Анатолий Полянский

Под свист пуль

Глава 1

Выглянувший из-за гор краешек солнца позолотил снежные вершины. Они стали ослепительно-белыми с еле уловимым красноватым оттенком. Только что проснувшийся полковник Агейченков выглянул в подслеповатое оконце палатки, в которой жил уже более года, и залюбовался открывшейся панорамой.

Николай Иванович вообще вставал рано, еще до общего подъема отряда, которым командовал. Выросший среди гор, он безотчетно любил их дикую красоту и безмолвное спокойствие. Мог смотреть на них часами, чувствуя, как легко и безмятежно становится на душе. Подкрашенный сверху розовым налетом белоснежный главный Кавказский хребет, представший перед глазами, напомнил ему тот огромный букет бледно-алых роз, что он когда-то преподнес Тамаре в день свадьбы. Как давно это было… Даже не верится, что с тех пор прошло… нет, пролетело почти двадцать лет. Ужасный срок! Считай, жизнь целого поколения. А что?.. Сравнение точное. Вон Вовка скоро, как и отец, наденет зеленую фуражку. Ему почти восемнадцать, и он собирается поступить в пограничное училище. Но как дурацки получилось! Шесть последних лет вычеркнуты из семейной жизни напрочь! Черт его знает почему, они с Тамарой столько времени в разводе…

Агейченков снова взглянул на горы. До чего ж они прекрасны! Его отец тоже был пограничником и всю жизнь прослужил среди этих каменных великанов на армяно-турецкой границе. А сын-то всегда был при нем. Потому и привык к такому пейзажу, сросся с ним и уже не мыслит себя иначе, чем среди этих величественных, врезающихся в глубину прозрачного неба вершин.

Резкий звонок полевого телефона, стоящего на столе в первом отсеке палатки, который служил Агейченкову своеобразным кабинетом, заставил его вздрогнуть. Столь ранний сигнал не предвещал ничего доброго. Николай Иванович знал это по горькому опыту: зря командира в такое время беспокоить на стали бы. Он не ошибся.

— У нас ЧП, товарищ полковник! — доложил оперативный дежурный взволнованным голосом. — Трое людей погибли, напоровшись на засаду боевиков!

Оказалось, что развозившая по заставам первой комендатуры продовольствие машина попала в засаду и была расстреляна в упор. Погибли водитель, интендант-контрактник и сопровождавший их прапорщик. Нападавшие явно охотились за оружием пограничников, да и содержание кузова их наверняка интересовало. Однако попользоваться трофеями чеченцам не удалось. Помешали артиллеристы, возвращавшиеся с дальних позиций, занимаемых для обстрела подозрительных районов, на свое основное место дислокации. Их тягачи с орудиями на прицепе шли следом за автомобилем с провиантом километрах в трех. Услышав приближающийся грозный рокот мощных двигателей, бандиты конечно же испугались и, не воспользовавшись добычей, бежали в горы.

— Где это случилось? — спросил Агейченков, продолжая морщиться. Гибель людей он всегда переносил, как личную трагедию.

— Неподалеку от первой комендатуры, — ответил дежурный. — Там Аргун делает крутой зигзаг.

Николай Иванович хорошо знал это место. Дорога здесь, огибая реку широкой петлей, просматривалась метров на пятьсот. Идущую по трассе машину со склонов видно как на ладони, и заметно издалека. Лучшего места для засады трудно придумать.

Вот и опять достукались до гибели людей, с горечью подумал Агейченков. Говорил же он Еркову, что тут нужно выставить постоянный пост наблюдения. Так нет, начальник штаба был с ним не согласен.

— Подумай, — сказал он, — ежели так рассуждать, то надо организовывать сильное прикрытие у каждого изгиба реки. Но для этого даже при наших огромных штатах ни людей, ни техники не хватит. Все протоки, тропы, промоины, где могут пройти и засесть боевики, а их сотни, личным составом не прикроешь.

Конечно, в какой-то мере Ерков прав. В пограничных войсках действительно нет отряда, усиленного столь мощно. По количеству людей и техники им нет равных. И все равно на границе здесь, в горной Чечне, столько потаенных лазов, что их при всем желании людьми не заткнешь. Тут нужен какой-то иной подход в несении службы. Знать бы только, какой именно?

Они часто спорили с начальником штаба, считавшим, что командир у них совсем еще «зеленый». Ерков служил в погранвойсках уже свыше тридцати лет и наверняка надеялся стать во главе отряда после ухода прежнего командира. А тут взяли и прислали на это место выпускника академии, которому еще и сорока-то нет. Из молодых да ранних…

Так, судя по всему, считал бывалый пограничник, прошедший все ступени по служебной лестнице, отстаивая свою точку зрения. По крайней мере, именно таким образом Агейченков воспринимал неуживчивость и строптивость своего начальника штаба, которого искренне уважал. Опыт у него был, разумеется, огромный. Но он, как полагал Николай Иванович, придерживался устаревших взглядов. В двадцать первом веке так, как раньше, охранять границу уже нельзя. Нужен новый подход. Ведь на их высокогорном и, пожалуй, самом опасном участке, окончательная схема еще не сложилась. Но Агейченков думал над этим постоянно. Возможно, он пришел бы уже к каким-то определенным выводам, если б не мешали. К сожалению, по старинке рассуждал не только начальник штаба, а и Метельский, первый зам, недавно прибывший к ним их штаба регионального управления. С ним тоже приходилось считаться. Тем более что Максим Юрьевич, поговаривали, имел кое-какие связи даже в Москве. Недаром же он в свои тридцать четыре был уже полковником и явно метил в генералы…

— В округ уже доложили о случившемся? — спросил Агейченков у дежурного.

— Так точно. Помощник сразу же позвонил и сообщил.

— Хорошо, командующему я сам доложу позже. Его в такое раннее время еще нет в штабе. А сейчас дайте команду приготовить к выезду мою машину. И поскорее, пожалуйста!

Минут через пятнадцать командирский уазик уже мчался по серпантину вниз, по направлению к Аргунскому ущелью. Однако добраться от Тусхороя, где располагался штаб и основные резервные силы отряда, до первой комендатуры было не так-то просто. Путь предстоял неблизкий.

Понимая всю серьезность момента, водитель гнал машину на предельной скорости. Броник с охраной, всегда сопровождающий командира, вскоре отстал.

— Наших что-то не видно, — оглянувшись, обеспокоенно сказал шофер. — Может, подождем?

Он имел самое строгое указание не ездить с командиром без охраны.

— Не стоит, — махнул рукой Агейченков, — жми, Ваня! Нам надо до места скорее добраться.

Он произнес это, почти не разжимая закаменевших и сразу посеревших губ. Сузившиеся ярко-голубые глаза приобрели свинцовый оттенок и смотрели на горы так пристально, словно хотели раздвинуть их и поскорее добраться до места происшествия. Николай Иванович всегда мучительно переживал гибель людей. Да, он понимал, что идет война и она не обходится без жертв. И все же каждый раз в таких случаях у него появлялось неосознанное чувство вины. Будто он чего-то недосмотрел, недоучел, недоделал, чтобы предотвратить трагедию.

Случившееся было, конечно, не первым ЧП с летальным исходом в отряде, что, наверное, в какой-то мере и естественно. Ведь они стояли на самом опасном участке границы, совсем недавно здесь установленной. Дело в том, что в первую чеченскую войну горная часть республики не была занята федеральными войсками. Операция «Кавказ», в которой намечался захват этой территории, была приостановлена, что вызвало недовольство в среде военных. Те считали, что сделано так по чьему-то злому умыслу; и уж, во всяком случае, на руку боевикам. А те действительно, получив лакомый кусок земли, свободной от догляда федералов, чувствовали себя здесь вольготно. Они создали свои базы, лагеря обучения, систему фортификационных сооружений. Построен был, по существу, целый укрепрайон. Проложили и современную автомагистраль, разумеется, руками военнопленных и рабов. Те работали до полного изнеможения. Когда же падали от бессилия, их просто пристреливали, заменяя очередной партией «быдла», как назывался у наемников расходный человеческий материал. Много здесь по обочинам лежит русских костей. Недаром пограничники прозвали центральную Аргунскую магистраль дорогой смерти…

Агейченков был прекрасно осведомлен о том, как развивались дальше события. При проведении контртеррористической операции, по решению нового Верховного главнокомандующего, эту оплошность, мягко говоря, решено было исправить. Впервые в истории погранвойск была проведена крупномасштабная десант-штурмовая операция, называвшаяся Аргунской. Горная Чечня была освобождена от боевиков нашими частями при поддержке авиации и артиллерии. Николай Иванович знал, в какой строгой секретности готовился захват этого труднодоступного района республики. Все было сделано совершенно неожиданно для бандформирований. Частично они были уничтожены, остальные рассеяны и бежали кто в Чечню, кто в Грузию. Последняя оказалась предпочтительней. Там террористов никто не преследовал.

На участке в восемьдесят километров между Ингушетией и Дагестаном была установлена государственная граница России с Грузией. Раньше она существовала номинально, как административная. Тут-то и был поставлен усиленный огневой мощью Итум-Калинский пограничный отряд, которым Николаю Ивановичу и довелось командовать.

Боевики никак не могли смириться с тем, что пути подвоза оружия, боеприпасов, пополнения из Грузии перерезаны. На протяжении многих месяцев они пытались нащупать слабые места в охране границы, любой ценой восстановить утраченные коммуникации. Нападения следовали одно за другим — и большими силами, и мелкими группами. Вот почему Агейченков и находился в таком перевозбужденном ожидании. Сегодняшняя гибель трех пограничников лишний раз подтверждала, что война продолжается и она постепенно усиливается. Особенно теперь, когда открывались перевалы, и на склонах гор появилась «зеленка». Борьба шла не на жизнь, а на смерть, принимала все более партизанский характер, отчего делалась и коварнее, и подлее. Не знаешь, когда и где ожидать удара, в каких местах устроят засаду или заложат радиоуправляемый фугас…

Все трое убитых лежали рядышком на взгорке, по грудь прикрытые брезентом. Лица были спокойны, словно все заботы оставили людей, и это сделало их удивительно похожими. Агейченков уже не раз замечал, что смерть нивелирует бойцов, делает их как бы навеки близкими, без земных забот и с единой, неразделимой судьбой.

Подойдя к погибшим, Николай Иванович почувствовал еще большую скорбь. Ему было безумно жаль этих молодых ребят. Глаза оставались сухими, но спазмы сжали горло — не продохнуть. И в сердце кольнула острая, почти физически ощутимая боль.

«Вот он результат нашей недоработки, если не халатности, — подумал он отрешенно. — Ни за что ни про что потеряли людей… Они же не виноваты, что попали в такую трагическую передрягу».

В том, что произошло, Агейченков винил прежде всего самого себя. Командир за все в ответе. Если гибнут бойцы, значит, ты чего-то не предусмотрел, недоработал, не сделал; упустили твои подчиненные какие-то моменты безопасности. Трудно, конечно, теперь судить, но все равно не должно этого быть! Раз тебе доверена жизнь людей, не сваливай на кого-либо, изволь все предвидеть и не ссылайся на объективные причины — отвечай сам!

Гибель солдат всегда оставляла тяжелые зарубки в душе Николая Ивановича, и за годы службы их накопилось немало. Ведь был еще и Афган, где обстановка была и покруче. Хотя, если откровенно, то тут не легче, а кое в чем и поотвратительней. Враг бьет исподтишка, и как он это сделает, с какой стороны куснет, на какую хитрость пойдет, — попробуй угадать?

Сзади неслышно подошел майор Гокошвили. Родился и вырос офицер в Грузии и был прекрасным альпинистом, покорившим не одну вершину, ходить он мог практически бесшумно. Человеком Арсен Зарубович был деликатным и прекрасно понимал, как скорбит командир, мысленно прощаясь с погибшими.

Агейченков обернулся и, увидев рядом стоящего офицера, грустно усмехнулся. Гокошвили всегда верен себе: человек он чуткий.

— Здравствуй, Армен Зурабович, — протянул он ему руку. — Вот и снова у нас потери, — сказал печально, кивая на взгорок. — И сколько же это будет продолжаться?

Вопрос был, конечно, риторический. Первая комендатура, как, впрочем, и остальные две, при всем желании не могла пока обеспечить полной безопасности даже прилегающего к ней участка Аргунского ущелья. Агейченков прекрасно знал об этом.

— Наш наряд тут недавно шел, понимаешь! — словно оправдываясь, пробормотал Гокошвили. — Все чисто было! Черт его маму знает, когда эти бандюги появились?

— А они за твоими нарядами следят, ведут их, — горько усмехнулся Агейченков. — Знают же прекрасно, где и когда они пройдут.

— Но мы и не можем вести патрулирование целыми сутками! Народу и кушать надо, и отдохнуть, понимаешь!

— Вся беда в том, дорогой комендант номер один, и я не раз об этом говорил, что вы ходите по одним и тем же маршрутам и в строго определенное время.

— Горы кругом, понимаешь! — всплеснул руками Гокошвили. — Нельзя сегодня ходить так, а завтра по-другому. Да и график движения нарушать не следует. Верно? Сами его утверждаете, товарищ полковник!

— Все правильно, Арсен Зурабович, — качнул головой Агейченков. — Вот только график — не догма, а руководство к действию. Об этом не надо забывать.

Николай Иванович повторил то, что не раз уже говорил своим комендантам и начальникам застав. Больше инициативы, находчивости! Не должно быть постоянных, устойчивых схем!

На эти темы часто спорили они и с Ерковым. Начальник штаба никак не хотел с ним соглашаться. Он говорил: а ты дай инструкцию действовать по-новому, чтобы завтра-послезавтра она не устарела, — тогда посмотрим.

Однако, как сейчас лучше организовать службу в горах, Агейченков, если честно, пока представлял себе слабо. Понимал, что по старинке нельзя, а вот по-новому… Зрело это постоянно в голове, казалось даже близким, но окончательный вариант никак пока не укладывался в их возможности. Чего греха таить, слишком сильна была привычка действовать по старинке. Что-то нужно было еще додумать…

Распорядившись убрать трупы и подготовить их к транспортировке на Родину в качестве «груза-200», Агейченков попросил Гокошвили рассказать и показать на местности картину произошедшего нападения на пограничников. Комендант уже до него в этом разбирался. Николаю Ивановичу надо было проанализировать случившееся, выявить свои недоработки и промахи. Он по-прежнему считал, что трагедии можно было бы избежать. Будь, конечно, все учтено. Ему нужны были детали, чтобы не только самому все понять, а и объективно доложить командующему региональным управлением. Человек он дотошный и непременно спросит о подробностях, сегодня же, после обеда, потребует доложить, какие выводы из ЧП сделал командир отряда. И тут уж нельзя говорить приблизительно. Генерал любит точность и твердость, терпеть не может, когда кто-то мямлит или боится взять на себя ответственность.

Они вдвоем с комендантом прошли на то место, где недавно была позиция боевиков, выбранная, кстати, очень удачно. Видно, что действовали опытные вояки. Были предусмотрены очень рациональные пути отхода. Нападавшие были ко всему готовы.

Рассказывая о своем видении случившегося, Гокошвили, как всегда, торопился, торопливо выстреливая фразы. Майор был человеком очень импульсивным, не терпел ни малейшей медлительности. Он и внешне напоминал Агейченкову тонконогого горного красавца скакуна. Высокий, упругий, жилистый, без лишней жиринки на гладком, словно продубленном, оливковом теле. Лицо немного аскетическое, с острым подбородком, слегка выпирающими скулами и классическим носом с горбинкой, но одухотворенное. И глаза — большие, темные, выразительные. В них все отражается: и боль, и радость, и разочарование. Все оттенки чувств можно по ним прочесть.

Слушая его объяснение, Агейченков не переставал удивляться эмоциональности коменданта. Конечно, ЧП было из ряда вон выходящее, кого угодно могло вывести из равновесия, — и взволнованность коменданта вполне объяснима. Но сдержанность, по мнению Николая Ивановича, пусть даже небольшая, еще никому не мешала. Гокошвили же не сбавил темперамента и тогда, когда они приехали в комендатуру и речь пошла о совсем обыденных делах. Он и о только что отстроенной его людьми столовой для личного состава говорил все так же горячо и рьяно. Майор так ее расхваливал, словно это был не обычный хозблок, а по крайней мере княжеский дворец.

Первая комендатура была оборудована хорошо. Ее система траншей, расположение резервных застав и блиндажей, врезанных в склоны гор, позволяли не только обстреливать значительный кусок долины, а и далеко просматривать дорогу вдоль реки. Тут зам Агейченкова по технике и вооружению полковник Даймагулов постарался. Нармухамед Ниазович, или, как его звали, Николай Николаевич (против чего он не возражал), был опытным инженером и за возведением фортификационных сооружений следил строго. Он вообще был трудолюб. Днем и ночью его можно было встретить на строящихся объектах. Причем не в качестве наблюдателя, а непосредственного участника работы. Он показывал всем и каждому, как подбирать и подгонять камни для возведения стен, раскорчевывать древесину, строгать доски… Словом, оборудование комендатуры нареканий не вызывало.

Но была и отрицательная, чисто психологическая сторона в расположении лагеря. Рядом, почти за городком, начинался могильник, принадлежащий, по преданию, тайпу Яндербаева. И добро бы это было просто кладбище с косо торчащими из могил камнями, как это принято у чеченцев. Так нет же, здесь, по склону, опоясывая небольшой хребет, стоял так называемый «город мертвых» — соседство не из приятных. По отлогому склону сверху сбегали замшелые покосившиеся каменные гробницы-кубики без окон, некоторые из них стояли тут не одну сотню лет. И венчала все это, как бы охраняя покой усопших, старинная высокая сторожевая башня, торчащая над долиной кривым серо-зеленым зловещим рогом.

Когда Агейченков смотрел на этот бесконечно стекающий с горы поток могильников, ему становилось не по себе. Он помнил рассказы местных старожилов об этом зловещем месте. Сюда попадали не только усопшие, но и живые люди, и далеко не по своей воле. Если раньше в чеченской семье кто-то заболевал, скажем, чумой, тифом или проказой, их всех до одного палками выгоняли из жилищ и с воем и улюлюканьем сопровождали сюда, в «город мертвых». Без различия пола и возраста загоняли людей в одно из этих крепостных строений и замуровывали навечно…

Поспешно подошел дежурный по комендатуре. И уже по тому, как он суетливо вскинул руку к головному убору и заговорил сбивчиво, Агейченков понял: опять что-то случилось. И не ошибся. Весть не предвещала ничего хорошего.

— В отряд прилетел полковник Улагай, — торопливо доложил дежурный. — Вас немедленно требует!

Агейченков усмехнулся. Контрразведка уже на месте, быстро они сработали. Теперь поднимается такой шум… Он знал Улагая давно, еще майором. Тот всегда был въедливым мужиком, что само по себе, возможно, и неплохо, если бы к этому не добавлялся шумный и, откровенно говоря, склочный характер. С годами, тем более, когда Роман Трифонович стал начальником особого отдела регионального управления, эти качества в нем усилились. Везде, где появлялся Улагай (а без особых причин он в погранотряды не приезжал), начинались громкие скандалы и делались определенные выводы.

Николай Иванович понял, что и его не миновала чаша сия. Но, как бы там ни было, поспешить в штаб отряда следовало — Улагай не любил ждать. Небось там уже устроил шабаш…

Гокошвили предложил наскоро перекусить. Когда еще доберутся они до штаба, часа два пройдет, а у них все уже готово — больше пятнадцати минут не задержатся.

— Спасибо, Арсен Зурабович! — поблагодарил Агейченко, прекрасно понимая, что командир прав: быть ему сегодня без обеда. Но здесь задерживаться дольше ему было не резон. Да и не до еды. Он ясно представлял себе, какой неприятный разговор ему предстоит…

Поскольку Агейченков был ко всему готов, его удивило то, что контрразведчик, хотя и кинул на него косой взгляд, но пригласил присесть и начал говорить совсем не так, как обычно. Улагай всегда распекал провинившихся стоя и обращался только по фамилии, в крайнем случае — по званию. А теперь… Агейченков не поверил своим ушам.

— Садись, Николай Иванович, разговор у нас будет долгим.

Это было что-то новое и непонятное…

Улагай закурил свою знаменитую, закрученную вопросительным знаком трубку и, окутавшись дымом, покачал головой.

— Не дают нам спокойно спать масхадовцы, кость им в горло… И когда это только кончится?

— Полагаю, не скоро, — осторожно заметил Агейченков, заполняя затянувшуюся паузу.

— Вот и я так думаю, — задумчиво протянул контрразведчик, попыхивая трубкой.

Небольшая палатка была уже полна табачного дыма, который Агейченков не переносил. Он не курил с лейтенантских еще времен. Однажды неосторожно сказал своему первому начальнику капитану Васильеву, что человек, дескать, должен уметь избавляться от вредных привычек. Капитан посмотрел на него насмешливо и язвительно заметил, выразительно глядя на дымящуюся в руках лейтенанта сигарету: вот, мол, и подайте пример! Скептицизм Васильева, а тот был для него авторитетным человеком: первый начальник заставы как первая любовь, — задел Агейченкова, и он запальчиво сказал: «Вот возьму и брошу!» Капитан засмеялся: «Свежо предание, да верится с трудом. Марк Твен сто с лишним раз давал подобные обещания: бросал и начинал снова!» Агейченков вспыхнул: «А у меня этого не будет!» И, выложив на стол пачку сигарет, сказал старшине заставы, сидевшему тут же, чтобы забрали ее и ни в коем случае не отдавали.

Честно говоря, он потом не раз пожалел о своем скоропалительном решении. Курить хотелось страшно. Неделю маялся так, будто его мучила зубная боль. У каждого идущего навстречу он готов был вырвать сигарету и закурить. Но все-таки выдержал! С тех пор к табачному зелью больше не притрагивался, чем сильно радовал жену. Тамара почти не переносила табачного дыма. Они из-за этого даже в рестораны, где было накурено, не ходили.

Палатка была сравнительно небольшой, и при том, что Улагай курил много, быстро наполнилась табачным дымом. У Агейченкова запершило в горле, и он с трудом сдержал кашель, рвущийся из груди. Улагай был наблюдательным и, конечно, это заметил. Он молча встал, подошел к входной двери и распахнул ее настежь. Дышать сразу стало легче.

— Ну, рассказывай, командир, как все проходило. Ты же был на месте. Да подробнее, пожалуйста. Мне же по приезде в Ставрополь главкому докладывать. А ему все подробности подай.

Слушал не перебивая. Только два вопроса и задал! «Почему с машиной не было усиленной охраны?» и «Нельзя ли подобные поездки с продовольствием осуществлять небольшими колоннами или хотя бы попарно?»

Он ухватил самую суть. Агейченков думал над всем этим давно, но выхода не находил. Сделать, конечно, можно все. Однако сколько же нужно тогда дополнительной техники и людей! Где их взять? К тому же в том месте, где все произошло, дорога и окружающие горы были десятки раз проверены; по ним систематически ходят усиленные наряды. И чеченцы об этом прекрасно знают. Уж что-что, а информация от местных жителей у них наверняка поступает.

— Может, слишком хорошо знают? — неожиданно спросил Улагай, выслушав ответы командира отряда.

Агейченков его не совсем понял.

— Что вы имеете в виду, товарищ полковник?

— Да то, что все маршруты и графики движения ваших нарядов противник давно изучил. Не пора ли их уже менять?

— И я за это ратую! — воскликнул Агейченков.

— Почему же не предпринимаете мер?

— Руки коротки, товарищ полковник. Ваши же, штабные, всегда точных расчетов требуют, чтобы все подробно было расписано: где, какая группа и в какое время находится, куда направляется. А мой Ерков не может не подчиняться указаниям сверху. Да и вообще он против всякой анархии, дезорганизации… Меня же просто слушать не хотят. А я как-никак лицо подчиненное.

Улагай задумался. На его высокий, с фигурными залысинами лоб набежали резкие складочки морщин.

— В этом отношении ты прав, Агейченков. Формалистов у нас хватает. Каждому подай отчет в ажуре… Думаю, надо ломать эту практику, хотя, как ты знаешь, военное дело действительно любит точно выверенных действий. Не знаю только, как их сочетать с разными новшествами, которые диктует жизнь.

Они проговорили еще минут сорок. Небо уже заметно потемнело. Сумерки стали заползать в палатку. Агейченков предложил пойти поужинать.

— Це дило нужное, как говорят у нас на на ридной Украйне, — усмехнулся Улагай.

— А вы что, оттуда?

— Да, с харьковщины. Там много наших живет. Но служу я вот уже пятнадцать лет в русской армии. Так что к желто-блакитным, щирым, никак себя причислить не могу…

Однако, прежде чем выйти из палатки, Улагай взял Агейченкова под руку и, понизив голос, спросил:

— А скажи-ка ты мне, дорогой Николай Иванович, почему в вашем районе… да-да, именно в вашем, появилось так много фальшивой иностранной валюты?

— Первый раз слышу.

— Разве тебе местные товарищи из ФСБ ничего не говорили?

— Никак нет, товарищ полковник.

Улагай неодобрительно хмыкнул:

— Скрытничают, значит, а дело от этого страдает. Тоже мне, горе-пинкертоны… Так вот знай: обнаружено несколько тайников с долларами. Ингушский и Дагестанской участки границы мы проверили. Там вроде чисто, никаких подозрений. Тем более что такие большие партии купюр просто так не протащить.

— У нас тоже прорывов не было. Не могли же они летать через главный Кавказский хребет.

— Согласен. Если бы по воздуху, их давно бы засекли. Тут есть какой-то наземный канал перевозки. Надо искать! — Улагай помолчал и еще тише добавил: — Только об этом пока никому ни слова. Тут следует работать ювелирно. Слишком большая цена поставлена на карту. Но ты все время держи в уме сей факт, командир… Ну, пошли! Угощай своими разносолами.

Они вышли из землянки. Солнце уже закатилось за горы, и их накрыла серая теплота. Только на западе догорала еще тонкая багровая полоска исчезавшего заката. Но только они пересекли плац и дошли до столовой, и она погасла. Плотная ночь опустилась на Кавказ, и не было в ней ни единого просвета.

Глава 2

Совещание офицерского состава проходило, как всегда, в «светелке». Так называли все самую большую палатку, стоявшую рядом с командирской. Здесь обычно проводились занятия с сержантами и специалистами, собирали активы и совещания. «Светелка» вмещала человек семьдесят, а ежели потесниться, то и поболее.

Даймагулов сидел на своем излюбленном месте у окошка, выходившем на плац, где обычно проводились утренние разводы и строевые занятия.

В остальное время здесь туда и сюда сновали пограничники. По их снаряжению нетрудно было догадаться, куда они направляются. Если группа шла с оружием, обвешанная автоматными рожками, — значит, на стрельбище, а с кирками и лопатами — непременно на строительство блиндажей или траншей. Связистов можно было узнать по катушкам и аппаратам, болтающимся на плечах; водителей танков и БТР — по шлемам на голове, а простых трудяг-шоферов — по чумазым лицам.

Даймагулов только тем и занимался, что старался определить, какая из групп бойцов куда направляется. Он же знал весь ход работ в отряде: где что строится, закладывается, планируется. Все проходило с его непосредственным участием.

Занятый своими наблюдениями за «броуновским движением» на плацу, Даймагулов слушал командира отряда. Все, о чем тот говорил, а речь шла о вчерашнем ЧП, он уже прекрасно знал. Еще вчера вечером все замы Агейченкова, собравшись, обсуждали эти вопросы. Так что сделанные накануне выводы из случившегося и те меры, которые необходимо было принять, были хорошо известны Даймагулову. Он понимал, что война есть война, как бы она ни называлась, и потери на ней неизбежны. Сейчас боевики перешли к партизанским действиям: минированию полей, подрыву фугасов, засадам на дорогах. Это создавало дополнительные трудности для федеральных войск. Наладить же мирную жизнь под свист пуль и разрывы мин практически невозможно. Даймагулов, как старый вояка, служивший без малого тридцать лет, сознавал, что эта война будет продолжительной, как когда-то на Западной Украине и в Прибалтике. «Лесные братья» и бандеровцы там не складывали оружия с сорок пятого до середины шестидесятых. В условиях, когда среди военных царят ожесточение и недовольство, а среду политиков разъедает коррупция (Даймагулову было хорошо известно об этом), дождаться мира будет почти невозможно. В сложившихся обстоятельствах необходимо было свести к минимуму потери и надежнее прикрыть границу, чтобы как можно меньше тайных троп оставалось у боевиков для проникновения в наши тылы…

Закончив подведение итогов, Агейченков отпустил офицеров и только Даймагулова с Вощаниным попросил задержаться. Разговор есть, предупредил он, искоса мазнув своих замов синевой прищуренных глаз, что означало: речь пойдет о чисто конфиденциальном. Так оно и вышло.

Николай Иванович знаком попросил их присесть поближе, сам опустился верхом на стул — это была одна из его излюбленных поз. И, дождавшись, пока все офицеры вышли из палатки, приглушенно сказал:

— Вот что, други мои. Вы тут старожилы, с азов создания чечено-ингушской границы, можно сказать, здесь колотитесь. Да и опыта вам не занимать. Помогите разгадать одну шараду. Никак не могу взять в толк, как она возникла. Может, вы более догадливы?

Предисловие не обещало ничего хорошего. Даймагулов знал, что командир — мужик самостоятельный и в подсказке нуждается крайне редко. Он самолюбив и обычно принимает решение без чьей-либо помощи, лишь иногда обговаривая со своими штабниками предварительные условия. Просьба его была необычной.

Агейченков сделал довольно длительную паузу, и нетерпеливый Вощагин, поерзав, не выдержал и спросил:

— В чем, собственно, дело, Николай Иванович? Не темни.

Голос у него был густой, хрипловатый. Видно, простыл немного, лазая по заснеженным высокогорным заставам. Его редко можно было застать в отряде. Он и сегодня только утром вернулся из первой комендатуры, имевшей непосредственную связь с грузинскими пограничниками. Начальник разведки частенько с ними контачил. Простуда была легкой — Борис Сергеевич, хотя с виду и был хлипковат, неширок в плечах и не имел ни бугристых накачанных мускулов, ни борцовской шеи, отличался отменным здоровьем. Даймагулов знал, что Вощагин — самбист высокого класса, не раз побеждавший на региональных соревнованиях и занимавший призовые места в своей наилегчайшей категории. На его невозмутимом, остроносом лице ничего нельзя было прочесть: словно маску надели, и выражение поэтому не меняется, даже если выстрелить над ухом. Глаза, зеленые, как у кошки, тоже были непроницаемыми, прятались за нависшими над ними тяжелыми надбровными дугами, и трудно было разгадать, спокойные они или взволнованные.

— Покрепче держись за стул, Борис Сергеевич, — бросил Агейченков разведчику.

Но Вощагина трудно было чем-либо ошарашить.

— А что, такая уж замысловатая шарада? — насмешливо спросил он.

— Представь себе, да… Как ты, начальник разведки, объяснишь мне появление в тылу нашего отряда огромного количества долларов, в большинстве своем фальшивых? В Чечне их никак не могли сработать. Слишком высоко качество. Явно заграничное производство.

— Из каких источников сведения получены?

— Сорока на хвосте принесла.

— Понятно, откуда прилетела белобока. Вчера у нас был, насколько мне известно, Роман Трофимович Улагай.

— А разве для тебя, Борис Сергеевич, что-нибудь бывает секретом? — подал ехидную реплику Даймагулов.

— На том стоим, — не без самодовольства отозвался разведчик.

— В каждую дырку нос суем, хочешь сказать, — снова не удержался инженер.

— Хватит вам… — с улыбкой прервал командир их шутливую перебранку. — Обнюхайтесь, свои же.

Все рассмеялись.

— Значит, данные точные, — задумчиво протянул Вощагин. — Полковник Улагай никогда не оперирует непроверенными фактами.

— Вот и я так полагаю, — назидательно сказал Агейченков. — Прошла валюта… и взрывчатка, кстати, тоже. И все — через расположение нашего отряда — из Грузии. Сделаны-то они наверняка подальше.

— По воздуху перелетели, — криво усмехнулся Даймагулов, — как черные орлы. Может, боевых птиц приручили?

— А ты зубы-то не скаль, Николай Николаевич! — оборвал его Агейченков, — Отлично знаешь, что доставлена «зелень» по твердой земле. И это уже твоя епархия, дорогой инженер.

— Но тут же сотни ущелий, ущельиц и троп, — сердито возразил Даймагулов.

— И все же мы должны нащупать их маршрут! — нахмурился Агейченков. — Он должен быть не так мелок, как можно предполагать. Ведь речь идет о миллионах банкнот и сотнях килограммов взрывчатки. Канал доставки должен быть для боевиков надежный.

— В этих чертовых горах действительно столько тайных троп… — сморщившись, пробормотал Вощагин.

— А вот инженер, помнится, говорил, что все основные пути перекрыты, — заметил командир. — Не так ли, Николай Николаевич?

Спорить было бесполезно. Факты — вещь упрямая и практически бесспорная, особенно, если они получены от таких людей, как Улагай. Даймагулов не ответил и задумался. Неужели эти проклятые чеченцы нашли-таки надежный канал транспортировки злополучной контрабанды? Но где он? Как его отыскать?

Ответов на эти вопросы не было.

Все замолчали, хорошо понимая, что дальнейший спор и обсуждение, если не высказано ни одной дельной мысли, бесполезны.

— Вот что, други мои, — прервал наконец командир затянувшуюся паузу. — Вижу, что пока вы к конструктивному разговору на эту тему не готовы. Да я, собственно, и не ждал от вас скоропалительных решений. Сам теряюсь в догадках вот уж второй день. Ни черта подходящего на ум не приходит. Давайте искать вместе! Каждый по своим каналам. Думайте, други мои, где и как? — Он помолчал. — Ну а теперь по коням! Работы у нас еще невпроворот.

Агейченков встал, нахлобучил фуражку и первым вышел из палатки. Разведчик и инженер сидели на своих местах в тяжелом раздумье. Непосильную задачку поставил перед ними командир. И решать ее надо во что бы то ни стало! Но как? Этого ни тот ни другой не знали.

— Ладно, — вздохнул наконец Вощагин и легко хлопнул сидевшего рядом инженера по плечу. — Пошли, Николай Николаевич. Дел действительно полно. Каждое не отложишь в долгий ящик, оно требует немедленного решения. А думать надо, очень надо!

— Ты вот что, — сказал Даймагулов, вставая, — поспрошай-ка у своих людишек из местных. Ну, из тех, что помельче. Прямо, может, и не скажут, а вот намек дать могут.

— Будет сделано, товарищ полковник! — не без иронии отозвался Вощагин. — Сам бы я до этого ни за что не додумался… — И после паузы добавил: — Слыхал, дружбу с главой района водишь, Николай Николаевич? Земля-то слухами полнится, у него тоже могут быть кое-какие связи. Попытайся нащупать нить. А?

— Есть, товарищ полковник!

Засмеявшись, они поспешили покинуть палатку.

Даймагулов отправился в саперную роту, намереваясь сегодня снова отправиться к Воронежскому мосту через Аргунь. У него давно зрела мысль восстановить его. Сооружение было добротным, стояло на прочнейших железобетонных опорах. Настил из того же материала. Строили его, как гласила молва, на деньги олигарха Березовского, а опоры и другие фундаментальные детали делали в Воронеже. Отсюда и пошло название моста. Хозяйничавшие здесь прежде боевики не успели его достроить: не сделали подъездов, не укрепили настил. Во время авиационной подготовки Аргунской операции в мост, правда, угодила бомба, но разрушений особых не принесла. Был частично поврежден лишь один пролет. Восстановить его было несложно. Но если это сделать, по мосту смогут проходить и большегрузные машины, и танки. А главное, что его никакой паводок, сколь силен бы он ни был, уже не снесет. Это будет надежным началом маршрута из отряда в равнинную Чечню. Такую трассу им все равно придется непременно прокладывать, и основательно — вертолетами всего не доставишь. Да и технику надо пополнять, особенно тяжелую, а ее по воздуху перебросить сложно. Сколько сил и времени потратили на «времянку» в самом начале создания отряда. И все-таки на Тусхорой с трудом смогли пройти техника и тяжелая артиллерия.

Командир, правда, поморщился, когда Даймагулов предложил ему заняться восстановлением Воронежского моста. Погоди, мол, тут людям жить негде, а ты на капитальные инженерные работы замахиваешься. Оборудуй пока жилье на заставах, а уж потом о перспективах думать будем.

Но Даймагулов был с ним не согласен. Нельзя думать только о сегодняшнем дне, без загляда вперед. Ведь пришли они сюда навсегда, значит, обустраиваться должны сразу капитально и во всех направлениях. Строительство жилья — задача, конечно, первоочередная, но и о надежных путях подвоза тоже нельзя забывать, откладывать в долгий ящик. Инженерное оборудование района должно идти полным ходом, комплексно, а не однобоко.

Возле автопарка Даймагулова перехватил подполковник Рундуков. Комиссар, как все по старинке звали зама по воспитательной работе, нравился инженеру своей строгостью и прямотой. Он редко убеждал или уговаривал кого-либо. Это было не в его характере. Чаще всего приказывал и не терпел возражений. Говорил Рундуков, как правило, безапелляционным тоном. Голос у него был зычный: на одном конце плаца гаркнет, на другом отчетливо слышно. Словом, для своей воспитательско-просветительской должности Яков Леонидович, по мнению Даймагулова, никак не подходил. «Тебе бы командиром быть, — не раз говорил он ему, — по всем статьям подходишь». Рундуков и внешне более подходил для этой доли. Был он высоченный, под два метра, плечистый, лицо крупное, угловатое; твердо очерченные скулы, губы, подбородок; никакой мягкости во взоре холодных серо-стальных глаз с прищуром.

На утренних разводах в отряде Рундуков часто командовал построением подразделений и делал это с удовольствием. Ему даже Агейченков раз сказал: «Тебе бы, Яков Леонидович, полк под началом иметь или в крайнем случае батальон, а не газетки солдатам почитывать да государственно-общественной подготовкой заниматься». На это Рундуков с извиняющейся улыбкой ответил: «Может, ты и прав, Николай Иванович, но такова уж, видно, судьбишка мне выпала. Я человек подчиненный».

— Ты куда собрался, Николай Николаевич? — спросил Рундуков. — Случайно, не на правый фланг?

— Небось надо что-нибудь в третью комендатуру доставить?

— Второй день не могу туда отправить газеты и письма.

— Но ты же в курсе, я туда не ездил, — усмехнулся Даймагулов. — Как вспомню, так вздрогну.

— Да помню, что тебя как раз там щелкнуло, — заметил Рундуков и скептически хмыкнул… — Ты же, кажется, тогда в Назранский отряд направлялся?

— Точно. На заставу «Гули».

— А ты знаешь, что означает это слово по-русски?

— Слыхал, — засмеялся Даймагулов. — Ворота в ад.

— Так… вот и не следует в такие ворота ездить, — шутливо протянул Рундуков.

— Кабы знал, где упасть, соломки бы подстелил. Верно народная пословица говорит.

— Это уж точно. В такой серьезной операции, как Аргунская, когда идет жестокий бой и ты принимаешь в нем участие, хоть бы зацепило, а тут — на мирной дороге и, считай, уже не в Чечне… Представь себе, что мне в этом всегда везло: и в Афгане, и в первую чеченскую. Ни разу не был ранен, а тут… Проклятый фугас! И надо ж было нам на него наскочить! Ведь я чуть богу душу не отдал. Два осколка в живот, два в грудь, тяжелая контузия. Если бы не Тамара Федоровна… Она меня по кусочкам собрала и заштопала. Хирург от Бога. В ножки ей надо поклониться. А я даже по-настоящему спасибо не сказал.

— Сейчас тебе как раз представится такая возможность, — снова рассмеялся Рундуков. Веселым он бывал редко, но, когда на его аскетическом лице появлялось что-то вроде улыбки, оно как бы разглаживалось, исчезала угловатость и проглядывало совсем иное, мягкое выражение. По натуре замповос был хоть и пунктуальным, даже колючим человеком, но в душе его, как понимал Даймагулов, жило что-то доброе, отзывчивое. И он сам это знал, считал, видно, своей слабостью и поэтому тщательно скрывал.

— О чем ты? — не понял Даймагулов.

— Сегодня ротацию медиков в отряде произвели. Прежняя команда пробыла здесь сорок пять суток. На смену из госпиталя прислали других врачей. Среди них я видел майора Квантарашвили.

— Кто же это додумался женщин на самый опасный участок посылать? — нахмурился Даймагулов, хотя все внутри у него запело. Он снова увидел это дивное лицо с ямочками на щеках, спокойный с лукавинкой взгляд прекрасных глаз цвета спелой вишни.

— Сама, говорят, настояла. Я, заявила, такой же рядовой врач, как и все. Почему же мне нужно делать поблажку?

Рундуков продолжал еще что-то говорить, но Даймагулов уже не слушал его. Перед его мысленным взором встала прекрасная, как богиня ночи, грузинская княжна Тамара. Так он про себя давно ее называл, не смея, конечно, ни единым звуком выразить подобную крамолу вслух. Да, она спасла ему жизнь. Вернула, можно сказать, с того света. И его благодарность была безмерна. Но первое, что он увидел, когда сознание наконец вернулось к нему, было лицо склонившейся над ним женщины. До чего же она была хороша! Даже при самом горячем воображении Даймагулов не мог представить себе столь красивую и изящную представительницу слабого пола. У него бывали подружки, даже одна из них случайно на несколько лет стала его женой. И она не была дурнушкой, все, как говорится, при ней: и стать, и страсть, и никаких изъянов. Рита его бросила потому, что не выносила разлук. А Даймагулова куда только судьба ни кидала. Он месяцами не бывал дома. Такое, наверное, не каждая благоверная выдержит. Но разве Риту хоть на минуту можно было сравнить с княжной Тамарой? Увидев ее, он не просто обомлел, он был сражен наповал. Высокая, тонкая, стройная, она напоминала ему молодую елочку, когда-то в детстве посаженную им перед окном их сибирского дома. От лица глаз не оторвешь. Черты его мягкие, утонченные. Черные, бархатистые, слепящие, как два огромных агата, глаза тонули в длинных пушистых ресницах, обрамленные блестящими стрельчатыми бровями. Волосы, шелковистые, переливающиеся, как антрацит, плавными волнами падали на плечи. Она, как потом Даймагулов выяснил, была действительно княжной из знатного грузинского рода. А вот отец ее был чистым русаком, офицером. От него и шло ее отчество. Фамилию же она после развода (Даймагулов и это выяснил) взяла материнскую. Вот только, за кем она была замужем, он не знал…

Сказать, что Даймагулов потерял покой после того, как увидел княжну Тамару, означало почти ничего не выразить. Он постоянно думал о ней. И ему все время хотелось увидеть ее хоть одним глазком. Когда Квантарашвили приходила к ним в палату с обходом, это было для него настоящим праздником.

Поняла ли она, какие чувства внушила молодому полковнику? Наверняка не знала, но кое о чем, вероятно, догадывалась. Нельзя было не заметить восхищенного обожающего взгляда, следящего за каждым ее движением.

Уже встав на ноги и получив возможность совершать прогулки по территории госпиталя, Даймагулов стал осторожно расспрашивать у девчат-медиков о докторе Квантарашвили. Совершенно случайно узнал, что она в разводе вот уже шестой год, живет с сыном.

Последний раз видел Даймагулов Тамару Федоровну при выписке из госпиталя. Он пришел тогда в ординаторскую, где, к счастью, не было никого из посторонних: она сидела одна за своим столиком. В руках у него был огромный букет красных роз. Приготовившись сказать многое: что боготворит ее, что не знает женщины лучше, красивее. Это подразумевало бы, что он готов посвятить ей всю оставшуюся жизнь. Но… Даймагулов и сам не знает, что с ним тогда произошло. Язык словно прилип к небу, и вместо прекрасной волнующей речи прозвучало какое-то жалкое мычание. Он потом ругал себя последними словами. Обмишуриться в такой момент!..

Однако его застенчивость и даже косноязычие как раз пошли Даймагулову на пользу. Он сумел дать ей понять, насколько глубоки его чувства. Она сочувственно улыбнулась.

— Не надо лишних слов, Николай Николаевич, — сказала она своим певучим контральто. — Я давно уловила то, что вы хотите мне сказать. Но, ради бога, нет.

— Почему? — воскликнул он с отчаянием.

— На то, поверьте мне, есть веские причины.

— Но вы же свободный человек. И вольны…

Она протестующе подняла руки.

— Да, формально, я, конечно, как та кошка, что гуляет сама по себе. Однако это совсем-совсем не так…

— Позвольте хоть надеяться!

— Право же, не стоит, — печально улыбнулась она. — Проще будет и для меня и особенно для вас!

На том и закончился тот их давний разговор. Тамару Федоровну куда-то позвали, кажется, к больному, которому стало плохо, и она торопливо попрощалась.

Делал ли он попытки еще раз встретиться с княжной Тамарой? Безусловно, и не раз. Но все они закончились безрезультатно. То ее не оказывалось в госпитале, то она была на операции, то ему никак не удавалось попасть в Ставрополь, где жила и работала его богиня. Ежели он и видел ее, то всего на две-три минуты, состоящие из расспросов: как здоровье, самочувствие, не беспокоят ли заштопанные раны?..

И вот Тамара Федоровна здесь, в отряде. Новость была поистине ошеломляющей. Мелькнула даже шальная мысль: а что, если она ради него сюда приехала?.. Но Даймагулов был реалистом и сразу же отверг подобное предположение, прекрасно понимая, насколько призрачны, несбыточны его дурацкие надежды. Просто так уж получилось, случай выпал. И тем не менее все его помыслы устремились к санчасти. Он должен увидеть ее, услышать голос, почувствовать теплое, нежное рукопожатие любимой!

Даймагулов торопливо распрощался с Рундуковым. Тот даже посмотрел на него недоуменно. Собрались вроде кое о чем поговорить, и вдруг на тебе: пока, я спешу! С инженером прежде такого не бывало. Но спорить он не стал. Рундуков считал: раз человек торопится, значит, его задерживать не следует. Он любил повторять поговорку: вольному — воля, спасенному — рай.

Даймагулов быстро отыскал палатку медиков. Спросив разрешения, вошел — и сразу же увидел ее возле печки. Она стала еще строже и прекрасней. Так, по крайней мере, ему показалось. Те же лучистые глаза, нежный овал лица, изящные губы, подбородок с ямочкой. Вот только морщинок под глазами прибавилось. И тут, конечно, не столько годы виноваты, сколько война. Много часов, за то время, что они не виделись, она простояла за операционным столом, спасая людей от смерти. И какая ответственность лежала на ее плечах! Поневоле состаришься.

— Рада видеть вас, Николай Николаевич, в добром здравии, — улыбнулась она и протянула руку. — Как ваши раны? Не беспокоят?

Он торопливо и очень осторожно, точно боясь раздавить, пожал сухую, теплую ладошку.

— Никак нет, дорогой доктор! Здравия желаю! — гаркнул Даймагулов уставное приветствие и тут же смутился. Что это он, как солдафон, талдычит. И поспешил добавить: — Вы так хорошо меня подштопали, Тамара Федоровна.

— Ну, не стоит преувеличивать мои способности, — усмехнулась она. — Это была трудная, конечно, но все же обычная операция. С ней любой хирург справился бы.

В палатку неожиданно заглянул солдат-посыльный с красной повязкой на рукаве.

— А я вас ищу, товарищ майор, — обрадованно воскликнул он, обращаясь к доктору.

— А что случилось? — обеспокоенно спросила она.

— На мине, говорят, кто-то подорвался. Вы нужны. Командир ждет вас у своей машины тут неподалеку.

Даймагулов выскочил из палатки вслед за Тамарой Федоровной. Раз речь шла о мине, то это и его касалось в первую очередь.

Еще издали они увидели фырчащий командирский газик и нетерпеливо ходящего вокруг него Агейченкова. Чуть поодаль стоял бронетранспортер с вооруженной охраной, без которой командир из лагеря не выезжал (таков был приказ свыше). Агейченков вскинул взгляд на подбегающего врача и удивленно воскликнул:

— Ты?.. Каким образом?.. — но тут же осекся. — Прости, совсем забыл. Мне же сегодня докладывали.

Увидев спешащего к машине Даймагулова, удивленно спросил:

— А как же ты тут очутился? Я же тебя вроде не вызывал… Впрочем, ты мне там как раз и понадобишься. Это по твоей части. — Агейченков распахнул заднюю дверцу. — Прошу сюда! И аллюр три креста!

Глава 3

Машина мчалась вниз по серпантину с бешеной скоростью. Так и казалось, что она вот-вот не впишется в один из крутых поворотов и с полуторатысячной высоты рухнет вниз, в Аргунское ущелье, — костей не соберешь. Но Агейченков не придерживал солдата, зная, что тот опытный водитель. Он ездил с ним почти два года и не раз попадал в отчаянные передряги, где только выдержка и мастерство шофера спасали их от бед. Да и машина была новенькая, всего три недели, как получили со склада; тормоза ее держали намертво.

Мысли Николая Ивановича были заняты двумя вопросами. И какой из них сейчас важнее для него, он и сам не знал; точнее, представлял слабо. Конечно, подрыв на мине пограничника — еще одно неприятное ЧП для отряда. Но все же это будни. Что бы там ни говорили, а идет война, суровая, беспощадная, и привыкнуть к ней нельзя.

«Зря некоторые бахвалятся, — рассуждал он — что ко всему, мол, притерпеться, привыкнуть можно, что им все нипочем и сам черт не брат».

Агейченков считал, что для настоящего человека, а не подонка, разрушения, кровь, потери — неизбежные спутники войны — никогда не станут обычным явлением. Для командира же, отвечающего за своих подчиненных не только перед начальством, родителями, а и перед Богом, — большой удар, тяжкая утрата, зарубка в сердце навсегда.

Однако и другой вопрос беспокоил его не меньше. Для чего приехала сюда Тамара? Ведь наверняка могла бы отказаться ехать в их отряд. Стоило только намекнуть начальству, что она бывшая жена командира, — тут же дали бы отбой. Но не сказала же! Почему?.. Только ли из упрямства? Есть такой у нее гонорок. Я, мол, как и другие медики, готова ехать хоть к черту на рога, несмотря ни на какие обстоятельства!.. И все-таки есть одна закавыка. Ежели бы она не хотела видеть его поганую рожу, сумела бы найти благовидный предлог для отказа. Мало ли других горячих точек сейчас на земле!

— А броник отстал, товарищ полковник, — вмешался в его мысли голос солдата-телохранителя, располагавшегося с автоматом в руках на заднем сиденье рядом с инженером и врачом.

