Александр Сивинских

Я спросил у ясеня

— Копернин? — Я с удивлением посмотрел на Варвару. — Должно быть, Коперник?

— Нет-нет, именно Копернин. Можешь навести справки. Если имеешь допуск в спецхран. Реальная историческая личность наравне с Путиным и Цепешем. И тоже Влад, между прочим.

— И так же, как они, пил людскую кровушку? — не удержался я.

— Пил-то он, положим, много чего, — совершенно серьёзно ответила Варвара, — но кровь, по-моему, не пробовал. Хотя… — она состроила гримаску, в которой сомнение смешивалось со страшным подозрением в той же пропорции, как водка с томатным соком в «Кровавой Мэри»… — ручаться не буду.

Меня такой заманухой не надуешь.

— То есть рассказ твой будет о горьком пьянице, — констатировал я, заранее настраиваясь на тоскливую историю с наверняка печальным финалом. Чехов, Горький, Куприн с Буниным на пару и всё такое…

— А вот и ошибаешься. Рассказ мой будет о лесорубах.

— Йоп! — сказал я восторженно.

Варвара ухмыльнулась, довольная произведённым эффектом.

— Дело было в Шуруханском крае, — начала она. — Сам знаешь, какие там леса. В те годы, о которых речь, были они ещё обширней, ещё темнее и безлюдней. Каждая артель лесорубов жила, словно на другой планете. На тыщу вёрст в округе — ни единого человека. Раз в неделю приходит состав с солдатиками, те брёвна грузят и скорее назад. Пока лесорубы военнослужащих не того-с… А они, понятно, могли и того-с и этого-с, и много чего ещё. Бабы, как полагается лесорубам, были на подбор. Ручищи — во! Ножищи — во! Рост гвардейский, дойки по ведру и румянец во всю щёку. С цепными пилами управлялись примерно как ты с электробритвой.

— Я станком бреюсь вообще-то.

— Ну, а как ты станочком, так они топорами владели. — Варвара скользнула взглядом по свеженькому порезу на моём подбородке и поправилась: — Только куда-а-а как поизящнее. Вот и представь, сорок здоровенных баб в самом женском соку — и среди них один мужик. Копернин. Молодой, изрядно меньше тридцати. Причём и богатырём-то не назовёшь. Среднего роста, среднего сложения, но жилистый конечно. Движения резкие, голос гулкий, усищи скобкой, в глазах бесенята приплясывают. Сначала, когда он прибыл, девоньки, само собой, пытались его подмять. Кто лаской, кто угрозой. Не на того напали. Схимником он, конечно, не был, но и под каблук не шёл. Сам выбирал, с кем по мягким мхам за бараком кувыркаться. В общем, за месяцок притёрся к коллективу, и возобновилась у артели имени Марфы Посадницы обычная жизнь. Лес вали, сучки руби, кряжуй, трелюй, обваживай. Влада сперва сучкорубом поставили, потом видят — парень до работы жадный, неутомимый, начали продвигать. Так незаметно и получилось, что стал он первым вальщиком в артели. Пила у него в руках будто сама знала, под каким углом в стволы вгрызаться, а те потом валились ровно куда требуется с сантиметровой буквально точностью. Всё шло замечательно, однако со временем стали артельщицы замечать, что Копернин день ото дня мрачнеет. Гнетёт его что-то. Лесорубы — это тебе не джентльмены высшего света. У них всё просто и прямо. Что с тобой, спрашивают. Он тоже жопой вертеть не стал. Хочу, говорит, Батюшку повалить.

— Батюшку? — переспросил я. — Тоже историческая личность из спецхрана?

— Не совсем. Это дерево. Главное в лесу. Если срубить его и съесть мягкую сердцевину, исполнится любое желание. Только найти Батюшку непросто. Он практически ничем не отличается от остальных деревьев. Кроме одного. На него не садятся птицы, не залезают белки, куницы и прочие зверьки. Даже росомахи его не когтят, а волки не метят.

— Из уважения, наверно.

— Из чувства самосохранения. Батюшка плотояден и вечно голоден.

— Плотоядное дерево? Слушай, Варя, а ты меня не разыгрываешь? — озаботился я.

Она хмыкнула.

