психиатрический санаторий для молодых людей.

85

Песня М. Гат Мора, очень популярная в Израиле в начале 1990-х.

86

Иерусалимский синдром – форма психического расстройства, которую связывают со святостью Иерусалима и с палящим иерусалимским солнцем: добравшись до Иерусалима, люди начинают воображать себя пророками или библейскими героями.

87

Отсылка к песне Мати Каспи (слова Я. Ротблита) «Словно пулей пробит» (перевод Б. Соминской).

88

Цитата из «Дюны» Ф. Герберта. Перевод Ю. Соколова.

89

Раду Лупу (1945–2022) – румынский пианист.

90

«Бледнолицый следопыт» – израильский юмористический коллектив, популярный в 1960–1980-е годы.

91

Проспект в северной части Тель-Авива, параллельный шоссе Аялон.

92

Перекресток в центре Тель-Авива.

93

В оригинале – непереводимая игра слов. Имя главного героя – Ашер – звучит и пишется так же, как союз «что / который». Героиня называет своего мужа Ашер Егорти. Это библейская цитата (Иов 3: 25), фрагмент фразы, которая переводится как «чего я ужасался, то и постигло меня».

94

Дворец культуры – концертный зал в Тель-Авиве.

95

Очевидно, имеются в виду фантомные боли после ампутации.

96

Гимназиями называются всего несколько школ в Израиле. Видимо, имеется в виду гимназия в Рехавии – одном из центральных районов Иерусалима, основанная в 1909 году, которая стала одной из первых школ с преподаванием на иврите. Рехавия – богатый район, и большинство учеников гимназии – дети из благополучных семей. Ашер Каро, сын уборщицы, отличался от соучеников по социальному положению, и это отчасти объясняет конфликт, описанный ниже.

97

Доктор Каро, которого никто не обвиняет в измене, здесь перефразирует молитву, читаемую в Судный день: «Мы провинились, мы изменяли…»

98

Этот университет находится в Беэр-Шеве, столице Негева. Димона располагается примерно в 40 километрах к юго-востоку от Беэр-Шевы.

99

«Кешер айн» – сеть магазинов оптики в Израиле, название которой дословно переводится как «зрительный контакт».

100

Город в 15 километрах к северу от Тель-Авива.

101

Бат-мицва (у мальчиков – бар-мицва) – в иудаизме возраст, с которого человек сам отвечает за свои поступки и обязан соблюдать все заповеди. Для девочек это 12 лет.

102

Израильская тропа – пеший маршрут, пересекающий страну с севера на юг. Из-за извилистой траектории длина тропы существенно больше меридианальной протяженности Израиля – ок. 1000 километров.

103

Район Иерусалима.

104

Отсылка к стиху Быт. 8: 21: «Никогда впредь не стану Я проклинать землю из-за человека, хотя всякое помышление его сердца порочно с детства».

105

Город недалеко от Тель-Авива.

106

Иногда израильская армия перекрывает дороги, ведущие к арабским и палестинским населенным пунктам, из соображений безопасности.

107

Досл. «пусть с твоей головой ничего не случится» – стандартная фраза, которой у арабов-мусульман принято утешать скорбящих.

108

«Где играют дети» (англ.).

109

Район на северо-востоке Тель-Авива.

110

Девиз праздника Ханука, установленного в честь победы малочисленного еврейского войска над значительно более многочисленным и сильным эллинизированным сирийским (164 до н. э.).

111

Имеется в виду ирландская певица Шинейд О’Коннор (1966–2023), которая стриглась практически налысо.

112

«Дюна» Ф. Герберта. Перевод Ю. Соколова.

113

Еврейская традиция предписывает называть детей в честь умерших родственников.

114

С первого дня (англ.).

115

В оригинале автор использует слово «пардес», имеющее персидское происхождение. В современном иврите оно употребляется в значении «фруктовая плантация». Но толкование его гораздо более многогранно. В Талмуде, в трактате «Хагига», рассказывается о четверых мужах, которые вошли в Пардес – аллегорический райский сад, под которым, видимо, подразумевался опыт мистического познания. Только один из четверых сумел благополучно покинуть Пардес. Участь остальных троих была печальна: один умер, другой сошел с ума, третий стал отступником. Также от слова «пардес» происходит «paradise» – «рай».

116

Существует расхожее мнение, что израильские туристы воруют в гостиницах, забирая с собой в качестве сувениров самые разные предметы: полотенца, пепельницы и т. п., – вплоть до водопроводных кранов.

117

«Мама-нет» – сеть израильских волейбольных клубов для матерей.

118

Отсылка к псевдониму, который взяла популярная в 1990–2000-е годы израильская трансгендерная певица Шарон Коэн, – Дана Интернешнл.

119

Холон – город с населением около 200 тысяч человек, расположенный недалеко от Тель-Авива, – считается в Израиле провинциальным.

120

Имеются в виду плакаты с осуждением каких-нибудь людей или явлений, вывешиваемые на стенах домов и заборах в ультраортодоксальных районах города.

121

Цитата из талмудической истории о четверых мужах, вошедших в Пардес. Перевод А. Ковельмана, У. Гершовича и С. Парижского.

122

Город с преимущественно ультраортодоксальным населением.

123

Ультрарелигиозный район в Иерусалиме.

124

В израильской армии солдат часто отпускают на выходные домой.

125

Зогар – мистический комментарий к Торе, основной источник каббалистического учения.

126

Иерусалимский зоопарк создавался как собрание животных, упомянутых в Библии (со временем там появились и многие другие животные).

127

Сион (на иврите произносится как «Цийон») – гора в центре Иерусалима.