— Надо бы охрану все-таки подождать, Николай Иванович, — осторожно сказал и Даймагулов. — А то вас же потом и обвинят, дескать, не думаете о безопасности, даже когда с вами женщина-врач.

Агейченков недовольно оглянулся. Уж не празднует ли труса его зам по вооружению? Но увидев напряженное лицо своей бывшей жены (а уж он-то знал, каким оно иногда бывает), понял, каково сейчас Тамаре на этих безумных виражах. У нее даже костяшки пальцев, которыми она вцепилась в рукоятку, торчащую позади его сиденья, побелели от напряжения. Значит, инженер был прав, и Николай Иванович приказал водителю умерить пыл.

Даймагулов одобрительно хмыкнул. Дошли его слова до Бога. Хотя, ему было, если честно сказать, очень хорошо от того, что на крутых поворотах машину мотало из стороны в сторону так, что они с Тамарой Федоровной поминутно соприкасались бедрами. Это было приятно и вызывало дрожь во всем теле. Дорого бы он дал, чтобы поездка продолжалась бесконечно. Но Даймагулов прекрасно понимал состояние человека, не привыкшего к езде с бешеной скоростью по сумасшедшим виражам. Поэтому он и подал свою реплику, заранее зная, что командиру она не понравится. Тот любил быструю езду. К тому же спешили они не на гулянку, и Агейченков мог резонно возразить: не суйся, мол, тише едешь — дальше будешь. Это была его любимая поговорка, к которой он непременно добавлял: «От того места, куда стремишься».

Беспокоило Даймагулова и другое. Он был крайне удивлен, что командир с его богиней на «ты». Значит, они близко знакомы и, конечно, не родственники. А это уже не только настораживало, но и наводило на дурные мысли. Какие могут быть отношения между мужчиной и женщиной, если они по-свойски общаются. Может, любовниками были?.. Так ему бы, наверное, кто-нибудь уже шепнул на ухо… Хотя он и не допытывался. Поэтому и не предполагал, что Тамара Федоровна была в свое время женой Агейченкова. Иначе он бы все это по-другому воспринял, и бросившееся в глаза их близкое знакомство не вызвало бы отрицательных эмоций. Поскольку Даймагулов был в неведении, то и отношение его к происходящему на его глазах общению командира с врачом вызывало даже недоумение и яростную ревность.

На заставу к капитану Найденышу, где произошло ЧП, они добрались после обеда. Причем последние триста метров пришлось идти пешком, да еще по крутизне. Ночью прошел дождь со снегом, дорогу расквасило, и машина никак не могла подняться по скользкому склону. Хотя водитель и пытался пробиться поближе к заставе, ничего не получилось. Колеса буксовали, прокручивались, вздымая фонтаны воды и грязи.

— Отставить бесплодные попытки! — приказал шоферу Агейченков и обернулся к своим спутникам: — Ну что, други мои, дальше придется топать ножками. Извините за такой дискомфорт.

— Мы люди привычные, — усмехнулась Тамара Федоровна, весело, с прищуром глядя на командира отряда. Тот даже, как показалось Даймагулову, смутился под ее насмешливым взглядом.

«Нет, они определенно хорошо знакомы», — подумал ревниво инженер, первым выскакивая из машины.

— Прошу вас, дорогой доктор! — галантно протянул он руку, чтобы помочь выйти из уазика своей спутнице. Вокруг машины стояла липкая жижа, неприятно хлюпавшая под ногами.

Они шли медленно, тяжело. Тамара Федоровна с трудом вытягивала ноги из вязкой грязи, несмотря на то, что на ней были легкие хромовые сапожки. От предложения взяться за руку она отказалась, чем Даймагулов был очень раздосадован. Если бы можно было, он ее на руки подхватил и понес. И тяжести наверняка б не почувствовал, а уж блаженство такое ощутить… Только она вряд ли бы согласилась, тем более под пристальным взглядом солдат охраны.

Капитан Найденыш встретил их возле ворот заставы, у вышки, торчавшей на склоне горы. Пограничникам оттуда хорошо видно даже грузинскую заставу на той стороне. Это было единственное сооружение такого рода в отряде. Со временем, мечтал Агейченков, они сумеют установить вышки на всех заставах. И почти все тропы и ущелья будут перекрыты наблюдением в приборы. Вот тогда граница примет надлежащий вид. Но до этого было, как понимал Николай Николаевич, ой, как далеко!

Выслушав доклад офицера, Агейченков приказал немедленно провести доктора к раненому солдату — начальник заставы уступил тому свое место в крохотной землянке, где ютился вдвоем с женой. Кстати, тоже носившей погоны пограничника. Она была радисткой.

Майор Гокошвили был уже здесь: застава входила в подчинение его комендатуры.

— Ничего бы не случилось, понимаешь, — как всегда запальчиво сказал Гокошвили, хмуря свои широкие, черные, будто вымазанные сажей, брови. — Ходи там, где надо ходить! Зачем не там ходил!

— Хорошо, хоть жив остался, — осторожно вставил реплику Найденыш в горячий монолог коменданта. Был он высокий, сухопарый и плоский, как доска. Когда нагибался, казалось, что складывается пополам. Ноги у него были длиннющие.

— Да, это главное, — поддержал его Агейченков. — Куда его зацепило?

— Лицо пострадало и грудь, товарищ полковник.

— А плечо? — воскликнул Гокошвили. — Оно же совсем раздроблено. И крови много потерял, понимаешь!

Тамара Федоровна, между тем, в сопровождении жены начальника заставы скрылась в палатке. Теперь от ее слова все зависело.

Агейченков так и сказал:

— Дождемся выводов медицины. Не будем строить никаких прогнозов. А ты, прапорщик, — повернулся он к старшине заставы, стоящему тут же, — покажи-ка инженеру место, где все это произошло. Разберись там, что к чему, Николай Николаевич, — кивнул он Даймагулову.

— Сей момент, — козырнул тот. — Посмотрим, что за пакость установили эти сволочи. Веди, прапорщик.

Они ушли, а трое офицеров присели в курилке, оборудованной сбоку от недостроенного еще помещения заставы. Строилось оно трудно, с перебоями — материалов не хватало. Тем более, что многие камни, валявшиеся вокруг, Найденыш по-хозяйски пустил на баню, выстроенную почему-то в первоочередном порядке.

Дело в том, что поначалу, когда отряд только начал обстраиваться, у Агейченкова не хватало ни сил, ни времени уследить за всеми сооружаемыми объектами, разбросанными на высокогорном участке более чем на восемьдесят километров. На заставе Найденыша, расположенной на самом левом фланге, он бывал крайне редко. Добраться туда было нелегко: тогда дороги, проложенной к вышке, еще не существовало. Руководством строительства здесь занимался сам капитан Найденыш. И прежде всего он задумал соорудить баню. А люди еще жили в палатках.

Когда Агейченков позже спросил, почему именно такое решение принял начальник заставы, тот сказал:

— Эх, товарищ полковник, не понимаете, как нужна солдату баня. Не только для тела — это само собой: грязь, пот, холод в горах, — а и для души. Когда попаришься как следует, и хвори от тебя отскакивают, и на сердце светло.

И он рассказал, что в детдоме у них ванной не было, где-то раз в месяц их, завшивевших, водили в городскую парилку. И это был праздник.

— Вы и представить себе не можете, товарищ полковник, — воскликнул капитан, — как ждали мы этого дня. Ведь чесались же все, коросты обдирали.

Найденыш сызмальства воспитывался в детдоме. Родители его погибли в автокатастрофе, когда он был еще совсем кроха. Года полтора со стайкой таких же беспризорников скитался по стране. Фамилию, конечно, если и знал, то позабыл. Вот ему и дали новую в детдоме.

Баня уже достраивалась, когда Агейченков выбрался наконец на заставу Найденыша. Изменять что-либо было глупо. Сооружение получилось на славу: из природного крепкого камня, намертво схваченного высококачественным цементом. Оно даже имело подводку воды из близлежащего в горах ручья. Первое время воду из него таскали даже в столовую. Здание же самой заставы, особенно спальное помещение, стояло до сих пор в лесах. Не хватало бревен, досок, кровельного железа, гвоздей и, естественно, камня. Его теперь приходилось везти издалека.

— Ну, докладывай, Григорий Данилович, — нетерпеливо сказал Агейченков капитану, когда они удобно устроились в курилке, сделанной тоже на совесть. — Как же все это произошло?

— Неясно, как все вышло, товарищ полковник, — словно оправдываясь, сказал Найденыш и нахмурился. — Ну, убейте, не пойму, кто и когда умудрился поставить растяжку. Ведь часовой все время на вышке. У него приборы ночного видения есть. Несут службу слухачи хорошие. И ведь рядом с заставой!

— Давайте-ка подробнее, — попросил Агейченков.

— Тропа у нас тут боковая есть. Мы ею почти не пользуемся. Так, иногда кто за дровами в ту сторону сходит. После сильных ветров там много бурелома. Вот солдат из наряда на кухне и решил прогулться в то место. Он этот путь хорошо знал. Никак не ожидал, что на «сюрприз» наткнется. И совсем светло было.

— О бдительности забыли. Совсем забыли, понимаешь! — поморщился Гокошвили.

— А когда по этой тропке кто-нибудь ходил? — спросил Агейченков, не обратив внимание на гневную реплику коменданта. Тот был, конечно, прав. Растяжку, правда, нелегко в траве заметить, но если ты настороже…

— Даже не знаю, товарищ полковник, — признался капитан. — Могу уточнить у солдат. Обычно-то мы за дровами к реке спускаемся. Там тоже и бурелом есть, и в заводи можно топляк выловить.

— Ну а все же, может, припомнишь? — вмешался снова Гокошвили. — Два, пять дней, неделю? Тут, понимаешь, каждый час важен! Кто-то же побывал недавно возле заставы, установил эту пакость, значит, знал, собака, что кто-нибудь тут пойти должен, понимаешь. Не иначе кто из местных. Они же тут каждый клочок земли знают!

— А где они, эти местные? — уныло качнул головой Найденыш. — В поселке за рекой всего несколько человек живет. В основном старики, женщины, дети. И все в один голос говорят, что эта война им осточертела. Кончать ее надо.

— На словах-то они все овечки, понимаешь! — возмущенно всплеснул руками Гокошвили. — А на деле… С двенадцати лет уже стрелять умеют, подлецы. А с наступлением темноты отрыл оружие — и на дело!

— Да не горячись ты так, Арсен Зурабович, — попытался урезонить не на шутку раскипятившегося коменданта Агейченков. — Не все же здесь люди плохие.

— Как не все, понимаешь?! — взвился горячий Гокошвили. Слова командира только подлили масла в огонь. — Война давно бы закончена была, если бы не тут живущее условно мирное население.

— Как ты сказал? — засмеялся Агейченков. — Условно-мирное… Это хорошо придумано.

— И верно, понимаешь, — подхватил комендант. — Кто как не сам народ дает пополнение в ряды боевиков?

— Ну, там и наемников полно, — заметил Найденыш. — Арабы, азербайджанцы, эстонцы, украинцы — разные там попадаются.

— Эх, брось! — отмахнулся Гокошвили. — Если бы я не хотел никого на свою землю пускать, никакой дядя чужой сюда не сунулся!

Из землянки, где лежал раненый, вышла Тамара Федоровна. На полных, слегка покрытых нежным пушком щеках ее горел яркий румянец. Глаза возбужденно поблескивали, оттого, должно быть, казались еще более сумрачными и глубокими.

Волнуется, сразу определил Даймагулов, значит, плохи дела. Сейчас она была такой, как после тяжелой и не совсем удачной операции в госпитале (он как-то подсмотрел за ней случайно в один из таких моментов). Расстроенное выражение лица, однако, не портило ее, а скорее наоборот, придавало красоте этой женщины какое-то трагическое, неотразимо действующее на мужиков влияние. Для того чтобы привлечь к себе, покорить такое обаяние, Даймагулов был готов на все!

Мужчины заторопились к доктору. Попытались спросить: «Ну как там он? Выживет? Есть ли опасные для жизни повреждения?»

Она посмотрела на них печально и со вздохом сказала:

— Я не оракул и не господь бог, чтобы предсказывать смертный час человека. Но положение очень… очень тяжелое.

— Неужели настолько, Тамара, что даже ты ничего не можешь сказать? — воскликнул Агейченков.

И снова эти «Тамара» и «ты» резанули Даймагулову по сердцу, как острый нож. Он пристально поглядел на них обоих. Но ничего особенного не заметил. Лица были озабоченными, сумрачными, как и подобает в трагической ситуации. Никаких иных, более интимных эмоций на них не отражалось. И он попытался успокоить себя. Мало ли как могли пересекаться пути служивых людей? Не исключено, что Тамара Федоровна лечила командира, возможно, делала операцию, как и Даймагулову. В жизни каких только парадоксов не бывает.

— Уж кому-кому, а вам-то, Николай Иванович, прекрасно известно, что медицина не всесильна, — отпарировала Квантарашвили. — А я всего лишь рядовой хирург.

И то, что она называла командира на «вы» и по имени-отчеству еще более успокоило Даймагулова. Он решил, что они все-таки не так близки, как ему показалось вначале.

— Солдат нуждается в срочной госпитализации, — сказала Тамара Федоровна.

Агейченков поглядел вверх и угрюмо покачал головой. Небо над горами хмурилось, приобретая темно-лиловый предгрозовой характер. Вокруг заснеженных вершин клубился густой серый туман, не предвещавший ничего хорошего.

Командир высказал свои опасения. Но врач осталась неумолимой.

— Надо вызывать вертолет, — твердо сказала она. — У парня тяжелая черепно-мозговая травма. Его надо оперировать, причем в стационарных условиях. Иначе я ни за что не отвечаю, товарищ полковник.

Ее строгость и принципиальность Даймагулову очень понравились. «А она держит с командиром дистанцию, — подумал он, — не меньшую, чем со мной».

Однако Агейченков оказался прав. На запрос Гокошвили по рации диспетчер с аэродрома ответил, что погода не позволяет выпускать борты.

— Я и так и эдак пробовал уговорить, — расстроенно сказал комендант. — А он ни в какую, понимаешь! Чтоб ему… — выругался Гокошвили и виновато посмотрел на доктора. — Простите, товарищ военврач!

Она грустно улыбнулась:

— Ничего, майор, бывает. Я понимаю ваше состояние. Мне самой хочется выругаться. Считайте, что я не слышала ваших богохульств.

— Да бросьте вы! — досадливо сказал Агейченков. — Нашли время для церемониальной вежливости. Тамаре Федоровне, дорогой Арсен Зурабович, и не такое приходилось выслушивать. Когда человека режут по живому, он, знаешь, каким благим матом орет? Не будет же врач закрывать уши. Верно, доктор?

А он словно поддразнивает ее, мысленно отметил Даймагулов. И им снова овладели ревность и волнение. Не бывает же такого между малознакомыми людьми. Подкалывать только своих можно. А командир не с отрядной шатией-братией разговаривает, где допустимы разные вольности.

— Что будем делать, товарищ полковник? — спросил подошедший Найденыш. — Медлить-то нельзя!

— А ты что предлагаешь, Григорий Данилыч? — задал встречный вопрос Агейченков. Он любил, чтобы подчиненные принимали самостоятельные решения.

— Против небесной канцелярии не попрешь, — развел руками начальник заставы. — А раз так, то раненого надо бы в санчасть отряда доставить. Там все же есть кой-какие условия. Верно, доктор?

— Только не для таких сложных операций, — с сожалением сказала Квантарашвили.

— Но действовать все равно надо! — загорячился Гокошвили. — Нельзя, понимаешь, солдата без помощи оставлять! Отрядный лазарет — место более подходящее!

Он посмотрел на врача. Она пожала плечами: я, мол, все уже сказала.

— Решено! — подытожил Агейченков. — Спустим раненого к палатке — и вперед. Дай бог, довезем.

Она не стала возражать, только развела руками. Другого выхода все равно не было…

Назад ехали медленно и осторожно. Носилки с раненым поставили в кузов полуторки, вызванной Гокошвили из комендатуры. Рядом на открытой скамеечке пристроилась Тамара Федоровна, ни на минуту не отходившая от перебинтованного солдата. Несколько раз она просила остановить машину и делала ему очередной укол. Но боец только однажды пришел в сознание и попросил пить.

— А вот этого тебе как раз и нельзя, дорогуша, — мягко сказала доктор. — Ранение в живот — потерпи уж, пожалуйста, немного.

Смочив чистый бинт водой, она обтерла сперва губы, а потом и все лицо раненого.

— Так тебе будет легче, — сказала тихо, успокаивающе. И по ее грустным затуманенным глазам Даймагулов, ехавший с разрешения командира в полуторке — мало ли какая помощь может понадобиться в пути, — понял, что дела у пострадавшего неважные. И хотя доктор ничего не сказала о состоянии раненого, он догадался, что шансов выжить у него мало.

Даймагулов смотрел на безвольно обмякшее, но еще не утратившее былой мускульной силы тело пограничника, и горькие мысли все больше овладевали им. Сколько их еще, вот таких здоровых молодых парней, покалечит эта проклятая война? Ведь конца-то пока ей не видно, а ведется она все более изощренными, подлыми методами. Засады, ловушки, нападение из-за угла… Враг действует с таким коварством, и очень трудно бывает разоблачить его. Днем он — простой крестьянин с лопатой в руках, а ночью — бандит с автоматом. Но кому-то ж это выгодно! Вот узнать бы да добраться до него… Собственными руками придушил бы. И хотя он по натуре был человеком не злым и не кровожадным, скорее мягким, — тут, ей-богу, не дрогнул бы!

Блеск снежных вершин постепенно тускнел. Горы темнели, очертания их сливались, затягивались плотными сумерками. Ночь, глухая и непроницаемая, медленно заползала в Аргунское ущелье. Скоро в двух шагах от дороги ничего нельзя было разглядеть. Даже свет ярких автомобильных фар и тот быстро рассеивался, становился каким-то тускловатым, не способным, как прежде, пробить тьму. Вскоре над водой заклубился туман; выползая из реки на дорогу, он еще больше ухудшил видимость.

Агейченков приказал шоферу сбросить скорость и посигналить, подавая тем самым следовавшим за ним машинам сигнал: делай, как я. Командирский газик возглавлял колонну. Николай Иванович знал дорогу как свои пять пальцев. Столько по ней ездил, что изучил каждый ее изгиб. Впереди нужно было преодолеть трудный участок: крутой подъем с лихо закрученным серпантином.

Агейченков, как и Даймагулов, тоже думал о войне. Их мысли пересекались, однако командир не только анализировал события и извилистый ход боевых действий. Делая далеко идущие выводы, он пытался ответить на давно мучивший его вопрос: что нужно противопоставить противнику, его коварным методам? Не могут они действовать по старинке, как бы ни отстаивал свою точку зрения Ерков. Начальник штаба прав в одном — бдительность им нужно повысить и осмотрительность тоже. Ведь проверили бы люди на заставе Найденыша еще раз маршрут — не подорвался бы сегодня солдат на мине, не произошло бы в отряде это кровавое ЧП, за которое ему придется отвечать. Надо… непременно надо действовать по мудрой пословице: семь раз отмерь, потом отрежь. Методы охраны границы должны быть иными. Нельзя двигаться группами в двадцать и более человек по одним и тем же маршрутам, как это принято издавна. Боевики их уже знают и благополучно обходят. Им известно расположение застав, комендатур, постов. Знают местность они лучше пограничников — все-таки местные, могут проложить пути следования, неведомые пришлым людям.

Из-под колес выскочил заяц и, петляя по дороге, побежал в лучах светящихся фар. В другое время Агейченков непременно бы подстрелил косого: было б свежее мясо к завтраку. Но сегодня — ни времени, ни настроения, и он только усмехнулся, глядя вслед удирающему зверьку.

Мысли продолжали лихорадочно работать в том же направлении. Что менять конкретно? Как усилить охрану границы, сделать ее непроходимой?

Теоретически-то Николай Иванович представлял, что надо сделать. Необходимо создавать рубежи охраны по горным хребтам и руслам рек, вытягивая туда пограничные заставы. Непременно нужно возродить систему визуального наблюдения. А службу наряда надо организовывать так, чтобы его место и путь продвижения периодически менялись и не были ни в коем случае известны боевикам.

Обо всем этом Агейченков написал докладную Ермашу. Ответа пока нет. Видно, в штабе регионального управления все еще раскачиваются. А время не ждет. Гибнут люди. Боевики и наемники мелкими группами продолжают проникать в Чечню тайными тропами. Улагай не зря встревожился и прилетел в отряд. Его беспокойство по поводу усиления ввоза в этот район фальшивой валюты и взрывчатки было основано не на пустом месте. О том свидетельствовали реальные факты, полученные из разных источников…

Поредевший было туман снова опустился и стал вдруг очень плотным. Агейченков понял, что они въехали в облако. Так не раз бывало. Плывущие на небольшой высоте облака натыкались на горы и окутывали их, как ватой. Видимость даже в свете мощных противотуманых фар падала до трех-четырех метров. Ехать приходилось буквально на ощупь, что становилось крайне опасным. Николай Иванович хотел было остановить колонну и выслать вперед солдата с сильным фонарем, чтобы он указывал дорогу. Лучше ползти черепашьим шагом, чем свалиться в пропасть. Однако дать команду он не успел, сзади послышался длинный хриплый гудок.

— Никак с полуторки сигналят? — прошептал водитель.

Гудок повторился.

— Точно, об остановке просят. Что-то случилось, — забеспокоился солдат.

— Остановись, — буркнул Агейченков и открыл дверцу, намереваясь выпрыгнуть.

Взвизгнули тормоза, и машина встала как вкопанная. Покинув ее, Николай Иванович размашисто зашагал по дороге. На душе стало тоскливо. Он подумал, что шофер его, вероятно, не ошибся: что-то произошло. Из кузова полуторки выпрыгнула Тамара Федоровна. Агейченков узнал бы ее статную изящную фигуру из тысячи других. Сердце екнуло.

— Товарищ полковник… — вскинула руку к головному убору и осеклась.

В свете фар он увидел ее искаженное болью лицо и все понял. Не довезли…

— Не надо слов, Тамара, — тихо сказал он и рывком привлек ее к себе. Она уткнулась ему в плечо и заплакала.

Глава 4

На плацу еще шла физзарядка. Только что вставший с постели Агейченков слышал, как дробно стучат по утрамбованному гравию солдатские ботинки. Жизнь шла своим чередом, точно выполнялся распорядок, что радовало командира.

По вкрадчивому стуку в дверь и мягкой в голосе просьбе: «Разрешите войти, товарищ полковник?» — Николай Иванович узнал полковника Метельского. Тот был нынче оперативным дежурным по отряду. Получив разрешение, в палатку ввалился его новый зам с красной повязкой на рукаве, сразу заполнивший собой чуть ли не половину импровизированного кабинета Агейченкова, где обычно свободно умещалось пять-шесть человек. Габаритами Максима Юрьевича природа не обидела. Он был полным, широкоплечим, высоченным мужиком. При входе ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть головой за притолоку. Да и в узкие двери Метельский просунулся как-то боком. Лицо у него было крупное, мясистое, с пухлыми щеками и двойным подбородком, на вид вроде очень добродушное, если бы не маленькие хитрющие глазки. Они суетливо бегали из стороны в сторону, и в них не угасал какой-то настороженный льдистый огонек.

Агейченков почему-то недолюбливал своего зама, хотя претензий к нему не имел. Максим Юрьевич никогда с ним не спорил, не ругался и был довольно исполнителен. Но именно в этой его послушности сквозило какое-то подобострастие. Так, по крайней мере, Николаю Ивановичу казалось. Метельский никогда не возражал ему, со всем соглашался, но и никаких революционных идей не высказывал, новшеств не предлагал, что, несомненно, кое-кому из начальства нравилось. Агейченков знал это по опыту работы в штабе округа и считал, что подобное качество как раз и способствовало взлету Метельского по служебной лестнице. Тем более что кадров на выдвижение на старшие командирские должности в войсках сейчас не хватало. Молодежь после окончания пограничных вузов не очень-то рвалась на заставы. Маленькая зарплата, бесквартирье, оторванность от цивилизации, невозможность найти женам офицеров работу в комендатурах, затерянных в глухомани, не способствовали тому, чтобы лейтенанты продлевали контракты. Многие уходили на гражданку. И вверх двигались далеко не самые способные и толковые молодые офицеры.

Метельский доложил, что за ночь в отряде никаких происшествий не произошло. Все идет по распорядку дня. Через полчаса с небольшим — время развода.

— Да, чуть не забыл, — добавил он после паузы, — из Ставрополя звонили. К нам собирается прилететь начальство.

— Когда? — спросил Агейченков. — И кто?

— Сообщат позднее. Вопрос решается.

Этого следовало ожидать. После ЧП кто-то из командования непременно прибывал в отряд, чтобы разобраться в случившемся. Такая установилась традиция. Начальству необходимо демонстрировать, что оно принимает меры и не зря ест хлеб.

Наверняка примчится опять Улагай, подумал Агейченков, отчетливо представляя, как тот будет его отчитывать. Пронзит недовольным взглядом, сдвинув свои лохматые брови-щетки, и начнет скрипеть: «Я же только недавно вас предупреждал, что надо повысить бдительность. А вы опять допустили ротозейство. Меры надо принимать! Было же сказано, что в данном районе усиливается приток контрабанды и идет через ваш ответственный участок. Где каналы ее проникновения? Не знаете! А вы обязаны это ведать, милейший полковник…»

Ну что ты на это скажешь? Контрразведчик оперирует проверенными данными, наверняка подкрепленными и МВД, и ФСК. Их не оспоришь. А отряд действительно в неведении. Никто ничего не знает. Ну хоть бы одна конструктивная мысль в голову пришла. И не только у него, командира, а и у всех его замов и помов. Они тогда, после отлета Улагая, собирались и головы ломали. Ерков и Вощагин руками развели. Даймагулов с Метельским молчали, как в рот воды набрали. Рундуков тоже витийствовал не по делу. Неплохой он мужик, но комиссар из него, как дуга из оглобли. Ему бы батальоном командовать, а не разбираться в психологических нюансах поведения бойцов. Отряду сейчас необходим тонкий психолог, который смог бы не только с личным составом поработать, а и с местным населением.

Далеко за полночь они, конечно, пришли тогда кое к каким выводам. Прежде всего Вощагин обещал потрясти свою местную клиентуру. У него она хоть и крохотная: населения тут, в горной Чечне, кот наплакал, но есть, и он может кое-что узнать. Во всяком случае, попробует. Простым чеченцам до чертиков надоели война и разбой. Вот они и начали потихоньку помогать пограничникам… Не шибко, конечно. Но все же… Им все известно, только бы язык развязали.

Начштаба тоже не отстал от разведки. Он старой закалки человек, и голова у него работает. Ерков предложил немедленно усилить наблюдение за всеми, пусть даже полуразрушенными, мостами. Через эту бешеную Аргунь сейчас, в пору бурного таяния снегов, брода не найдешь, да и вплавь не всегда переправишься: не всякий решится. А за любые опоры, вбитые в дно поперек реки, даже без настила, можно зацепиться — и вперед!

В этом был определенный резон, и Агейченков приказал Даймагулову взять все переправы под свой контроль.

В то злополучное «сидение», когда совещались, даже тугодумный Рундуков не отстал на сей раз от остальных. Давайте-ка, сказал он, проверим всех, кто живет в нашем районе. Их не так уж много. Наверняка найдутся лояльные люди, с которыми можно поработать. При согласии на честное сотрудничество выделить им кое-что из спецпайка, в крайнем случае заплатить за ценные сведения. Они, может, и не помогут так активно, как агентура разведки, но кое-что подскажут, да и пакостить не станут. Людям же надо детишек кормить, стариков, а то у них боевики порой все под чистую выгребают для своих нужд. Бедолаги сводят еле-еле концы с концами.

Со всеми этими предложениями трудно, конечно, не согласиться. Кое-что они могли дать. Но по-прежнему не было решения главных вопросов: где каналы переброски контрабанды и почему она активизировалась в последнее время?

Еще одну дельную мысль уже наутро подсказал Даймагулов. За завтраком он как бы невзначай изрек:

— Есть, по-моему, еще одна, профилактическая мера, которая поможет уберечь нас от ЧП подобного рода.

— И какая? — заинтересованно спросил Агейченков.

— Давайте-ка назначим на каждой заставе группу дежурных саперов из трех-четырех человек. Специалистов не хватит — обучим тех, кто посмышленее.

— А что это даст?

— Группа каждое утро будет проверять маршруты движения пограничников. К реке, скажем, за водой, к залежам валежника для топки печей, даже к пастбищам для свиней и коров на некоторых заставах.

— Кропотливая работа, — поморщился Агейченков. — Ты представляешь, Николай Николаевич, сколько сил и времени будет она у нас отбирать? На путях движения отрядов ведь тоже вперед надо пускать саперов, чтобы люди, не дай бог, на растяжки не наткнулись.

Даймагулов рассмеялся, обнажив свои белоснежные, крепкие зубы, которыми он мог запросто перекусить проволоку.

— Не забывай хорошую русскую пословицу, командир: без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Так я распоряжусь?

Агейченков не стал возражать. Мероприятие действительно хоть и хлопотное, трудоемкое, но результаты дать вполне может.

Оперативный давно ушел, а командир, задумавшись, все сидел за столом. Да, дела у них идут далеко не блестяще: ЧП за ЧП и конца им не видно… Насколько они отстали от своих зарубежных коллег! Особенно в оснащении границы техникой. До середины девяностых их еще кое-как снабжали по полной мерке. А потом пошло-поехало… Старые запасы кончились, а новые покупать не на что. Государство разворовали, и стали мы беднее библейского Иакова. У них-то в отряде техника еще поновей — опасный участок, и то ломаться стала частенько. Ведь поставляют ее по крутым каменистым склонам, по бездорожью.

Не так давно директор ФСП на сборах командиров отрядов сказал им, не делая из этого секрета, что войска должны приобретать в год тысячу двести единиц автомобильной техники, а за последние двенадцать месяцев получили лишь семьдесят. Еще хуже у моряков. Вместо необходимых двухсот кораблей и полутысячи катеров они в лучшем случае получат значительно меньше. Куда же это годится? В американской береговой охране тысяча четыреста современных плавсредств, при том, что экономическая зона в три раза меньше. А ведь у нас длина морской границы равна почти полутора земным экваторам… Это шестьдесят одна тысяча километров.

Агейченков вздохнул. Тяжело признавать, что обеднели… оскудели погранвойска. Снабжаются из рук вон плохо. А уж про приборное оснащение и говорить нечего. Года полтора назад в составе делегации ездил Николай Иванович к своим коллегам в Финляндию и был буквально поражен. У них на заставах внедрили телекоммуникационные системы. Сидят пограничники в микроавтобусах — тепло, светло, и мухи не кусают. А по телевизору, установленному в машине, в одну сторону могут обозревать часть километров своих рубежей, и в другую столько же. Красота! Мышь не проскочит. Маленькая Эстония и та в пять раз больше наших технически обеспечивает своих погранцов.

Горестные размышления Агейченкова прервал осторожный стук в дверь, и голос, который он узнал бы из тысячи — звонкий, глубокий, волнующий — спросил негромко: можно ли войти.

— Разумеется! — обрадованно крикнул он, и сердце екнуло. Сейчас перед ним будет та единственная, неповторимая, которую, как ни пытался, забыть не смог. Разве что пару-тройку месяцев после развода еще злился, а потом наступило отрезвление, и он горько пожалел о случившемся. Все эти годы она часто снилась ему по ночам, желанная и обворожительная. Он ругал себя последними словами. Как все дурацки вышло! Они расстались практически из-за пустяка. Нет, причины кое-какие были, и упреков было предостаточно. Он и службу свою любит больше всего на свете, и внимания должного семье не уделяет, и на других женщин засматривается. А ты, мол, тоже хороша: не прочь вильнуть в сторону и флиртовать с любым смазливым мужиком — кровь-то горячая, бунтует. Тамара по матери была грузинкой, особой страстной, как считал Агейченков. Ему, мужику, достойного почтения не оказывает и покорности маловато: он для нее лишь предмет домашнего обихода, не более.

Такие абсурдные взаимные упреки! Ужас!

Позже-то Николай Иванович понял, что просто ревновал жену. Потому что любили оба — и здорово. По большому счету, жить друг без друга не могли, и радости близости коротких мгновений им было мало. Хотелось чего-то большего, всеобъемлющего, чтобы захватывало до конца и не отпускало до старости.

Но это он потом осознал, несколько лет спустя, пробыв сотни ночей в одиночестве, когда кровь бунтовала в жилах, а любимая женщина, единственная на свете, притягивала сильнее магнита. Ее никто не мог заменить. Он пробовал. Встречался с некоторыми, был близок с ними, даже значительно моложе Тамары приходили к нему. Все было вроде как надо: хорошо, приятно, тешило мужское самолюбие. И все же чего-то не хватало. Нежности, что ли? Или той доверительной чувственности, когда забываешь о себе и растворяешься в женщине, составляя как бы единое целое. Она становится для тебя действительно самой-самой, неповторимой, другой такой нет и не будет…

Она вошла в палатку немного смущенная, видимо, не зная, как себя вести, оставшись наедине с бывшим мужем. Он нашел ее такой же прекрасной, как и шесть, и десять лет назад. Тамара ничуть не изменилась… Это он рассмотрел особенно хорошо. Те же волшебные, без единой сединки блестящие волосы, черным, как смоль, ореолом обрамляющие ее прекрасное смуглое лицо с шальными ямочками на щеках; те же соколиные брови вразлет и глаза, бьющие наповал. Она ни капельки не постарела, только стала чуть посолидней. Изящество и красота остались при ней, только стали какими-то основательными — это приходит только с возрастом и сильнее всего действуют на мужчин, если те, конечно, понимают эту метаморфозу зрелости. А Николай Иванович был как раз из таких, видел не броскую, а акварельную красоту. Вероятно, потому, что сам слишком много испытал, прочувствовал, знал, что такое холод одиночества и тоска по духовно близкому человеку. С годами он, наверно, просто стал мудрее…

— Ну, здравствуй, Николай Иванович! — тихо слетело с ее полных, четко очерченных губ цвета распустившейся розы. Когда-то он так любил целовать этот алый букет, каждый раз испытывая его живительную свежесть.

Хорошо, что хоть не на вы, подумал Агейченков с горечью. Но почему обязательно Иванович? Ведь всегда звала Колюшей, Колюнчиком, и это так здорово звучало! Неужели так и не простила? А что, собственно, следовало прощать? Он никогда не хамил ей. Они никогда вдрызг не ругались. Если и спорили, то культурно, вежливо. Колкие, обжигающие взгляды, которыми иногда обменивались, не в счет. Их, как говорится, к делу не пришьешь. Вот разве зарубки на сердце остаются… Да и не так просто их загладить, всю жизнь о себе частенько напоминают. А это похуже любой физической травмы. Та может зарубцеваться, а душевная рана незрима: хочешь того или нет, остается в душе навсегда и напоминает о себе всякий раз, когда соприкасаешься с прошлым. На кой черт и кому нужен был тот разрыв, что между ними произошел?

Они встретились глазами, будто заглянули в душу друг другу. Агейченкову вдруг показалось, что взгляд ее обласкал его, как в былые времена. Он даже внутренне вздрогнул. Неужели?.. Но черные большие родные глаза сверкнули былым блеском и погасли. Тамара быстро опустила их.

— Я подготовила для отправки все бумаги, тебе остается только их подписать.

У него чуть не вырвалось: о чем ты? Но он вовремя прикусил язык. За своими горькими переживаниями забыл о тяжелейшем ЧП в отряде. Хорош командир! Без сопровождающих документов «груз-200» не отправишь.

— Давай сюда, — нахмурился он, тоже переходя на деловой тон. Внутри осталось острое сожаление, что нужного разговора, который мог состояться — он его так ждал! — не получилось. Ему надо было многое, очень многое ей сказать… Жаль!

В палатку заглянул посыльный из штаба.

— Товарищ полковник, вас на завтрак ждут, — торопливо выпалил он. — Все стынет, сказал завстоловой. Третий раз подогревают. Очень просили побыстрее прибыть.

Агейченков покосился на Тамару.

— Ты тоже наверняка ничего не ела?

— Нет, спасибо, я уже позавтракала.

Ее отказ вызвал у него горькое сожаление. Очень хотелось еще хоть немного побыть с ней, поговорить о чем-нибудь и хоть посмотреть на давно не виденного очень дорогого человека. Он еще подумал: могла бы и не отказываться. Просто посидеть с ним за столом, попить чаю. Но раз не хочет… Он тоже должен быть гордым, держать марку.

— Иду, — сказал Агейченков солдату. — Так и передай прапорщику, через минуту буду.

— Да, вы уж поторопитесь, товарищ полковник! — воскликнул посыльный. — Я совсем забыл. Дежурный велел передать, что командующий уже вылетел из Владикавказа.

Новость была ошеломляющей. Агейченков никак не ждал, что в отряд нагрянет сам начальник регионального управления. Он ждал прибытия Улагая и внутренне приготовился к этому. Зная, какие вопросы может задать контрразведчик, уже дал задание своим подчиненным подготовить кое-какие справки. Но приезд шефа все менял. Это было и хорошо, и плохо…

Лучше всего сразу дать полный отчет обо всем случившемся, чем потом докладывать на военном совете, — так проще и лучше. Однако Ермаш не станет въедливо докапываться до деталей происшедшего, как это сделал бы Улагай. Ему сразу подавай выводы, которые сделаны из случившегося, и, главное, конкретные предложения по предотвращению подобных неприятных инцидентов впредь. Чтобы такие трагедии больше не повторялись. Любимый вопрос генерала был: «Ну и как дальше жить собираешься, дорогой полковник? Поведай старику…» И хотя Ермаш был старше Агейченкова всего на какой-то десяток лет, но принадлежал он к старшему поколению пограничников; тем более что командовал практически воюющим округом, называемым ныне Северо-Кавказским региональным управлением…

После завтрака Агейченков хотел переговорить с начальником штаба по поводу предложения Даймагулова. Ему понравилась идея о создании на заставах мобильных саперных групп, оперативно проверяющих маршруты движения пограничников. Трудоемкая, конечно, работа, но может дать неплохой результат. Однако изложить Еркову все, что было уже придумано, Николай Иванович не успел, хотя основное тот уловил. Послышался далекий рокот вертушки.

— Быстро же генерал до нас добрался из Владикавказа, — заметил начштаба, смотря на север, откуда приближался шум двигателя. — И сорока минут не прошло, как вылетел.

— Тут расстояние по прямой небольшое. К тому же ты, Семен Яковлевич, знаешь, какие ассы ведут его маршрут, — улыбнулся Агейченков.

— Говорят, командир экипажа с Ермашом еще в Афгане летал.

— Насчет Афгана не знаю. А вот в первую чеченскую, когда генерал был еще начальником штаба округа, и первый и второй пилот с ним пару раз в отчаянные переделки попали. Их даже раз подбили. Садились, что называется, на одном крыле. Винт уже не фурычил.

Быстро подъехал командирский уазик, вызванный из гаража оперативным дежурным. Агейченков, Ерков и присоединившийся к ним Метельский забрались в него, и машина понеслась наверх, к посадочной площадке. Вертолет уже вынырнул из ущелья, по которому шел. Летел он, как это теперь принято, очень низко, практически недосягаемо для «стингера»… Ракета «земля-воздух» все-таки значительно опаснее, чем крупнокалиберный пулемет, обстреливающий откуда-нибудь из землянки летящий на небольшой высоте аппарат…

Когда уазик выбрался наверх, «вертушка» уже заходила на посадку. Придерживая руками фуражки, офицеры приблизились к машине. Ермаш легко сбежал по металлической лестничке, выброшенной из двери вертолета, и принял рапорт Агейченкова. Был он сух, поджар и оттого, должно быть, казался выше ростом. Это впечатление усиливала фуражка с высоченной тульей, плотно сидевшая на лобастой голове, обрамленной жесткой шевелюрой пепельных волос. Когда-то, очевидно, они были русыми, теперь же господствовала сплошная седина. Слегка впалые смуглые щеки были выбриты до синевы. На левой скуле отчетливо просматривался побелевший косой шрам. Агейченков знал, что Ермаш получил это ножевое ранение в схватке с контрабандистами, пытавшимися уйти за кордон с большим грузом женьшеня. Дело было в Приморье, и служил тогда капитан Сергей Ермаш всего лишь начальником заставы. Об этом в свое время много писали газеты.

— Не хотите ли позавтракать, товарищ генерал-лейтенант? — спросил Метельский. В его голосе Агейченкову послышались слишком уж угодливые нотки, и он с неприязнью подумал: «Мой зам в своем репертуаре». По сути, предложить это командующему должен был он, командир отряда.

— Уже, — буркнул Ермаш, здороваясь с офицерами за руку. — Владикавказцы подхарчили перед полетом.

Он сел в машину рядом с водителем. Офицеры разместились на заднем сиденье. Уазик рванулся, как застоявшийся конь. Генерал неодобрительно глянул на шофера. Он не любил лихачей и вообще, по мнению Агейченкова, был не в духе. Часто хмурился, во взгляде не было привычной строгой доброты — смотрел холодно, отчужденно. Глаза, словно остекленевшие, отливали свинцовым блеском, что было недобрым признаком. Агейченков с удивлением подумал: неужели его наше ЧП так выбило из колеи? Он знал Ермаша как очень выдержанного, рассудительного, сурово-властного военачальника, чрезвычайно редко позволяющего себе открыто сердиться, тем более кричать на подчиненных. Там, где идет война, командующему, пусть даже очень переживающему за гибель солдата, не пристало показывать это прилюдно. Что-то тут было не так… Да и поджатые губы генерала, за всю дорогу не проронившего ни слова, тоже не свидетельствовали о хорошем расположении духа. Обычно он на ходу задавал вопросы, интересовался всем новым, что попадалось на глаза, расспрашивал о жизни, настроении бойцов. Ледяное же молчание не предвещало ничего доброго.

Агейченков терялся в догадках. Таким суровым и насупленным он командующего еще не видел. Неужели случилось еще что-нибудь, о чем они пока не знают?..

Вполне возможно. Отряд большой: десятки застав, масса приданных подразделений. Вдруг где-то что-то опять произошло из ряда вон выходящее?

Пока они добирались до места, Николай Иванович так ничего и не смог придумать, чтобы объяснить чрезвычайную хмурость командующего.

В штабную, как ее называли, палатку, где обычно проводились все собрания и совещания: она вмещала более сотни человек при необходимости, — народу набилось густо. Сюда пришли начальники отделов и служб, командиры своих и приданных подразделений и, конечно, почти все штабники, включая Рундукова со своей командой, которому и вовсе нечего тут делать.

Все вытянулись, когда вошел командующий. В палатке наступила звенящая тишина. Ермаш обвел офицеров тяжелым пристальным взглядом и неожиданно сказал:

— А разве я собирал совещание? Вам что, делать нечего? — Он помолчал и тем же резким тоном добавил: — Всем по местам! Занимайтесь своим делом — охраной государственной границы! Кто потребуется, вызову. Со мной остаются командир и начальник штаба.

Все заторопились к выходу. Через минуту палатка опустела. Ермаш тяжело опустился в кресло у трибуны и жестом предложил присесть на скамейку напротив стоящих навытяжку Агейченкова и Еркова. Взгляд его оставался по-прежнему тревожно-печальным, а лицо каким-то скорбно-задумчивым. У Николая Ивановича снова екнуло сердце. Он слишком хорошо знал своего командующего. Что-то определенно случилось! И довольно серьезное…

Генерал просверлил их взглядом и сказал:

— Ну что, дорогие полковники, достукались? Люди гибнут у вас среди бела дня на хоженых и перехоженных дорожках. Так дело не пойдет!

Ответить на такой упрек было нечего. Да командующий, по-видимому, и не ждал от них ответа. Он сказал то, что лежало у него на сердце. Ситуация была предельно ясна. И известна генералу во всех нелестных подробностях. Кто бы другой докладывал ему о случившемся, он мог как-то смягчить краски. Но только не Улагай. Он резал, как сам не раз повторял, правду матку в глаза и картину рисовал в самых язвительных тонах.

Генерал отвернулся и долгим-долгим взглядом уставился в окно. Пауза затянулась, что энергичный, скорый в действиях Ермаш, как было известно Агейченкову, не любил.

— Разрешите доложить, товарищ генерал? — не выдержав, нарушил наконец мучительное молчание Ерков слегка осипшим от волнения голосом.

— А что вы можете сказать мне нового, уважаемый Семен Яковлевич? — усмехнулся Ермаш одними губами. — Обо всем случившемся в отряде изложено в вашем же подробном донесении. Я читал его. Да и Роман Трофимович кое-что добавил как очевидец.

— Но в моем донесении нет наших последних выводов, — упрямо возразил Ерков. Если ему больно наступали на хвост, он всегда шел напролом.

Генерал покосился на него одобрительно. Он любил напористых людей.

— Ну и каковы же они, эти ваши аналитические выводы?

Он слушал начштаба, не перебивая. Только попросил подробнее объяснить схему предварительной саперной проверки коммуникаций. Ерков и ее сумел включить в свой доклад.

— Неплохо придумано, — хмыкнул Ермаш, выслушав начштаба до конца. — Надо попробовать распространить ваш опыт. Напишите нам подробную докладную по этому поводу.

Он отпустил Еркова. Они с Агейченковым остались вдвоем. И тут Николай Иванович наконец осмелился. Они все-таки давно знали друг друга. Вместе воевали в первую чеченскую…

— Вас что-то гнетет, я вижу, товарищ генерал-лейтенант, — осторожно сказал он.

— И в чем же это выражается? — тихо спросил Ермаш, и его сухие губы снова пронзила горькая усмешка.

— Ну, как вам сказать… Обычно вы совсем другой. А сегодня какой-то…

Он не закончил… Ермаш перебил его:

— Да, Николай Иванович, наблюдательности у вас не отберешь. Вы правы: случилось… Вам, как старому соратнику, могу сказать. Да вы все равно узнаете. Позавчера вечером в бою с боевиками в районе Хасавьюрта погиб мой сын…

Глава 5

Ермаш проснулся от внезапно загрохотавшего пушечного выстрела. За ним последовал второй, третий… Сергей Яковлевич по звуку сразу определил, что стреляют стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы. Их позиции он видел днем как раз за полуразрушенной мечетью, стоявшей посреди могильника, непосредственно за лагерем пограничников. Как ему сказали, культовое здание с покосившимся полумесяцем на шпиле было не из древних, построено недавно, когда тут, в горной Чечне, хозяйничали боевики, и освящено самим Масхадовым. Походило на легенду, но могло быть и чистейшей правдой. Нынешний, скрывающийся где-то от правосудия президент Ичкерии, по словам людей из его окружения, старался показать себя сторонником ислама, придерживался, как он сам не раз заявлял, заповедей Корана и любил самолично проводить ритуалы, вроде освящения культовых зданий, а ведь был полковником Советской армии.

Насчитав восемьдесят гаубичных выстрелов, Ермаш сбился со счета и подумал: по кому же они так дико палят? И почему не доложили ему о том, что затевается? Ведь не стреляет же артиллерия ради собственного удовольствия по пустому месту!

Было еще совсем темно. Даже окно импровизированной спальни командира не различалось, хотя Сергей Яковлевич точно знал, где оно расположено. Он безошибочно ориентировался в незнакомой обстановке, в любом пространстве. Несмотря на возражение Ермаша, Агейченков уступил ему свою палатку на ночь и ушел спать в блиндаж к инженеру, где было свободное место.

Генерал зажег стоящий на столе мощный фонарь и поглядел на часы. Было далеко за полночь. Сняв с полевого телефона, стоявшего рядом с кроватью на тумбочке, трубку, Ермаш спросил у оперативного, по какому случаю идет пальба.

— Так это же наша десантно-штурмовая маневренная группа, находящаяся в горах, обнаружила скопление боевиков и передала их координаты артиллеристам! — воскликнул тот. — Те и открыли огонь на поражение! Живем-то мы в ритме взрыва!

— Почему же мне ничего не доложили? — нахмурился Ермаш.

— Так ДШМГ еще третьего дня ушла в дальний полк, товарищ генерал-лейтенант! — уловив его недовольство, торопливо сообщил дежурный. — До вашего приезда! Вы уж извините, если что не так! Передали, что происшествий никаких не произошло. Все идет по плану.

Сергей Яковлевич положил трубку на аппарат, потушил фонарь и повернулся на другой бок, намереваясь снова заснуть. С утра предстояло много дел. Уж раз попал в этот отряд, стоящий в горах, надо было хотя бы осмотреть, как идут фортификационные работы в комендатурах, строительство жилья на заставах. Тем более что погоду на ближайшие два дня обещают хорошую и он тут не застрянет надолго. Однако сон как рукой сняло. И Ермаша снова обступили горестные мысли, не покидавшие его с того самого момента, как он узнал о гибели Володьки. Ум отказывался воспринимать случившуюся трагедию. Просто не хотелось верить, что это — все! Оборвалась славная династия пограничников Ермашей, охранявшая рубежи России более ста лет. Еще его прадед, тоже, кстати, Сергей Яковлевич, служил ротмистром в пограничном корпусе и заслужил Георгия за храбрость в боях на Кавказе. После гибели ротмистра Ермаша в одной из схваток с чеченцами, его сменил сын, начавший с вольноопределяющегося и ставший уже после революции во главе одной из первых комендатур в Средней Азии. Прадеду пришлось воевать с басмачами на Памире, устанавливая там советскую власть. Дослужив до комкора, он уже в почтенном возрасте передал свое дело сыну, руководившему в том же округе разведкой. Дед был мужик отчаянный. И когда начались события на Хасане и потом на Халхин-Голе, попросился туда. Комбриг Ермаш, тоже, как ни странно, Сергей Яковлевич: у них в семье стало традицией называть первенца именем деда, — сложил голову уже на Буге в первые дни Великой Отечественной. Но его эстафету подхватил сын, только что закончивший Бабушкинское военное училище. Сын долго служил в Забайкалье, рвался на фронт. Однако сумел попасть туда лишь к концу войны, когда стали восстанавливать границу с Польшей и Германией.

Ермаш хорошо помнил отца — такого же высоченного, подтянутого полковника, каким его наследник стал позднее. Он был в семье поздним ребенком. Батя получил уже генеральское звание, а сын еще под стол пешком ходил. Зато с самого раннего детства он для себя решил, что станет непременно пограничником. Такое же решение принял и Володя, его сын. Несмотря на отчаянное сопротивление матери, он поступил-таки в погранучилище и закончил его с отличием; был заместителем, начальником заставы, командиром ДШМГ. И вот теперь все… Володьки больше нет. Кончился род Ермашей!.. Нинка не в счет. Она только пока носит отцовскую фамилию, а вот выйдет замуж и станет какой-нибудь Финтифлюшкиной.