— Если бы. Так вот, узнали артельщицы, отчего их лучший вальщик кручинится, обсудили это дело и решили отпустить Влада на поиски. План и без него выполнят, а пропадёт парень — жалко будет. Копернин ломаться не стал, собрал сидор, прихватил топор и отправился наугад, в самую чащобу. Бродил месяца полтора и ведь нашёл чего хотел! По лосиному скелету. Запутался сохатый во время весеннего гона рогами в ветвях Батюшки, а вырваться не сумел. Ну, дерево его и оприходовало. Шкуру — и ту переварило. А кости не смогло. Или не успело.

Батюшка оказался не вековым дубом, не корабельной сосной, а довольно невзрачным ясенем с выступающими наружу корнями и широким дуплом под «козырьком» из гриба-трутовика. Копернин не сразу поверил собственной удаче. На пробу приложил к стволу руку. Матюгнуться не успел, как кора завернулась вокруг ладони настоящим капканом, древесные соки начали разъедать кожу, а корневища вздыбились по-осминожьи, явно нацелившись приобнять ноги. Благо, шкура у Влада оказалась толстой, а топор за поясом. Вызволил руку кое-как. Но волоски на запястье и мозоли на ладони слизало подчистую, а ногти подровняло лучше вьетнамского маникюрщика. Отдышался Копернин и говорит: так и так, Батюшка, хочу тебя срубить. Правила знаю, не изволь волноваться. Достаёт из сидора свёрток, разворачивает. Там — усыплённая сойка. Крупная, гладкая, в перья цветы вплетены. Сам бы съел, да Батюшке прощальное подношение нужно.

— Погоди-ка. Это что получается, сойка всё это время в мешке лежала, не сдохла, не помялась, и даже цветочки в крылышках не увяли?

— Ох, и зануда же ты, — сказала Варвара. — Птиц Влад каждое утро новых ловил. Ставил силок, клал слегка подтухшую рыбу для приманки. Сойка птица жадная, аппетит у неё отменный, а нюх как у собаки. На гнильё мигом попадается. Прежних птиц Влад при этом отпускал. А может, себе на завтрак жарил — этого я точно не знаю. В общем, поклонился он Батюшке, отправил сойку в дупло — чтобы самому не попасться, тельце на топор положил — да и пошёл затем в сторонку. Поститься. Два дня постился, на рассвете третьего вернулся, расчистил место для работы, поплевал на руки и начал без лишних слов Батюшку рубить. Древесина у ясеня оказалась твёрдая, звонкая. Точно по рельсу лупишь. После первых ударов топора лесной шум притих. Потом зашумело. Да не так, как раньше, а словно бы откуда-то издалека двинулись к Батюшке разъярённые гиганты. Хруст ломаемого дерева, топот тяжёлых шагов, посвисты какие-то, рёв нечленораздельный. Ветер в кронах завыл похоронной плакальщицей, сойки безо всякой падали отовсюду начали слетаться. А может, загодя. Рассаживались на деревьях вокруг ясеня, орали истошно. Скелет лося, который Копернин заранее отделил от намертво застрявшего в ветках черепа с рогами и в сторону оттащил, заворочался, загремел костями в попытках встать. Корни Батюшки вились совокупляющимися полозами, но в этот раз почему-то не могли понять, где обидчик, которого нужно хватать. Небо побагровело, словно при солнечном затменье.

Владу было страшно как никогда в жизни, но он рубил и рубил. Топот бегущих великанов слышался уже совсем рядом. Казалось, ещё минута, и они вымахнут из леса, чтобы растоптать кощунника, соревнуясь за право раздавить голову. Но тут наконец ствол надломился, и Батюшка величаво поплыл к земле, роняя в падении листья. Он не рухнул, а словно бы лёг на мягкую перину. За те секунды, пока дерево падало, листва — вся! — успела не только слететь с ветвей, но потемнела, иссохла и просыпалась на тело своего павшего хозяина уже прахом. Влад обессилено повалился рядом, почти такой же безжизненный, как ясень. И только лосиный костяк судорожно рыл травяную подстилку огромными копытами да громче прежнего орали сойки.