128

«Себе» – первая книга в серии книг Г. Рон-Федер «История Цийона Коэна – мальчика, которого бросили». Цийон Коэн – мальчик из неблагополучной семьи, живущей в бедном районе небольшого города. Его отец в тюрьме, мать живет с другим мужчиной и не заботится о сыне, а со временем спивается и умирает от алкоголизма. Цийона отправляют к бабушке, потом – во временную приемную семью, затем – в кибуц, оттуда – вновь к бабушке, от нее – в семейный интернат. В первой книге серии Цийон – маленький мальчик.

129

Иешива – религиозное учебное заведение для мальчиков и юношей.

130

Батья – возлюбленная Цийона, с которой он знакомится еще в детстве. В подростковом возрасте между Цийоном и Батьей начинается роман, затем – когда Цийону исполняется шестнадцать – они расстаются, потом встречаются вновь и в конце концов женятся.

131

Песня группы «ABBA».

132

Традиционная песня американского Юга, которую в XX веке исполняли многие фолк- и рок-музыканты.

133

В еврейских религиозных семьях во время субботних трапез (в пятницу вечером и в субботу днем) принято произносить «слова Торы» – небольшую проповедь.

134

Районы в Хайфе.

135

Ясно, что под именем Ноа Элькаям Офер изображает свою возлюбленную Пуа Охайон. Пуа и Ноа – имена из Пятикнижия, Охайон и Элькаям – фамилии, распространенные среди марокканских евреев.

136

Небольшой город к югу от Хайфы.

137

Речка к югу от Хайфы.

138

Имеется в виду клип группы «R. E. M.» под названием «Everybody hurts»: мысли героев появляются внизу экрана в виде субтитров.

139

Цитата из стихотворения Й. Амихая «Смерть моего отца».

140

Бой Джордж (род. 1961) – британский певец, популярный в 1990–2000-е годы.

141

Зоар Аргов (1955–1987) – израильский певец.

142

Этти Анкри (род. 1963) – израильская певица. Спустя примерно 15 лет после начала карьеры Анкри стала религиозной, и ее начали приглашать на концерты для ортодоксальных женщин. Иудаизм запрещает женщинам петь перед чужими мужчинами, поэтому в иудейском религиозном мире женское пение со сцены может слушать только женская аудитория.

143

На праздник Пурим принято устраивать карнавал.

144

«Мерказ Эйнав» – концертный зал в центре Тель-Авива.

145

«Бецалеле» – академия искусств в Иерусалиме.

146

Припев начинается так: «Но куда пропали дети, / с которыми я играл?»

147

Екк. 1: 7.

148

Поселок в центре Израиля, недалеко от Нетании.

149

Пляж в центре Израиля, к югу от Кфар-Виткин.

150

Лес на востоке Израиля.

151

Развалины крепости недалеко от Мертвого моря.

152

Риф в Эйлате.

153

Шломо Бар (род. 1943) – израильский певец и барабанщик, основатель группы «Естественный отбор».

154

«Шоу ужасов Рокки Хоррора» – фильм Дж. Шармана (1975), пародия на фильмы ужасов. Во многих странах фильм стал культовым, и сложилась определенная традиция его просмотра: публика выкрикивала определенные фразы (в субтитрах фильма они были обозначены как «строки для публики»), подбадривала героев фильма, пела, танцевала и т. д.

155

Поселок в Араве, на юго-востоке Израиля, к югу от Мертвого моря. От Тель-Авива до него примерно 200 километров.

156

Абсолютно преданный (англ.).

157

Маленький город в центре Израиля, к юго-востоку от Нетании.

158

Согласно каббале, существуют четыре уровня толкования священных текстов: «пшат» (буквальное толкование написанного), «ремез» (истолкование намеков), «драш» (интерпретация) и «сод» (скрытый смысл). Первые буквы названий этих уровней составляют аббревиатуру «ПаРДеС» (в иврите гласные буквы в словах принято опускать).

159

Отсылка к стихотворению Рахели Блувштейн (1890–1931) «Там – Голанские горы», ставшего классикой.

160

Гато – парный аргентинский танец, который танцуют под комические народные песни. Карневалито – веселый и быстрый аргентинский танец, парный и групповой, который исполняется под музыку на карнавалах.

161

Аллюзия на Быт. 3: 10–11: вкусив от Древа познания добра и зла, Адам начинает замечать свою наготу и стыдиться ее. С этой аллюзией связана тема изгнания из рая, которая развивается в следующем абзаце.

162

«Евреи – вон» (нем.) – нацистский лозунг.

163

«Бог – диджей» – «God is a DJ» (англ.) – песня группы «Faithless».

164

Один из талмудических сюжетов рассказывает о том, что первый человек сочетал в себе и мужское (Адам), и женское начало (Ева), т. е. был гермафродитом.

165

Отсылка к истории о четверых мужах, которые вошли в Пардес: один из них сошел с ума.

166

Можно? (англ.)

167

Отсылка к талмудической истории о четверых мужах, вошедших в Пардес: «Когда вы ступите на плиты из чистого мрамора, не вздумайте воскликнуть: „Вода! Вода!“» Перевод А. Ковельмана, У. Гершовича, С. Парижского.

168

Один из самых больших в истории рок-фестивалей (ок. 400 000 участников), прошедший в августе 1969 года на ферме в штате Нью-Йорк неподалеку от городка Вудсток.

Content

Эшколь Нево
Пропавшие в Эдеме

Дорога Смерти

Семейная история

Пропавшие в Эдеме

Благодарности

Источники

Примечания