Нет, дочь для Ермаша не была чужой. Как можно не любить собственную руку или ногу? Ведь они свои же! Но она очень походила на свою взбалмошную мать и своей экстравагантностью немножко отталкивала его от себя, хотя он и прощал ей многие фигли-мигли. Особенно разозлило его решение дочери поступить на психологический факультет университета, а не на юридический, как он настаивал, считая, что следователь — профессия родственная пограничной и они с Ниной могут быть ближе, лучше поймут друг друга. К тому же у них есть свои прокуратуры, военные, где дочь сможет работать. Но что поделаешь со взбалмошной девчонкой? Тем более после смерти матери, погибшей в автокатастрофе, Нина совсем от рук отбилась, стала почему-то заниматься таэквондо. А когда он ей сказал, что восточные единоборства — совсем не женское занятие: лучше уж спортивной гимнастикой или теннисом заниматься, по крайней мере, красиво, дочь дерзко ответила: «Что ты, папуля, понимаешь в современных отношениях полов?.. А если какой-нибудь нахал мне под юбку полезет без разрешения, я что, не должна дать ему отпора!» Вот и спорь с ней, убеждай такую вертихвостку. Нет уж, если ломоть от краюхи отхватил, он и есть отрезанный…

Ермаш задремал, когда окно в палатке начало уже светлеть, а до рассвета оставалось не больше часа. И привиделся ему странный сон. Будто он, как и полтора года назад, готовит Аргунскую операцию. Причем в точности копируя все те давние действия, как в зеркале. Даже испуг, охвативший тогда его в определенный момент, повторился с новой силой.

Дело в том, что наступление готовилось в страшной тайне. О нем знал лишь узкий круг особо доверенных лиц. Боевики в горной Чечне не должны были догадываться, что их господству приходит конец. Внезапность была главным козырем пограничников, способным обеспечить быстрый и бескровный успех.

Однако нашелся кто-то из штабников, причем явно с большими погонами, который чуть не провалил операцию. Установить его так пока и не удалось (журналисты не любят выдавать свои источники информации). Из каких уж побуждений, неизвестно, может, меркантильных, а не исключено, и просто из бахвальства (вот, мол, какой я осведомленный человек) кто-то сообщил кому-то из телекомментаторов о предстоящем наступлении в горной Ичкерии.

Поздно вечером, когда Ермаш делал последние прикидки в расстановке сил для операции, ему позвонил председатель Ставропольского комитета по печати. Они были давними друзьями, даже служили одно время вместе.

— Послушай, Серега, — сказал он, — неужели вы и вправду собираетесь основательно навалиться на Аргунскую долину?

У Ермаша волосы зашевелились на голове. И даже в глазах потемнело. Откуда его старый приятель мог узнать о сроках и размерах готовящейся в большой тайне операции? Кто выдал? Как?

Он так и спросил его напрямик. Тут уж нельзя было играть в прятки. Из каких, мол, источников получены сведения? Тот хмыкнул.

— Ребята наши говорят. Уверяют меня, что ошибка исключена. Все так и есть. Хотим завтра в утреннем выпуске дать.

— Вы с ума сошли! — крикнул Ермаш, подскочив на стуле. Его била лихоманка.

— Почему же вдруг такие выводы? — обидчиво возразил приятель, не понявший волнения друга. — Такое значительное событие, и без прессы…

— А ты знаешь, сколько наших солдат от вашей болтовни погибнет?!

— Это что такая уж большая военная тайна?

— Неужели ты, столько лет носивший погоны, не понимаешь? Боевики не ждут нападения и, по нашим данным, ведут себя беспечно. Внезапность — наш главный козырь!

— Ах, вот оно в чем дело… — присвистнул приятель. — А я, признаться, уже губы раскатал. Нам для «последних известий» всегда не хватает более или менее значительных событий. Надеялся даже москвичам нос утереть…

— Кому известна эта информация? — торопливо спросил Ермаш.

— Ну, моему заму наверняка; выпускающему утреннего эфира, конечно; редактору; завотделом; корректорам, возможно.

— Так вот что, дорогой, — перебил его Ермаш. — Я сейчас пришлю к тебе несколько машин с офицерами. И они всех «знатоков» этих заберут с собой и привезут к нам в штаб. Под твою личную ответственность. И если хоть одно слово просочится в средствах массовой информации…

— Понял! Понял! — поспешил заверить его приятель, осознавший наконец всю серьезность положения.

Всю ночь под его руководством шел сбор «знатоков» секретной информации. Офицеры-пограничники разъезжали по квартирам и доставляли людей в штаб. Некоторые возмущались, даже пытались сопротивляться, крича о свободе слова в современной России. Но им быстренько объяснили, что к чему. Время-то, считай, военное. Идет контртеррористическая операция!

К утру все, кто что-либо слышал о предстоящем наступлении, были собраны в штабе регионального управления. Приехали также все редакторы газет, радио и телевидения. Во избежание каких-либо недоразумений Ермаш решил собрать всех.

— Дорогие, товарищи, — сказал он им, пригласив в конференц-зал, — вы чуть не сорвали крупнейшую десантно-штурмовую операцию погранвойск, готовящуюся в строжайшей тайне. Погнавшись за дешевой сенсацией, кое-кто из вас, узнав о предстоящем нашем наступлении, решил сделать из этого сенсацию. Боевикам был бы дан сигнал готовиться к отпору. А у них в Аргунском ущелье многое против нас припасено.

Ермаш предложил журналистам до вечера побыть гостями пограничников, никуда не отлучаться; столовая в их распоряжении. Вечером же все, кто пожелает, могут отправиться в войска и с рассветом наблюдать, как они будут действовать.

— Только помните, — предупредил он, — там стреляют. А еще Суворов сказал, что пуля-дура, может в любой лоб угодить…

Осторожный стук в дверь разбудил Ермаша как раз на этом пикантном месте. Ведь многие из присутствующих отказались от его лестного предложения и в горную Чечню не поехали, хотя транспорт предоставлялся совершенно бесплатно.

«Да в те дни седины у меня прибавилось и солидно», — с усмешкой подумал Ермаш. Он прекрасно сознавал, какой кровью далась бы им Аргунская операция, будь противник извещен о ее начале и подготовился к отпору.

Часы показывали половину восьмого. Пора было идти на завтрак. И когда тихий звук в дверь повторился, Сергей Яковлевич был уже на ногах.

— Через десять минут буду готов! — крикнул Ермаш тому, кто стоял за дверью. — Дорогу в столовую я знаю. Можете быть свободны.

Пересекая плац, Ермаш столкнулся с полковником Даймагуловым, направляющимся, как он сам выразился, также в едальню — место, где все становятся равны. Сколько генерал его знал, инженер был неисправимым весельчаком, любившем соленые шуточки

— Позвольте выразить вам… — начал было инженер горестно.

— Не надо! — жестковато перебил его Ермаш. Всякое упоминание о сыне вызывало нестерпимую боль в душе. — Не надо слов! — повторил резко. — Все и так ясно, Николай Николаевич.

Они были знакомы лет двадцать, если не больше, не раз бывали вместе под огнем. Ермашу особенно запомнились встречи в Афгане. Инженер, тогда еще старлей, командующий саперной ротой, занимался переправой через Пяндж тяжелой боевой техники. Было начало лета — время активного таяния снегов в горах, река вздулась от прихлынувшей ледяной воды и буквально осатанела. Многотонные бронетранспортеры, если те хоть на мгновение теряли сцепление колес с каменистыми уступами, она подхватывала, как скорлупки, и стремительно несла вниз на огромные валуны, сброшенные недавним землетрясением с ближайших гор в русло Пянджа. Техника, естественно, получала повреждения, а на ремонт времени не было: вскоре предстоял бой. Ермаш, командовавший тогда колонной этих самых бронетранспортеров, будучи еще майором, не знал, что делать. Рисковать техникой, да и людьми он не имел права. Это означало бы потерю боеготовности, что в этой обстановке было просто недопустимо.

— Ну и что будем делать, старлей? — спросил он у Даймагулова. Тот был тогда тоненький, точно тростиночка. На тоненькой его шее воротник явно большого для него размера гимнастерки болтался, как ошейник ирландского дога на таксе.

— Переправляйся, товарищ майор! — весело воскликнул ротный. — И по-быстрому! За вами вот видите, какой хвост машин стоит, подлиннее, чем у самой хвостатой обезьяны.

— Да, но как? — уныло качнул головой Ермаш. — Речка-то вот как прет! Технику и людей можем погубить.

— Не так страшен черт, как его малюют! — засмеялся Даймагулов. — Это была любимая присказка одного из моих преподавателей в училище. Хохла, между прочим.

«И с чего веселится этот попрыгунчик? — недовольно подумал Ермаш. — Как бы он нас под монастырь не подвел. Есть и такая не менее знаменитая пословица: не кажи гоп, пока не перепрыгнешь. Тоже, кстати, хохлацкая».

Ротный, должно быть, угадал его невеселые мысли. Он поглядел на хмурое лицо Ермаша своими огромными глазищами-маслинами, в которых прыгали озорные чертики, и все так же задиристо сказал:

— Да очень просто. Сейчас через речку трос протянем, закрепим намертво по обеим сторонам. И пойдут, цепляясь за него, ваши коробочки. Для страховки мы их еще попарно схомутаем. Пусть поддерживают одна другую.

— А трос на тот берег что, мортирой переброшен? — буркнул Ермаш.

— Это уж наша забота. Да вы не беспокойтесь, товарищ майор. Все будет тип-топ.

Расскажи Ермашу кто-нибудь о том, что он увидит дальше, ни за что не поверил бы. Старлей разделся, примотал к себе две надутых автомобильных камеры и бросился в реку, схватив в одну руку конец пенькового легкого каната. Ермаш даже поежился, представляя, какова сейчас водичка от тающих снегов.

Течение подхватило Даймагулова и понесло вниз. Но он, как видно, был отличным пловцом. Несколькими энергичными взмахами рук он выгнал свое тело на быстрину и постепенно наискосок стал пересекать Пяндж. Силенок, судя по всему, у него для этого было достаточно. Видно, делал это не впервые — плыл спокойно, размеренно, без лишних движений.

Ротного, конечно, отнесло вниз по реке довольно далеко, но он все-таки оказался на другом берегу и конца каната из рук не выпустил. Выскочив на песок, старлей сплясал какой-то дикий танец, чтобы согреться. Видно, холод пронял его все же основательно. А затем крикнул:

— Готовьте трос к перетяжке через реку!..

Вскоре стальная нитка перепоясала реку. И вдоль нее пошли попарно, скрещенные точно тросами, боевые машины. Ни одна, естественно, не пострадала. Колонна бэтээров своевременно прибыла к месту сражения и с ходу вступила в бой.

Докладывая командованию о результатах рейда, закончившегося весьма успешно, Ермаш не преминул упомянуть о героическом поведении командира саперной роты.

— Небось о Даймагулове речь? — усмехнулся слушавший его командующий. — Николай Иванович известный у нас озорник. — И повернувшись к сидевшему тут же начальнику штаба, спросил: — Представление на него отправили?

— Давно, — ответил тот. — Уже и ответ пришел. Награжден орденом Мужества.

— Вот и добро! — улыбнулся генерал. — Сам буду вручать. Даймагулов это заслужил. Не первый раз нас выручает. И в прессу сообщите, чтобы все знали о подвиге сапера. А то этот скромница еще, чего доброго, промолчит…

Вспомнив тот давний эпизод, Ермаш не мог не улыбнуться, пожимая руку Даймагулова. Тем более что инженер, несмотря на возраст, остался таким же: крепким, молодцеватым и смешливым. Может, только чуточку погрузнел, но хватки, энергии, быстроты в движениях у него не убавилось.

Они вместе пошли в столовую через плац.

— Это ваша придумка насчет ежедневного саперного обслуживания маршрутов движения пограничников, Николай Иванович? — спросил генерал.

— Вместе думали, — неопределенно отозвался Даймагулов, по-прежнему не любивший выпячивать собственную персону. — И командир кое-что подсказал, и начальник штаба.

Ермаш кивнул головой с пониманием. «Каким ты был, таким ты и остался», — подумал с доброй усмешкой. Недавно он вручил Даймагулову орден «За заслуги перед Отечеством». Дело происходило в штабе. Там же награду и «обмыли» — но в отряде о ней узнали только через месяц, и то только потому, что газета, хоть и с опозданием, но опубликовала списки награжденных.

— Ладно, не скромничай, — засмеялся Ермаш. — Мне же доложили, чья это идея. А я ее уже обмозговал. Хлопотное дело ты, конечно, предлагаешь. Большой расход людей. Но в принципе я за. Может дать неплохой результат.

Даймагулов промолчал. Он не любил, когда его хвалили, да еще так вот прямо — в лицо. Каждый должен думать о порученном ему деле и добиваться оптимальных результатов. Леность мысли губительна для любой работы, а в военном деле и вовсе ужасна. Это было его кредо…

Столовая командного состава отряда представляла собой довольно небольшую продолговатую палатку с длинной, сложенной из кирпича печкой вдоль одной стены и не менее длинным, уставленным обеденными приборами и закусками столом — с другой. В углу стоял старый потрескавшийся сервант с посудой — столярное чудо пятидесятых годов. Ермаш еще подумал: и откуда они такую рухлядь притащили? Но свою функцию хранителя утвари он, по-видимому, выполнял, да и был выскоблен до восковой свежести. И вообще все сверкало и благоухало: белизна скатертей и салфеток соперничала со снежным покровом Кавказских гор, а блеск ножей, вилок и ложек свидетельствовал о том, что их надраивали до седьмого пота. На стенах висела пара незатейливых картин, очевидно, созданных самодеятельными художниками. А в вазочках стояло несколько скромных букетиков цветов. Обстановка была очень уютной, располагающей к отдыху. Два солдата-повара в белоснежных куртках и таких же ослепительно-хрустящих колпаках, ловко сновавшие с подносами в узком пространстве с неизменной доброжелательной улыбкой, как бы дополняли комфортность помещения. Впечатление было такое, что ты вошел в уютный ресторанчик, а не столовую прифронтового погранотряда.

Ермаш мгновенно оценил царящую здесь обстановку и тут же решил, что даст распоряжение тыловикам отметить эту «едальню» как лучшую. Едва они с Даймагуловым уселись за стол, как вошел Агейченков.

— Здравия желаю! — козырнул он. — Простите за опоздание! Пришлось сходить к пушкарям, которые работали ночью, поблагодарить за хорошие результаты стрельбы. Вощагин уже доложил по рации, что уничтожено два обоза с оружием боевиков и рассеяна большая их группа.

— Порядок! — обрадовался Даймагулов, всегда бурно проявляющий свои эмоции.

Ермаш покосился на него с улыбкой. Ему нравились жизнерадостные, оптимистичные люди с ярко выраженным настроем на успех. С ними было значительно легче работать, чем с моловерами и нытиками. Да и результат, как правило, был иной — более весомый.

— Присаживайтесь, Николай Иванович, — пригласил он Агейченкова к столу. — Скажите, почему нынешний рейд ДШМГ возглавил сам начальник разведки? У него что, нет заместителей, надежных, уверенных офицеров?

— Такие люди есть, товарищ генерал-лейтенант, — поспешил ответить Агейченков. — Офицерский коллектив у нас крепкий, обстрелянный. Тут дело в другом. Случай, так сказать, особый. Извините, не успел доложить вам. Но надо было, наверное, сперва все проверить. А то, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги, как по ним ходить.

— Ты лучше докладывай, а не разводи турусы на колесах, — жестковато усмехнулся Ермаш.

— Да, собственно, ничего нового, товарищ командующий. Ни для кого не секрет (этому нас и в Академии учили), что во время Великой Отечественной все лучшее, придуманное врагом, мы непременно перенимали и применяли. Так? И получалось вроде неплохо. Во всяком случае, частенько на пользу шло. Верно?

— Ты теорию нам не излагай, — заметил Ермаш, аппетитно уплетая ароматную гречку с тушенкой вместе с хрустящими солеными огурчиками. — Переход к сути.

— Я как раз к тому речь и веду, — следуя его примеру, сказал Агейченков. — Мы тоже можем кое-чему поучиться у боевиков.

— Интересно, чему же? — протянул Ермаш и даже перестал жевать.

— А как боевики действуют? Если передвигаются по нашей территории, то только ночью или в условиях ограниченной видимости, когда мы их визуально засечь не можем. Передвигаются неведомыми нам маршрутами, никогда не повторяя их, еле заметными тропами. Так? А мы? Топаем проторенными дорожками, да еще засветло, чтобы с пути, не дай бог, не сбиться. Они же все наши пути движения изучили, не говоря уж о расположении застав, которые обходят благополучно сторонкой.

— Больше того, — подхватил, не выдержав, Даймагулов, — «чехам» известно не только где, но и когда пройдут наши наряды и поисковые группы. Ведь у нас план-график выдерживается точно.

— Вот мы и решили, — продолжал Агейченков, — последовать их примеру. Пустить ДШМГ по совершенно незнакомому маршруту в самое неурочное время. Ей дано право двигаться или ночью, или в густом тумане, то есть скрытно. И никакими демаскирующими ее признаками не пользоваться. Если получаем сообщение о подозрительной возне в каком-то определенном районе, направляем туда десантно-штурмовую маневренную группу в поиск. Она и идет со всеми предосторожностями. Результаты, как видите, бывают порой неплохие.

Ермаш отодвинул от себя опустевшую миску и, прихлебывая чай с лимоном, задумчиво протянул:

— А что?.. Идейка в общем-то недурственная.

— Поэтому и повел группу сам начальник разведки.

Генерал молчал. На высокий лоб его набежали тугие складки морщин — свидетельство того, что Ермаш задумался. Он не любил скоропалительных решений, особенно в серьезных вопросах. И хотя медлительность тоже не была в его характере, но пословицы «семь раз отмерь, один раз отрежь» генерал нередко придерживался.

— Вот что, Николай Иванович, — повернулся наконец Ермаш к командиру отряда, — пошлите-ка еще пару групп в такие же рейды, назовем их слепыми. Обобщите все полученные данные и со своими выводами пришлите в мой штаб… Там тоже есть кому подумать над серьезными вещами.

— Будет сделано! — поспешил заверить Агейченков.

— Только не торопитесь, — предупредил Ермаш, уже вставая из-за стола. — Ошибаться нам в подобных вещах нельзя.

— Поспешишь — людей насмешишь, — подал реплику Даймагулов.

— Вот именно, — серьезно подтвердил генерал.

В палатку неожиданно заглянула Тамара Федоровна. На ее покатые плечи был наброшен белый халат. Волосы подобраны под такую же косынку, что делало ее боле молодцеватой.

— Простите, я, кажется, не вовремя… — сказала она.

— Как вы-то здесь очутились, подполковник Квантарашвили? — спросил нахмурившийся сразу Ермаш. В голое его прозвучало неподдельное удивление.

— Обыкновенно, товарищ генерал-лейтенант, — улыбнулась она. — Подошла моя очередь ехать на сорок пять дней в Итум-Калинский погранотряд.

— Но я же приказал вашему начальнику госпиталя…

— Мне не нужно никаких поблажек, товарищ командующий! — холодно отрезала женщина. — Здесь сейчас самый опасный участок. Почти ни один день не обходится без стрельбы. Почему же мои коллеги должны подставлять головы под пули вместо меня? Я — военный врач и ношу погоны, как и все!

Ермаш возмущенно покрутил головой. Возразить было нечего. По сути, она была права. Но генерал знал, что Тамара Федоровна была женой Агейченкова, и сталкивать ее с бывшим мужем не считал возможным. Известно было ему так же, что больше всего от этого страдает их единственный сын, недавний выпускник погранучилища, так же, как и его родной, проходящий службу в Северо-Кавказского региональном управлении. (Мысль о сыне снова больно резанула сердце.) Гораздо легче сейчас было бы стукнуть по столу и разразиться гневной тирадой по поводу недисциплинированного начальника госпиталя и военврача Квантарашвили. Если уж он приказал… Никакие сантименты недопустимы. Но генерал сдержался, решив, что поговорит с госпитальным начальством по приезде в Ставрополь, а заменять в настоящий момент хирурга в отряде Агейченкова просто глупо, хотя она и его бывшая супруга…

Неловкая пауза затянулась. Как из нее выйти, первой сообразила женщина.

— Я сегодня дежурный врач, — сказала она обыденным голосом, — зашла посмотреть санитарное состояние пищеблока. Но я могу это сделать и позже. Извините!

И тут Ермаш уловил, с каким неподдельным восхищением смотрит на врача инженер Даймагулов. Такой взгляд мог быть только у влюбленного человека.

«Неужели?.. — подумал Ермаш. — Только этого не хватало! Но, по трезвому рассуждению, почему бы и нет? Тамара Федоровна — баба красивая. Даймагулов тоже обаятельный мужчина, к тому же холостой… Жена ушла от него не то пять, не то семь лет назад и до сих пор работает в штабе связисткой. Крутит с каким-то прапорщиком. Это всем известно».

Одного только Ермаш не мог предположить: это то, что инженер не знает о том, что Тамара Федоровна была женой его командира и у них взрослый сын. Остановило бы это его — трудно сказать, но, во всяком случае, заставило бы быть сдержанней. А так… Ситуация складывалась не очень приятная. Генерал терпеть не мог семейных скандалов в своем хозяйстве. Если у Агейченкова остались какие-то чувства, и Тамара Федоровна приехала сюда тоже не зря, нетрудно представить, как схлестнутся два мужика, и какая может получиться драма…

Первой мыслью Ермаша было приказать врачу покинуть отряд. Возможно, даже вместе с ним. Но он вовремя вспомнил полученную отповедь. Вряд ли она отступит от своего намерения. Ей, должно быть, и в самом деле не нужны поблажки… А вдруг Квантарашвили действительно приехала сюда, чтобы побыть рядом с бывшим суженым, на что-то надеясь? Такое ведь тоже может быть… Черт этих баб разберет!

Нет, это была даже не задача, а целый ребус-кроссворд со многими неизвестными. И как лучше поступить в таком случае, Ермаш не знал. Действуя опрометчиво, можно было наломать дров. Медлительность не исключала, что болезнь загоняется внутрь и последствия просто непредсказуемы.

Ничего не решив, генерал нахлобучил на лоб фуражку и сказав врачу: «Мы уходим, а вы занимайтесь своим делом», — быстро вышел из палатки. Агейченков и Даймагулов последовал за ним.

В небе ярко сияло солнце, обливая склоны гор янтарным светом, отчего они желтели, словно покрытые позолотой. Однако со стороны Главного Кавказского хребта кучерявились, сгущались облака. Из голубовато-белых они постепенно превращались в серовато-синие, что было недобрым признаком. Погода явно менялась не в лучшую сторону.

— Пора, наверно, мне лететь, — сказал Ермаш, поглядывая на вершины скал, вокруг которых небо все больше темнело. — А то как застрянешь у вас… Помню, весной мой кадровик неделю от вас вырваться не мог.

— Так мы гостям рады, — хитровато усмехнулся Даймагулов. — Познакомитесь основательно с комендатурами, товарищ генерал-лейтенант, на заставах побываете. Жизнь надо изучать.

— Благодарю, — иронически отозвался Ермаш. — Уже доводилось. Мне однажды в Афгане почти месяц из-за непогоды пришлось куковать в одном горном месте под Джелалабадом.

— Наверное, хорошо отдохнули, — не унимался инженер.

— Вот именно, — хмыкнул генерал. — Когда температура за сорок пять зашкаливает, а по ночам то и дело обстреливают — самая подходящая обстановка для отдыха. К тому же и воды было кот наплакал. О том, чтобы умыться, даже речь не шла. Ввели самый строгий питьевой режим…

Подошли подъехавшие на машине Ерков, Рундуков и Метельский. Ермаш с каждым поздоровался за руку и, окинув поочередно строгим взглядом, сказал:

— Вот что, дорогие товарищи, на вашем участке границы есть дыра. И по-видимому, большая. Не знаю уж где и как она проходит, но по ней непрерывно, как мне докладывают контрразведчики и спецназовцы МВД, поступает контрабанда. Ищите этот канал! Найти его надо во что бы то ни стало. Вот вам мой самый строгий наказ. Пока не выполните его, не будет покоя ни вам, ни нам. Не провожайте меня. До свиданья!

Круто повернувшись, он размашисто зашагал к стоящему чуть поодаль вертолету (винты его уже начали раскручиваться). За генералом последовал, как это и было ему положено, только один Агейченков. У трапа они распрощались. И не успела захлопнуться дверца, как винтокрылая птица взвилась в воздух и быстро пошла между гор Аргунского ущелья. Еще несколько минут стоял в воздухе шум двигателя быстро удалявшейся вертушки. Но скоро и он смолк. Над горами повисла настороженная тишина.

Глава 6

Последняя ночь рейда оказалось особенно тяжелой. Если первые два дня еще держался морозец, и снежный наст был довольно твердым, то к вечеру третьего дня резко потеплело. Сугробы (а их по склону встречалось немало) превратились в холодную липкую кашу. Солдаты тонули в них по пояс. Группа не шла, а практически ползла в гору. Как Вощагин ни старался приободрить бойцов, движение все больше замедлялось. Усталость валила людей с ног. Вершины они достигли далеко за полночь.

— Привал, — скомандовал Вощагин, тяжело опускаясь на плоский камень, лежащий возле одинокого дерева. Только тут он почувствовал, как вымотал его этот последний переход. Спину ломило. Ноги стали ватными. А ведь он был испытанным спортсменом, имел пояс по карате и первый разряд по альпинизму. Каково-то солдатам, не имеющим подобной закалки? Конечно, в ДШМГ люди подбирались крепкие, физически развитые. Да и готовились они к подобным рейдам основательно. И все же…

Подошел один из взводных, молодой лейтенант, недавно прибывший к ним из училища. Это был невысокий крепыш с крупным лицом. Цвета его щек было не разглядеть, но Вощагин мог поклясться, что они у него были багровые. Да и дышал он тяжело, с придыханием.

— Там вроде костерок горит, товарищ подполковник, — сказал лейтенант, показывая вправо.

Вощагин достал прибор ночного видения и посмотрел в указанном направлении. Вокруг еле тлеющего костерка располагалась группа вооруженных людей. Именно здесь, по предварительным разведданным, и должно было находиться бандформирование, направляющееся из Грузии в Чечню.

«А лейтенант-то оказался глазастым, — подумал Вощагин одобрительно. — Молодец! Не всякий разглядит в висящей над головой белесой мгле багровое пятнышко».

Вощагин так и сказал взводному, похвалил за наблюдательность, зная, что, как любила выражаться Верка, доброе слово и кошке приятно.

С этой Веркой вечно была морока. Всякое воспоминание о ней вызывало у Бориса неприятное ощущение дискомфорта и какой-то острой неудовлетворенности. Верка, или как она себя любила именовать Верчик-перчик, уже лет пять была подружкой Вощагина, и вот уже год как числилась невестой. Но все это там, на далекой родине, под Петрозаводском, куда нынче от Чечни и на самолете-то не долетишь. Рейсовые самолеты из Грозного практически не ходят, а ежели и бывают, то крайне редко. Попасть в Ханкале на военный борт можно только с разрешения начальства. Надо ходить, клянчить, что для Вощагина, как нож острый. Стать попрошайкой он считал ниже своего достоинства. Если надо для людей, для дела, тут он готов зубами выгрызть, а для себя…

Так что Верку он видел в лучшем случае раз в году, да и то, ежели удавалось вырваться в отпуск, что для пограничника, тем более разведчика в практически воюющих войсках весьма и весьма проблематично. Ехать же с ним на границу Верка ни за что не хотела… Он не раз предлагал ей пожениться.

— А что я там делать буду? — спрашивала она насмешливо, сверля его своими синими брызгами. Уж лучше бы у нее не было таких бьющих наповал огненно-искристых голубых глаз! — Мужику портки стирать?

И добро бы имела хоть какую-то значительную специальность: инженера-конструктора, например, известного модельера или астронома, — тогда еще куда ни шло, можно и покуражиться. А то ведь простая училка с захудалым провинциальным педвузом за плечами…

Вощагин быстро определил местоположение как свое, так и боевиков. Благо у него был теперь такой чудо-прибор американского производства, как «Магеллан», позволяющий моментально получать координаты любых местных предметов на карте. Он достался ему в качестве трофея, отобранного у одного из чеченских полевых командиров. Все-таки здорово снабжают из-за рубежа этих гадов! Что только не захватывали пограничники в стычках с боевиками: и стреляющие ножи разведчиков, и австрийский пистолет «Гирос» с лазерным наведением и разрывными пулями, и приборы вроде того же «Магеллана». Некоторые из них позволяли определять на значительном расстоянии и установленные минные поля, и стационарные пограничные точки и благополучно обходить их. Подобную аппаратуру невозможно создать без выхода на космические технологии.

Артиллеристы не заставили себя ждать. Получив по рации координаты цели, они уже через десять минут открыли огонь. Снаряды стали рваться именно там, где находились боевики. Среди них началась паника. В прибор ночного видения можно было разглядеть, как ошалело метались бандиты, спасаясь от разящих осколков. Огонь был точный, шел с нарастающим темпом и, по-видимому, давал неплохие результаты. Вощагин только дважды подкорректировал его, когда несколько снарядов дали большое отклонение.

Хорошо работают пушкари, подумал он с удовлетворением. Значит, не зря разведчики мучились три ночи. Пожалуй, такая тактика, перенятая у врага, может действительно принести успех. Прав полковник Агейченков, не раз повторявший, что новое — это хорошо забытое старое. Ведь в Афгане, не говоря уж о Великой Отечественной, наши разведчики уже совершали такие рейды и наносили противнику неожиданные ошеломляющие удары. Да и Аргунская операция — лучший тому пример. Если бы ее не подготовили в такой глубокой тайне, ни о какой внезапности не могло быть и речи…

Сам Вощагин участвовал в операции с первого ее дня. Руководимая им десантно-штурмовая группа была в центре нападения и высаживалась с вертолетов на склон горы, ведущей прямо в логово боевиков. Там находились и основные склады их, и узел связи, а следовательно, и координирующий все штаб. Район был сильно укреплен в инженерном отношении и казался неприступным. Появление здесь русских пограничников ошеломило боевиков. Они, вероятно, рассчитывали, что начатая с ночи бомбежка и артобстрел — обычный огневой налет. На том все и кончится. Так уже бывало. Федералы-де, не решатся высадить живую силу в горную Чечню, надежно охраняемую и сильно укрепленную бандформированиями. Им и в голову не могло прийти, что падающие с неба бомбы и снаряды — настоящая артиллерийско-авиационная подготовка большого наступления погранвойск. Поэтому и сопротивление было оказано незначительное, и потери они понесли минимальные, занимая практически всю Аргунскую долину…

Из-за гор стал медленно выползать рассвет. Сначала посветлели заснеженные вершины Главного Кавказского хребта. Совершенно темными они, правда, никогда не были. В синее звездное небо всю ночь врезались пепельно-серые пики. Но как только начало подниматься солнце, они будто ожили и заиграли разными цветами. Из блекло-синеватых превратились в ярко-голубые, затем в белые с фиолетовым отливом и, наконец, в ярко-серебристые, по расцветке напоминающие фату невесты. Точно такую фату мать его, известная в Петрозаводске рукодельница, сварганила весной к их свадьбе с Веркой. Все было уже почти на мази. И эта оторва наконец-то дала согласие выйти за Вощагина замуж. И винные запасы были кое-какие сделаны. И день регистрации был назначен. Все поломалось в один момент. Как только Верка узнала, что Вощагин вновь возвращается в Чечню (а до этого говорили, что его переводят в другое место), она вновь встала на дыбы.

— Люблю я тебя! Люблю, Борька! — заявила со слезами на глазах. — Но вдовой стать сразу не хочу!

Напрасно он убеждал, что там, на чечено-грузинской границе, не очень теперь опасно, что их отряд стоит в самом прекрасном месте. Ведь Аргунская долина по красоте может сравниться со Швейцарией. Ничего не помогло. Верка посмотрела на него уже со злом и сказала ядовито:

— То-то там каждый день гибнут люди! Но даже не это главное. Чем я там буду заниматься? Чем? Школы в Итум-Кале твоем нет и не предвидится. А без детишек, ты же знаешь, я не могу. Не могу — и все!

Ну что ты с ней поделаешь?

Вощагин считал, что женитьба для пограничника, — это проблема номер один. Причем вполне объективная. Нужно очень любить человека, чтобы ехать с ним в тьмутаракань, жить там на уровне прошлого века в лучшем случае, забыв о все благах цивилизации. Причем не год, не два, а гораздо больше: пока твой суженый не получит больших звезд, не повысится по службе и, возможно, будет переведен в более или менее приличный город. Многих девчат такие перспективы просто пугают. Часть из них, согласившись вначале, затем не выдерживает и с границы сбегает. И только уж самые стойкие, беззаветно любящие остаются и до конца разделяют участь мужей. Верка к последнему, самому надежному слою не принадлежала. Получив очередной отказ уехать с ним, Вощагин проклял все на свете и, хлопнув дверью, уходил от этой зануды с твердым намерением никогда больше к ней не возвращаться. Он пробовал знакомиться с другими представительницами слабого пола, даже переспал с одной-двумя, но ничего хорошего из этого не получилось. Они были для него слишком пресны и неинтересны. И только Верчик-перчик притягивала его к себе, как магнит. Ноги сами несли, как только он появлялся в Петрозаводске, к знакомой выщербленной пятиэтажке, где жила эта чертова зазноба. Она встречала его, как ни в чем не бывало, словно они вчера расстались, а не год назад. Первым делом спрашивала: «Есть хочешь? У меня особые блинчики с мясом (пончики с вареньем или голубцы). Вкуснятина, пальчики оближешь. — И частенько повторяла, радостно глядя, как он уплетает ее кулинарные изделия за обе щеки: — Я всегда говорила, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок»…

Вощагин дождался, пока совсем расцвело и тщательно осмотрел место обстрела. Изрытое воронками ущелье, укрывавшее боевиков, еще кое-где дымилось: горел подожженный разрывами сушняк. Но никакого движения в этом районе не наблюдалось. Ясно было, что бандиты ушли. Преследовать их пограничники не могли. Там, за горами, лежала уже чужая страна. Поскольку путь в Чечню боевикам был перекрыт, им пришлось вернуться назад в Панкисское ущелье, где было логово банды Магомеда Цаголаева. По многочисленным донесениям, Вощагин знал этого свирепого чеченского полевого командира. Его даже свои побаивались. Он был очень жесток. За малейшую провинность карал немилосердно. Борису был известен случай, когда Цаголаев приказал расстрелять двух своих бойцов только за то, что те, устав после длительного перехода, уснули на посту. И случилось это совсем не в боевой обстановке, где подобная кара была бы оправдана. По оперативным данным, Цаголаев в настоящее время координировал подготовку боевиков в Грузии. Именно по его распоряжению отдельные группы бандитов то и дело старались прорваться через границу на участке Итум-Калинского отряда.

— Спускаемся! — дал команду Вощагин. — Осмотрим местность, где располагались боевики. Быть крайне внимательными!

Вперед он, как всегда, пустил саперов с собакой. В зоне обстрела могли попасться неразорвавшиеся снаряды, от которых ничего хорошего ждать нельзя. Поспешно удиравшие боевики вряд ли оставили какие-нибудь сюрпризы: не до того было. Но тут все же лучше перестраховаться, или, как говорил Ерков, перебдеть. Начальник штаба любил иногда кучеряво выражаться.

Как и предполагал Вощагин, осмотр злополучного ущелья, где укрывались бандиты, ничего существенного не дал. Пограничники нашли брошенный тяжелый пулемет без затвора и несколько снаряженных лент к нему; кое-какую амуницию и окровавленные бинты. Кто-то из боевиков, вероятно, был убит или ранен. Но трупы, если они и имелись, бандиты унесли с собой. То был их обычай: не оставлять убитых противнику. По закону шариата, павших за веру надо предать земле в родовом могильнике. Если погибший остался не отомщен, то для того, чтобы все родичи это знали, рядом с местом захоронения втыкалась большая палка с тряпкой на конце. Лишь после акта возмездия тряпку можно было снять. Тогда душа усопшего отлетала в рай.

В отряд десантно-штурмовая группа возвращалась уже открыто, не таясь. Дело свое они завершили, не без пользы, обливаясь потом, три ночи лезли в рыхлом снегу по горам. Настроение было приподнятое. Сидя в машинах, солдаты курили, травили анекдоты, смеялись.

Вощагин тоже был доволен проведенным рейдом. Но радоваться не спешил. Пока не добрались до места, надо быть настороже. Жизнь приучала его здесь не отпускать тормозов. Солдаты в Чечне попадали под огонь или подрывались на минах в совершенно неожиданным местах. Утром, кажется, тщательно, с миноискателями проверили дорогу, — все чисто, никаких препятствий нет. А поехали по ней часа через три-четыре и на ближайшем же повороте наскочили на фугас. Майор Рундуков абсолютно прав, говоря, что живут они в ритме взрыва. Комиссар, хоть и не горазд толкать речи, — это Вощагин заметил сразу, как только тот появился у них в отряде, — но рассуждает он здраво, как настоящий психолог. Только не с трибуны, с трибуны он говорить не мастак. А вот в узком кругу, да еще если его заденут за живое, может так выдать!..

Как-то у них в командировке был один товарищ из Заполярья. Приняли его как положено, вечером даже чарку подняли. Стол шикарный накрыли. А он выпил и стал жаловаться. У нас, мол, условия службы суровейшие: и мороз до шестидесяти градусов порой жмет, и метели по неделям гуляют, и ночь почти полгода над головой висит.

Рундуков слушал его и мрачнел. И без него угловатое лицо его еще больше перекосилось, глаза потемнели, желваки заиграли на скулах. Вощагин глянул на него и подумал: ну, сейчас замповос взорвется. Характер у него вспыльчивый. Так и вышло.

Рундуков стукнул кулаком по столу и заговорил гневно:

— Послушайте вы, заполярец! Несмотря на все ваши невзгоды, вы живете под мирным небом. А что у нас? Вот вам три моральных фактора, которых нет больше нигде и которые гнетут наших людей, влияют на их психику. Первое. У нас есть реальный противник, причем его, как правило, не видно, но он присутствует, находится где-то рядом. И нам приходится быть в постоянном ожидании опасности — и месяц, и год. Второе. Живем без семей. Даже здоровый мужик возвращается из отпуска надломленным, представляя себе, как долго ему придется быть одному. Третье. Посмотрите на наш быт. Блиндажи, палатки, окопы, почти фронтовые условия. Вот и сравнивайте!..

Выслушав доклад Вощагина, Агейченков пожалел, что Ермаш улетел незадолго до возвращения десантно-штурмовой маневренной группы. Генералу было бы полезно послушать о результатах рейда из первых уст. В донесении на бумаге все это будет выглядеть плоско, серо, как обычный, ничем не примечательный факт. Живой рассказ начальника разведки помог бы командующему понять, что подобные, как он сам называл, «слепые» рейды просто необходимы; их надо проводить регулярно, и людей, их совершающих, поощрять непременно. Трудностей и невзгод на пути им встречается сверхдостаточно, и не отмечать мужества и стойкости солдат просто нельзя, это означает гасить инициативу, убивать энтузиазм. Похвала воодушевляет бойца, заставляет его более ревностно выполнять свои обязанности.

— От лица командования всему личному составу, Борис Сергеевич, — сказал Агейченков Вощагину, — объявить благодарность, наиболее отличившихся представить на более серьезные поощрения. Человек пять пусть получат ценные подарки. У нас есть еще часы для награждения, Семен Яковлевич? — повернулся он к Еркову, присутствовавшему при докладе.

— Найдутся, Николай Иванович, — кивнул начальник штаба. — Но нужно их запас пополнять.

— Сделаем в ближайшее время. Ну а пару-тройку бойцов, наиболее себя проявивших, — Агейченков снова посмотрел на Вощагина, — отправим в отпуск. Лимит это нам пока позволяет.

Отпустив Вощагина, Агейченков остался вдвоем с Ерковым.

— Ну и что ты теперь скажешь, Семен Яковлевич? Оправдались наши надежды или нет? — спросил не без иронии, заранее, видимо, уверенный в положительном ответе.

— В данном случае, да, — ответил начальник штаба без особого восторга.

Радостного оптимизма командира он не разделял, как и вообще его навязчивую идею о ночных поисках десантно-штурмовых групп. Не знаешь, куда идешь и к каким результатам это приведет. Тут удача может повернуться к тебе и спиной, а может и боком выйти. На большой процент результативности надежды мало. Да, тщательная разведка и полученные агентурные сведения о намерениях врага — вещь, конечно, хорошая и может, разумеется, кое-что дать для успешного ночного поиска. Но даже в этом случае полной гарантии нет. Кто поручится, что боевики не изменят своего маршрута уже в пути. И пройдут они тогда под носом у ДШМГ, посланной в слепой поиск.

Свои колкие мысли Ерков и не думал ни от кого скрывать, тем более от командира. Он был человек прямой, любил резать правду-матку в глаза. Недаром Агейченков, смеясь говорил ему: «О тебя, Семен Яковлевич, можно уколоться». Он, конечно, не имел в виду внешность начштаба, хотя Ерков был и по облику каким-то шероховатым, колючим. Когда он снимал фуражку, то жесткие седые волосы слишком топорщились у него на голове. Зная об этом, Ерков редко ходил без головного убора. Он нахлобучивал его на лоб так крепко, словно набивал обруч на бочку с солеными огурцами, и никогда не придерживал рукой, даже подходя совсем близко к вертолету с работающими лопастями. Из-под резко надвинутого на лоб козырька поглядывали темные и совсем недоброжелательные глаза, обнесенные сверху сросшейся дугой бровей, похожих на размах птичьих крыльев. Нос тоже был большой, острый, как и скулы, выпирающие на впалых щеках, и только подбородок, мягкий, округлый, двойной смягчал общее суровое выражение лица.

Острота и резкость Еркова особенно проявлялись в его суждениях. Все, что он думал, начальник штаба высказывал без утайки, не заботясь о том, какое это произведет впечатление на окружающих.

— И что ты предлагаешь? — скептически спросил Агейченков, явно неудовлетворенный ответом начальника штаба. — Отказаться от так называемых слепых рейдов?

Ерков пожал плечами.

— Зачем уж так сразу рубить? Дело надо продолжить. Но не с тем размахом, что задуман, и с выводами повременить…

— Значит, учиться у противника ты не хочешь?

— Не лови меня на слове, Николай Иванович. Я против любого одностороннего увлечения. Ведь что, по сути, ты предлагаешь? Все старые методы охраны границы по боку, так? Давай вводить новые, современные. А ты не думаешь, что не все, придуманное нашими предшественниками, следует выбросить на свалку?

— Ты не перегибай палку, Семен Яковлевич, — насупился Агейченков. — Я же не предлагаю свалить на заставах все вышки наблюдения и наряды вслепую разбросать по границе.

— Ну, до этого еще не дошло, — усмехнулся Ерков. — Но, если хочешь, идет. Ты же выступаешь уже против минно-взрывных заграждений на наиболее вероятных путях следования боевиков?

— Если по правде, да! К чему тратить лишние силы и средства, если они не дадут ожидаемого эффекта? Ведь у боевиков есть приборы, заблаговременно определяющие такие заграждения, как и расположение наших постов. Они их преспокойно обходят. Не так ли?

— Согласен, такая аппаратура существует. Но у кого она? Только у главарей и лиц особо приближенных. Знаешь сколько она стоит? Простому «чеху» просто не по карману. Бандформироания — не регулярная армия и планового снабжения не имеют. Если кое-кто и обходит наши мины, то мелкие группы могут напороться.

Спор их на эту тему был не первый. И обычно ничем не кончался. В лучшем случае куцым компромиссом. Надо, дескать, использовать все методы — и новые, и старые. В сущности же, каждый оставался при своем мнении.

Ерков, конечно, сознавал: его взгляды на охрану границы в чем-то устарели. За тридцать лет службы нельзя не привыкнуть к сложившимся стереотипам. Но он не понимал, а может, и не хотел понять вот таких молодых, прытких, жаждущих поломать все старое, годами накопленное. Тогда, мол, все пойдет самым наилучшим образом, по-новому. А так не бывает. Ничто новое вдруг, на пустом месте, не рождается. Оно должно врастать в старое, опираться на достигнутый опыт. Только в этом случае новое будет иметь крепкую основу и действительно даст реальные положительные результаты.

Но доказать это, обосновать, несмотря на богатейший жизненный опыт, Ерков не умел, просто инстинктивно чувствовал собственную правоту. Наверное поэтому, и противился всем ультрасовременным новшествам, хотя знал, что многие его считали ярым консерватором.

— Давай на том и порешим, — после долгой паузы сказал начальнику Агейченков. — Ты, Семен Яковлевич, вместе с Вощагиным начнете обобщать опыт действовавших вслепую поисковых групп. Возможно, в чем-то ты и прав. Во всяком случае, нас не заставляют спешить.

Командир был отходчив. Ерков это знал и уважал за это Агейченкова. Тот никогда не пер напролом, считая себя, свое мнение непогрешимым. А прислушиваясь к совету других, вырабатывать по возможности комплексное мнение — качество неоценимое, особенно для руководителя.

— Примерно через пару недель представьте мне свои соображения, — продолжал командир. — Потом вместе подумаем, как и что докладывать в Ставрополь. Ермаш, впрочем, с выводами просил не торопиться. Так последуем же сему мудрому совету.

Время было уже позднее, и Ерков, попрощавшись с командиром, отправился к себе. Они с женой занимали маленькую палатку на самом краю плато, где располагались основные силы отряда. В десяти метрах позади был крутой обрыв — шло уже Аргунское ущелье. У Еркова нередко возникало опасение, что ветер посильнее (а они тут ураганные) снесет их утлый домик в пропасть. Но перебраться в другое, более безопасное, место он не хотел: тут было тихо, уютно, прямо из окна палатки открывалась великолепная панорама гор. Да и устанавливал он ее своими руками, знал, что несмотря на кажущуюся хрупкость, парусина намертво держится за землю вбитыми туда железными костылями. А в центре лагеря, куда ему предлагали перейти, было шумно, многолюдно, туда и сюда шныряли солдаты. Ни о каком мало-мальском интиме, спокойствии не могло быть и речи. Ерков же любил уединение и покой. Да и его Клава не терпела суеты. Выросшая в деревенской тишине, привыкшая к несуетной размеренной жизни села, она через всю их совместную жизнь пронесла это удивительное свойство действовать на мужа отрезвляюще, успокоительно. Как бы он ни был взволнован, сколько бы ни нервничал (а на службе всякое бывает), стоило Еркову прийти домой и сесть рядом с женой, как в душе его наступало умиротворение. Клава была незаметной, молчаливой женщиной, красотой не блистала, была даже чуть пышновата. Но такие ему нравились. Худышек он терпеть не мог. Выпив в кругу друзей, когда речь заходила об этом, неизменно говорил: «Что это за баба, у которой подержаться не за что?»

Главное качество жены, как считал Ерков, была надежность. Она была, словно скала, на которую можно всегда опереться. Куда бы ни бросала его судьба, в какую тьмутаракань ни загоняла, Клава всегда без малейшего слова упрека ехала за ним. Даже сюда, на самый опасный участок границы она сумела последовать за мужем. Как ей это удалось, он не допытывался. Но буквально через месяц с небольшим после его приезда она появилась в отряде, причем не в качестве жены начальника штаба, а заведующей солдатской столовой — на плечах ее были погоны прапорщика. Клавдия была отличной кулинаркой. В свое время окончила торговый техникум. Поэтому ее охотно взяли на службу, тем более, что она выразила желание ехать в Итум-Калинский отряд, куда особых добровольцев не было.

Ни острым умом, ни экстравагантными нарядами, ни тем более внешностью Клава не отличалась. На плоском, как блин, лице — нос-пуговкой, широкие скулы и тяжеловатый квадратный подбородок. Ее никак нельзя было отнести к гарнизонным красавицам, гарцующих друг перед другом на разного рода офицерских праздничных сборищах. Но Ерков, сам парень деревенский, как раз и был доволен этим. Он считал, что с женой ему очень повезло. У других пограничников семьи распадались, жены надолго уезжали к родителям и друзьям. А его Клава всегда была рядом. Ко всему прочему, она родила ему двух сыновей. И оба учатся в Бабушкинском училище: один на первом курсе, второй — на третьем.

Однако отдохнуть в тот поздний вечер, побыть с женой, как хотелось, Еркову не удалось. На пути к дому его прихватил полковник Метельский.

— А я тебя ищу, Сергей Яковлевич! — воскликнул он, увидев устало шагающего между палаток начальника штаба.

— Зачем столь поздно я вдруг понадобился? — недоумевающе спросил Ерков.

— Нам нужно срочно мотнуться в первую комендатуру.

— Зачем? — еще больше удивился Ерков.

— Там какого-то хмыря задержали с большой партией «зеленых». Надо его быстренько раскрутить по горячим следам.

В голосе Метельского послышались удовлетворенные нотки.

— А что же он сам? — недоверчиво протянул Ерков, зная, что командир в таких случаях предпочитает всегда действовать самостоятельно, никому не доверяя.

— Но должен ж его зам хоть что-то серьезное сделать, — обиженно бросил Метельский. — Не все же мне пустячками заниматься. Вот я и попросил.

Ерков все понял. Он уже заметил, что командир действительно как-то не то, чтобы не доверяет своему заму, просто не дает ему ответственных заданий, словно боится, что тот не справится, подведет. Он даже сказал как-то об этом Агейченкову.

— Парень, дескать, молодой, в бой рвется? — усмехнулся командир. — Из молодых, да ранний. Отличиться хочет. Авось цацачку на грудь какую-нибудь повесят.

— А ты что, против? — спросил его Ерков напрямик.

Агейченков покосился на него хитровато.

— Доверяя — проверяй.

— Ну, это ты зря! — поморщился Ерков. — Птица в полете крылья расправляет.

— Вот именно, — подхватил Агейченков. — Только надежны ли те крылья? Вот в чем вопрос…

— Ты что, в него не веришь? — без обиняков задал вопрос Ерков, не любивший ходить вокруг да около.

Агейченков посерьезнел.

— Если честно, Семен Яковлевич, не люблю шаркунов, а Метельский из таких. Он, по существу, впервые на такой самостоятельной работе. До того, как говорится, пороху не нюхал. И прежде, чем в полет его выпускать, хочу крепость крыльев проверить…

«Значит, решил-таки командир начать проверку, — подумал Ерков, окидывая массивную фигуру Метельского испытывающим взором. — Выдержит ли?»

— Ну а я-то тебе зачем понадобился, Максим Юрьевич? — спросил он.

— Но у вас же такой богатый опыт…

Ерков его понял: решил зам все-таки подстраховаться. Значит, понимает, что реальное дело ему поручено. И это хорошо, грех не помочь.