Очнулся Копернин уже в сумерках. Было совершенно тихо. Тело болело, будто избитое. Ладонь руки, которую он третьего дня прикладывал к стволу Батюшки, саднила — истончённая кожа на ней была сорвана во время рубки почти до мяса. Влад подтянул к себе топор и огорчённо присвистнул: доброе железо проржавело насквозь. Чем же я буду сердцевину добывать, подумал он. Порывшись в сидоре, нашёл сточенный хлебный нож, критически осмотрел слабое лезвие и отправился к поваленному стволу. Удивительно, но трудиться не пришлось совсем. От дупла до самой вершины Батюшку рассадила широкая трещина. В глубине её что-то светилось медово-жёлтым. Копернин опустил нож в расселину, подцепил нежные волокна сердцевины и вытянул наружу. Больше всего сердцевина напоминала сахарную вату и даже пахла похоже — мятой и ванилью, детством и походами на ярмарку. Влад положил волшебное лакомство на язык. Язык слегка защипало, горьковато-сладкая влага растаявших волокон частью стекла в горло, частью испарилась, охладив нёбо. Копернин убрал ото рта нож и смущённо, однако внятно проговорил:

— Слушай меня, Батюшка, и исполняй, что велю. Надоело быть чужим в бабьем царстве, игрушкой для непотребного баловства. Хочу быть как все, настоящим лесорубом.

Он ждал, что немедленно раздастся в бёдрах, тяжёлая тугая грудь наполнит узковатую рубаху, руки и ноги обретут мускулистую округлость, а предмет сладостного вожделения артельщиц навсегда втянется в чресла. Однако ничего этого не произошло. Копернин повторил требование, на сей раз громче и злее. И снова ничего не изменилось. Он потребовал желаемого в третий раз, уже криком. Отозвалось эхо, а больше ничего. Копернин помотал головой и вдруг расхохотался. Видимо, не это было моим настоящим заветным желанием, понял он. Себя-то я мог обманывать. Батюшку не обманешь. Ответом ему была вспышка яростного пламени. Мёртвый ясень занялся сразу весь, от подсечённого комля до последней веточки — но не жаром пыхало от ревущего огня, а свежей прохладой. Влад не стал дожидаться, пока догорит, подобрал сидор и ушёл.

В артель он вернулся спустя неделю. Плутал по знакомым, вроде, местам, словно бестолковый городской житель, аукал, выворачивал одежду на левую сторону, чтобы умилостивить лесовика, но лагерь так и не нашёл. К счастью, набрёл на чугунку, а там, опять же на удачу, двигался пустой состав. Солдатики приняли его без слов, накормили кашей с мясом, напоили сладким чаем и выдали выцветшую, но чистую «хэбэшку» взамен порванной одежды. Пытались выспрашивать, но, наткнувшись на стену не агрессивной, но стойкой немоты, быстро отстали.

На станции Копернин обомлел. Артельщиц было не узнать. Да и не было больше артельщиц. Между штабелями брёвен двигались здоровенные бородатые мужики — громогласные, широкоплечие, проворные. Черты их загорелых лиц чем-то напоминали черты тех могучих женщин, от которых Влад уходил на поиски Батюшки, но назвать эти грубые морды бабьими язык не поворачивался. Увидев Копернина, мужики радостно загомонили, сбежались, принялись тормошить его, жать руки, колотить по плечам и спине и расспрашивать, нашёл ли он Царь-дерево да получил ли от того подарок. Нашёл, ответил им Копернин, немного придя в себя, и получил. А какой — не признаюсь. И представь себе, так никогда и не признался.

Варвара замолчала, поглядывая на меня со странным выражением, в котором ирония смешивалась с ожиданием вопросов в той же пропорции, как водка с апельсиновым соком в «отвёртке».

— Постой, — сказал я, не желая её разочаровывать. — Выходит, тот внезапный и ничем не объяснимый переход от матриархата к современному обществу, который случился в начале прошлого десятилетия, стал результатом этого вот путешествия к дереву с дуплом?

— Выходит так.

— Да брось. Ну, не может же такого быть. Чтобы один человек, топор и полудохлая сойка изменили ход истории целой планеты?

— Ты забыл про скелет лося, — сказала Варвара, — и про то, что этим человеком был не какой-то там Путин или Цепеш, а сам Копернин!

— Влад, — сказал я.

— Именно Влад, — ответила Варвара и пощекотала пальчиком мой вмиг затвердевший сосок. — Влад Копернин. Ты, любовь моя.

Content

Александр Сивинских
Я спросил у ясеня