— Подожди, — сказал, — жену только предупрежу, чтобы не беспокоилась, и поедем.

Гокошвили ждал их у шлагбаума.

— Молчит, понимаешь! — возмущенно воскликнул комендант. — Я и так спрашивал, и этак. По-хорошему просил! Зачем молчит?

— А может, он нашего языка не знает? — высказал предположение Ерков.

— Почему не знает? «Руки вверх! Стрелять будем…» — команду ему давал, сразу обе дружно подымал и кричал: — «Не стреляй!»

— И где вы его задержали? — поинтересовался Метельский.

— В Кривой балке. Наряд шел тихо-тихо. Я так ходить велел. А он, понимаешь, как чертик из-под земли выскочил. Совсем не знаем откуда!

— И сколько же при нем валюты?

— Много-много. Вещмешок целый. Считаем!

В штабной палатке было светло и жарко. Горели в полный накал две большие лампочки. Железная печурка в углу была раскалена докрасна. Пламя в ней гудело, как разбуженный улей.

В другом углу под охраной двух конвоиров сидел худой, как палка, невзрачного вида тип в неряшливой брезентовой куртке с капюшоном. Лицо его было смуглое, с черной бородой и такими же смолистыми усами. Волосы, тоже цвета блестящего антрацита, лохматыми кудрями падали на низкий, будто придавленный лоб. На вид ему было дет тридцать, не больше. Огромные угольные глаза блестели и слезились, точно их обильно смазали вазелином. А белая пленка, покрывавшая зрачки и делавшая их бессмысленными, свидетельствовали о том, что человек этот, по всей видимости, находился «под кайфом». Ерков видел немало таких «ходоков» и знал, что во время перехода через границу они, чтобы облегчить себе поклажу, питаются только «сникерсами» и наркотиками — это весь их рацион.

— Сейчас он у нас заговорит! — грозно сказал Метельский, садясь против задержанного. — А то мы его быстро в расход пустим.

Фраза была явно рассчитана на то, что задержанный напугается и начнет давать показания. Еркову стало смешно: боевикам давно известно, что пограничники нарушителей не расстреливают и пыток к ним не применяют.

— Как зовут? — спросил Метельский.

Вместо задержанного ответил один из конвоиров.

— Ахметом его кличут, татуировка на руке есть. Сам он и слова не сказал.

— У нас скажет! — заявил все так же грозно Метельский. — Найдем способ развязать язык!

Задержанный метнул в него ненавидящий взгляд, но опять промолчал. Только переменил позу. Ерков понял, что сегодня, когда этот парень еще под кайфом, от него ничего не добьешься.

— Брось, Максим Юрьевич, — сказал он Метельскому. — Видишь: он наркотиков наглотался. Ничего не слышит.

— С чем же мы в отряд вернемся? — раздраженно сказал Метельский.

Ерков посмотрел на него с сожалением. Метельскому нужен был немедленный результат. Он затем и напросился на эту поездку, чтобы добыть его. Но так не бывает. Нужны весомые улики, — только тогда бандит заговорит, да и то не сразу. Так что работа с этим человеком предстоит кропотливая и длительная.

— Что будем делать? — не выдержав затянувшегося молчания, спросил Метельский.

— А ничего, — зевнул Ерков. — Время позднее, пора и на отдых желанный. У тебя найдется пара свободных коек, Арсен Зурабович? — повернулся он к коменданту.

— Но нам же нужно в отряд? — сказал Метельский с недоумением. — Агейченков ждет доклада.

— Командир давно уже спит. Час ночи ведь. А доклад он будет ждать завтра утром. После обследования нами Кривой балки. Надо искать, откуда этот человек, — Ерков кивнул на задержанного, — вынырнул. Это единственная ниточка, за которую мы можем ухватиться. Так что спать! Подъем с рассветом.

Глава 7

Кривой балкой пограничники называли узкое извилистое ущелье, словно трещина, вспоровшее горы. По нему бежал весело журчащий ручеек, впадавший в Аргун. Он был настолько узок, что его можно запросто, как говорили солдаты, переплюнуть. Летом, когда на вершинах прекращалось таяние снегов, он иногда иссякал, и в траве проглядывала лишь полоска воды, которую не всегда можно и заметить.

Пограничники знали, что по Кривой балке проходила когда-то одна из контрабандистских троп. Даймагулов даже обследовал это место на предмет постановки здесь инженерных заграждений. Но ущелье было таким узким и просматриваемым сверху, что этого решили не делать. Достаточно было поставить там пост, чтобы вести наблюдение за Кривой балкой.

Когда днем обескураженные Ерков и Метельский вернулись в отряд, тщательно обследовав с утра Кривую балку и ничего там не найдя, Агейченков хмуро сказал Даймагулову:

— Сгоняй-ка ты туда, Николай Иванович, глянь своим придирчивым инженерным оком. Не мог же нарушитель пройти незамеченным мимо выставленного поста.

— Да, по воздуху боевики пока что не летают, — согласился с ним Даймагулов.

— Вот и отправляйся на первую комендатуру сейчас же, — распорядился Агейченков.

— Есть! — козырнул Даймагулов. — Только я прежде заскочу на Воронежский мост… Посмотрю, как там идут дела.

Он-таки настоял на восстановлении этой капитальной переправы через Аргун. И работы там начались внеплановые. Для этого Даймагулов везде, где только мог, отрывал необходимые материалы, нередко даже в ущерб строительству других важнейших объектов. Агейченков, разумеется, знал об этом, но закрывал глаза, понимая, что чем раньше будет готов мост, тем больше усилится приток нужных грузов в отряд.

— Вечно ты с этим Воронежским мостом носишься, как с писаной торбой, — насупился Агейченков.

— Но там сегодня настил начинают класть, — еще раз попытался убедить командира инженер. — Боюсь, как бы без меня не напортачили.

— Выходит, своим подчиненным не доверяешь? — спросил Агейченков с кривой усмешкой.

— Ну, почему… — растерялся Даймагулов. — Они — люди знающие, но свой глаз вернее.

— Перестраховываешься, значит?

В голосе командира прозвучали язвительные нотки.

— Да как сказать…

— А вот так и скажи! Не доверяю, мол.

— Ну, зачем ты так? — с укором протянул Даймагулов.

— Хватит болтовни! — оборвал его командир. — Я, кажется, сказал, что тебе надо делать, и без промедления. Так что вперед — аллюр три креста!

Даймагулову ничего не оставалось, как сказать «слушаюсь», и сесть в свою машину.

— Давай в первую комендатуру, — отводя глаза, чтобы не встретиться с удивленным взглядом водителя, приказал он солдату, ждавшему от него совсем других слов: Даймагулов уже сказал шоферу, что они едут к Воронежскому мосту, а тот был приучен к тому, что инженер не меняет своих решений.

Даймагулов с горечью должен был констатировать, что предчувствие не обмануло его. С недавних пор он стал замечать, что отношения командира к нему стало портиться. Прежде оно было таким дружески-откровенным, — душа радовалась. И вдруг… Даймагулов заметил это не сразу. Да и началось это как-то исподволь… Однажды командир оборвал его на полуслове, и довольно резко, что прежде никогда не делал. Он подумал, что Агейченков не в духе, чем-то расстроен, и не придал этому значения. Но когда это случилось во второй раз, Даймагулов сказал Агейченкову: «Ты что, Николай Иванович, не с той ноги встал?» Тот отшутился: со всяким бывает, но взгляд у него остался отчужденным, чего Даймагулов не мог не заметить.

Дальше — больше. На одном из совещаний работников штаба Агейченков сделал Даймагулову резкое замечание за медлительность строительства казармы третьей заставы. Обычно он если и упрекал кое в чем своего зама, то делал с глазу на глаз и в более мягкой форме. Даймагулов в душе обиделся, тем более, что командир знал, почему задерживается строительство: заготовка природного камня для возведения стен казармы шла с большим трудом, приходилось почти все время применять взрывчатку.

Даймагулов терялся в догадках. Что могло случиться? Он не мог взять в толк, почему так переменился к нему командир, словно между ними пробежала черная кошка. Секрет открылся внезапно и оказался настолько банален, что Даймагулов ни за что бы не поверил, расскажи ему об этом кто-нибудь посторонний.

Дело в том, что с появлением в лагере Тамары Федоровны, его, как магнит, притягивала палатка санчасти, где обитали приехавшие врачи. Он находил десятки предлогов, чтобы побывать там и хоть одним глазком взглянуть на свою богиню. Она всегда встречала его очень доброжелательно, с удовольствием принимала цветы, которые он сам собирал для нее на стрельбище. Там их было особенно много. А когда однажды Даймагулов привез ей букет эдельвейсов, с трудом добытых им высоко в горах, она пришла в такой восторг, что поцеловала его, воскликнув: «Какая прелесть! Где вы достали такую красотищу, Николай Николаевич?» И эту сцену все медики, конечно, наблюдали, после чего по городку пошли разные слухи.

На другой день вечером к нему в блиндаж завалился Рундуков. Они были в очень хороших отношениях. Даймагулов пообещал комиссару построить такой же блиндаж, какой был у него самого: глубокий, удобный, теплый.

— Послушай, Николай Николаевич, в отряде ходят упорные слухи, что ты успешно ухаживаешь за доктором Квантарашвили, — сказал Рундуков без всяких предисловий. Он не любил обходных путей, предпочитал всегда идти прямиком.

— А разве это запрещено? — засмеялся инженер. — Тем более, что Тамара Федоровна спасла мне жизнь, и я ей по гроб обязан. А женщина она, согласись, обворожительная. К тому же свободная. Какие же здесь могут быть преграды? Я, например, тоже холостой.

— Послушай доброго совета, дружище, — с грустинкой проговорил Рундуков, — Брось ты это дело! Ну, мало ли баб на свете красивых? Не сошелся на докторше свет клином.

— Не понимаю тебя, — потряс головой Даймагулов. — Кого это беспокоит? Ну, влюбился один человек в другого. И что?

— Всех! — отрезал Рундуков. — Всех тревожит! Ты что, не знаешь, что ли?

— А что я должен знать, скажи, пожалуйста!

— То, что Тамара Федоровна была женой полковника Агейченкова.

У Даймагулова перехватило дыхание — не смог даже поверить сразу в то, что услышал. Он, конечно, предполагал, что у такой волшебной женщины было прошлое: она же не девочка. Но чтобы Тамара, его богиня, принадлежала когда-то Агейченкову… Так не бывает. Это какой-то нонсенс! В мире тысячи семейных пар, но чтоб хоть одна, разбившись о быт, оказалась опять вместе на таком пятачке?!

Вороша волосы, Даймагулов прошелся по блиндажу и остановился перед Рундуковым. Тот смотрел на него сочувственно: жизнь, мол, и не такие фортели выкидывает.

— Ну и что? — неожиданно вырвалось у Даймагулова. — Было и быльем поросло! Теперь Тамара Федоровна вольная женщина и вправе выбирать! Кто ей может запретить другого мужика полюбить? Верно?

— Все правильно, дорогой мой, — вздохнул Рундуков. — В принципе каждый человек волен делать все, что захочет. Но мы, пограничники, живем в таком узком, замкнутом мирке… У нас и мораль особая. Малейший нюанс играет роль, да еще какую!

— Не вижу связи! — загорячился Даймагулов.

— Да ты подумай хорошенько, Николай Николаевич. Тамара Федоровна зря что ли сюда приехала? Неужели ты настолько наивен, что полагаешь, будто она к тебе заявилась.

— Таких иллюзий у меня нет.

— И правильно. К нему… к нему, родному, ее душа устремилась, поверь мне. Весь отряд с замиранием сердца смотрит, как идет их объяснение. Неужели ты ничего не видишь? Нужно слепому совсем быть. Идет у них сближение. А тут ты, влюбленный антропос, встал на пути. Может, Николая Ивановича еще на дуэль вызовешь? По старому офицерскому обычаю.

Этот разговор расставил все на свои места, а может, еще больше запутал. Понятно Даймагулову стало только одно: причиной ухудшения их взаимоотношений с командиром были ухаживания инженера за бывшей женой Агейченкова. И если он также имел на нее виды, то неизбежно должен был ревновать к сопернику. Но что мог сделать сам Даймагулов? Уйти в сторону, предоставить Агейченкову вновь соединиться со своей женой. Но это только, если она сама того хочет. А если нет? Чужая душа — потемки, говорят в народе не зря. И что делать со своими чувствами? Ведь он же обожает свою богиню. А любовь не подвластна разуму, ей не прикажешь: умри и больше не появляйся…

Всю дорогу до первой комендатуры Даймагулов думал о том, что произошло с ним. Он был в смятении и просто не знал, как поступить, что предпринять, чтобы разрубить этот гордиев узел. А что его придется разрубать, он был уверен. Дальше так оставаться не могло. Надо было на что-то решаться. Выхода пока он не видел.

Предупрежденный по телефону о приезде инженера Гокошвили встретил Даймагулова прямо на дороге.

— Думаю вы, Николай Николаевич, сразу в Кривую балку поедете, — сказал он, козырнув. — Так я вам краткий путь показывать буду.

— Давай-ка лучше, Арсен Зурабович, сперва на задержанного глянем.

— Так его сейчас увезут в отряд. Полковник Агейченков приказал доставить в штаб. Вертолет скоро будет. Улагай звонок давал. Лично допросить намерен.

— Тем более мне на него надо посмотреть.

— Там и глядеть-то не на что, товарищ полковник. Плюгавенький такой сморчок.

— Так и не заговорил?

— Никак нет. Сколько ни пытались — молчит, словно воды в рот набрал.

— Ну, ладно, покажи мне его все-таки.

Они пошли в крайнюю палатку, где в отдельном отсеке содержался под стражей задержанный. При появлении офицеров он затравленно обернулся. Взгляд темно-маслянистых глаз обжег вошедших. Трудно было даже сказать, чего в нем больше: вражды, ненависти или презрения.

— Видите, как смотрит, волчонок? — заявил Гокошвили. — Зубами бы глотки нам перегрызать стал, если б смог.

— Хорошую школу прошел. Исламисты умеют готовить молодежь.

Вид у нарушителя был действительно неказистый. Худой, помятый, он сидел на топчане боком. И несло от него какой-то тухлятиной и почему-то бензином.

— Вы его что в бочку с горючкой окунали? — поморщился Даймагулов, не любивший резких неприятных запахов.

— Это от его куртки так воняет, Николай Николаевич, — пояснил Гокошвили. — Я еще вчера внимание обратил.

Комендант взял скатанную трубочкой куртку, лежащую на топчане, и протянул инженеру.

— Вот понюхайте.

— Избавь, пожалуйста, меня от этого сомнительного удовольствия, Арсен Зурабович, — нахмурился Даймагулов. — Я и так чую. Отправляй задержанного и поехали в Кривую балку.

Туман, клубящийся над дорогой, постепенно рассеивался. Прояснились далекие контуры гор, ярче зазеленели лесные полосы, сбегающие по склонам. И там, где еще лежала утренняя роса, они вспыхивали серебристыми бликами; словно кто-то играл по «зеленке» зеркальцем, выписывая замысловатые узоры.

До входа в Кривую балку машина домчала пограничников за несколько минут. Дальше дело, естественно, замедлилось. Пришлось топать ножками. И они даже не пошли, а поползли, как улитки. Балка подымалась вверх довольно круто и была усеяна многочисленными камнями с острыми гранями, величиной где с кулак, а где и на астраханский арбуз потянет. Оступиться или споткнуться означало не только порвать комбинезоны или даже крепкие армейские ботинки, но и крепко пораниться, что и случилось с одним из солдат — он разодрал себе руку от кисти до локтя. Гокошвили прихватил с собой из резервной заставы двух саперов с миноискателями: мало ли какая дрянь могла встретиться на пути. Оба бойца шли впереди, проверяя, нет ли «сюрпризов» на тропе. Инженер и комендант двигались следом, осматривая по пути каждую расщелину в скалах. Их было много, маленьких и побольше. Нельзя было пропустить ни одну. В одной из небольших пещер они нашли подстилку из сухой травы и пустую пачку иностранных сигарет.

— Вот тут наш подопечный отсиживался днем. — сказал Гокошвили. — Шел-то он ночью наверняка. Светлое время отсыпался.

— Это необязательно его место, — возразил Даймагулов. — Лежанка-то по ширине, видишь, рассчитана на двоих, а он был один. Да и запаха противного, что исходит от боевика, нет.

— Выветрился уже. Сутки прошли.

— Ветра тут нет. Воздух застоявшийся. Так что, вряд ли улетучился бы за это время ароматик, что от него исходит, — задумчиво покачал головой Даймагулов.

Запах почему-то не давал ему покоя. Он уже несколько раз мысленно возвращался к этому обстоятельству. Где нарушитель мог так пропитаться бензином? В горах добычи «черного золота» нет, подпольных нефтяных заводов не существует. Откуда же мог появиться специфический запах? Ответа он не находил.

Солнце уже высоко поднялось по вершинам гор. Тени от скал и деревьев укоротились и стали бледными. А пограничники все шли и шли по Кривой балке, ничего не находя.

— Вчера тоже так было, — сказал Гокошвили инженеру, когда они после полудня сделали небольшой привал, чтобы передохнуть. — Начштаба и Метельский тут все облазили, и саперы с ними тоже были.

— Но не под землей же он через границу прошел, — ворчливо заметил Даймагулов, а сам вдруг подумал: «А почему бы и нет? Вдруг существует какая-то система пещер, соединенных между собой?»

Он тут же отверг эту мысль. Перед ним была не какая-то вшивая горка, а Главный Кавказский хребет. И прорыть под ним подземный ход? Нет-нет, чушь собачья…

— Может, поверху летал? — с юморком заметил Гокошвили. — На воздушном шаре, например. Вчера полковник Ерков такую мысль высказал.

— Где ж тогда сам аппарат?

Комендант развел руками.

— Вот и я точно так же говорил. Нет, он горной тропой прошел, точно. Найти ее надо.

После обеда они все-таки отыскали лежбище своего нарушителя. В том, что оно принадлежит именно ему, сомнений не было. Во-первых, в расщелине было оборудовано только одно спальное место. И во-вторых, что самое главное, здесь стоял все тот же «аромат» тухлятины и бензина.

— Наверное, он шофером на дерьмовозе был, — буркнул насупившийся Гокошвили.

— Или на бензозаправке работал, — высказал предположение один из саперов.

Возможно, что и так, мысленно согласился Даймагулов. Иного более или менее реального объяснения сему факту не было. Вслух же он сказал:

— Гадаем на кофейной гуще. Кто еще что предложит?

А сам подумал: кто пошлет связником через границу водителя или заправщика с бензоколонки? Тем более, если это опытный кадр, которого не так-то просто подготовить. А судя по стойкости запаха, их подопечный мог быть, вероятнее всего, таким. В распоряжении командиров бандформирований было много простых боевиков, которых можно использовать, как угодно. Что-то здесь не сходилось. А вот что именно, оставалось загадкой.

Солнце уже уткнуло свой раскаленный диск в зубатые вершины гор, когда пограничники дошли до конца Кривой балки. Ничего подозрительного, что привлекло бы их внимание, они больше не обнаружили.

— Практически тот же результат, что и вчера, — огорченно констатировал Гокошвили. — Ноль без палочки.

— Ошибаешься, Арсен Зурабович, — усмехнулся Даймагулов. — Мы как-никак нашли места дневок боевиков, и одно из них, несомненно, принадлежит нашему подопечному.

— Ну и что? — уныло протянул комендант. — Это же нам ничего не дает, понимаешь.

— Как сказать, — загадочно изрек инженер, — даже самая замысловатая шарада непременно имеет разгадку. Следует только найти ее.

Гокошвили пожал плечами, сказал горячо:

— Но есть же, понимаешь, вещи неразрешимые! Как те египетские пирамиды. Каким способом их строили? Не знаем. Машин нужных не было! А руками… Даже если много-много лет — нет веры.

— Придет время, и это будет познано, дорогой Арсен Зурабович. Раскололи же теорему Ферма, а считалось, что она не имеет решения, — убеждающе сказал инженер. — Думать надо. Понял? — спросил с нажимом.

Гокошвили поглядел на него недоверчиво-вопросительно. Неужели зам командира отряда действительно так думает? Разве мало было у них на границе случаев, когда они не разгадывали уловок врага? Особенно в Чечне, где противник действует с изощренным коварством. Война может преподнести любые сюрпризы. Но наткнувшись на твердый, уверенный взгляд Даймагулова, он все же козырнул:

— Так точно, товарищ полковник! — И помолчав, с еле уловимой иронией добавил: — Как говорят мои солдаты: будем мозгами шевелить.

— Вот так-то лучше, — засмеялся Даймагулов. — «Не могу знать» только Митрофанушка твердил. Потому как лень ему было думать. Знаешь такой персонаж в русской литературе?

— Обижаете, Николай Николаевич, у нас в школе «Недоросля» проходили.

— Ну, то-то же! — хлопнул его по плечу Даймагулов. — Значит, голову в руки — и аллюр три креста, как говорит наш командир.

Дальше шли молча. Каждый думал о своем. Упоминание ими Агейченкова снова вернуло Даймагулова к тяжким мыслям об их взаимоотношениях. Сойтись лбами на узенькой дорожке с другом, шедшим рядом с тобой в огонь, готовым подставить плечо в любой критической ситуации… Казалось, эти отношения, зовущиеся боевым братством, сложились навек. Их уже не разорвать, и вот на тебе! Стала между ними женщина…

Возвращались с той же осторожностью. От проложенного маршрута не отклонялись ни на шаг. Оружие держали наготове, народ-то был обстрелянный. Люди знали, что в Чечне можно ожидать сюрприза в любую минуту.

В Кривой балке стояла звенящая тишина, не нарушаемая даже шелестом листвы на деревьях. Ветер, всегда несущийся с дикой скоростью, будто устал и взял длинную паузу. Молчание окружающих позволяло Даймагулову снова и снова возвращаться к своей горькой думе. Как разминуться на узкой тропе, когда никто не хочет уступить? А это он остро почувствовал во время одного из разговоров с командиром. Тот бросил на него откровенно-неприязненный взгляд и загадочно сказал: «Не надо лишних слов, Николай Николаевич. Мы всегда с тобой хорошо понимали друг друга. Время само рассудит нас».

Что можно было возразить на столь глубокомысленно-банальную тираду? Что я, мол, не дурак и кое-что соображаю. Ну а сам ничего с собой поделать не могу? Что тогда?

Даймагулов поморщился. Какая-то слякоть, а не здравые рассуждения. Есть же у него, наконец, твердость, воля, мужское самолюбие? Возьми себя в руки, прояви мужество, уйди с дороги ради друга. Так, кажется, поется в известной песне.

Но от этого предложения на душе становилось горько; мир тускнел буквально на глазах. Приняв такое безоговорочное решение, нужно было обречь себя на тягостное одиночество, которое и так уже обрыдло. Потому что другой такой богини ему не встретить… В этом он был твердо уверен.

Ему вдруг вспомнилось ее милое лицо с ямочками на смуглых нежных щеках, сомкнутые брови вразлет, волнистые черные волосы… Не подорвись он на радиоуправляемом фугасе, не попал бы в госпиталь и ничего бы этого не увидел. Просто не ведал бы, что живет на свете волшебная женщина. И все было б тогда в порядке, шло своим чередом. Никаких тебе переживаний и мучений — благодать!

Проклятый «сюрприз», заложенный каким-нибудь сопливым мальчишкой четырнадцати-пятнадцати лет… Даймагулов встречал таких — и немало. Попадая в плен или получив ранение, они плакали и кричали: «Мама!» И хотя их было жалко, для них уже не оставалось обратного хода. Раз ты взял в руки оружие и пошел в бой, значит, к тебе применимы все суровые законы военного времени. А сколько их погибало — молодых, ровным счетом ничего не испытавших в жизни… Но так их воспитывали. Парни ж ничему больше не обучены, только военному делу, да и то познают его больше на практике. И одно это — уже преступление перед собственным народом, ведь агрессивные бородатые дяди прекрасно сознают, что они губят цвет нации…

Пограничники вышли на дорогу, где их уже поджидали машины. Уазик Даймагулова стоял чуть сзади. Гокошвили пошел проводить его туда.

— Ну, как, Арсен Зурабович, обдумаем мои соображения? — с улыбкой спросил инженер на прощание. — Может, появились какие-нибудь конструктивные идеи?

— Нет, Николай Николаевич, ничего в голову не лезет, — признался тот обескураженно. — Непонятно, как мог этот тип границу проскочить? Там же у нас пост, понимаешь. И днем смотрят и в темное время — приборы ночного видения работают. Я беседовал с солдатами из наряда той ночи. Не заметили, говорят, ничего подозрительного, понимаешь. Значит, есть какая-то ходка скрытая. Но какая, убей бог не знаю!

В словах коменданта был какой-то резон, и Даймагулов сказал ему об этом.

— И все-таки разгадка должна быть, — заявил он. — И лежит она, поверь моему опыту, на поверхности.

Они сердечно попрощались. Комендант выделил трех солдат для сопровождения инженера и ушел к своей машине. Даймагулов постоял еще некоторое время, глядя ему вслед, и опять подумал, что есть какая-то скрытая ходка в горах, раз контрабандисты из Грузии наводняют их район. Надо искать. Все тайное становиться в конце концов явным.

Когда он опустился на свое сиденье, шофер осторожно спросил:

— Нашли что-нибудь, товарищ полковник?

Даймагулов скупо улыбнулся.

— К сожалению, дорогой, результаты нашей поездки слишком скромны, чтобы можно было ответить на твой вопрос положительно. Но кое-какие соображения появились. И это уже неплохо. А теперь жми в отряд.

Глава 8

День выдался хмурый и ветреный. По небу плыли низкие давящие облака, задевавшие за вершины гор и как бы срезавшие их. Скалистые пики становились будто обезглавленными. Заставы, расположенные на высоте двух с половиной-трех тысяч метров над уровнем моря, иногда просто парили над облаками. Погода на их территории тогда резко отличалась от той, что была в районе комендатуры. Здесь могла стоять холодная изморозь, а там было солнечно. Гокошвили не раз наблюдал такую картину, когда ездил в подчиненные ему заставы. Вот и сейчас, направляясь в первую, на самый левый фланг охраняемого участка, он надеялся пробиться сквозь темное облако и встретиться с хорошей погодой.

До конца пути оставалось не более полутора километров, когда машина коменданта врезалась в низкую тучу, моросившую мелким-мелким дождичком. Видимость сразу упала до трех-пяти метров, дальше стояло сплошное бело-серое молоко.

— Сбавь обороты, — досадливо сказал водителю Арсен Зурабович, — на тот свет, понимаешь, успеешь.

Солдат посмотрел на него удивленно: комендант любил быструю езду и редко приказывал снизить скорость. Однако послушно выполнил распоряжения офицера. Лицо майора все время хмурилось. Видно, он был в плохом настроении. Шофер ездил с Гокошвили уже второй год и знал, что в такие минуты надо сразу же реагировать на команду, не то запросто исхлопочешь наряд вне очереди. Комендант был человеком горячим, вспыльчивым. И хотя ни злым нравом, ни вредностью не отличался и взысканиями не разбрасывался, но под горячую руку мог за непослушание всыпать основательно.

Гокошвили был действительно расстроен. Но конечно же не плохой погодой — она у них частый гость, а только что прослушанными последними известиями. Конкретно — выступлением своего именитого земляка Шеварднадзе. Он всегда раньше относился к нему с большим пиететом, считал умным, дальновидным политиком. Когда Эдуард Амвросиевич пришел в Грузии к власти, Гокошвили от души порадовался. Думал: «Вот кто наведет в стране порядок». Как же он ошибся! Многое, очень многое на родной земле пошло с тех пор далеко не так, как хотелось бы. Родственники писали Гокошвили, да он и сам видел во время отпуска, что жить народу стало значительно хуже. Оскудела земля, в упадок пришла промышленность, испортились отношения с Россией. Мало того что Шеварнадзе чуть ли не взашей выгоняет русскую армию из Грузии, требует убрать миротворцев-десантников из Абхазии, стремится вступить в НАТО, так он еще приютил у себя чеченских боевиков. Уж кому, как не им, пограничникам Итум-Калинского отряда, не знать, как вольготно расположились в Панкисском ущелье банды. Их «посланцы» беспрерывно ставят «сюрпризы» на их дорогах, любым способом пытаются прокрасться, пробиться в Чечню через границу. А необходимого оружия и снаряжения у них хватает.

Один из друзей Гокошвили, прежде служивший в Грузинской таможне и изгнанный оттуда за отказ подчиниться не закону, а неоправданному приказу, рассказывал ему такие вещи, от которых, как говорят русские, уши вянут.

— Я сам видел, собственными глазами! — сразу предупредил он. — Клянусь жизнью собственной мамы! Вот ты интересуешься, кто снабжает боевиков?

— И ты знаешь ответ? — иронически спросил Гокошвили, чтобы подзадорить приятеля. Тот тоже был человеком импульсивным, нервным и вспыхнул, как порох.

— Обижаешь, Арсен! Да у нас в таможне каждому все известно!

— Ну а конкретно?

— Есть такая экстремистская организация, которую мы называем «мировое зло». Туда входят представители всех арабских стран и некоторых исламских. Она очень богатенькая и заинтересована в поддержке нестабильности на юге России. Цель — ослабить страну, вбить клин между нею и мусульманским миром. Здесь такие денежки текут, закачаешься! Вот откуда идет помощь боевикам.

— А как же она попадает в то же Панкисское ущелье? Ведь это же территория суверенного государства. Нужно пройти досмотр, заплатить пошлину…

— Фу! Никаких тебе проверок. Делается так. Машины с оружием, взрывчаткой и прочей гадостью выезжают из Турции через посты «Вале» и «Серпи». Естественно, без проверки. Без задержки следуют в таможенный пункт в Лике близ Тбилиси. Там на них, опять-таки без всякого досмотра, навешивают специальные пломбы, которые никто… понимаешь, никто не имеет права вскрывать: ни милиция, ни спецназ, ни внутренние войска. Груз спокойно попадает по назначению. И заметь, ежедневно так проходят не один-два большегрузных автомобиля, а десять — пятнадцать!

Гокошвили, конечно, кое-что слышал о том, что рассказывал приятель, но никогда не думал, что это превращено в систему и делается в таких больших размерах.

Вот почему сегодня заявление Шеварнадзе по радио еще более возмутило его. Грузинский президент практически объявил нашу армию агрессором, бомбившим с самолетов под покровом темноты не лагеря боевиков, а мирные селения в Панкисском ущелье, и пригрозил принять ответные соответствующие меры. Он отказался провести совместно с русскими военными операцию по уничтожению банды Гелаева. Мы-де сами справимся! Черта с два они это сделают! Гокошвили был уверен, что ни сил, ни решительности там не хватает. Уж он-то знает положение в грузинских вооруженных силах. В лучшем случае боевиков будут не уничтожать, а выдавливать из Панкисского ущелья. А они куда попрут? Конечно, сюда, на них. Значит, будет весело. Надо готовиться к серьезным боям. А они, к сожалению, не бывают без потерь.

Гокошвили припомнилась Аргунская операция. Тогда он был еще капитаном и командовал одной из десантно-штурмовых групп, высаживаемой в район Мишихи. Там как раз проходит дорога в Грузию. Надо было преградить путь боевикам. Однако неожиданность нашего удара настолько ошеломила их, что о серьезном напоре речи уже не шло. Они пытались пару раз атаковать заслон, но, понеся потери, отошли. У Гокошвили были ранены лишь два бойца. Разгромленные террористы в основном уходили группками или обратно в Чечню, или в Грузию по тайным горным тропам, известным только местным проводникам…

Машина вынырнула из облака так же внезапно, как и вошла в него. В глаза брызнуло яркое солнце. Арсен Зурабович даже на секунду прикрыл их, не выдержав ослепительного сияния дневного светила, уже довольно высоко поднявшегося над горами. Когда он снова посмотрел вперед, перед ним, как на ладони, открылся великолепный пейзаж. Дикие изломанные скалы круто взбегали вверх по обеим сторонам долины. Местами они были покрыты мелким ветвистым кустарником, казалось, чудом державшимся на такой крутизне. Впереди, извиваясь в тесных каменных берегах, сверкая и переливаясь, тек Аргун, сердито пенясь в многочисленных водоворотах между огромных камней, утыкавших его дно. Громкое недовольное ворчание загнанной скалами воды слышалось даже сквозь гул двигателя.

Там, где дорога обрывалась и нужно было дальше — до самой заставы — шагать пешком, майора Гокошвили уже ждал капитан Найденыш. Видно, ему уже сообщили по рации о приезде коменданта.

Гокошвили знал Найденыша давно, еще молоденьким лейтенантом, у которого, как говорят русские, молоко на губах не обсохло. Познакомились они при довольно странных, если не сказать трагических для личной жизни Арсена обстоятельствах. Гокошвили был тогда начальником заставы на советско-турецкой границе. И надо ж было такому случиться, что из офицеров он остался «на хозяйстве» один: кто-то уехал на учебу, другой заболел. А у Арсена подходил плановый отпуск. В Ереване его ждала Нинон, его дорогая невеста, с которой они намеревались пожениться и отправиться в свадебное путешествие. Даже путевки в шикарный санаторий были уже заготовлены. До строка, указанного в них, оставалось всего ничего. Но дни проходили за днями, а зам все не появлялся. Арсен нервничал. Оставалось меньше недели, и ему пришлось, в который уже раз, позвонить в округ кадровикам и с мольбой в голосе сказать: «Вы же меня без ножа режете!» Его заверили, что все будет в порядке, офицер прибудет буквально днями.

Когда осталось всего двое суток, Гокошвили потерял надежду. Он был по-прежнему на участке единственным офицером. Не оставишь же заставу на старшину — тот совсем недавно окончил школу прапорщиков. Проклиная все на свете и ежедневно звоня в Ереван, чтобы успокоить Нинон, Арсен продолжал нести службу. Граница есть граница. Здесь расхлябанность недопустима, малейшее послабление может обернуться большой бедой.

Было раннее утро. Небо, очистившись от облаков, поголубело, но солнце еще не высунулось из-за гор. Гокошвили только что вернулся с границы после проверки службы нарядов и намеревался завалиться спать. На душе было муторно. Будущее представлялось смутно и далеко не в розовых тонах. Отпуск его, можно сказать, накрылся медным тазом. А он знал, как капризна Нинон, сколько усилий ему стоило уломать ее выйти за него замуж. Если жених не приедет вовремя, возьмет и выкинет какой-нибудь фортель…

Арсен начал засыпать, когда у шлагбаума раздался резкий сигнал машины. Он еще подумал: «Кого это нелегкая принесла? Начальство в такую рань вряд ли заявится. Оно еще небось дрыхнет без задних ног…»

Выскочив на крыльцо, он увидел подъезжающий уазик. Передняя дверца открылась, и из машины выпрыгнул молоденький лейтенант в новенькой «с иголочки» форме, высокий и худой, как верстовой столб. Гокошвили сразу понял, что это и есть его новый зам. Ему прислали явно выпускника училища. Но все равно это было здорово!

Арсен чуть не воскликнул: где же ты раньше был, дорогой! Но суровый вид лейтенанта, евшего, как говорится, начальство глазами, сдержал его.

Молодой офицер, кинув руку к головному убору, отчеканил два шага и представился по всей форме:

— Товарищ капитан, лейтенант Найденыш прибыл в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы!

Гокошвили хотелось по-братски обнять своего юного помощника, сказать, что рад его приезду, потому как очень ждал его. Но официальный вид того не допускал никаких вольностей. Поэтому Арсен сделал соответствующее выражение лица, отдал честь и молча принял рапорт, ограничив неформальную часть коротким энергичным рукопожатием.

Следом за лейтенантом из машины выползла маленькая толстушка с очаровательной круглой мордашкой, усыпанной, как гриб-мухомор, желто-розовыми конопушками. «А это что за явление?» — не без замешательства подумал Гокошвили о юной особе, мысленно сразу окрестив ее Пуговицей. Но самое удивительное было, что на ней оказалось не партикулярное платье, а военная форма с погонами сержанта. Она тоже представилась официально: назначена, мол, на заставу связистом.

— Моя жена Анастасия Павловна, — немного смущенно прокомментировал лейтенант ломающимся баском.

— О да вы вдвоем приехали сразу! — обрадованно воскликнул Гокошвили, зная, как тяжело живется офицеру одному на далекой, оторванной от привычной цивилизации, заставе. — Это хорошо! Жилье для вас у нас есть. Специально домик выстроили для семей военнослужащих. Сейчас я вас, товарищ Найденов, сам туда провожу.

— Простите, товарищ капитан, — насупился молодой офицер. — Не Найденов, а Найденыш. Прошу не путать!

— Понял, — усмехнулся Гокошвили, окидывая «коломенскую версту» оценивающим взглядом. Лейтенант, как видно, был самолюбив и не без гонорка. Но это даже лучше, подумалось, чем если бы он оказался мямлей, боящейся слово сказать поперек начальству.

Арсен любил волевых людей, с характером, как говорят русские, не сахар. Он любил русские поговорки и старался их запоминать.

— Ну а по батюшке-то как? — спросил Гокошвили уже строже.

— Григорий Данилыч.

— Да какой же он Данилыч? — всплеснула руками Пуговица, и ее маленькая, усыпанная милыми веснушками курноска забавно сморщилась. — Брось ты, Гриша, эту официальщину. Нам же всем вместе служить на заставе! Тут не училище: «Так точно, никак нет…»

— Жена, наверно, права, Найденыш, — согласился с улыбкой Гокошвили. — Нам, понимаешь, в одном котелке действительно вариться. Так что давай в неформальной обстановка как-то попроще быть друг с другом. Я, Арсен Зурабович, ну а ты просто Григорием у меня будешь. Русские отчества как-то плохо, понимаешь, запоминаются.

— Раз вы хотите, не возражаю, — угрюмо согласился лейтенант. Видно, училищная муштра сидела в нем крепко.

Гокошвили снова отметил серьезность парня и порадовался. Такие обычно с большой ответственностью подходят к порученному делу. А это как раз то, что нужно для пограничной службы.

Однако сразу оставить на лейтенанта заставу и умчаться в отпуск Гокошвили не мог. Слишком уж тот был неопытен. Теорию-то знал хорошо, а вот практику… Пришлось Арсену лично провести Найденыша по всему участку охраняемой границы, рассказать о его особенностях, показать наиболее коварные места, используемые нарушителями, пытающимися или проникнуть к нам или уйти за кордон.

Лишь на третий день Гокошвили наконец освободился и стал быстро паковать чемоданы. Но недаром же говориться, что человек предполагает, а судьба располагает. Арсен собирался уже покинуть заставу, как его позвала Пуговица:

— Товарищ капитан, вас к аппарату командующий. Срочно!

Это было что-то из ряда вон выходящее. Обычно сам генерал напрямую с заставами не связывался. Все его команды и распоряжения шли через штабы отрядов и комендатур. А тут вдруг— на тебе!

— Слушаю вас, товарищ Первый, — заскочив в радиорубку, как на заставе звали комнату связистов, крикнул взволнованно Гокошвили в микрофон.

Пуговка постаралась усилить громкость до максимума. Она была как раз дежурной. Арсен не мог не отметить, что она оказалась довольно шустренькой.

Командующий не зря беспокоил Гокошвили. Случилось действительно очень серьезное ЧП. Границу нарушит тяжелый бомбардировщик американского производства без опознавательных знаков. Он шел из Турции — страны НАТО — и углубился в нашу территорию километров на двести. Навстречу ему были подняты два перехватчика. Один из них вскоре дал сигнал нарушителю идти на посадку. Но тот на него не отреагировал. Повернув, он пошел на восток, вдоль границы. Нашему летчику ничего не оставалось делать, как, получив разрешение с земли, открыть огонь на поражение. Но бомбардировщик был оснащен новейшей, возможно, нам еще неведомой, антиракетной системой. Цель не была поражена. Нарушитель спокойно повернул обратно и взял курс на юг, в Турцию. До границы оставалось километров двадцать, не более. Он мог свободно уйти. Ракет у летчика уже не осталось.

«Что делать? — запросил он землю. — Ведь удерет же!»

Но диспетчер молчал, растерявшись. Он не знал, что ответить перехватчику. Время шло. Еще какой-нибудь десяток километров — и нарушителя поминай как звали. И тогда пилот принял отчаянное решение: пойти на таран! Пользуясь преимуществом в скорости, он напал на неприятеля и врезался в него концом правой лопасти. Оба самолета — и наш истребитель, и вражеский бомбардировщик рухнули на землю близ границы, но на советской территории.

Закончив сообщение о случившемся, генерал сказал:

— Вот что, Гокошвили, летчик мог вполне катапультироваться. Есть такое мнение. Подобная возможность у него была. — Командующий помолчал, как бы собираясь с мыслями, и совсем неприказным тоном добавил: — Это произошло в твоем районе, капитан. Попробуй поискать пилота. Подымай всех свободных людей: поваров, шоферов, связистов, отдыхающую смену, — и вперед на поиск. Сейчас наши летуны передадут тебе координаты возможного места падения самолета. Ищи вокруг него. А помощь мы подошлем!

Естественно, что мысль об отпуске мгновенно отлетела на второй план. Через полчаса они уже выступили к границе. Трое суток почти без сна, по пояс в снегу лазили по окрестным горам. Однако найти ничего не смогли. Гокошвили отдал должное Найденышу. Тот не отстал от него ни на шаг, хотя было видно, что дается ему это нелегко. Он же не был альпинистом, как Арсен. За эти трое суток лейтенант еще больше потоньшел. Лицо осунулось, стало остреньким и смуглым, будто его сбрызнули охрой, а не опалило жарким, южным солнцем (лучи его могут запросто обжечь: отражаясь от белоснежных вершин, они приобретают здесь злую колючесть).

Не отстала от мужа и Пуговка. Она тоже, несмотря на кажущуюся хилость, проявила завидную выносливость. Тем более что в группе поиска она была не налегке, а с тяжелой рацией за плечами, и все время держала связь с заставой, где за старшего оставался прапорщик. Арсен с удовлетворением отметил, что Настя, как звали ее все солдаты, с честью выдержала первое трудное испытание. А это значило, что застава приобрела двух достойных бойцов…

А летчик с истребителя был все-таки найден. Он действительно катапультировался. Пытался выбраться из снежного плена, в который попал, самостоятельно. Мог вполне замерзнуть. К счастью, его падение заметили чабаны с ближайшего пастбища. Найти пилота им, опытным верхолазам, не составляло особого труда. Принеся его к себе, чабаны отогрели и накормили летчика.

Лишь неделю спустя после назначенного срока прибыл Арсен в Ереван. В Доме офицеров его встретила злобно глядящая на вошедшего офицера будущая теща.

— И где же это вы, уважаемый, пропадали столько времени? — спросила она ядовитым, ничего хорошего не предвещавшим голосом. — Ах, неотложные служебные дела… И вы не смогли при всем желании…

Помолчала и еще более ядовито спросила:

— А вы знаете, сколько людей было приглашено на свадьбу? Нет, конечно. Так вот сообщаю вам: около ста человек. И для всех была приготовлена отменная закуска… Где она теперь, догадываетесь? Да-да, на помойке!

Нинон отказалась даже встретиться с ним, сообщив в записочке, что не может связывать свою судьбу со столь необязательным человеком. «Ведь ты даже не позвонил», — стояло в конце. Последнее слово «прощай» ударило его в самое сердце…

Арсен попытался еще несколько раз встретиться с девушкой. Но его даже на порог дома не пустили. А потом ее и вовсе увезли куда-то родители. Как заявила при последнем свидании несостоявшаяся теща, от греха подальше, сердце у девочки слабенькое… а вас, подлого обманщика, прощать нельзя!

Через полторы недели Гокошвили, плюнув на все, покинул Ереван и задолго до окончания отпуска прибыл на заставу. Его все-таки беспокоило, как там правит новый кадр. Но все оказалось в порядке.

Несостоявшаяся женитьба надолго отбила у Арсена охоту к таким делам, как ухаживание и сватовство. Через пару-тройку лет он сделал еще одну попытку жениться на понравившейся девушке. Та пообещала сразу же поехать с ним, но в последний момент струсила и отказалась. А иметь жену где-то, живя на границе в одиночестве, Гокошвили никак не улыбалось. Так и остался он до тридцати пяти несчастным бобылем, над которым по этому поводу подтрунивали приятели. Привык! И все-таки одиночество порой так осточертевало, что он готов сам из себя выпрыгнуть. Не зря, наверное, говорят, что холостяцкое существование, несмотря на его кажущуюся вольность и веселье, укорачивает жизнь…

С тех давних пор судьба несколько раз сводила Гокошвили с Найденышем. Потом снова разлучала на несколько лет. Военный человек ведь места службы не выбирает. Куда назначают, туда и едет. Вот и опять они встретились в Итум-Калинском отряде. Только Найденыш был теперь не желторотым лейтенантом, а сильнейшим начальником заставы, прошедшим, что называется, огонь, воду и медные трубы. Недаром грудь его украшали две боевые медали и орден Мужества.

На заставе было тихо и безлюдно. Маячила только дежурная смена.

— А где народ? — поинтересовался у Найденыша комендант.

— Наряды службу на границе несут. Часть бойцов после смены отдыхает. Остальные на хозяйстве. Машины подшаманивают, дровишки заготавливают, баньку готовят. Вы же знаете, какая она у нас классная.

— Значит, начальству приятно сделать хочешь? — засмеялся Гокошвили.

Однако легкая ирония, прозвучавшая в его словах, все же задела Найденыша. Они были как-никак старые друзья.

— Объясните, товарищ майор, — сказал он строго, даже немного с вызовом. — Подхалимством не заражен. Хозяйственный день у нас по плану.

— Ладно, не лезь в бутылку! — хлопнул его по плечу Гокошвили— Жена тоже небось банным делом занимается.

— Никак нет, — рассмеялся Найденыш и в тон своему начальнику не без сарказма сказал: — Настя делает то, что положено к приезду именитого гостя: готовит фирменный обед, на который я вас приглашаю.

— Да, это она умеет, пальчики лизать станешь, — улыбнулся Гокошвили, — смотри только, чтоб твои дровозаготовщики опять на «сюрприз» не нарвались.

— Не беспокойтесь, товарищ майор, за этим сейчас строго следим. Вряд ли боевикам удастся снова подловить нас.

— Не кажи гоп, как говорят русские.

— Скорее украинцы.

— Ладно, не учи ученого… В остальном-то у тебя все в порядке?

— Да как вам сказать…

— Прямо говори. А то молчит, понимаешь. Вижу, что чего-то недоговариваешь. Не первый год знакомы.

Найденыш замялся.

— Не нравится мне одно местечко на той стороне, товарищ майор.

— Позволь узнать: почему?

— Пещерка есть там. По ночам в ней народ крутится, а днем пусто. Что-то вроде таскают. Я в прибор наблюдал.

— Может, грузинские пограничники склад там какой устроили?

— Нет, люди без формы. На пограничников никак не похожи. У одного-двух чалмы на голове я заметил.

— И это под боком у грузинской заставы?

— Так точно. Только они — ноль внимания. Будто это их не касается.

— Посмотреть можно? Тогда веди.

— А как же обед? Может, потом?

— Дело на первом месте, — отмахнулся Гокошвили.

Они неторопливо поднялись на вершину справа от заставы, залегли в высокой траве. Комендант достал бинокль. Найденыш указал ему место. И он долго разглядывал его. Наконец задумчиво сказал:

— Наверное, твоя правда, хотя…

Гокошвили не закончил фразы, и в голосе его прозвучало волнение. Найденыш было подумал, что комендант не очень-то верит в то, что он сказал, стал торопливо объяснять: слева, мол, в редкой «зеленке» и прогалинка есть. По ней запросто можно тяжелое оружие перетащить.

— Конечно, это, может, только кажется, — поспешно добавил он уже с сомнением.

— Перебдеть боишься? — едко заметил Гокошвили.

— Знаете русскую пословицу: у страха глаза велики?

— Нет, Гриша, нам лучше так сейчас, чем ворон ловить. Всего надо опасаться.

— И ведь все это под боком у грузинских пограничников происходит. Вот их застава рядышком стоит. А они — ноль внимания.

— На них ты не рассчитывай! — посуровел Гокошвили, сразу вспомнив свои мысли о Шеварнадзе и его двойственной политике. — Сам гляди в оба!

Он помолчал, разглядывая ровный покрытый густой зеленью склон, подходящий к самой заставе. Место для нападения было и в самом деле очень подходящее.

— Вот что, капитан, — сказал уже приказным тоном, — прикрой-ка эту горку с двух сторон крупнокалиберными. Я завтра же распоряжусь, чтобы тебе тяжелое оружие подбросили.

— Сделаем, товарищ майор.

— И запомни еще одно, Гриша: враг всегда стремится войти там, где его совсем не ожидаешь. Так что о круговой обороне не забывай.

— Это я прекрасно понимаю. У нас по периметру идут сплошные окопы.

— Вот и ладненько. А теперь пошли откушаем кулинарных шедевров, что твоя Настя наготовила.

Глава 9

Кабинет Ермаша был довольно скромным: ни огромными размерами, ни шикарной обстановкой не отличался. Здесь не лежали на полу пушистые ковры с затейливой расцветкой, не стояли плюшевые кресла вдоль стен, не висели бархатные портьеры на окнах. Сергей Яковлевич не любил апартаментов, как бы подчеркивающих значимость начальника, их занимающего. Нет, это была не показная скромность, как считали некоторые. Ермаш, конечно, гордился и своей нужной всегда стране профессией, и достигнутым положением. Как-никак он перещеголял и отца, и деда. И надеялся, что нынешняя его должность — не последняя на ступеньках служебной лестницы. Но зачем это выпячивать? Все и так знают, кто он и какими полномочиями обладает. И показывать свое превосходство над подчиненными — последнее дело. Так же, как и перед гражданскими лицами, с которыми нужно быть особенно осторожным. Тут получается как раз наоборот: чем больше такта и выдержки ты проявляешь, тем выше будет твой авторитет, весомее слово, — проверено на практике.

Ермаш не часто бывал в своем кабинете. Разве только, когда приезжало начальство из Москвы. Обычно он находился здесь утром по понедельникам и в другие дни если оставался в штабе, для того, чтобы выслушать рапорты с мест и принять рвавшихся к нему с неотложными делами руководителей отделов и служб. Затем уезжал, направлялся или в город для укрепления связи с местным населением, как сам говорил шутливо, или, что чаще, уезжал в войска, что было для него предпочтительнее. Когда приезжаешь или прилетаешь в какой-либо из отрядов, воочию видишь, как там идут дела, можешь сразу же поправить, если что-то сделано не так, поддержать полезное начинание. Словом, по выражению самого Ермаша, держать руку на пульсе жизни, которая по меткому выражению, идет у них в ритме взрыва.

Однако в это жаркое августовское утро Ермаш задержался в своем кабинете надолго. После совещания штабников к нему завалился полковник Улагай. Разговоры у них краткостью не отличались. Слишком много накапливалось нюансов, которые следовало обсудить.

Сперва речь пошла о последней поимке партии контрабандистов, вылавливающих осетров на Каспии. Улагай настаивал на том, чтобы была усилена пограничная флотилия, ужесточены меры воздействия на расхитителей уникальных богатств моря.

— Ты бы сперва подтолкнул свое начальство, — досадливо сказал Ермаш. — Пусть они как-то воздействуют на правительство. Надо создать в приморских районах как можно больше рабочих мест. Людям надо зарабатывать на хлеб насущный, чтобы кормить семьи. Вот они и идут на конфликт с законом. Это объективная реальность, Роман Трофимович.

Тут они стояли на разных позициях. Ермаш считал, что наилучший способ прекратить или хотя бы резко снизить вылов осетровых — это занять людей делом. Чтобы они и зарплату приличную получали, и ходить в море браконьерничать им было некогда. Улагай же стоял за ужесточение наказаний за хищнический вылов рыбы, за более бдительную службу пограничников, чтобы они не допускали нарушений со стороны мирного населения.

Они не раз спорили по этому поводу, но к единому мнению так и не пришли.

— Ладно, Роман Трофимович, — примирительно сказал Ермаш. — Предлагаю компромисс. Мы со своей стороны усилим контроль за браконьерами, а ты уж своих придержи. Чтобы не хватали всех подряд. А то с одной рыбкой человека задержат и мутузят по полной программе. А у него дома ребятишки голодные сидят.

Улагай нагнул свою седую, словно посеребренную голову, будто хотел боднуть собеседника. Темные глаза колюче глядели на Ермаша из-под кустистых бровей.

— А их что, по запаху можно отличить, злостный он браконьер или только для пропитания семьи на небольшое нарушение пошел?

— Конечно, в каждом конкретном случае надо разбираться.

— А где людей и время для этого взять? Хищничают не один-два — сотни.

— Все равно нельзя всех стричь под одну гребенку…

— Ну да бог с тобой… Может, в чем-то ты и прав. Наши иногда перегибают палку. Поговорю с ребятами.

— Надо для правительства докладную составить. Объяснить, что к чему. У них там дел полно. Могут и не обратить внимания на такую мелочь. А она вон каким уроном для народного хозяйства оборачивается.

— За этим дело не заржавеет. Сделаем.

— Вот видишь, Роман Трофимович, — улыбнулся скупо Ермаш, — мы и пришли с тобой к общему знаменателю.

Улагай усмехнулся.

— А когда у нас были такие уж серьезные разногласия? Разве только однажды…

Он замолчал и выразительно, с укором поглядел на генерала. Тот понял его, виновато отвел глаза. Да, в тот раз начальник контрразведки оказался прав, да еще как! Ведь это он настаивал на том, чтобы не бросать десантно-штурмовую группу его сына капитана Ермаша на Ханкалу в помощь армейским спецназовцам.

— Федералы там сами вполне справятся, — уверял Улагай. — Если поскребут по сусекам, то и дополнительные силы найдут.

Но о помощи Ермаша просил сам командующий войсками группировки «Юг», не раз выручавшей пограничников в трудную минуту. И отказывать ему не хотелось. Долг платежом красен. Потому и не послушался он Улагая. А поскольку под рукой ничего другого свободного не было, отправил к Ханкале Володькину ДШМГ. И что в результате получилось?

Как только Ермаш вспоминал о гибели сына, у него сердце кровью обливалось. Ему уже рассказали подробно, как это произошло…

Владимира разбудили порывы сильного ветра. Парусина палатки хлопала так, будто где-то неподалеку шла беспорядочная стрельба. Он еще подумал, что это чертов ветрило принесет либо грозу, либо дождь со снегом. В предгорье, где временно стояла их десантно-штурмовая группа, даже летом такое бывает. Погода очень капризна.

Владимир хотел было повернуться на другой бок и снова заснуть. До общего подъема было еще около часа. Но тут вдруг послышался шум подъезжающей машины.

«Кого это нелегкая несет в такую рань?» — подумал он. Определенно кто-то чужой. Свою технику Владимир вчера лично проверил и приказал пока не трогать с места. Никаких экстраординарных мероприятий на ближайшие дни не предвиделось.

— Где тут у вас старший? — раздался зычный голос. Вопрос, вероятно, был обращен к стоявшему под «грибком» дневальному.

Что ответил солдат, Владимир не расслышал. Но старший здесь был он, значит, его и искали. Интересно, по какой надобности? Вскочив, быстро натянул камуфляж. Не успел зашнуровать свои высоченные ботинки, как пола откинулась и в палатку просунулась широкая усатая морда.

— Ты, что ли, тут за главного? — спросил у него вошедший. На плечах у него были полковничьи погоны и общевойсковые эмблемы.

— Ну, я. А что? — поднялся навстречу визитеру Владимир и, козырнув, представился старшему по званию: — Командир десантно-штурмовой группы капитан Ермаш.

— Слышь, капитан, помощь нужна! Срочно! — взволнованно сказал полковник. — Мы на Хасавьюрт двигались и в засаду попали. Я еле вырвался за подмогой. Боевиков более ста человек. А наших и тридцати не наберется. Погибнут ребята! Выручай!

— Но я же из погранцов.

— Знаю! — досадливо воскликнул пришедший. — Но ближе вас в округе никого нет. И тут уж не до ведомственной разберихи. Все свои. Своих и надо вызволять!

Владимир уже понял, что помогать армейцем надо, раз положение такое безвыходное. С него же потом и голову снимут. Особенно, если погибнут люди. А в бою это неизбежно.

— Я-то за, товарищ полковник, — извиняющимся тоном сказал он. — Но с меня потом шкуру спустят за самоуправство.

— Понимаю, дорогой! Где у тебя связь? Давай я сам с начальством поговорю. Неужели не поймут?

— Так это со ставропольским штабом надо связываться. Дело-то серьезное.

— Не беспокойся! Все устроим. Подымай своих.

Однако быстро договориться, как он надеялся, полковнику не удалось. Владимир уже поднял свою ДШМГ по тревоге, солдатам раздали боеприпасы, машины сигналили на дорогу, а ответа из Ставрополя все не было. Полковник несколько раз наведывался к радистам, нервно запрашивал штаб, торопил с ответом. Но «добро» не давали.

«Наверное, бате докладывают», — подумал Владимир. Ему решать, никто другой не возьмет на себя такую ответственность.

Полковник выходил из себя, чертыхался — Владимир понимал его. Там, под Хасавьюртом, шел бой. И у окруженных российских солдат становилось все меньше и меньше шансов уцелеть.

Прошло, наверно, минут сорок, не меньше. Ответа из штаба не поступало. Не выдержав, полковник подошел к Ермашу и умоляюще сказал:

— Пока ваши прогукаются, боевики довершат свое черное дело. Жалко людей. Может, двинем все-таки, капитан?

Владимир ответил не сразу. Противоречивые чувства боролись в нем. Очень хотелось помочь попавшим в беду армейцам. Очень! Был даже какой-то внутренний зуд, требовавший прижать хвост распоясавшимся боевикам. Но он знал, как строг на сей счет отец. Трогать погранвойска без его благословения никто не смел.

— Ну, решайся, капитан! — чуть ли не со слезами в голосе воскликнул полковник.

И Владимир сдался. В конце концов, он русский офицер и не помочь своим просто не имеет права!

— Едем! — сказал отрывисто и скомандовал: — По машинам!

На его счастье, в этот момент из палатки высунулся кудлатый солдат в наушниках и, увидев командира, крикнул ему:

— Разрешение получено, товарищ капитан! Оперативный сказал: с богом!

— Вот видишь, а ты сомневался, капитан, — обрадованно завопил полковник. — Давай теперь быстрее!

До места боя оставалось километра полтора, когда они услышали выстрелы и разрывы гранат. По звуку можно было определить, что стреляют крупнокалиберные пулеметы.

— Останавливай колонну, капитан, — сказал полковник, сидевший в кузове головной машины. — Пора спешиваться и разворачиваться в цепь.

— Рано еще, — возразил Владимир. — Чем ближе подъедем, тем скорее войдем в соприкосновением с противником. Нужно внезапно навалиться на «чехов» сзади.

— Соображаешь, — усмехнулся полковник. — Но нас же могут засечь.

— Не думаю. У них сейчас все внимание обращено в противоположную сторону, где находятся ваши бойцы в низине, — сказал Владимир и не ошибся.

Они проехали еще почти километр, прежде чем боевики их приметили. По машинам защелкали пули. Владимир выскочил из машины и крикнул:

— Командиры взводов, спешивайте людей и разворачивайте их в цепь. Бронетранспортеры попарно пойдут на флангах.

Удар их группы с тыла, поддержанной бронетехникой, оказался для «чехов» действительно неожиданным. Пограничники на одном дыхании преодолели отделяющее от боевиков расстояние и практически в упор открыли по ним убийственный огонь. Те сразу запаниковали, заметались, стали разворачивать «станкачи». Но тут, увидев подмогу, поднялись и армейцы, воспрянувшие духом. Они усилили стрельбу и короткими перебежками рванулись вперед. Их было человек двадцать. Но все равно боевики попали между двух огней и начали поспешно разбегаться, бросая тяжелое оружие. Они устремились к видневшейся слева «зеленке», где, очевидно, надеялись укрыться.

Бой постепенно затихал. Владимир решил не преследовать «чехов» — в «зеленке» боевики имели бы определенное преимущество. Да и его группа выполнила, в сущности, свою задачу: выручила армейцев.

Он сказал об этом полковнику, не отстававшему от него ни на шаг.

— Наверное, ты прав, капитан, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Спасибо вам огромнейшее! Если бы не вы… нашим бы конец пришел.

Они стояли на взгорке, поросшем высохшей высокой травой. От нее к «зеленке» уходило кочковатое поле, покрытое редким кустарником. Полковник закурил, протянул портсигар Владимиру: присоединяйся, мол. Тот отказался: бросил дымогарить уж полгода назад и возвращаться к этому не собирался. Ноги гудели от усталости, и он хотел было уже присесть отдохнуть. Но тут сзади послышался стон. Владимир быстро обернулся. Неподалеку в ложбинке лежал боевик с залитым кровью лицом. Все, очевидно, посчитали его убитым. А он, оказывается, был жив и очнулся. Владимира обжег ненавидящий темно-бешеный взгляд чеченца. Он не успел даже выхватить пистолета. «Чех», державший в руках автомат, вскинул его и, почти не целясь, дал длинную очередь. Острая колющая боль ударила Владимира сразу в грудь, живот и бедро. Он не сразу понял, что произошло. Только удивленно подумал: «Неужели в меня?»

Солнце стало ярким-ярким и увеличилось в размерах, словно надутый шарик. Небо тоже посветлело и неожиданно опрокинулось. Удара тела о землю Владимир уже не почувствовал. Только ложе почему-то оказалось слишком жестким. Он поежился, тяжело вздохнул. Хотел было повернуться на другой бок, но окружающее пространство неожиданно сузилось и померкло, померкло навсегда…

Генерал шумно встал, чтобы стряхнуть с себя груз трагических воспоминаний. Уж очень сильно терзали они сердце. Хотелось от них избавиться, хоть ненадолго забыть их, чтобы обрести душевное равновесие, которое так нужно ему в работе. Под началом у него десятки тысяч людей. И все они требуют заботы и внимания. А идет война, и нешуточная, и малейшая ошибка, неточность могут привести к неоправданным потерям. Поэтому допустить их нельзя. А для этого нужен светлый незамутненный ум, твердая воля и развитое чувство предвидения. И никаких отвлекающих факторов!

Но Ермаш знал, что похоронить свои тяжелые думы еще долго не удастся. Они будут непременно преследовать его, не давая спокойно спать, мешая думать о главном, что составляет смысл его жизни. Он уже раз испытал это после смерти жены. Тогда было особенно обидно. Ведь погибла она по-дурацки. Даже не в автокатастрофе с многочисленными жертвами, а в ерундовой аварии. Его водитель не справился с управлением: был гололед. И «Волгу» занесло на повороте. Она юзом выскочила на встречную полосу. А тут как раз ехал тяжеловесный КамАЗ, и увернуться от него не удалось. Он-то и врезался в заднюю правую дверцу. Машину только чуть помяло. Но жена ударилась головой о ручку переднего сиденья, проломила себе череп и через три часа скончалась на операционном столе…

Ермаш прошелся по кабинету, потирая руки. Была у него такая дурацкая привычка, когда он нервничал. И Сергей Яковлевич никак не мог от нее избавиться. Улагай следил за ним все тем же пристальным, горестно-выразительным взглядом. Он понимал, чем вызвана эта реакция. Напоминание о недавно погибшем сыне не могло не взволновать командующего.

Роман Трофимович тоже перенес в свое время глубокую душевную травму. На его глазах (а ему было всего десять лет) бандеровцы расстреляли отца, начальника районного отдела НКВД, а затем и мать, как его пособницу. Хотели и его прикончить, чтобы не оставлять расти проклятое чекистское семя. Спасло чудо. Как раз в этот момент на городок, захваченный «лесными братьями», наскочил отряд конной милиции. Бандитам стало не до расправы с каким-то мальчонкой — дай бог, унести ноги.

Давно это было. Почти полсотни лет пролетело. А все помнится, словно произошло несколько недель тому назад… Улагай тряхнул головой, отгоняя тяжкие воспоминания. И заговорил о другом, чтобы отвлечь и себя, и командующего от грустных мыслей.

— А от этого орешка мы так ничего и не добились, — сказал он неожиданно.

— Какого орешка? — недоуменно спросил Ермаш. Он не понял, что начальник контрразведки решил изменить тему их беседы. Мысли генерала были далеко.

— В Итум-Калинском отряде захватили гонца с солидной партией иностранной валюты. Много купюр оказалось фальшивыми. Уж мы и так бились, и эдак… Молчит, сволочь, точно язык проглотил.

— А ты, Роман Трофимыч, помнится, говорил, что твои ястребы умеют языки развязывать, — не без ехидства заметил Ермаш.

— И на старуху бывает проруха, — развел руками Улагай. Помолчав, все же решил отпарировать: — А приток контрабанды в Итум-Калинском районе не уменьшается, а наоборот, нарастает, дорогой генерал. А доблестные погранцы ворон ловят. Никак не могут найти дырку, где вода протекает. Ведь есть же она! Определенно есть.

— Дай срок. Найдем. — пообещал Ермаш. — Тайное всегда в конце концов становится явным. Сейчас мы на всех заставах пустим «слепые» рейды. Возможно, они кое-что и дадут.

— А что это такое? — удивился Улагай. — С чем его едят?

— Агейченкова придумка: пускать десантно-штурмовые группы в поиск только в условиях ограниченной видимости, ночью или в густой туман и по незнакомым маршрутам.

— Америку открыли, — фыркнул Улагай. — Боевики давно так делают. И это у них неплохо получается. Запросто обходят все наши посты и засады.

— Вот мы у врага и учимся. Между прочим, такая тактика уже дает ощутимые результаты.

Генерал вернулся к столу. Опустился в свое кресло. Тихо звякнул один из пяти стоящих на толе телефонов. Улагай ни за что бы не определил, какой именно, но Ермаш взял нужную трубку, и Роман Трофимович подумал: тонкий же слух у командующего. Небось еще и на каком-нибудь музыкальном инструменте играет.

Выслушав короткий рапорт, генерал положил трубку и сказал:

— Докладывают, что как раз против любимого тобой Итум-Калинского отряда скапливаются тучи.

— Небось в Панкисском ущелье? — уточнил Улагай. — Так это не новость. По нашим сведениям, банда Гелаева давно точит зубы против этого соединения. Зная даже, как оно укомплектовано артиллерией и бронетехникой. А в Грузии, конечно, все известно, и не чешутся.

— Да они вообще ведут себя отвратительно! — рассерженно подхватил Ермаш. — От совместной с нами акции против боевиков в Панкии отказались. Сами справимся, заявили, введем туда войска.

— Так оно и есть, — подтвердил Улагай. — Армейские и спецназовские части они туда направили. Это подтверждено уже и нашими людьми там, и снимками из космоса. Однако никаких боевых действий против террористов ими не ведется. Они просто выдавливают боевиков из Грузии в нашу сторону.

— Сейчас мне сообщили об этом, — кивнул на телефон Ермаш. — Против первой заставы на той стороне скапливается большая группа людей с оружием, явно бандиты. И это под боком у Грузинской погранзаставы. А там и не чешутся, делают вид, что это их не касается.

— Типичное двурушническое поведение! — сердито бросил Улагай. — Иначе не назовешь!

— Надо будет, наверно, усилить первую заставу…

— А ты не спеши. Может, это демонстрация. Рванут они в другом месте. Чтобы было неожиданно. Я проверю полученные тобой данные по своим каналам. К вечеру постараюсь связаться с тобой и доложить все, что узнаю. Договорились?

— Ну, действуй! — протянул Ермаш руку посетителю. — Кажется, мы все вопросы, что намечали, обговорили. Прощевай пока!

Улагай ушел. Ермаш задумался. Все эти три дня после посещения Итум-Калинского отряда его тревожило то, что он там узнал. Это сидело в нем, как заноза, и он никак не мог решить, что сделать для разрешения возникшего конфликта. Хотя решимости ему было не занимать, но уж больно тонким, деликатным оказалось дело.

Перед вылетом из отряда он зашел в дежурку, чтобы позвонить в Ставрополь и узнать, что новенького в регионе за время его отсутствия. Оперативный куда-то отлучился, отпросившись у заместителя командира, который лично подменил его на это время.

Связавшись со штабом и получив подробную информацию обо всем, что его интересовало, Ермаш поинтересовался у полковника Метельского, как тому служится на новом месте.

— Тяжеловато небось тут? — спросил с улыбкой.

— Привыкаем помаленьку, — неопределенно ответил тот. — А на тяготы военной службы, товарищ генерал-лейтенант, жаловаться не положено. Тем более, мы на переднем плане службу несем!

Последняя фраза прозвучала несколько напыщенно. Ермаш не стал возражать, хотя подумал: тебе, дорогой, солдатиком здесь послужить бы, узнал тогда, почем фунт окопного лиха!

Метельский, совсем еще недавно работавший у него в штабе, не вызывал у генерала симпатии. Он считал, что ежели ты надел военную форму, то будь добр держаться строго и подтянуто, хотя бы внешне. Полковник же, несмотря на новенькое и довольно щегольское обмундирование, надетое на нем, выглядел каким-то рыхлым и нескладным.

Лицо круглое, пухловатое, слово надутый шарик с двойным подбородком, животик, развернутость плеч отсутствует начисто. Человек не виноват, что таким уродился. Был бы только работник ценный. А Метельский был слабым оперативником. Как исполнитель, еще куда ни шло: пунктуален до педантизма, готов моментально выполнить любое распоряжение начальства, особенно по части сбегать куда-то, принести что-то, достать. А вот в качестве разработчика, генератора идей, то есть человека думающего, никуда не годился. Больше года работал он в штабе и за все это время от него не поступало ни одного дельного предложения, к тому же, как докладывали Ермашу, полковник был болтлив, любил наушничать и собирать сплетни, чего генерал терпеть не мог. Вот почему он и постарался от него избавиться. Тем более, что Метельский практически не был в войсках на строевой работе, ошивался больше по штабам. Ермаш называл таких типов «паркетными шаркунами».

«Вот пусть ума и выправки в войсках и набирается», — сказал он начальнику оперативного отдела, подписывая приказ о переводе полковника в Итум-Калинский отряд.

— Со здешним начальством поладили? — спросил у Метельского Ермаш, плотнее устраиваясь на стуле.

— А как же! Люди замечательные! — воскликнул офицер опять с излишним пафосом. — Командный состав тут дружный, обстановка заставляет не расслабляться, помогать друг другу.

— И никаких трений нет? — насмешливо спросил Ермаш, зная, что в таком большом коллективе неизбежны, пусть не очень значительные, конфликты.

— Если и возникают какие-то разногласия, товарищ генерал-лейтенант, мы быстро их улаживаем, находим общий язык.

— По-вашему, полковник, выходит, что в отряде тишь да благодать? — не без иронии резюмировал Ермаш.

— Ну, не всегда, — уклончиво ответил Метельский. — Есть и у нас, конечно, кое в чем нелады…

— А конкретнее?

Полковник ответил не сразу. На лице у него отразились колебания. Видно, и хотел что-то особенное сказать, и побаивался. Так генералу, по крайней мере, показалось.

— Смелее полковник! — приободрил его Ермаш. — Командующий должен знать все, любые нюансы.

— Да тут дело такое, — морщась, как от зубной боли, протянул Метельский, — сугубо личное, интимное, можно сказать…

— Тем более, не можно, а нужно.

Ермаш закинул ногу на ногу и скрестил руки на коленях. Это была его излюбленная поза, когда он кого-нибудь слушал.

— Понимаете, товарищ генерал-лейтенант… Очень неприятно об этом докладывать. Но очень уж обострились отношения между командиром и инженером.

— Разногласия у Агейченкова с Даймагуловым? — искренне удивился генерал, прекрасно знавший обоих. — Они же закадычные друзья.

— Согласен. Но сейчас, к сожалению, между ними черная кошка пробежала.

— И как же зовут ее, если не секрет?

— Для вас, конечно, нет, товарищ генерал. Это доктор Квантарашвили.

— Что за ерунда! Вы имеете в виде Тамару Федоровну?

— Вы бы видели, как Даймагулов на нее смотрит. Богиня, красавица, ничего подобного никогда не встречал…

— Кому он мог так исповедаться? Уж не вам ли, полковник.

— Нет, это я случайно краем уха слышал. Но точно вам говорю, как на духу, влюблен наш инженер в докторшу без памяти.

— Ну а Агейченков-то тут при чем? Если у инженера с этой дамой взаимные чувства, так это хорошо: совет им да любовь.

— Так-то оно так… Но беда вся в том, что командир от нее тоже глаз оторвать не может. Видно, всколыхнулось в душе старое, вспыхнуло опять.

Информация была не из приятных. Если между командиром и его замом по вооружению и технике возникла неприязнь из-за женщины, добра не жди. Вот же ситуация! — хуже не придумаешь.

— Вот что, полковник, — сказал Ермаш, — держите-ка язык за зубами.

— Но я только вам, товарищ генерал-лейтенант.

— Ладно, только больше никому. Договорились?

— Слово даю!

Однако Ермаш ему не поверил. Разболтает по секрету всему свету. Слишком худая слава идет об этом офицере. Но делать было нечего. Поэтому он еще раз строго-настрого предупредил Метельского, чтобы тот ни под каким соусом не вздумал раздувать сплетню.

Ермашу так и не удалось увидеться с Агейченковым: синоптики торопили, объявив, что погода вот-вот испортится — и надолго. Пришлось улететь. Однако в душе, как заноза, осталось тревожное чувство. Более того, беспокойство нарастало. Ермаш очень ценил и Агейченкова, проча ему большое будущее, и трудягу Даймагулова, с которым не раз побывал под пулями. Он понимал, что люди они серьезные; и ежели между ними вспыхнет ссора… Допустить этого было нельзя. Но как это сделать? Он не знал.

Думая сейчас о судьбе своих лучших офицеров, Ермаш долго не мог прийти к какому-либо решению. Одного из них надо было убирать из отряда немедленно. Но надо найти для этого такой весомый предлог, чтобы комар носа не подточил. Конечно, дело от этого пострадает. И тот, и другой нужны были сейчас именно там — в Итум-Калинском отряде. На них можно было положиться. Особенно если учесть тревожную и все более обостряющуюся обстановку на этом участке границы…

Разрешение пришло внезапно. Ермаш сорвал телефонную трубку и вызвал своего начальника штаба, недавно получившего генеральское знание. На него посылали несколько раз представление, — и как в воду бросали.

— Послушай, Иван Иванович, — сказал он торопливо. — ты давеча, вроде, говорил, что к нам пришла разнарядка из Куйбышевской академии. Или как там она теперь называется, инженерный университет, что ли?

— Да, — удивляясь волнению командующего по столь незначительному поводу, спокойно сказал начштаба. — Они просят направить к ним опытного офицера инженерной службы на должность старшего преподавателя.

Ермаш несколько мгновений помедлил. Потом быстро сказал:

— Ты вот что. Предложи-ка эту должность полковнику Даймагулову.

— Но он же руководит в Итум-Калинском отряде всеми развернувшимися там инженерными работами, — с недоумением сказал начштаба.

— Все равно предложи. Да понастойчивее. Пусть москвичом станет. А на его место мы кого-нибудь подберем. Действуй!

Нельзя сказать, что после этих слов ему стало легче. Ермаш положил трубку на рычаг и тяжело вздохнул.

Глава 10

Ночь была лунной и безветренной. Облитые лунным серебром снежные вершины величественно спали на фоне темно-синего неба. Кровавый зубец гор раскалывал всю панораму, лежащую перед заставой, на две половины: верхнюю — мрачновато-одноцветную, с тускло горевшими звездами, и нижнюю — исчерченную извилистыми ребрами скал и местами светло-салатную от спускающихся по склонам полос леса.

Картина была величественной. Настя, вышедшая после дежурства на улицу, залюбовалась ею. До приезда на Кавказ она никогда не видела гор, разве что на картинках. Она родилась и выросла в подмосковной деревушке со старинным названием Горбенко. Ее родной стихией был лес. Она могла бродить по нему часами, собирая грибы и ягоды там, где другие проходили мимо, ничего не замечая. Отца у нее не было; точнее, она его не знала. Соседи же про него со смехом говорили: «Был да сплыл». Мать часто болела, и Насте приходилось помогать ей по хозяйству, а после семилетки пойти работать. Она неплохо готовила и устроилась в столовую пограничного училища сперва посудомойкой, а потом и поварихой.

Тут-то она и повстречала свою судьбу — Гришуню Найденыша. В конце первого курса он сделал ей официальное предложение. Они решили, что как только он закончит учебу, сыграют свадьбу. Но этого срока не выдержали. На последнем курсе стали мужем и женой с благословления матери и замполита Гришуниной роты. По его же совету она пошла на курсы радистов при училище, чтобы быть и на заставе мужу полезной, да и определенный доход в семейный бюджет пополнить. Постепенно Настя так увлеклась радиоделом, что стала первоклассным специалистом, и ей присвоил звание сержанта.

Постояв минут двадцать и полюбовавшись открывавшейся ей панорамой звезд, Настя неторопливо двинулась к землянке, где они жили с Гришуней. Оборудована она была добротно и по их вкусу. Внутри Настя сама все сделала: настелила доски вроде полов, покрыла их старенькими ковриками, добыла атласное покрывало на койку и бархатную скатерть на стол. Жилище приобрело вполне комфортабельный вид.

Настя знала, что за глаза ее, толстушку, зовут «пуговицей», но не обижалась. Когда случайно слышала свое прозвище, смеялась вместе с тем, кто так ее называл, неизменно добавляя: «Назови хоть горшком, только в печь не ставь».

Небо над горизонтом чуть посветлело, и с вершин пополз предутренний туман. Начиналось самое отвратительное для пограничников время. Видимость в этот период быстро и основательно портилась, а чуть позже могла и совсем исчезнуть. Ведь застава стоит более чем в двух тысячах метров над уровнем моря, ее запросто накрывают такие плотные облака, что в двух-трех метрах уже ничего не разглядишь. Настя не любила этих ужасных мутно-молочных туманов. Дело в том, что ими умело пользовались боевики, проскальзывая по тайным, только им известным тропам через границу, и Гришуня всегда нервничал, когда наступали такие моменты. В таких случаях он непременно сам выходил на проверку нарядов, высылал дополнительные поисковые группы. На заставе его трудно было поймать.

В землянке было чисто и уютно. Над кроватью висел коврик с лебедями — наследство матери, которую они похоронили полгода назад. Гришуня очень переживал ее смерть. С горечью говорил: «Был у нас вместо четырех хоть один родитель, а теперь и его нет».

Настя согрела и выпила чаю и начала уже было раздеваться, чтобы опять лечь спать, как вдруг где-то далеко в горах бухнул выстрел. Явно из американской винтовки повышенного калибра. За годы жизни на границе Настя научилась по звуку определять тип оружия. Сердце ее дрогнуло. Выстрел означал одно: что-то случилось! И как бы подтверждая ее опасения, протарахтела короткая автоматная очередь. Теперь уж сомнений не оставалось: произошло что-то серьезное. Надо было бежать на заставу и занимать свое место по боевому расписанию.

Она быстро оделась и выбежала из землянки. Туман стоял по-прежнему плотной стеной. Некоторое время было тихо. Настя успела добежать до заставы, и тут тишину гор снова вспороли выстрелы, теперь уже явно ближе.

На заставе царила суматоха. Заспанные солдаты, на бегу застегивая обмундирование, разбирали автоматы и гранаты из оружейной комнаты и выбегали на улицу строиться. Всем командовал старшина — низенький юркий прапорщик с суровым, изрядно поклеванным оспинами лицом и зычным голосом. Капитана Найденыша, как всегда в это время, на заставе не было: проверял посты. Его заместитель еще догуливал отпуск.

— Старшина! — крикнула Настя прапорщику. — Немедленно передайте в комендатуру, что на участке нашей заставы прорываются боевики. Количество их неизвестно. Но пусть шлют подкрепление на всякий случай.

Пулеметчики, таща на руках нелегкое оружие и коробки с лентами патронов, уже бежали на фланги, где у них были заранее оборудованы позиции для стрельбы.

Настя заскочила в радийную комнату и сразу вызвала комендатуру. К аппарату подошел сам майор Гокошвили, разбуженный очевидно выстрелами, далеко разносившимися в горах.

— Слышу, слышу, что у вас делается, — сказал он и, выслушав ее короткий доклад, спросил, где капитан Найденыш. — Услышав ответ, крякнул: — Не вовремя… Подмога придет. Поднял уже резервную заставу. Но до вас быстро не доберешься. Держитесь! Так и передай старшине заставы, раз он там у вас пока за главного. Появится Найденыш, пусть немедленно свяжется со мной. В отряд я сам доложу. Все! Конец связи.

Оставив напарницу и свою единственную сейчас подчиненную у аппарата (вторая была больна), Настя выбежала из помещения заставы. Она надеялась увидеть своего Гришуню, который должен был бы уже вернуться, но на улице никого не было. Только одинокий часовой сидел у входа в окопе. Раз Найденыш не торопится с началом перестрелки вернуться на заставу, значит, случилась беда. Не исключено, что он первым со своей группой вступил в бой с нарушителями. Ей представилось, что Гришуня ранен, лежит в густой траве, истекая кровью. А помощи нет, и ждать ее пока не имеет смысла…

Настя заметалась по узкому двору заставы, не зная, что делать, куда бежать. Выстрелы слышались уже ближе. Причем как слева, где протекал довольно широкий ручей, становившийся в период таяния снегов даже речушкой, так и справа — там проходило узкое ущелье, заросшее высоким кустарником. Получалось, что нарушители шли по двум направлениям, беря заставу в клещи. Они конечно же хорошо знали ее расположение

«Сколько же их, проклятых?» — лихорадочно подумала Настя. Судя по участившимся выстрелам, через границу рвались не три-пять человек, а намного больше. Не исключено было, что они хотели уничтожить заставу, чтобы преподать пограничникам хороший урок.

Туман слегка поредел. Теперь он густо клубился лишь в низинах, постепенно сползая с гор, обнажая изломы скал по склонам, напоминающим густую сеть глубоких морщин на лице старого человека. Лишь там, где были островки «зеленки», белесая муть еще задерживалась и казалась плотным с изумрудным оттенком лоскутным покрывалом.

«Где же Найденыш?» — в который раз спросила у себя Настя. С появлением мужа, думалось ей, обстановка сразу изменится. Он быстро организует людей, возьмет заставу под свой жестокий контроль и даст сокрушительный отпор бандитам.

Но минуты шли, тянулись, слагались в часы, а капитана все не было. Только справа, куда он, очевидно, ушел со своей группой, бой разгорался все сильнее. К автоматным очередям присоединились разрывы гранат, легко различимые по коротким глухим хлопкам.

Уже давно открыли огонь и автоматчики, засевшие в траншее по периметру заставы. Басовито заговорили крупнокалиберные пулеметы на флангах. Они били короткими злыми очередями. Их боевики (Настя знала это) боялись больше всего. Пули таких мощных «станкачей» пробивали даже легкую броню.

Почти рассвело. Четко прорисовался контур гор. Небо над вершинами на востоке приобрело голубовато-ядовитый с желтизной отсвет. Снежные шапки хребта становились контрастнее, оттеняя непроглядную пока глубину ущелий.

Внезапно за спиной у Насти раздался оглушительный хлопок, и ее чуть не сбило с ног. Она даже не сразу поняла, что ее достала взрывная волна разорвавшейся неподалеку мины. Рвани она чуть поближе — и все: сержанту Найденышу крепко досталось бы на орехи.

— Ступайте в мой окоп! — крикнул ей часовой от входа в казарму. — Они, бисовы души, с минометов палить зачали.

Украинский выговор, лихие запорожские усы, чуб, клочком смоляных волос вырывавшийся из-под каски, темные, словно надутые, щеки, выдавали его национальность.

Разорвалась еще одна мина неподалеку, потом еще две. Насте ничего не оставалось делать, как прыгнуть к солдату в окоп, который благодаря своей ширине свободно вместил обоих. Не сделай она этого, ее и вправду могло зацепить осколками или контузить взрывной волной.

— Дюже крепко они за нас взялись, товарищ сержант, — сказал солдат, укоризненно качая головой. В его черных глазах стоял не страх, а скорее растерянность. Видно, впервые попал в такую переделку. — Неужели сюды полезут, козьи морды? — после паузы добавил он уже осипшим голосом.

«По всему похоже, что да, — подумала Настя, — иначе бы не вели по заставе такой огонь». Тревога не покидала ее, по-прежнему больше из-за Гришуни.

Обстрел продолжался, хотя и с меньшей интенсивностью, но довольно активно. Одна мина рванула возле самой казармы: со звоном посыпались оконные стекла. Наши тоже отвечали довольно сильным огнем. Но зря не палили: очереди были короткими и экономными. Видимо, солдаты берегли патроны, а возможно хотели подпустить врага поближе, чтобы бить наверняка.

Внезапно один из расположенных слева крупнокалиберных пулеметов замолчал. Настя подумала, что ребята решили сделать паузу, однако прошло пять минут, десять, а огневая точка молчала. Очевидно, там некому было стрелять. И левый фланг, таким образом, оказался обнаженным.

Настя быстро поняла это и громко воскликнула, показывая влево:

— Что-то там наверняка произошло!

— Мабуть, их миной накрыло, — пробормотал часовой, — все может статься!

— Но как же теперь? — еще больше заволновалась Настя. — С того края бандиты могут жимануть. Прикрытия нет!

— А что поделаешь? — уныло заметил солдат. — Я же свой пост бросить не имею права. Да и с пулеметом не очень. Должность у мене — стрелок. Э-эй! Куда ты?

— Куда же вы, товарищ сержант? Дюже опасно! — донеслось до Насти запоздалое предупреждение. Она бежала наискосок по территории заставы прямо к огневой точке. Раза два или три мимо уха свистнули пули, но она не обратила на них внимания. Все ее мысли были там, у пулемета.

Картина, открывшаяся перед Настей, была не из веселых. В окоп, где располагались пулеметчики, пробив легкое перекрытие, ударила мина. Первый номер лежал, скрючившись, справа от оружия, зажимая живот руками. Сквозь его пальцы сочилась кровь. Второй и вовсе неподвижно привалился к стенке окопа. Глаза его неподвижно смотрели на горы, но уже ничего не видели. Он был явно мертв.

Раздвинув тела, Настя посмотрела в амбразуру. Увидела, что боевики торопятся подползти к трещине, опоясывающей заставу, где засели пограничники.

«Обнаглели, гады!» — подумала она взволнованно. Злость придала ей силы. Лихорадочно проверив пулемет и обрадованно отметив, что все в порядке, Настя придвинулась поближе к коробке с патронами и вставила ленту в затвор. Еще на курсах радистов она училась стрелять из всех видов оружия, да и потом иногда с Гришуней тренировалась на стрельбище. Ее била легкая дрожь.

«Возьми себя в руки, — сказала она себе, — не трусь. Делай спокойно все, как учил Гришуня. И главное — не спеши. Помни, как муж говорил: лучше меньше дай очередь, но поточнее».

Поймав цель в прорезь прицела, Настя навалилась на пулемет всем телом. Когда нажала на спуск, ее затрясло, забило, как в лихорадке. И тут же она увидела, как один из боевиков с желтой повязкой на лбу, явно какой-нибудь наемник из мусульман, подпрыгнув, уткнулся мордой в землю.

«Есть один! — отметила обрадованно. — Давай, Анастасия, бей их, сволочей!

Боевики явно растерялись, видно, никак не думали, что уничтоженная огневая точка вновь оживет.

— Ага! Получили, проклятые! — прошептала Настя, выпуская одну очередь за другой. Стрелять старалась экономно. Лишь уловив какую-либо цель на мушку, нажимала на спуск. В белый свет, как в копеечку, не палила. Но всякий раз, когда ее пулемет начинал стучать и дергаться туда-сюда, Настю обдавало жаром.

Вокруг нее усиленно щелкали пули. Недалеко хлопнулась одна мина, потом другая. Видно, кому-то очень хотелось нащупать меткого пулеметчика.

Сколько это продолжалось, она не помнила. Счет времени был потерян. Но патронов в коробке оставалось все меньше. И она с ужасом вдруг подумала: а что будет, если они кончатся? Боевики не станут смотреть, что она женщина!

Сзади послышался шум, вернее, топот многих ног, а потом удивленное восклицание:

— Никак Пуговица? Вот кто тут, понимаешь, атаку басурманов отбивает!

Она обернулась и чуть не заплакала. Позади с несколькими пограничниками не их заставы стоял майор Гокошвили.

— Вы? — прошептала она. — Вы все-таки пришли?

Все плыло у нее перед глазами. Она уже не слышала, как комендант приказал сменить сержанта у пулемета двум солдатам. Не видела они и как поднялась в контратаку густая цепь пограничников, пришедших на помощь. В небе закружились краснозвездные вертолеты. Снизу со своих огневых позиций у ворот комендатуры ударили пушки. Дальности у них хватало.

Через полчаса все было кончено. Боевики бежали, бросая оружие и даже раненых, что было не в их обычае. Но тут было не до церемоний. Дай бог унести ноги.

После боя помимо мин, автоматов и пулеметов пограничники нашли в лесу десять трупов и троих перевязанных окровавленными бинтами живых бандитов, брошенных вместе с импровизированными носилками.

Как и предполагала Настя, капитан Найденыш со своей группой сражался на правом фланге заставы, в ущелье. Заняв оборону, он с солдатами отбил несколько нахрапистых наскоков боевиков., жаждавших во что бы то ни стало прорваться в Чечню. Хорошим укрытием для пограничников послужили окопы, отрытые здесь по приказу Даймагулова. Найденыш еще ворчал про себя, получая такое указание, зряшная, мол, затея, кому они могут тут понадобиться? А людей и так не хватает: работы на заставе выше головы…. Но теперь он был благодарен инженеру, дивясь его предусмотрительности. Если бы не укрытия, они, пожалуй, могли и не сдержать напора бандитов, во всяком случае, наверняка понесли бы большие потери. А так в группе из десяти человек оказались четыре раненых и лишь один из них тяжело. Самого Найденыша пуля чиркнула по плечу, вспоров кожу. Ему, конечно, перевязали рану, чтобы остановить кровь, но сам он считал ее царапиной.

К обеду на заставу прибыли Агейченков и Вощагин. Вместе с Гокошвили и Найденышем они осмотрели поле боя. Командир спустился даже в ущелье, прошел вдоль линии окопов. Зам, поднявшись наверх, обошел траншею по периметру заставы и долго стоял у развороченного пулеметного гнезда, где погибли два пограничника и их заменила жена начальника заставы. Гокошвили подробно рассказал ему, как все происходило.

— Составьте подробный список всех, кто отличился, — сказал Агейченков коменданту. — Будем представлять их к правительственным наградам. Сержанта Найденыша не забудьте. Геройски вела себя женщина.

— Так, может, к Герою России и представим? — воскликнул Гокошвили.

— Это будет решать начальство, а не мы, — усмехнулся командир.

— Но писать-то представления все равно нас заставят, — не унимался комендант.

— Ладно. Там видно будет. Вот командующий скоро прилетит. Доложим ему все подробно. Он и распорядится, что и как сделать, дорогой Арсен Зурабович.

Вощагин сразу же занялся ранеными боевиками. Один, правда, был без сознания, и его сразу же передали в руки госпитальных врачей, приехавших на своей машине со спецоборудованием вслед за начальством. Второй пленный отказался отвечать на какие-либо вопросы. Он угрюмо молчал, глядя на подполковника исподлобья ненавидящими глазами. Но он был явно не чеченец. Смахивал на араба.

Зато третий оказался более разговорчивым. На вид ему было лет двадцать, и он заявил, что является жителем Грозного. Ранен был в ногу, идти не смог. Тамара Федоровна сменила ему грязную повязку. Сделала обезболивающий укол и сказала: «Плясать будешь».

Парень повеселел и охотно рассказал, как попал в банду Гелаева. Приехал недавно в горную Ичкерию к родственникам. А тут боевики. Ты, мол, здоровый, сильный мужик, а не хочешь становиться под знамена ислама и вести священную войну — газават. Какой же ты мусульманин? И знаешь, как мы с такими поступаем? Пришлось согласиться. А то еще бы и расстреляли.

— И ты. конечно, испугался? — насмешливо спросил Вощагин. — Добровольно не пошел бы, да?

— Ага, — закивал головой чеченец. — Клянусь Аллахом, не согласился бы.

— А что? Все так могло и быть, — заметила Тамара Федоровна, собирая бинты и инструменты в свой медицинский чемоданчик.

— И вы верите ему? — усмехнулся Вощагин.

— Но загоняют же людей в банды силой оружия. Есть такие факты, Борис Сергеевич. Не можете вы этого отрицать.

— Есть — не спорю. Но тут не тот случай, Тамара Федоровна. — Вощагин повернулся к пленному и приказал: — А ну, снимай свой лапсердак и рубаху!

Он заставил парня обнажиться до пояса и показал врачу натертый рубец на правом плече чеченца.

— Знаете, отчего это бывает? Парень долго носил автомат на плече. Нет-нет в банде он давненько. Пусть мне байки не рассказывает. Никто его не вербовал под страхом смерти, сам пошел свой газават исполнять. Ведь они, по крайней мере большинство, и делать-то ничего не умеют. Нигде не работают. Разбоем промышляют, денежки за это получая.

Он снова повернулся к парню.

— Так ты говоришь в Грозном жил. А где работал? Чем питался.

Чеченец отвел глаза и тихо проговорил:

— Мешки таскал. На базар ходил и таскал.

— Каждый день?

— Ну, не каждый, — сморщился пленный. — Часто, один-второй день в неделю.

— Вот видите, Тамара Федоровна, какая картина выстраивается. За пару рабочих дней, даже таская грузы по десять часов, не то что семью, самого себя не прокормишь. Бандит он самый настоящий.

— Неправда ваша… — запротестовал чеченец.

— Ах, неправда? — возмутился Вощагин. — Тогда вот что я тебе скажу, мирный грузчик. Отправим-ка мы тебя в чеченский ОМОН. Там ваши служат. Быстренько что к чему разберутся.

— Не надо чеченский ОМОН! — со страхом воскликнул парень. — Совсем не надо! Я лучше все говорить буду…

— Чего это он так испугался? — спросила Тамара Федоровна, собираясь покинуть комнату допроса. Делать ей здесь было больше нечего.

— Так свои, что у нас служат, могут так бока намять, — усмехнулся разведчик. — Хотя и наши в лагерях фильтрации тоже не особенно церемонятся. Но теперь он мне все выложит. Разговор пойдет серьезный. И вы уж извините, Тамара Федоровна.

— Поняла вас, Борис Сергеевич, убегаю.

Она тихонько прикрыла за собой дверь. А Вощагин придвинул стул к топчанчику, на котором лежал пленный, сел на него верхом, как любил садиться командир, и строго сказал:

— Ну что, начнем! Только без дураков. Все твои сведения я перепроверю по другим источникам. И если соврешь…

Он выразительно поглядел на чеченца. Тот покорно закивал:

— Нет-нет, моя врать не будет!

Парень явно боялся попасть в руки своих. За ним, видимо, имелись какие-то грешки, и немалые. А чеченские омоновцы, и это он прекрасно знал, за такие вещи на расправу круты.

Позже Вощагин перепроверил сообщенные пленным сведения по иным каналам и установил, что тот не врал. Конечно, он рядовой банды, не знал, да и не мог знать всех тонкостей предстоящей операции, задуманной, не исключено, самим Гелаевым. Но в общих чертах картина им была нарисована довольно верно.

Банда, напавшая на заставу, состояла из ста пятидесяти человек. Получив хорошее оружие, снаряжение и деньги — по пять тысяч «зеленых» на нос, они, покурив анаши для храбрости, вышли на дело. Задача их состояла в том, чтобы внезапным налетом захватить заставу капитана Найденыша и, уничтожив пограничников, дать второй подготовленной заранее группе беспрепятственно пройти здесь в Чечню.

Когда Вощагин доложил о результатах допроса Агейченкову, тот сказал:

— Судя по ходу боя, все сходится. — И усмехнувшись добавил: — Гладко было на бумаге, да забыли про овраги…

Глава 11

Почти неделю после боя на заставе Найденыша в Итум-Калинском отряде было шумно. Начальства понаехало столько, что ткни пальцем, обязательно попадешь в какую-нибудь «шишку». Тусхорой еще не видел такого нашествия генералов и полковников. Приехали люди не только из Ставрополя, а и из самой Москвы. Офицеры отряда штаба сбились с ног. Каждому вышестоящему надо оказать почет и уважение и показать, где и как развивались события. А когда на второй день приехал директор ФСГС и вовсе покоя не стало. Он дотошно разбирался во всем случившемся, вникал в любую мелочь, требовал подробностей от каждого участника боя, словно хотел не просто получить наиболее полную картину происшествия, а и знать все-все до тонкостей.

Агейченкову, который и спал-то за эту неделю всего четыре-пять часов в сутки, так хотелось спросить, зачем генералу надо знать все эти мелочи, но он не решился. Тот, видно, сам догадался, какие недоуменные мысли грызут командира отряда. Усмехнувшись, он сказал: «Мне же Верховному докладывать, Николай Иванович. А наш президент — человек дотошный. Терпеть не может “немогузнаек”. Попробуй только не ответить на один из вопросов!»

Весь последний день пребывания в отряде директор провел с Ермашом. Они решили еще раз съездить на заставу Найденыша, прихватив с собой лишь Даймагулова, как специалиста по фортификационным сооружениям, которые их очень интересовали.

Добрались на место лишь к полудню. Комендант отдал рапорт. Представился и капитан Найденыш. Прежде всего с его женой решили поговорить генералы. Настя явилась вся пунцовая, смутившаяся, но доложила четко. На ней была новенькая, отутюженная форма. Но разговаривать с высоким начальством да еще в присутствии стольких офицеров она не умела, запиналась, часто повторяя «так точно», «никак нет».

Ермаш улыбнулся и сказал, обращаясь к офицерам:

— Вы пока покурите в сторонке, а мы с женщиной побеседуем.

Даймагулов, Гокошвили и Найденыш быстренько отошли к курилке, прекрасно понимая всю деликатность положения. А генералы минут двадцать расспрашивали сержанта Найденыша о ее подвиге. Осмелев, она отвечала уже бойко, жестикулировала, а в одном месте даже рассмеялась.

Затем генералы в сопровождении Даймагулова обошли все инженерные сооружения заставы. Они побывали на всех огневых точках, спустились в ущелье справа и там походили по траншее. То же проделали и у ручья слева, где тоже были окопы.

— Добротно все сделано, — сказал директор удовлетворенно. — Вот только блиндажей подбрустверных, по-моему, маловато.

— Добавим немедленно, товарищ генерал-полковник, — заверил его Даймагулов.

— Фортификационные работы в Итум-Калинском отряде еще не завершены, Константин Васильевич, — пришел на помощь инженеру командир. — Но дела у них идут неплохо. Даймагулов здесь хорошо развернулся. Даже Воронежский мост восстановил капитально, о чем я вам уже докладывал. Да и на других объектах дела идут полным ходом. Николай Николаевич умеет людей настроить. Сам личный пример подает. Даже жалко отпускать такого специалиста.

— А куда его направляете? — поинтересовался директор.

— В инженерную академию старшим преподавателем на наш пограничный факультет.

Даймагулов удивленно посмотрел на Ермаша. Раз и тот уже в курсе дела, значит, вопрос решен. А ведь сам Николай Николаевич еще не дал согласия. Кадровики звонили, предлагали, причем довольно настойчиво. Отказывался он не то чтобы очень категорично, но сказал: подумаю. А про себя решил, что это ему вряд ли подходит. Он привык работать непосредственно в войсках, руководить конкретным делом, находиться в самой гуще событий. Академическая размеренная жизнь его не прельщала. Хоть это и Москва, и возможность заиметь научную степень, продвинуться по службе. Кадровики, правда, продолжали гнуть свою линию. Надо, мол, подходящая кандидатура, перспектива роста, — словно в регионе нет других достойных инженеров. И все же он не соглашался с ними. «Ну, подумай!» — сказали ему. И вдруг — на тебе. Это как в народе говорят: без меня меня женили…

— Опыт у полковника Даймагулова богатый, — продолжал между тем командующий. — Три войны прошел: афганскую и обе чеченские. Вот и пусть передает свои знания молодежи.

— Это хорошо, что на преподавательскую работу идут такие зрелые кадры, обладающие боевыми навыками, — одобрил директор. — Идущим нам на смену младшим офицерам нужно научиться воевать по-современному.

Слова генерала как бы вбивали последние гвозди в крышку гроба. Попробуй теперь отказаться от предложения, ежели сам глава федеральной пограничной службы одобрил.

— Вы правы, товарищ генерал-полковник, — поддержал высказывания директора Ермаш. — К сожалению, это наша беда: учим кадры еще по старинке, все больше к опыту Великой Отечественной обращаемся. А нынешние боевые действия, как правило, носят несколько иной характер, они более мобильны, скоротечны, имеют маневренный характер.

Генералы, беседуя, неторопливо шли к машине. А убитый поворотом своей судьбы Даймагулов, чуть поотстав, плелся следом. Даже себе он не хотел признаваться в том, что его держали в Северо-Кавказском региональном управлении не только привычка к практической работе, а кое-что еще и другое.

Да, была… была еще одна причина, пожалуй, главная, по которой он не хотел покидать сей край. И звалась она Тамарой Федоровной Квантарашвили, носящей звание майора медицинской службы. Уехать в Москву означало практически навсегда расстаться со своей богиней. Не только не видеть ее хоть иногда мельком, но и ничего не знать о ней, то есть самому отрубить все концы. А у него оставалась еще надежда. Пусть крохотная, но она была! Недаром же русские говорят: чем черт не шутит, когда бог спит.

Да, у его соперника, конечно, больше шансов. Двенадцать лет совместной жизни на помойку не выбросишь. Это что-то да значит. Но где уверенность в том, что она захочет вернуться к бывшему супругу? Бросил же он ее один раз. Значит, поступил по-предательски. А женщины редко такое прощают. Следовательно, и у другого мужчины, который ее сильно полюбит, тоже может появиться шанс. Надежда умирает последней. А вдруг? Ну, не получится ничего у Агейченкова. Возврат к прошлому не столь легок. Разбитый горшок трудно склеить. Всякое может случиться. А если выпадет и ему счастливый билет? Ну, бывает же такое!

Расставаться с мечтой никак не хотелось. И это мучило Даймагулова больше всего.

Всю обратную дорогу в Тусхорой Николай Николаевич с горечью думал о том, что произошло с ним. Он сидел на переднем сиденье рядом с водителем. Генералы разместились сзади, негромко беседовали. Но Даймагулов даже не слышал, о чем они там говорят. Мысли были поглощены случившимся, ввергнувшем инженера в транс. Все его существо бунтовало против свершившейся несправедливости. Он не мог понять одного: почему с ним так поступили? Что он, — плохо служил? Даже согласия его не получили… Несправедливо это! Но кому пожалуешься? Два главных начальника — вершители офицерских судеб — так решили…

У него мелькнула идея: а не подать ли рапорт об увольнении в запас. Выслуга есть. Пенсию дадут. И будет он вольной птицей… Но даже сама мысль остаться вне армии: существовать тихо, мирно, по-обывательски, а не в этой боевой, кипучей жизни, вызывала в душе яростный протест. Он не мыслил себя вне воинской среды, без крепкой дисциплины и напряженного трудового ритма, связанного с опасностью. Ведь сапер ошибается только раз! Нет, он был готов на все, что угодно, но только не на уход из войск, что означало бы уже не жизнь, а прозябание.

Выхода из создавшегося положения Даймагулов не видел.

Генералы улетели почти в сумерках. Агейченков присоединился к ним на подъезде к Тусхорою. Он еще утром хотел ехать с начальством на заставу Найденыша и в первую комендатуру. Но Ермаш воспротивился:

— У вас что, Николай Иванович, другой работы нет? — строго спросил он. — Вот и занимайтесь своими делами. Граница не любит, когда ее оставляют без надлежащего командирского присмотра. С нами едет инженер, — этого достаточно. Он вам потом обо всем доложит.

Агейченкову ничего другого не оставалось, как козырнуть:

— Слушаюсь, товарищ генерал-лейтенант!

— Давайте сразу на вертолетную площадку! — сказал директор, когда они по серпантину поднялись к отряду. — Машины, надеюсь, готовы к вылету?

— Так точно, товарищ генерал-полковник! — отчеканил Агейченков. — Вот только не поздно ли? Скоро стемнеет. И идти машине на небольшой высоте между скал опасно. Расстояние здесь между ними мизерное.

Он предложил генералам остаться в отряде до утра, чтобы, не дай бог, ничего не случилось. А сейчас поужинать. Все готово.

Но директор не согласился с ним. Покушать они успеют и во Владикавказе прямо на аэродроме. А ему нужно как можно скорее попасть в Москву.

— Вы что думаете, полковник, — с легкой усмешкой сказал он, — президент не ждет моего доклада? Надо понимать, что его волнуют здешние события, напрямую связанные с безопасностью государства.

Не согласиться с этим было нельзя. И Агейченков, скрепя сердце, дал команду выпустить «вертушки».

Проводив начальство, командир и инженер сели в машину и отправились в столовую. Ехали молча. Даймагулов кое-что хотел сказать Агейченкову, но тот сидел впереди угрюмый, насупленный, и инженер не решился заговорить первым.

Ужин еще не начался. Видно, ждали высокое руководство, и никто не решался заявиться в «едальную палатку», как называли столовую старшего командного состава местные острословы. В помещении было пусто, и Агейченков с Даймагуловым ужинали практически вдвоем. Сидели рядом и жевали молча. Сосредоточенно. Словно им и говорить-то было не о чем.

Инженер еще в машине коротко доложил о результатах дневной поездки с начальством. Он думал, что командир засыплет его вопросами. Но Агейченков только хмыкнул: «Добро», — и словно воды в рот набрал. А ведь у него наверняка накопилась масса вопросов. Командира не могло не интересовать, как высокое начальство восприняло те или иные аспекты построения обороны и охраны границы, их оценка фортификационных сооружений, возведенных в отряде.

Даймагулов поглядывал на своего шефа с недоумением. Почему тот молчит? Неужели все еще злится, что ухаживают за его бывшей женой? Но это же глупо! Раз ты бросил женщину, значит, она тебе не нужна вовсе. Нельзя же быть собакой на сене: сам не гам, и другому не дам. А если что не так, скажи прямо: так, мол, и так, не встревай! Самому надо разобраться! Впрочем, это смешно. Ведь шесть лет прошло. За такой срок не только в каких-нибудь отношениях можно разобраться, а крепость построить.

Как это ни странно, а может быть, вполне закономерно, но Агейченков тоже думал о том же. Он только с виду был человеком мягким, открытым. На самом деле (и Николай Иванович это прекрасно знал), он всегда оставался как бы вещью в себе, душу ни перед кем не распахивал. И мысли свои потаенные всегда держал при себе. Командир, считал он, и должен быть таким. Сперва сам все должен тщательно обдумать. Семь раз отмерь, как говорится, а потом уж, приняв решение, выдай его подчиненным. Совет с ним, конечно, держать можно и нужно. Дельные мысли подчиненный способен подсказать. И не учитывать их нельзя. Однако делать окончательные выводы и отдавать распоряжения, за которые потом полностью несешь ответственность, любой военачальник должен сам.

Агейченков много думал о сложившейся в его семейной жизни ситуации. Анализировал свои промахи и ошибки. Придирчиво пересматривал отношение жены к себе, ее капризы и взбрыки, — такие тоже были. Слабому полу это, видно, присуще. К тому же она — тоже человек с характером. Если что не по ней, против шерстки погладишь, вспыхивает, как порох. К тому же Тамара была не просто мужней женой, хранительницей домашнего очага, чего Агейченкову, если честно признаться, очень хотелось бы, а еще — самостоятельной личностью, крупным специалистом в своем деле. Про нее не зря говорили: «Хирург от бога!» Словом «пахали» они практически на равных. И тут претензий предъявлять нельзя, а он, признаться, упрекал Тамару в том, что она плохо ведет дом, не следит за хозяйством, да и за сынишкой нет должного догляда. И на этой почве у них частенько возникали конфликты.

Она не прощала ему ни упреков, ни косых взглядов, ни даже невнимательности. Женщина гордая, с взрывным южным темпераментом, да еще вдобавок красавица: мужики на улице оборачиваются: «Что за пава плывет!» Она обрушивала на него по любому не понравившемуся ей поводу поток гневных слов, а говорить она умела! Частенько это было ему особенно больно: несправедливость терпеть не мог. Николай Иванович был, в сущности, очень раним в душе. Вот почему стенки между ними становились все более основательными, а слова били порой наотмашь.

Кто из них ушел из дома первым, Агейченков не помнил: столько лет прошло! Но, кажется, он. Взял тревожный чемоданчик и отправился ночевать в казарму: благо есть куда. Как потом выяснилось, что она тоже в тот же день уехала к мамочке в Тбилиси, прихватив, разумеется, с собой сына.

Так и расстались, с горечью в душе и с болью в сердце. Он попытался потом несколько раз отобрать сына, мотивируя это тем, что у него и условия получше, и содержание повыше. Но из этого ничего не получилось. Наш самый демократический суд всегда (или почти всегда) стоит на стороне женщины, будто она не может иметь дурных наклонностей и не разбираться в воспитании детей, занимаясь лишь собой. После развода ему дозированно разрешали навещать сына и брать его на каникулы.

И все же сейчас Агейченков более винил в разводе себя, чем Тамару. Будь он посдержаннее да понежнее, этого могло бы и не случиться. Надо было жить с самым близким человеком на равных. Все пополам: радость и горе, успехи и поражения. Больше любви и терпения.

Даже себе Агейченков не хотел признаваться, как страдал без жены, как тосковал по ее телу и нежности. Никто не мог заменить Тамару. Ему нужна была только она — единственная.

Конечно, с годами эта острота чувств, бывшая порой непереносимой, притупилась. Но он и сейчас помнил изгиб ее рук, груди, бедер. Закрыв глаза, мог представить ее в любом виде, прекрасную и обворожительную. Образ, разумеется, не имел уже прежних красок, был скорее эфемерным. Возможно, время стерло бы его из памяти совсем — человек способен забыть все, и в этом часто бывает его спасение. Но когда он увидел Тамару в отряде, все внутри всколыхнулось вновь. Это он почувствовал сразу. А еще — ощутил робость. Было как-то неловко подойти к ней, попросить, ну, пусть не о свидании, а о серьезном разговоре. Он хотел этого, хотел страстно, а перешагнуть через себя не мог. Прошло несколько недель, а они виделись только урывками, обменивались дежурными улыбками, на ходу здоровались — и все. А как нужно было остаться наедине и спокойно обсудить все, что между ними случилось. Он бы, ей-богу, попросил прощения за все свои прошлые и будущие грехи! От самого себя ведь не утаишь: Тамара так и осталась для него самой родной женщиной на свете.

Ухаживаний Даймагулова за Тамарой просто нельзя было не заметить. Достаточно было видеть, как тот смотрит на нее влюбленными глазами, как собирает в горах цветы, чтобы преподнести ей, чего прежде никогда не делал; да просто волнуется при ее появлении. Все это раздражало Агейченкова. Конечно, он понимал, что чувствам нельзя приказать, человек не виноват, что влюбился. Тем более он холостяк, мужик свободный и волен выбирать любой объект для внимания. Но все равно Агейченкову, хотел он этого или нет, было это крайне неприятно. И тут он ничего с собой поделать не мог. Прежняя симпатия к Даймагулову, которого Агейченков очень ценил, рассеялась, как дым, и теперь он смотрел на него, ну, не как на врага, — это было бы слишком, а как на соперника. Понимал, что не прав, мучился от этого, однако изменить что-либо был уже не в состоянии…

Так и поужинали командир со своим замом по вооружению, не проронив ни слова. Вышли из «едальной палатки» и так же молча пересекли плац. На прощание каждый кивнул головой: пока, мол, до завтра! — и разошлись. Агейченков отправился в командирскую палатку, а Даймагулов — в свой блиндаж.

Глава 12

На горы медленно, но верно наступала осень. Заметно пожелтела и малость скукожилась «зеленка», словно ее немного поджарили. Под ногами захрустели опадающие с деревьев желто-коричневые листья. Набухли и осторожно поползли вниз белоснежные шапки далеких гор. Все чаще начал гонять, как в аэродинамической трубе, ветродуй по Аргунскому ущелью. Но еще хуже был мелкий, словно просеянный сквозь сито, холодно-мглистый дождь, сыпавшийся с неба и крутящийся бешеными потоками воздуха над землей. Хорошей летной погоды можно было ждать теперь в Тусхорое лишь иногда. Борты приходили в отряд все реже и реже: везли недостающие продукты, технику, пополнение — необходимое пограничникам для долгой и лютой зимы, когда воздушное сообщение порой прерывается неделями.

В один из редких теперь уже погожих деньков большая грузовая вертушка доставила в отряд вместе с тушенкой и боеприпасами едва ли не последнюю большую партию отпускников. Некоторые возвращались немного пораньше, зная, что на службу будет скоро не так просто и быстро попасть.

Неподалеку от вертолетной площадки было ровное местечко. Здесь Вощагин в тот день готовил свое войско (так он окрестил тщательно подобранную лично им группу разведчиков) к очередному слепому рейду. Они стали проводиться значительно чаще и давали в общем-то положительный результат. Немало мелких банд было уничтожено или рассеяно этой десантно-штурмовой подвижной группой, специально подготовленной Вощагиным. Аналогичные поиски ДШМК практиковались уже и в других отрядах. Так что с легкой руки полковника Агейченкова дело пошло, и неплохо.

Еще раз проверив экипировку группы, начальник разведки заставил солдат попрыгать. Ничто ни у кого не гремело и не звенело. Вощагин остался доволен. Добился он своего. Бесшумность передвижения — первое условие поиска. А вот содержание «сидоров», как называют свои вещмешки солдаты, ему не понравилось. В них продовольствия было больше, чем боеприпасов. Конечно, жрать надо каждый день, объяснял он бойцам, и сколько они пробудут в горах, одному богу известно. Но тушенкой и макаронами не будешь отстреливаться от врага. Кто знает, какой бой, да и сколько их придется выдержать пограничникам на их длинном пути.

Борис Сергеевич так и сказал солдатам:

— Пояски еще можно затянуть в случае нужды, а вот атаку хорошо вооруженных бандитов не отобьешь. Так что запасенное продовольствие придется ополовинить, а освободившееся в рюкзаках место отдать взрывчатке.

В это время приземлился вертолет, и как только прекратились вращаться его лопасти, открылся люк, выскользнула лестничка, и из машины начали выходить пары вернувшихся с родины отпускников. Они шли в обнимку. Смеясь и переговариваясь. Их было не так много. Женщин, постоянно живших в отряде, можно было по пальцам сосчитать, но эта когорта являлась самой надежной. Почти все они начали носить погоны пограничников и были женами офицеров и прапорщиков, служивших здесь, на одном из самых опасных участков российской границы.

Глядя на их оживленные, порозовевшие на свежем ветре лица, Вощагин невольно позавидовал своим товарищам, имевших надежных подруг. По-хорошему, конечно! Счастливые они все-таки мужики! Всегда вместе со своими боевыми подругами. Делят радости и невзгоды. Вдвоем любые трудности легче переносятся. Солдату-то что? Отслужил свои восемь — двенадцать месяцев (больше редко в горячих точках находятся, разве что контрактники) — и по домам. Можно как-то выстоять. Постоянно же вертеться в этом кипевшем котле, жить в ритме взрыва — тяжело. Видеть одни и те же лица, горы, технику; постоянно выполнять опостылевшую порой работу — все это офицеру и прапорщику надо вытерпеть, не сломаться. Приходишь к себе в землянку, — и ты один, как перст божий, — хоть волком вой!

Из люка вертолета высунулась угловатая, с твердо очерченными чертами, до боли знакомая физиономия. Ее нельзя было не узнать. Рундуков, не пользуясь лестничкой, спрыгнул на землю и, повернувшись, протянул кому-то руку. Вощагин не поверил своим глазам. Из «вертушки» выглянуло очаровательное курносое существо. Большие светлые глазищи оглядели окрестности с тревожным любопытством. Приняв галантно предложенную комиссаром длань, она легко, белочка, сбежала по лесенке.

Став рядом с Рундуковым, молодая женщина оказалась ему чуть выше плеча. Да и по объему эта пигалица была в два раза тоньше могучего замповоса.

«Кто такая?» — с недоумением подумал Вощагин, зная, что Рудаков был заядлым холостяком и всячески это пропагандировал. «Пограничник не должен жениться, пока он служит у черта на куличках», — часто повторял он. Неужели все-таки нарушил свой обет? Не может быть, да и больно уж юное существо стояло рядом с ним.

Но потому, как комиссар по-хозяйски положил руку на плечи спутнице, а встретившись глазами, они понимающе улыбнулись друг другу, разведчик понял, что он ошибся. Так общаться между собой, нежно переглядываясь, могли только очень близкие люди.

«Неужели женился? — ахнул про себя Вощагин. — Ай да комиссар! И какую прелестную цыпочку выбрал!»

Оставив за себя зама и приказав продолжать тренировки, разведчик заторопился к Рундукову. Тому уже передали из вертолета два пузатых чемодана, очевидно, набитые семейным скарбом. Он подхватил их, как пушинки. Подскочив сзади, Вощагин отобрал один из них.

— Надорваться можно! — засмеялся.

«Комиссар» резко обернулся.

— Ах, это ты! — облегченно сказал он. — Привет!

Они обнялись.

— Знакомься, Борис Сергеевич, это моя жена Лена, — представил супругу Рундуков.

Вощагин бережно взял в руки маленькую теплую ладошку и чувством сказал:

— Приветствую вас сердечно, Леночка, на нашей суровой земле! Пусть она будет благосклонна к вам и станет родным домом! Мы постараемся это сделать. Хотя условия жизни в горах, сами понимаете…

— С милым рай и в шалаше, — хохотнул Рундуков. — Я моей суженой уже объяснил, что жизнь у нас не сахар. Отговаривал даже ехать сюда. А она ни в какую. Куда ты, туда и я, заявила, раз мы теперь семья. А ты знаешь, как трудно переубедить что-либо решившую женщину. Она у меня с характером!

Он посмотрел на жену с нежностью и уважением. А Вощагин снова позавидовал. Они пошли вниз — вертолетные площадки располагались на самой высокой части горного плата, где размещались штаб отряда и его специальные подразделения. Каждый из мужчин нес по чемодану. В руках Леночки оставалась только маленькая сумочка. Вощагин, увидев, что она приотстала, тихо спросил:

— И давно вы познакомились?

— Да вот уже три года как мы знаем друг друга. Но поначалу ничего такого не было.

Рундуков говорил тоже негромко. Жена его, занятая рассматриванием окружающих гор, вряд ли их слышала. Она была восхищена величественной картиной дикой природы, представшей перед ней.

— Леночка работает. Виноват. Работала, конечно, — поправился Рундуков. — в железнодорожной столовой, что рядом с нашим домом. Она сразу после ремесленного, выучившись на кондитера, была распределена туда. Ну а я, приезжая домой, частенько у них обедал, готовят там вкусно. А в доме у нас нет женщины. Отец, брат-школьник и второй, такой же холостой горемыка, как и я. Мать умерла давно. Так мы всей компанией иногда в столовку наведывались.

Лена нагнала их, пошла рядом.

— Какая же здесь у вас красотища! — сказала она восхищенно. — Дух захватило.

— Места тут что надо — Швейцария, — подтвердил с усмешкой Вощагин. — Только вот не очень тихая. Тут, знаете ли, летом стреляют. Вы смелая женщина. Сюда не каждый выпускник погранучилища рвется.

— Так я же казачка, — засмеялась она, озорно тряхнув кудрями, рассыпавшимися у нее по плечам широким ярко-рыжим веером. — Мой дед еще в германскую воевал. Отец всю Отечественную прошел. Брат в Афгане был. Что же я от них отставать буду?

Она чем-то напоминала Вощагину Верку-перчика. Той тоже был сват не брат. И ехать она сюда не хотела вовсе не из-за опасности. Просто привыкла к городской жизни. «У вас даже до ветру нельзя по-человечески сходить, — смеялась она, явно поддразнивая его. — А я люблю комфорт. Вот сделай мне его — тогда пожалуйста!»

Разведчик покосился на Рундукова. С виду увалень, а какую красавицу отхватил. Молодец комиссар!

— У Леночки отличная профессия, — сказал Рундуков. — Повара везде нужны. Я уже заму по тылу удочки закидывал. Возьми, сказал, вакансия всегда найдется. Так что быть моей супружнице тоже пограничницей.

— А жить где будете? — поинтересовался Вощагин.

— Пока у меня в палатке перекантуемся. А там видно будет, — беспечно махнул рукой комиссар.

— Э-э… Так дело не пойдет, — воспротивился Вощагин. — Под твоей парусиной только мышей морозить.

— У меня же классная железная печурка посреди стоит, — хмыкнул Рундуков. — Ее растопишь — такой жар идет!

— Ну, ты даешь, Яков Леонидович. От твоей буржуйки толку, как от козла молока. Пока горит — тепло, а нет — через час вместо холодильника можно использовать.

— Как-нибудь приспособимся. Верно, Леночка? — повернулся он к жене.

— Нам к трудностям не привыкать, — поддакнула она мужу. — У нас в ремесленном батареи тоже еле теплились. Зимой в пальто сидели.

— Чего хорошего? — возмутился Вощагин. — Гнать надо было вашего директора за такие дела!

Он окинул одобрительным взглядом понравившуюся ему пару и безапелляционно заявил:

— Вот что, други мои, как говорит наш командир, поселяйтесь-ка вы в моем блиндаже. Он у меня теплый. Уютный, и в нем есть все, что надо.

— А как же ты? — оторопело проговорил Рундуков.

— А я с солдатиками поживу. У них дневальный всю ночь огонек в печурке поддерживает — Ташкент!

— Нет, так дело не пойдет! — буйно запротестовал «комиссар». — Спасибо, конечно, дорогой! Но мы уж сами…

— Перестань! — перебил его Вощагин и, притянув за грудки к себе, зашептал в ухо: — Ты что же это, замповос, хочешь, чтобы хрупкая женщина оправляться на хлипкие доски над ямой с нечистотами бегала? Там же ветер насквозь продувает. Простудиться — раз плюнуть. А у меня, как ты знаешь…

Ему действительно надоело по ночам носиться в общественную уборную над обрывом, и он решил оборудовать свою персональную. Прямо от блиндажа отвел траншейку, выкопал яму, сделал над ней пол с дыркой. А над ней поставил сиденье, приспособив для этого сломанный стул. Сверху, естественно, сделал перекрытие. Подвел электричество, а на случай его отключения даже повесил «летучую мышь» и спички рядом положил.

Честно говоря, оборудуя отхожее место, Вощагин думал о Верке-перчике. Но даже самому себе в этом не признавался.

— Убедил? — спросил он у Рундукова.

Тот посмотрел на него хмурым взглядом, в котором, однако, проскальзывала и благодарность. И поскольку «комиссар» ошеломленно молчал, разведчик воскликнул:

— Ну вот и договорились! Сворачиваем к моему шалашу. И давайте больше не обсуждать сей деликатной проблемы…

Он схватил поставленный на землю чемодан. Взял его поудобнее и быстро зашагал к своему блиндажу. Рундукову с женой ничего не оставалось делать, как молча последовать за ним. Оба сразу поняли, что решение начальника разведки окончательное и обжалованию не подлежит.

— Вот тут и размещайтесь, — сказал Вощагин, когда они по аккуратно вырезанным прямо в земле и лишь слегка укрепленным досками огромным ступеням спустились в блиндаж. — Свое барахлишко я чуть позже заберу.

На грубо сколоченном из плохо отструганных досок негромко пискнул полевой телефон. Разведчик снял трубку. Кому-то он, значит, понадобился. Это хорошо, что хоть кто-то в тебе нуждается.

— Слушаю вас, — сказал он мягко.

— Нет, это я тебя хотел послушать! — рявкнула трубка. По хрипловатому голосу с придыханием Вощагин узнал голос начальника штаба. Звонок начальства, да еще с такими гневными интонациями не предвещал ничего хорошего. — Третий раз звоню, а тебя все нет и нет! — сердито продолжал Ерков. — Где тебя носит?

— Встречал пополнение и груз, товарищ полковник, — ответил разведчик осторожно, но не без легкой иронии. Обычно начштаба разговаривал с ним довольно деликатно и обращался не иначе, как по отчеству. Ни грубости, ни повышенных слов оба никогда не допускали. Значит, случилось что-то, выбившее деликатного Еркова из колеи. — Надо ж было посмотреть, что на сей раз прислали, — добавил он после паузы, как бы оправдываясь. Снабженцы из управления иногда отправляли им такие приборы и снаряжение, что их нужно было сразу чинить. Даже тут сказывалась нехватка средств, отпускаемых погранвойскам.

— Да ты не обижайся, Борис Сергеевич, — почувствовав колючесть его ответа, примирительно сказал начштаба. — Ты мне действительно очень нужен.

— Сейчас буду, Семен Яковлевич, — заверил Вощагин, окончательно утвердившись в мысли, что произошло какое-то довольно неприятное событие, причем не подлежащее широкому разглашению, иначе Ерков по телефону объяснил бы ему, в чем дело. — Одна нога здесь, другая там.

Повернувшись к Рундукову, он показал ему, где лежат хлеб, масло, консервы. Тот было замахал руками — мы-де не голодны, но Вощагин суровым жестом остановил его.

— Ты не хочешь, а слабый пол, — кивнул он на Лену, — подкормить с дороги надо. И потом неудобно. Приехал человек черт те откуда, а ему даже хлеб-соль не предлагают. Пограничники всегда были гостеприимными людьми. Так что корми жену, ешь сам, — хлопнул он «комиссара» по плечу, — а я побежал. Начальство срочно вызывает.

Кабинет Еркова был таким же импровизированным, как и у командира, только чуть поменьше. Зато обстановка в нем была не столь аскетической, как у Агейченкова. Вдоль стены здесь стояли пузатый кожаный диван, малость потертый, полированный широкий стол (тоже чуть пошарпанный) и два широких бархатных кресла неопределенной окраски, а под потолком висел роскошный розовый абажур с бахромой. Все это были трофеи, доставшиеся пограничникам после бегства боевиков из Аргунской долины. С разрешения командира Ерков забрал их себе в «резиденцию», как называли палатку начальника штаба.

Всякий раз, попадая сюда, Вощагин, привыкший к аскетическому образу жизни, чувствовал себя неуютно. Рядом была граница, где постоянно шли стычки с врагом, и окружать себя шикарными вещами, по его мнению, было пижонством. Скромняга Вощагин никогда бы себе этого не позволил, однако он прощал такой ненужный шик Семену Яковлевичу. Тот происходил из дворянской, довольно известной в России династии. Дед его — генерал от инфантерии — геройски сражался еще в Японскую войну, затем в Германскую, будучи одним из заместителей легендарного Брусилова. Одним из первых он перешел на сторону красных и стал у них крупным военспецом, работал одно время даже в Генштабе. В тридцать седьмом, правда, был арестован. Но его миновала трагическая судьба многих сослуживцев, попавших под расстрел. Кто-то из друзей-фронтовиков, занимавший крупный пост в партийной иерархии, вытащил его из Бутырки, за что сам потом поплатился жизнью. Дед же продолжал служить и уже в Отечественную снова стал генералом. Воевал на сей раз вместе с сыном, шедшим по его стопам. Отец Семена Яковлевича был командиром танкового батальона и отличился в битве на Курской дуге, за что был удостоен звания Героя Советского Союза. Ушел в отставку он всего лет семь назад. Сына мечтал видеть художником — у Семенушки была страсть к рисованию с детства, и все прочили ему блестящее будущее на этом поприще. Но «мазилка», как потом говорил сам Семен Яковлевич, из него не вышел. Мог бы, конечно, посредственный. А серость Ерков не любил. Потому тоже по семейной традиции решил стать военным, только не в пехоте, а в погранвойсках. Было тогда у них в школе поветрие: ребята все хотели носить зеленые фуражки и чуть ли не целым классом надумали поступать в Бауманское училище.

Когда командир однажды не без удивления спросил Вощагина, откуда ему известны все эти нюансы из жизни начальника штаба, — сам-то тот никогда не откровенничал, — Борис Сергеевич хитровато улыбнулся и не без иронии сказал:

— Плохим бы я был разведчиком, товарищ полковник, не зная подноготной людей из моего окружения. Глаза и уши на что имеются? Да и народ все замечает. Узнает, а узнавши что-нибудь интимное, поделиться им с кем-нибудь стремится. Нужно только уметь слушать и сопоставлять.

Он, конечно, не сказал, что ему известно и многое другое о том же начальнике штаба Еркове. О том, что тот, например, хлебнув пограничного лиха, был потом не очень-то доволен службой. Ну, какая может быть роскошь или даже изыски цивилизации, к которым он привык сызмальства, на заставе, расположенной где-нибудь у черта на куличках? Тут хотя бы поиметь элементарный житейский быт с минимальными удобствами. Чтобы хоть до ветру не бегать по пояс в снегу. Однако и к этому Ерков в конце концов приноровился, сделавшись, правда, немного угрюмоватым и малообщительным. Приходилось ему все время ломать себя, сдерживать, наступая на горло собственной песне. Только тяга к красивым и удобным, нестандартным вещам осталась. Тут уж он с собой ничего не мог поделать. Потому и обставил свой кабинет такой необычной для окопного быта обстановкой.

Ерков встал из-за стола при виде входящего к нему Вощагина и хотел пойти к нему навстречу. Это был у начштаба знак высокого уважения. А к умному, находчивому разведчику он относился с большим пиететом. Поздоровавшись за руку, Ерков указал Вощагину на одно из широких кресел, сам уселся в такое же напротив.

— И зачем моя особа столь быстро понадобилась начальнику штаба? — с легкой насмешкой спросил Вощагин. Они были друзьями и позволяли себе вольности в разговоре. — Кажись, на разводе такой срочности и в помине не было. А прошло-то часа три не более.

— Верно, Борис Сергеевич, — подтвердил Ерков. На лице его тоже появилось что-то вроде усмешки, но глаза остались строгими и настороженными. — Но ты знаешь, где мы находимся. А на переднем крае обстановка может измениться в один миг.

— Что-нибудь случилось? — посерьезнел Вощагин.

— Ничего сверхъестественного, но одна деталь примечательна. Наряд, проверявший утром Кривую балку, обнаружил свежий лежак, где недавно ночевал боевик. И это при самом тщательном нашем контроле за тем районом.

— Ума не приложу, как он мог туда попасть, — признался огорченно Вощагин. — Мы же там все перевернули, тайные ходы и тропки проверили! Сам Даймагулов чуть ли не на пузе всю эту чертову долину пролазил. И если уж он сказал: «Чисто»…

— Да, он человек дотошный. Ему верить можно. Но если лежак появился снова, значит, курьер пришел ночью.

— Сквозь такой надежный заслон?

— И тем не менее это факт, — жестковато сказал начальник штаба. — Так что посылай-ка ты, Борис Сергеевич, туда сегодня своих ребят, пусть все еще раз тщательно проверят.

— Будет сделано, Семен Яковлевич. Организуем по всем правилам слепой разведывательный поиск в ночное время. Разрешите мне его лично возглавить?

Разведчик думал, что Ерков станет возражать. Начальник штаба долгое время был противником всяческих новомодных способов. Он считал, что границу надо охранять старыми, десятилетиями проверенными способами. Вероятно, Ерков и до сих пор думал, что все ущелья и промоины, везде, где можно пройти, следует пересечь традиционными контрольно-следовыми полосами, сделанными по всем правилам науки и техники. Любое нарушение можно тогда отслеживать. Ну а на наиболее опасных направлениях в горах выставить посты наблюдения с соответствующими приборами. Они прикроют тайные тропы… Но Агейченков все делал по-своему. Он полагал, что необходимо организовать постоянные поисковые группы в разное, преимущественно ночное время, на склонах гор поставить передвижные посты, чтобы боевики не могли их засечь и обойти, с очень точными современными приборами, способными уловить движение человека на дальней дистанции.

Однако Ерков ни словом не возразил против предложения Вощагина — тот даже немного удивился. Неужели начальник штаба стал, если не во всем, то во многом соглашаться с командиром?

— Да-да, — пробормотал Ерков, словно очнувшись после долгого раздумья. — Конечно, ты должен быть там. Надо… Надо, дорогой Борис Сергеевич, найти, каким же образом проникают террористы в Кривую балку.

Он снова сделал длинную паузу и, наклонив свою лысеющую голову, пристально посмотрел из-под лохматых бровей.

— У твоих людей есть какие-либо контакты с местным населением? — спросил неожиданно. — Ну, неформальные, что ли?

— А в чем, собственно, дело?

— Нужно узнать: не велись ли в этом районе какие-нибудь археологические или геологоразведочные работы в давние времена. Можно это сделать?

— Попробуем. Но вы же знаете, товарищ полковник, как трудно устанавливать контакты с так называемым, мирным населением. Трудно здесь доверять людям.

— Да знаю я, — поморщился Ерков. — И все же попытаться надо. Есть у меня одна мыслишка. Необходимо ее проверить… У меня имеются сведения, правда, не очень точные, что бывали здесь в послевоенное времена и археологи, и бурильщики. Но где и что делали — толку не смог добиться. Молчат. В лучшем случае говорят: моя не знает. А ведь наверняка старикам-то все известно!

Вощагин покосился на начштаба с недоумением. И зачем все это былое, поросшее травой забвения, ему понадобилось? Каким боком пограничников могут интересовать такие вещи? Нет, он отказывался понимать начштаба! Вощагин так и сказал откровенно Еркову: не вижу, мол, чтобы данный вопрос влезал в какие-нибудь ворота.

— Я пока тоже, — честно признался тот. — Но вот бродит одна идейка в башке несуразная, и не могу ее отбросить. Интуиция подсказывает, что где-то тут близко лежит разгадка всей шарады… — Он почесал затылок и вдруг улыбнулся. Лицо сразу разгладилось и подобрело. — Ну, да бог с ним! — сказал примирительно. — Давай-ка пока нашими дедовскими способами искать разгадку. Отправляйтесь в Кривую балку и буквально каждый метр там обшарьте.

Выйдя от начальника штаба, Вощагин сразу же направился к своим солдатам. Надо было прежде всего из своего блиндажа личные вещи перетащить в канцелярию, чтобы не мешали Рундукову и его милой Леночке. Молодец все-таки комиссар! Такую жену отхватил! Да и она героиня — поехала в тяжелейшее в Чечне место. Просто позавидовать можно. Его Верчик-перчик никогда бы не согласилась. А как она ему тут нужна! Но об этом не стоит и мечтать.

Вощагин поглядел на часы. Он рассчитывал, что у него есть еще четыре-пять часов светлого времени, чтобы добраться до Кривой балки.

Оказалось, что времени осталось с гулькин нос. Надо было срочно кормить бойцов обедом и отправляться к месту назначения. И он, плюнув на свои вещички (в конце концов, они не будут для новых жильцов такой уж обузой), поспешил в столовую, чтобы подзаправиться самому.

Пока Вощагин уплетал наваристый борщ, в «офицерскую едальню» вошел Даймагулов. Сбросив плащ-накидку (на улице начал накрапывать мелкий дождь), он подсел к разведчику.

— Как дела, Борис Сергеевич?

— Если говорить по-комиссарски: как сажа бела.

— Что так? Опять труба зовет?

— Вот именно.

Инженеру принесли борщ, и он стал уплетать его за обе щеки. Видно, тоже проголодался. Быстро расправившись с первым, офицеры с таким же аппетитом принялись за гороховое пюре с тушенкой.

— Что-нибудь сегодняшний борт из Владикавказа привез? — поинтересовался Даймагулов. — Ты, кажется, был при его посадке.

— Все, как обычно: почта, боеприпасы, оружие, немного пополнения. Да, самое главное! — воскликнул Вощагин. — Рундуков молодую жену привез.

— Не может быть! — страшно удивился инженер. — Выходит, спекся старый холостяк. И куда же он ее потащил? В свою палатку?

— Обижаешь. А мы на что? Я им свой блиндаж уступил.

Даймагулов посмотрел на него с легкой укоризной.

— Я ведь для тебя его специально строил.

— Ничего, поживу с солдатами. Молодой семье нужен хотя бы минимальный уют.

— Кто против? Молодец, что так сделал. Одобряю! — Он на секунду задумался. — Ты вот что, Борис Сергеевич, перебирайся ко мне. У меня помещение довольно обширное. Поставим еще один топчанчик. Тесно не будет.

— Зачем я буду вас стеснять, Николай Николаевич?

— Ерунда. Говорят: в тесноте, да не в обиде. Вдвоем веселее. К тому же и уеду я, наверное, скоро. Сватают в инженерную академию старшим преподавателем.

— И ты согласился? Там же оклады, как у бедного Иакова. Да и квартиру в Москве получить трудно.

— Но, сам понимаешь, надо! Кто еще будет учить молодежь, если не мы, старики, прошедшие уже три войны? Так что, перебирайся-ка сегодня ко мне, вечерком отметим новоселье.

— Не выйдет. Я сейчас с группой ухожу в горы. Так Ерков распорядился.

— И куда?

— По твоим стопам, опять в Кривую балку.

— Но мы же обследовали ее с саперами самым тщательным образом.

— Там сегодня свежий лежак наряд нашел. Значит, кто-то снова прошел через границу. И пост, что выставили у самой границы с прекрасным обзором, не помог.

— Что за чертовщина? — всплеснул руками Даймагулов. — Где же они, сволочи, просачиваются? Как тараканы, сквозь щели лезут.

— Вот и Ерков в недоумении. Ставит мне практически невыполнимую задачу: лопни, но найди потайную тропу контрабандистов.

Они вышли из «офицерской едальни» и пошли через плац к блиндажу Даймагулова. Инженер таки затащил Вощагина к себе, сказав: «Ты хоть на минуточку загляни, где жить будешь. Пока твои солдаты собираются, — ты им дал команду! — мы вмиг смотаемся».

Жилище инженера оказалось действительно просторным, состоящим из трех секций: спальной, хозяйственной и кабинета с неизменным полевым телефоном на столе. Помещение Вощагину очень понравилось, и он искренне похвалил работу саперов. Все было сделано на совесть и красиво.

— А мой блиндаж и должен быть лучше всех, — засмеялся Даймагулов. — Теперь ты будешь владеть им. Дарю!

— Спасибо! Для меня это слишком шикарно. Пусть уж ваш сменщик занимает.

— Он себе сам должен выстроить. Чтобы показать свое умение.

Вощагин намеревался уже уйти, но, припомнив разговор с начштаба, все же спросил, нет ли у Даймагулова среди местных какого-нибудь своего в доску человека.

— Для чего он тебе понадобился?

— Очень нужен.

— Ну, с главой администрации нашего района мы на короткой ноге. Мужик он хороший, нашенский. Я ему крепко помогаю. Материалы иногда кой-какие строительные подбрасываю в порядке шефской помощи.

— А ты можешь спросить его, велись ли в давние времена в районе какие-нибудь археологические или разведочно-геологические работы?

— Зачем и кому это понадобилось?

— Ерков просил узнать. Какая-то идейка у него появилась.

Даймагулов нахмурился и долго молчал. Потом с сомнением пробормотал:

— Разведочно-геологические работы… — И еще через минуту: — А ведь все может быть! Как мне это раньше в голову не пришло? Есть тут, видно, что-то, надо подумать. Не исключено, что как раз тут, как говорите вы, русские, собака зарыта.

Глава 13

Кто из грузин не любит гор, среди которых он вырос? Кавказ — это национальная гордость республики. По своей первозданной красоте и природному своеобразию он может запросто соперничать со Швейцарскими Альпами, Гиндукушем, Тянь-Шанем, Памиром. Так считает каждый из уважающих себя и свою родину его жителей. Недаром же одной из самых популярных песен среди молодежи здесь является «Лучше гор могут быть только горы»[1].

Любила эту песню и Тамара, так же, как и родные горы. Ведь она была коренной тбилисчанкой. Здесь родилась, выросла, окончила институт. Да и замуж тут вышла, сына родила.

Она всегда любовалась горами. Не изменила тбилисчанка этому правилу и теперь, находясь в сердце Кавказа. Утром обязательно выходила из палатки и садилась на скамеечку в солдатской курилке. Лагерь еще спал, как и вершины с заснеженными шапками. Они лишь чуть розовели, постепенно становясь все белее и контрастней. Тамара любила момент, когда горы оживали, начинали если не двигаться, то все больше играть цветами. Картина была просто великолепной. Глаз не оторвать.

И хотя Тамара лишь наполовину была грузинкой, привычки и взгляды горянки всегда преобладали в ней. Отец ее — полковник Федор Федорович Паньков, один из лучших специалистов по раковым заболеваниям Тбилисского окружного госпиталя, был хорошо известен в республике. К нему в дни приема выстраивались очереди не только из людей в погонах, а и в пиджаках с жилетками и туго набитыми кошельками. Все хотели попасть на лечение к доктору Панькову, ни единожды побеждавшему один из самых страшных недугов человечества на его последней, казалось бы, стадии.

Мать Тамары была коренной грузинкой и принадлежала к знатному роду Квантарашвили, но никакого отношения к медицине не имела. Она пела в знаменитой Тбилисской опере и была заслуженной артисткой республики. От нее Тамара и унаследовала тонкий музыкальный слух и звучное контральто. В детстве она участвовала в самодеятельности, и ее голос хвалили, прочили ей материнскую славу. Но судьба почему-то уготовила ей стезю отца. Вот только выбрала она не онкологию, что было бы, наверное, закономерно, а самую, по общему мнению, мужицкую специальность — хирурга. И произошло это совершенно случайно. В ее жизни случай всегда играл заметную роль.

Как-то среди девчат-первокурсниц зашел спор. Кто из них осмелится быть костоломом и будут кромсать человеческое тело? Нет таких! А она возьми и брякни: «Ошибаетесь, есть!» Ее подняли на смех. Но она быстренько дала отпор, заявив: «А вот увидите! Могу поспорить на что угодно». Никто не решился, зная упрямый, твердый характер Тамары. В этом отношении она пошла в отца, — тот, если что решит, с места не сдвинешь: спорщиков с ним не находилось.

Ну а назвалась груздем, полезай в кузов. И она, естественно, выбрала специализацию по хирургии. Так и стала «костоломом», о чем ни капельки не жалела. А к тому, чтобы резать по живому, выворачивая человечьи потроха на стол и безжалостно отхватывать скальпелем ткани, привыкла. Только посуровела несколько, погрубела. И первым это заметил конечно же Агейченков. Он знал ее настроения, привычки, манеру поведения досконально. Всегда смотрел на нее пристально, словно изучая. Он выучился даже предугадывать и предвосхищать ее желания.

Любовь их началась внезапно и вспыхнула, как фейерверк. В этом помог случай. Она пошла на оперу, где главную партию вела мать. Знаменитой солистке Квантарашвили тогда присвоили звание Народной артистки республики. Рядом с Тамарой в третьем ряду оказался сложенный, как Аполлон, парень (уж в анатомии она разбиралась). Синь его опушенных густыми ресницами глаз обожгла ее, как два раскаленных до бела кинжала. Темперамент у нее был материнский.

Чувства, вспыхнувшие внезапно, оказались серьезными. Они друг без друга и дня прожить не могли. Она была на четвертом курсе мединститута, когда они поженились. Агейченков ее буквально на руках носил; иначе как «моя повелительница» в интимные минуты не называл. Они были счастливы безмерно: и не день, а годы. Десять лет пролетело, как единый миг, обходя грозами их семейный уют. А потом… Когда она стала постарше и посуше, между ними начались нелады. Но как тут не огрубеть, когда видишь ежедневно столько крови и человеческих страданий? Каждую из трагедий ведь пропускаешь через себя, не можешь не пропустить, если только у тебя доброе сердце, и чужая боль зачастую становится твоею. Ты ее точно так, как пациент, ощущаешь. А может, и поболее. Потому что руки твои, пусть и в перчатках, но дотрагиваются до таких органов, которые простой люд разве что на картинках видит. А тут у тебя на ладони бьется человеческое сердце, трепещет живая печень или почка. И ты видишь, как из пораженных болезнью или ранением тканей вытекает густая, как патока, темно-красная кровь. Нельзя быть хирургом, не чувствуя этой боли. Но душой, хочешь ты или не хочешь, черствеешь. Надо работать, и ты запускаешь скальпель в самые потаенные места и режешь по живому, отделяешь человеческую ткань и выбрасываешь, как отмахивает ненужные куски ткани швея, кроя костюм или рубашку.

Вот с этого, или почти с этого момента, в семье у них начались нелады. Последние два года их совместной жизни были бесконечно длинными, словно растянутыми на далекое расстояние. Они тянулись слишком долго, будто резина, медленно наматываемая на барабан. Потому, наверное, что очень часто заполнялись взаимными упреками, скандалами, недомолвками и долгим сердитым молчанием, нависшим в воздухе в предгрозье. Он не хотел ее понимать. А может, и не мог. Говорил чуть ли не со слезами на глазах: куда подевалась моя нежная, тонко чувствующая повелительница, которую я так любил? Ей бы переубедить его, но только люди с годами меняются. Между ними все вроде оставалось по-прежнему, ничто не изменилось. Но это внешне, а внутренне… Не будешь же доказывать, что ты не ишак, — гордость не позволяет, вызывает протест. И вместо того, чтобы переубедить, она сама переходила в наступление. Ты, мол, хорош: целыми неделями пропадаешь невесть где, прикрываешься своей границей. Ты без нее и дня прожить не можешь, тоже мне любовницу нашел! Лучше бы уж завел реальную. А может, так оно уже и случилось?

Глупо, конечно, но это она потом поняла. Никакой любовницы у него не было и быть не могло. Агейченков — человек чести. Он никогда не позволяет себе никаких вольностей.

Долго так продолжаться не могло. И первой не выдержала она. Собрала чемодан, взяла за руку сынишку и ушла к маме. Агейченков потом прибегал, просил вернуться, умолял ее сменить гнев на милость, но в тот момент никакие уговоры не могли поколебать ее. Она была тверда, как скала. Сердце стало каменным, нечувствительным к боли…

Тамара поудобнее уселась на скамеечке в курилке, плотнее запахнула шинель — было все же прохладно, но уходить не хотелось. Просыпающиеся горы представляли собой потрясающую, поистине фантастическую картину. Вершины их побелели, а глубокие трещины в ледниках и узкие ущелья, наоборот, потемнели. Впечатление было такое, что на Главный Кавказский хребет накинули темную, крупную, ячеистую сеть и он выглядел эдакой громаднейшей, пойманной на крючок рыбой, лежащей на боку.

Она снова и снова возвращалась к тому, что с ней случилось. Все эти шесть лет, что она живет одна, показались ей никогда не кончающейся полярной ночью без единого просвета. Были, конечно, увлечения. Она сама пыталась их вызвать. И мужчины попадались неплохие. Но как же им было далеко до Агейченкова, обладающего незаурядным умом, твердым характером и удивительным чувством такта. Во всех стычках, что у них были, нападающей стороной оказывалась она. Он больше отмалчивался, а если и упрекал за что, то мягко, стараясь не задеть ее самолюбия. Другого, или хотя бы подобного ему, ей не встретилось. И она каждый раз разочаровывалась в новом поклоннике, сравнивая его с Агейченковым.

Все эти сорок теперь уже с лишним дней, проведенных в Итум-Калинском отряде, Тамара часто спрашивала себя: что ее сюда принесло? Ведь могла бы спокойненько отказаться. И все поняли бы ее. Да мало ли других горячих точек сейчас на земле! Так нет, настояла! Из себя выходила, когда начальство делало прозрачные намеки и предлагало другие варианты. А почему? Да потому, что ей безумно хотелось увидеть снова Агейченкова, понять, изменился ли он за эти долгие годы и осталось ли в нем хоть толика чувства к ней.

Вот уже скоро конец командировки, осталось всего несколько деньков. А что ей стало известно? Практически ничего. Даже толком не разу основательно не поговорили наедине. Вечно на людях, и он непременно спешащий. Забот по горло. Единственно, что она отметила, — Агейченков стал еще более замкнутым. По его невозмутимому, будто закаменелому лицу ни за что не угадать, какие страсти бушуют у него внутри и есть ли они вообще.

Встречи, разумеется, были, и разговоры тоже. Но исключительно деловые. Как лучше, скажем, обустроить раненых и больных солдат, какую проводить профилактику против простудных заболеваний. И ни слова о личном. О том, что ее тревожило больше всего. Агейченков ни единым намеком не дал своей бывшей жене понять, приятно ли ему ее пребывание в отряде или безразлично; хотел бы он, чтобы она осталась, или рад будет, если Тамара уедет. Вот почему и она держала себя так строго. Разговаривала с командиром отряда только официальным тоном, всем своим видом показывая, что о прошлом она уже не думает. Но в глубине души Тамара давно была готова вернуться к бывшему мужу, попробовать наладить семейную жизнь во второй раз. Возможно, что теперь, когда они прожили в разлуке и многое испытали порознь, все пойдет гораздо лучше. Но даже самой себе она не призналась бы в этом открыто. Такое признание было бы ниже ее достоинства. Представительница знатного княжеского рода Квантарашвили всегда была гордой. И должна оставаться такой, чего бы это ей ни стоило…

Сзади неожиданно подошел Даймагулов. Тамара даже не услышала его шагов. Походка у него была легкой, почти кошачьей, ни один камешек на усыпанной гравием дороге не задевали подошвы тяжелых солдатских ботинок, в которые он был обут. Когда инженер заговорил, она даже вздрогнула.

— Что так рано поднялись, Тамара Федоровна? — поздоровавшись, спросил он.

Она обернулась. Даймагулов был одет в легкий камуфляж. Ворот расстегнут, фуражка сбита на затылок. На губах обычная доброжелательная улыбка. Большие, с еле заметной раскосинкой темно-дымчатые глаза смотрели на нее с явным обожанием. На верхней, гладко выбритой губе, виднелись капельки пота. Видно, от быстрой ходьбы он возбужден.

— Восходом в горах любуюсь, — кивнула она на далекие вершины Главного Кавказского хребта. — Люблю наблюдать пробуждение дикой природы.

— Представьте, я тоже. Вырос среди гор, на Урале. Там примерно такая же картина, как и здесь. Только вершинки пониже будут.

— Значит, в этом наши вкусы совпадают, — заметила она.

— Может, не только в этом?

Вопрос имел явный подтекст. И Тамара сразу уловила его. Даймагулову наверняка давно хотелось спросить: не подходим ли мы друг для друга? Она знала, что он влюблен в нее еще с тех пор, как лежал в госпитале. Только высказать это прямо боится. Вот и ходит вокруг да около, как кот возле горшка с горячей кашей, не решаясь тронуть ее.

Пришедшее на ум сравнение заставило ее улыбнуться. Какая только чушь не придет в голову…

— Вы через три дня покидаете нас? — тихо спросил он, так и не дождавшись ответа на свой двусмысленный вопрос.

Тамара не знала, что ему сказать. Даймагулов нравился ей. Импозантный, крепкий и добрый мужчина. Не будь Агейченкова, она бы могла ответить ему взаимностью. Но… сердцу не прикажешь.

— Да, командировка наша заканчивается. — подтвердила она. — Вы точно определили: через трое суток.

— Уже даже меньше, — с грустинкой сказал он. — На целых шесть часов.

— Вижу, вы не только за днями, а и за часами моего пребывания тут следите, — засмеялась Тамара.

— А разве это запрещено?

— Нет, но зачем?

— И вы не догадываетесь? — пошел он напрямую. Терять ему, как считал Даймагулов, было уже нечего. Она, его богиня, уезжает из отряда. Он тоже покидает его через недельку. И наверняка распростится с Кавказом навсегда.

Она удивленно распахнула свои длинные, слегка загнутые к кончикам ресницы. Даймагулов еще никогда не решался вести с ней откровенный разговор. Неужели решился? Преодолел свою робость? Наверное, из-за того, что она уезжает. Ну что ж, Тамара была готова и к такому повороту беседы. Если честно. Ей давно хотелось поговорить с ним по душам. Ей было жаль его. Милый, обделенный, наверное, женской лаской человек. Обижать его не входило в ее намерения. Но что поделаешь? Как хирург, она понимала, что резать надо сразу и, как это ни больно, по живому.

— Нет, Николай Иванович, я давно поняла, какие чувства вас обуревают, — мягко, но решительно сказала она. — И что вы ждете от меня взаимности.

Он опустил голову, поняв, что разговор пошел напрямую и сейчас прозвучит окончательный приговор. Даймагулов ждал его и боялся. Надежда была слишком призрачной.

— Я права? — спросила она.

— Да-да, конечно, — выдавил он из себя.

— Тогда так прямо и говорите.

Он стиснул кулаки. Сказал себе: ну, смелее, не будь трусом!

— Вам бы не хотелось жить в Москве? — неожиданно спросил Даймагулов охрипшим голосом.

— А вы мне это предлагаете совершенно серьезно? — не без удивления произнесла Тамара.

— Да, меня переводят преподавателем в инженерную академию.

— И вы хотели бы, чтобы я поехала с вами?

— Лучшей награды для меня в жизни не было бы! — воскликнул он.

Она помолчала, печально глядя на инженера. Ей еще больше стало жаль этого мужественного и по всем статьям подходящего для семейной жизни человека (в этом Тамара была убеждена). Встреться он ей до Агейченкова, наверняка сразу сказала бы «да». Но теперь…

— Понимаю вас, Николай Николаевич, — тихо, с болью сказала она. — Буду с вами откровенна. Если бы я не любила другого… поверьте, это не простые слова; чувство выстраданное, до конца осознанное… я бы непременно приняла ваше предложение. Вы, по-моему, человек высшей пробы!

В ее устах это была самая большая похвала.

Для него же ее слова звучали, как похоронный колокольный звон. Рушилась даже та крохотная надежда, которую он лелеял на протяжении всего последнего времени. Ощущение было такое, будто в крышку твоего гроба забивают гвозди.

Он переступил с ноги на ногу. Во рту все пересохло. Сердце сжалось в комок, точно его сжали в тиски.

— Спасибо за все! — прошептал он, не поднимая головы. — За то, что вы есть на свете! Прощайте, Тамара Федоровна!

Он резко повернулся и быстро пошел прочь. В душе была страшная пустота. Глаза оставались сухими, но спазмы сдавили горло — не продохнуть!

Тамара осталась стоять на месте, с острой жалостью глядя вслед инженеру. Многое она бы дала сейчас, чтобы помочь бедному Даймагулову, но не разорвешь же сердце на две половинки. Даже если с Агейченковым у них ничего не получится, полюбить другого она не сможет. А жить вместе без обоюдного чувства… нет, все, что угодно, только не это!

А Даймагулов, опустошенный произошедшим объяснением с Тамарой, без цели бродил по плацу туда и обратно. Он не знал, куда себя деть. Мысли путались, сбивались. Делать ничего не хотелось. В душе было отчаяние. Как жить дальше? То имелась хоть малюсенькая надежда, а теперь ее нет и не будет. Все кончено, рассеялось как дым. И он встанет перед дилеммой: что делать, куда дальше направлять свои усилия, чем заниматься? Одно решение было твердым: отныне его место в академии. Рано ему снимать погоны и расставаться с войсками. Нельзя оставаться перед глухой стеной. Незачем начинать жизнь с нуля, когда тебе за сорок с большим хвостиком… Конечно, инженеры нужны и на гражданке. Но опять придется осваивать какое-то новое дело, нормативы, требования. Каждая работа имеет свою неповторимую специфику. А тот опыт, что накоплен за многие годы в армии, выходит, по боку? Три войны за спиной… Они его, дурака, чему-то да выучили. И просто грех выбрасывать этот опыт и знания на помойку. Кто же потом будет учить этим премудростям молодых, еще сопливых лейтенантов. Дядя? Нет, Даймагулов, так дело не пойдет. Ты можешь, конечно, страдать, антропос несчастный, переживать неудачи на личном фронте, но не имеешь права отказаться от того, чему тебя выучили в войсках, не передав хоть какую-то толику этих знаний и навыков людям. Ведь только так можно избежать многих ошибок, излишней самонадеянности, и в конце концов уберечься от гибели. Никогда не следует забывать, что сапер ошибается только один раз…

Ноги сами вынесли его в автопарк. Но только очутившись возле своего уазика, Даймагулов задал себе вопрос: а зачем он, собственно, сюда пришел? Ведь не просто так, гуляючи. Какая-то мысль подспудно вела его именно сюда.

И тут он сразу понял, зачем это сделал: где-то в подсознании, как вбитый гвоздик, засел разговор о геологических или археологических работах в Кривой балке. Он должен расспросить местных товарищей, велись ли они здесь и когда. А в районе, пожалуй, лучше головы Джахара этого не знает никто. Даймагулов давно хотел поговорить с ним о разных местных делах. Можно попутно задать и этот вопрос. И почему не сделать этого прямо сейчас? Импульсивный характер инженера заставлял его действовать без промедления. Он позвал шофера и сказал:

— Поехали вниз!

Водитель знал, что его шеф любит быструю езду, и с места взял, что называется, в карьер. Машина с бешеной скоростью помчалась по серпантину. Даймагулов вынужден был даже досадливо проворчать:

— Не гони так! На тот свет всегда успеем…

Быстрая езда, однако, немного остудила взволнованного Даймагулова. В аул он приехал почти спокойным. Все надо отбросить. Стряхнуть прах с ног, как говорят русские, и снова вперед. Пусть прошлое останется позади. Конечно, оно не сразу уйдет. Будет еще долго терзать душу: рана-то в сердце глубокая, — но все когда-нибудь завершается. Время — лучший врач. И раз его богиня любит другого, а это, несомненно, Агейченков, счастья им и радости в дом!

Джахар оказался на месте. Сидел в своей каморке, перебирал бумажки. Выглядел он, как всегда, худющим и изможденным. И без того его узкое лицо благодаря впалым щекам делалось удлиненным, а тут еще бородка клинышком, совсем седая. Так же, как и редкие сбившиеся волосы, похожие на паклю. Плечи тоже узенькие, пиджак болтался на них, как на плечиках. Рядом на столике лежал заряженный «калашников», а в верхнем ящике стола — несколько ручных гранат. Сам же Даймагулов и дал их главе района. На того было уже три покушения. Боевики стремились уничтожить тех, кто шел работать к федералам, нельзя же было оставить беззащитным человека, которому постоянно угрожает опасность. Он сам, между прочим, попросил вооружить его и несколько активистов, несущих вахту по охране аула в ночное время.

Церемонно поздоровавшись, Джахар сразу же предложил Даймагулову чашку чая с разными пряностями. Чайник всегда кипел у него на печурке. Инженер не стал возражать, подсел к боковому столику, где стояли вазочки с фруктами и разными сластями. Он знал, что отказом может обидеть хозяина: гостеприимство у горцев в крови.

Они поговорили о текущих делах. Нужно было поскорее починить крышу в школе: скоро начало учебного года; поправить загоны для скота, чтобы не разбредался он по горам. Людей мало, и собирать потом овец будет некому.

Потом Джахар сделал длинную паузу и, слегка прищурив свои выцветшие от старости глаза (ему было уже за семьдесят), сказал:

— С чем пожаловали, уважаемый? Видно, дело есть важное.

— Ну, не то, чтобы уж очень, но все же… — нерешительно отозвался Даймагулов, еще не зная, как подступиться к главному вопросу, с которым он приехал. Глава был не только умным, лояльным человеком, но и хитрой бестией, в чем инженер убеждался не раз. Он понимал, что Джахар живет среди своих, и многие его осуждают за связь с пограничниками. Настроение у народа по отношению к ним было сложное. Недаром же местные считались ими условно-мирным населением. Каждый третий из молодых мог в любое время взяться за оружие. Поэтому Джахару приходилось лавировать, ладить и с теми, и с другими. Для этого необходима большая изворотливость. Но главе помогало то, что он старейший в округе, многое знал, ладил со всеми и во многом поддерживал законы шариата, о чем предпочитал не распространяться. Но и у Даймагулова среди местных был не один источник информации. В этом отношении он был не хуже Вощагина. Но у того своя сеть, а у инженера — совсем другая.

Свой вопрос Даймагулов задал обыденным тоном, будто он для него ничего не значит. Но Джахара было не провести.

— Так вот зачем вы приехали… — усмехнулся старик. На его иссеченное мелкой сеткой морщин лицо набежали тугие изломанные складки, что означало: глава задумался. Даймагулов не торопил его, по опыту зная, что тут уж точно: поспешишь — людей насмешишь.

— Да, работа тут была, — сказал наконец Джахар. — Люди, машины были. Долго были. Даже я еще пастух не был, только помощник.

— А что делалось конкретно?

Старик пожал плечами.

— Моя не знает.

— И где же эти работы велись?

— На той стороне Аргуни, — махнул глава рукой в неопределенном направлении.

— Не в Кривой ли балке?

— Точно моя сказала не может. Но, наверно, там, дырку в скале делали.

— Зачем?

— Разное говорили. Кто про нефть, кто про газ, чтоб из Грузии шел.

Инженер стукнул себя кулаком по колену. Какой же он болван! Еще когда бензиновый запах, шедший от одежды гонца, учуял, мог догадаться! Конечно, тут, наверное, прокладывали нефтяной или газовый провод. И ежели не успели даже закончить, боевики вполне могли завершить дело и получить подземный лаз с грузинской на российскую территорию. По нему-то и поступала контрабанда в их район.

— Так ты не знаешь, бурили в Кривой балке? — уточнил Даймагулов. — А кто может знать?

— Постой. Дай подумать, — охладил его пыл глава администрации. — Махмуд, сосед, может, слышал что. Кривая балка была пастбищем их скота.

— Он не откажется показать мне место, где копали? — спросил Даймагулов. — Я могу за беспокойство заплатить или чем другим помочь.

— У него стекла дома разбился. Нет стекол.

— Это мы поможем. Я сегодня же дам команду. Пошли к нему…

Получив заверения, что окна в доме сегодня же починят, Махмуд согласился поехать в Кривую балку. Правда, он не все хорошо помнил. Слишком давно это было. Да и память стала подводить — Махмуд был старше Джахара. Но попробовать можно, раз ему такую услугу оказывают, и дети не будут мерзнуть: скоро осень, и за ней зима, а в семье куча ребятишек — внуков и внучек.

Даймагулов обрадованно потирал руки. Он чувствовал, что на сей раз ухватил быка за рога.

Махмуд был белым как лунь. Но его седина отливала какой-то благообразной голубизной. Крючковатый нос был длинным и тонким, как у Буратино. А глазки какие-то лилово-сизые, спрятанные глубоко под надбровными дугами, смотрели хитровато. Лицо было морщинистое, словно моченое яблоко. Но он был явно удовлетворен состоявшейся сделкой и охотно сел в машину, хотя и предупредил снова, что память может подвести, пусть господин начальник не обессудит, если что.

Часа через два они были на месте. Там их ждали уже оповещенные по радио майор Гокошвили и капитан Найденыш с группой солдат. Даймагулов объяснил им, в чем дело.

— Приступаем! — сказал он строго. — Будьте крайне внимательными. Раз мы не обнаружили лаз до сих пор, значит, он искусно замаскирован. — И повернувшись к старику добавил: — Ну, дорогой Махмуд, припоминайте!

Ходили долго. Старик осматривал то одну скалу, то другую и отрицательно качал головой.

— Все так изменился, — бормотал он. — Моя узнать не может…

— Ищи, ищи, любезнейший! — подбадривал его Даймагулов, дружески похлопывая по плечу. — Рыли же тут, сам говоришь. Так где?

И они снова шли от одного склона к другому, заглядывали в расщелины, встречавшиеся на пути. День склонялся к вечеру. И все меньше оставалось надежды у пограничников что-либо найти.

— Что же ты, папаша, нас туда-сюда водишь? — не выдержал вспыльчивый Гокошвили. — И все зря, понимаешь!

Даймагулов бросил на него сердитый взгляд: не вмешивался бы ты, комендант. И так тошно. Он уже начинал тоже терять надежду. Но в таких делах главное — терпение и тщательность.

Лишь когда они в четвертый раз проходили мимо «трезубца» — была в середине Кривой балки такая вертушка с тремя пиками скал, вонзающихся в небо, — Махмуд неожиданно пробормотал:

— Охранник гонял нас, мальчишек, тут как будто. Ходить не велел.

Даймагулов внимательно осмотрел близлежащие скалы. Место вроде для начала нефтепровода было подходящим. Здесь как раз проходил разлом пород и пробиваться в гору было легче. Инженеры, которые тут работали, тоже головы на плечах имели.

— Надо тут все очень хорошо проверить, — сказал он и приказал шоферу принести миноискатель и щупальца из багажника машины — он всегда возил их с собой.

Вооружив приборами всех присутствующих, он разбил широкую площадку под трезубцем на узкие полоски. Каждому выделил по одной и приказал медленно, но очень тщательно проверить их, только быть крайне осторожными.

Уже в сумерках отчаявшийся Даймагулов сам наткнулся на пустоту, искусно прикрытую дерном. Сердце подпрыгнуло от радости. Неужели он? Все еще не веря, инженер медленно, боясь сделать лишнее движение руками, разгреб дерн. Под ним была крышка, окованная железом, рассчитанная, как видно, на долгое употребление. Когда ее приподняли, открылся лаз, из которого сразу потянуло сыростью и стойким, явно застоявшимся запахом керосина.

Сомнений не оставалось. Они нашли то, что так долго искали. Даймагулов готов был пуститься в пляс. Все-таки разгадал головоломку именно он!

— Наконец-то! — воскликнул Найденыш. — Спасибо, товарищ, помог! А то бы мы еще сто лет без толку лазили.

— Давай, Григорий Данилович, — сказал ему Гокошвили, — посылай людей за толовыми шашками. Взорвем эту хреновину — и дело с концом!

— Отставить, майор! — остановил его Даймагулов. — Спешить — людей смешить.

Он предложил старику сесть в машину, сердечно поблагодарив за оказанную помощь. Потом, отведя Гокошвили в сторонку, сказал ему сердито:

— Вы что, не пограничник, майор? Разве не понимаете, что шум сейчас подымать рано? Сегодня выставим тут засаду. Брать каждого, кто будет выходить из лаза. И так до тех пор, пока боевики не поймут, что мы обнаружили их тайный ход. Ну а уж потом, убедившись в этом, взорвем все к чертовой матери. Больше уже контрабанда не поступит в наш район этим путем!

Глава 14

Вертолет шел не просто низко над горами: нет, он летел между ними — в узком ущелье, повторявшем многочисленные извивы речушки, змейкой бежавшей по его дну. Казалось, протяни руку — и пальцами дотянешься до ближайшей скалы, на которой видна каждая трещинка, любая впадинка. Страшно становится, когда крыло или хвост едва не касаются камня. Впечатление такое, что они вот-вот зацепятся за один из гранитных выступов, чуть ли не вплотную подступающих к машине.

Но Улагай не испытывал ни малейшего волнения. И не потому, что он умел держать себя в руках и ничего на свете не боялся. Просто он знал, что именно в таком опасном месте и проявляется высочайше мастерство пилотов, воюющих в Чечне. Они прекрасно знали, что безопасность для них лежит не высоко в небе. А именно внизу, у самой тверди-матушки. Здесь их уже не достанет ни «стингер», ни «Стрела», ни еще какая-нибудь гадость, припасенная для «вертушек» боевиками. Ну а пулеметные очереди вслед не так уж и страшны. В крайнем случае, сделают несколько дырок в фюзеляже. Их потом нетрудно заделать. Зато машина, люди в ней и груз, останутся, скорее всего, в неприкосновенности.

«Молодцы ребята, — подумал Улагай удовлетворенно. — Выучила их кое-чему война. Теперь это опытные асы». Он ни раз летал с ними и очень доверял, но ни разу никого из таких летчиков не сбивали «чехи». Под их удары иногда попадали молодые или утратившие навыки пилоты, месяцами не поднимавшиеся в воздух из-за нехватки горючего. Налет часов у некоторых с гулькин нос, а их послали на передовую. Собирают же авиагруппу с бору по сосенке. А из округов лучших специалистов не отдают, самим нужны. Хотя бы для того, чтобы молодых учить. Те приходят в части совсем зелеными, да и знания не на высоте. Раньше в училищах был какой конкурс — ого-го! А теперь нередко еле нужный контингент наскребают.

Не идет сейчас в армию молодежь. Отбили желание «дедовщиной», разными авантюрами, где сильно пахнет порохом и порой активно стреляют. Многих, особенно при поступлении в училище или наборе в спецназ, отчисляют по состоянию здоровья. Хилые пошли парни, подпорченные. Много наркоманов, алкоголиков, невротиков, какие только хвори не выявляет медкомиссия у призывников. О некоторых прежде и не слышали, а теперь сплошь и рядом.

Улагай и сам бывал прежде в составе приемных комиссий, особенно для отбора в спецподразделения, и знает обо всем этом не понаслышке. Гнилой народ пошел. Призывнику еще и двадцати нет, а он уже и сифилисом, и гонореей переболел, и от невроза лечится, и конечно, зелье не раз пробовал. Черт те что творится на нашей земле! Пора… пора навести здесь порядок! Нужна железная рука, чтобы вычистить эту нечисть, пронизавшую всю нашу жизнь. Уж лучше Иосиф Виссарионович, чем нынешние банды, стоящие у власти и заботящиеся лишь о том, чтобы набить собственную мошну. До страны и народа им нет им никакого дела…

Такие тяжелые думы нередко овладевали старым контрразведчиком, на глазах которого прошла почти полувековая история российской армии. Он служил ей верой и правдой, беспощадно борясь со всякой нечистью и предательством. Когда Улагай припоминал, скольких упырей (так он называл всевозможных выродков: шпионов, дезертиров, казнокрадов) выловил, он чувствовал удовлетворение от проделанной, хоть и грязной, но очень нужной работы.

Вот и сейчас он летел в Итум-Калинский отряд, чтобы окончательно поставить все точки. Разоблачить одного ловкача и пройдоху, имеющего к тому же высоких покровителей даже в Москве. Но Улагай никогда не считался с такими благодетелями, какого бы ранга они ни были. Он был из той породы чекистов, которая служит делу, а не чьим-то интересам, и на начальство никогда не оглядывается. Что бы тебе это не стоило, ты должен докопаться до истины и выявить виновного.

Дел у него в Тусхорое было два. Прежде всего ему хотелось самому посмотреть найденный в первой комендатуре лаз из «варяг в греки», то бишь в Грузию. Он приказал пока не взрывать его. Авось еще кто-либо из боевиков им воспользуется, хотя надежды на это было мало. Уже дважды по выходе из туннеля пограничники задержали контрабандистов и на том конце его, очевидно, заподозрили неладное. Но чем черт не шутит? Вдруг кто-нибудь еще осмелится полезть? Но дни шли за днями, а в подземном ходе больше никто не появлялся. «Чехи» — народ хитрый, горы знают как свои пять пальцев и пока не проверят, справедливы ли их подозрения, вряд ли сунутся.

Второе дело было посложнее. Третьего дня Улагаю позвонил Ермаш и попросил зайти к нему. Обычно Роман Трофимович сам раз в неделю являлся на доклад к командующему и сообщал ему все сведения, добытые его службой. Неурочный вызов означал: случилось что-то серьезное.

Ермаш ждал его, нервно постукивая костяшками пальцев по столу, что означало одно: генерал нервничает. Улагай обратил внимание и на то, что и без того светлые волосы командующего за последнее время еще больше побелели: значит, прибавилось седины. Конечно, тут сказалась гибель сына, но и других забот было полно.

— Садись, — поздоровавшись, сказал генерал, указывая на одно из кресел, стоящих у столика возле окна. Сам опустился в другое, напротив. Это означало, что разговор пойдет не официальный, а скорее доверительный.

— Ты полковника Метельского знаешь? — неожиданно спросил Ермаш.

— Еще бы, — отозвался с недоумением Улагай. — Он же тут у нас работал, а потом назначен замом к Агейченкову.

— Я не совсем правильно поставил вопрос, — поправился генерал. — Ты его хорошо знаешь?

— Как и всякого другого старшего офицера, — пожал плечами Улагай, все еще не понимая, куда клонит командующий. — Ну, может, чуточку более. У него дядя в верхах — крупная шишка. А мы такими всегда интересуемся. Да в чем все-таки дело? Почему твое внимание привлек этот шаркун? Ведь, если я не ошибаюсь, он практически первый раз попал на серьезную службу в войска, а то все порученцем, адъютантом да в разных штабах штаны протирал. Или я не прав?

— К сожалению, все верно, — поморщился Ермаш и, откинувшись на спинку кресла, задумался. Пауза затянулась. И Улагай, тактично выдержав минуту, осторожно спросил:

— Так что же случилось с этим бравым полковником?

— В том то и дело, что ничего. Но ты помнишь, я тебе рассказывал, как чуть не провалилась Аргунская операция, готовящаяся в страшной тайне?

— Еще бы, ты ведь тогда всех щелкоперов из СМИ собрал и весь день в штабе продержал. Даже обедом покормил за казенный счет. Мне завстоловой потом жаловался: непредвиденный расход, за счет чего списывать?

— Он забыл о нашем пограничном гостеприимстве, — жестко заметил Ермаш. — Его самого надо проверить на вшивость, небось рыльце в пушку.

— Не возводи напраслину, ежели точно не знаешь, — подал Улагай насмешливую реплику.

— Ну да не в этом дело… — снова поморщился командующий.

— А в чем же?

— Понимаешь, я тогда долго голову ломал над тем, как произошла утечка секретнейшей информации.

— Между прочим, мы тоже искали этот источник, — осторожненько вставил Улагай.

— И так же, как я, не нашли. Верно? Не очень, видно, старались.

— Возможно, — покладисто согласился с ним Роман Трофимович. — Да и не до того было. Ты же не забыл, какая эйфория охватила тогда всех после успеха операции. Ведь мы даже потерь практически не понесли, а всю горную Чечню от нечисти освободили.

— А найти этот канальчик информации все-таки следовало, — с укором сказал Ермаш. — Дело крайне неприятное. Где гарантия, что в следующий раз, случись аналогичная ситуация, мы не окажемся в пиковом положении?

— Согласен с тобой, Сергей Яковлевич, но слишком много воды утекло с тех пор. Если бы сразу, по горячим следам… А сейчас уже надежды мало.

— Зря ты так думаешь. Потому что я уже, кажется, напал на след.

— Любопытно. Уж не Метельский ли тут замешан, раз ты о нем разговор завел? Откуда ветер дует?

— А вот смотри.

Ермаш вынул из кармана в несколько раз сложенную газету и развернул ее. Это оказался «Таймс». На первой полосе красным карандашом была обведена небольшая заметка. Генерал ткнул в нее пальцем и пояснил, что это не что иное, как сообщение о проведении погранвойсками Аргунской операции.

— Ну и что из этого? Все СМИ крупнейших стран мира об этом своих читателей информировали, — заметил Улагай.

— Ты глянь на дату выпуска газеты! — воскликнул генерал. — Видишь? Заметка прошла как раз в тот день, когда проводилась наша Аргунская операция. Значит, передана она была накануне. Теперь соображаешь?

— Да, но при чем тут Метельский?

— А послушай, что рассказал сегодня председатель комитета по печати, давний мой приятель. Он и газету эту принес. В те дни в Ставрополье был как раз корреспондент «Свободы». Он ко мне прорвался, хотел побеседовать. Но тут такая свистопляска в канун операции была, что, сам понимаешь, не до визитеров. Начальник штаба его тоже отфутболил.

— Но к кому-то он все же попал?

— Да, народ это настырный.

— Неужели к Метельскому?

— Точно. Сегодня офицер оперативного отдела, бывший тогда дежурным, сказал мне, что по поручению своего начальства устроил встречу корреспондента «Свободы» именно с Метельским.

— Ну, ладно, а наши-то газетчики откуда об операции заранее узнали?

— Полагаю тоже от него. Ведь, дав информацию иностранцу, он сообщил ее и своим, чтобы как-то размазать сведения.

— Но все это пока только догадки, — с сомнением сказал Улагай.

— Верно. Потому я и позвал тебя. Разберись-ка ты, Роман Трофимович, поосновательней. Если нужно, слетай в Итум-Калинский отряд.

С этим напутствием генерал Улагай и отправился в путь.

Вертолет сделал крутой вираж и пошел на посадку. Отчетливо, до мельчайших подробностей стало видно плато, где размещался штаб и спецподразделения Итум-Калинского отряда. Четкий прямоугольник плаца с марширующими по нему шеренгами солдат: шло, очевидно, занятие по строевой подготовке. Ровные ряды палаток, выросшие как по линейке, стройные колонны различных машин в автопарке, орудия разного калибра, расставленные по периметру. И, наконец, знаменитая полуразрушенная мечеть с могильником. Самое пикантное заключалось в том, что рядом с этим богоугодным заведением соседствовало хозяйство «комиссара», точнее, — замповоса Рундукова. Стояла большая палатка с библиотекой, музыкальными инструментами для самодеятельности и остальным имуществом политотдела.

Встречал Улагая, как и положено, сам командир отряда. Агейченков предложил прежде всего подкрепиться, а уж потом ехать в Кривую балку. Так и сделали.

— Покажите-ка мне нашу героиню. Хочу лично поздравить ее с наградой, — сказал Улагай.

— Вы имеете в виду Антонину Павловну Найденыш?

— А у вас что, есть другая Анка-пулеметчица? — усмехнулся контрразведчик.

Гокошвили сам сходил за радисткой. Пуговка вышла из казармы красная, смущенная. Но к контрразведчику подошла четким строевым шагом и, вскинув руку к головному убору, доложила, что сержант Найденыш прибыла.

Улагай с чувством пожал руку этой смелой женщине и сказал немножко церемонно:

— От всей души поздравляю вас, многоуважаемая Антонина Павловна, с правительственной наградой! Здоровья вам, счастья и удач в жизни! То же просил меня передать вам генерал Ермаш.

Пуговка смутилась еще больше. Она еще больше покраснела и вместо уставного «Благодарю за поздравления!» — пунцовые губки бантиком прошептали:

— Спасибо, товарищ полковник! И генералу спасибо! Но я право же, ничего особенного…

— Скромность, конечно, украшает человека, — засмеялся Улагай, — но ваш подвиг, да-да, именно подвиг, оценен, по-моему, по достоинству. Носите свой орден Мужества с честью!

Он еще раз пожал руку радистке и тепло с ней попрощался.

В Кривой балке стояла удивительная тишина. Ветра не было, листья на деревьях замерли и не шелестели, как обычно. Осмотрев найденный пограничниками лаз и все подходы к нему, Улагай спросил коменданта:

— Значит, никто сюда с грузинской стороны уже не наведывается?

— Так точно, товарищ полковник! — отчеканил Гокошвили. — Почуяла кошка, чье мясо съела.

— Вероятно, боевики заподозрили неладное, — добавил Найденыш. — Мы почти по всему туннелю прошли. Дальше уже сопредельная сторона. И никого!

— Ничего удивительного. Они же не дураки, — поддержал своих подчиненных Агейченков. — Мы двух гонцов взяли, а раз те не возвращаются, значит, вывод напрашивается сам собой: лаз обнаружен и утратил свое значение.

— Разрешите взорвать этот чертов ход, товарищ полковник, — попросил Гокошвили. — Морозим тут, понимаешь, людей ночью

— Не будем торопиться, майор, — остановил расходившегося коменданта Улагай. — Подождем еще недельку. Разрушить всегда успеем. Терпение может принести свои плоды.

Вернувшись в отряд уже поздно вечером, Улагай спросил, где Метельский.

— Я его в третью комендатуру сегодня посылал, — сообщил Агейченков. — Там у нас резко увеличился расход патронов. Надо было разобраться, почему так много стреляют.

— Так не где-нибудь в тьмутаракани стоите или в Заполярье, где только белого медведя и встретишь, а на переднем крае. Уж лучше пусть пуль сами пограничники не жалеют, чем получают их от противника. Значит, Метельский на правом фланге?

— Наверное, уже вернулся. А он что, нужен вам? Вызвать?

— Нет, погоди, — остановил командира Улагай. — Пожалуй, мы с ним завтра побеседуем, сразу после завтрака. — Он задумался и, выдержав длинную паузу, неожиданно добавил: — Но вы, Николай Иванович, сегодня его как-нибудь предупредите, что ровно в девять его вызывает к себе полковник Улагай.

Агейченков вскинул на него удивленный взгляд, но ничего не сказал. Излишнее любопытство было не в его характере. Улагай же не стал ничего объяснять, решив, что полковнику Метельскому надо дать время подумать над тем, почему его вызывает начальник контрразведки. Пусть прокрутит в голове все свои грехи. Авось поймет что-нибудь и посговорчивей будет…

Однако утром Улагаю не удалось побеседовать с Метельским. Еще до подъема личного состава его разбудил посыльный из штаба.

— Прошу прощения, товарищ полковник! — извиняющимся тоном сказал солдат. — Меня командир послал. Он уже и машину вызвал. Вы поедете с ним?

— А что случилось?

— В Кривой балке бой идет! — выпалил посыльный. — Полковник туда едет.

— Передай, что я сейчас буду, только оденусь.

Через минуту они с Агейченковым уже мчались по серпантину в сопровождении бронетранспортера с охраной.

— Ну, расскажите поподробнее, что стряслось, — повернулся к командиру отряда, сидевшему сзади, Улагай.

— Деталей не сообщали, — ответил тот. — На месте уточним. Пока что доложили одно: из известного нам лаза вывалились сразу три бандита. Напоровшись на пограничников, открыли шквальный огонь. Капитан Найденыш поднял заставу «в ружье» и с тревожной группой сразу же выехал к месту происшествия.

Улагай задумался. Что могла означать сия вылазка террористов? Вернее всего, это разведка. Не дождавшись возвращения своих «гонцов», боевики решили все-таки проверить безопасность туннеля: уж больно удобен был тайный путь из Грузии в Чечню. Не хотелось им терять его.

Своими соображениями Роман Трофимович поделился с Агейченковым. Тот согласился с ним. По-видимому, так и есть. Тем более что если «гонцов» посылали по одному, то сейчас боевиков оказалось трое, ежели не больше. Не исключено, что в туннеле спряталось еще несколько человек, чтобы в случае нужды поддержать своих.

— Я тоже так думаю, — заметил Улагай. — Это проверка лаза на чистоту.

Кривая балка встретила их глубокой тишиной. Но когда офицеры вылезли из машины, то сразу почувствовали запах порохового дыма. Погода стояла тихая: ни малейшего дуновения ветерка, и едкая гарь еще не рассеялась.

Увидев прибывшее начальство, к ним сразу же поспешил капитан Найденыш. Он доложил, что бой уже окончился. Один боевик убит, два других скрылись в туннеле. Преследовать их не стали, боясь напороться на мину или фугас. Боевики всегда стараются сделать для пограничников какую-нибудь пакость.

— Это вы правильно решили, капитан, — одобрил Улагай действия начальника заставы. — рисковать зря людьми никогда не стоит. Боевиков вы в туннели вряд ли догнали бы. А выйти на том конце из лаза, значит, вступить на территорию сопредельного суверенного государства, что уже противозаконно.

— Потери есть? — спросил Агейченков у Найденыша.

— Двое ранены. Один легко в руку, другой потяжелее— в грудь, — четко отрапортовал начальник заставы. — Медицинская помощь на месте уже оказана. Сейчас отправим их в лазарет.

Улагай с Агейченковым осмотрели поле недавнего боя. Тем временем солдаты под руководством капитана Найденыша тщательно обыскивали труп. Никаких документов, удостоверяющих личность, разумеется, не нашли. При убитом бандите вообще не было ничего лишнего. Даже обычного НЗ продовольствия не оказалось. В рюкзаке имелся только изрядный запас патронов и гранат.

— Это еще раз подтверждает нашу с вами догадку, Николай Иванович, — сказал Улагай Агейченкову, когда обыск трупа был закончен и, повернувшись к начальнику заставы, добавил: — Ну а лаз, капитан, теперь можете взорвать. Вызывайте саперов. И пост отсюда снимите. Будем считать, что туннель отныне закрыт и, по всей вероятности, навсегда!

— Будем возвращаться в отряд, товарищ полковник? — спросил Агейченков.

— Да, нам здесь больше делать нечего. Поехали, — сказал Улагай и первым шагнул к машине…

Разговор контрразведчика с Метельским состоялся уже после обеда. Сначала он был совершенно спокойным. Покурив свою завитулистую трубку, Улагай расспрашивал первого зама Агейченкова об особенностях службы в Итум-Калинском отряде, о его наблюдениях за людьми, находящихся в столь экстремальных условиях. Он не торопился переходить к главному вопросу, который его интересовал. И Метельский, очевидно, это чувствовал. Плечистый, осанистый, он сидел против контрразведчика настороженный, сосредоточенный. Маленькие хитрые глазки его сверлили собеседника, как буравчики; словно вопрошая: что вы от меня хотите? И Улагай понимал его состояние. Недаром же еще вчера он позволил Метельскому узнать о предстоящем разговоре. Тот, очевидно, уже все обдумал и был настороже. Однако Улагай все же не спешил, давая полковнику время успокоиться, и своего в какой-то мере добился. Метельский стал отвечать на вопросы не столь односложно, как вначале, давать более подробные комментарии к своим выводам. Вот тогда-то Улагай и спросил его эдак спокойненько, знаком ли Максим Юрьевич с неким господином Густавом Порклендом. У председателя краевого комитета по печати он заранее узнал все данные о корреспонденте радио «Свобода», давшем информацию в «Таймс» об Аргунской операции.

Вопрос был для Метельского столь неожиданным, что он даже поперхнулся на полуслове и не смог скрыть своего волнения. Глаза его метнулись в одну сторону, в другую. Ведь дело-то было давнее, и полковник наверняка надеялся, что все быльем поросло. Но надо отдать ему должное: собой он владел неплохо и быстро оправился.

— А какое это имеет значение? — спросил нагловато. Голос, правда, слегка дрожал.

Улагай не вспылил. Не стукнул кулаком по столу, как, наверное, ждал Метельский. Он выдержал длинную паузу и насмешливо сказал:

— Не будем играть в кошки-мышки, уважаемый Максим Юрьевич, вы же знаете, кто я такой. Мне точно известно, что именно вы принимали два года назад корреспондента «Свободы» господина Поркленда и отвечали на его вопросы.

— Да вроде бы, — выдавил из себя Метельский. — Признаться, я уже и забыл об этом эпизоде. Слишком много воды утекло с тех пор. Даже имя этого господина выскочило из памяти.

— А о чем у вас шла речь?

— Точно теперь уже и не скажу. Так, об общих делах наших на Кавказе.

— Значит, забыли… — все с той же насмешливой интонацией констатировал Улагай. — Позвольте тогда напомнить. Разговор у вас шел о готовящейся Аргунской операции. И вы, милейший, рассказали о ней Поркленду.

— Разве, что в общих чертах, — пожал плечами Метельский. — Все же знали, что готовится какая-то операция в недалеком будущем. Не мог же я назвать конкретные сроки или привлекаемые силы в самом деле!

Он вполне уже овладел собой, прекрасно понимая, что отказываться от встречи с иностранцем вообще глупо. Тем более, что это было поручение начальника штаба.

Улагай посмотрел на него скептически и подумал: а этот полковник не так прост, как кажется, и держится подобающе. Теперь он был уверен, что именно Метельский ввел корреспондента «Свободы» в курс тогдашних дел пограничников и не исключено, что получил за секретную информацию солидный куш. Иначе зачем бы ему было болтать? Однако сам он не признается в этом. Но Улагай был слишком опытным контрразведчиком, чтобы отступать. Тем более, что в запасе у него была козырная карта. Пора было пускать ее в дело. Он, не торопясь, достал из кармана взятую у Ермаша газету «Таймс», развернул ее и разгладил на столе.

— Тогда скажите мне, уважаемый, почему здесь, — контрразведчик ткнул пальцем в обведенную красным карандашом заметку, — господин Поркленд сообщает читателям все подробности Аргунской операции. А газета вышла в день ее начала. Корреспондент больше ни с кем, кроме вас, не беседовал.

Лицо Метельского побагровело. Пухлые щеки взволнованно заколыхались. Он не издал ни звука. И Улагай, выдержав паузу, вынужден был напомнить ему, что ждет объяснений. Но офицер продолжал молчать, потупив глаза.

— Вы поставили под угрозу Аргунскую операцию, — отчеканил Улагай. — Если бы на другой день командующий не принял превентивных мер, это вполне могло бы случиться. Боевики были бы предупреждены, и мы наверняка понесли бы большие потери.

— Но я ничего… — начал было Метельский.

Улагай перебил его:

— Перестаньте, полковник! Имейте мужество сказать правду. Сколько вы получили за данную информацию?

— Я? Я… — вскочил Метельский. — Я ничего… Ей-богу!

Улагай тоже поднялся и неторопливо выбил трубку.

— Ну, с этим наши товарищи разберутся… — сказал спокойненько.

— Вы не верите? — воскликнул Метельский.

Но контрразведчик пропустил его вопрос мимо ушей и уже иным — суровым тоном проговорил:

— А пока от имени командующего я отстраняю вас от занимаемой должности. Поедете сегодня вместе со мной в Ставрополь. Там дадите все объяснения. Генерал Ермаш очень хочет их послушать.

Глава 15

Совещание у Агейченкова проходило ранним утром, задолго до завтрака. Он любил в такое время, когда рабочий день только стартует, собирать своих ближайших помощников. Можно поговорить спокойно, обстоятельно, без нервотрепки.

На сей раз их было всего трое: вместе с ним в тесном кругу сидели начальник штаба и командир разведчиков. Вопрос, который они обсуждали, был очень серьезным. На участке границы, охраняемой отрядом, складывалась острая, напряженная обстановка. Нужно было принимать какие-то превентивные меры.

Первым докладывал Вощагин. Его сообщение не было для Агейченкова громом среди ясного неба. Тот уже знал, что в Панкисском ущелье в Грузии оставалось немало чеченских боевиков. Но, чтобы численность их доходила до двух — двух с половиной тысяч, не предполагал. Это была уже значительная сила. Тем более, что «чехи» были хорошо подготовлены и прекрасно вооружены.

— А данные-то точные? — недоверчиво спросил Ерков, слушавший разведчика с сердито сдвинутыми бровями. Начштаба по натуре был скептиком, недаром же он частенько повторял: «Не семь, а семнадцать раз отмерь, а уж потом отрезай».

— Источник информации точный, — обидчиво ответил Вощагин, несколько покоробленный недоверием начальства. Непроверенными фактами он никогда не оперировал. Ежели ему кто докладывал, вроде бы видел или краем уха слышал что-то, разведчик тут же обрывал его и сердито говорил: «Казала, мазала, бабке сказала». Первое сообщение всегда должно подтверждаться другими реальными фактами. И их набиралось уже достаточно. — Да и авиаторы подтверждают, что визуально наблюдают разбивку боевиками новых лагерей в Панкиссии. Развели милые «союзнички» целое бандитское гнездо!

Зелень глаза Вощагина побелела и стала почти прозрачной, точно ее разбавили ледяной водой. Взгляд колючий, холодный. Это означало, что он оскорблен недоверием к своим словам. Разведчик, и Агейченков давно это заметил, был самолюбив и терпеть не мог, когда сомневались в приводимых им сведениях. Он не бросал слов на ветер. Николаю Ивановичу импонировало, что Вощагин был всегда немногословен, и уж если открывал рот, то только по делу, оперировал проверенными и перепроверенными данными.

— Если так, то против нас действительно собираются тучи, — проворчал Ерков. — Не пойму только одного: как грузины такое допускают? Они что, не знают?

— Им прекрасно все известно, — хмыкнул Вощагин, — скажу более: их военные постоянно контактируют с Магомедом Цаголаевым, координирующим всю подготовку боевиков в Грузии.

— Это какой же Цаголаев? — спросил начштаба, приглаживая жесткий ежик волос, в которых седина не просто пробивалась отдельными пучками, как раньше, а захватила огромную территорию в полголовы. — Неужели тот самый полевой командир, который приказывал не просто расстреливать наших пленных, а и отрезать им головы для устрашения?

— Он самый, — подтвердил разведчик. — Гад первостатейный. Другого такого живодера трудно сыскать.

— Все они одним миром мазаны, — махнул рукой Ерков, — один другого стоит! Но грузины… Как они-то допускают такое безобразие? Ведь их республика входит в состав СНГ, а руководит ею бывший член политбюро, министр иностранных дел Советского Союза. Был же одним из самых высокопоставленных у нас и вроде бы дружески относился к русским. Я ему, во всяком случае, верил…

— Был да сплыл, — усмехнулся Агейченков. — Шеварнадзе, как флюгер, сперва в одну сторону повернулся, потом в другую. Да и не пользуется он таким уж большим авторитетом у себя на родине. Правит не Эдуард Амвросиевич, а его команда.

— Что-то вроде Ельцинской семьи? — спросил начштаба.

— Вот-вот, — кивнул головой Николай Иванович. — Он бы, может, и хотел что-то против террористов сделать, угодить и нам, и всему белу свету, да руки коротки.

— Между прочим, Шеварнадзе и у нас нафардыбачил, когда был у власти, — добавил Вощагин. — До сих пор расхлебываем.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался Ерков.

— Так ведь это он подписал соглашение с американцами по Берингову проливу. Отдал им самые рыболовные места. Теперь они гребут там морепродукты лопатой, а наши сейнера с пустыми сетями ходят.

— А Ельцин куда смотрел? — возмущенно хмыкнул начштаба.

— У него, как сейчас у Шеварнадзе, руки были связаны. Олигархи всем заправляли.

Агейченков постучал по столу костяшками пальцев, явно подражая командующему, и строго сказал:

— Не будем отвлекаться на исторические экскурсы. Теперь и дураку ясна позиция Шеварнадзе. Мы это на своей шкуре чувствуем. Он ведь даже на совместную операцию против боевиков в Панкисском ущелье не соглашается. Будь на сопредельной стороне все чисто, не пришлось бы нам отправлять в Россию «груз-200»…

На некоторое время все замолчали, как бы отдавая дань павшим от рук бандитов в недавних вооруженных столкновениях. Потом Агейченков, кашлянув для солидности, сказал, что надо закругляться. Пора завтракать и по коням — аллюр три креста. У них уже заранее все было расписано: кто в какую командировку едет и с какой целью. В связи с осложнением обстановки, не исключающим крупных провокаций со стороны боевиков, нужно было готовить людей к боям, повышать бдительность. В том, что грозные события надвигаются, никто не сомневался. Тем более, что у Вощагина были данные, что «чехи» в Панкии получили от своих покровителей немалый куш «зеленых». Их надо отрабатывать. Ведь те, кто дает средства, непременно спросят у вожаков бандформирований: где отдача? Вы проедаете наши денежки, болтаясь по лагерям, и только разглагольствованием отделываетесь. Извольте трудиться по-настоящему!

И это были не досужие домыслы. Нет, такова была логика войны, что вели с федералами боевики и наемники из других стран. Все превращалось в валюту, в том числе жизнь и смерть людей…

— Уточняем, — после длинной паузы сказал Агейченков. — Ты, Семен Яковлевич, едешь на самый правый фланг нашего участка.

— Помню, на стык с Ингушетией, — качнул головой начштаба, соглашаясь с командиром.

— Свяжись там с соседним погранотрядом и проверь организацию взаимодействия с нами, — добавил Николай Иванович. — На стыке очень важно действовать четко и слаженно.

— Это и ежу понятно.

— Смотри только в районе заставы Гули на что-нибудь не напорись, как в свое время Даймагулов, — усмехнулся Агейченков.

— Да знаю я эти «Ворота в ад», — отмахнулся Ерков. — Так, кажется, переводится?

— Совершенно верно, — подтвердил Николай Иванович. — А ты, Борис Сергеевич, — повернулся он к Вощагину, — займись левым флангом, наиболее опасным.

— Еще бы, — криво усмехнулся разведчик. — Ведь там сходятся тайные тропы из Чечни на Дагестан и в Грузию. Недаром же боевики в свое время создали около аула Хуланды мощный опорный узел.

— А мы его все-таки раздолбили при проведении Аргунской операции, — подал реплику начштаба. — Я как раз там участвовал.

— Да, скакун был силен и быстр, — засмеялся Вощагин.

— Почему скакун? — поинтересовался Агейченков.

— Вы разве не знаете? Аргун переводиться как скакун.

— Ах, вот в чем дело. Мне уже, кажется, кто-то об этом говорил, только я запамятовал, — заметил Агейченков и снова обратился к разведчику: — Обрати тоже внимание на взаимодействие с соседом. Ну, тебе не надо объяснять, что делать. Двигай! — протянул он руку Вощагину.

— А мне, выходит, следует все разжевывать? — язвительно усмехнулся Ерков, когда разведчик вышел из палатки.

— Ошибаешься, Семен Яковлевич, — возразил ему Агейченков, — считаю, что мы теперь разногласий с тобой не имеем. Сработались, как говорится, — улыбнулся он.

Говоря так, Николай Иванович нисколько не кривил душой. Давний их спор, разница во взглядах постепенно сходили на нет. Ерков на практике убедился, что охранять границу старыми методами, да еще в их горных условиях — не годится. Он давно согласился с тем, чему прежде противился: и со слепыми рейдами ДШМГ; и с созданием рубежей охраны по хребтам, руслам рек с вытягиванием туда погранзастав; и с организацией системы визуального и радиационного наблюдения. Словом, почти со всем, что предлагал Агейченков.

— Ну что ж в путь! — поднялся Николай Иванович и протянул руку Еркову. — А то у тебя дорога длинная. Скорее завтракай и топай! А я еще с прибывшими вчера бумагами разберусь и поеду во вторую комендатуру. Там еще много недоделок.

Оставшись один, Агейченков с тоской взглянул на кипу документов, лежащую на столе. Каждый из них нужно было прочесть и принять по нему решение, расписать исполнителей. А канцелярскую работу Николай Иванович не любил. Но делать было нечего, и он, вздохнув, придвинул к себе бумаги.

Однако поработать не удалось. Не успел он прочесть и пары строчек московских приказов — из штаба войск часто шли разборы ЧП, наказания за них, предупреждения, — как кто-то тихо постучал. Он еще подумал: какому дьяволу я понадобился? И почему так робко?

Но в тот момент дверь распахнулась, и его бросило в жар. На пороге стояла Тамара. Он даже не поверил своим глазам.

— Ты? Не может быть…

— Здравствуй! — сказала она, зардевшись. — Извини, если помешала. Вот… зашла попрощаться.

Он резко вскочил, оттолкнув кресло ногами. Оно со скрипом откатилось назад и чуть не опрокинулось.

«Какой же я идиот, — подумалось, — совсем выскочило из головы. Сегодня же Тамара уезжает». Кончился срок ее командировки в отряде, и он еще намеревался…

Все предшествующие дни Агейченков с болью думал о том, что грядет час расставания. Глупо, конечно. Она и рядом, но далекая, чужая. И все же одно сознание того, что ты можешь увидеть свою бывшую повелительницу, ощутить себя причастным к каким-то ее делам, хотя бы пожать руку, согревали душу. Несколько раз он намеревался позвать Тамару для серьезного разговора. Однако не решался, про себя малодушно находя оправдания: погружен с головою в работу, нет минуты свободной. Все это были, конечно, отговорки. Позавчера же, когда до отъезда медиков оставалось чуть больше суток, Агейченков решился на отчаянный шаг. Решил хоть на прощание, хоть чем-то напомнить о себе. Задушевной беседы, чувствовал, не получится. Но и расстаться просто так не то, что не хотелось, — все внутри противилось этому… Он долго ломал голову, чем же и как отметить ее отлет? В конце концов пришел к единственному, по его мнению, выводу: на прощание она должна получить от него большой букет бело-розовых цветов. Как тогда, после регистрации брака.

Агейченков попросил вертолетчиков купить ему во Владикавказе огромную охапку цветов. Вчера букет был доставлен. Но вручить его прилюдно он не решился. На командира люди во все глаза смотрят. И как он будет выглядеть с цветочками! Поэтому вчера поздно вечером он пригласил к себе оперативного дежурного и, стесняясь, попросил его о небольшом одолжении: когда все в палатке госпитального медперсонала заснут, положить на прикроватную тумбочку хирурга Квантарашвили букет роз, привезенный вертолетчиками.

Дежурный офицер заверил, что все будет сделано в лучшем виде. Он, видно, был наслышан об их отношениях, потому с сочувствием сказал: «Как я вас понимаю, товарищ полковник…»

Сейчас одна из роз была в руках Тамары. Она, видно, сразу догадалась, откуда ветер дует, и взяла с собой один из цветков.

Не помня себя, Агейченков шагнул к ней и умоляюще протянул руки. Она среагировала мгновенно. Бросилась к нему и обняла за шею. Губы их слились в долгом поцелуе. Оба сразу поняли, что это означает примирение.

Он легонько отстранил Тамару чуть от себя и заглянул в глаза. Они были все такими же глубокими, темно-дымчатыми, как роскошное майское небо. Взгляды их встретились, и словно ток ударил в сердца.

— Ох, Колюшка! — простонала она. — Ты и не представляешь, как долго я ждала этого момента. Время… веришь?.. словно бы остановилось на шесть бесконечных лет. Но я всегда почему-то верила, что этому наступит конец. Все равно когда, но наступит…

— Я тоже все эти годы безумно тосковал по тебе! — воскликнул он.

— Почему же не дал понять?

— Думал, что ты не согла…

Она зажала ему рот рукой.

— Молчи! Ни слова больше! Скажу лишь одно: ты был очень не прав. И не надо никаких объяснений.

— Да, теперь я уже не буду дураком и больше ни за что тебя не отпущу! — засмеялся Агейченков.

— А вот этого делать нельзя, — сказала она с улыбкой.

— Почему? — удивленно воскликнул он. — Да, никакие преграды меня не остановят!

— Будь благоразумным, — она снова прижалась к нему. — Ты пока что не главнокомандующий, приказу которого подчиняются все, а я все же офицер, военврач. К тому же человек ты холостой и подневольный.

— Мы это быстренько поправим.

— Возможно. Но пока мы не вправе распоряжаться своими судьбами. По приказу я сегодня должна улететь. И никто его не отменял. Ты — человек военный и прекрасно это понимаешь.

— А как же быть? — спросил он растерянно. — Я не могу снова расстаться с тобой!

— Мы и не будем расставаться, — сказала Тамара, — мысленно, конечно… И, разумеется, пока. Нужно все официально оформить, иначе, согласись, мы можем оказаться в неловком положении…

— Понял! — обрадовался он. — Нам необходимо снова пожениться. Мадам, предлагаю вам руку и сердце! Дрожу от нетерпения получить ваше «да»! Только скажите его!

— Считайте его полученным, — засмеялась она. — Но скоро только сказки сказываются.

— О, это мы быстро провернем. Надеюсь, командующий не откажет мне в двух-трех днях по семейным обстоятельствам. Постой! — ударил себя Агейченков по лбу. — Мы совсем забыли. Ведь через неделю с небольшим будет годовщина нашей первой свадьбы. Почему бы нам не зарегистрироваться в тот же день? Вот здорово будет!

— Пожалуй, — согласилась она с лукавой улыбкой. — Только давай ЗАГС подкрепим, как ты сказал, венчанием.

— Как? В церкви? — оторопел он. — Но я же был коммунистом…

— Какое это теперь имеет значение? Если сам президент присутствует на богослужении и крестится, то уж господам офицерам по штату положено брать пример со своего главнокомандующего. Ездит же в ваш отряд батюшка из Владикавказа.

— Да, каждый месяц прилетает.

— И службы проводит?

— А зачем же ему тогда здесь быть?

— Ну а ты говоришь… — с легким упреком протянула она.

— Так я ж не прав, — сдался наконец он, убежденный ее убийственной аргументацией. — Раз ты хочешь, сделаем по-твоему.

Агейченков снова сжал Тамару в своих объятиях и стал целовать ее глаза, щеки, нос, подбородок, впитывая волшебный аромат, исходящий от этой божественной женщины.

— Пусти! — пискнула она. — Раздавишь!

Он отступил на шаг.

— Прошу прощения, моя повелительница! — сказал церемонно, назвав ее полузабытым обращением (многие годы он именно так к ней обращался). Потом вздохнул: — Пора на завтрак…

— Да, поспеши, — встрепенулась она. — А то столовка закроется.

— Командира все-равно будут ждать.

— А ты не пользуйся своим положением, — шутливо ударила его по руке Тамара.

— Слушаюсь, моя повелительница… Тогда пошли скорее, — распахнул он перед нею дверь.

В палатку хлынул поток серебристых лучей, только что вставшего над горами дневного светила, обдав их теплом с головы до ног. Он подхватил ее под руку и увлек за собой.

— Может, не надо так открыто демонстрировать? — шепнула Тамара, засмущавшись. — Ведь все увидят.

— Ну и пусть смотрят! И завидуют! И знают: командир счастлив! Потому что идет с любимой женой.

И они дружно зашагали навстречу солнцу, радостные, взволнованные и счастливые.

Утро выдалось на редкость теплое. Обычно по Аргунскому ущелью, как в аэродинамической трубе, вольготно гулял адский ветер, то ослабляя свой напор, то усиливая его так, что сносило палатки. И они улетали черт знает куда. Случился такой казус поначалу и с жилищем Вощагина. Он проснулся посреди ночи от дикого холода. Дело было зимой. Выглянул из-под одеяла и обмер. Матерь Божья! Вместо полога палатки над ним висело звездное небо. Парусины как не бывало. Борис Сергеевич вскочил, дрожа всем телом и постукивая зубами: мороз стоял приличный. Ветер чуть не сбил его с ног. Пришлось быстренько натянуть на себя не только обмундирование, но и полушубок. Палатку они нашли в полутора километрах, зацепившуюся случайно за бронетранспортер, стоящий на пути ее полета. Иначе она улетела бы в пропасть.

С тех пор по указанию Даймагулова палатки крепились к земле с особой прочностью. Крючья, державшие их оттяжки, забивали в грунт чуть ли не на полметра.

Вспоминая тот давний случай со своим жилищем, Вощагин опять подумал о чете Рундуковых. Леночка была такой хрупкой. Ее курносая обаятельная мордашка напоминала Борису Сергеевичу его строптивую любовь. Видя, как ладно живет эта пара новобрачных, он по-хорошему завидовал «комиссару». Вот бы мне так, думал с невольной горечью. Только рай в шалаше с милым не для его взбалмошного Верчика-перчика. А ведь она уже не так молода. Замужем еще не бывала. Может, когда-нибудь согласится выйти за него и приехать сюда? Он мужик терпеливый. Может еще подождать, хотя всему приходит конец…

В автопарке, расположенном под открытым небом, Вощагина окликнул Даймагулов.

— Ты не в первую комендатуру едешь? — спросил он.

— Туда. А что?

— Возьми и меня с собой. Я ж безлошадным уже стал.

— Как это?

— Очень просто. Обходной лист подписал. Машину сдал своему заму.

— А зачем тебе в таком случае нужна первая комендатура?

— Хочу еще раз взглянуть, как они там, на левом фланге, оборудовали рубежи по двум хребтам. Есть ли подбрустверные блиндажи в траншеях, которые я приказывал отрыть. Им, видите ли, тяжело это сделать: грунт-то каменистый. А когда снаряды полетят, вот тогда спасибо скажут.

— Делать тебе нечего, — засмеялся Вощагин. — Я бы на твоем месте лишних пару часиков подушку давил да с книжкой валялся. Вольный же казак теперь.

— Не привык я, Борис Сергеевич, сачковать. Лучше делом заняться.

— Ну, валяй, ежели есть такая охота. Места в машине хватит.

Неожиданно подошел Рундуков, слышавший, очевидно, конец их разговора, попросил и его взять с собой.

— Тебя-то, комиссар, какая лихоманка туда несет? — удивился Вощагин. — Или тут работы не хватает? Народишка здесь густо. Для политраба есть где развернуться.

— А мне по штату всюду бывать положено, — насупился Рундуков, и лицо его стало квадратным и угрюмым. Он был обидчив.

Вощагин, тонко чувствующий настроение собеседника, сразу уловил настроение замповоса и понял, что ляпнул бестактность. «Комиссар», действительно, обязан бывать во всех подразделениях.

— Да ты не того, — извиняющимся тоном протянул Вощагин, — не обижайся. Это я так, с дуру брякнул. Садись в машину. Втроем нам даже веселее будет ехать. — Он гостеприимно распахнул заднюю дверцу. — Прошу, господа офицеры!

Когда все расселись по местам, Вощагин повернулся к шоферу и сказал:

— Ну что, Костя, вперед!

— Охрану надо бы взять, товарищ подполковник, — робко заметил водитель.

— Обойдемся, — беспечно отмахнулся Вощагин. — Нечего зря бронетранспортеры и людей гонять.

— Но приказ не позволяет… — начал было шофер. — Нам не разрешают…

— Я же не один еду. Нас вон какая сила, — кивнул разведчик на сидевших сзади Даймагулова и Рундукова. — Да и у тебя «калашников» с тремя-четырьмя рожками.

— С шестью, — угрюмо поправил солдат.

— Тем более! С такой огневой мощью мы кого хочешь в бараний рог согнем.

Настроение у Вощагина было под стать погоде — солнечное. Да и чистое, без единого облачка небо выглядело таким мирным, что просто не верилось, что под ним на земле может идти война.

— Поехали! — скомандовал Вощагин. — Да поживее! Аллюр три креста, как говорит наш командир.

Водителю ничего другого не оставалось, как завести мотор. Газик выскочил с площадки автопарка и, набирая скорость, помчался по серпантину.

Вначале разговор шел о текущих делах отряда. Говорил больше Даймагулов. Вощагин лишь поддакивал ему, вставляя реплики. Рундуков, в основном, помалкивал, хотя как раз ему следовало почаще раскрывать рот. Но он был не мастак толкать речи и многословием не отличался. Постепенно беседа перешла на более общие темы. Даймагулов попросил разведчика, как специалиста по этому вопросу, рассказать подробнее, как сейчас обстоят дела в Панкисском ущелье, да и вообще в Грузии. Они ведь пользуются в основном информацией об этом по радио и телевидению. Газет порой неделями не бывает. А хотелось бы знать о тамошнем положении более подробно. Чувствуется, что обстановка там накаляется.

— Не пойму, откуда у боевиков столько нового оружия появилось, — сказал Даймагулов. — Как оно к ним попадает? Ведь есть же у грузин пограничники, таможня, досмотры всякие делаются.

— А вот и нет, — заметил Вощагин. — Снаряжение террористов идет из Турции через Грузию транзитом.

— Как это? Совсем без проверки? — удивленно спросил Рундуков.

— А вот так. Под видом гуманитарной помощи машины с вооружением и боеприпасами въезжают через грузинские пограничные посты. Там их, естественно, не досматривают и отправляют в Мило, где тоже без таможенного контроля опечатывают. Так они спокойненько идут до самого лагеря боевиков.

— Но почему? — воскликнул Даймагулов. — Почему Грузия такое допускает? Куда правительство смотрит?

— Наивный ты человек, Николай Николаевич, — подал реплику Рундуков. — Кто сейчас заправляет в Грузии? Всем ведает его так называемая команда, что-то вроде нашей «семьи» при Ельцине в последние годы его владычества. Она-то и устроила в Грузии коридор для боевиков.

— И за всем этим, — добавил Вощагин, — стоят не просто большие, а огромные деньги.

— Как же местные жители терпят? — возмущенно воскликнул Даймагулов. — Ведь им же все известно.

— Ты имеешь в виду кахетинцев? — спросил разведчик. — Да, они устали от такого беспредела. Зреет недовольство, народ волнуется и готов взяться за оружие. Чтобы дать выход гневу простых людей, правители устроили спектакль. Создали народное ополчение, которое должно бороться с террористами. Туда охотно записываются многие кахетинцы и всерьез готовятся вступать в борьбу с силами зла, как они называют боевиков. Но тут на сцену выходят официальные силы правопорядка: милиция, войска, ФСБ, — которые якобы окружают Панкисское ущелье и готовы раздавить зло. Народ успокаивается. Все довольны и расходятся по домам. А боевики продолжают свое грязное дело: готовят удары по нам, прорывы в Чечню.

— Некрасивая история, — протянул Даймагулов. — А я в прежние времена так верил Шеварнадзе…

— Не ты один, — отозвался Рундуков. — В августе девяносто первого я как раз в Москве был. В отпуск поехал, ну и, разумеется, попал в число защитников Белого дома. Как же, не отстаивать свободу и демократию…

Он замолчал, припоминая те памятные для него дни. Как офицеру-пограничнику с большим боевым опытом ему поручили командовать спецотрядом, которому предстояло отбивать атаки гэкачепистов, если те последуют. На самом-то деле, они были личной охраной Ельцина.

Ночью, когда Москва затихала, его, как личного охранника главы революционного переворота, приглашали к столу. Водки и закуски на столе стояло много, причем самой разнообразной. Они пили, ели и разговаривали о том, какая светлая жизнь скоро наступит. Рядом сидели Ельцин, Ростропович, прилетевший тогда специально в Россию, Шеварнадзе и еще кое-кто. Сколько прекрасных идей было высказано об уничтожении привилегий чиновникам, отмене цензуры, полной свободе слова и раскрепощении человека. Он жадно ловил каждое произнесенное за столом слово. «Все будут равны! — вещал вслед за Ельциным тот же Шеварнадзе. — Партноменклатуру долой! Все принадлежит народу, который будет сам управлять государством!»

Вот была эйфория! Он, простой офицер-пограничник, внимал говорящим, как оракулам. Был согласен с каждой фразой этих высокопоставленных людей, верил им больше, чем себе. А Шеварнадзе он давно симпатизировал, потому что много лет служил на границе в Грузии, откуда Эдуард Амвросиевич был родом…

Увлеченные разговором, выстрелов они сначала не услышали. Но фонтанчики пыли, взбитые пулями впереди на дороге, нельзя было не увидеть. И все в машине сразу поняли: огонь ведется по ним.

— Стой! — крикнул Вощагин. — Засада!

Водитель так резко затормозил, что разведчик едва не стукнулся лицом о лобовое стекло. Новая пулеметная очередь прошила низ двигателя и колеса. Послышался свист выходящего из них воздуха. Он еще не успел затихнуть, как все сидящие в машине выскочили из нее.

У Вощагина еще мелькнула мысль: чуток бы выше пулеметчик взял, и им был бы каюк!

— Ложись! — крикнул он. — Всем влево к реке!

Хорошо, что спуск к Аргуни здесь был не обрывистым. По пологому склону они скатились почти к самой воде и залегли за камни, разбросанные на берегу. В половодье река приносит с гор огромные обкатанные валуны.

Вощагин включил рацию, висевшую у него на груди, и передал в отряд: неподалеку от Воронежского моста, прямо на дороге, они подверглись нападению боевиков.

Лежащий в двух шагах за таким же овальным валуном Даймагулов повернул голову в сторону разведчика и с кривой усмешкой сказал:

— А водитель был прав, милейший Борис Сергеевич. Охрану следовало бы все-таки взять. Она бы нам сейчас не помешала.

Это был скорее не упрек, а простая констатация факта.

Вощагину оставалось только развести руками. Задним умом мы все, мол, крепки. Даймагулов понял его, рассмеялся.

Пулеметная очередь, прошедшая над их головами, заставила всех четверых вжаться в землю.

— Метко бьют, гады! — выругался Рундуков, лежащий у самой воды. — И позицию выбрали удобную…

Место, где засел пулеметчик, было действительно отличным. Между скал в широкой расщелине густо росли кусты, за которыми и скрывались боевики. У них была возможность маневрировать — стрельба шла то с левой стороны расщелины, то с правой. К тому же дорога здесь делала плавный разворот и просматривалась на большое расстояние.

— Как только они мину или фугас на дороге не подложили? — буркнул Даймагулов. — Вот было бы весело, если б это случилось!

— Вам же не впервой, уважаемый Николай Николаевич, натыкаться на подобные препятствия, — съязвил Вощагин. — Привыкли небось.

— Спасибо. Сыт по горло одной такой «начинкой», — в тон ему отозвался Даймагулов. — Меня тогда одна чудесная женщина по кусочкам собрала.

— Жена нашего командира, что ли? — спросил Рундуков. — Да, у нее, говорят, золотые руки.

— Хирург она от бога, — подтвердил Даймагулов. — Но почему жена командира? Они же в разводе давно.

— Были, — пояснил Рундуков. — Теперь снова будут вместе. Агейченков при мне запрашивал разрешение у генерала Ермаша на несколько дней отпуска для оформления семейных отношений.

Как ни горько было Даймагулову это слышать, но он все же пересилил себя и подумал: наверное, так будет лучше всем, кесарево должно принадлежать кесарю. Его же удел отныне — одиночество. Второй такой богини ему не встретить. Да и существует ли она в мире? Ведь даже двойняшки не бывают абсолютно похожи одна на другую…

Из расщелины снова хлестнула очередь, за ней другая. Пули зацокали по камням совсем близко от пограничников. Шофер дал по расщелине длинную автоматную очередь, но его сразу же засекли и открыли по солдату ожесточенный огонь. Бил не только пулемет, а и, судя по звуку, снайперская винтовка. Из нее-то и нащупали цель: водитель охнул и схватился за плечо.

— Проклятье! — прошептал Вощагин. — Одного уже достали… Так они всех нас по очереди перестреляют.

Он вскочил и бросился к солдату. Тот лежал на боку и стонал. Сквозь пальцы, сжимавшие плечо, сочилась кровь. Вощагин, упав рядом, достал индивидуальный пакет и перевязал рану. Но и по нему начали стрелять прицельно. Это он сразу почувствовал. Схватив шоферский «калашников», Вощагин рывком сменил позицию и затаился, пристально наблюдая за расщелиной, где засели боевики. Как только там вспыхнуло несколько огоньков от выстрелов, он тщательно прицелился и дал длинную очередь. Пулемет в скалах замолчал. «Неужели попал? — обрадованно подумал разведчик. — Вот здорово было бы!» Но он ошибся. Пулеметчик лишь сменил позицию, и через несколько минут его оружие заговорило вновь.

Солнце уже стояло в зените. Тени от деревьев, росших по склонам, укоротились настолько, что стали почти карликовыми. Ветра по-прежнему, на удивление, не было. Перестрелка продолжалась уже около часу. Ранен был в ногу и Рундуков. Но он сам сделал себе перевязку и снова стал отстреливаться. В руках у него был отличный трофейный маузер с хорошим боем.

Только у Даймагулова пистолет был штатным и особого урона засевшим в скалах бандитам принести не мог. Пули-то долетали до них, но уже ослабевшие, что называется на излете. Да и запас патронов был у инженера невелик. Он сменил опустошенную обойму и стал тщательно прицеливаться, как вдруг услышал сзади шум моторов.

«Неужели наши подоспели?» — подумал обрадованно инженер, еще не веря в удачу.

Он обернулся и посмотрел на дорогу. Так и есть! Догадка его была верна. Броник с охраной и юркий уазик мчались по щебенке, оставляя после себя густой шлейф пыли.

Счастливый Даймагулов засмотрелся на так вовремя подоспевшую помощь и неосторожно высунулся из-за скалы. «Теперь боевикам будет уже не до нас!» — подумал он. И в этот момент что-то больно ужалило его в шею.

Соскакивая с бронетранспортера, вдоль дороги уже бежали солдаты, стреляя на ходу.

Задняя дверца уазика приоткрылась, и Даймагулов увидел ее, свою богиню. Через плечо у нее висела медицинская сумка. Но это было последнее, что он увидел. Все плыло перед глазами, сливаясь в какой-то радужный калейдоскоп. Тамара бежала к нему по косогору с расширенными от ужаса глазами и что-то кричала. Он не слышал. Сознание меркло. В голове билась одна-единственная мысль: как дорога и нужна ему эта женщина! Но это продолжалось лишь несколько коротких мгновений. Глаза его были широко открыты, но горы потеряли свое очертание. Небо стало ослепительно ярким, опрокинулось и погасло…

Глава 16

Горе и радость нередко идут рядом и бывают очень похожи по степени воздействия на человеческие души. Только горе ранит и, как заноза, не вытащенная вовремя, сидит в тебе долго-долго непроходящей ноющей болью. Радость же возвышает тебя, делает чище, благороднее, заставляет глядеть на мир радостными глазами и чувствовать блаженство от того, что тебе достался кусочек счастья.

Но если они перемешиваются, наслаиваются друг на друга, то создают такой конгломерат противоречивых ощущений, в котором трудно порой разобраться, определить, что превалирует в сердце твоем. А почувствовать раздрай в чувствах— хуже всего.

Нечто подобное произошло и с Агейченковым. Для него подлинной трагедией оказалась гибель Даймагулова. Тот был долгие годы не только его заместителем, а и близким другом, которому доверяешь все тайные мысли свои и делишь с ним последний кусок хлеба. И неважно, что в последнее время между ними пробежала черная кошка и наступило временное охлаждение. Теперь, когда человека не стало, все это отошло на второй план, позабылось и казалось совсем несущественным. В душе осталась лишь память о верном товарище, готовом в любой момент прийти к тебе на помощь и ради дела пожертвовать, чем угодно.

Даймагулова, если так можно выразиться, хоронили трижды. Прежде всего с ним прощались в отряде. Гроб с телом покойного поставили в центре плаца: благо погода позволяла, — и весь личный состав, в том числе и представители от застав, прощаясь, прошли мимо него в скорбном молчании. Затем его под звуки торжественно-траурного салюта погрузили в вертолет и доставили в Ставрополь. Можно было бы этого, конечно, и не делать. Из части «груз-200» в цинковом гробу отправляют прямо на родину. Но Ермаш распорядился, чтобы тело погибшего выставили в конференц-зале штаба. Здесь многие работали с Даймагуловым, знали его лично и тоже хотели попрощаться. После того как в округе была отдана последняя дань уважения покойному, «цинк» с его телом погрузили в самолет и отправили в родной город на Урал, где он и был похоронен с подобающими почестями.

После этого памятного события прошло всего несколько дней. Жизнь Итум-Калинского погранотряда стала входить в привычную колею, и, хотя по оперативным данным, у нашей границы продолжали скапливаться банды боевиков, никаких провокаций пока не было, попыток прорваться на нашу сторону не предпринималось. Пограничники, однако, не ослабляли бдительности. Агейченков и другие офицеры штаба продолжали объезжать заставы, готовить людей к любым неожиданностям, которые могли последовать.

Обстановка оставалась очень напряженной. То, что делалось на сопредельной стороне — в Грузии, представлялось Агейченкову огромным нарывом на теле, росшим не по дням, а по часам, который должен был вот-вот лопнуть. Лживо-успокоительным заверениям Шеварнадзе уже никто не верил. Грузины по отношению к своим прежним друзьям вели себя подло. Они упорно отказывались от совместной с российскими пограничниками операции по уничтожению бандформирований, заявив на весь мир, что если только россияне войдут на их территорию, это будет считаться оккупацией, и немедленно будут предприняты соответствующие ответные меры.

Слушая эти пространные заявления, Агейченков возмущался до глубины души. Всем существом своим он чувствовал, что попустительство бандитам со стороны Грузии до добра не доведет. Поэтому, когда пришла радиограмма Ермаша, разрешающая ему недельный отпуск для устройства семейных дел, Николай Иванович не то, что напугался, — просто очень был взволнован. Как можно бросить отряд в такой напряженный момент? А вдруг как раз в его отсутствие произойдет нападение боевиков? Его же могут просто посчитать дезертиром.

Ерков, очевидно, понял, какие тревожные мысли обуревают командира. Это он принес ему радиограмму командующего.

— Ты не вздумай отказаться, — сказал он сердито. — Думаешь, если что, без тебя тут не справимся?

— Но что люди подумают? — насупился Агейченков. — Командир смылся в самый напряженный момент.

— Зря ты так плохо о своих подчиненных думаешь, дорогой Николай Иванович, — процедил с упреком начштаба. — Все же знают твою ситуацию. Вы с Тамарой Федоровной должны воссоединиться. И не смей отказываться от поездки. Она ждет тебя и, зная, что командующий разрешил отпуск, а ты не приехал, не поймет твоих благих намерений. Поверь мне! Женщина она гордая. Не забывай, что Тамара из княжеского рода. Прости, но инженер правильно называл ее богиней.

Напоминание о Даймагулове всколыхнуло в душе Агейченкова острую горечь. Он многое бы дал за возможность отмотать время назад и честно, по-мужски поговорить с инженером. Рассказать, как они жили с Тамарой, что у них есть сын, и любовь не угасла. Неужели тот не понял бы? Наверняка понял! Николай Николаевич был человек тонкий, душевный, сопереживающий чужим бедам и радостям.

Агейченков еще раз выругал себя в душе. Каким же он был дураком! Вместо того чтобы по-дружески объясниться, молчал, набычившись, смотрел на Даймагулова, как на вражину. Готов был пристукнуть его, в крайнем случае морду набить… Как же ему все-таки не хватало такта, понимания нюансов человеческой души.

— Так что давай, топай, аллюр три креста, как ты говоришь, — хлопнул его по плечу Ерков. — Я пока тут за всем пригляжу. А то ты, гляжу, совсем уже перебдеть стараешься. Не будь святее папы римского…

С таким добрым напутствием Агейченков и вылетел в Ставрополь.

Встреча с Тамарой была незабываемой. Оба они так соскучились друг по другу, что и минуты не могли побыть врозь. Тем более, что она тоже получила в госпитале отпуск по семейным обстоятельствам и носилась по инстанциям вместе с ним. А дел предстояла куча. И самой затруднительной было получить разрешение на брак, не выдержав положенного месячного срока после подачи заявления на регистрацию. Напрасно Николай Иванович объяснял обстановку на границе, доказывал, что никак не может ждать. Чиновники были неумолимы: закон, мол, для всех одинаков, сделай одному исключение, другие тоже потребуют. Лучше исключений не делать.

Дело дошло до городской администрации. Но и там нашлись «законники».

Агейченков не знал, что и делать. Кое-кто из знакомых посоветовал ему: да ты дай им на лапу — и дело с концом. Но он еще никому в своей жизни взяток не давал. Да и как начинать новую жизнь с такого грязного дела?

Дошло до того, что свадьба, намеченная в ресторане гостиницы «Турист», оказалась под угрозой срыва. Да и отпуск его подходил к концу. Уехать ни с чем Агейченков не мог. Они с Тамарой решили идти к самому губернатору и просить его сделать для них исключение. Но тут об их затруднениях узнал Ермаш.

— Чудак-человек! — засмеялся он, вызвав к себе командира отряда. — Что ж ты раньше мне не сказал?

Он кому-то позвонил, объяснил ситуацию. Вопрос был решен буквально в две минуты.

Регистрация брака, как и хотел Агейченков, состоялась в тот же день, что и восемнадцать лет назад. Княгиня Квантарашвили снова взяла его фамилию. Вечером состоялось свадебное торжество. Ермаш отказался быть тамадой. Как-то не совсем удобно, сказал он Агейченкову, попроси кого-нибудь другого. Эту роль, как это ни странно, взял на себя Роман Трофимович Улагай.

— Раз мне доверено, — сказал он с усмешкой, — все будет в полном ажуре. Чекистов хулят сейчас порой, но все знают: что сделано их руками, сработано на век.

И все же, во все этих приятных треволнениях Агейченков ощущал горьковатый привкус. Дорого бы он дал за то, чтобы шафером на их свадьбе был его давнишний друг Даймагулов. И пусть с болью в душу, с разочарованием, но выдержал бы он этот священный обряд и пожелал бы им с Тамарой счастья. Возможно, это помогло бы Николаю Николаевичу побороть внезапно вспыхнувшую страсть. Он был же еще так молод. Ему могла бы встреться (и встретилась бы непременно!) его настоящая богиня.

Николай Иванович ничего не спрашивал у Тамары, но чувствовал, что она тоже скорбит по погибшему. В смерти инженера даже, может быть, себя в какой-то мере упрекает… Однако его жена не обронила на сей счет ни слова. Видно, не хотела бередить свежую рану.

Зато в другом она оказалась непреклонной. После свадьбы заявила: «Я еду с тобой. И с начальником госпиталя, как он ни уговаривал меня остаться, и с кадровиками уже договорилась. Возражения не принимаются. Буду врачом в вашем отряде».

Он тоже пытался ее отговорить. Некомфортные условия, полевая обстановка, постоянная опасность и все такое прочее. На это она ему сказала: «Жена должна быть с мужем всегда, делить с ним все радости и невзгоды». А когда Агейченков вознамерился пойти к начмеду управления и воспользоваться его авторитетом, решительно заявила: «Не вздумай ни к кому ходить. Даже Ермаш мне не указ. Все равно будет по-моему!»

О, ее упрямство он знал. Не раз проверял на практике. Если Тамара что сказала, непременно сделает… Такой уж характер. И он, естественно, ни к кому не пошел и спорить по этому поводу с ней не стал. В душе он был даже горд за жену. Настоящая боевая подруга такой непреклонной и должна быть.

Небольшой сюрприз преподнес ему сын, прилетевший на свадьбу. Николай Иванович позвонил в училище и попросил дать курсанту Агейченкову несколько дней отпуска по семейным обстоятельствам. Там пошли ему навстречу. Так вот, сын неожиданно сказал ему:

— А ты знаешь, у меня затруднения.

— Какие? — удивился Агейченков, зная, что тот учится на одни пятерки.

— Самые житейские, — улыбнулся парень, и на щеках у него, как и у матери, заиграли ямочки. Он вообще очень походил на нее. — Меня и ребята об этом уже спрашивали: — Кто ты мне теперь — отец или отчим? Ведь и так, и так подходит.

— А в жилах твоих чья кровь течет? — засмеялся Агейченков. — Чужого дяди?

— Нет, твоя, — несколько растерянно ответил сын.

— Вот и делай отсюда выводы, дорогой мой наследничек. Формально я сейчас для тебя и отец, и отчим. Но, в сущности, получается по пословице: тех же щей да погуще влей. Так что, не тот повод. Скажи им, твоим друзьям, что даже в годы с нашей матерью шестилетней разлуки, ты всегда оставался для меня сыном.

В люксовом номере, где проходила их вторая брачная ночь после свадьбы, утром стояла удивительная тишина. Когда Агейченков проснулся, у него даже в ушах зазвенело. Он взглянул на свою еще спящую жену, — лицо ее было прекрасно, как и много лет назад, и подумал: «Благодать! Бывают же в жизни счастливые минуты… И какое глубокое беззвучье! А ведь совсем недалеко отсюда свистят пули, рвутся снаряды, стучат пулеметные очереди — идет война! А я блаженствую. Так бы и лежал в этом покое с любимой женщиной долго-долго…»

Но он прекрасно понимал — это не удастся. И предчувствие не обмануло его. Война вновь властно ворвалась в их жизнь.

В номер осторожно постучали. Николай Иванович интуитивно понял, что это за ним, и не ошибся. На пороге номера, когда он открыл дверь, стоял солдат-посыльный.

— Товарищ полковник, машина внизу, — кинув руку к головному убору, доложил он. — Вас ждут в штабе. Просили поторопиться.

Тамара тоже проснулась.

— В чем дело, родной? — спросила, сладко потягиваясь. — Еще вроде так рано…

— Ты спи, спи… дорогая, — ласково сказал он. — Я быстренько в штаб смотаюсь…

— Тебя вызывают? — перебила она его и быстро села в кровати. — Нет, сегодня тебя по пустякам не стали бы тревожить. Значит, случилось что-то серьезное. Я еду с тобой.

И сколько он ее ни отговаривал, Тамара настояла на своем. Она быстро натянула обмундирование, отодвинув в сторону подвенечное платье. Они вместе вышли из номера и спустились вниз. Машина с работающим двигателем стояла у порога, ждала их.

— Коротким на сей раз оказался у нас медовый месяц, — с улыбкой сказала Тамара, открывая заднюю дверцу.

Агейченков оглянулся на гостиницу. Хотелось получше запомнить это место, где он второй раз обрел свое счастье. Теперь-то он его никому ни за что не отдаст…

Оперативный дежурный, встречавший командира Итум-Калинского отряда у входа в штаб, сразу же повел его к командующему.

У Агейченкова екнуло сердце. Неужели в отряде что-нибудь случилось? А вдруг там уже идет бой? Хорош же будет выглядеть командир, оставивший своих подчиненных в решающую минуту!

Ермаш встретил его извинениями:

— Прости, что не дали тебе побыть несколько деньков с молодой женой.

— Какая же она для меня молодая? — скупо улыбнулся Агейченков. — Как-никак двенадцать лет прожили вместе.

— Так то когда было, — возразил генерал. — Быльем все могло порасти, и чувства наверняка притупились. А свежие впечатления очень важны для новобрачных. По себе сужу.

— Что случилось? — нетерпеливо спросил Агейченков. — Почему я вдруг срочно понадобился? Что-нибудь в отряде?

— На твоем участке пока тихо, — Ермаш сделал ударение на слове «пока», — а вот у соседей…

Генерал сразу посуровел, серые глаза его стали холодными, скулы заострились. Шрам от давнего ранения на левой щеке слегка побагровел. Все это были признаки, означающие, что Ермаш взволнован, и довольно сильно.

— Наверное, в районе Шароаргунского ущелья полезли? — спросил Агейченков.

— Я тоже думал, что они именно там пойдут, — заметил генерал. — Мне докладывали разведчики, что у них как раз близко оттуда мини-заводы по производству героина расположены.

— Те, что в разобранном виде были вывезены из Чечни в Грузию? И куда до сих пор ходоками с родины доставляется сырье?

— Добавь, не без нашего попустительства, — поморщился генерал. — Ведь мы так и не можем перекрыть все тайные тропы, по которым эта дурь идет.

— Их в горах сотни…

— И все равно мы должны поставить на пути проклятого зелья надежный заслон! — стукнул кулаком по столу Ермаш. — Просто обязаны! — Он сделал паузу, поудобнее устроился в кресле и продолжил: — Но сейчас бандиты выбрали другое направление и полезли не через Дагестан, а через Ингушетию. Большая группа боевиков, порядка трехсот человек, смяла первую заставу вашего соседа справа и направилась на территорию республики. Но цель их явно Чечня.

— Значит, добились-таки своего грузины! — не выдержав, в сердцах сказал Агейченков.

— Да, — подтвердил Ермаш не без злости. — Их политика «выдавливания» боевиков из Панкисского ущелья, где с ними давно уже можно было бы покончить нашими совместными усилиями, несомненно, сыграла свою роль.

— Моя задача, насколько я понял, помочь соседу, — сказал Агейченков.

— Да. И прикрыть свой правый фланг. У тебя самый мощный отряд, Николай Иванович. И техники намного больше, чем у соседей. Я дал команду Еркову перебросить на это направление артиллерию и бронетранспортеры. Ну и часть подразделений «Град» и «Ураган», конечно. Ты только посмотри, чтобы он не перестарался. Твой отряд нельзя оголять, особенно на левом фланге. Не исключено, что боевики, воспользовавшись тем, что мы основные средства бросили на ликвидацию их рейда, попытаются прорваться в другом месте, в районе, скажем, твоей первой комендатуры.

— Понял, товарищ генерал-лейтенант! — вытянулся Агейченков. — Когда прикажете вылетать?

— Немедленно. Самолет до Владикавказа для тебя уже готов.

— Разрешите выполнять?

— Действуй!

Ермаш остановил Агейченкова уже у самой двери. Тот уже за ручку взялся.

— Тут у меня недавно начмед был, — сказал генерал нехотя, — и знаешь по какому поводу?

— Догадываюсь, — усмехнулся Агейченков, сразу сообразив, о чем пойдет речь. — Мне жена уже объясняла. Я ее всячески отговаривал. Но попробуйте переспорить грузинку!

— А может, это и неплохо? — прищурился генерал. — Люблю уверенных в себе людей. А лишний врач, если заварушка начнется, вам не помешает. Верно?

— Так точно! Разрешите взять ее с собой?

— Совет да любовь! — засмеялся Ермаш. — Поспеши, Николай Иванович. А то летчики, наверное, уже заждались тебя. Я тоже после обеда там буду. До скорого…

Оставшись один, генерал подошел к окну и снова подумал о том, насколько сложна обстановка на Северном Кавказе. Здесь живут десятки самых разных народов, господствуют различные религии и их ответвления, вроде тех же ваххабитов. Сильно развита кровная месть. И пограничникам до всего есть дело. Конечно, милиция, спецназ, внутренние войска, армейцы свои задачи решают. Иногда, правда, перебарщивают в отношении условно мирного населения, но в целом справляются. Но слишком взрывной тут регион. А если учесть, что в нем еще и настоящая война идет… Надо было давно, по мнению Ермаша, объявить хотя бы в Чечне, да, пожалуй, и в Дагестане чрезвычайное положение. И никаким образом не прикрывать боевые столкновения с гибелью людей ничего не значащим термином «контртеррористическая операция».

Резкий телефонный звонок прервал глубокие раздумья Ермаша. Он снял трубку, на проводе был оперативный дежурный.

— Только что получено донесение, товарищ генерал-лейтенант, — взволнованно доложил он. — Бои идут на границе с Чечней. Бандиты рвутся в родные края.

— Понял вас, — ответил Ермаш, про себя решив, что боевиков очень нежелательно пропускать «в свои пенаты». Очутившись среди друзей и родственников, имея поддержку населения, они, получив подкрепление, таких дел натворят!

Пауза затянулась, и оперативный дежурный, не выдержав, нетерпеливо спросил:

— Какие будут указания?

Ермаш понял, что ему уже нельзя оставаться в Ставрополе. Нужно быть в самой гуще событий.

— Передайте в авиаполк, — распорядился он, — чтобы немедленно готовили мою машину к вылету. Я через тридцать — сорок минут буду.

— Разрешите узнать маршрут вашего следования? — спросил оперативный.

— Я лечу на запад. Диспетчера отследят мой маршрут. За меня здесь останется начальник штаба. Все вопросы к нему. Кстати, передайте полковнику Улагаю, что я ознакомился с его расследованием по Метельскому и согласен со сделанными выводами. Пусть передает дело в трибунал. Там решат, как быть с данным типом.

— Машина ваша уже у подъезда, товарищ генерал-лейтенант, — доложил дежурный.

— Спускаюсь. Все мои звонки переключайте на начальника штаба.

Положив трубку, Ермаш запер сейф и, нахлобучив фуражку, быстро покинул кабинет.

Агейченков тем временем уже подлетал к Владикавказу. Не успел самолет приземлиться на военном аэродроме, как к нему подбежал солдат и крикнул в открывшиеся двери:

— Скорее, товарищ полковник! Вертушка уже ждет вас под парами!

— Оперативно действуют, — улыбнулась Тамара, спускаясь по лесенке вслед за мужем.

Вертолет с раскрученными лопастями действительно ждал неподалеку. Ветер от вращающегося винта валил с ног, головные уборы пришлось держать обеими руками. Не успели они подняться в кабину, как машина тут же взмыла в воздух. Постепенно уменьшаясь, внизу побежали палатки, домики, ангары. Город быстро оставался в стороне, и вскоре они были в царстве камня. Вертушка шла по ущелью, и с боков почти вплотную подступали замшелые скалы.

Из кабины пилотов вышел штурман, подошел к Агейченкову.

— Вам велено передать, товарищ полковник, — сказал он густым басом, неестественным для такого низенького человека: авиатор был вряд ли больше полутораметрового роста. — Радировал только что начальник штаба управления. Необходимо немедленно перебросить усиленную артиллерией и бронетехникой ДШМГ к соседу на правый фланг.

— Что, плохо там у них? — спросила, не удержавшись, Тамара, сидевшая рядом. — Вам что-либо известно?

— Силенок вроде у них маловато, товарищ майор, большие силы наседают. Туда уже вылетели наши боевые вертолеты.

Штурман ушел. А Тамара, поглядев на мужа, не удержалась от комментариев:

— Раз подкрепление просят, значит, дела идут у них худо. Надо им побыстрее помочь. Мы когда будем в отряде? — спросила.

— Минут через сорок. А что?

— Ты, может, уже сейчас по рации передашь своему начальнику штаба, чтобы готовил все необходимое.

— Не беспокойся, дорогая, — улыбнулся Агейченков. — Ерков и без меня знает, что надо делать. И наверняка отдал необходимые распоряжения.

— Смотри, тебе лучше знать, — сказала она с обиженной ноткой в голосе.

Он знал, что Тамара самолюбива, и его ответ восприняла как упрек: не суйся не в свои дела. Агейченков рассмеялся и обнял ее за плечи.

— Стратег ты мой родной… Плохим бы я был командиром, если б мои подчиненные были не приучены действовать самостоятельно.

В справедливости его слов она убедилась тотчас же после посадки. Не успели они выйти из вертолета, как к Агейченкову подскочил Вощагин и, поздоровавшись, торопливо доложил:

— Десантно-штурмовая маневренная группа тридцать минут тому назад уже выступила на правый фланг. Я только вас дожидался, чтобы отправиться вдогонку.

— Чем усилена? — поинтересовался Агейченков.

— Ерков приказал взять батарею «Град», роту САУ и бронетранспортеры из спецрезерва. Полагаю, достаточно. Какие будут указания?

— Где твоя машина?

— Рядом, — Вощагин кивнул на новенький, блестевший свежей краской уаз, стоявший в нескольких шагах у них за спиной.

— Связь со штабом есть?

— Обижаете, товарищ полковник. Чтоб у разведчика да не было радиосвязи?

— Тогда я еду с тобой. Пошли, не будем терять времени.

Тамара двинулась следом за ним.

— А ты куда? — удивленно спросил Агейченков. — Тебя сейчас отведут в мою палатку.

— Разве там, где идет бой, не нужен врач? — отчеканила она.

— Там есть свои медики. А тебе с дороги нужно прежде всего привести себя в порядок.

— Медицина никогда не бывает лишней в таких случаях, — отрезала Тамара. — Тем более такой квалификации. Я еду с вами.

Вощагин вопросительно посмотрел на командира: как быть? Тот еле приметно пожал плечами. Он знал, что спорить бесполезно, кроме того, жена была права.

Они втроем сели в машину. Агейченков, правда, деликатно открыл первую дверцу и знаком пригласил Тамару сесть туда.

Но она сердито мотнула головой и полезла вслед за разведчиком на заднее сиденье. Тамара служила в войсках не первый год и законы субординации знала: командир всегда должен быть впереди. Николаю Ивановичу ничего не оставалось, как сесть рядом с водителем и скомандовать:

— Поехали!

— Аллюр три креста, — шутливо добавил Вощагин любимую командирскую присказку.

Разведчик был даже немного доволен, что эта красивая дама, всего лишь майор по званию, осадила командира. Агейченков никому не позволял этого делать. Если уж он пришел к окончательному выводу, будь добр, не перечь, безоговорочно выполняй. Не зря же он говорил: «Когда обсуждаем вопрос, спорь, отстаивай свою точку зрения, предлагай или отвергай, то, что предлагают другие. Но когда решение принято, — это приказ. Тут уж никаких разговорчиков в строю».

В район третьей комендатуры они попали лишь после обеда. Горы здесь были покруче и посуровее. До двух застав можно было добраться только на вертолете. Еще на одну продовольствие и прочее имущество подымали лишь на ишаках или в крайнем случае — на солдатских спинах.

Комендант встретил их обстоятельным докладом. Показал на карте, где у соседей идут стычки с боевиками, куда те направляют огневой удар, сколько их по предварительным данным и какие потери имеет Ингушский погранотряд.

В отличие от нервного, взвивающегося при первых неполадках Гокошвили комендант был спокоен. Рост у него был около двух метров, лицо овальное и грубоватое, если бы не щегольские усики и бородка клинышком, придававшие ему фривольный вид. Говорил, да и действовал он не спеша, обстоятельно и никогда, как говорится, не лез поперек батьки в пекло.

— На нашем участке пока все тихо, — закончил майор свое донесение.

— А где же, по-вашему, они могут на нас навалиться? — спросил Агейченков.

Комендант сделал индифферентное лицо.

— Вероятно, они не ставили такой цели. Иначе где-нибудь на тропе мы их наверняка заметили бы. Резервную заставу я развернул вот здесь, — показал он на запад. — Как раз вдоль Чечено-Ингушской административной границы. Смотрим в оба, товарищ полковник.

— Гнилое урочище у вас прикрыто? — неожиданно спросил Вощагин, присутствовавший при разговоре.

Майор снисходительно усмехнулся.

— Да кто ж туда полезет, товарищ подполковник? Гиблое место, пользующееся у чеченцев дурной славой. Они же народ суеверный. А в Гнилом урочище у них погибло немало скота, да и люди оттуда не возвращались. Там, говорят, какие-то бесы поселились.

— Но оттуда легко выйти к вашим тылам, — возразил Вощагин. — Причем незаметненько подобраться к интендантским складам. Думаете бандитов они не прельщают? Ошибаетесь. Там же продовольствие, оружие, боеприпасы.

— Склады охраняет усиленный караул, — упрямо стоял на своем комендант, — я его на рассвете проверял. Служба несется бдительно. Люди понимают всю сложность положения.

— И все же я бы именно туда выставил усиленное охранение. А в нечистую силу, способную отпугнуть «чехов», я, майор, не верю.

В этот момент к коменданту подскочил солдат и доложил, что позвонили из караулки и сказали: в их районе появились боевики.

— Что я говорил? — взволнованно воскликнул Вощагин. — Как в воду глядел.

Он повернулся к Агейченкову.

— Нам туда надо побыстрее, товарищ полковник, чует мое сердце… Разрешите двинуть основную часть моей группы в этом направлении.

— Командуйте, Борис Сергеевич! — распорядился Агейченков, давая всем понять, что предоставляет разведчику полную свободу действий.

— Вперед! — крикнул Вощагин водителю, вскакивая в уже тронувшуюся машину. — За мной! — рявкнул он еще громче в микрофон. — Никому не отставать! Спешиваться и разворачиваться только по моей команде.

Они не проехали и километра, как услышали впереди стрельбу. Там явно шел бой. Разведчик выругался.

— Вот тебе и тихо на нашем участке… — язвительно сказал он и снова приказал в микрофон: — Всем подразделениям покинуть машины и развернуться в боевой порядок. Бронетехника следует вместе с разведчиками. Вперед не высовываться!

Они с Агейченковым так же вышли из машины и увидели впереди в нескольких сотнях метров вспышки выстрелов. Николай Иванович взял микрофон и велел командиру батареи «Град» нанести удар по Гнилому урочищу.

— Чтобы подкрепление не могло подойти отсюда, — пояснил он.

— Да, если «Град» поработает, то от всего живого, кто попадет под его удар, рожки да ножки останутся, — засмеялся Вощагин.

Десантно-штурмовая группа вместе с «брониками», развернувшись, приблизилась к месту боя. Боевики тотчас открыли по ней огонь. Она ответила шквальными залпами. Сражение шло в узком пространстве между горами и траншеей, где засел караул, охраняющий интендантские склады. Траншеи, правда, кое-где были уже прорваны, и, если бы не подошло подкрепление, склады боевики могли захватить в ближайшее время.

— Вот же шляпа! — снова выругался разведчик, оценив обстановку.

— Кто, комендант? — спросил Агейченков, лежавший рядом с Вощагиным в небольшом углублении.

— Конечно, он, — убежденно ответил разведчик. — Сюда, к складам, надо было выставить резервную заставу, а не прикрывать ею свою задницу… виноват, товарищ полковник, свой штаб.

В воздухе послышался густой свист, и Агейченков понял, что это заработал «Град». Скоро из Гнилого урочища донеслись густые раскаты и повалил дым. Горел, очевидно, бурелом, обильно застилающий здешние склоны гор.

Боевики заметили подошедшее подкрепление и заметались. Теперь им было не до складов — унести бы ноги. Отстреливаясь, они стали отходить в глубь долины, вдоль которой и была вытянута комендатура. Бандиты оказались фактически между двух огней и могли спастись только в глубине ущелья, воспользовавшись тайными тропами, которые им были, конечно, известны.

— Передай-ка командиру батареи «Гвоздик», чтобы открыли заградительный огонь на пути отхода бандитов, — приказал Агейченков Вощагину.

Тот быстро связался с артиллеристами и дал команду на открытие огня. Пушкари отреагировали четко. Через каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут «Гвоздики» «заговорили» во весь голос.

— Ну, теперь нашим «гостям» и вовсе жарко будет, — засмеялся разведчик. — Когда они поймут, что путь назад им отрезан, как миленькие поднимут лапы.

Так оно и случилось. Едва стодвадцатидвухмиллиметрового калибра снаряды стали рваться за спинами отступающих боевиков, они поняли, что это конец. Сразу появились пленные. Бросив оружие, они бежали с криками «Не стреляй! Моя сдается!» и пугливо оглядываясь назад. Пулю в спину эти «храбрецы» могли получить от своих запросто.

— Вот и все… — устало сказал Агейченков, опускаясь на камень у дороги.

Только сейчас он почувствовал, как гудят ноги, ломит спину, а веки отяжелели так, что хоть спички под них подставляй. Спал-то Николай Иванович сегодня если часа два-три, то это хорошо.

Да, а где жена? Он вдруг испугался. Не случилось ли чего с его повелительницей? В минуту боя, испытывая величайшее напряжение, он забывал обо всем. Но сейчас невольно корил себя. Как он мог не позаботиться, не узнать о самом дорогом для себя человеке? Хорош муж! Бросил боевую подругу невесть где…

— Она давно уже в караульном помещении медчасть развернула, — успокоил его Вощагин. — Туда раненые поступают.

— И много их?

— Хватает, — вздохнул разведчик. — У меня два офицера выбыли из строя.

— А убыль есть?

— Не обошлось и без того. Четверых сразу намертво. А еще двое, хоть и дышат, но уже не жильцы. До отряда мы их вряд ли довезем…

Острая жалость охватила Агейченкова. Опять есть людские потери! Они же невосполнимы! Этого он, как ни старался, простить себе не мог…

Николай Иванович не находил себе места. Душа болела. Не уберег, не так где-то скомандовал, думал он. Командир за все в ответе!

Выстрелы наконец смолкли. Они с Вощагиным обошли дымившиеся еще от подпаленной выстрелами сухой травы поле боя. Повсюду было разбросано оружие — целое и покореженное, остатки снаряжения, патроны и пакеты. Лежало несколько скрючившихся трупов, одетых в иностранный камуфляж. Агейченков насчитал их семь штук и подумал: по-человечески, конечно, жаль их: молодые, здоровые мужики, могли бы жить и жить еще. Сеять хлеб, строить дома, растить детей. Никто за них этого не сделает. Но они сами выбрали себе судьбу. И хорошо еще, если во имя Аллаха, — те хоть считают, что в рай попадут. Но таких, Агейченков был уверен, были единицы. Остальные шли на разбой за деньги или чтобы подымать адреналин в крови — таких тоже насчитывалось немало. В одном был убежден Николай Иванович: никто не хотел умирать.

Когда же кончится наконец эта проклятая война?!

Подойдя к караулке, он услышал стоны раненых. После перевязки их переносили из тесного помещения и укладывали тут же рядком на подстилке.

Из караулки вышла Тамара. Лицо ее было печальным и тем не менее прекрасным. Губы поджаты, брови сведены над переносицей, образовав посредине так называемые складки горцев. В темно-дымчатых глазах-озерах застыла скорбь. Она всегда появлялась у нее после тяжелых операций с летальным исходом. Тамара, видно, тоже очень устала.

— Ты свободна, родная? — тихо спросил Агейченков.

Она вздрогнула от неожиданности. Только теперь увидела его.

— Ах, это ты, — сказала обрадованно.

— Еще занята?

— Нет, осталось всего двое легкораненых. Их перевяжет местный фельдшер.

— Пройдемся немного. Подышим свежим воздухом, — предложил он. — Пока собираются подразделения и приводится в порядок техника, у нас есть время.

И они, обнявшись, пошли, как говорится, куда глаза глядят. Не выбирая ни направления, ни дорог. Чувствовали лишь тепло друг друга. Больше никаких ощущений не было…

Вечер опускался на горы. Темным покрывалом ложился он на землю, одевая в черные саваны тела погибших и скрывая следы крови и грязи отгремевшего боя: развороченную от снарядов землю, разбитое оружие, брошенные медикаменты, рассыпанное продовольствие. Теперь это уже никому не было нужно.

А небо над вершинами Кавказа теряло свою нежную синеву, погружаясь в глубокий фиолетовый мрак. Ярко загорались большие звезды. Как и вчера, как и сотни лет назад, они мерцали в недоступной вышине, такие же красивые, неповторимые и манящие…

Усть-Калинский погранотряд —

Чечня — Москва

Примечания

1

В. Высоцкий.

Content

Анатолий Полянский
Под свист пуль

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания