Кэролайн О’Донохью

Каждый дар – это проклятие

© О. Перфильев, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается несимпатичным главным персонажам

Часть Первая

1

ОКАЗЫВАЕТСЯ, БЫТЬ ПРОКЛЯТОЙ – ЭТО НЕ СОВСЕМ так, как ожидалось. Во-первых, ты испытываешь страх. А во‐вторых, замечаешь красоту – настоящую красоту. Когда ты уверена в том, что долго смотреть на мир тебе не придется, он становится таким прекрасным!

Краски сияют ярче – даже сейчас, в декабрьских сумерках, когда почти совсем стемнело. Прохладный туман с реки смешивается с сиянием города в золотисто-голубом пятне. Похоже на шкатулку с драгоценностями, на которую смотрят сквозь полуприкрытые веки. Будто в твоей крови ощущается сам дух города.

Прошло тридцать шесть дней с тех пор, как из-за меня погибли две женщины. Одна из них пыталась убить меня, другая – спасти мне жизнь.

– Вот ты где, – говорит Фиона, открывая дверь в дом Нуалы.

Как бы рано я ни приходила, она теперь всегда оказывается первой.

– Заходи. Общество Апокалипсиса уже собралось.

Она проводит меня на кухню. И правда, здесь уже все: Манон изучает стопку листов в переплете, Нуала достает что-то из духовки, Ро чистит ножом яблоко, Лили просто сидит на кухонном столе.

Вопрос: виноваты ли мы непосредственно в смерти Хэзер Бэнбери и сестры Ассумпты или это все случайность? Учитывает ли Домохозяйка несчастные случаи или размахивает своим оружием независимо от того, кто прав и кто виноват?

– В этом-то и проблема, – говорит Нуала, жестикулируя деревянной ложкой. – Домохозяйка – это просто чистая месть без всякого осуждения. Она не из тех, кто принимает решения. Скорее как заводная игрушка. Не так ли, Мэйв?

Я даже не сняла пальто.

– Почему со мной больше никто не здоровается? – возмущенно говорю я. – Я что, покойник?

– Пока нет, – задумчиво произносит Манон, выделяя на листе строчку желтым маркером. – Но, возможно, скоро будешь.

– Что ж, и тебя с Рождеством.

За последние тридцать лет известно три случая появления Домохозяйки. Первый – это когда ее вызвала сестра Нуалы, Хэвен, обменявшая свою жизнь на смерть их жестокого отца.

Второй раз ее вызвал Аарон, чтобы вырваться из своего ультраправого христианского реабилитационного центра. Тогда она забрала его друга, Мэтью Мэдисона. Именно вину за эту смерть Аарон три года пытался искупить, находясь в цепких лапах «Детей Бригитты».

И в третий раз ее вызвала Лили. В результате неудачного гадания на картах Таро, завершившегося тем хаосом, который и собрал всех нас вместе.

Кто знает, к чему может привести четвертый визит? Кто станет жертвой, а кого пощадят? Аарон не стал дожидаться.

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать Ро в щеку, и от этого движения распутывается мой толстый шарф.

– Привет, – произносит он, прижимаясь ко мне. – Ты замерзла.

– Привет.

Лили рисует на окне акриловыми красками, согнув колени и встав ногами в кухонную раковину. Рисунок похож на какую-то очень диковинную свинью с мордой посреди красно-зеленых вихрей.

– Что это?

– Кабан. Йольский кабан.

– А, ну да.

Лили откидывает прядь светлых волос с лица.

– Не хотелось изображать что-то скучное вроде рождественской елки. Подумала, что можно изобразить что-нибудь языческое. Подходящее для зимнего солнцестояния.

– Отсюда и йольский кабан.

Продолжая рисовать, Лили улыбается сама себе.

– Да, отсюда и кабан.

В тот раз, когда мы с Лили вызвали Домохозяйку, она явилась через несколько дней. А мы ведь даже не собирались ее вызывать. Она была просто духом, случайно пробудившимся в результате объединения моей сенситивности с энергией магического колодца под Килбегом и нашей с Лили ненависти друг к другу. Дори же заявила, что собирается вызвать Домохозяйку, почти месяц назад. К этому времени она уж точно должна была бы появиться.

Предупреждение Дори было яснее некуда. Она говорила, как королева фей, с ослепительной улыбкой предлагая нечестные сделки. «Дети» желали полного господства над колодцем в Килбеге и готовы были пойти на все, лишь бы получить его. На все, кроме убийства. Убийство в магическом мире доставляет гораздо больше хлопот, чем пользы, потому что последствия убийства рано или поздно возвращаются бумерангом к тому, кто все это затеял. Но если по какой-то очень серьезной причине вызвать Домохозяйку, то она сможет проделать всю грязную работу за вас. Так где же она?

– Для начала нужно понять, действительно ли у них есть серьезная причина обращаться к ней, – говорит Манон.

– Мы же убили Хэзер Бэнбери, – уверенно заявляет Ро.

– Нет, не убили, – отвечает Фиона странно высоким голосом. – Она погибла случайно.

– В тот момент, когда была обездвижена нашей магией, – поправляет ее Нуала. – Хотя, если бы «Дети» не пришли на корт, то ничего бы не случилось. Значит, они тоже в какой-то степени виноваты.

– С чьей точки зрения? – спрашивает Лили, не отрываясь от своего рисунка.

– Не знаю, – разводит руками Нуала. – С точки зрения великой космической бухгалтерской книги, в которой подсчитываются наши честные и нечестные дела?

– «Справедливость», – говорит Фиона, показывая карту Таро.

Пусть я и «сенситив», но в последнее время Фиона почти настолько же чувствительна к картам, как и я. Перетасовав колоду, она стучит ею дважды по столу и аккуратно раскладывает карты в ряд.

В это мгновение, словно в ответ, раздается стук по стеклянному окну кухонной двери. За стеклом порхает сорока с оранжевыми пятнами на крыльях, ожидая, когда ее впустят в дом. Фиона тянется к ручке.

– Не пускай эту тварь сюда, – морщит нос Манон.

– Не говори так о Паоло, – возражает ей Фиона.

Похоже, в последнее время Фиона одержима Паоло и Манон, которые стали для нее как величайшим наваждением, так и источником постоянных конфликтов.

– Ненавижу птиц, – пожимает плечами Манон.

Сорока по имени Паоло запрыгивает внутрь и садится на длинный кран. Лили переступает с ноги на ногу. Паоло начинает водить клювом по носику крана в поисках воды.

– Можно наполнить миску, Нуала? – спрашивает Фи.

– Можно, милая.

– Фионуала! – протестует Манон. – Фин!

Как и многие брошенные дети, Манон порой обращается к своей матери очень формально, называя ее по имени.

– Мэнни, ну какой от него вред? – примирительно отзывается Нуала.

– Просто он мне не нравится, и все.

Ближе всего к шкафу нахожусь я, поэтому и наполняю миску для Паоло фильтрованной водой из холодильника. Я не знаю, что думает или чувствует Паоло, но мне кажется, что он предпочитает как раз фильтрованную воду. В конце концов, он фамильяр Фионы, а Фиона любит все «изысканное».

Фиона смотрит на птицу, и через мгновение та садится к ней на плечо.

– Ну как? – спрашиваю я, стараясь звучать как можно менее озабоченно. – Он принес какие-нибудь новости?

Фи наклоняет голову, затем закрывает глаза. Сорока не трогает ее, не возится с ее волосами, но ясно, что они как-то общаются между собой. Паоло стал нашим маленьким дроном, исследующим город с воздуха.

– Нет, – отвечает наконец Фиона, открывая глаза.

– Точно? Откуда ты знаешь? – не унимаюсь я.

– Я знаю то, что знает Паоло. А он его не видел. Как и «Детей».

– Мы до сих пор делаем вид, что Аарон и «Дети» – это разные вещи? – спрашивает Ро, продолжая очищать яблоко, с которого свисает длинная полоса кожуры, едва не касающаяся пола. – Ну, то есть посмотрим правде в глаза. Он же вернулся к ним, разве не так?

– Мы этого не знаем, – отвечаю я. – У нас нет никаких доказательств.

Аарон исчез после разговора с Дори, в день похорон сестры Ассумпты. Истолковать это можно лишь двумя способами: либо он предал нас, либо струсил. Вообще, в случае с Аароном, трудно понять, что это было. В конце концов он был довольно искусным манипулятором, да еще и работавшим на правый религиозный культ, что свидетельствует как о слабости, так и о склонности к предательству. Правда, у него нашлось смелости выйти из культа и радикально переоценить свои взгляды, что говорит о смелости и о силе характера.

Где же ты, Аарон?

Когда мы впервые встретились, он с помощью психологических уловок и давления заставлял подростков присоединиться к «Детям Бригитты». Помню, как мы еще поссорились с Ро в автобусе по дороге домой. «Вы с ним одного поля ягода», – сказал тогда Ро.

Я пришла в бешенство. Но, как оказалось, Ро не так уж и заблуждался. Мы с Аароном оба сенситивы, оба родились, чтобы охранять магию наших родных городов, и оба потерпели неудачу. Чем дольше я задумываюсь об этом, тем сильнее меня охватывает тревога. Жестокость, черствость, хищническое поведение – все, что я видела в Аароне, – неужели все это есть и во мне? Единственное, что нас разделяет, это скудные подробности личной жизни: я родилась в либеральной, творческой семье, и родители позволяли мне бродить по дому с картами Таро, а Аарон родился в правоверной христианской семье, которая хотела запереть его, едва узнав о его «сенситивности» – как и о его обсессивно-компульсивном расстройстве.

Я хочу, чтобы он вернулся, и не только потому, что он нам нужен, если мы собираемся бороться с «Детьми». Я хочу, чтобы он вернулся и напомнил мне, что мы разные. И еще я хочу, чтобы он вернулся и успокоил меня, напомнив, что мы одинаковы.

– Паоло говорит, что появились новые объявления о пропаже какого-то мальчика, – внезапно говорит Фиона.

– Кого?

– Он не знает. Паоло не умеет читать.

Произнесено это таким тоном, как будто разъясняют очевидные вещи самому непонятливому идиоту.

– Тогда как он узнал, что это объявление о пропаже?

– Он понимает интуитивно.

– Где он видел эти объявления, Фи? – спрашивает Нуала, ставя перед Фионой чашку чая.

Фи снова закрывает глаза. Она представляет мысленно картину – так же, как это делаю я с помощью телепатии. Она пробирается в воспоминания Паоло, пытаясь увидеть то, что видел тот, преодолевая возможные ограничения небольшого птичьего мозга размером с арахис.

– Надписи размыты, – произносит она, – но это белый мальчик. Волосы каштановые. Плакат… нет, не в городе… в какой-то деревне… в сельской местности. На фоне виднеется нечто вроде фермы.

– Incroyable[1], – серьезно говорит Манон, откладывая книгу.

Процентов восемьдесят всего времени она выглядит отстраненной, но если что-то по-настоящему привлекает ее внимание, она совершенно искренне высказывает свое мнение по-французски.

Этот комплимент немного снижает концентрацию Фионы. Я не знаю, призналась ли она Манон в своих чувствах. Она даже мне еще не говорила о том, что чувствует к Манон, но знает, что я знаю. Когда тебе так хорошо известен чей-то мозг, невозможно не заглядывать в него время от времени и не копаться в нем. В том, чтобы иметь близкую подругу-телепата, есть некоторая неловкость; обе мы притворяемся, что я ничего не знаю, и в этом притворстве проскальзывает своего рода благодарность. «Спасибо, что не расспрашиваешь меня о моих секретах».

Нуала достает блокнот и записывает информацию, которой поделился Паоло.

– Это уже третий случай за месяц, – говорит она.

– А сколько детей обычно пропадает без вести? – спрашивает Ро. – И да, я понимаю, что это странный и глубоко трагичный вопрос.

– В графстве Килбег? – размышляет вслух Нуала. – Ну, может, дюжина в год.

– Как-то многовато, – оборачивается Лили.

Она, конечно же, думает о своем собственном исчезновении. Лили не сразу осознала, что событие, которое ей показалось вершиной личного освобождения, другие воспринимали как некую катастрофу. Но теперь до нее постепенно доходит. Она постигает жизнь со всеми ее эмоциями.

– Твой случай был особенным, Лили, – поясняет Нуала, рассматривая йольского кабана. – Белая девочка из среднего класса, ученица престижной школы. Про это писали в газетах и говорили по телевидению. Про детей из общин иммигрантов или из просто бедных слоев говорят гораздо реже. А графство Килбег немаленькое. Вы, городские дети, не задумываетесь об этом, но в деревнях тоже бывают свои проблемы.

– Так что если в среднем в месяц пропадает один ребенок, то за последние тридцать дней этот показатель утроился, – подводит итог Фиона.

– А Домохозяйки до сих пор нет, – говорит Ро.

– До сих пор нет, – повторяю я и добавляю тихо, про себя: «Как и нет Аарона».

2

ФОРМАЛЬНО СЕГОДНЯ УЧЕБНЫЙ ВЕЧЕР, хотя к школе уже трудно относиться серьезно. Во-первых, потому что до рождественских каникул остается всего несколько дней. Во-вторых, потому что никакой школы нет. Пожар, в котором погибли сестра Ассумпта и Хэзер Бэнбери, заодно уничтожил и около двух миллионов евро, выделенных «Детьми Бригитты» на реконструкцию школы Святой Бернадетты с условием, что она перейдет под их контроль. Младшие классы распределили по другим школам. Похоже, что настал конец и общей концепции «школы Святой Бернадетты», ведь она немыслима без сестры Ассумпты. В какой-то момент было решено, что ученицы выпускного класса, которым осталось всего несколько месяцев до экзаменов, не должны больше подвергаться психологическим травмам. Поэтому мы все каждый день включаем свои ноутбуки, выключаем камеры и играем в окончание школы, каждая в своей спальне.

Ро подвозит меня домой к девяти часам, не забыв наградить долгим поцелуем, не вставая с водительского сиденья.

– О, Мэйв, и что же мне теперь делать?

– Ну, даже представить не могу, – улыбаюсь я.

– Поеду куда-нибудь, развеюсь. Ввяжусь в драку с ножом на парковке.

Он приподнимает бровь, изображая Джеймса Дина.

– В общем, впутаешься в разные неприятности.

– Разные неприятности, – повторяет Ро, засовывая мне под джемпер руку с холодными, как капли дождя, пальцами.

– Думаю, мы увидимся… когда увидимся.

Ро улыбается.

– Да, увидимся, когда увидимся, Чэмберс.

Мы улыбаемся, потому что любим друг друга, и улыбаемся, потому что у нас есть своя тайна.

Я захожу в дом и разговариваю с родителями. Теперь они меня боятся – после пожара, во время которого я почему-то оказалась в школе, после необъяснимого завещания сестры Ассумпты, оставившей школьное здание мне, после всех визитов журналистов, разрабатывавших сюжет о «знаменитой ведьме из Килбега». Все это отдалило их от меня настолько, что теперь они даже не знают, как со мной разговаривать. Но виноваты ли они в этом? Раньше в семье меня считали белой вороной. Теперь – своего рода «Черной смертью».

Через пару дней должны приехать брат с сестрой, так что мы немного говорим об этом, а потом я заявляю, что устала, и удаляюсь наверх.

Зайдя в ванную – ту самую, которая, по словам Аарона, стала «горячей точкой» и может нанести вред следующим обитателям этого дома – я начинаю колдовать.

Однажды, через неделю после прочтения завещания сестры Ассумпты, я пришла домой и увидела, что все мои магические книги исчезли, как и кристаллы с колодами Таро. Не знай я, что так случится, расстроилась бы еще больше. Оказалось, мои родители размышляли об этом несколько дней, пока газеты наперебой печатали статьи о счастливице, унаследовавшей целое состояние.

Хорошо, что я заблаговременно собрала все ценное – хорошие ингредиенты, мощные кристаллы, мою единственную действительно важную колоду Таро – и сложила все это в коробку из-под обуви, которую спрятала за плитой на потолке. Родители конфисковали только книги с заклинаниями, кое-какие книги по теории Викки и по истории магии, а также случайный сборник языческих мифов. Но они мне теперь и не нужны. Теперь я могу сама составлять заклинания, и у меня это неплохо получается.

Я высыпаю на ладонь цветки ромашки и веточки лаванды. Странно, но иногда я, как будто автор книги заклинаний, сама себе рассказываю о процессе, будто читательнице.

– Цветы ромашки, – напеваю я. – Их можно недорого купить в любом магазине здорового питания!

Мой большой палец влажный от розового масла. Я разминаю смесь в кашицу, перемалывая зерна и стебли ногтями, а потом сжимаю кулак так, чтобы побелели костяшки. Такое чувство, будто я собираюсь проделать дыру в собственной руке. Затем открываю кран.

– Глубокий сон, – произношу я и повторяю: – Глубокий сон, глубокий сон, глубокий сон.

Маслянистые цветы кружатся в стоке, слегка засоряя сливное отверстие. В горле появляется жжение – ощущение, будто магия говорит со мной. Я мысленно жестикулирую. «Привет, привет. Ты снова здесь. Я просто хочу, чтобы все как следует выспались».

После пожара я лучше владею магией. Во мне пробудилась интуиция, и я научилась взывать к тому, что могу чувствовать, но не могу видеть.

– Наверное, она родилась с этим, – бормочу я себе под нос. – Может, это волшебный подросток!

Я чувствую в себе прилив бурлящей энергии, которая как будто соглашается с моими словами. Она устремляется в сливное отверстие и дальше расходится по трубам. Вскоре дом наполняется уютным покоем. Пусть мои родители, которые несколько дней не могли уснуть после пожара, спокойно поспят. Будильник их разбудит, но стук входной двери нет.

Через час я спокойно выхожу из дома, даже не пытаясь соблюдать тишину. Я иду прямо к школе Святой Бернадетты, накинув на себя большое черное пальто. Точнее, мужское пальто. Пару лет назад я бы постеснялась показываться в мужской одежде, но Ро показал мне, как глупо связывать одежду с каким-то полом. Теперь мне просто нравится этот эффектный предмет, позволяющий укрыться от декабрьского холода.

Все здание как будто опирается на окружающие его строительные леса и походит на старуху на костылях. Выглядит оно опасным, недоступным для проникновения – окна заколочены, повсюду полицейские ленты. Но мы и сами опасны и готовы проникнуть куда угодно. Я пролезаю внутрь, освещая себе путь фонариком телефона, засунутого в нагрудный карман.

Едва оказавшись внутри, я слышу звук неподключенной электрогитары, на которой, нисколько не смущаясь, играет будущая величайшая рок-звезда Ирландии. Я иду на звук и вхожу в старый кабинет сестры Ассумпты, спотыкаясь о груду обломков, которые, похоже, попадали с потолка.

– О-о-о, – тяну я в насмешливом удивлении.

Ро сидит на старом потрепанном диване, одном из немногих предметов мебели, на которых еще можно сидеть, не запачкавшись с ног до головы пеплом. Мы покрыли его одеялами из благотворительного магазина и полотенцами из дома.

Некоторое время я наблюдаю за Ро. Бледная кожа, красный рот, черные волосы. Восхитительный вид.

Его глаза следят за мной, но он ничего не говорит. Просто продолжает играть на гитаре, перебирая пальцами струны и извлекая из них блюзовую гамму.

– Вообще-то это частная собственность, знаете ли, – говорю я наконец.

– У настоящих друзей все общее, – отзывается Ро.

– Кто бы говорил.

Я медленно начинаю расстегивать рубашку. Не снимая пальто.

Смогла бы я так говорить, так вести себя, если бы мы находились в машине или в моей спальне? Не знаю. Но в этом здании что-то есть. Что-то от осознания того, что оно мое.

Обогреватель щелкает, и комната наполняется сухим теплым воздухом. Еще одна вещь, принесенная из дома Ро. Если бы это не был подарок Ро, я бы точно нервничала из-за электрического прибора.

На нем совсем не осталось кнопок.

Ро снова заговаривает. Глубоким, теплым голосом.

– Думаю, мы можем позволить себе и более приватную обстановку.

Я роняю пальто на пол.

В моей жизни так много всего, к чему я испытываю странные чувства, но, слава богу, в их число не входит секс. Правда, бывает трудно найти время и место. Мои родители в последнее время почти не выходят из дома, а Ро постоянно чем-то занят с группой. Я представляю, как много подростков сталкиваются с той же проблемой. В этом смысле я, можно сказать, нахожусь в уникальном положении, будучи единственной наследницей огромного пустого дома. С огромным пустым диваном.

– Интересно, проводились ли какие-нибудь исследования, подтверждающие, что ты самая сексуальная женщина в стране? – спрашивает Ро, покручивая прядь моих волос, пока я лежу, положив голову ему на грудь.

– Таких исследований всегда не хватает, – отвечаю я, очерчивая круг на его коже. – Для них так трудно найти источники финансирования.

– Очень жаль.

– Я знаю. Подумай только, сколько всего мы могли бы узнать.

Ро целует меня в макушку.

– А тебе нравится получать комплименты, не так ли, Мэйв Чэмберс?

– Вообще-то я не так уж и часто получаю их.

Раньше я действительно была из тех девушек, которые не умеют получать комплименты. Теперь же я из тех, кто может умереть через неделю. Хочется пожить как следует до той поры.

– Как ты думаешь, она придет?

– Домохозяйка?

– А кто еще?

– Не знаю.

Такое ощущение, будто мы очень долго ждали материализации этой угрозы. Может, она мертва. Или теперь, после того как Колодец запечатан, ей не хватает энергии для воплощения.

Мы уже столько раз делились этой теорией между собой, что она превратилась едва ли не в сказку на ночь, которая успокаивает и помогает заснуть.

Я поднимаю голову.

– У тебя комки от подводки, – говорю я. – Как будто козявки прямо под глазами.

– Фу, убери их.

Я нежно провожу мизинцем под глазом, собирая комочки туши, и показываю их Ро.

– Загадай желание. Рождественское желание.

Но вместо того, чтобы загадать желание, Ро просто притягивает меня ближе. Может, это и есть желание. Трудно сказать. Я кладу голову ему на грудь и пытаюсь прислушаться к тишине. Иногда я убеждаю себя, что она все еще где-то здесь – сестра Ассумпта, я имею в виду. Я не всегда прихожу сюда, чтобы встретиться с Ро. Иногда я прихожу одна, чтобы почувствовать ее.

Однажды я попыталась объяснить это Ро, но он не впечатлился.

– Значит, по твоим словам, мы занимаемся сексом на глазах у мертвой монахини?

– Да нет же! – взорвалась я. – Что ты выдумываешь!

– Это ты выдумываешь.

Но мне нравится думать о ней; нравится представлять, что она осталась здесь, чтобы защищать Килбег с помощью вплетенных ею в ткань реальности нитей, пока о ней постепенно забывают. Закрыв глаза, я сосредоточиваюсь, и мне кажется, что почти могу связаться с ней. Нить сенситивности, связывающая меня с Аароном, должна была существовать и между мной и сестрой Ассумптой. Я пытаюсь нащупать ее. Не знаю, какое именно меня охватывает чувство – что-то сверхъестественное или странное постороннее горе, но иногда кажется, что я ее чувствую. Чувствую некое присутствие. Нечто.

И тут слышится звук. Точнее, шаги по половицам.

Мы оба вскакиваем. Я инстинктивно хватаюсь за одеяло, вдруг остро осознавая, что из одежды на мне только носки.

– Что это было, черт возьми?

Ро быстро натягивает джемпер и нижнее белье, потом поворачивается и пытается успокоить меня.

– Это не Домохозяйка. Она ведь не вламывается в дома, правда?

– Нет, – отвечаю я, все еще напуганная. – Наверное.

Джемпер Ро изумрудно-зеленый и настолько свободный, что спадает с плеча, обнажая его.

– Похоже, нам послышалось. Вернись на диван, – быстро произношу я.

– Когда это в фильмах ужасов слова «нам послышалось» действительно означают, что героям послышалось? – спрашивает Ро, натягивая джинсы.

Раздается еще один стук. На этот раз ближе. Я начинаю жалеть о своих попытках связаться с призраком сестры Ассумпты.

– Ох, Ро.

– Я пойду проверю.

– Не бросай меня!

Но Ро уже на полпути к выходу, поэтому я быстро надеваю свою одежду и иду следом. Обогреватель тихо потрескивает, а я думаю: «Если я потеряю единственное хорошее, что осталось в моей жизни, я точно сойду с ума».

3

Я ЖАЛЕЮ, ЧТО НЕ НАДЕЛА ОБУВЬ. КОГДА МЫ оказываемся в коридоре, я чувствую, что мои носки пропитались пеплом, пылью и прочим мусором. Маленькие щепки, крошечные камешки, которые каким-то образом проникли внутрь.

– Звук был сверху, – говорит Ро, ставя одну ногу на ступеньку и закрывая глаза. – Постой.

Я наблюдаю, как он погружается в свой дар, разговаривает с домом, с трубами, с проводкой.

– Возьми меня за руку.

Я переплетаю свои пальцы с его. Он ведет меня вверх по гниющей лестнице, переступая каждую предательскую ступеньку и убирая руку с перил в тех местах, где они могут сломаться.

– У тебя дрожит рука, – замечает Ро. – Ты ведь не очень-то боишься?

– Нет, – отвечаю я неубедительно.

– Наверное, это сквоттеры[2]. Жилищный кризис, понимаешь ли.

Но Ро не разговаривал с Дори на похоронах. Ро не видел, какое удовлетворение мелькало в ее взгляде, как будто она предвидела все заранее. В тот день в ее голосе не было ни капли сомнения. Что, если это все? Конец?

– Ро, – обращаюсь к нему я. – Я люблю тебя, слышишь?

– Что?

– Если что-то случится, я не хочу, чтобы наш последний разговор был о мусоре в глазах.

– Ладно, Мэйв, я тоже тебя люблю.

Но тут раздаются еще звуки – топот ног, потом как будто кто-то двигает мебель, после чего опять как будто кто-то шагает. Рука Ро напрягается. Я чувствую, как он думает: «Может, там ничего и нет».

Мы поднимаемся по лестнице дальше. Вот мы уже на втором этаже. Я вспоминаю, как за несколько минут до урока делала домашнее задание по географии на лестничной площадке, положив тетрадку на приподнятую ногу. Фиона меня поторапливала. Это было всего семь месяцев назад. Неужели так много всего изменилось?

Мы доходим до двери класса 3А, и у нас уже нет никаких сомнений, что за ней кто-то есть.

– Подожди, – шепчет Ро.

Оглядевшись по сторонам, он приседает рядом с неработающим радиатором, одним из тех, на которых я сидела зимними месяцами, и проводит рукой по тонкой медной трубе, которая соединяет его со стеной.

– Давай, милая, – шепчет он.

И труба, взвизгнув, оказывается в руке Ро. Он сосредоточенно рассматривает ее, и она медленно сгибается в форме ломика.

– Ты только что сделал оружие из трубы радиатора? – шепчу я.

Ро пожимает плечами, как будто это пустяк.

– Идем.

Положив руку на ручку двери, он открывает дверь в класс 3А.

Сначала мы никого не видим. Видим только спальный мешок, рюкзак и фотоаппарат. Фотоаппарат направлен на меня. Это «Поляроид», одна из тех современных моделей, которую выпускали несколько лет назад и которую некоторые девочки брали с собой на вечеринки. Я смотрю на него в недоумении, но в голове у Ро проносится четкая мысль: «Зачем кому-то приносить камеру в то место, где мы занимаемся сексом?»

Нас обоих охватывает странная смесь ужаса, облегчения и отвращения. «О, да это всего-то какой-то извращенец! Обычный ублюдочный извращенец. Не демон мести. Уже что-то понятное».

И тут раздается голос. Знакомый голос.

– Ро?

Я мгновенно разворачиваюсь. У окна стоит Аарон, частично скрытый останками занавесок. Я не понимаю, почему он первым произнес имя Ро и почему у него такой удивленный тон. Но это Аарон, и я ощущаю облегчение, как будто бы только что нашла потерянный паспорт.

– Какого черта?! – восклицаю я. – Аарон!

Высунувшись из окна, Аарон докуривает сигарету. Спиной он опирается на строительные леса снаружи. Волосы у него коротко подстрижены, глаза усталые. Он похудел, хотя и раньше выглядел не то чтобы плотным. Сейчас, когда его лицо стало виднее, заметно, как на нем выпирают скулы.

– Это еще что такое? – спрашивает Ро, поднимая фотоаппарат.

– Положи на место, – довольно грубо говорит Аарон.

– Ты зачем шныряешь в разрушенной школе? Да еще с камерой!

Ударение на слове «камера» немного сбивает Аарона с толку, и он делает паузу, чтобы рассмотреть нас обоих. Затем он понимает, что мы явно одевались в спешке.

– Ого, – мрачно произносит он. – Я и не думал, что прерываю сеанс падения Содома и Гоморры. А почему у тебя медная труба в руке? Собираешься ею забить меня до смерти?

– Подозреваемый не ответил на вопрос, – Ро по-прежнему крепко сжимает трубу.

– Ради бога, что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – И где ты был?

Аарон как-то странно смотрит на меня, держа сигарету меж губ. Он переводит взгляд с меня на Ро, затем снова на меня.

– Кое-где, – отвечает он наконец. – Был кое-где поблизости.

Рядом со спальным мешком лежит черный пластиковый мешок с одеждой и небольшой рюкзак с расстегнутой молнией. Из него выглядывают баллончик дезодоранта, гель для душа, бритва.

– Аарон, ты спал в мешке?

– Какая разница, как я спал?

– Ты что, объездил весь мир и теперь ночуешь здесь?

Он прищуривается, глядя на меня, как будто пытается понять, к чему я клоню. Как будто я говорю загадками. Его подозрительность меня расстраивает. Голос мой повышается, как будто я вот-вот заплачу или заору, как психованная.

– Мы все так волновались, Аарон, и нас так напугала эта история с Домохозяйкой. Ты расскажи хотя бы, почему ушел.

– И почему вернулся, – добавляет Ро. – С камерой.

Ро шагает к нему, сдвинув брови. Аарон отходит от окна.

– Не трогай ее, Ро, – говорит он низким голосом, напоминающим о снисходительности бывшего фундаменталиста – тоном, словно говорящим «Я-то знаю побольше твоего, парень».

– Это почему еще? – огрызается Ро. – Почему нельзя ее трогать?

Я пытаюсь понять, почему Ро так заинтересовался камерой. Даже когда мы считали Аарона врагом, было трудно вообразить, что он станет подглядывать за нами и шпионить. Но тут я понимаю, что новый «старый «Поляроид» излучает частоту, ощутить которую может только Ро. Точно так же, как я могу видеть цвета аур людей, Ро видит нечто вроде странных атомов, вылетающих из этого небольшого механизма.

– Только не надо вот этого, ладно? – почти угрожающе говорит Аарон. – Просто не надо.

– А почему ты здесь? – я пытаюсь вернуться к более насущной теме.

Ро придвигается ближе к фотоаппарату, и ситуация походит на войну между братьями и сестрами за общую спальню. Аарон кривится, как будто его вот-вот вывернет.

– О, ради бога, Мэйв, ты знаешь, почему я здесь. Потому что ты прислала мне сообщение.

– Сообщение? – повторяю я в глубоком замешательстве.

– Сообщение? – глупо повторяет Ро, наконец-то забыв о дурацкой камере.

– Что там было написано? – спрашиваю я, усердно роясь в памяти и проверяя, не осталось ли в ней воспоминаний о какой-то записке.

Когда Хэзер Бэнбери вытягивала из меня магию, все казалось таким размытым, трудным для восприятия. Может быть, я до сих пор не отошла и не все помню? Но нет. Я же понятия не имела, где находится Аарон. Как я могла отправить ему записку?

– Это не важно, – говорит Аарон.

– Ты хотел встретиться здесь с Мэйв? – спрашивает Ро, и в его голосе звучит глубокое подозрение. – Наедине?

– Что-то вроде того.

– И поэтому ты так удивился, что я здесь.

Родители Ро очень хотели, чтобы он стал врачом, но, на мой взгляд, из него получился бы гораздо лучше адвокат.

– Господи, Ро, – говорит Аарон с измученным видом, массируя виски, как будто у него начинается мигрень. – Отдохни, ладно? Простите, что прервал ваше… свидание. Кстати, я бы на вашем месте сделал прививки от столбняка; здесь не так уж безопасно раздеваться.

Он высовывается из окна и стряхивает пепел. Из кармана его куртки торчит открытка. Открытка с какой-то надписью. Ро тоже видит ее.

– Это то самое сообщение? – спрашивает Ро.

Он протягивает руку, чтобы взять открытку, но Аарон отталкивает его. Довольно грубо, и Ро пытается ответить ему тем же. Ноги Аарона упираются о подоконник, колени подкашиваются, и он инстинктивно хватается за Ро, чтобы удержаться. Но вместо этого только увлекает Ро за собой.

Внезапно они вылетают в окно.

Я в ужасе кричу и бросаюсь к подоконнику. Мы находимся на третьем этаже, а Фиона дома, в постели. Никто не восстановит сломанные ноги, не остановит кровотечение, не сведет вместе края ран.

Но, едва высунувшись из окна, я вижу, что волноваться было не о чем, потому что оба упали на леса – точнее, на две шаткие доски – и уже поднимаются на ноги.

– Ну, слава богу, – вздыхаю я, ощущая почти физическую потребность помолиться чему-то. – Идем.

Я протягиваю руку.

– Я помогу вам обоим подняться.

Но Ро уже поднялся и в ярости набрасывается на Аарона.

– Какого черта ты это сделал? Зачем потянул за собой?

Доски под ними жалобно скрипят.

– А зачем ты вытолкнул меня в окно, кретин?

Аарон замахивается на него, почти как для пощечины, только ладонью едва задевает шею Ро. Тот перехватывает его руку и выкручивает. Ро ниже Аарона, но сильнее.

– Прекратите, идиоты! – кричу я в окно.

Дело не во мне, не в камере, не в записке, не в том, что Аарон нас бросил. Да, конечно, это тоже имеет значение, но дело кое в чем еще. Десять месяцев назад Аарон явился на выступление Ро, насильно заставил вымыть лицо одного из посетителей и устроил настоящую потасовку. Умом Ро понимает, что Аарон извинился – по крайней мере, попытался извиниться, – но они до сих пор рисуются друг перед другом и выясняют отношения.

– Прекратите. Стоп. Ведете себя как придурки.

Но они не слышат меня. Я погружаюсь в их головы и вижу спутанный клубок гнева и презрения.

Я пытаюсь быстро погрузиться в их мысли, получить доступ к обоим разумам одновременно, но почему-то мне удается прочитать только Аарона. Сенситивность настраивает нас на одну волну, и под скрип лесов в меня устремляется поток мыслей.

«Галатам 5:19–21 – Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство…»

Неожиданный поток цитат из Библии сбивает меня с толку. До этого я никогда не входила в разум Аарона настолько, и меня пугают его размах и ярость.

«– …идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри…» Затем поток на время останавливается. «Это все? Но неважно, я ведь в это больше не верю. Или верю? О боже, Ро, успокойся же, ради всего святого».

Мысли снова прерываются, а потом возвращаются к Библии. «Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царства Божия не наследуют».

А затем происходит кое-что еще. Их силы – Ро к механизмам и Аарона находить слабости – похоже, переплетаются между собой. Такое бывает. Лили и Фиона вместе могут заряжать телефон до ста процентов. Мы с Ро умеем переключать радиостанции. Наши способности работают в сочетании, но никто еще не пытался подстроить свою силу под силу Аарона.

Я ощущаю доносящийся откуда-то снизу гул. Леса трясутся.

Плохо дело.

Идолослужение, волшебство, вражда, ссоры.

– Остановитесь, пожалуйста, – умоляю я. – Мне кажется, ваши способности…

Обычно, когда наши силы объединяются, происходит что-то вроде симбиоза. Но сейчас они объединяются в борьбе. Аарон видит слабости; Ро разговаривает с механизмами, со зданиями, со сделанными предметами. И вот теперь все здание вопит от хрупкости.

Идолослужение, волшебство, вражда, ссоры.

Я бегу вниз по лестнице, перескакивая через полуразвалившиеся ступени, пытаясь добежать до площадки, пока они совсем не развалились. В голове у меня до сих пор стучат мысли Аарона, навязчивые, сбивчивые и нежелательные.

Идолослужение, волшебство, вражда, ссоры. Ты же не веришь в это. Или веришь. Все это связано. Магия, секс, грех, волшебство, ад. Все связано. Или нет.

Я выбегаю на улицу как раз тогда, когда и они заметили, что дом дрожит. Я думаю о сестре Ассумпте, о ее жестком, как у броненосца, теле, о ее холодных дрожащих руках. На мгновение она кажется живой, застывшей духом внутри своей школы.

– Ваши силы объединяются! – кричу я снизу. – Остановитесь!

Они прекращают драться. На мгновение наступает тишина. А потом…

Хрясь!

Деревянные доски под ними с треском ломаются, и они падают на уровень ниже. Ро неловко приземляется на бок, и я вздрагиваю. Он морщится, как будто его пронзил кусок металла. Я вспоминаю шрам на его животе от того кинжала, который воткнулся в него в марте. До сих пор ноющий и розовый, будто едва затянувшийся.

Но школа продолжает ходить ходуном.

– Мы остановились! – кричит Аарон в ответ.

Я борюсь со своими собственными силами, пытаясь вернуть чувство контроля. Что происходит? Может, они и перестали драться, но мысленно еще царапаются как кошки. В конце концов, они ведьмы. А ведьмы дерутся не так, как обычные люди.

Хрясь!

Обрушивается очередной уровень лесов. Оба падают вниз. Аарон вопит от боли.

– Перестаньте злиться друг на друга! – кричу я. – Немедленно успокойтесь!

Идолослужение, волшебство, вражда, ссоры.

Они прыгают со строительных лесов первого этажа на землю, прижимая на ходу свои раны.

– Я не злюсь, – возражает Ро, но здание не соглашается.

Он пытается сосредоточить свою силу, чтобы успокоить дом, подобно тому, как расслабил радиатор. Но уже слишком поздно, его сила уже слишком слилась с силой Аарона к слабостям. Их способности непредсказуемым образом спутались, продолжая сотрясать погрузившееся в хаос здание.

Во мне закипает гнев. Я ненавижу их за глупость, ненавижу за то, что они рискуют разрушить то единственное, за что я ответственна в этом мире. Устье Колодца – место, которое передала мне сестра Ассумпта. Гнев разгорается, и по жилам растекается жар несправедливости. Они ведут себя по-свински. Я просто хотела, чтобы Аарон рассказал, что с ним было после похорон. Я не просила его вести себя по-детски, подкалывать окружающих и показывать свою глупую агрессию. Мы и без того достаточно пережили.

Оба они смотрят на здание.

– Отличная работа, парень, – сухо произносит Ро.

– То есть ты обвиняешь меня.

Поток белой ярости готов разорвать меня, а затем…

Ярость сменяется очень странным ощущением. Как будто передо мной проплывают звезды, луны, планеты. Осколки тысяч тарелок. Наверное, у меня инсульт, аневризма, сердечный приступ. Тягостное ощущение замедленного времени. Мое сознание как будто переступает через очередной рубеж. Слух затуманивается. Лицо пылает.

– Что за черт? – сначала удивляется Аарон, потом что-то похожее бормочет Ро.

Я с трудом слышу их слова. Мне вдруг становится трудно сосредоточиться. Я смотрю на них, их глаза заплывают молочным туманом.

– Я ничего не вижу, – говорит Ро. – Мэйв? Почему я ничего не вижу?

Глаза их теперь похожи на опалы, на заполненные белым дымом шарики, на блюдца с кремом. На них страшно смотреть, у них такие странные, совершенно неправильные лица. Мне кажется, что я нахожусь во сне – во сне, где жизнь такая же, как и наяву, за исключением одной ужасной, шокирующей детали.

Они простирают руки, пытаясь нащупать что-то, и я делаю шаг назад. Страх во мне берет верх над всем. Даже над любовью. Даже над дружбой.

– Я… я не знаю.

Потом я собираюсь с силами и пытаюсь прийти в себя. Беру Ро за руку.

– Не волнуйся, я здесь.

Он благодарно сжимает руку в ответ. Я тянусь к Аарону, хватаю его за плечо.

– Ты как?

– Я… я не…

Дрожь прекращается. По крайней мере, хоть какое-то облегчение. Строительные леса сломались, но дом, к счастью, уцелел.

Я стараюсь говорить спокойным, уверенным и авторитетным тоном.

– Послушайте. Я не знаю, что происходит, но мы это исправим, понятно?

Луна затягивается облаками, начинает накрапывать дождь. Капли рассеянные, холодные, легкие.

– О… вроде прошло, – внезапно говорит Аарон, моргая глазами, в которые вернулась прежняя синева.

Ро, похоже, тоже обрел зрение. Правда, подводка размазана, и глазницы похожи на большие тени.

– Да… Было как-то… не очень.

По крайней мере, они перестали ссориться. Теперь они партнеры по пережитому. Они продолжают осматриваться, переводя взгляд с одного на другое, как впервые открывшие глаза котята. Ро и Аарон были слепы всего минуту, но вряд ли они забудут об этом в ближайшее время.

– Может, она защищала себя, – предполагаю я, глядя на дом. – А может, это я защищала ее. Ну, понимаете, сенситивность и все дела?

– Килбегский сенситив защищает колодец Килбега, – высказывает Аарон, охлопывая себя от пыли. – А что, имеет смысл.

– Пожалуй, – чуть смущенно соглашается с ним Ро.

Некоторое время мы молчим и вместе смотрим на старое здание.

– В Библии немало описаний слепоты, – бормочет Аарон. – Взять для примера Савла.

– Что с ним было?

– Он преследовал Христа, потом был ослеплен на три дня, а затем прозрел.

– А что потом? – спрашиваю я. – Что случилось с Савлом в конце концов?

– Потом он стал апостолом Павлом.

– Еще и смена имени, – замечает Ро. – Ей это точно понравится.

Аарон удивленно выгибает бровь.

– Так вы должны были знать об этом. Вы ведь ходили в католическую школу.

– Я из протестантов, а наши традиции – это скорее пироги и лото в церкви.

– А мои родители агностики, – говорю я.

– Ну и дела, – вздыхает Аарон с явным неодобрением к слову «агностики». – Ладно, пойдем куда-нибудь, поговорим как взрослые.

И вот мы возвращаемся в кабинет сестры Ассумпты, а по дороге я размышляю, сколько времени понадобилось другим апостолам, чтобы прийти к мнению, что Савл не затеял что-то недоброе.

4

– ДЛЯ НАЧАЛА РАССКАЖИ ХОТЯ БЫ, ГДЕ ТЫ БЫЛ все это время, – говорю я, протягивая Аарону батончик из своего ранца.

Мы с Ро сидим по обе стороны дивана, а Аарон сидит на полу, прислонившись спиной к стене.

– И почему ты исчез, – добавляет Ро.

– Я испугался, – отвечает Аарон и замолкает.

В это трудно поверить. В его голосе нет испуга, да и выглядит он, как обычно.

– Ну, мы все испугались, – раздраженно говорю я. – Это не повод бросать друзей.

Аарон вертит батончик гранолы в руках, разглядывая отражения света от фольги.

– Вы, ребята, не поймете. У вас все по-другому. Вас же не было тогда в автобусе. С Мэтью. Когда вы столкнулись с Домохозяйкой в последний раз, вы победили. У вас менталитет азартного игрока, который не спешит покидать казино, потому что верит в очередной выигрыш.

Он поднимает голову; круги под его глазами похожи на синяки.

– Но когда я слышу, что где-то рядом скоро появится Домохозяйка, я знаю только одно: меня найдут мертвым рядом с тем, кто мне дорог. Или дорогой мне человек окажется мертвым рядом со мной.

– Значит, по-твоему, лучше быть одному? – спрашиваю я, возможно, немного слишком резко.

– Чем найти труп друга? Да, – отвечает он. – Никто из вас не видел мертвого друга. Представь, если бы это была Лили. Или Фиона. И ты понимаешь, что видишь ее в последний раз.

Ни я, ни Ро не знаем, что ответить. Неужели Аарон действительно считает, что у нас нет шансов на победу? Особенно когда все было так тихо уже несколько недель.

– И еще кое-что, – говорит он, поднимаясь на ноги. – Проблемы с визой.

– С визой?

– У меня ее нет. Я же здесь жил по рабочей визе. По спонсорству «Детей». Теперь я здесь нелегально.

– Ой, да ладно, – фыркает Ро.

– Что? – тут же хмурится Аарон.

– Ты американец и к тому же белый, – уверенно говорит Ро. – Вряд ли кто-то из ирландской иммиграционной службы будет особенно докапываться. Будь реалистом.

– Я и есть реалист, – огрызается Аарон. – Как ты думаешь, почему в газетах не было ни одного упоминания о Хэзер Бэнбери? У Дори все под присмотром. Она – кукловод. Мне пришлось выбросить еще один телефон, потому что мне постоянно звонили по поводу моего статуса. И это были не дружеские звонки.

Он произносит слово «кукловод» тоном, заставляющим меня усомниться в том, что это просто фигура речи.

– В каком смысле кукловод? – спрашиваю я.

– Дори сенситив, как и мы. Разве ты не почувствовала, встретив ее? Ее способности – всматриваться в людей и управлять ими. Ты умеешь читать мысли, я вижу уязвимые места, но Дори… она манипулирует как бы на космическом уровне.

– Космическом? – заинтересованно переспрашивает Ро.

Аарон проводит руками по волосам.

– Например, в тот день, когда я познакомился с Дори, я был убитым горем восемнадцатилетним подростком, увлекающимся картами Таро и твердо уверенным в том, что моя церковь ошибается насчет геев.

Ро кивает.

– И она превратила тебя в юного Гитлера?

– Ага, – Аарон морщится, но не поправляет его.

– Ассумпта умела видеть будущее, – говорю я, только что поняв, что все сенситивы обладают способностью «видеть» что-то. Раньше мне это в голову не приходило.

– А как, по-вашему, Дори получила этот безумный контракт, фактически передающий под ее власть вашу школу? Она умеет заставлять людей делать все, что ей захочется. Ей просто нужно поговорить с ними некоторое время, проявить обаяние, поймать их на крючок. Тогда она сможет дергать за ниточку вечно.

– И ты думаешь… что? Она может добиться твоей депортации? – спрашиваю я. – Ну, то есть, если раньше не убьет тебя.

– Да, сделать так, чтобы меня депортировали, посадили в тюрьму за нарушение условий моей визы, ну и так далее.

Ро не сводит глаз с Аарона, все еще не доверяя ему.

– И чем же ты занимался?

Аарон пожимает плечами.

– Да так, кантовался кое-где.

– Где именно?

– Не думаю, что вам захочется узнавать конкретные названия.

– Названия чего? Приютов? – настаивает Ро.

– Мотелей? – предлагаю я и тут же понимаю, насколько глупо это звучит, как будто мы в каком-то американском фильме, ведь в Ирландии нет мотелей.

– Ну да, приюты, общежития, автобусные станции. Сквоты.

Он замолкает, разглядывая нетронутый пожаром потолок кабинета сестры Ассумпты.

– Странно, что это место до сих пор не стало одним из них.

Я вдруг осознаю, насколько мы с Ро далеки от некоторых жизненных ситуаций. Насколько нам чуждо такое кочевничество и какими же по-детски наивными мы должны казаться Аарону. В конце концов, мы всего лишь пара ребят из среднего класса, у которых всегда, даже в самые плохие периоды, была теплая постель.

– Кстати, отчасти поэтому я хотел поговорить с тобой, – продолжает Аарон. – Я наткнулся на кое-что… подозрительное. Нечто, касающееся «Детей».

– Я думал, ты получил сообщение, – подчеркивает Ро, но Аарон не обращает на него внимания.

– В Лимерике я встретил одного беглеца. Бывшего из «Детей». Он приходил на мои встречи на старой квартире. И он продал мне фотокамеру. Ту самую, от которой взбесился Ро.

Ро переводит взгляд на камеру, которая сейчас лежит на пыльной тумбочке. От нее явно исходит какая-то энергия – некое настроение, видеть которое может только он.

– И он рассказал мне…

Аарон подходит к окну, засунув руки в карманы куртки. Говорит он таким тоном, как будто сомневается в своих словах или пытается понять их истинный смысл.

– Он рассказал мне про Ложу.

– Ложу?

– Пристанище для самых преданных «Детей». Место, в которое они сбегают.

– Почему?

– У этого парня, Коннора, дома было все очень плохо. Пьяные родители, вечные ссоры и побои… Он приходил на собрания «Детей», просто чтобы… не знаю, побыть рядом с кем-то, пережить чувство общности. Вскоре его пригласили в это место, в Ложу. Он подумал, что там вряд ли будет хуже, чем дома, вот и поехал.

То ли под влиянием моей фантазии, то ли из-за нашей общей сенситивности, но у меня в голове почему-то сформировалась картинка: Аарон и этот парень сидят на раскладушках, застеленных одеялами, которые им раздали добровольцы. Сидят и продолжают цепляться за свои сумки с одеждой, даже во время беседы. У Коннора рыжие всклокоченные волосы и полоса веснушек через все лицо.

– Он сказал, что там было нормально и даже весело какое-то время. Они часто играли, выполняли упражнения на доверенность, учились делить обязанности. Настоящий дух общности. Но постепенно атмосфера менялась… не знаю. Он сам не знал, как это описать. Словно запутался.

– Запутался?

– Как будто не доверял своей собственной памяти и своей версии событий. Воспоминания у него были нечеткими. Но он помнил, что им настоятельно советовали идти на разные жертвы. Например, голодать, наказывать самих себя…

Аарон снова сощурил глаза, один из которых принялся подергиваться, как у старой больной собаки.

– Так что он ушел. Не сбежал. Ушел. Дождался ночи, прошел несколько миль до ближайшей деревни, а на рассвете поймал машину. Он очень боялся, что его поймают, хотя и не мог объяснить почему. Я спросил, не думает ли он, что ему причинят вред, и он ответил, что нет. По крайней мере, не физически. Но он видел, что люди вокруг него меняются, сходят с ума. Он испугался.

И снова молчание.

Мир за окном начинает светлеть и постепенно переливаться красками от почти полной черноты до глубокой морской синевы. Сейчас почти четыре утра. Я думаю о Паоло, который по приказу Фионы облетает весь город и ищет объявления о пропаже. Интересно, видел ли он Коннора?

– Я просто не могу поверить… – начинает Аарон и останавливается.

Потом пытается снова:

– Нет, я могу поверить, в этом-то и проблема. Неужели я всегда знал, что все идет именно к этому?

– В каком смысле?

– Если бы я не… ушел. Благодаря вам, ребята. Оказался бы там? Заставлял бы подростков голодать, истязать себя. И ради чего?

Я чувствую, что Ро хочет ответить: «Пожалуй, да», но предпочитает полностью проигнорировать вопрос.

– Расскажи о камере, – говорит он вместо этого.

Аарон подходит к столику и передает фотоаппарат Ро. Они обмениваются взглядами – теперь, мол, все в порядке, да? – и Ро переворачивает его, открывая заднюю часть, где должна находиться пленка.

– Пусто, – говорит Ро, не переставая при этом водить пальцами.

– В Ложе отбирают телефоны, – продолжает Аарон. – Вместо них выдают вот такие камеры.

– Дерьмовая сделка, – говорит Ро.

– Похоже, да. Но, как мне кажется, то место отчасти этим и привлекает. Типа: «Мы все отключимся от сети, перейдем на автономное питание, телефоны разрушают наши мозги и все такое».

– Да, наверное, смысл в этом, – киваю я.

– Так что вместо телефонов там выдают вот такие камеры. И при этом говорят: «У вас будут чудесные воспоминания! Составим целый альбом воспоминаний! Развесим фотографии по стенам нашего нового дома и украсим его!»

Аарон произносит эти лозунги в очень американской манере, словно некий пастор молодежной мегацеркви. Наверное, так когда-то и было.

– И что, работает?

– Как ни странно, да.

– Так ты купил у него камеру?

– Да. Я подумал, что… не знаю… мы могли бы что-то с ней сделать.

– Так ты, значит, всегда планировал вернуться?

– Не знаю, – пожимает плечами Аарон. – Когда прошло несколько недель, а я все еще оставался живым, я подумал, что мне нужно составить какой-то план.

– Наверное, нам всем стоит составить какой-то план. Так где эта Ложа?

– Не знаю. Тот парень тоже не знал, у него были проблемы с памятью. Наверняка его обработали чарами. Я подумал, может, наш Томас Эдисон что-нибудь придумает с камерой.

Аарон делает жест в сторону Ро. Тот поднимает голову.

– Не знаю. Она ни о чем не говорит. В ней нет пленки, поэтому нет ни отпечатков, ни теней. Это просто пустая камера… с плохой аурой.

Он снова долго смотрит на фотоаппарат, держа его на расстоянии вытянутой руки.

– Пусть останется у меня.

– Ладно. Только осторожней. Эта штука стоила мне двух пачек сигарет.

Во мне как голодный зверь начинает клокотать изнеможение. Мы собирались провести здесь всего час, а уже почти рассвело. Утром у меня занятия. Я встаю и потягиваюсь.

– Сегодня можешь поспать здесь, Аарон, – заявляю я сквозь зевоту. – Тут есть обогреватель, и мы оставим немного еды. Но утром иди к Нуале с Манон. Спроси ее, можно ли пожить у них.

– Я не уверен, захочет ли Нуала…

– Захочет, – уверенно говорю я. – Кроме того, мы следим за пропажей подростков. Она захочет выслушать твою историю. Кто знает, что планируют «Дети Бригитты»?

Я начинаю зашнуровывать ботинки, а Ро протирает глаза.

– Пойду прогрею машину, – говорит он, целуя меня в макушку и поворачивается к Аарону. – Давай в следующий раз, как встретимся, не будем разрушать здание и истерить до слепоты, ладно?

– Договорились, – кивает Аарон.

Я все еще зашнуровываю ботинки, когда замечаю как Аарон прислоняется к стене напротив меня и наблюдает за мной с обеспокоенным видом.

– Что?

– Насчет этой… открытки.

Ах да, точно. Мое предполагаемое «сообщение».

– Что там написано?

Он молча передает открытку мне.

Аарон!

Встреться со мной в школе завтра вечером. Сразу после полуночи. Нам нужно поговорить о нас.

Мэйв

Я изумленно моргаю, рассматривая расползающиеся по всему листу слова.

– Нам нужно поговорить о нас? – произношу я, едва не заикаясь. – О чем?

Он выхватывает открытку у меня из рук.

– Ну, я не знаю. Потому и подумал, что это странно. Не хотелось говорить об этом при Ро, а то он, как всегда, сложит два и два и получит пять миллионов. Он уже хотел убить меня, едва только увидел.

– Кто бы мог послать эту открытку?

– Тот, кто хотел, чтобы мы оказались в одном месте. Может, чтобы избавиться от нас.

– Но здесь никого нет. Только мы трое.

Аарон переводит взгляд на меня, затем снова на записку.

– Ну, тогда, наверное, тот, кто хотел поссорить нас. Ну что ж, миссия выполнена.

Я вспоминаю, как дрожало здание, как рушились строительные леса и как ужасно выглядели слепые глаза Ро и Аарона.

– Думаешь, это были «Дети Бригитты»? – ошарашенно спрашиваю я. – Как-то слишком просто. Подумаешь, обычная открытка. Как-то низковато для их уровня.

– Для их уровня все как раз. Подумай, в чем их выгода от наших споров. Очевидно, они знали, что ты придешь сюда с Ро. Они хотели, чтобы произошел какой-то конфликт. Разделяй и властвуй.

Я думаю, что в его предположении есть смысл. Домохозяйка так и не появилась, и теперь они ищут более органичные способы расколоть нашу группу. Возможно, им неприятно знать, что в одном месте собралось столько сильных ведьм и магов, замышляющих против них.

– Хорошо. Расскажем другим, – говорю я и делаю паузу. – Но что это за «нам нужно поговорить о нас»?

Аарон качает головой.

– Вы с Ро действительно так не уверены друг в друге? Он же знает, что нет никаких «нас». И никогда не было.

– Я просто…

Даже не знаю, что еще сказать, кроме того, что теперь, когда Аарон вернулся, мы должны работать вместе. Если сегодняшнее событие ничего не изменит, Ро и Аарон могут снова легко поссориться в любой момент.

– Я просто не хочу усложнять ситуацию.

Аарон кивает, достает из кармана зажигалку и поджигает открытку. Я смотрю, как она горит, и размышляю, насколько невинны люди, поджигающие разные вещи.

Потом я иду к машине. Голова раскалывается от усталости, виски глухо пульсируют.

– Он в порядке? – спрашивает Ро.

– Не знаю, – отвечаю я.

И тут в моей груди разгорается новый страх.

– Они следили за нами.

5

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Я ОЩУЩАЮ СЕБЯ НАСТОЛЬКО уставшей, что едва не упускаю из виду еще одну странность. Экран моего ноутбука выглядит по-другому. Давно пора изобрести какое-то слово, описывающее впечатление «цифровой неправильности» – например, когда целый день ощущаешь, что что-то не то, а потом оказывается, что в TikTok добавили новую кнопку или что-то в этом роде.

После обеда я наконец-то поняла: это макет нашего виртуального класса. Он другой. Обычно это сетка шесть на шесть – всего тридцать шесть учеников. Именно столько человек осталось в нашем выпускном классе после пожара. Сегодня же в последнем ряду только пять окон.

Кого-то не хватает?

Лорны, – отвечает Фи. – Лорны МакКеон.

А, ну да, конечно.

Хотя, никакое это не «конечно». Я бы не вспомнила о Лорне МакКеон и через миллион лет. Это идеальная «милая девочка», совершенно не выделяющаяся на общем фоне. Достаточно умная, чтобы оказаться в классе Фионы. С каштановыми волосами, забранными в хвост. Однажды она одолжила мне карандаш.

Если бы это был обычный школьный день, я бы не заметила, потому что школьницы часто отсутствуют на занятиях. Но с тех пор, как школа перешла в режим онлайн, нас было одинаковое количество каждый день, потому что нужно было входить в систему, даже если ты болеешь.

Очевидно, это не единственная причина, по которой я не заметила ее отсутствие. Я до сих пор ощущаю холод от рассказа про Ложу – словно темные обрывки угасающего сна. Нужно сегодня вечером обязательно пойти к Нуале и обсудить эту тему. Рассмотреть ее со всех сторон, чтобы она нас больше не беспокоила. Интересно, добрался ли сегодня Аарон до Нуалы или снова покинул нас?

Я подписана на Лорну в социальных сетях, но мы никогда не общались, и поэтому держимся на расстоянии. Я впервые рассматриваю профиль девушки, с которой ходила в одну школу с двенадцати лет. Она ничего не писала уже несколько месяцев, хотя это и не так уж необычно. Многие редко заходят в Сеть, в том числе и я, что меня иногда даже волнует. Последнее, что есть в моем профиле, – это летняя фотография с коробкой луковых колец. Подпись гласит: «Кольца силы».

Тогда это казалось смешным.

На фотографиях Лорна выглядит воспитанной, скромно одетой и улыбчивой. Чем дольше я всматриваюсь в них, тем, как мне кажется, стараюсь додумать что-то. Не слишком ли скромно она одета? Рукава до запястий, воротничок скрывает почти всю шею. Может, под влиянием «Детей Бригитты»? Неужели она посещала их собрания? И настоящая ли у нее улыбка? А вот эта групповая фотография ее семьи на дне рождения родственника – не скрывает ли она под собой некую тайную историю насилия?

Я откладываю телефон, осознав, что уже двадцать минут фантазирую о незнакомой мне девушке, единственное «преступление» которой заключается в том, что она не зарегистрировалась на сегодняшнем занятии.

До начала рождественских каникул осталось два дня. Думаю, до тех пор я не забуду замечать ее отсутствие или присутствие.

Когда приезжает Ро, чтобы забрать меня, кажется, что он уже позабыл о своей ссоре с Аароном. Он провел весь день с группой, разрабатывая стратегию выпуска сингла, подобно тому как диктаторы расставляют флажки на карте.

– Не думаю, что «Девушка-волк» наша лучшая песня, но она соответствует всем четырем критериям популярности, – говорит Ро, слишком крепко сжимая руль.

– Это, несомненно, хит, – говорю я, похлопывая его по колену.

– Отличный припев – есть. Хороший текст – но не слишком хороший, который было бы сложно запомнить, – есть. Музыкальность – есть. Ди звучит потрясающе. И вокал, это тоже. Думаю, я тоже звучу неплохо.

Меня опять охватывает тошнотворное чувство, будто Ро следует какой-то своей траектории, уводящей его прочь от магии. Прочь от меня.

Кому нужен оккультизм, когда тебя ждет слава? Кому нужна школьная подружка, когда у твоих ног весь мир?

Даже в своих мыслях и воспоминаниях Ро находится в двух мирах: в нашем и в мире взрослых, который уже претендует на него. Ни один из них пока не побеждает, поэтому нам придется научиться делиться собой и своими мирами.

Мы продолжаем обсуждать сингл, переходя с костюмов на журнальные статьи, пока не останавливаемся у дома Нуалы и замолкаем. Некоторое время сидим неподвижно.

– Так мы идем? – наконец спрашиваю я.

– Да, – отвечает Ро, потирая виски. – Просто хотелось насладиться этим моментом, прежде чем мы расскажем нашим друзьям, что «Дети» следят за нами.

– Думаю, на каком-то уровне мы догадывались, что за нами будет слежка, – говорю я.

– Ну да, просто одна мысль о том, что последние несколько недель мы ходили в школу и проводили время наедине… а они все это время за нами следили. От этого становится как-то не по себе. Интересно, как много они увидели?

– Боже. Я даже не хочу об этом думать.

– А еще… ну знаешь, если придется признаваться, что мы использовали школу в качестве места для… свиданий, – морщится Ро. – Мы с Лили, как брат с сестрой, близки, но не настолько, чтобы делиться подробностями своей сексуальной жизни.

Я тоже морщусь и открываю дверь.

– Ладно, идем. Не спрашивай, по ком звонит колокол неудобного разговора. Он звонит по тебе.

– Поэзия!

– Уж тебе-то не знать.

Мы заходим в дом, и Аарон уже там. Фиона, Нуала и Лили сидят за кухонным столом, Манон сидит на столешнице. На ней большая рубашка, предположительно доставшаяся ей от отца, и она постукивает кончиком карандаша по носу. Паоло сидит на холодильнике. Лили поднимает голову, когда мы входим.

– Привет, – говорит она слегка взволнованно. – Аарон только что рассказал нам.

– Это не преступление, – говорю я, ощущаю некую потребность защититься. – В конце концов, этот дом принадлежит мне.

– Ты о чем?

– Я рассказал им о Ложе, – подчеркивает Аарон. – А остальное оставил на твое усмотрение.

– О.

– А о чем, по-твоему, он должен был нам рассказать? – спрашивает Фиона обескураженно.

– Да так, просто… «Дети Бригитты» следят за нами, и они послали Аарону поддельную записку, как бы от меня. Чтобы мы вместе в одно время оказались в школе Святой Бернадетты. И чтобы, типа, между нами произошла ссора.

– А почему вы оказались ночью в школе вместе с Ро? – спрашивает Манон, а затем как будто сама отвечает на свой вопрос: – А, ну да.

Нуалу это нисколько не смущает.

– Я так и думала, что они будут следить за нами. Теперь нам нужно следить за ними. Нужно побольше выяснить об этой Ложе. Аарон упоминал какую-то камеру. Ро?

– Да, точно.

Ро вынимает из сумки старый «Поляроид» и объясняет, что в нем нет пленки.

– Но мне пришла в голову одна идея. Нуала, у тебя есть белая простыня? Такая, какой не будет жалко, если ее испортить?

– Звучит как-то не очень обнадеживающе, – говорит Нуала. – Сейчас посмотрю.

Она выходит из комнаты, возвращается с простыней и бросает ее Ро. Похоже, нам не придется распространяться на тему секса, как и на тему странной открытки. Или о драке. Я смотрю на Аарона и Ро: похоже, они тоже не горят желанием затрагивать эти темы. Как и рассказывать о необъяснимой временной слепоте.

– Отлично. Спасибо, – говорит Ро, подхватывая простыню. – И еще, нет ли у тебя нитки? Или клубка пряжи, или чего-нибудь такого?

Нуала достает моток веревки из верхнего ящика стола и бросает ему.

– Итак, собираемся покучнее.

Мы все в недоумении наблюдаем за тем, как Ро отодвигает кухонный стол от стены и закрепляет веревку между двумя параллельно стоящими кухонными шкафами. Затем набрасывает на веревку белую простыню, как будто это импровизированный киноэкран. Выключив свет, Ро приносит из гостиной настольную лампу, направляя ее так, чтобы освещалась только белая простыня.

– Ты уже закончил разрушать мой дом, Ро? – бормочет Нуала.

Ро встает на табурет перед простыней.

– Итак. У этого фотоаппарата нет памяти. Но у самой лампы есть. Она помнит все, на что попадала вспышка.

Он поворачивается, направляет камеру на простыню и нажимает кнопку вспышки. Комната на мгновение озаряется белым светом, ослепляющим всех нас.

Ро изучает простыню, а затем быстро подходит к ней, доставая из кармана фломастер. Сняв зубами крышку, он рисует большую фигуру. Мы наблюдаем за ним, но его копна вьющихся волос загораживает большую часть рисунка, пока он не отходит от него.

– И все это ради прямоугольника, – наконец произносит Манон, хотя на самом деле это квадрат, прямоугольник и волнистая линия.

– Ладно, посмотрите, – говорит Ро, стараясь не поддаваться на насмешку. – Я понимаю, выглядит не очень… но у меня в голове еще нет четкой картины. Я вижу лишь серые формы, поэтому рисую очертания.

Аарон подходит к простыне и обводит рукой абстрактный рисунок Ро.

– Так ты говоришь, что именно здесь может находиться Ложа?

– Предположение довольно разумное, правда? – спрашивает Ро, радуясь, что хоть кто-то понял это, пусть и Аарон. – Если тот парень покинул Ложу, то вполне вероятно, что в последний раз он сфотографировал здание снаружи.

Аарон кивает.

– Да, он говорил, что перед уходом израсходовал всю пленку.

– Мэйв, – подзывает меня Ро. – Подойди. Объединим наши таланты на минуту. Ты умеешь читать мысли; может, у тебя получится оживить память камеры, чтобы получилось более четкое изображение.

Я иду, озадаченная такой просьбой, хотя мы были свидетелями и куда более странных явлений. Однажды наши таланты соединились так, что мы слышали телефонные звонки через радио в автомобиле. Так что возможно все что угодно.

– Посмотри в видоискатель, – говорит Ро, держа меня за руку. – Нажми на вспышку и скажи, что ты видишь.

– Погоди, погоди, – говорю я, пытаясь определиться с мыслями. – Я не могу включать и выключать талант сразу, когда захочется.

Я пытаюсь сосредоточиться на руке Ро, на кристально-белом свете, на их связи между собой. Камера словно продолжение Ро.

– Хорошо, я готова.

Я нажимаю на вспышку и сразу понимаю, зачем Ро понадобилась белая простыня. На ней постепенно появляются линии и формы, намеки на очертания – подобно тому, как проявляются фигуры на фотобумаге в темной комнате. Но больше ничего. Только линии. Только общие очертания.

– Не получается, – говорю я, продолжая смотреть в видоискатель. – Я вижу лишь то, что видишь ты.

– Давайте я попробую, – вдруг предлагает Аарон.

– Что? Зачем?

– Мэйв на самом деле занимается не воспоминаниями. Она понимает, о чем люди думают здесь и сейчас. Мой дар – это углубление в историю людей, извлечение на свет того, что они хотели бы забыть. Наверное, он лучше подойдет в этом случае…

– Неплохая мысль, – говорит Нуала.

Манон молча кивает, достает из нагрудного кармана блокнот и что-то записывает.

– Я бы хотела обсудить это, – добавляет она, обращаясь к Аарону тоном психотерапевта. – Позже.

Ро подозрительно смотрит на Аарона.

– Ну ладно, – говорит он наконец, протягивая руку.

Аарон колеблется.

– Просто схвати меня за запястье или что-то вроде того.

Ро неловко хватает Аарона за запястье, и его кисть напоминает браслет. Аарон несколько мгновений молчит, активируя свои силы. Затем смотрит в видоискатель, и комната освещается белым светом.

– Хорошо, – говорит Аарон. – Крупное здание. Нет. Скорее, большой… замок.

Ро бросает Лили фломастер.

– Лили, ты же художница, – быстро говорит он.

Лили ловит фломастер и идет к простыне.

– Что за замок?

– Похоже… на викторианский готический замок. Но, понимаете, не настоящий. Поддельный. Который должен походить на старый, но он новый. На крыше что-то вроде солнечных панелей.

Лили начинает рисовать.

– Башенки есть?

– Три.

– Где именно.

– Ты что, и вправду все это видишь? – поражаюсь я новым особенностям силы Аарона.

Он, похоже, тоже смущен, и говорит быстро, как будто пытается догнать уходящий поезд, пока эта его особенность не пропала.

– Замок на склоне вроде холма.

– Там есть дороги? – спрашивает Нуала. – Какие-то ориентиры?

– Нет, дорог нет, – отвечает Аарон. – Поле с высокой травой. Крапива. Какие-то желтенькие цветочки.

– Утесник? – предполагает Нуала.

– Что?

Нуала подходит к ряду книг на подоконнике и вытаскивает томик «Дикие растения Ирландии».

– Кустарник с длинными ветвями, покрытыми желтыми цветами, – поясняет она, открывая нужную страницу и показывая ее Аарону.

Тот кивает. Лили тоже смотрит на страницу.

– Так. Где они, эти цветы?

Аарон снова нажимает кнопку вспышки.

– Справа внизу. Вообще вдоль всего нижнего края фотографии, кроме левого угла.

– А что там? – Лили вынимает пенал с карандашами и ищет среди них желтый.

– Ограда. Проволочная изгородь. Вроде тех, которыми окружают стройки.

Так продолжается около часа. Аарон что-то кратко говорит. Лили работает своеобразным визуальным стенографистом. Ро крайне сосредоточен и не говорит ни слова.

Нуала перебирает справочники, карты аэрофотосъемки, путеводители двадцатилетней давности. Загогулины и абстрактные фигуры постепенно превращаются в настоящий рисунок. Узнаваемый пейзаж.

Я все жду, что кто-то из них предложит сделать перерыв. Мы с Фионой и Манон предлагаем им перекусить или выпить чашку чая, но в итоге просто наблюдаем. Без всякой пользы, но увлеченно.

Наконец, Аарон опускается на стул.

– Вот, примерно так, – говорит он. – Насколько возможно близко к оригиналу.

Мы все отступаем назад и осматриваем простыню, будто это фреска.

– Поддельный замок, – бормочет Фиона.

– Ужасный, – добавляет Манон.

– Кельтский провал, – кивает Нуала. – Мэйв, налей еще чаю.

Я собираю кружки.

– Что за «кельтский провал»? Очередная тема из ирландской мифологии? Как Домохозяйка?

Нуала едва не давится чаем.

– Нет, – смеется она. – Никакой мифологии. Просто что-то вроде синонима фразы «люди – идиоты».

Мы все в недоумении смотрим на нее.

– О Боже, – закатывает она глаза. – Иногда я забываю, что общаюсь с подростками. Точно. Вы хотя бы что-то знаете о финансовом крахе 2008 года?

Уверенно кивают только Фиона и Аарон.

– Я кое-что слышала, – говорю я, словно оправдываясь.

– В свое время местный экономический подъем с середины девяностых называли ростом «кельтского тигра». А потом случился крах, и финансирование всех проектов резко прекратилось. В том числе и строительство всех этих шикарных отелей. Когда столь ожидаемого туристического бума так и не произошло, все эти чудовища остались гнить в глуши. Это, – Нуала указывает на простыню, – как раз один из таких неудавшихся отелей, без всяких сомнений.

– Да, я помню, мама рассказывала, – кивает Фиона. – Немного жутковато от этой истории.

Она резко свистит, и ей на плечо с холодильника слетает Паоло.

– Ну, как ты, дружок? Видишь рисунок?

Птица поворачивает голову под разными углами, словно пытаясь как следует сфокусироваться на рисунке.

Они молча общаются, и Фиона лишь каждые несколько секунд выдает что-то ласковое на тагальском[3] языке – тихо и нежно, будто говорит с ребенком. Как, наверное, говорили с ней, когда она была совсем маленькой. Потом она открывает окно, и Паоло улетает в ночную темноту.

– Он понял, – говорит она, закрывая окно.

– Ты учишь его своему родному языку? – спрашивает Манон, будто впервые осознав существование Паоло.

– Не специально, это выходит само собой. Наверное, я немного похожа на его мать.

– Он твой фамильяр, – с нежностью говорит Нуала. – А это особая связь.

– Хотелось бы и мне фамильяра, – бормочем мы с Лили одновременно, словно капризные дети.

– Я твой фамильяр, – Ро обвивает меня рукой за плечи.

– О да, еще какой.

Лили затыкает уши руками.

– А нельзя без этого? Мне казалось, мы договорились обходиться без этих глупостей.

Итак, нам удалось ничего не упомянуть о драке, о белых глазах, об отчаянно скрипевших и рушащихся строительных лесах. О напряжении между Ро и Аароном, которое отчасти связано со мной и которое поставило бы их в неловкое положение. Только позже той ночью, проснувшись после сна о слепоте, я задаюсь вопросом: стоило ли нам избегать этих тем?

6

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ Я ЗАБЫВАЮ ПРОВЕРИТЬ, НА месте ли Лорна МакКеон. Проснувшись в три часа ночи, не могла заснуть целый час. Я вхожу в систему поздно, раздраженная, еще не стряхнув остатки сна, и мне целый день трудно сосредоточиться на чем-нибудь одном. Я забываю, какие задания сделала или не сделала, не помню, к каким тестам обещала подготовиться. Я пытаюсь собрать воедино обрывки сна, но в итоге удается восстановить лишь следующую картину.

Я нахожусь в каком-то доме. В старом доме. По-настоящему старом, а не в такой фальшивке, как Ложа, и поэтому понимаю, что это не видение про «Детей Бригитты». Внутри грязно. На каждой поверхности расставлены напитки. Кубок с вином, забытый на каминной полке; на декоративном столике чашка с покрытыми плесенью остатками чая. Все красивое, но в полном беспорядке, как будто после вечеринки. В центре комнаты стоит карточный стол, но с обычными игральными картами, не Таро. Короли и королевы прилипли к двойкам и четверкам, все сальные, беспорядочно перемешанные.

Раздается шум. Я оборачиваюсь и замечаю каких-то людей, но не могу их разглядеть как следует, потому что зрение расплывается, а потом и вовсе пропадает. Но я продолжаю слышать их, ощущать край стола и мягкий ковер под ногами.

Не успеваю я закрыть ноутбук, как звонит Лили – она не любит текстовые сообщения. Время от времени набирает пару странных эмодзи в групповых чатах, чтобы показать, что жива, согласна или несогласна, но обычно звонит.

– Привет, – говорит она. – Можно я приду? Воспользуюсь твоей ванной.

– Ты хочешь прийти, чтобы воспользоваться моей ванной?

– А что, это проблема?

– Думаю, нет.

– Отлично, приглашу и Фиону.

Я озадачена.

– Ей тоже нужна ванная?

– Нет, с чего бы?

И она вешает трубку. Фи приходит раньше Лили, и мы едим поджаренные блинчики с толстым слоем масла. Фиона точно так же, как и я, совершенно не понимает, что это за «встреча на высшем уровне» со стороны Лили. И только когда мы доедаем третий блин, я вспоминаю про отсутствующую ученицу.

– Послушай, а ты помнишь эту девушку, Лорну?

Фи слизывает растаявшее масло со своей ладони.

– Лорну МакКеон?

– Можешь ее описать? Какая она?

– Спокойная. И… организованная, вроде.

Откусив еще блин, она добавляет:

– А что?

– Не знаю. Какое-то предчувствие. Вчера ее не было.

– Сегодня тоже не было, – задумчиво произносит Фиона. – И на физике нас было только шестеро. Так ты думаешь…

– Ложа? Не знаю. Мы только что узнали про эту Ложу. Может, просто я теперь слишком много внимания уделяю разным случаям, когда людей нет там, где они должны находиться?

– Типа, когда услышал «молоток», и теперь повсюду гвозди мерещатся?

– Да, наверное.

Приходит Лили, распахивая входную дверь. От нее пахнет зимой. В руке у нее сумка из супермаркета.

– За нами все-таки следят! – выпаливает она в ярости, доставая из сумки газету «Килбег Ивнинг Стар» и швыряя ее на кухонный стол.

Рождественская елка слегка вздрагивает. Газета уже развернута на нужной странице. Со статьей «Ведьмы из Сент-Берни», то есть про нас с Фионой и Лили.

В статье приведены анонимные высказывания одноклассников и сводка странных событий последнего года. Событий, о которых известно общественности. Все начинается с меня и с карт Таро. После описывается исчезновение Лили в феврале и ее странное появление спустя месяц. В тексте постоянно упоминается «душегубка», всегда в кавычках, но с маленькой буквы, как будто это некое место, куда мы ходили душить людей.

Далее упоминаются пожар, гибель сестры Ассумпты и оставленное ею странное завещание. В пользу проблемной и неуспевающей ученицы Мэйв Чэмберс, обвиняемой в колдовстве, издевательствах и откровенной глупости. И которая, что очень важно, присутствовала при гибели сестры Ассумпты.

Следует признать, что это довольно захватывающая история. Хуже всего то, что она сопровождается нашими фотографиями. В комплекте с небольшими заметками – нашими «характеристиками». Моя фотография ужасна. Всклокоченные волосы, жирный блеск на лбу и носу. Лили выглядит совершенно не от мира сего, как будто даже не замечала фотографа, с полузакрытыми глазами. Фиона, что вполне предсказуемо, выглядит потрясающе. Огромная, сияющая белизной улыбка. Яркие, смеющиеся карие глаза.

ЛИЛИ О’КАЛЛАХАН, 17 лет

– Талантливая художница

– «Зациклилась на мне!»

– Рыбы!

– Исчезла в прошлом феврале и нашлась спустя месяц

ФИОНА БАТТЕРФИЛД, 17 лет

– Начинающая актриса

– Телец!

– «Была мила со всеми… пока не преобразилась…»

– Отец-ирландец / Мать иммигрировала с Филиппин в 2003 году

МЭЙВ ЧЭМБЕРС, 17 лет

– Заводила

– Перед исчезновением Лили гадала одноклассницам на картах

– «Настоящая корова»

– Стрелец!

– Откуда у тебя это, Лили?

– От одной девушки из молодежного оркестра. Там все с ума сошли. Хотели, чтобы я подписала все их копии.

– У всех были копии?

– Да, их раздавали бесплатно. В зале, где мы репетируем, осталась целая большая стопка.

– О боже, Лил, мне так жаль. Ужасное описание и дурацкая фотография.

– Просто дерьмовая! – Лили шлепает рукой по газете, сотрясая стол. – Я же очень стараюсь, понимаете? Быть настоящим человеком, который живет и умирает. Хотя иногда и кажется, что все это ненормально и несправедливо. А когда происходят такие вещи, это кажется еще более ненормальным.

Мы с Фионой кладем руки ей на плечо, обмениваясь взглядами. Мы всегда очень остро переживаем моменты, когда Лили расстраивается. Плохо, что в магазинах не продают открытки с надписью «Мне жаль, что ты больше не река».

– Э, а кто обозвал меня коровой? – пытаюсь я найти хоть что-то смешное.

– Лучше сразу отсеять тех, у кого не было причин называть тебя коровой, – толкает меня локтем Фиона.

– Так, я это запомню.

– По крайней мере, здесь ничего не написано про твоих родителей, не говоря про упоминание иммиграции, – говорит Фиона, изучая газету. – Полнейший мрак.

– Абсолютный, – соглашаюсь я. – Мне жаль, Фи.

Я поворачиваюсь к Лили.

– Так почему тебе понадобилась моя ванная? Мы что, собираемся читать заклинание или что-то в этом роде?

Лили лезет в сумку и достает оттуда бутылку отбеливателя и тюбик синей краски для волос.

– Вроде того.

– Так ты точно уверена? – спрашивает Фи, собирая светлые волосы Лили на затылке.

– Да.

Я сижу на краю ванны с Паоло, а Фиона заметно нервничает сильнее, чем Лили.

– А ты сможешь заставить их отрасти заново, если вдруг испортишь прическу? – вырывается у меня, прежде чем успеваю добавить: – Конечно, я не имею в виду, что ты ее обязательно испортишь.

– Не знаю. Наверное, – отвечает Фи. – Я никогда раньше не занималась шевелюрой.

– Просто отрежь, – говорит Лили ее отражению.

Фиона снова собирает волосы и одним быстрым движением обрезает их ножницами. В руке у нее остается хвостик длиной дюймов в шесть. Мы молча разглядываем его, вспоминая Хэзер и чайные пакетики, которые она откладывала из чашек, чтобы выкачать из меня магию; вспоминаем ресницы Фионы и почерк в ее дневнике. Вспоминаем вечер в ванной Нуалы, когда Фиона сняла колготки и сквозь слезы сказала нам, что ее дар начал угасать, но желание наносить себе увечья – нет.

Я тогда еще сказала Фионе пойти поговорить с Хэзер. После ритуала мы так нуждались в терапии. Мисс Бэнбери. Какой гениальный ход. Нужный человек в нужное время. Готовый проявить сочувствие, а заодно и высасывающий нас обеих досуха.

Мы одновременно говорим одно и то же.

– Их надо сжечь.

Мы кладем волосы Лили в пластиковый пакет для покупок, в котором была краска, чтобы потом сжечь, и Фиона начинает наносить отбеливатель. Я снова изучаю газетную статью.

– Это дело рук «Детей»?

– Думаешь, это они написали? – недоверчиво спрашивает Фиона.

– Не знаю. Мы же знаем, что у них везде есть связи и что они следят за нами. Может, они лично и не писали, но повлияли на тех, кто написал. Или на владельцев газеты, или еще на кого-нибудь.

– Почему ты так уверена, что это не просто… любопытная история? Ведь всем же нравится что-то необычное? Вот журналисты и написали.

– Жжется, – прерывает нас Лили. – Так и должно быть?

– Да, немножко. В статье не упоминается Хэзер Бэнбери, верно? Потому что Дори понимает, что если люди начнут копаться в делах Хэзер, то в конце концов дойдут до нее самой.

– Верно, – кивает Фиона.

– Тогда зачем им печатать эту историю про нас?

– Чтобы высмеять и унизить нас, – отвечает Лили. – Чтобы, если мы что-то расскажем, нас воспринимали как законченных чудачек.

– Боже, я даже не подумала об этом, – произношу я, ощущая себя настолько усталой, что ложусь в пустую ванну. – Из-за этого мне хочется продать эту дурацкую школу и перевезти нас всех на Фиджи.

– Этого-то от тебя и добиваются «Дети», – говорит Фиона. – Лили, откинь голову в раковину.

Я передаю ей длинную металлическую лейку душа.

– Да, я понимаю, что они этого хотят от меня, но можно же немного помечтать.

Жужжит мой телефон. Это Ро.

Ты дома?

– Ро едет сюда, – говорю я, отвечая на сообщение. – Полный дом О’Каллаханов.

Фиона ополаскивает теперь уже соломенно-белые волосы Лили.

– Той ночью Ро и Аарон на время ослепли, – робко начинаю я.

– Что значит ослепли?

– Ну, потеряли зрение.

– Надолго?

– Примерно на минуту.

Девочки не успевают ответить, потому что Ро вбегает по лестнице, крича что-то о том, что он рок-звезда. Врывается в дверь и словно пьяный кричит:

– Ух ты, оргия в ванной! А по какому поводу?

– Мы красим волосы Лили, – отвечаю я. – Потому что теперь мы, видите ли, знаменитости.

Он выглядит смущенным.

– А? С каких это пор вы знаменитости? Это я знаменитость.

– Что?

Ро держит в руках выпуск «Хот-Пресс».

– «Сингл недели», детка!

Мы все сходим с ума. Ро достает из большой, похожей на курьерскую сумки три бутылки «Кавы». Первая уходит почти целиком на то, чтобы облить нас, как гонщиков «Формулы-1».

– Боже, Фи, это ведь не испортит краску? – спрашивает Лили, перебирая пальцами прядь намокших бледных волос.

– Нет, – смеется Фи. – Садись, я нанесу немного синего.

– «Сингл недели», – повторяю я, удивляясь тому, насколько это крошечное достижение может изменить всю жизнь Ро. – Ро, это же грандиозно.

– Грандиозно, – соглашается он, с удовольствием прихлебывая из бутылки. – Настолько, что можно увидеть из космоса. Погодите, а о чем вы говорили?

Пока синяя краска сохнет, мы рассказываем про «ведьм из школы Святой Бернадетты». Ро с опаской рассматривает газету.

– Ничего себе, – говорит он. – Всю славу у меня украли.

Я не решаюсь сказать ему, о чем думаю и о чем, должно быть, думают Фиона и Лили. Если за статью в «Килбег Ивнинг Стар» ответственны «Дети», то, может быть, они стоят и за статьей в «Хот-Пресс»? Первая – местная газета, а второй – национальный журнал. Одна статья – целенаправленная атака на нас, другая – лишь несколько строчек о сингле инди-рока. Какая им выгода печатать восторженные отзывы о «Маленькой частной церемонии»?

А выгода в том, чтобы разобщить нас. Они видели, как сливаются наши способности и что с каждым разом мы все лучше и лучше обращаемся с ними. Ро с Аароном даже попытались определить их местонахождение, просто объединив вместе свои силы. Мы, несомненно, сильнее вместе. И почему бы им не попытаться разделить нас?

Чем больше внимания привлекает МЧЦ, чем больше концертов она дает, тем вероятнее мы потеряем Ро. Но ведь он и так уже едва не был потерян? И вернулся.

Мы все восхищаемся новой прической Лили, в том числе и Фиона, которая сначала не хотела ее красить. И в самом деле Лили выглядит великолепно. Дерзкой, но одновременно по-милому озорной. Похоже, она сама не может поверить в свою удачу.

– Невероятно! – повторяет она, любуясь своим отражением. – Разве я не выгляжу великолепно?

– Согласна, – киваю я. – Ты выглядишь великолепно.

– Ну да, неплохо, – говорит Фиона, оценивая свою работу. – Ладно, мне нужно домой. Мама готовит фахитас. Так мы завтра идем туда?

«Туда» – это на Рождественский вечер в доме Холли Макшейн – якобы ежегодное мероприятие, на котором всегда присутствовала Фиона и о котором мы с Лили даже не слышали. На этот раз пригласили и нас. Такое чувство, что ученицы школы Святой Бернадетты, пережив травму, цепляются за любую возможность побыть вместе. Словно последние динозавры, которые станут окаменелостями после выпуска. Это сентиментальное чувство перевешивает любые смутные представления о группировках или о популярности. Или, по крайней мере, перевешивало до выхода статьи.

– Ну, не знаю, – говорю я, снова опуская взгляд на газету. – То есть я имею в виду после этого. Я не знаю, хочу ли я веселиться с людьми, которые сдали нас прессе и описали… так.

– Да успокойтесь вы, «леди Ди», – отвечает Фиона. – Скорее всего, это были выдуманные цитаты. А если и не выдуманные, то вырванные из контекста. Нужно верить в людей.

Она сверяется с часами.

– Ладно, время фахитас, я ухожу.

В итоге Лили уходит с ней, признав, что фахитас – это одна из тех немногих вещей, которые могут предложить люди, но не река. Остаемся только мы с Ро, облитые «Кавой» и синей краской для волос, сидящие в ванной.

– Прочитай еще раз, – говорит Ро. – На этот раз вслух.

– Ну ладно, – ухмыляюсь я, делая длинный глоток из бутылки. – «Маленькая частная церемония» – эклектичная панк-рок-четверка из Килбега, которая впервые привлекла к себе внимание, гастролируя с Хонор Оун в начале этого года. Их первый сингл, «Девушка-волк», представляет собой полнозвучный, энергичный и шумный гимн, утверждающий себя и как классическая ода молодой любви, и как захватывающая история трансформации.

Я отрываю взгляд от журнала в полнейшем восхищении.

– Я же говорила, что им понравится.

– Так и есть. Читай дальше.

– Этот сингл в паре с озорной и вызывающей песней «Не твое дело, Глиннер» на другой стороне обеспечил «Маленькой частной церемонии» прочное место на ирландской музыкальной квир-сцене. Особого упоминания заслуживает Ро О’Каллахан с бархатным голосом, звучащим отчасти как Люк Келли, и отчасти как Долорес О’Риордан. Если по их исполнению в «Девочке-Волке» и можно о чем-то судить, то они вполне могут стать следующим великим ирландским вокалистом.

Я кладу журнал на грудь.

– Детка, они назвали тебя следующим великим ирландским вокалистом, – шепчу я.

– Мэйв, – шепчет Ро в ответ с такой широкой улыбкой, что она вполне могла бы генерировать электричество. – Они назвали меня «они».

Я снова хватаю журнал и просматриваю последнюю строчку.

– О да!

Наступает небольшая тишина, счастливая тишина, и я понимаю, что прервать ее может только Ро.

– Это и вправду хорошее ощущение.

– Каково это?

– Как будто… как будто окончание чего-то очень важного. Важной подготовки. И теперь настала пора признать и использовать свои силы. Не знаю… может, теперь я точно не буду сомневаться.

– С этой темой про местоимения?

Мне тут же хочется ударить себя за такое неуклюжее выражение. «Тема с местоимениями». К счастью, Ро только кивает.

– Здорово, – говорю я и упираюсь головой в холодную эмаль ванны, глядя на этого человека.

Через маленькое круглое окно ванной падает зимний солнечный свет, рассыпаясь призмой цвета по плиткам, и я вижу их во всей их яркой многогранности.

– Поздравляю, – робко добавляю я. – Может, выпьем за это?

– Да, – отвечает Ро, поднимая «Каву». – За самопринятие и самопознание.

– И за испанское шампанское.

– Да. За самопринятие, самопознание и испанское шампанское.

Мы целуемся, и это Ро, с кем я выросла, и Ро, с кем я чуть не умерла, и Ро со сцены, кто предстает перед глазами всего мира. Все они, все вместе. Все сразу.

7

ЕСЛИ БЫ ШКОЛА ПРОДОЛЖАЛА РАБОТАТЬ, последний день зимнего семестра прошел бы за просмотром фильмов, обменом глупыми маленькими подарками и сплетнями. Были бы домашние вечеринки, походы по магазинам за нарядной одеждой и горячим шоколадом в кафе. Вместо этого семестр просто заканчивается на следующий день после очередного отсутствия Лорны МакКеон и письма от мисс Харрис.

Дорогие девочки, вы настоящие герои! Вы превосходно закончили этот трудный семестр в исключительных обстоятельствах. Наслаждайтесь каникулами, увидимся в Новом году.

Я закрываю ноутбук. Со школой почти покончено. Осталось только три академических месяца с января по апрель, потом месяц подготовки, потом выпускные экзамены, а потом ничего.

В дневниках для домашних заданий на обратной стороне напечатан список с номерами телефонов класса, все они стационарные. Я легко нахожу номер МакКеон, но долго медлю, прежде чем набрать его. В конце концов, мы же не подруги. И вот я набираюсь решимости.

В трубке долго раздаются длинные гудки. Это ничего не значит, напоминаю я себе. Иногда я и сама забываю, что у нас есть городской телефон, и мне приходится искать его, когда он звонит.

– Алло?

Мужской голос. Очевидно, отец.

– Здравствуйте, а Лорна дома? – спрашиваю я как можно более естественным тоном.

– Кто ее спрашивает?

– Это… – я запинаюсь, пытаясь вспомнить газетную заметку. – Вероника Толбот.

Поверить не могу, что мой мозг выбрал именно это имя. Оно настолько очевидно фальшивое, что я едва ли не физически ощущаю недоверие мистера МакКеона.

– Это Ронни, – говорю я, пытаясь прийти в себя. – Из школы.

– Ронни? Из школы? Лорны нет, – четко говорит мистер МакКеон в полной уверенности, что я пытаюсь отнять у него время.

Затем на заднем плане слышится другой голос, женский. Что-то вроде: «Кто там? Спрашивают Лорну?» Мистер МакКеон наполовину закрывает трубку.

– Да какая-то девочка спрашивает о Лорне.

А потом добавляет:

– Может, она что-то знает?

У меня кровь стынет в жилах. Значит, Лорна отсутствовала на занятиях не по болезни. Слышен стук пластика, затем женский голос произносит:

– Алло? Вы подруга Лорны?

– Э-ммм, – тяну я. – Мы вместе учимся. Нам поручили проект, а она несколько дней не появлялась онлайн, так что я решила проверить.

Мистер МакКеон, похоже, догадывается, что я ничего не знаю, и его голос становится еще более жестким.

– Она живет у родственников. Я передам ей, что вы звонили.

И он вешает трубку. Я какое-то время сижу ошарашенная, не понимая, что разговор закончился. Потом пишу сообщение Нуале.

Лорна МакКеон. Девочка из нашей школы. Думаю, нужно добавить ее в список.

Нуала долго не отвечает. Затем приходит сообщение.

На сегодня она уже вторая из пропавших.

По коже у меня от страха и волнения пробегают мурашки. Мне кажется, что все происходит совсем не так и не в том порядке. «Дети Бригитты» дергают за ниточки так ловко, что трудно догадаться, где ниточка, а где просто чистый воздух. Я помню слова Фионы о том, что когда у тебя есть молоток, то все выглядит как гвозди.

Лорна может находиться где угодно и делать что угодно. Например, могла сбежать из дома с каким-нибудь парнем. Газетная статья может быть просто статьей о подростках с причудливыми интересами, пусть и настолько безвкусной. Рецензия на сингл группы Ро может быть просто доказательством того, что талантливые исполнители наконец-то добились признания.

В каком-то отношении это даже хуже, чем когда тебя осушают, отравляют и околдовывают. По крайней мере, тогда было очевидно, что кто-то настроен против тебя. А сейчас просто происходят какие-то события, которые кажутся относительно нормальными.

Я прошу отца отвезти меня к Фионе, чтобы мы могли собраться все вместе. Он с радостью отзывается и всю дорогу болтает со мной.

– Завтра все будут в сборе, – говорит он. – Эбби прилетает в обед, а мальчики приезжают вечером. Джо говорит, что тоже вернется завтра.

Я сжимаю палец зубами.

– У тебя все в порядке, Мэйв?

Я не знаю, что ответить. Иногда бывает полезно что-то сообщить им – то, что они смогут понять и осознать. Может, Лорна как раз одна из таких вещей.

– У нас в классе есть девочка, которая не появлялась на занятиях последние несколько дней, а когда я позвонила ее родителям, те отвечали как-то странно, – начинаю я.

Отец кивает.

– Может, она болеет и не может подойти к телефону.

– Нет, она не болеет. Ее не было дома. Они попытались расспросить меня, а когда я ничего не сообщила, повесили трубку.

– Понятно, – снова кивает он. – Ну, может, это какой-то деликатный вопрос. Кое-что, связанное только с семьей. Людям, знаешь, не всегда нравится, когда посторонние вмешиваются в их дела. Да еще эта наша ирландская привычка скрывать все от посторонних, пока дело не закончится.

Перед домом Фионы он слегка обнимает меня за плечи.

– Ты ведь понимаешь, что нужно соблюдать осторожность? Не разговаривай ни с кем странным.

– Думаешь, так люди и пропадают? Просто потому, что заговаривают с кем-то странным? – спрашиваю я.

Он озадаченно смотрит на меня, как будто я хочу поспорить с ним, как будто бросаю ему вызов. Даже мой папа, мой милый, веселый папа, до сих пор разделяет мнение о том, что пропавшие девушки в какой-то степени сами виноваты в том, что пропали. Как будто заслужили это. Или не заслужили. В общем, непонятно.

Я оглядываюсь на него сквозь моросящий дождь, и его лицо уже расплывается в дымке.

Дом Фионы – всегда лучшее место для подготовки, потому что у ее мамы самая лучшая одежда. Мари также воспринимает любую нашу попытку позаимствовать у нее что-то как комплимент ее хорошему вкусу, поэтому даже специально подбрасывает мне одежду. Запасная спальня завалена ее гастрольными нарядами, оставшимися со времен музыкальной карьеры.

– Мэйв, возьми вот это, – Мари протягивает мне розовую ковбойскую рубашку с красным кантом. – Я носила ее в восьмидесятых, но сейчас я вижу такие в магазинах. Они повсюду.

Она права, сейчас такие рубашки снова продаются, и она мне очень идет.

– Оставь себе, – говорит она.

– Нет, – изображаю я протест. – Не могу.

– Никаких возражений. Она уже твоя. Дай только поглажу.

Я снимаю рубашку и передаю ей, а затем, оставшись в лифчике, сажусь на кровать Фионы.

– А вам что дарят на Рождество? – вдруг спрашивает Лили, едва мама Фионы выходит. – В смысле родители.

– Деньги, – отвечает Фиона.

– Деньги, – повторяю я.

– Деньги, – кивает Лили. – Я вот думаю купить тату-машинку.

– Что? – удивляюсь я. – Зачем тебе она?

– Ну, на «Ebay» они стоят всего семьдесят евро. И обращаться с ними не так уж сложно. Я смотрела видеоуроки.

– Я хочу сказать, зачем тебе татуировки?

Она вдруг теряет уверенность.

– Ну, однажды я заходила в тату-салон. Просто чтобы посмотреть образцы татуировок на стенах. Это как типа посетить художественную галерею.

Она рассказывает это так, будто татуировки уже некоторое время являются частью ее жизни и сегодня она наконец решила поделиться этой информацией. В такие моменты лучше не останавливать ее вопросами – пусть сама расскажет как можно больше.

– Однажды работник салона разрешил мне посмотреть, как он делает татуировку посетителю. Это была большая татуировка на спине. Я пододвинула табуретку и смотрела.

Я едва удерживаюсь от вопроса: «Когда именно это было?» Вместо этого я просто молча киваю.

– Понимаете, когда смотришь, как чернила проходят через иглу, а затем переносятся на кожу под жужжание машинки… бывает такое чувство… не знаю, как будто все очень хорошо и спокойно.

– Как это? – спрашивает Фиона.

– Это напоминает мне, что самое лучшее в жизни – это возможность измениться. Пусть даже перемена эта очень маленькая.

– Здорово, – вздыхаем мы с Фионой, явно испытывая облегчение оттого, что Лили хотя бы что-то нравится в том, чтобы быть живым человеком.

– И… Я сделала себе наколку.

– Что?

– Наколку. Такую маленькую. Как самодельная татуировка. С помощью одной из чистых инсулиновых игл моего отца. И чернил.

Она опускается на колени и закатывает черные кожаные легинсы, обнажая белую икру. Сначала я не понимаю, на что я должна смотреть. Затем присматриваюсь внимательнее и вижу маленькое черное пятнышко, которое сначала приняла за веснушку.

:D

И вдруг мы с Фионой заливаемся смехом. Нам почему-то кажется ужасно смешным, что Лили, этот маленький синеволосый Будда, вытатуировала себе эмодзи-улыбку. Лили, к счастью, тоже смеется.

– Я знаю, что это глупо, – говорит она с раскрасневшимися щеками. – Но, понимаете, мне и так мало что нравится, а это, типа, небольшое напоминание. О том, что… бывают и хорошие вещи.

Я обнимаю ее, мою самую старую подругу, и целую ее в макушку.

– Я знаю, дорогая, я знаю.

– Я тоже хочу такую, – говорит Фиона. – В том же месте.

– И я.

Мы говорим это в основном, чтобы поддержать ее, но Лили, озорно улыбаясь, уже тянется к своей сумке.

– У меня все с собой. Иглы и чернила, я имею в виду. Нужны только перчатки и дезинфицирующее средство.

– Ух ты! – глаза Фионы расширяются. – Погодите.

Она исчезает и возвращается с ковбойской рубахой, которой прикрывает резиновые перчатки и санитайзер.

– Мама занята обедом. Она не скоро поднимется.

Мы в восторге от нового приключения, как бы опасного, но не настолько смертельно опасного, как мы привыкли. Наш поступок как бы вписывается в схему обычного подросткового бунтарства. Всякий раз, как мы делаем вид, что ведем себя как типичные подростки, возникает впечатление какой-то театральности. Как будто мы разыгрываем спектакль про подростков.

Лили моет руки, надевает перчатки и начинает царапать нашу кожу иглами, пропитанными чернилами. Это не очень больно. Похоже на то, как будто острым ногтем сильно царапают кожу. Некомфортно, но не так уж больно.

Потом мы выстраиваемся в ряд, демонстрируя друг другу наши глуповато улыбающиеся друг другу наколки

:D

– Если бы мы были настоящими ведьмами, мы бы вытатуировали себе пентаграммы, – говорю я Фионе.

– Или символы Таро. Жезлы. Кубки.

– Но нет, какие-то дурацкие смайлики.

Увидев свою татуировку в зеркале гардероба, Фиона снова закатывается от смеха.

– Обожаю эти дурацкие смайлики!

Несмотря на все тревоги, я понимаю, что это отличное начало школьных каникул.

8

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ВЕЧЕРИНКА ПРОХОДИТ В ДОМЕ Холли Макшейн, очень красивой девочки, которая живет по соседству со мной, но с которой мы почти никогда не разговаривали. Может, я делала для нее расклад в феврале – точно не помню. Если и делала, то, наверное, расклад был благоприятным, а потому незапоминающимся. Мне кажется, что я даже помню карты, которые тогда вынимала перед ней из колоды: много младших кубков – туз, двойки, тройки – может, даже Солнце из старших арканов в придачу. В общем, сплошные дружба, романтика и позитив.

Холли открывает дверь и не сразу узнает Лили.

– Ого, какая прическа! – хлопает она в ладоши. – Мне очень нравится. А мама не была против?

– Я ее не спрашивала, – отвечает Лили своим обычным спокойным голосом, но в данном контексте это прозвучало довольно вызывающе и даже круто.

– Ого, – говорит Холли, искренне впечатленная. – Ну, проходите. Привет, Фиона! Как дела?

Она берет Фиону за руку, и та легко снова вживается в роль, которую долго играла до нашего с ней знакомства: роль девочки, которая всем нравится. Которая, на мой взгляд, отличается от роли «популярной девочки». Популярная девочка – это каста. А «нравиться» нужно всем каждый день. Такая девочка задает вопросы, много улыбается, часто шутит, не переступая границ безопасного. Я даже восхищаюсь тем, как у Фионы это получается. Жаль, что я так не умею.

– Погодите-ка, – говорит Фи, глядя на свой телефон. – Пропущенные звонки с какого-то странного номера.

– От кого? – спрашиваю я.

И тут ее телефон снова звонит.

– Алло? – отвечает Фиона, а потом хмурится. – Извините, я вас не слышу. Минутку, я сейчас…

Фиона смотрит на Холли, которая показывает на лестницу в комнату, где она может ответить на звонок. Фи исчезает, а у меня остается смутное чувство тревоги, ощущение того, что этот звонок связан с чем-то плохим.

– Все на улице или в уголке для бесед, – Холли указывает на диваны.

– В уголке… для бесед, – повторяет Лили.

– Можете оставить свои напитки на столе или в холодильнике, – говорит она, махнув рукой в сторону кухни.

На столе стоят бутылки водки, банки «Булмерса» и бутылка «Южного комфорта», похожие на ожидающих приглашения на танец девушек. Среди них несколько банок алкогольных коктейлей, хотя я удивляюсь, увидев их, ведь считается, что алкококтейли – это, типа, «для четырнадцатилеток», а следовательно, ниже нашего достоинства. Весь стол похож на святилище, где от нас с Лили ждут подношений.

Я достаю из сумки бутылку «Малибу», которую Джо согласилась купить для меня, потому что «от нее и блоха не опьянеет», и наливаю себе стакан с колой и льдом. Лили ничего не принесла. Наверное, мне следовало бы предупредить ее, но я так давно не бывала на домашних вечеринках, что забыла некоторые правила. Я не очень хорошо в них разбиралась, даже когда ходила на вечеринки.

Долго в покое нас не оставляют. Со стороны «уголка для бесед» раздаются возгласы:

– Мэйв! Лили!

Это кричит Бекки Фогарти, еще одна девушка, слишком красивая, чтобы я осмелилась с ней заговорить первой. Она сидит в компании Холли, ее парня и друзей. Среди них я узнаю парня из класса Ро. Должно быть, он сейчас учится в колледже. Мы проходим и садимся.

– Это Фионн, – представляет Холли своего парня, поглаживая его по спине. – А это Дес, Марк и Финтан. Это Мэйв и…

– Так это ты та самая «заводила»? – смеется Дес, цитируя газетную заметку.

– Да, мы все видели, – кивает Холли. – Дурацкая статья. Как будто кто-то боится этих колдовских штучек. Понятно же, что это просто лажа. И никто из нас с газетчиками не говорил.

– Конечно, – говорит Бекки. – Я бы не стала давать интервью для бесплатной газеты.

Я даже не уверена, что это шутка.

– Мой отец занимается недвижимостью, – говорит Фионн, – и по его оценкам это здание можно продать за три-четыре миллиона. Легко.

Из сада в гостиную заходят несколько девушек; от них пахнет дымом и холодом.

– Четыре миллиона чего? – спрашивает кто-то.

– Евро, – отвечает Холли. – Что бы ты с ними сделала?

– Я бы купила остров, – тут же отвечает Бекки. – На Карибах.

– Не думаю, что четырех миллионов хватит для острова, – говорит Марк. – Даже на архипелаг не хватит.

Марк – это один из более терпимых парней, которые крутились вокруг Нив и Мишель, когда я была в их группе. Ребята называли его «Шреком» – довольно несправедливо, на мой взгляд.

– Ну, тогда хороший дом на Карибах, – говорит Бекки. – И конечно, часть отдала бы на благотворительность.

– Сколько?

– Тысяч десять? – задумчиво предполагает она.

– Всего десять штук? Из четырех миллионов?

Формально в этом разговоре нет ничего плохого, но он одновременно скучный и немного оскорбительный. В конце концов, это не выигрыш в лотерею. Да и сумма взята с потолка. При этом обсуждаемый дом принадлежал женщине, которую все мы знали по крайней мере с тринадцати лет и которая теперь мертва.

– А Лорна здесь? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

– Лорна МакКеон?

Пришедшие с перекура девочки расселись по спинкам диванов и прислонились к мальчикам, словно ангелочки на картине эпохи Возрождения.

– Я же не всех подряд сюда приглашала, – слегка высокомерно говорит Холли.

– Но нас-то ты пригласила? – озадаченно спрашивает Лили.

– Да эта Лорна какая-то поехавшая, – пренебрежительно говорит Бекки.

– В каком смысле? – спрашиваю я.

– А в прошлом семестре она вдруг подсела на всю эту чушь, – машет рукой Бекки в сторону кухни, как будто там находится прошлое. – Ну, помните, когда объявились эти чудилы-девственники.

– «Братья Целомудрия», – говорим мы с Лили хором.

– Ну да, все довольно быстро поняли, что они, типа, католические сектанты, но она начала встречаться с одним из них.

В первый раз за долгое время о «Братьях целомудрия» вспомнил кто-то не из нашего круга. Мы полагали, что о них все уже забыли – отчасти из-за магии «Детей Бригитты», затуманившей воспоминания и чувства.

Бекки заметно оживляется оттого, что ей уделяют внимание. Причем не только с нашей с Лили стороны, но и со стороны других девочек. Похоже, она считала, что Лорна МакКеон настолько скучна, что никому не будет интересна. Но теперь, когда оказалось, что это не так, плечи Бекки расправляются, голос становится ниже.

– Мы с ней ездили на одном автобусе, – начинает она обстоятельно. – У нее было две сим-карты, и она сразу меняла их, когда садилась в автобус, и начинала усердно печатать сообщения. Я как-то спросила ее, в чем дело, а она призналась, что у нее есть бойфренд, но родители его не одобряют, потому что он старше. Я спросила, на сколько старше, и она ответила, что на четыре года. Я сказала, типа, «Ого, Лорна, а ты не промах» и спросила, где они познакомились, а она сказала, что в школе.

Раздается нестройный гул: «Ого», «Не может быть», «Это который из них?», «Который красавчик?» и «А который из них красавчик?».

– Наверное, это ее заводило, потому что ее родители были строгими и религиозными, – продолжает Бекки. – И наверное, она считала, что нормально врать родителям, если твой парень еще более религиозный. Хотя и сама она стала более строгой с тех пор, как начала встречаться с ним.

– И что с ней теперь? Она пропала? – спрашивает Холли.

– Я не говорила, что она пропала. Кто сказал, что она пропала?

– На этой неделе она не подключалась к занятиям, – отвечаю я. – Я звонила ей домой, а родители вели себя как-то подозрительно.

Бекки пожимает плечами.

– Может, она сбежала с ним?

Разговор переходит на сплетни, различные наблюдения о характере Лорны МакКеон и о предположениях о том, занимались ли они с тем религиозным парнем сексом.

– Если сбежать с парнем постарше и не трахаться с ним, то это как бы впустую. Какой в этом смысл? – спрашивает Холли.

Я обдумываю все это, ловя взгляд Лили. Похоже, мы приходим к одному и тому же выводу. Теперь мне ясно, что Лорна находится в Ложе. Возможно, родители даже отпустили ее, если отношения между ними настолько испортились.

Беседа постепенно переходит в другое русло. Кто-то спрашивает, чем мы планируем заниматься после школы, и Лили впервые за этот вечер выдает информацию.

– Я хочу научиться делать татуировки, – говорит она.

Все тут же одобрительно кивают и тепло поддерживают ее, как будто бы Лили оправдала их лучшие ожидания.

Ну да, – думаю я, – синие волосы, странная одежда – еще бы ей было не вписаться. «И ты же всегда хорошо рисовала, правда?» Ну что ж, бедняжка Лили О’Каллахан, пусть немного раскроется, благослови ее господь.

Мы каким-то образом становимся центром «уголка для бесед». Лили закатывает легинсы, демонстрируя всем свою наколку.

– Да какая это татуировка! Так, ерунда какая-то, – говорит Дес.

– А у тебя есть татуировки? – Лили спрашивает мягко, но снова так, будто ей наплевать на все, и складывается впечатление, что Дес остался в дураках, бросив ей вызов. Все говорят «О-о-о», а я ощущаю, как социальный рейтинг Лили растет на глазах.

– Больно было? – спрашивает Холли.

– Да, – отвечает Лили. – Но оно того стоит.

Все с сомнением глядят на нее, и она объясняет:

– Ну, мало ли от чего бывает больно, но, если ты не готова к боли, от этого только хуже. А так поболит пару минут, зато потом у тебя крутой рисунок на теле… Не знаю, мне нравится.

Все кивают и переглядываются, а кто-то смеется и говорит: «Глубокая мысль». Но с интонацией, говорящей о том, что это действительно глубокая мысль. Или, по крайней мере, необычная. Лили очаровывает людей. Я размышляю, достигли ли все нового уровня зрелости сейчас, приблизившись к окончанию школы. Никто больше не хочет играть в глупые игры, ни у кого нет сил на издевательства. Они просто интересуются ею.

– А что, я тоже хочу татуировку! – Холли с силой ставит свой бокал на стеклянный столик, не замечая разлетающихся брызг.

Все смеются, но Холли потирает руки, делая вид, что настроена решительно.

– Нет, я серьезно! Лили, давай сделаем тату.

Я подталкиваю Лили локтем.

– Тебе необязательно это делать, ты же понимаешь.

Лили пожимает плечами и слегка, почти нервно, улыбается.

– Да нет, я не против. Практика только пойдет на пользу. И… мне это нравится.

– Делать татуировки?

– Да. И вообще обладать какой-то «фишкой».

Меня пронзает тревога, как будто я коснулась электрического забора. Я прекрасно знаю, насколько соблазнительным бывает желание отличаться какой-то «фишкой». Именно из-за этого я превратилась в своего рода дрессированную обезьянку, раскладывающую карты Таро. Но Лили выглядит довольной и как будто не воспринимает все это слишком серьезно, поэтому я решаю не перечить своей подруге. Пусть делает, как считает нужным.

Холли хочет татуировку на ноге.

– Наколи число тринадцать. Это мое счастливое число.

– Тринадцать – это счастливое число Тейлор Свифт, – не оставляет ее в покое Бекки. – Это ее фишка.

– Но оно же не принадлежит ей, – с вызовом говорит Холли.

– Типа принадлежит.

– Бекки, – резко обрывает ее Марк.

– И что? – говорит Холли. – А мне хочется.

Лили надевает перчатки и протирает ногу Холли Макшейн детской салфеткой и антисептиком. Что, на мой взгляд, представляет собой весьма странную сцену. Я понимаю, что так нужно, что это часть процесса, но чтобы бывший изгой мыла ноги самой популярной девочке школы Святой Бернадетты… Похоже на что-то из Библии.

– Готова? – спрашивает Лили. – Будет немного больно.

– Я готова, – говорит Холли, и все девочки затаивают дыхание.

Лили царапает кожу Холли, и та вскрикивает.

– Остановиться? – спрашивает Лили.

– Нет, – отвечает Холли, собравшись с духом. – Она ведь маленькая и не займет много времени, правда?

В комнате стоит озабоченный гул. С одной стороны, собравшиеся нервно наблюдают за происходящим, с другой, отчаянно желают подражать Холли. Фионн говорит, что сделает такую же татуировку, только не с числом 13, а с числом 31.

– Потому что я ее противоположность, – говорит он, обнимая Холли за талию и опуская голову на плечо подруги.

– Ты имеешь в виду, ее отражение? – спрашиваю я.

– Да, это одно и то же.

Пока я наблюдаю за работой Лили, рядом со мной появляется Фиона. Она выглядит потрясенной и взволнованной, как будто под действием наркотика, что для этой вечеринки не исключено.

– Что случилось? – спрашиваю я, хватая ее за плечо и пристально вглядываясь в сверкающие глаза.

– Можно поговорить с тобой? – шепчет она, и, когда мы выходим из комнаты, она небрежно хватает бутылку водки, пряча ее под юбкой.

Все спальни заняты, и мы устраиваемся на лестничной площадке.

– Кто это был? – спрашиваю я. – Кто звонил?

– Это…

Я не знаю, что я ожидаю от нее услышать. Что звонили из полиции, чтобы сказать, что ее семья убита? Из Ирландской лотереи, чтобы сообщить о выигрыше?

– Это был продюсер. Телевизионный продюсер. Они в «Нетфликс» проводят кастинг на роль ведьмы и увидели мою фотографию в газете.

Я моргаю, с трудом осознавая ее слова.

– «Нетфликс»? Это типа документального фильма?

– Нет, художественного сериала. Под названием «Шабаш».

– Э-ээ… прости. «Шабаш»?

– Да, о семействе ведьм, и они ищут кого-то на роль подопечной, Литы.

– Подопечной?

– Ну, типа того, кто живет у них, но не родственницы. Кого они опекают.

Я в замешательстве.

– Значит, они увидели твою фотографию в газете с заметкой про ведьм, – медленно произношу я, – и захотели, чтобы ты сыграла роль ведьмы?

Лицо ее покрывается краской.

– Ну, они после этого поискали сведения обо мне в Сети. Прочитали, что я хочу стать актрисой, посмотрели видео из «Отелло» на YouTube, ну и подумали, что я, наверное, подойду на эту роль.

– Я хочу сказать, ты замечательно играешь. И что теперь?

– Мне назначили встречу. На завтра. В час дня.

– Завтра?

– Мы договорились встретиться в кафе. Ты должна пойти со мной.

– Я? Зачем?

– Потому что если это какая-то безумная ловушка со стороны «Детей», чтобы заманить меня в Ложу или что еще, то было бы полезно иметь под рукой телепата. На всякий случай, – Фиона делает паузу. – Странно как-то. Я всю жизнь мечтала о таком повороте судьбы, а теперь мне кажется, что уж слишком удачно все получается.

От подозрительности Фионы я испытываю огромное чувство облегчения; если бы я сама предложила пойти с ней для страховки, она бы смертельно обиделась.

– Хорошо, я пойду, – отвечаю я. – Я обязательно скажу, если будет что-то подозрительное.

– Отлично. Спасибо.

– И еще, Фи…

– Что?

– Поздравляю, ты такая талантливая!

– Это ведь не на самом деле, – внезапно загорается Фиона.

– Вполне возможно, вполне возможно, – я делаю паузу и повторяю: – «Шабаш», значит.

– Ага, «Шабаш»!

Мы испускаем радостные вопли, откидываемся спиной назад на лестничную площадку и хихикаем, глядя на потолок. Потом передаем друг другу бутылку водки и даже пускаем слезы от того, как все обернулось: Фиона, настоящая ведьма, будет играть на телевидении ненастоящую ведьму. Мы строим предположения о том, разрешат ли ей взять с собой Паоло и будет ли у Паоло отдельный маленький трейлер, подходящий по размерам для птицы. Через несколько минут мы утихаем, и Фиона задумывается.

– Только есть еще кое-что, – говорит она, в очередной раз хлебнув из бутылки.

– Давай, колись.

– О, Мэйв. Да ладно, ты знаешь. Я знаю, что ты знаешь.

– Манон?

Она торжественно кивает.

– Манон.

На мгновение Фиона замолкает, а затем будто вспыхивает.

– Она такая классная! Оххххх! А что, если я уеду на съемки сериала и, пока меня не будет, она тоже уедет? Не может же она остаться в Ирландии навсегда.

– Так ты собираешься ей сказать? О своих чувствах?

– А что толку? Я не знаю, чувствует ли она то же самое. Не знаю, нравятся ли ей девочки, или мальчики, или кто угодно.

– Мне кажется, вы самые сексуальные люди, которых я знаю. И кажется, что пол здесь не имеет значения. Это просто подходящие друг другу виды сексуальности, – отвечаю я. – И она не такая уж старая. Она ровесница Аарона.

Фиона выгибает бровь.

– Так-так. Быстро же речь зашла об этом.

– О чем?

– О тебе с Аароном.

– В каком смысле «обо мне с Аароном»?

– Просто… не знаю. Вы же два сенситива. Наверное, между вами должны быть какие-то вибрации. Если хочешь что-нибудь сказать о нем, говори. Я никому не скажу. Даже Ро. Если не хочешь, вообще больше не буду упоминать эту тему.

Я понимаю, что она немного пьяна, потому что она продолжает настаивать на том, что никому не скажет. Пока она говорит, я думаю об этом и спрашиваю себя, что я чувствую на самом деле. Потому что она права. Какие-то вибрации действительно имеются. И хотя я не писала той записки, Аарон явно считал ее настоящей. Я думаю о физической тяге, которую я испытываю к Ро, о жажде прикосновений, о разочаровании оттого, что меня не целуют.

Всего этого я не чувствую по отношению к Аарону. Но я определенно испытываю некое очарование. Очарование, граничащее с отвращением и странным восхищением. Он единственный из всех, кого я знаю, кто беспокоится о своих доброй и злой сторонах, точно так же, как я беспокоюсь о своих.

Снаружи доносятся гулкие хлопки, развеивающие мою сосредоточенность.

– О Боже! – восклицает Фиона, вставая. – Это же фейерверк.

Я встаю и тут же чувствую, что мне нужно отойти.

– Встретимся в саду. Я быстро.

Когда я через несколько минут выхожу из туалета, гостиная пуста. Все вышли на задний дворик и пытаются запечатлеть фейерверк на камеры своих телефонов. И тут я слышу тихое хихиканье со стороны «уголка для бесед». Оказывается, там до сих пор сидит Лили. С кем-то. Я прижимаюсь к книжному шкафу, инстинктивно понимая, что не стоит им мешать.

Она сосредоточенно склонила голову и царапает иголкой по плечу Марка. От этой сцены исходит совсем другая энергия, чем от тех случав, когда она делала татуировку мне или Холли. Я пытаюсь найти выход во дворик, чтобы меня не заметили и чтобы не испортить ей этот момент.

– Хорошо, что ты знаешь, как выглядит символ Скорпиона, – говорит Марк.

– Я их все знаю, – отвечает Лили, окуная иголку в чернила.

– Символ Скорпиона хорош тем, что походит на букву «М», – продолжает Марк. – Как и первая буква имени Марк. Правда, удачное совпадение?

– Ну, наверное. Ты же Скорпион, и тебя зовут Марк. Так что да, очень удачно получилось.

Он медленно поворачивает голову.

– Ты что, смеешься надо мной? – тихо спрашивает он.

Она отвечает не сразу.

– А ты против? Если бы и посмеялась?

Наступает тишина. Но это вовсе не отсутствие всяких звуков. Это звук чего-то очень грандиозного, но невыразимого словами.

Звук первого поцелуя Лили.

9

Выйти из комнаты совершенно бесшумно невозможно, а я не могу вечно торчать за книжным шкафом, поэтому просто выхожу и делаю вид, что ничего не видела.

– Мэйв! – восклицает Лили озадаченно.

– Я ничего не видела! – громко говорю я и торопливо выхожу через дверь на крыльцо.

Фейерверк продолжается, и Фиона сжимает свой напиток, устремив взгляд прямо в небо. Вспышка лиловых искр озаряет ее лицо, по щекам текут слезы. Я обнимаю ее.

– Ты в порядке, подруга?

– Да, – говорит она, сжимая меня в ответ. – Просто мне немного страшно, в этом дело.

Я киваю, потому что и мне ситуация кажется немного страшной. Не такой страшной, как «конец света», к которому мы привыкли. Но страшной, потому что она входит в новый мир, в котором уже наполовину находится Ро. Мир взрослых.

Мы наблюдаем за фейерверком вместе, перекидываясь обрывочными фразами. Ночное небо теперь походит на мысленную картину в моем сознании, когда я пытаюсь запустить свой «процесс». От этой мысли «процесс» невольно запускается.

Разноцветные вспышки смешиваются с цветами всех окружающих меня людей. Красные и желтые, темно-синие и бутылочно-зеленые. Все их секреты и тревоги перетекают в меня, все их семейные проблемы, имена их домашних животных. Я стараюсь не перегружать себя этим и не обращать слишком много внимания на подробности.

Трудно заниматься телепатией на вечеринке.

– Эй, – раздается у меня за спиной голос Лили. Я поворачиваюсь и ухмыляюсь.

– Ну как, нравится вечеринка? – спрашиваю я.

– Ничего никому не говори, слышишь?

– Случайно оказались под омелой?

– Заткнись.

Когда Лили только вернулась из реки, я думала, она никогда не станет прежней. И была права. Она не стала прежней. Это уже не та Лили, с которой я росла, не застенчивый ребенок, увлеченный фэнтези-романами. Она другая, она постоянно меняется. Она оригинальная, добрая, остроумная и красивая, и я чувствую, как моя грудь разрывается от гордости за то, что именно я узнала ее первой.

Наступает полночь, и температура опускается ниже нуля. Около пятнадцати человек залезают на батут в саду Холли. Мы сняли обувь, а телефоны разложили по чашкам. Играют рождественские песни. Даже завернувшись в пальто и одеяла, я все равно чувствую, как быстро моя задница впитывает сырость батута. Но это стоило того чудесного момента. Единственные источники освещения – звезды и оранжевые огоньки сигарет. Лили и Марк больше не пытаются подойти поближе друг к другу, и я размышляю над тем, что это в их духе. Они оба скрытные. Или Марк всегда казался таким, насколько я его знаю. В конце вечера он возьмет у нее номер телефона, и вскоре мы с Лили будем вместе ходить на двойные свидания.

В воздухе слышатся хлопки крыльев, я поднимаю голову и замечаю Паоло. Я подталкиваю локтем Фиону. Вдруг он принес какие-нибудь сведения о Ложе.

– Пойду прогуляюсь, – говорю я. – Подышу воздухом.

– Я тоже, – одновременно отзываются Фи с Лили.

– Только если вы хотите поблевать, смотрите, чтобы вас не стошнило на розы, – предупреждает нас Холли.

В конце сада стоит каменная ванна для птиц, скорее декоративная, чем функциональная, но Паоло садится на нее и ждет нас. Фиона протягивает руку, и он летит к ней, как дрессированный ястреб. Закрыв глаза, Фи гладит его чернильные перья.

– Пока ничего, – говорит она, снова открывая глаза. – Но, с другой стороны, он исключил уже много мест.

– А что так долго? – спрашиваю я. – Наверняка в Килбеге не так уж много фальшивых замков?

– Паоло – птица, – раздраженно говорит Фиона. – Он не знает, что такое «замок», как мы с тобой. Он просто видит формы. Он как бы делает снимки в своем мозгу и показывает их мне, а я говорю, насколько он близок к разгадке. И чем дальше, тем ближе он подходит к ответу.

– И какие же снимки он принес сегодня?

– Ну, например, показал мне большой супермаркет «Олди».

– «Олди»? О боже, да так мы будем искать целый год.

– Прояви чуточку терпения.

– Не знаю, насколько мы это можем позволить себе, – говорю я. – Мы только что узнали, что Лорна встречалась с одним из «Братьев целомудрия». Она точно отправилась в Ложу.

Фиона прикусывает губу.

– Паоло старается изо всех сил.

– Не сомневаюсь, – дипломатично вставляет Лили. – Но он… всего лишь птица.

– Не просто птица, – возражает Фиона. – Он как бы… Он часть меня.

Мы с Лили молча переглядываемся, потом смотрим на Фиону, что странно, потому что обычно мы так переглядываемся с Фионой, когда Лили говорит о реке, испытывая смутное чувство, как будто что-то понимаем и одновременно нет.

– Да, звучит безумно, – признается Фиона, тоже ощущая наше напряжение. – Но именно благодаря ему я перестала… ну, знаете.

Она неопределенно машет рукой, как будто что-то режет.

Я стараюсь не показывать своего изумления. Я думала, Фиона перестала калечить себя больше месяца назад, когда была жива Хэзер Бэнбери. Я и не знала, что она продолжала.

– Не то чтобы я это делала часто, – торопливо добавляет Фиона. – Просто, знаете, после похорон все казалось таким мрачным и напряженным. Мне нужно было… – она закрывает глаза, – как-то расслабляться. Но затем я заметила, что Паоло от этого тоже страдает. И больше не могла расстраивать его. Ну ладно, – резко подводит она итог. – Он обязательно найдет Ложу. Я в него верю.

Мы возвращаемся к батуту и пролезаем обратно через черную сетку. Моим глазам требуется секунда, чтобы перестроиться, но я вижу, что теперь на нашем прежнем месте лежит парочка.

И один из них Марк. Целуется с кем-то. Когда не прошло и часа с тех пор, как он подарил Лили первый в ее жизни поцелуй.

– Это еще что за хрень?! – кричу я внезапно.

Зачем я кричу? Да, он ведет себя как последняя мразь, но зачем же кричать?

Это дерьмовое поведение, но разве можно кричать? Марк внезапно приходит в себя и либо вспоминает свой поцелуй с Лили, либо сожалеет о своем нынешнем поцелуе.

– Блин.

Марк поворачивается к Лили.

– Извини… – неловко мямлит он. И будь я потрезвее, наверное, позволила бы себе поверить в его искреннее сожаление.

Но я не настолько трезва. А он не настолько искренне извиняется.

– Лили О’Каллахан? – с отвращением произносит Бекки. – Марк, да ты хоть знаешь, какая она на самом деле?

Я чувствую, как что-то подступает в ее горле, готовое выскочить на свет – какое-то длинное перечисление ужасных фактов про Лили, список ее прегрешений, как реальных, так и воображаемых. Все что угодно, лишь бы отгородить себя от того факта, что она целовалась с тем же парнем, что и Лили О’Каллахан, самая жалкая чудачка во всем классе.

– Бекки Фогарти, – огрызаюсь я, прежде чем она успевает произнести хотя бы еще слово. – А ты знаешь, что Холли с Фионном называют тебя «Бекки Соплежуйка»?

– Что? – Бекки содрогается, будто попав под град.

– Это еще не все, – продолжаю я, вспоминая все обрывки мыслей, которые уловила во время фейерверка. – Бекки-уродина, Бекки – полнейшее дерьмо.

– Мэйв, – резко, на вдохе произносит Холли, напоминая мне, что это ее вечеринка.

– Ты даже не нравишься своим подругам, Бекки, так что я на твоем месте не слишком бы беспокоилась о репутации Лили.

– Успокойся, хватит, – дергает меня за рукав Фиона.

– Да как ты смеешь? – гневно восклицает Бекки. – С какой кстати…

– Потому что ты все время врешь и постоянно болтаешь о каких-то глупостях, – заканчиваю я. – Ладно, уходим отсюда.

Лили и Фиона настолько поражены, что застыли на месте. Я ощущаю, как меня рассматривают девочки, которых я едва знаю, и мальчики, чьих имен я не помню. Рассматривают, скрывшись за огоньками зажженных сигарет. Сейчас самое время остановиться. Но я вижу глупое лицо Марка, который переглядывается с парнем с другой стороны батута – типа, мол, «ты только посмотри на этих придурочных», и я вихрем бросаюсь к нему.

– А тебе было бы вообще за счастье встречаться с Лили, – не унимаюсь я.

– Мэйв, – дергает меня за плечо Лили.

– Хватит пьяных драм, Мэйв, – говорит Холли, отчаянно пытаясь восстановить порядок на вечеринке, которая до этого была очень успешной. – Просто уходи. Не могу поверить, что я вообще тебя пригласила.

– Да, – выплевываю я в ответ. – А я не могу поверить, что ты не пригласила того парня, с которым изменяешь Фионну.

Затем я поворачиваюсь к ошарашенному Фионну, который вообще ничего мне не сделал.

– Надеюсь, тебе нравится татуировка.

– Ты сука, – рычит Холли. – Ты всегда была мерзкой сукой.

И тут я со всего размаха бью ее по лицу. Все происходит как бы в замедленной съемке, как будто я смотрю фильм про кого-то другого.

– Господи Иисусе! – кричит один из парней.

Холли пытается ударить меня в ответ, но теряет равновесие на батуте и падает вперед, внезапно наваливаясь на меня всем весом.

Уголком глаз я вижу Лили, освещенную лунным светом, с искорками статического электричества в волосах. О боже! Лили собирается устроить вспышку – чтобы защитить меня. Потому что я попыталась защитить ее.

– Отвали! – кричу я, пытаясь отпихнуть Холли от себя.

Все это так глупо, похоже на борцовский ринг, но в то же время достаточно тревожно, чтобы запаниковать. Разлившаяся внутри меня ярость по поводу Лили начинает превращаться во что-то другое, более сильное и стремящееся поглотить своего хозяина.

Я освобождаю руку и ударяю Холли по лбу. Это не производит особого эффекта, но выражение ее лица меняется. Глаза теряют цвет, становятся мутно-белыми. Прямо как у Ро. И у Аарона.

Она так громко кричит, что привлекает внимание любопытного Паоло, приземляющегося в центр батута. Холли переворачивается, и теперь все видят ее глаза. Светящиеся белые радужки, словно кошачьи зрачки посреди темной дороги.

Наступает мертвая тишина. А затем все начинают визжать и кричать:

– Что ты наделала!

– Холли! Холли! Холли!

– Гребаная Мэйв Чэмберс. Я знала, что не надо было приглашать ее.

Затем Холли моргает. Глаза ее возвращаются в нормальное состояние, но сделанного уже не исправить. Волосы Лили потрескивают от статического электричества, ее тело бьет током. Паоло в бешенстве взлетает и садится, взлетает и садится – такое впечатление, что он собирается выколоть кому-то глаза.

– Паоло! – кричит Фиона. – Прекрати!

Паоло успокаивается, как собачка, которая внезапно вспоминает, чему ее учили в школе дрессировки. То, что сорока так послушно выполнила приказ Фионы, вызывает еще больший ужас. Милой, нормальной Фионы, девушки, которая всем нравится.

– Это еще что…

– Фиона? И ты туда же?

– Это твоя птица? Ты командуешь птицей?

– Кто ты?

– Значит, это правда? Господи Иисусе.

Мы втроем бежим обратно к дому, бросив обувь, даже не попытавшись ничего объяснить. Босые ноги Лили искрятся на росистой траве, электричество стекает с нее как слой пота.

Не осталось никаких сомнений. Мы выглядим как ведьмы.

Не остается ничего другого, как идти босиком к моему дому вдоль берега реки. Холодный моросящий дождь стекает по нашим волосам, проникает под одежду, пробирая до костей. Ступни режет гравий, и все же я согласилась бы на еще большую физическую боль, лишь бы не подвергаться яростным нападкам со стороны Лили и Фионы.

– Что это было, Мэйв? – шипит Фиона. – С какой стати ты взбесилась? Это было так… жестоко. И не нужно.

– Я… – я запинаюсь. – Бекки Фогарти собиралась сказать что-то такое же ужасное о Лили. А Марк… То он целуется с Лили, то, не успела она отойти, целуется с кем-то другим. Что это, черт возьми, такое?

– Спасибо, что всем рассказала, – жалобно говорит Лили. – Поделилась со всеми личным моментом. Правда. Не знаю, как и благодарить тебя.

– Я тебя защищала, – подчеркиваю я. – Мне показалось, он доставил тебе боль. Это было ужасное поведение с его стороны.

– Я что, по-твоему, стеклянная? – говорит Лили, и в ее голосе звучит искреннее непонимание. – Не нужно меня защищать, Мэйв. Тем более от какого-то случайного парня на вечеринке, который целуется со всеми подряд. Это вечеринка. Я знаю, как они устроены.

Слова Лили звучат совершенно логично, но я не могу избавиться от ощущения, что моя работа – защищать ее. Это инстинкт, яростный и смертельный, бегущий по моим венам, как по ее венам струится электричество.

– Так ты не злишься? – спрашиваю я. – Не злишься на него за то, что он поцеловал тебя, а потом поцеловал Бекки Фогарти?

При этих словах Лили охватывает ярость. Она не просто повышает голос, а кричит на меня:

– Я была рекой!

И река как будто слышит ее. Она как будто немного ярче сверкает, отражая огни фонарей.

– Я была рекой, Мэйв, как ты этого не поймешь?

Лили прикрывает глаза ладонями. Как будто отблески реки доставляют ей боль.

– Там полно костей. Костей, истертых почти до пыли; полно выпавших из карманов ключей, полоски кожаных бумажников, обглоданных рыбами. Это все было частью меня. Думаешь, мне не все равно? Что какой-то случайный парень, который рано или поздно умрет, поцеловал меня на вечеринке, а потом поцеловал кого-то еще?

– Да, – шепчу я. – Да. Потому что ты река, но ты также и девочка.

Она пристально смотрит на меня. Фиона уже ускорилась, обхватив себя руками, чтобы немного согреться.

– Фи, – зову я ее. – Не спеши.

– Я просто не понимаю, почему ты это сделала, – говорит она безэмоциональным тоном. – Чего ты на них налетела? Почему выдала их секреты?

Я борюсь, пытаясь найти слова, чтобы описать то, что и сама до конца не понимаю. – Лили…

– Вот хватит этого… – огрызается она. – Тебе это явно доставляло удовольствие. Тебе нравится быть жестокой.

Я не перечу ей. Честно говоря, я даже не знаю, что сказать в ответ.

– Твой сегодняшний поступок будет иметь последствия, понимаешь? Ты вообще осознаешь это?

Паоло садится на ограду вдоль реки, склонив голову набок и рассматривая Фиону с выражением: «Ты как, в порядке, дорогуша?»

– Как поступит Бекки, когда поймет, что ее знакомые действительно ее презирают? Что будет с Холли и Фионном?

– Думаю, Бекки найдет себе новых знакомых, которые будут слушать ее, открыв рты, – отвечаю я, делая вид, что все просто. – Ну а Холли с Фионном, наверное, расстанутся. Или, не знаю, переживут как-нибудь. Как это делают «популярные» ученики и ученицы.

– Как? – резко спрашивает Фиона. – Наладить отношения в школе уже не получится. А скоро все разойдутся навсегда. Ты, возможно, только что изменила траекторию всей их жизни.

Чувство вины холодом погружается в желудок, черной змеей затягивается в узел.

– Не преувеличивай. Кроме того, подумаешь, какие у них заботы. Не чета нашим. Подумаем лучше о нас.

– Да, – говорит она с отвращением. – Подумаем о нас.

Я надеялась, что после того, как мы придем ко мне, холод немного растает, но ошибалась. Девочки одалживают у меня обувь, вызывают такси и ждут в тишине. Атмосфера не улучшается, даже когда они садятся за мой кухонный стол, уставившись в свои телефоны.

– Холли ослепла, – пытаюсь я снять напряжение. – Может, поговорим хотя бы об этом?

Они откладывают телефоны нарочито агрессивно, как будто их об этом сердито просят родители за обедом.

– Думаю, теперь об этом будут вспоминать еще долгое время, – категорично заявляет Лили. – Завтра о происшествии точно напечатают в газете.

– А все же, есть какие-то предположения? – настаиваю я. – То же самое случилось той ночью с Ро и Аароном. Только на минуту, и когда я очень разозлилась.

Фиона снова просматривает свой телефон.

– Может, твой талант развивается, – рассеянно говорит она. – Может, он становится лучше с каждым разом, как ты ведешь себя как стерва.

– Фиона, я же сказала, что сожалею, и извинилась.

– Но не перед ними.

– О боже, Фи, успокойся уже! Ладно, извинюсь и перед ними. Давай поговорим о слепоте, ладно?

– Раньше я нравилась тем людям, Мэйв, – говорит Фиона. – Они неплохо ко мне относились.

Я напрягаюсь.

– И что это должно значить?

Она смотрит на меня сквозь полуприкрытые веки, словно я сама должна догадаться.

– Ты же читаешь мысли, – огрызается она.

Мне не нужно читать ее мысли. Подружившись со мной, она закрыла для себя некоторые дороги, отказалась от некоторых преимуществ, и теперь, хотя бы на минуту, хочет вызвать во мне чувство вины.

– Что ж, извини, что тебе пришлось променять популярность и обыденность на чудаковатость и необычность, – огрызаюсь я.

Это жестко. Слишком жестко. Но ведь, в конце концов, Фиона выиграла. Она будет сниматься в сериале, как раз потому что десять месяцев назад решила подружиться со мной. Предположение слишком нелепое, чтобы произносить его вслух, но Фиона все равно строго смотрит на меня, словно догадывается, о чем я думаю. Потом встает и говорит:

– Я ухожу.

Они обе уходят, и я остаюсь одна. Сижу и дрожу в мокрой одежде.

Никаких веских причин идти в школу у меня нет. Мы с Ро не договаривались о встрече; кроме того, этим я ничего никому не докажу. Но меня добивает как раз одиночество; меня охватывает паранойя и чувство нереальности происходящего, как будто вокруг одни ловушки. Я хочу найти что-нибудь реальное, настоящее, что-то принадлежащее и подвластное мне.

В конце концов мне становится так одиноко, что я готова скорее поговорить с призраками, чем вообще ни с кем.

10

Я НИКОГДА НЕ ПОНИМАЛА СМЫСЛА КЛАДБИЩ И ИХ посещения. Даже сейчас, когда почти вся моя жизнь связана с колдовством, меня немного тревожат некоторые пробелы в этой теме. Например, то, что меня совершенно не волнуют знаки Зодиака, или то, что на меня не производят никакого впечатления кладбища. Еще раньше, когда мы с мамой ездили на кладбище навестить бабушку, я ощущала некий холодок. Не потому что мне становилось жутко, а потому что вообще ничего не чувствовала.

Но сейчас, сидя в здании, которое можно было бы назвать склепом сестры Ассумпты, я кое-что понимаю. Кладбище может служить зеркалом, в котором отражается твоя собственная жалость к себе. Да, в каком-то смысле это жестоко, но именно это я и ощущаю: как будто упиваюсь всеми страданиями этого вечера, вспоминая умершую монахиню.

Я представляю, какие чувства испытывала она, когда в школу пришла Хэвен. Новоиспеченный сенситив, ученица на стипендии, девочка, которая должна привести в Килбег Домохозяйку. Наверное, сестра Ассумпта с облегчением подумала, что кто-то возьмет на себя ответственность вместо нее. Волновалась по поводу того, что Колодец сам предложил новую кандидатуру сенситива. Радовалась тому, что Хэвен не только ведьма, но и хороший человек, умная девочка, полная энергии и сочувствия.

Чем дольше я здесь сижу, тем больше меня возмущает гибель Хэвен. Из нее вышел бы отличный сенситив, самый подходящий хранитель Колодца. Сейчас, когда здесь появились «Дети», ей было бы за сорок и она обладала бы большим опытом. И она не испытывала бы такой усталости, как пожилая сестра Ассумпта. И не была бы такой юной, глупой и эгоистичной, как я. Я, которая не способна даже посетить рождественскую вечеринку без слез, воплей, разбалтывания чужих секретов и припадков ярости.

Я сажусь на скамейку перед пианино и прикасаюсь к клавишам, презирая себя за слабость, но не в силах избавиться от этого чувства. Я занимаю чужое место. На моем месте должна была находиться Хэвен. Не моя вина, что на меня взвалили задание, для которого я слишком молода.

Я как будто угодила в глубокую яму с крутыми стенами и никак не могу выбраться из нее. Всякий раз, как я тянусь вверх, в руках у меня остаются только комки грязных рассуждений.

И тут я ощущаю запах дыма.

Я вздрагиваю и принюхиваюсь, словно ищейка. Только бы не очередной пожар. Только не сегодня, когда и без того много всего произошло. Нет, это сигаретный дым, доносящийся откуда-то сверху.

Я поднимаюсь вслед за ним наверх и вижу Аарона в той же позе, в какой мы с Ро застали его несколько ночей назад. Он высунулся из окна и курит, держась за металлические трубы, которые ранее удерживали упавшие доски лесов.

– Что, тоже не спится? – спрашивает он.

– Не спится.

– Ро внизу?

– Нет.

– А, ну тогда я в безопасности.

– Да ладно, вы же помирились.

– Ну, это как он скажет, – пожимает плечами Аарон.

Странно, но слово «он» по отношению к Ро кажется мне каким-то чужим.

– Теперь он «они». Ну, там эти дела с местоимениями.

Аарон некоторое время размышляет над этим.

– Ну, как они скажет. Или скажут, – поправляет он.

– А можно мне тоже сигарету? Пожалуйста.

Я не курю, но сейчас мне так плохо, что я готова попробовать что угодно, лишь бы мне стало чуточку лучше.

Он протягивает мне пачку. Я беру сигарету и, прислонившись к оконной раме, неловко закуриваю.

– Фу, противно, – говорю я, но не перестаю курить.

– Ну, и что же тебя беспокоит, раз ты не можешь заснуть?

– Мы с девочками ходили сегодня на вечеринку. И это снова произошло. Я разозлилась на одну девочку, и та на время ослепла.

– Что? Ты серьезно?

Я благодарна ему за искреннее недоверие. Фиона с Лили отнеслись к этому настолько равнодушно, что у меня возникло ощущение, будто я схожу с ума. Может, они не видели глаз Холли, как видела их я. Может, из-за темноты и суматохи у них не было времени как следует рассмотреть их.

– Да, – киваю я. – Я поругалась с ней, и ее глаза побелели.

Аарон поднимает голову и пристально смотрит на меня. Глаза у него голубые, с мельчайшими ржаво-коричневыми пятнышками возле зрачков. Я чувствую, как его взгляд переходит с одной моей черты на другую: с глаз на нос, с носа на рот. Он смотрит на меня так долго, что сигарета едва не обжигает ему пальцы.

– Что? – спрашиваю я и внезапно осознаю, что мы здесь одни в столь поздний час. Что все, что произойдет между нами, останется только между нами. И у меня вдруг проскальзывает мысль, что может что-то произойти. И я даже смогу спровоцировать это.

Это как катастрофа, которую ты представляешь только потому, что она возможна. Например, представляешь, как выбрасываешь телефон в окно или прыгаешь с обрыва. Смотришь на край и думаешь: «Было бы ужасно, если я вдруг захотела спрыгнуть и спрыгнула бы», а потом с испугом размышляешь, не служит ли сама мысль толчком к этому.

– Что, Аарон?

Он продолжает смотреть на меня. Я вдруг ощущаю некое тепло. И заряд. Мне становится интересно – каково это, поцеловать кого-то другого. Не Ро. На долю секунды Аарон кажется просто парнем постарше, обычным блондином.

Я внезапно ужасаюсь самой себе, неявному предательству своих собственных мыслей. На мгновение мне кажется, что он собирается шагнуть ко мне, и я отпрыгиваю от окна, дрожа от переживания и остатков опьянения.

– Не надо, – выпаливаю я, перемещаясь в центр комнаты.

– Что не надо? – переспрашивает он в искреннем смущении.

Потом до него доходит.

– О, ради бога, Мэйв, повзрослей; я не собирался тебя трогать.

Он произносит слово «трогать», как будто оно ядовитое. Как будто это нечто мерзкое и вульгарное, синоним телесных жидкостей и убожества.

– Не делай вид, будто я сумасшедшая и все выдумываю. Ты сам повел себя так, чтобы я решила… чтобы подумала, будто ты… – огрызаюсь я. – В общем, это…

Я не могу подобрать слово. Слово, обозначающее, что кто-то намеренно делает из тебя сумасшедшую.

– Флэшлайнинг…

– Ты хочешь сказать «газлайтинг»?

– Вот, опять ты за свое!

– Мэйв, заткнись, ладно? – он гасит сигарету. – Я просто тут подумал… Хотя нет, не хочется лишний раз тревожить тебя, а то ты и так какая-то нервная.

– Ну что ж, у тебя это хорошо получается, – говорю я с сарказмом.

Мне вдруг приходит в голову, что наша беседа шла бы куда лучше, не будь я до сих пор немного пьяна.

– Мне кажется, ты меняешься, – говорит он наконец. – Как будто с тобой что-то происходит.

Я отступаю назад, ударяясь ногой о стол.

– В каком смысле?

– Не знаю точно. Вот почему я тебя так рассматривал. Может, потому что я уезжал на некоторое время, и потому я единственный это замечаю. Остальные находились рядом с тобой. Или, может быть, потому что я тоже сенситив. Не знаю. Но что-то изменилось в тебе. Радикальным образом. Что-то внутри тебя.

Я инстинктивно прикрываю руками туловище, будто Аарон обсуждает мое тело.

– Нет, не в теле. Я имею в виду… твои атомы. Ты та же самая, но как бы молекулярно другая.

– Ты меня пугаешь.

Он говорит все это с такой уверенностью, что в животе у меня зарождается паника и поднимается вверх, прожигая внутренности.

– Вот почему я не хотел об этом говорить.

– И поэтому смотрел на меня как… как насильник?

– О боже, ты можешь просто…

Тут мы оба замолкаем. Слышится шум, похожий на возню какого-то животного, из другой части здания. Снизу.

В отличие от того случая, когда мы с Ро слышали шаги Аарона, эти звуки более резкие и печальные. Навевающие скорбь. Звуки горя.

– Кто-то рыдает, – говорит Аарон.

Мы выходим на площадку, прислушиваясь.

– Это женщина, – шепчу я.

У нее странный, тяжелый тенор – голос человека, который долго плакал и не знает, как остановиться.

Мы спускаемся по лестнице и оказываемся у двери класса 2А. Рыдания доносятся изнутри, просачиваясь сквозь закрытую дверь, латунная ручка которой заметно дрожит от напряжения. Слышно даже, как шурупы дребезжат в своих гнездах, мучительно вибрируя.

Мы с Аароном обмениваемся взглядами, и я ощущаю странное покалывание, словно напоминание о нашей сенситивности. Ощущение, будто мы испытываем одно и то же. Это не плач настоящего времени. Это некое эхо старых рыданий, которым, пожалуй, уже много лет, – воспоминание, запертое в стенах древнего здания.

– Ты когда-нибудь имел дело с призраками? – тихо спрашиваю я.

– Призраками? – шепотом переспрашивает он. – С демонами да, но с призраками… А ты?

– В этом здании погибла сестра Ассумпта. Она была мощным сенситивом. Может, она вернулась.

– Я с ней никогда не встречался. Как ты думаешь, она… дружелюбный призрак?

Я немного размышляю, прежде чем ответить.

– Наверное. Она была как бы не от мира сего, если ты понимаешь. Добрая, но немного отстраненная.

– Зато теперь она от мира того, – говорит Аарон, не сводя глаз с дрожащей ручки двери.

– Ну ладно, заходим, – говорю я и решительно хватаюсь за ручку, готовая одним махом распахнуть дверь и узреть запертый в этом здании дух сестры Ассумпты.

Когда ожидаешь увидеть призрака, то все, что не призрак, кажется тебе слишком банальным и не впечатляющим. Наверное, поэтому мы с Аароном не реагируем на то место, в которое попали вместо класса 2A. Мы осматриваемся по сторонам. Наши шаги гулким эхом отражаются от стен, будто в музее. Постепенно до нас доходит, что, возможно, мы столкнулись не с призраком человека, а с призраком места.

Вместо небольшого квадратного помещения, каким был класс 2А, мы попали в длинный извилистый коридор. Вдоль стен висят картины, окон нет. Наверное, потому что естественный свет вредит краскам. Или, может, кто-то не хотел, чтобы эти картины рассматривали. Я перевожу взгляд с одной на другую: все это портреты, люди на них с аккуратными прическами или в париках, с непривычным выражением лица, как будто из прошлого.

– Где мы? – спрашивает наконец Аарон.

– Думаю, мы в школе Святой Бернадетты. Но, пожалуй, очень давно.

– Речь шла о призраках. Я не подписывался на путешествие во времени, – говорит он, обращаясь к стенам.

Я останавливаюсь перед одним из портретов. Девушка с черными волосами, в розовом платье и с зонтиком в тон платью. Аарон разглядывает картину напротив. Это мужчина с мушкетом и собакой у ног.

От реального мира здесь только звуки рыданий. Единственная дверь находится в противоположном конце длинного коридора.

Единственный выход – идти вперед.

Мы идем дальше, мимо картин, мимо лакированных кресел и столиков с резными ножками. Все это слишком маленькое и слишком вычурное. Я слышу едва заметное тиканье и подхожу к небольшим позолоченным часам, самодовольно стоящим на каминной полке.

Аарон берет часы в руки.

– Настоящее золото, – говорит он. – Можно забрать и продать.

– Глупая идея. Из той же серии, как строить дом на месте древнего кладбища.

Он хмурится, ставя часы на место.

– Вообще-то я и не собирался их брать.

Мы доходим до конца коридора, где плач становится громче. Рядом с дверью висит еще один портрет. С единственной знакомой фигурой. Женщина в длинном платье, с немного нечеловеческим выражением лица. У ног ее сидит собака. Домохозяйка.

– Ты тоже ее видишь? – бормочет Аарон.

Я киваю, и мы оба на какое-то время замолкаем, разглядывая картину.

– Ну вот, – говорю я наконец. – Мы ждали ее все это время и теперь увидели здесь.

Я делаю шаг вперед. Касаюсь масляных мазков.

– Наверняка она здесь давно.

– Да, – говорит Аарон. – Может, поэтому до сих пор не пришла за нами. Может, она устала.

– А может, и умерла.

– Не надейся, Чэмберс. Надеяться опасно.

Я отхожу от картины, и мое зрение немного расплывается, как это бывает, когда медленно отдаляешь от глаз картинку-загадку с цветными пятнами. На мгновение Домохозяйка кажется трехмерной, как будто выходящей из рамы. Я качаю головой и перевожу взгляд на дверь в конце коридора.

– Ты готов? – спрашиваю я.

– К чему?

– К тому, что будет по ту сторону двери.

– Что-то мне подсказывает, что не важно, готов ли я, – говорит он.

Я открываю дверь, готовая к чему угодно, и вижу еще один, более длинный коридор. Такое же вытянутое пространство, соединяющее между собой разные комнаты, но совершенно другого стиля, более современного. По центру проходит протоптанный ковер изумрудно-зеленого цвета, вдоль обеих стен идут длинные ряды дверей.

Мы еще не переступили порог. Мы просто наблюдаем, не решаясь покинуть коридор с портретами.

– Смотри, – показывает Аарон на двери. – На ручках маленькие устройства для считывания ключей-карточек. Это отель.

– Это Ложа, – отвечаю я.

Мы некоторое время размышляем, стоит ли нам повернуть назад, рассказать об этом другим, разработать план. Но вдруг, если мы уйдем сейчас, то не получим больше никаких новых сведений, а портал больше не откроется. Мы не произносим ни слова, но я чувствую, как Аарон размышляет над этим, будто нас соединяют какие-то провода, потрескивающие от напряжения.

– Некоторые из детей находятся там по моей вине, – говорит он наконец вслух.

Ему не нужно больше ничего говорить. Он не собирается возвращаться, как и я.

11

НА ДВЕРЯХ НЕТ НОМЕРОВ. ПРОСТО БЕСКОНЕЧНЫЙ РЯД одинаковых панелей, выкрашенных в белый цвет, тянущихся бесконечно, как зеркальное отражение самих себя. Затем я замечаю датчики. Маленькие лампочки над каждым считывателем карт – из тех, которые светятся красным, пока не вставишь ключ, а затем загораются зеленым, чтобы впустить постояльца.

– Смотри, – показываю я. – Там же должны быть огоньки? Как на сигнальных приборах. Чтобы показать, что они работают.

– И?

– И… – я дергаю одну ручку.

Дверь открывается мгновенно, как будто никакой защелки нет, а ручка приделана просто для вида. Никакого замка или запора.

– Ого. Ну ладно.

Комната за дверью пуста.

Нет, не просто пуста.

Совершенно пуста.

Четыре стены, окно – и все. Никаких следов мебели. Есть дверь в ванную комнату, где находятся душ с экраном, унитаз и голая труба, к которой должна присоединяться раковина. Я подхожу к окну. Высота не очень большая – этаж второй, пожалуй. Снаружи еще ночь. Видна парковка, на которой стоят два белых микроавтобуса и одна новенькая серебристая «Ауди». Я думаю, что нужно бы рассмотреть подъездные дороги, какие-нибудь выделяющиеся на общем фоне деревья в качестве ориентиров, но слишком темно. Я прижимаю лицо к стеклу, щурясь и пытаясь разглядеть хоть что-нибудь: номера машин, фонари, телефонные столбы.

– Здесь тоже пусто, – доносится голос Аарона из комнаты по ту сторону коридора.

Я продолжаю смотреть в окно. И понимаю, что дело не только в том, что я ничего не вижу, а в том, что там действительно ничего нет. Ни отсветов соседнего города, ничего на территории самого отеля, ни огоньков из спальни какого-нибудь дома милях в трех отсюда. Мне нечасто приходилось бывать в отелях – когда в семье пятеро детей, не слишком-то много возможностей ездить по отелям, – но я знаю, что в таких местах обычно бывают сады, террасы, бассейны и прочее. Вот что здесь самое жуткое. Здесь совсем ничего нет. Только странное здание, стоящее как будто посреди глуши.

– Где все? – спрашиваю я у Аарона, который просто пожимает плечами.

Мы идем дальше по коридору Ложи, и постепенно становится очевидно, что только некоторые комнаты используются. Двери в них даже не закрыты до конца – может, потому что постояльцам все равно, если кто-то будет в них заглядывать. Или это такой акт неповиновения, способ сказать: «Я знаю, что замок не работает, поэтому не буду идти у вас на поводу и делать вид, что двери запираются».

В этих комнатах есть кровати. И раковины. Но странное ощущение сохраняется – в какой-то степени потому, что обстановка не совсем походит на то, что ожидаешь от отеля. Больше всего это касается кроватей. В тех отелях, в которых бывала я, кровати были аккуратно заправлены плотными простынями и однотонными одеялами с разложенными белоснежными подушками и походили на какие-нибудь французские пирожные. Эти же кровати застелены самыми обычными одеялами с самыми обычными пододеяльниками – одно с цветочками, другое с полосками. На одной логотип футбольной команды. На другой похожие на мопсов собачки.

Аарон тоже это чувствует. Он дотрагивается до одеяла, покрытого узором из голубых гортензий.

– Привезли из дома, – говорит он.

Мы оба прекрасно ощущаем какую-то неправильность этого места. Она повсюду. Мне даже не хочется глубоко дышать, чтобы она не прокралась внутрь меня.

– А почему вы не внизу?

Мы с Аароном оборачиваемся. В дверном проеме стоит девушка. Трудно сказать, какого она возраста. Интуиция подсказывает, что она на пару лет старше меня, но чем дольше я разглядываю ее, тем больше появляется сомнений. Она очень худая, как будто высохшая, что еще более подчеркивается большой бесформенной одеждой. Она походит на ребенка в пижаме.

Мы с Аароном молчим.

– О нет, – она переводит взгляд на кровать. – Меня же не собираются опять переводить?

– Нет, – вдруг отвечает Аарон. – Это просто осмотр помещений.

– А, – она, похоже, вздыхает с облегчением, но не слишком довольно, и опускается в кресло. – Ну тогда ладно.

Аарон бросает на меня заговорщический взгляд – мол, давай, подыгрывай, – а я откидываю одеяло и поглаживаю простыню, надеясь, что достаточно убедительно изображаю проверку. И, к своему огромному удивлению, нахожу под подушкой карты Таро. Простая колода Райдера-Уэйта-Смита, карты еще новые, почти не использованные, глянцевые.

– А ты почему не внизу? – спрашивает он авторитетным тоном, блефуя. – Во время проверок здесь никто не должен находиться.

Девушка склоняет голову и начинает покусывать ногти.

– Мне сказали подняться сюда и подумать о своем поведении, – хмуро отвечает она.

– Ты вела себя не по-божески? – голос Аарона становится еще строже.

Похоже, в нем до сих пор остается какая-то мышечная память о том времени, когда он работал на «Детей». Я рассматриваю карты. Две уже перевернуты: Семерка Мечей и Жрец. Странный расклад для себя, всего из двух карт. Обычно раскладывают как минимум три.

– Да, – отвечает девушка.

На мгновение мне кажется, что она не собирается нам ничего рассказывать, но потом понимаю, что странная магия Аарона действует на нее как успокоительное. Ее тело слегка расслабляется.

– Я воспользовалась телефоном на кухне, – говорит она, переведя взгляд на меня.

Я встречаю ее взгляд и на мгновение задумываюсь о том, какие у нее насыщенно-карие глаза. Она похожа на белку: большие глаза, маленький рот, стянутая кожа на выступающих скулах.

– Позвонила сестре, – поясняет она.

За ее плечами я молча показываю Аарону карты. Он прищуривает глаза, но ничего не говорит по этому поводу. Вместо этого он спрашивает:

– Надеюсь, ты понимаешь, почему мы не советуем вам этого делать?

– Я знаю.

Девочка-белка подносит руку ко рту и, щелкая зубами, откусывает кусочек ногтя.

– Я должна сосредоточиться на благочестии, а я не смогу этого сделать, если буду отвлекаться.

– А звонок сестре – это… – подводит Аарон к заключению.

– Это отвлекающий фактор. Я знаю. Мне просто стало немного не по себе от такого образа жизни, понимаете. И еще этот переезд из одной спальни в другую. Не получается даже уложить свои вещи как следует.

Пауза.

– Извините, – смущенно добавляет она. – Вам виднее. Я не хотела жаловаться.

– Все в порядке, – ласково говорит Аарон, проявляя немного сочувствия.

Как в старые добрые времена. Когда манипулировал такими же подростками, подбрасывая им немного «хлебных крошек», чтобы они оставались на крючке.

Гардероб заполнен тренировочными штанами и толстовками. Никаких джинсов и курток. Впрочем, тренировочные штаны не походят на форму. Они разных моделей и расцветок. Как будто им перед уходом из дома посоветовали взять с собой побольше «мягкой и удобной одежды».

Я пытаюсь рассмотреть ауру девушки, но с трудом нащупываю ее. У меня еще не совсем получается подключаться к незнакомым людям. Вместо этого я решаю рассмотреть, сколько всего в этом здании «огней», то есть человек.

– Так ты понимаешь, зачем нужно было переводить тебя в другую спальню?

Всего здесь несколько десятков огней, не очень далеко отсюда, почти все в одной группе. Среди них есть побольше и поменьше. Инстинктивно я догадываюсь, что огоньки побольше – это лидеры, а поменьше – это здешние «заключенные».

– Да, – отвечает девочка-белка насупившись. – Я знаю, что привязанность – это плохо. Особенно к таким глупым вещам, как спальни.

Она устало вздыхает.

– Если привязываешься к материальным вещам, то не получается укреплять духовную связь. Если моя духовная связь не работает, то я не смогу, ну, понимаете, совершать благие дела. Спасать других. А я очень хочу стать как можно ближе к Нему.

Наличие карт Таро кажется мне еще более странным. Если она настолько заинтересована в том, чтобы «стать ближе к Нему» и получить Его одобрение, то стала бы она прятать колоду под подушкой?

– Ну да, именно к этому мы все, в конце концов, и стремимся, – кивает Аарон, который, похоже, прекрасно понимает всю эту концепцию.

– Хотя у меня плохо получается. Я почти каждый раз заваливаю «прогноз погоды».

«Прогноз погоды»?

– Анжела, в шкафах чисто? – обращается ко мне Аарон.

– Ага, – киваю я, удивляясь выбранному им для меня имени. – Все в порядке. Эм…

Я пытаюсь подражать авторитетному тону Аарона и поворачиваюсь к девушке.

– Ты в последнее время часто разговаривала с Лорной?

– С Лорной, – немного смущается она. – Э-ммм…

Что-то здесь не так. Что-то происходит внутри ее сознания. Ее мыслительный процесс ненадолго приостанавливается, как останавливают ногу, прежде чем пропустить ступеньку. Лицо приобретает отсутствующее выражение, а потом проясняется. Это длится всего пару секунд, но выглядит так необычно, будто я стала свидетелем чего-то медленного и затянутого.

– С Лорной, – повторяет она. – Так Лорна же ушла.

– Ушла?

Девочка-белка смотрит на меня с подозрением, как будто я должна была знать об этом.

– Ну да.

Тут раздается звук ручного колокольчика, подобный тому, какой сообщал об обеденном перерыве в начальной школе. Слышится негромкое шарканье, топот ног нескольких десятков человек.

– Ну что ж, отлично, – Аарон выпрямляется и кладет руку на плечо девушки. – Надеюсь, этот разговор помог тебе.

– Да, – отвечает она, снова обгладывая ногти. – Только никому не говорите, ладно? Ну что я… жаловалась. Вы ведь говорили, что это нормально – выпускать пар.

– Да, все в порядке, – говорит Аарон. – Только, пожалуй, на время этого будет достаточно. И ты не говори об этом ни с кем, ладно?

– Хорошо.

Нам нужно уходить. Но я не могу оставить вопрос о картах Таро без ответа.

– У тебя под подушкой колода карт Таро, – говорю я напрямик. – Ты же знаешь, как мы относимся к таким вещам.

Ее взгляд нервно перескакивает с меня на Аарона.

– Мне дала их Дори. Она сказала, что это не грех. Это всего лишь бумажки. Она сказала, что они могут помочь мне с…

Звонок становится громче; слышно, как по лестнице поднимаются.

Мы выходим из комнаты.

– Бежим, – говорит Аарон, когда мы оказываемся в коридоре. – Немедленно.

К счастью, дверь в коридор открыта.

12

– ИЗ ПЛЮСОВ – МЫ УЗНАЛИ, ЧТО ЛОРНЫ ТАМ больше нет, – говорит Аарон, запыхавшись.

– Нет, – соглашаюсь я.

Мы сидим на каменных ступенях школы Святой Бернадетты, дрожа и обхватив руками колени, резко вдыхая ночной воздух, приходя в себя после бега. Мы оба пытаемся переварить только что увиденное – пустые глаза девочки-белки, совершенно голые комнаты.

– Нет, и это хорошо, потому что это означает, что… оттуда можно уйти.

– Ну да, – сказал Аарон, побледнев. Он нуждался в утешении от этой информации, очень сильно. – Тот же парень с камерой тоже ушел.

– По твоим словам, он как бы сбежал.

– Ну да. Кто знает? Может, он преувеличивал. Может, он просто вышел через парадную дверь, как и Лорна.

– Ну, этого она тоже не говорила.

Я снова пытаюсь отделить факты от предположений, в которые нам было бы удобно поверить.

– Если она ушла, то почему не вернулась домой?

– Она долго отсутствовала на занятиях?

– Несколько дней, – я задумываюсь. – Хотя с ней у меня только один общий предмет, так что, возможно, и дольше. Трудно уследить за всеми этими онлайн-уроками.

Освещение постепенно меняется, на небе появляются полоски света. Мимо проезжает молочный фургон. От мысли, что над Ложей точно так же начинается день, который будет сильно отличаться от нашего, по моей спине пробегает холодок.

– Что она имела в виду под «прогнозом погоды»? – спрашиваю я.

– Это такая игра, – отвечает Аарон, слегка прищурившись и словно нехотя, не желая лишний раз вспоминать неприятное. – Ну, помнишь те игры, в которые играли мы, например «Две правды и ложь»? Та странная игра в признание? У нас было много подобных «развлечений». И мне всегда казалось… что все эти дети немного заторможенные. Что им трудно заводить друзей, что лучше расшевелить их какой-нибудь игрой. Ну, чтобы объединить их всех.

– Точнее, соединить с тобой, – поправляю я его, – чтобы они попали в зависимость от твоего одобрения.

– Ну да, может, и так, – Аарон машет рукой. – Но после прихода Дори, когда «Детей Бригитты» в Килбеге стало достаточно много, чтобы привлечь ее внимание… игры эти стали более странными.

– Например?

Аарон описывает игру «прогноз погоды». Она похожа на игру в запоминание, когда первый человек, допустим, говорит: «Сегодня я пошел на рынок и купил яблоко», после чего следующий повторяет его слова и добавляет: «Я купил яблоко и банку горошка». Так цепочка становится все длиннее, и цель – запомнить все, что говорили до тебя другие игроки. Только в «Прогнозе погоды» нужно говорить не про что угодно, а про то, что ты заметил в течение дня, начиная с погоды.

– Вроде не так уж и ужасно, судя по описанию.

– Поначалу да, – говорит Аарон. – Но постепенно получается что-то вроде: «Сегодня перед завтраком шел дождь, я съел апельсин и выругался, когда ударился ногой о ножку стола; Лаура показала нездоровое влечение к материальным вещам, а Шарлотта проявила неуважение к своему телу». Понимаешь ли, это такой способ контролировать друг друга. Способ сказать: «Я заметил, что вы сегодня плохо вели себя». И в то же время способ признаться в своих прегрешениях. Идеальное сочетание исповеди и доноса.

Меня охватывает мелкая дрожь, мне хочется верить, что я никогда не попадусь на подобные уловки, но вспоминаю, как вела себя в «животном мире» школы Святой Бернадетты. Как группа «крутых девочек» быстро навязала мне определенное поведение, незаметно для меня самой.

– А когда та девочка сказала, что у нее плохо получается «прогноз погоды», что она имела в виду?

– Ну, наверное, ей было трудно что-то запоминать. Но… не знаю. Мне кажется, обстановка там за пару месяцев стала мрачнее.

Аарон останавливается, как будто ему еще есть что сказать, но он предпочитает умолчать об этом. Впрочем, через какое-то время добавляет:

– Она голодала. Воздерживалась от пищи. Больше суток.

– Больше суток?

– Да. Не знаю, как тебе, но мне было трудно читать ее мысли. Все, что я понял, так это то, что она очень голодна.

– Я тоже заметила кое-что странное, – медленно произношу я. – Когда я спросила ее о Лорне, у нее была такая реакция… Не знаю, как будто у нее в мозгу что-то переключилось.

– Я не усек.

– Ого.

– Что «ого»?

– Теперь ты «усекаешь». Выражаешься прямо как коренной ирландец.

Он с легкой улыбкой поднимается на ноги.

– Ну да. Надо же было постараться, чтобы меня не депортировали. Ладно, идем отсюда.

Мы идем к спуску с холма, и перед нами открывается сверкающая река. При расставании мы не обнимаемся, как если бы я прощалась с Фионой или Лили. Это не наш жест. Мы просто смотрим друг на друга, держа руки в карманах.

– Как ты думаешь, почему там лежали карты Таро? – спрашиваю я.

– Может, Дори пытается найти больше сенситивов, таких, как мы с тобой. Или, по крайней мере, детей с магическими способностями. Ты ведь так и поняла, да? Когда нашла колоду.

Я киваю. В этом есть смысл.

– Но она бы сразу поняла, что перед ней сенситив, верно?

Аарон пожимает плечами.

– Под давлением люди меняются. Демонстрируют скрытые способности. Как ты сама прекрасно знаешь.

Я усмехаюсь, потому что это почти шутка.

– И я до сих пор не понимаю, почему ты сказал, что я меняюсь.

Он искоса окидывает меня взглядом.

– Может, я еще сам этого не понимаю.

Я просыпаюсь в полдень с туманной головой. Прошлая ночь кажется мне призрачным воспоминанием о чем-то большом, очень важном и сложном, но сжавшемся до микроскопических размеров.

Вечеринка. Спор. Школа Святой Бернадетты. Ложа. И слова Аарона, до сих пор звенящие у меня в ушах.

Что-то изменилось.

Радикальным образом.

Что-то внутри тебя.

Я закрываю глаза, пытаясь найти в себе те изменения, которые он смог увидеть, только потому что какое-то время отсутствовал. Я ощущаю в своих внутренностях какой-то застрявший стыд, липкий и багровый. Меня охватывает подозрение, что он прав и что я «неправильная». Не в смысле, что я в чем-то ошибаюсь, а в том смысле, что «плохая». По своей природе.

На краю сознания всплывает воспоминание о полузабытых снах. С игральными картами. Восьмерка червей, восьмерка пик, девятка треф. Карты заляпаны грязью и засохшим ромом. Я не очень-то разбираюсь в покере, но понимаю, что расклад никудышный.

Я сажусь и достаю колоду Таро. Когда-то Нуала научила меня гадать на Таро с помощью обычных игральных карт – такой фокус для вечеринок. Конечно, он работает только с младшими арканами. Червы – это Кубки. Пики – Мечи. Бубны – Пентакли. Трефы – Жезлы.

Восьмерка червей. Восьмерка пик. Девятка треф.

Восьмерка Кубков. Восьмерка Мечей. Девятка Жезлов.

Оторванность и неуверенность. Несвобода и ограниченность. Подозрительность и готовность к защите.

В более удачном раскладе любая из этих карт была бы неплохой, но вместе в них трудно найти что-то позитивное. Больше всего меня пугает Восьмерка Мечей: женщина с повязкой на глазах в окружении мечей. Повязка на глазах должна символизировать замкнутость, как будто она настолько погружена в свои мысли, что не видит угроз вокруг себя. Но когда я прикасаюсь к карте, то вижу только пустые белки Холли, светящиеся в полутьме. И вспоминаю девушку из Ложи, настолько расстроенную своими неудачами в «прогнозе погоды», что она даже не поняла, что мы с Аароном вовсе не сотрудники.

Я рассматриваю Восьмерку Мечей, пытаясь понять, что же я упускаю из виду. Какую-то угрозу, которая находится прямо у меня под носом, как это было с Хэзер Бэнбери. Я что-то упускаю из виду, потому что сосредоточиваюсь не на том.

Фиона!

Я вскакиваю с кровати и натягиваю одежду, понимая, что прошло уже двадцать минут с тех пор, как я начала возиться с картами Таро, а Фиона встречается со своими телевизионщиками в час дня.

Уже на полпути, на улице, я вспоминаю, что Фиона злится на меня, и немного замедляю шаг. В конце концов, вчерашний разговор закончился не очень хорошо. Фи намекнула на то, что было бы лучше вовсе не дружить со мной, а я – что было довольно низко с моей стороны – сказала, что только исключительно благодаря нашей дружбе у нее появилась возможность сняться в сериале.

Я машу рукой проезжающему мимо автобусу, морщась от неприятных воспоминаний. Во мне клокочет ярость. Изнутри как будто поднимается некий пузырь, повторяющий: «Да пошла ты, Фиона! Заставляешь чувствовать себя подругой-неудачницей, подрывающей твой авторитет, пусть даже если это и правда!»

А потом пузырь лопается. Фиона моя лучшая подруга, а я веду себя, как чокнутая. Кроме того, вдруг «Дети Бригитты» и вправду подготовили ей ловушку?

Я прихожу в чайную с опозданием всего на десять минут, но встреча уже началась. Фиона сидит в компании двух немного напряженных людей лет тридцати с лишним, мужчины и женщины.

– Фиона! – приветствую я ее, как будто мы просто случайно встретившиеся хорошие знакомые, а не «боевые подруги». – Рада видеть тебя здесь!

– О, привет, Мэйв! – столь же фальшиво отвечает Фиона.

Я стою перед ними, пытаясь уловить их энергию. Возникает неловкая пауза, и Фиона быстро пытается заполнить ее.

– Это Пола и Ник, – торжественно представляет она своих собеседников. – У нас встреча.

– Здравствуйте, – вежливо говорит Пола. – Вы тоже увлекаетесь актерским мастерством?

– Я… Эм-м-м, – я продолжаю попытки рассмотреть цвета их аур, поэтому за меня приходится говорить Фионе.

– Нет, Мэйв не выступает на сцене.

– А про вас тоже писали в газете, не так ли? – спрашивает Ник. – Одна из «ведьм» Килбега?

Я улавливаю потоки их энергий, цвета морской волны и голубой.

– Нет, – категорично отвечаю я. – Фиона, я посижу вон там, ладно?

– Хорошо, – кивает Фи.

Как мне кажется, с благодарностью. Я думаю, так оно и есть. Беседа Фионы с продюсерами длится около часа, и по большей части они говорят о том, что думают. Они расспрашивают Фиону, насколько ей знакома эта тема, много ли она знает о Викке и о Таро. Но примерно в таком же духе, как если бы спрашивали кого-нибудь, действительно ли он умеет садиться на шпагат. На самом деле их совсем не интересует, насколько развиты ее магические способности. Они просто хотят, чтобы она выглядела естественно и убедительно на экране.

В целом они считают ее талантливой и харизматичной; они замечают, что она выглядит серьезнее и старше своих лет. Они хотят, чтобы она прошла прослушивание, но уверены, что это формальность. Им кажется, они наткнулись на золотую жилу: настоящая ведьма, талант, красота, да еще и упоминание в местной газете. Возможности рекламы безграничны.

Оба задумываются о расовой принадлежности Фионы. Женщина рада, что Фиона азиатка, потому что это повысит разнообразие персонажей в сериале. Мужчина не уверен в этом. Он считает, что Фиона замечательная, но задается вопросом, нужно ли будет убеждать людей, выделяющих деньги. В конце концов, сценаристам придется изменить сюжетную линию персонажа с учетом облика Фионы. Сценаристам это может не понравиться.

Они заняты в сфере, полностью зависимой от визуального повествования, и неважно, в каком ключе, положительном или отрицательном, они размышляют о ее расовых особенностях. Они думают об этом. И на каком-то уровне она должна это понимать.

Я, например, могу переживать о том, что все меня считают полнейшей стервой, но, по крайней мере, они судят меня по моим словам и поступкам, а не по тому, как я выгляжу.

В конце концов продюсеры уходят. Фиона подбегает к моему столику.

– Ну как?

Я улыбаюсь ей.

– Думаю, что они, типа… нормальные. В целом неплохие.

– А почему с сомнением? – беспокойно спрашивает Фиона.

– Ну, они же телевизионщики. Они думают о твоей внешности и все такое.

– Но им нравится, как я выгляжу?

– Думаю, да.

– И никакой связи с «Детьми»?

– Никакой.

– Ну ладно, – нерешительно произносит она. – Так что, это значит серьезно? Настоящий шанс?

Я многозначительно киваю.

– Стопроцентно настоящий шанс.

Мы переглядываемся и на пару секунд задумываемся, хватит ли у нас сил продолжать злиться друг на друга. Фиона внезапно срывается и начинает безудержно хихикать.

– Вот дерьмо, Мэйв, – прикрывает она рот рукой. – Как это, черт возьми, получилось? Что происходит?

– Ты будешь сниматься в сериале, Фи, – улыбаюсь я. – Вот что происходит.

– Нет, – говорит она, не веря в это до конца. – Еще нужно пройти официальное прослушивание.

– Это формальность, – качаю я головой. – Я слышала их мысли. Они и вправду хотят, чтобы ты снималась у них, Фи.

И тут у нас на глаза наворачиваются слезы. Мы плачем и смеемся, плачем и смеемся, и иногда икаем, переходя от одной крайности к другой.

– Извини, что мы поссорились прошлой ночью, – наконец говорит она. – Мне жаль, что я наговорила всего.

– Мне тоже жаль. Извини, – отвечаю я. – Я вела себя как чокнутая. Мне жаль, что я всех унизила. А больше всего саму себя.

– Ты была пьяна и пыталась защитить Лили, – говорит Фиона. – Не надо было мне так на тебе срываться.

Я уверяю ее, что извинюсь перед Холли и Бекки. Я благодарна ей за предложенное объяснение. Я была пьяна и защищала Лили. Но в памяти у меня до сих пор эхом отдаются слова Аарона.

Что-то изменилось.

Радикальным образом.

Что-то внутри тебя.

Мы пьем бабл-ти, и я советую Фионе заранее психологически подготовиться к телевидению.

– Что, если меня будут троллить? – спрашивает она. – Что, если меня решат отменить?

– Отменить за что?

– Не знаю, может, я что-то натворила.

– Ничего ты не натворила, – качаю я головой. – Ты всем нравишься.

– А что, если я втайне проблемная? «Проблематик»? – произносит она по-французски.

– Это надо Манон спросить.

Фиона прикусывает губу, вспоминая наш вчерашний разговор.

– Манон, – повторяет она.

– Она будет здесь, когда ты вернешься.

– Правда?

– Может, если ты уедешь на какое-то время, она тоже осознает, что ты ей нравишься.

– Как-то не очень ободряет.

– Никогда ничего не знаешь наверняка. Иногда люди уезжают, а потом приезжают… и замечают в тебе что-то новое.

Вскоре Фиона отправляется домой, крепко обняв меня на прощанье.

– Теперь нужно рассказать об этом маме, – говорит она, закатывая глаза. – По-моему, сделать это будет нетрудно. Особенно сейчас, когда она поняла, что я могу учиться дистанционно, правда?

– Никогда не знаешь наверняка, – повторяю я.

Похоже, теперь это моя коронная фраза. И она действительно подходит ко всему. Я и вправду ни в чем не уверена.

13

КОГДА Я РАССКАЗЫВАЮ НАШЕЙ ГРУППЕ О КОРИДОРЕ, все смотрят на меня так, будто я чего-то недоговариваю. Как будто не хватает средней главы, связывающей вечеринку Холли с Ложей.

– Я вот чего не понимаю, – озадаченно говорит Ро. – Почему ты вообще оказалась в школе Святой Бернадетты?

– В каком смысле?

Мы снова собрались на кухне Нуалы, полной аппетитных запахов.

– Итак, – медленно продолжает Ро. – Вы пошли на вечеринку…

– Да.

– И там произошло нечто вроде… драки.

Я немного морщусь.

– Бекки Фогарти вела себя ужасно по отношению к Лили.

Честно говоря, я до сих пор не могу объяснить, что на меня нашло. Защищать Лили – одно дело, а нападать на Холли с кулаками – другое. Мне раньше казалось, что я вообще не способна на такое. Размахивать руками без всяких раздумий, автоматически. Нет чтобы обдуманно планировать ответный удар, как, по уверениям многих, полагается поступать женщинам.

Ро поворачивается к Лили.

– Ну, да, так и было, – спокойно говорит та. – Мэйв вдруг взбесилась и набросилась на нее.

Непохоже, что вчерашнее происшествие как-то особенно травмировало ее.

– Почему ты на нее набросилась?

– Она немного выпила, – вмешивается Фиона, пытаясь загладить нашу вчерашнюю ссору тем, чтобы защищать меня сегодня.

– Но ты же не дерешься, когда выпьешь, – продолжает Ро, все еще немного в смущении. – Ты скорее становишься сонной. И глуповатой.

– Да что ты так зацикливаешься на этом?

– Просто это не похоже на тебя.

Ро опять ненадолго замолкает.

– Итак, посреди ночи ты решила пойти в школу. Почему? Мы вроде не договаривались о встрече.

В комнате повисает напряжение. Такое ощущение, что речь идет только о нас с Ро, а не о группе в целом. Манон с Нуалой неловко переглядываются, как будто это дело и вправду их не касается.

– Самое главное – это то, что теперь у нас есть путь в Ложу, – напоминает Аарон. – В школе открылся… не знаю, какой-то портал. Мы с Мэйв там были. Мы поговорили с той девочкой. Мы знаем, как они живут.

– И Дори дала ей карты Таро, – добавляю я беспокойно. – Наверное, она ищет нового сенситива. Чтобы заменить меня, когда она меня убьет.

– Но зачем ей вообще сенситив? – спрашивает Фиона. – Она же все равно не сможет осушить Колодец после ритуала. Что она замыслила? Какова ее игра?

– Сенситивы встречаются редко, – размышляет Манон. – Практически по одному на поколение. Иногда меньше. И их способности не ограничиваются похищением силы Колодца. Молодой человек с магическим даром, но еще не знающий об этом, – все равно что необработанный алмаз.

Она на мгновение задумывается.

– А алмазы формируются под давлением. Это объясняет голодание и прочие манипуляции.

– А та девочка из вашей школы, Лорна. Что вы про нее знаете? – спрашивает Нуала.

Мы с Лили и Фионой переглядываемся, и каждая ждет, когда другая скажет что-то более или менее внятное. Я представляю себе Лорну, ее округлые черты лица и темные тонкие брови. Она не глупа – она и не может быть глупой, раз посещает занятия для самых успевающих, но всякий раз у меня перед мысленным взором всплывает ее отрешенный, как у коровы, взгляд.

– Фи, у тебя же больше всего было общих уроков с ней, – подталкиваю я Фиону локтем.

– Я думаю, – хмурится она. – Ну, не знаю. Пожалуй, тихая. Не то чтобы слишком застенчивая или что-то вроде того, но просто держится сама по себе.

– С кем она дружит?

И снова мы молчим.

– Я не знаю, – наконец отвечает Фиона.

Я догадываюсь, что Лорна занимала такое же социальное место, что и я в прошлом году: за пределами всех компаний, просто посещая занятия и мало чем интересуясь, помимо них. Интересно, почему мне никогда не приходило в голову подружиться с ней? Наверное, потому что она казалась мне немного скучной.

Манон, кажется, уже погрузилась в раздумья, формулируя некую теорию.

– Как по-вашему, может ли что-то в ее поведении свидетельствовать о том, что она сенситив?

– Не думаю, – отвечаю я. – Но и по мне это было вряд ли заметно.

– Что толку сидеть и рассуждать впустую? – спрашивает Лили. – Нельзя же просто так нафантазировать что-то.

– Да, получается, мы просто фантазируем.

– Вы правы, – уверенно заявляет Манон, поднимаясь. – Поедем в школу. Нужно узнать, что это за штука такая – Коридор.

Мы рассаживаемся по двум машинам. Я сажусь на пассажирское кресло рядом с Ро, за нами садятся Лили с Фионой. Начинается сильный дождь, и капли барабанят по окну.

Ро странно молчит, слишком усердно, на мой взгляд, сосредоточившись на дороге. Остальные болтают, выдвигая свои теории по поводу того, может ли Лорна МакКеон оказаться сенситивом. Ро никак не участвует в дискуссии.

– Ну что, Ро, как там сингл? – пытаюсь я вовлечь их в разговор.

– Мы попали в плейлист, – отвечает Ро после небольшой паузы. – «Альтернативный Эйре», так он называется на «Спотифай». У него вроде бы четверть миллиона подписчиков. И они поставили на обложку нашу картинку. Так что какое-никакое достижение.

– Так это же здорово! – восклицаю я.

– Ну да, неплохо. Ну, то есть в девяностые мы бы говорили, ну, там, про радио и сиди-синглы. А сейчас одни цифровые стримы и пенни за тысячу прослушиваний. Трудно как-то особенно восхищаться.

Наступает пауза, пока мы все думаем, какие можно высказать слова утешения по этому поводу. Фиона неловко поглядывает на меня. Я не спрашивала ее, сколько ей заплатят за съемки в сериале, но теперь догадываюсь, что в денежном выражении, скорее всего, ничего.

– Мне тоже не нравится все, что не из девяностых, – простодушно говорит Лили, и Ро не может сдержаться от усмешки.

– Извините. Просто столько всего навалилось. Колледж, группа, да еще этот тур в апреле. Мы так много потратили сил и средств на этот сингл, и мне просто хочется, чтобы это того стоило.

Мы останавливаемся позади припарковавшейся машины Нуалы. Освещая дорогу телефонами, мы входим внутрь бывшего школьного здания. Фиона берет за руку меня, а я сжимаю руку Лили. Обычно я бываю здесь посреди ночи, но вечером тут совсем другое ощущение. С улицы до сих пор доносится шум, да и тьма еще не совсем успела опуститься. Холодные полосы теней на полу чередуются с освещенными фрагментами, заполненными разным мусором и обертками от батончиков «Марс». Сейчас кажется, что это просто разрушенное здание без всякого волшебства и тайны. Никакой магии. Просто сгоревший дом. Мы входим в старый кабинет, и я замечаю, что кое-кого не хватает.

– Манон, а где Нуала? – спрашиваю я.

– Она… отошла на минутку.

– Все в порядке, – откликается Нуала из коридора. – Я просто хотела…

Манон беспокойно смотрит на дверь.

– Это здесь ей рассказали про мою тетку, Хэвен.

Входит Нуала, глаза ее поблескивают. Манон обнимает мать за плечи.

– Все в порядке, Манон, все хорошо. Просто я как-то пообещала, что ноги моей здесь больше не будет.

– Ну, это уже не совсем прежнее место, – сочувственно говорит Лили. – Ты победила, Нуала. Прошлое умерло, а ты жива.

Как это похоже на Лили! Бывает, выскажет нечто в таком духе, и я сразу вспоминаю, почему в шесть лет выбрала ее своей лучшей подругой.

И вот мы принимаемся ждать. Мы заглядываем в 2А, поднимаемся и спускаемся по каждой более или менее сохранившейся лестнице, исследуем заброшенные классы. Чтобы скоротать время, мы гадаем на Таро.

Ро нервно шагает из стороны в сторону. Дотрагивается до стен, и откуда-то из глубины здания доносится слабое бульканье труб с остатками воды. Лили прикасается к лампе на столе сестры Ассумпты, и лампа слегка мерцает. Проходит час. Аарон, тихо и усердно читавший до этого про себя Книгу Иова, поднимает голову.

– Ты слышишь, Мэйв? – спрашивает он.

Сейчас только девять вечера, но уже снова слышится далекое рыдание. В тот вечер оно походило скорее на мрачный и печальный плач. Сегодня же оно больше походит на крик. Истеричный крик от страха, как будто глазам плачущего предстало нечто ужасное.

И конечно же, никто, кроме нас с Аароном, его не слышит. Крики будто заставляют вибрировать кости внутри меня. Я сжимаю уши руками.

– Господи боже мой, разве никто это не слышит?

Остальные только удивленно переглядываются.

– Ну ладно, Чэмберс. Пора нам идти, – торжественно заявляет Аарон, отряхивая руки от пыли. – Проследуем за плачем навстречу неминуемой гибели.

Ро тоже встает.

– Что? Нет, мы же все собирались пойти.

Мы все поднимаемся, следуя за ужасным звуком. Лили держит руки в карманах, чтобы случайно не выпустить искру и не поджечь и без того полуразрушенное здание.

Крики постепенно становятся громче и приобретают некоторую ритмичность. Высокий вопль, за которым следует протяжный волнистый вой.

– На что это похоже? – шепчет Лили.

– На банши, – говорю я, сильнее прижимая пальцы к ушам. – На все, что ассоциируется с банши.

Сзади меня раздается треск древесины, которой наконец-то надоело сопротивляться.

– Merde![4]

Нога Манон пролетает сквозь ступеньку, а сама она падает лицом вниз и хватается за куртку Фионы. Фиона тоже падает, в воздухе поднимается кремовое облако пыли.

– О боже! – кричу я, на мгновение затмевая стоны банши. – Вы в порядке?

Пыль скрывает почти все; видны только ноги и деревянные обломки.

– Putain d’escalier de merde![5]

– Манон подвернула ногу, – кричит Фиона.

Нуала и Лили подхватывают Манон под плечи с двух сторон и поднимают ее.

– Лодыжка, – постанывает Манон. – Вот дерьмо.

– Сейчас исправлю, – говорит Фиона. – Только отнесем тебя на диван внизу.

– И еще там могут быть занозы, – беспокойно говорит Нуала. – Нужно будет вытащить занозы. Ты сможешь, Фиона?

– Постараюсь.

Завывание в моих ушах усиливается. Похоже, Аарон тоже это замечает. Я едва слышу голоса остальных, столпившихся над Манон. Барабанные перепонки едва не лопаются от такого пронзительного звука, что мне кажется, он навечно останется звенеть у меня в мозгу.

– Нет. Я этого не вынесу, – жалуется Аарон, сжимая обеими руками голову.

Фиона, Нуала и Манон уже спустились. Стоны Манон как будто сливаются с призрачным воем. Лили и Ро все еще с нами.

– Держитесь вместе, – предупреждает нас Нуала с нижней лестничной площадки. – Не расходитесь.

Мы вчетвером сгрудились у двери в класс 2А. Я прикасаюсь пальцами к дверной ручке.

– Итак, – говорю я. – Вы готовы идти в Ложу?

Только вот по ту сторону двери вновь оказываемся лишь мы с Аароном.

14

ДВЕРЬ В КОНЦЕ КОРИДОРА С КАРТИНАМИ открывается не в другой коридор, а в небольшую комнату. Темную, богато украшенную и тихую. Но странную.

Висящие на стенах картины, например, не совсем сочетаются друг с другом. Пейзаж, картина маслом с утками, большое современное полотно. Как будто их купили, просто ориентируясь на цветовую гамму – в данном случае сочетание серого, зеленого и шоколадно-коричневого. На столе лежит маленький блокнотик для заметок – такой держат рядом с телефоном – и стоит бутылка воды с застегивающейся крышкой.

Комната обставлена со вкусом, но атмосфера здесь вовсе не приятная.

И тут я вижу стоящую возле шкафа женщину. Сначала она нас не замечает. Голова ее наклонена; она рассматривает какую-то картотеку, перебирая карточки бегающими пальцами с ногтями персикового цвета. Она слишком погружена в свой собственный мир, чтобы заметить нас. Должно быть, она привыкла к подросткам, мнущимся в дверях в ожидании очередного приказа.

Но затем она поднимает глаза. Широко расставленные, бледно-голубые глаза, острые, как у хаски. На мгновение на ее лице отражается удивление, но вовсе не потрясение. Как будто она только что осознала, что на вечеринку в саду придет больше людей, чем ожидалось, и придется мыть дополнительные стаканы.

– Добро пожаловать в Ложу, Мэйв. И Аарон, – мягко произносит она. – Или, точнее, с возвращением – наверное, так следует сказать. Так вы заходите?

Все мы прекрасно знаем правила магии. Мы застряли в странной космической войне дипломатии: она не может причинить нам вред, иначе потеряет преимущество перед Домохозяйкой. И мы будем в расчете за Хэзер, а она не хочет равного счета. Она хочет, чтобы мы были у нее в долгу. Ей нужны рычаги давления.

Так что в каком-то смысле мы мало чем рискуем, заходя в Ложу. Нас тут не убьют. Но кроме убийства существуют и другие угрозы. И Дори это понимает.

Я смотрю на Аарона. В конце концов, он знает ее лучше. Он едва заметно кивает мне. Мы входим внутрь.

Дверь за нами не закрывается и не захлопывается. Барьеры не опускаются. Никакой магический паралич нас не поражает. Дори просто указывает на два кожаных кресла, а сама садится за большой письменный стол.

– Итак, два сенситива, – говорит она, опускаясь в кресло. – Маленькие волшебные лозы.

– Чем ты здесь занимаешься, Дори? – спрашивает Аарон. – Что тут происходит?

Дори слегка поворачивается и смотрит в окно. За стеклом темно, видны только слабые очертания деревьев.

– Лучше бы тебе научиться выражаться конкретнее.

Трудно понять, прикидывается ли она дурочкой или искренне смущена. Мне надоедает молчать, и слово беру я.

– Исчезают дети, – уточняю я. – И теперь, по всей видимости, вы охотитесь за девочками из школы Святой Бернадетты, не так ли? Но какой вам толк от голодающих подростков?

Она окидывает меня глубоко уязвленным взглядом, как будто ее в очередной раз не поняли люди, к которым она постаралась проявить уважение.

– Не ожидала, что кому-то в голову придет мысль о том, будто я стану морить кого-то голодом. У нас тут достаточно продуктов. Пожалуйста, можете сами зайти в кладовую, угощайтесь.

– Тогда почему постояльцы тут недоедают?

– Они сами решили воздерживаться от пищи. Это называется «поститься». Ты ведь слышала о Великом посте, Мэйв, не так ли? Тем более что ты родилась и ходила в школу в Ирландии.

Великий пост в моей памяти – мрачный холодный период между Пепельной средой и Пасхой. Мы все притворялись, что отказываемся от шоколада, и предпринимали довольно хилые попытки собирать деньги для бедных.

– Но сейчас не Великий пост, – осторожно говорю я. – Вы просто хотите подчинить людей себе. Сделать их зависимыми от вашего одобрения.

– Обычное заблуждение, – на мой взгляд, слишком поспешно отвечает она. – Мы не охотимся за слабыми и хилыми. Мы выбираем понятливых людей, способных к обучению.

Меня охватывает легкая паника – в основном потому, что слово «хилые» только что пришло мне в голову, когда я думала о Великом посте, а теперь оно прозвучало из ее уст. Это слово настолько редкое, что мне кажется, будто она читает мои мысли, подыскивая удобный момент, чтобы завлечь меня в ловушку.

– Пойми, Мэйв, на то, чтобы привлечь человека в ряды «Детей Бригитты», уходят время и ресурсы. Если через полгода он просто «сломается», это все равно что выбросить деньги на ветер.

Она поворачивается к Аарону и едва заметно морщит нос.

– Кстати, говоря о выбрасывании денег на ветер…

Аарон напрягается.

– Я был в твоем распоряжении три года, Дори. Ты получила слугу и Колодец. Думаю, ты неплохо устроилась.

Он произносит это, едва открывая рот, как если бы показывать язык было опасно. Дори улыбается, обнажая розовые десны.

– Это ты, на мой взгляд, неплохо устроился, Аарон. Прекрасный дом, невообразимая сила, небольшая толпа последователей. У тебя была цель в жизни. Я многое бы дала, чтобы покопаться в твоем мозгу и понять, как ты себе все это представляешь.

Ее ухмылка подобна тигриной. Она продолжает говорить, словно тыкает в собеседника палкой с разных сторон.

– Грешники, ведьмы, шлюхи. Интересно, воображаешь ли ты себя неким подобием Христа? Пытаешься спасти их, не осуждая, любя их всех? Надеешься, что любовь станет вашим спасением? Или просто смирился с тем, что все вы попадете в ад, с пламенем и прочими атрибутами?

Грешники. Ведьмы. Шлюхи. Так эта женщина воспринимает нас?

И что, Дори только что назвала меня «шлюхой»?

– Ты даже не веришь ни во что из этого, Дори, так что я не понимаю, чего ты добиваешься, – шипит в ответ Аарон.

– Да, но ты ведь веришь, дорогой, не так ли?

Она положила руки на стол, переплетя пальцы, и не отрывает глаз от Аарона. Следит за каждым его движением, будто гончая за диким животным.

– На этот счет, кстати, проводили исследования. Если человек во что-то верит, его легче заставить поверить во что-то новое.

Внезапно Айседора Мэнфорд начинает медленно поднимать руку, как будто потягивается, готовясь зевнуть. Вращая запястьем, она разводит пальцы; тонкий бриллиантовый браслет едва позвякивает.

– Ну, знаешь, чтобы приладить какую-нибудь новую деталь к уже существующим убеждениям. Бог ненавидит ведьм; наверняка он должен ненавидеть и шлюх. Но полностью переписать убеждение трудно, поэтому, естественно, меня очень интересует твое затруднительное положение, Аарон. С точки зрения психологии.

Говоря это, она продолжает двигать запястьем по кругу, будто дирижирует симфоническим оркестром. И даже улыбается от восторга, отчего я смущаюсь и не понимаю, как на это реагировать, пока не замечаю, что сидящий рядом со мной Аарон повторяет ее движения. Его руку как будто тащит вверх некая сила совершенно без его согласия. Он пытается сопротивляться, сжав зубы. Я понимаю, в чем заключается сила Дори: она – Кукловод.

Но на меня она не действует. Мои руки по-прежнему покоятся у меня на коленях.

Теперь ясно. Дори может управлять людьми, но только теми, кто попался на ее крючки. И такие крючки до сих пор находятся внутри Аарона. Магические, психологические, эмоциональные. Она до сих пор внутри его.

– Ты один из тех, кому на удивление удачно подходит его имя, – говорит она, не отвлекаясь от Аарона.

Тот молча пытается вернуть себе власть над своей рукой, но она не поддается и продолжает тянуться вверх, словно привязанная к потолку невидимой веревкой.

– Аарон – так звали красноречивого брата Моисея, не так ли? Того, кто мог представить что угодно и кого угодно образцом благочестия. Этакий первый библейский политтехнолог или пиарщик.

Затем она поворачивается ко мне.

– А ты, полагаю, до сих пор развешиваешь уши со своей маленькой бандой. И какова же сегодняшняя версия? То, что его охмурила злая тетка Дори?

Мои пальцы непроизвольно подергиваются – то ли от нервов, то ли оттого, что она понемногу набрасывает на меня свою сеть.

– Травмировала? – услужливо предполагает она. – И он проснулся в автобусе с бедным несчастным Мэтью – все та же старая песня?

Аарон скрипит челюстью, но молчит. Я даже не уверена, способен ли он сейчас что-то говорить.

– Он заставил вас всех пожалеть его?

Она широко улыбается, как будто это предположение очень ее забавляет.

– Мальчик, который решил выступить на национальном телевидении, чтобы сделать заявление… о чем там говорилось?

Она встает, а мы остаемся сидеть в креслах, как дети в кабинете директора, онемевшие от робости. Я слегка наклоняюсь вперед и вижу бумаги на столе. Какие-то анкеты, заполненные подростковым почерком. Мне удается прочесть несколько строк вверх ногами.

Когда вы чувствуете себя наиболее несчастным?

Когда вы ощущаете себя наиболее одиноким?

Размышляете ли вы о том, что ваша жизнь была бы другой, если бы вы были другим?

Но под белыми листами проглядывает что-то красное, синее и желтое. Основных цветов спектра. Я вглядываюсь внимательнее. Карты. Под анкетами – карты Таро.

Дори достает из картотеки папку, кладет ее на стол и открывает. Прочистив горло, она говорит:

– Итак, как ты там выражался, Аарон? А, вот оно. «Думаю, нам следует обеспокоиться тем, насколько в настоящее время сексуализированы подростки».

Она делает паузу, смотрит на меня и продолжает цитировать:

– Зачем двенадцатилетнему ребенку вообще думать о каких-то «гендерных вопросах»? Или о своей сексуальности? Неужели настолько наивно полагать, что было бы лучше предоставить им еще несколько лет беззаботного детства?

Дори откладывает папку и смотрит на меня.

– Я-то знаю, что согласна, дорогая, но согласна ли ты? Учитывая вашу… ну ты понимаешь. Романтическую историю?

Я вспоминаю записку, которая должна была вызвать разногласия между Ро и мной, между Аароном и Ро. Теперь я понимаю, что больше всего Дори пугает не Аарон и не моя сила, а наша общая сила. Сила нас всех шестерых. Возможно, Дори не напрямую убедила телевизионщиков заинтересоваться Фионой, но могла подтолкнуть их в этом направлении. Ей было нужно, чтобы кто-то заметил ее и забрал. Ей нужно разорвать наше единство, чтобы реализовать свой план.

План, который, должно быть, разрабатывался в спешке. Потому что по какой-то причине Домохозяйка не сработала.

То, что Дори пришлось прибегнуть к плану Б, свидетельствует о ее слабости. Этого внезапного осознания становится достаточно, чтобы разорвать невидимую нить, которой она обмотала мои пальцы.

– Не понимаю, как ты вообще чем-то управляешь, и почему изображаешь из себя авторитет, – говорю я жестко, уверенным тоном. – Ты даже не в силах вызвать Домохозяйку. Прошло уже несколько недель. Где она, а?

Рука Аарона наконец-то падает обратно ему на колени. Я разрушила чары Дори, хотя бы на время.

На столе лежит коробка с салфетками, и я беру ее.

– Она тут? – спрашиваю я, а Аарон даже усмехается.

Но улыбка Дори становится только шире.

– Должна поблагодарить тебя, Мэйв, – говорит она. – Честное слово. Знаешь, когда у Аарона и Хэзер не получилось с Колодцем, мне пришлось проводить больше времени здесь. В Ирландии, я имею в виду. Поначалу, конечно, я была вовсе не в восторге. Подумать только – месяцы в провинциальном захолустье, где фермеры до сих пор убивают друг друга лопатами?

Поначалу меня ее слова даже шокируют. Я уже слышала, как она пренебрежительно отзывается о разных людях, но чтобы о целой стране?

– Впрочем, деревенский воздух оказался полезным для меня. А история так и просто восхитительна. Я там много всего узнаю. Каждый день.

Внутри у меня все похолодело. Что ты узнаешь, Дори? Да еще и каждый день.

Я молча смотрю на нее.

– Правда в том, что это ты, Мэйв, заставила меня меняться и стремиться к чему-то новому.

Она делает паузу.

– Кстати, как ты себя чувствуешь? Ты вроде бы немного изменилась?

Теперь, обращаясь ко мне, она говорит совсем другим тоном, не тем, с каким говорила с Аароном. Мягким и почти нежным. Но слово «изменилась» едва ли не заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности. Значит, она тоже заметила во мне какую-то неуловимую перемену.

Откладывая в сторону анкеты, она открывает карты Таро. Такую же простую колоду Райдера-Уэйта-Смита, подобную той, что мы видели в комнате девочки-белки.

– Забавные, правда? – говорит она, протягивая мне две карты. – Двойка жезлов, Паж пентаклей. Как ты думаешь, что они значат, Мэйв?

Я автоматически вспоминаю их значения, но не произношу вслух. Перспективное планирование. Поиски знаний.

– Было бы здорово узнать, где сейчас Лорна, – отвечаю я, не обращая внимания на карты в ее руках. – Я знаю, что она покинула вашу дурацкую секту, но куда направилась?

– Не имею ни малейшего понятия, – теперь ее голос полон скуки.

Она взмахивает рукой, и дверь начинает двигаться; поначалу мне кажется, что за ней кто-то есть. Но нет, дверь движется сама по себе.

– Думаю, это означает, что вам пора уходить, – говорит Дори. – Как бы я ни мечтала оставить вас здесь и покопаться в ваших мозгах, но у меня назначена встреча.

Я встаю.

– Так в чем смысл, Дори? Зачем заманивать детей в ловушку?

– Сколько раз повторять, что мы никого не заманиваем и не загоняем в ловушку.

Я вспоминаю девочку-белку и ее странное, затравленное выражение лица.

– Ну, тогда вы вампиры. Высасываете их магию, их жизнь.

– В какой-то степени и любого работодателя можно назвать вампиром, правда? – говорит Дори, отмахиваясь. – Работаешь, работаешь весь день, а потом устаешь. Схема довольно проста, ведь так?

– Но в обмен за работу люди получают деньги, – внезапно подает голос Аарон, как будто к нему только что вернулся дар речи.

– Как и получают другие вещи. А теперь мне действительно пора идти. Удачи вам обоим.

Дверь позади нас открывается, мы оборачиваемся и вглядываемся в Коридор.

15

– ПОГОДИ МИНУТКУ, – ГОВОРИТ ААРОН, КОГДА МЫ снова оказываемся в Коридоре, и садится на одно из крошечных кресел с тонкими, как кости запястья, ручками.

Лицо его побледнело; от розовато-здорового оттенка, которое оно приобрело после того, как он несколько последних дней питался у Нуалы, не осталось и следа.

– Вот сволочь, – выпаливаю я, но это настолько нелепое преуменьшение, что он не в силах не рассмеяться.

Пусть это сухой и вымученный смех, но все равно смех. Воцаряется тишина, на фоне которой по-комариному тихо тикают заводные часы. Он поднимает голову и смотрит на меня.

– Ты ведь… не думаешь, что я просто манипулирую тобой или что-то в этом роде? Болтаю разную ерунду, лишь бы привлечь тебя на свою сторону.

Я как можно серьезнее задумываюсь над его словами.

– Не знаю. Если честно, у меня иногда бывают сомнения.

– Справедливо.

Он покручивает пальцы.

– Помнишь, я рассказывал о том, как меня, совсем маленького, считали чудо-ребенком и как у меня появилась паранойя? Я боялся, что все делаю не всерьез. Что лгу себе и всем остальным.

– Ну да, ты еще говорил: «Вдруг Бог знает, что я притворяюсь?»

– Точно. Что, если Бог знает, что я притворяюсь? – вздыхает он. – А теперь я думаю, вдруг я снова притворяюсь? Что, если мои мысли – не мои, а просто мысли группы, в которой я состою?

У меня в уме звучат слова Дори: «Я многое бы дала, чтобы покопаться в твоем мозгу и понять, как ты себе все это представляешь».

– Я недалеко от тебя ушла, Аар, – говорю я и запинаюсь, потому что никогда раньше инстинктивно не сокращала имя Аарона, как это бывало с Фи или Лил.

Он тоже удивляется, но ничего не произносит.

– Я недалеко ушла от тебя. Иногда я тоже думаю, что ты полон дерьма. Иногда думаю, что мы все сумасшедшие, раз общаемся с тобой после всего, что ты нам сделал. Особенно Ро.

Я ненадолго останавливаюсь, потому что мне кажется, что мои слова вовсе не приободряют его. Потом неуклюже продолжаю:

– Но я также вспоминаю, что ты верил в то, что говорил, пусть это и были жестокие представления; тебе было выгодно верить, но ты отказался от выгод. Ну, то есть теперь у тебя нет ни жилья, ни телефона, ни денег. Тебя могут депортировать. Так что ты, наверное, все-таки серьезно настроен. Иначе зачем тебе было возвращаться к нам? Ведь ты сам ушел от «Детей», никто тебя не выгонял. Ты же ушел от них, правда?

Он напряженно кивает, плотно сжав губы.

– И еще я думаю… Меня тоже иногда посещают мрачные мысли. Например…

Я вдруг вспоминаю ту ночь, когда едва не выбросила телефон в окно, и трясу головой, чтобы прогнать воспоминания.

– Иногда мне кажется, что услышь люди мой мысленный монолог, они бы возненавидели меня. Но ведь, в конце концов, неважно, что ты думаешь. Главное, что ты делаешь.

Аарон медленно кивает, не сводя с меня глаз и вцепившись руками в ручки кресла. Кажется, он постепенно приходит в себя.

– Да, это и правда пугает, – говорит он наконец. – Насколько пугающе сильной ты стала бы среди «Детей».

– Не то слово, – вздыхаю я. – Ну ладно, пойдем. Надо выбираться отсюда.

Снаружи нас поджидают пятеро. Фиона сидит на ступеньке, разминая лодыжку Манон. Не успеваем мы выйти из Коридора, как нас забрасывают вопросами:

– Вы куда пропали?

– Вы просто исчезли?

– Вы как будто испарились.

– Вы снова были в Ложе? А вы видели там ту девочку?

– Все в порядке? На вас никто не нападал? Никто вас не преследовал?

– Все в порядке, – отвечаю я. – Мы… поговорили с Дори. С нами все хорошо.

Мне немного неудобно оттого, что они так волновались за нас, а мы не слишком торопились возвращаться. Впрочем, мы были напуганы. Особенно Аарон. Я вспоминаю известное предупреждение о том, что сначала нужно самому надевать кислородную маску и только потом помогать другим. Мне была очень нужна эта пятиминутная пауза, прежде чем возвращаться к группе.

– Мэйв, ты должна слово в слово передать мне все, о чем говорила Дори, – строго обращается ко мне Нуала.

– Дори говорила то же, что и всегда, – морщится Аарон. – Разные расплывчатые фразы о том, что она поступает правильно. Послушать ее, так никто там не голодает. Типа… это такой пост… духовное упражнение.

– Мне кажется, ее главная цель – это разъединить и поссорить нас друг с другом. Она знает, что мы сильны вместе. Она пыталась настроить меня против Аарона даже там, в своем кабинете. И ей уже удалось однажды поссорить Ро и Аарона.

– А что насчет Домохозяйки? – спрашивает Манон. – Она говорила что-нибудь о том, почему ее колдовство не работает?

– Нет, – отвечаю я. – Но у нее были карты Таро. И еще она говорила, что… не знаю, учится чему-то.

– Какие конкретно она показала карты?

– Двойка Жезлов и Паж Пентаклей. Скучноватые.

Я снова задумываюсь.

– Снова расклад на две карты. Чаще всего раскладывают три, правда, Фи?

– Ну да, как правило, – пожимает плечами Фиона. – А что еще ты видела? Что можно было бы передать Паоло?

Я вдруг замечаю сидящего на перилах Паоло, который, склонив голову, слушает нас. Или, по крайней мере, делает вид, что слушает.

– Нет. Мы были только в ее кабинете. И видели только то, что там было внутри.

– Я видел кое-что еще, – вдруг говорит Аарон. – Я выглянул в окно. За окном были деревья. Весьма характерные.

Я тоже смутно вспоминаю, что за окном вроде бы были деревья, но не помню никаких подробностей.

– Продолжай, – кивает Нуала.

– Они были странные, без листьев, конечно, но как будто распускали в сторону нечто, вроде когтей.

Лили достает из своей сумки блокнот, и Аарон рисует небольшое деревце с загнутыми вправо ветками, от которых исходят небольшие побеги, действительно похожие на когти.

– Боярышник, – говорит Нуала. – Он выносливый и может расти где угодно. Но так его ветви загибаются в сторону в тех местах, где постоянно дует сильный ветер.

Она замолкает, размышляя, а потом делает вывод:

– Значит, это, скорее всего, прибрежная зона.

– Прибрежная? – спрашивает Ро.

Город Килбег находится как минимум в сорока минутах езды от побережья, а в целом береговая линия графства протяженная и очень неровная.

На плечах Ро поблескивают капли дождя.

– Ты выходил наружу? – спрашиваю я.

– Да, хотел немного проветриться, отвлечься от мыслей. Погулял, убеждая себя в том, что ты вернешься в целости и невредимости.

Я протягиваю руку и провожу ею по его волнистым влажным волосам.

– А там не было дождя, – вдруг вспоминаю я. – В Ложе. По крайней мере его не было заметно за окном.

– Иногда на побережье не бывает дождя. Там свой микроклимат, – говорит Нуала и поворачивается к Фионе. – Если Паоло вылетит сегодня ночью, он сможет найти участок побережья с сухой почвой? И с таким изогнутым боярышником, как нарисовал Аарон?

Фиона подзывает сороку, и Паоло перелетает к ней на плечо. Она гладит его перья большим пальцем и что-то бормочет с отвлеченным взглядом. Затем подходит к окну, поднимает Паоло, и тот вылетает наружу. Мы все глядим ему вслед, пока он не исчезает в темноте. У каждого из нас свой дар, но каждый из нас немного завидует дару Фионы.

Мы слишком на взводе, чтобы расходиться по домам, да и вспоминаем о Рождестве, поэтому по дороге останавливаемся, чтобы купить рыбу с картошкой в бумажных пакетах с жирными пятнами. С этими припасами мы едем обратно к Нуале.

Перед входом что-то преграждает нам дорогу. Что-то бугристое и трудноразличимое в темноте. На мгновение я с ужасом представляю, что это труп. Но чей? Лорны МакКеон? Девочки-белки? Я быстро пересчитываю нас. Мы здесь все, значит, никого из нас. Может, наших родственников? Только бы не Джо и не мои родители. И не Туту.

Подойдя ближе, я вижу, что это отдельные свертки. Первой проскальзывает мысль о расчлененном трупе. Но потом я догадываюсь, что это подарки. Рождественские подарки, завернутые в бумагу, целлофановые упаковки с едой и коробка, похожая на ту, в которой перевозят бутылки с вином. Не успеваю я сказать, что это может быть ловушка, раздается стон Нуалы.

– Манон, ради всего святого!

– Что? – отзывается Манон. – При чем тут я?

– Ты знаешь.

Все остальные ощущают себя неловко, понимая, что невольно становятся свидетелями семейной разборки. Бумажные пакеты с жареной картошкой жгут нам руки, лица немеют от холода.

– Так нам заходить в дом, или… – спрашивает Лили.

– Там сыр! – говорит Фиона. – Французский сыр. Не оставлять же его здесь, Нуала. Его могут растащить лисы.

– Мэнни! – резко говорит Нуала. – Ты сообщила ему, где я живу?

– Ну да. Естественно, – отвечает Манон, нисколько не раскаиваясь. – Он же мой отец, и он хотел прислать подарки на Рождество. Это будет мое первое Рождество без него, а ему одиноко.

– Одиноко! – восклицает Нуала с нехарактерной для нее едкостью. – Одиноко! Я в этом доме шестнадцать раз встречала Рождество совершенно одна, Мэнни. И не по своей воле.

– По своей, – огрызается Манон. – Очень даже по своей.

– У меня есть ключ, – шепчет Аарон.

И мы все осторожно обходим мать с дочерью, держась от пакетов с подарками подальше, словно это мины.

16

– ПРИ ВСЕМ УВАЖЕНИИ, НО ЧТО, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ЭТО было, – говорит Ро, как только мы все оказываемся на кухне.

– Лучше не спрашивай, – вздыхает Аарон. – Они то и дело препираются. В прошлый раз, когда я жил здесь, было так же.

– Так в чем дело? Ты знаешь? – спрашиваю я.

– Я стараюсь не лезть не в свои дела, но, у них вроде как время от времени всплывает тема отца Манон, и они накидываются друг на друга. Судя по тому, что я понял, Нуала говорит, что совершенно не виновата в том, что развелась с отцом Манон, и той пришлось расти отдельно от нее. А у Манон немного другой взгляд на это.

Каждый пытается сложить в своей голове общую картину из того, чему был свидетелем. Но картина эта неполная, и в ней не хватает многих важных деталей.

– Нуала никогда бы по своей воле не оставила своего ребенка, – защищает ее Лили. – Наверное, Манон ошибается.

– Развод – это всегда тяжелое испытание, – говорит Фиона. – У моей мамы тоже был первый муж. У них родился мой брат, и каждый из них принимает участие в его жизни, хотя между собой они не общаются. Как-то так.

Фиона не особенно близка со своим братом, который к тому же живет в Бостоне, так что мне кажется, она упомянула его, только чтобы встать на защиту Манон.

В кухню входят Манон и Нуала – все еще напряженные и не желающие говорить на эту тему.

– Ну что, как насчет небольшой рождественской вечеринки в понедельник? – нарочито торжественным тоном предлагает Нуала. – У меня как раз внезапно появилось много угощений.

Манон заносит с крыльца корзины и пакеты, повернувшись к матери спиной.

– Она так говорит, чтобы побыстрее с ними разделаться, – бормочет она, а Фиона бросается ей на помощь.

– Молодец, Мэнни, умеешь поддержать настроение, – сухо говорит Нуала.

Ро остается на кухне, чтобы ответить на телефонный звонок, а мы с Манон, Фионой и Лили распаковываем корзины и пакеты в гостиной – довольно заброшенной и редко используемой комнате, в которой сейчас ночует Аарон. Рядом с диваном лежат его рюкзак и свернутый спальный мешок.

Вскоре по всему полу разбрасывается упаковочная солома и встают кажущиеся бесконечными ряды банок, жестянок и бутылок. Тут и вяленое мясо, и мягкие сыры, и большая банка «кассуле». Помидоры черри выглядят так, будто их полировали крошечные эльфы. Шоколадные конфеты. Пучки сушеной лаванды.

– А твой отец… довольно щедрый, – говорю я, стараясь не задеть Нуалу каким-нибудь слишком положительным отзывом о загадочном Рене.

– Ну да, сейчас же Рождество, а он богат, – как ни в чем не бывало отвечает Манон, тщательно разворачивая свертки и раскладывая продукты, будто мысленно внося их в домашнюю опись.

– Подумать только, и это все ради того, чтобы когда он позвонит и спросит, понравилась ли Фин еда, мне пришлось ответить: «Она ничего не ела», – вздыхает Манон. – Ведет себя так по-детски.

– Я собираюсь кое-куда прокатиться, – категорично заявляет Нуала. – Аарон, можно попросить у тебя сигареты?

Аарон, не говоря ни слова, бросает ей свою пачку, и Нуала ловит ее.

– Спасибо, – отвечает она. – И еще, может, ты сходишь проверить кур, а то я по дороге видела парочку голодных лис. Не хотелось бы потерять очередной выводок.

– Ну ладно, – говорит Аарон, натягивая женские резиновые сапоги и выходя из комнаты. – А я-то думал, что навсегда отделался от фермерской жизни.

Нуала молча выходит на улицу и направляется к своей машине. Мы наблюдаем из окна за тем, как она садится на переднее пассажирское сиденье и курит, явно не собираясь никуда ехать.

– Ладно, пойдем, – говорит Манон. – Поможешь мне разобраться с подарками. Не обращай на нее внимания. Пробуй все, что хочешь, это все самое лучшее. И самое вкусное. Смотри, вот консервы из Сере, где я родилась.

Мне вдруг кажется, что Манон сейчас специально старается вести себя так, как будто она наша лучшая подруга. Или, по крайней мере, такая же, как Нуала. Впервые за все время она делится с нами своими воспоминаниями. Увлеченно рассказывает о городе, где родилась, о Пиренейских горах, о том, как они с родителями ездили гулять в Испанию, когда еще жили на холмах.

– Я даже немного говорила по-каталонски, – чуть смущенно добавляет Манон. – До сих пор помню кое-какие слова и фразы, хотя тогда мне было всего пять лет.

– А когда Ну… – спрашиваю было я, а потом задумываюсь, действительно ли мы настолько сблизились с Манон, чтобы задавать вопрос о том, когда ушла ее мать.

Я замолкаю, но Манон продолжает смотреть на меня.

– Он говорил с тобой? О твоей силе? – спрашивает меня Манон.

– Кто? Аарон? – спрашиваю я, и тут же вспоминаю, что это единственный «он», оставшийся в нашей компании.

Она кивает, не сводя с меня глаз.

– Не совсем. А что?

Манон скрещивает ноги и рассеянно смотрит на каминную полку. Она походит на маленького божка.

– Иногда мне кажется, как будто он мой приемный брат или что-то в этом роде, – говорит она. – Как будто я должна научить его тому, чему он не научился в своей первой семье.

– В каком смысле?

– Наверное, это личное, – трясет головой Манон. – На вот, понюхай.

Она протягивает мне пучок сушеной лаванды, с гораздо более богатым и чистым запахом, чем я помню. Совсем не напоминает старушек. Больше похоже на мяту.

Мы сидим на полу, пробуем и пробуем различные угощения. Все они очень вкусные. В какой-то момент я понимаю, что Ро долго нет, и отправляюсь на кухню.

– Привет, – говорю я.

Ро набирает текстовое сообщение, прислонившись к шкафу.

– Ну, как ты тут?

– Да так. Просто, понимаешь, дела группы.

– Что за дела группы?

– Ну, э-ммм… – Ро на мгновение выглядывает в окно кухни, явно борясь с какими-то противоречивыми эмоциями. – Помнишь, ранее, в машине, мы говорили.

– Ага.

– Про группу и плейлист.

– Точно.

– Оказалось, что дело еще серьезнее.

– Да?

– Мы, как ты знаешь, должны были начать тур с Хонор в апреле. Но сейчас с нами связались кое-какие люди. Говорят, что имеет смысл дать еще несколько сольных концертов до начала тура. В роли хедлайнеров, имеется в виду. Типа мини-тура.

– Ого, – говорю я, тоже прислоняясь к шкафу. – Это здорово.

– Тур начнется в январе и, возможно, продлится до конца февраля. С заездом в Англию и все такое.

Я моргаю.

– Значит, март ты проведешь дома, – подвожу я итог. – А в апреле снова отправишься в тур.

Ро кивает.

– Да, но в марте мы собирались записывать альбом.

– Точно.

Снова наступает молчание. Я вспоминаю о вежливости.

– Ну тогда… поздравляю.

Но никто из нас не испытывает особого энтузиазма. Ро будет находиться вдали от Килбега как минимум четыре месяца. Я пытаюсь разглядеть хотя бы какое-то выражение в подведенных черным глазах.

– Ну да. Наверное, нас можно поздравить.

Снова напряженное молчание.

– Слушай, давай, скажем, так, – наконец говорю я как можно более уверенным тоном. – Несколько месяцев мы будем реже видеться, что, учитывая подготовку к экзаменам, может, даже и хорошо. Так у меня будет больше возможностей сосредоточиться на занятиях, понимаешь?

Я отказываюсь подчиняться своей неуверенной части, которая постоянно боится, что ее бросят. Я вспоминаю, как на вечеринке Фиона волновалась по поводу предстоящего отъезда из Килбега и спрашивала себя, не рано ли для этого. В конце концов, Фионе и Ро сейчас труднее, чем мне. Не должна же я за них решать все эти вопросы.

Ро кивает, как будто тоже хочет показаться уверенным.

– Но… Дори, «Дети».

Я качаю головой.

– Послушай, если я что-то и узнала о «Детях», так это то, что их больше, чем нас. Они всегда что-нибудь придумают, что бы мы ни решили. И, насколько я поняла из сегодняшнего ужасного разговора, мы не их главный приоритет. Пока что у них есть дела поважнее. Можно и на этом сказать спасибо.

Мне хочется добавить: «Сейчас их главная цель – заставлять людей голодать и эмоционально истязать себя», но не хочется, чтобы Ро ощущал себя виноватым за то, что будет какое-то время отсутствовать. Поэтому вместо этого я говорю:

– У каждого из нас есть и своя жизнь, Ро. Как, например, и у Фионы. Вы и так изначально планировали уехать из Килбега. Изменить свой жизненный план – это все равно… все равно, что в каком-то смысле позволить им победить.

Ро слегка усмехается.

– Ты говоришь, как одна из тех, кто рассуждает: «Если не поедем отдыхать на праздники, то позволим террористам победить».

– Ну, может, они в чем-то правы, – говорю я и обнимаю Ро. – А новости и вправду потрясающие. Давай пока отметим Рождество с Новым годом, а о более долгосрочных планах задумаемся потом.

Ро наконец-то улыбается по-настоящему.

– Ты только посмотри на себя, мисс Эмоциональная Зрелость! А куда подевалась маленькая стервозная школьница?

– Я до сих пор тут!

Страх потерять друг друга настолько велик, что мы забываем обо всем и начинаем страстно целоваться прямо здесь, на кухне Нуалы, прижимаясь к холодильнику.

– О боже, – прерывает нас Фиона. – Найдите себе отдельную комнату.

– Не нужна им комната, – кричит Манон из гостиной. – Пускай идут на улицу. Животные.

Я смеюсь.

– Вообще-то мне пора идти, – говорю я, поглядывая на часы. – А то родители будут вне себя. Сегодня у нас семейный день – собрались все дети семьи.

– Я подброшу тебя, – говорит Ро. – Фи, Лил, мы скоро уезжаем.

Лили встает с кресла, поспешно доедая шоколадного Пер-Ноэля.

– М-мм, вкусно.

– Я, может, останусь еще ненадолго, – тихо говорит Фиона, краем глаза следя за реакцией Манон.

– Да, можешь остаться, – отвлеченно говорит Манон, собирая бумагу и картон для переработки. – А то моя мать снова распсихуется.

Вскоре мы уезжаем, оставляя Нуалу с Аароном курить в машине, а Фиону и Манон сидеть на полу в гостиной.

Надевая пальто, я усердно пытаюсь безмолвно подать Фионе сигнал – попросить, чтобы она прислала сообщение, если вдруг что-то случится.

Как обычно, Ро сначала высаживает Лили, а потом подъезжает к моему дому. Мы сидим в машине и смотрим в окна моего дома, как будто это театр.

– Ну ладно, я пойду. Мама и вправду рассердится, если я задержусь.

– Подожди секунду, – говорит Ро, притягивая меня к себе и укладывая под плечо. – Сегодня ты меня напугала. Просто взяла и растворилась в воздухе.

– Ну да, понимаю. Странное, наверное, было зрелище. Прости.

– Дело не только в этом. Просто… вы исчезли вместе.

– О.

– Наверное, я теперь понимаю, почему ты так странно ревновала меня к Фионе, к группе или к кому-то или чему-то еще. Тогда мне казалось, что ты просто еще недостаточно зрелая. Но видеть, как человек, которого ты любишь, поддерживает какие-то отношения с кем-то другим, как-то связан с ним, пусть даже платонически… Это трудно.

Пауза.

– В общем, я доверяю тебе, – неубедительно заканчивает Ро.

– Ну ладно, – медленно говорю я. – Хотя звучит так, как будто ты вообще мне не доверяешь.

Я вспоминаю тот момент в школе, когда я подумала, что Аарон может поцеловать меня. Свое волнение по этому поводу. Сначала меня захлестывает стыд, но потом я вспоминаю свои же слова: «Неважно, что ты думаешь. Главное, что ты делаешь». Я выпрямляюсь, решительно настроившись покончить с неловким напряжением.

И тут я ощущаю досаду. Почему все считают, что они вправе упрекать меня в чем-то? Если не Фиона, так Ро; если не родители, так учителя. Если не одноклассницы, обвиняющие меня в пропаже Лили, так сама Лили, обижающаяся на то, что я ее вернула. Но я просто человек. Человек, который ни о чем таком не просил – ни о магии, ни об ответственности за Колодец. Но при этом складывается такое впечатление, что я выполняю роль громоотвода для каждой мелкой жалобы, в то время как все остальные прекрасно устроились и неплохо уживаются друг с другом.

– Да, между вами действительно есть связь, вы оба сенситивы и ничего не можете с этим поделать, – продолжает Ро. – Просто, когда вы случайно оказались вместе в школе… И та записка…

– Так вот почему ты нервничаешь из-за отъезда, не так ли? – внезапно огрызаюсь я, уж слишком мне все это надоело. – Не из-за Дори, и не из-за того, что могут придумать «Дети». Ты просто думаешь, что я изменю тебе, если ты уедешь.

– Нет, – поспешно отвечает Ро. – Я так не думаю.

Я смотрю в окно.

– Ладно, мне пора.

– Не уходи, Мэйв.

– Но мне нужно.

– Почему?

– Потому что я боюсь, что если останусь еще хотя бы на секунду, то прочитаю твои мысли и узнаю, что ты чувствуешь на самом деле.

Я не хлопаю дверью. Хлопать дверью – это удел «эмоционально незрелых». Поцеловав Ро в щеку, я просто тихо выхожу из машины. Захожу домой, здороваюсь с братьями и веду себя нормально примерно час. Потом иду наверх и плачу в постели. Как эмоционально зрелый человек.

17

УТРОМ МНЕ ЗВОНИТ ФИОНА.

– Я хочу умереть, – заявляет она.

– Хорошо. Хочешь, я приеду?

– Нет, только не это. Давай встретимся в городе.

– Хорошо. Через час в «Брайди»?

– Ты замечательная подруга.

– Я знаю.

Значит, по всей видимости, с Манон у нее сложилось не все гладко. Я принимаю душ и быстро одеваюсь, планируя совершить все рождественские покупки уже после встречи с Фионой. От Ро приходит несколько сообщений: никаких извинений, одни лишь гладкие, позитивные фразы о том, что мы больше времени должны проводить вместе, в том числе и по ночам, пока они не уехали в турне.

Я так спешу на встречу с Фионой, что едва не пробегаю мимо телефонного столба с объявлением, с которого на меня взирает знакомое лицо.

ПРОПАЛА

ЛОРНА МАККЕОН

18 лет, среднего телосложения. В последний раз ее видели 14 декабря. На ней были синие джинсы, белый джемпер и желтая куртка-пуховик. Если вы видели ее или вам известно, где она находится, свяжитесь с полицией Килбег-Вэлли.

Я долго смотрю на объявление. Завтра будет уже десять дней с тех пор, как я обратила внимание на ее отсутствие. Почему никто не поднял тревогу раньше?

Тут мне приходит в голову мысль о том, что онлайн-занятия для «Детей» даже удобнее. Часто говорят, что мальчики быстрее радикализируются, если много времени проводят в своей спальне. Но что насчет девочек? Кто может быть более уязвим, чем беззащитная девочка, которая целыми днями сидит в своей спальне?

Когда пропала Лили, полиция приходила в школу. Об этом быстро узнал весь город. С нами проводили беседы учителя. О пропаже Лили сообщали в газетах. Люди ходили ее искать группами.

Но теперь школы нет, а оставшиеся учителя заняты тем, чтобы побыстрее отделаться от нас, готовя к экзаменам, а заодно подыскивая себе новое место работы. Я фотографирую объявление и отправляю его в нашу группу в WhatsApp.

Почему нет никакой шумихи, – пишу я. – Подобно той, какую устроили вокруг Лили?

Потому что ей 18, – отвечает Нуала. – У нее есть парень. Наверное, ее родители подумали, что она сбежала с ним, и ждали, когда она вернется.

Она права. К тому же Лили пропала посреди ночи. В этом была некая примесь загадочности, на что остро отреагировало все общество.

По дороге в город я стараюсь замечать другие объявления о пропаже Лорны. Всего я насчитываю три штуки. В свое время объявления о пропаже Лили засыпали всю округу. О ней говорили все. Девочкам не разрешали выходить на улицу поздно вечером. Из-за этого одна даже толкнула меня, и я больно ударилась о шкафчик.

Фиона выглядит так, будто не спала всю ночь. Она сидит за столиком в «Брайди», сжимая обеими руками кружку с чаем. Я обнимаю ее, и пара моих волос попадает ей в чай. Она едва замечает это.

– Ну, давай, рассказывай, – говорю я, садясь рядом с ней.

– В общем, мы провели весь вечер вместе. И я осталась на ночь.

– И где ты спала? – не удерживаюсь я от вопроса. – Там только одна кровать.

Глаза Фионы расширяются и она молча кивает.

– О черт, – я понижаю голос до шепота. – Там же только одна кровать.

– Да-а-а.

– Так что же произошло?

Фиона продолжает рассказ о том, что произошло между ней и Манон. Мне уже настолько хорошо знаком разум Фионы, что сцена идеально отображается в моем сознании без всяких усилий с моей стороны. Сцена, пропитанная остатками смущения.

– Мы сидели, казалось, целую вечность. Только мы вдвоем с Манон. Сидели на полу в гостиной и пили вино, которое прислал ее отец.

Я мысленно вижу и без того поразительную красоту Манон, украшенную любовью и воображением Фи. Я замечаю то, что замечала только Фиона: рыжие веснушки на переносице, кудри, зрачки, которые, похоже, постоянно расширяются и сужаются независимо от освещения. Они говорят о своей жизни и о том, чего они хотят для себя. Манон на удивление много рассказывает о себе, чего никогда не бывало раньше. Никто из нас не имел представления о том, где росла и воспитывалась Манон; она как будто появилась среди нас из шляпы фокусника со всеми своими способностями трикстера. Теперь же выяснилось, что после отъезда Нуалы Манон с отцом, а также с бабушкой и дедушкой жила в огромном загородном доме в часе езды от Парижа.

– В подробности она не вдавалась, но у меня сложилось впечатление, что там были лошади и теннисные корты, – говорит Фиона. – Как будто они с отцом жили в отдельном собственном флигеле.

– Откуда такая роскошь? Откуда у них деньги? – спрашиваю я, на мгновение позабыв о романтической неудаче Фионы, увлеченная своим любопытством.

– Насколько я могу судить, – медленно говорит Фи, – их семья очень древняя, и они занимаются тем, что портят жизнь людям.

– Почему?

Фиона хмурит брови, явно до сих пор смущаясь объяснением.

– Потому что, когда человеческие существа думают, что они непогрешимы, когда они думают, что они контролируют ситуацию, когда они думают, что они богаты и могущественны, как боги, все… становится плохо.

– Ну ладно, это я понимаю.

– И вот, задача богов-трикстеров – или, в частности, семьи Манон – заключается в том, чтобы развеять заблуждения и восстановить смирение. Заставить политиков глупо выглядеть. Немного подставить заигравшихся людей, чтобы они поняли, что не контролируют ситуацию.

– Безумие какое-то, – говорю я, размышляя, не родственники ли Манон подстроили тот известный инцидент с британским премьер-министром, застрявшим на канатной дороге.

– Ну да. Но они относятся к этому очень серьезно, учитывая, что это такое явное безумие.

– Отчасти я их понимаю. Понимаю, насколько это важно.

Я замолкаю, чтобы как следует обдумать услышанное.

– Значит вот о чем тебе рассказывала Манон?

– Да, – мрачно вздыхает Фиона. – Это было потрясающе.

В конце концов Аарон прервал их беседу. Он ведь должен был спать на диване, и поэтому он начал громко зевать, пока Фиона не поняла намек. Она даже начала заказывать такси, но в выходные перед Рождеством было так много заказов, что приложение не справлялось и отменяло их.

Манон предложила Фионе остаться на ночь.

– И тут я разволновалась, – объясняет Фиона, нервничая и озираясь по сторонам. – С одной стороны, да, это здорово, но, с другой стороны, она же старше. И француженка. Что, если я действительно нравлюсь ей и она чего-то от меня хочет, а я ничего не понимаю, потому что раньше у меня ничего такого не было с девушкой?

Я нежно поглаживаю ее по руке, пытаясь успокоить и мысленно надеясь на лучший исход, хотя заранее знаю, что вечер явно не задался.

– Итак, она дает мне пижаму, я переодеваюсь в ванной или что-то в этом роде, – продолжает Фиона, и ее глаза беспорядочно бегают по сторонам. – И мы ложимся в постель.

– И что потом?

– Ощущение было очень неловкое! Знаешь, когда мы с тобой спим в одной постели, то это кажется очень глупым и смешным, мы хохочем и не можем остановиться.

– О да, это я хорошо знаю.

– Так вот. А вчера вечером было очень неловко. И тихо. Такая оглушающая тишина, – говорит она угрюмо. – Как говорится, можно и муху услышать.

– Вот черт.

– Ну да. Очень неловко. Но, наверное, и ей самой было неловко? Что по-своему о чем-то да говорит. Ну, если бы мы просто были подругами, мы бы шутили, смеялись, не так ли?

– Наверное.

– Так что мы, типа, лежали и притворялись, что спим. Хотя я уверена, что она не спала.

– Вот это неловкая история. Умереть, не встать.

– И тут она вдруг говорит: «Не могу заснуть». А я говорю: «Я тоже не могу». И мы поворачиваемся лицом друг к другу, Мэйв, и наши лица оказываются так близко, а мы просто смотрим. Я буквально ощущала ее дыхание. В мертвой тишине. А потом она очень нежно отводит волосы с моего лица, и касается большим пальцем моей щеки.

– О боже. Вот это да. И что дальше?

– И тут появляется Паоло.

– Появляется Паоло?

Я подношу руки ко рту, но у меня все равно вырывается шепотом: «Нет, только не это!», как будто в моих силах изменить прошлое. Фиона качает головой, как будто до сих пор не может поверить в случившееся.

– Он стучит в окно, так что мне приходится встать и впустить его. Манон же недолюбливает Паоло, поэтому мне становится еще более неловко, и я пытаюсь прогнать его. Но он не улетает. Порхает по всей комнате, прыгает по мебели и совсем не понимает намеков.

– О боже, Фиона. Только не это.

– И вот я бегаю по комнате, пытаясь заставить улететь эту чертову птицу, а Манон говорит: «Он, наверное, что-то узнал, Фиона. Послушай его».

Она зажмуривает глаза, как будто пытается стереть сцену из своего сознания. Я не виню ее.

– Итак, я выслушиваю его. Оказывается, он выяснил, где находится Ложа. Нашел ее.

– Что?! – восклицаю я так громко, что почти все посетители «Брайди» замолкают и смотрят на меня.

– Фиона! Но ведь с этого и нужно было начинать, – с укоризной добавляю я.

Фиона кладет голову на стол, не в силах продолжать.

– Извини, но я знала, что если расскажу об этом сначала, то нам придется переходить к каким-то решительным действиям, и тогда не получится поговорить о том, что случилось вечером. А мне нужно было выговориться.

– Ну ладно, – я пытаюсь не сердиться на нее. – Хорошо, рассказывай дальше. Что было потом?

– Мы решили подождать и рассказать Нуале о Ложе утром. Я так и не поняла точно, где она находится, но, думаю, у Нуалы получится выяснить, раз теперь есть четкая картинка. Мы возвращаемся в постель. Но магия уже развеялась, и мне снова становится очень неловко. Я говорю себе: «Ладно, Фиона, была не была, живем только раз» и… вытягиваюсь и пытаюсь поцеловать ее.

Я задерживаю дыхание.

– А она… не стала целовать меня в ответ.

– Почему нет? Что она сказала?

– Да что-то странное, – отвечает Фиона, качая головой. – Что я слишком молода, и… – она морщится, – неправильно веду себя, что ли.

– Так и сказала?

– Не так, конечно, но примерно такое, – тяжело вздыхает Фиона. – Поэтому я просто ждала, пока станет светло, а потом поехала домой.

Я размышляю над ее историей.

– Вот дела, – говорю я, стараясь проявить сочувствие, прежде чем переходить к местоположению Ложи. – Мне так жаль, Фиона.

– В каком-то смысле это даже хорошо, – глаза Фионы поблескивают. – Потому что теперь я могу спокойно уезжать на съемки сериала и не беспокоиться. Я говорила, что они хотят еще раз встретиться со мной? Хотят записать пробы на пленку.

Она пытается бодриться, но говорит неестественным тоном.

– Видишь, мои мечты сбываются.

– Вот-вот, – усердно киваю я. – Ты там пробудешь несколько месяцев, как раз, чтобы забыть об увлечении.

– Это не увлечение, – неожиданно резко говорит Фиона.

– Разве?

Она морщится.

– Не знаю. Если это называется увлечением, то боюсь, что же тогда настоящее чувство. Я постоянно думаю о ней. Всегда спрашиваю себя: «А что, если бы сейчас Манон была рядом?»

Фиона пытается поддерживать со мной зрительный контакт, постоянно поглядывает на меня, словно спрашивает: «А это нормально, быть такой уязвимой?»

– Я даже представляла, как предлагаю ей поехать вместе на съемки. Конечно, я понимаю, что это глупо. Ну, то есть, что ей там делать, в Белфасте?

– Так съемки будут в Белфасте?

– Да. Я не говорила?

– Нет, – меня снова охватывает старая паника, которую, как мне казалось, я давно подавила. – Это же так далеко. Наверное, даже придется лететь на самолете.

– Всего лишь пять часов на машине.

– Далеко.

– По американским меркам вовсе нет.

– Но мы в Ирландии… – возражаю я, а потом пытаюсь переключиться на другую тему. – Значит, Паоло нашел Ложу?

Фиона медленно кивает.

– Ага. Значит, придется нам еще раз встречаться.

– Боюсь, что да.

Мы рассылаем текстовые сообщения и договариваемся собраться вечером, чтобы обсудить открытие Паоло. Нуала и Манон весь день работают в лавке, Ро занят делами группы, а мы, три девочки, проводим время с родными. Нам же нужно время от времени показываться им на глаза и напоминать, что мы не умерли. Пока.

Потом мы с Фионой отправляемся за рождественскими покупками. Настроение Фи колеблется от отчаяния по поводу Манон до восторга по поводу телесериала. И это явно беспокоит ее, потому что она привыкла контролировать свои эмоции.

Набрав охапку всяких вязаных вещей для родителей, мы стоим в очереди.

– Мне начинает казаться, что до сих пор мне никто по-настоящему даже не нравился, – говорит Фиона.

– Ты так думаешь? А кто-нибудь хотя бы немного привлекал? Ну, там, ты лесби, би или кто-то еще? Конечно, мы не навешиваем никаких ярлыков, и все такое…

– Даже не знаю. Гей, лесби, би, пансексуалы или кто-то еще? Ну, они все меня немного привлекали, но в таком, обычном смысле. Но с тех пор… после того случая… меня по-настоящему не привлекал ни один парень. Они казались мне грубыми и недостойными.

Я сжимаю ее руку. Она имеет в виду того парня, по поводу которого обратилась ко мне с просьбой погадать на картах Таро. Если бы только я начала гадать на несколько недель раньше!

– Жаль, что твоя первая влюбленность пошла не по плану.

– А знаешь, чья влюбленность тоже пошла не по плану?

– Чья?

– Аарона.

– Что ты имеешь в виду?

Она прищуривается, глядя на меня.

– Ну же, Мэйв.

– В каком смысле?

– В том, что он постоянно пытается оказаться там же, где и ты.

– Думаю, это из-за сенситивности.

Она замолкает ненадолго, перебирая покупки. Очередь понемногу движется.

– То есть, без обид, я знаю, что ты более сильная ведьма, но он более мощный сенситив, не так ли? Не в том смысле, что он мужчина, но в том, что ему приходилось этим чаще заниматься. Помнишь, когда мы с ним познакомились, он манипулировал десятками людей на собраниях. Как думаешь, насколько велика вероятность, что он применяет свои навыки и сейчас?

Я смотрю на нее в ужасе.

– Я так не думаю.

– Ты настолько ему доверяешь? – спрашивает она, обращаясь ко мне как к наивной девочке. – Вчера он, например, задавал о тебе много вопросов.

– Каких вопросов?

– Странных. Как будто выпытывал информацию. Спрашивал, не кажется ли нам, что ты в последнее время изменилась.

Во мне нарастает волнение. Эта его теория начинает меня беспокоить, особенно потому что мне нечем на нее возразить. Я мотаю головой.

– Не обращай на него внимания, – поспешно говорю я. – Он сам не знает, о чем он.

– Манон говорит, они много беседовали. По вечерам.

– Да? И на какие темы?

– Не знаю. Ну, на разные. Рассуждали о магических дарах, о том, что не все так просто, как раньше ему казалось.

Мне почему-то не хочется рассказывать ей о том, что Аарон и мне говорил, что я изменилась. Сейчас главное – это разобраться с Ложей, а не забивать себе голову всякими дурацкими теориями, родившимися в голове у странного человека.

18

Вечер я провожу с Пэтом и Киллианом, которые достали с чердака свою старую игровую приставку, и мы несколько раз проходим Crash Bandicoot. К моим ногам прижимается Туту. Он уже стареет, и суматоха полного дома для него, пожалуй, немного тяжеловата. Мне же весело общаться с братьями, пусть я и не могу избавиться от ощущения, будто в их присутствии напяливаю на себя какую-то маску. Я слишком часто смеюсь, говорю о том, о чем они хотят, чтобы я говорила: о школе, о телесериале, о планах Фионы и Ро прославиться.

От этого в восторге и вся моя семья, когда мы собираемся за ужином. Все в восторге оттого, что появилось нечто, отвлекающее меня от колдовства, а заодно и от слишком плотного общения с моими друзьями. Как будто желания моих родных странным образом совпадают с желаниями Дори: развести нас подальше друг от друга. Разрушить динамику подростковых отношений и нашу связь друг с другом. Сделать каждого более независимым.

– Ты тоже скоро найдешь свою цель в жизни, – снисходительно замечает Джо. – Не волнуйся, нет ничего необычного в том, чтобы до поры до времени не иметь своей «фишки». Просто у тебя подобрались такие друзья, очень яркие и талантливые.

Я вспоминаю серебряные монетки, с помощью которых «Дети» пытались уменьшить наши силы. Иногда во мне возникает желание раздобыть парочку, чтобы глушить себя в такие моменты. В моменты, когда я должна быть нормальной.

– Ну да, Мэй, – вклинивается Патрик. – Ты всегда, например, можешь взять мой бас и создать свою собственную группу.

– Ага, – отвечаю я задумчиво, а мысленно добавляю: «Извините, что не так сильно переживаю по поводу своих увлечений, ведь я занята тем, что пытаюсь освободить членов секты от маньяков, руководящих ими».

Единственное во всем этом хорошее – то, что родители не возражают против того, чтобы я посетила Нуалу. Они, кажется, понимают, что общего времени у нас с Фи и Ро осталось немного, и стараются относиться к этому с пониманием. Меня подвозит Джо по дороге на свою новую квартиру, болтая о том, что мне не стоит беспокоиться о поисках своего места в мире.

И в кои-то веки я действительно не беспокоюсь. У меня есть место в мире. Просто мои родные не понимают, что это за место.

На кухне Нуалы ощущается напряжение, едва уловимое, но безошибочное. О происшедшем между Фионой и Манон знаю только я, но обе они такие сильные личности, что сразу заметно, когда они чувствуют себя немного не в своей тарелке. Они сидят на противоположных концах кухни, сложив руки и не говоря ни слова. У нас с Ро ненамного лучше. Мы изо всех сил стараемся не вспоминать о нашей ссоре накануне вечером, пытаясь сосредоточиться на открытии Паоло. Но все равно мы держимся немного неестественно. Видно, что Лили, Аарон и Нуала смущены общей обстановкой.

– Итак, Фиона, – начинает Нуала. – Какие вести принес нам Паоло?

Простыня уже висит на своем месте, а Лили держит наготове маркер. Нуала даже повесила еще одну простыню, на случай, если у Лили возникнет искушение рисовать на стенах.

– Несколько мысленных изображений, в основном с воздуха, – отвечает Фиала, закрывая глаза и рассеянно поглаживая однотонные перья Паоло. – Изрезанный участок береговой линии, по форме немного напоминающий… лошадь?

– Лошадь? – спрашивает Нуала, склонившись над топографической картой графства. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, залив в виде лошадиной головы. Длинный и изогнутый, с заостренным зубцом, похожим на ухо.

– Уинн-Бэй, – взволнованно говорит Нуала, обводя место красной ручкой. – Это он?

Фи открывает глаза.

– Точно!

И тут же снова закрывает глаза.

– Так, теперь мили две на восток от берега, на холме или каком-то склоне. В окружении полей.

– Холмы, холмы, холмы, – говорит Нуала, проводя ручкой по линиям сетки на карте. – Есть три подходящих холма.

Фи, нахмурившись, сосредоточивается.

– Дороги тут нет. Единственная дорога поблизости проходит через олений парк примерно в миле к югу. Непонятно, как туда попадают.

– Наверно, это сделано специально, – мрачно говорит Аарон.

Нуала кивает, продолжая водить ручкой по карте.

– Из этих построек многие не связаны дорогами. У них закончилось финансирование, прежде чем их связали с цивилизацией.

Наконец Нуала торжествующе поднимает голову.

– Нашла. Фиона, подойди, посмотри.

Мы все разглядываем место, отмеченное Нуалой на карте: пестрый круг среди полей, одной стороной обращенный к воде.

– Похоже на то, – задумчиво говорит Фиона. – Ну да, должно быть, то самое место.

– «Крепость фей», «заколдованное кольцо», – бормочет Нуала. – В Ирландии много таких, связанных с легендами.

– Но ведь они не настоящие «волшебные крепости», правда? – спрашивает Аарон, будто не уверен, кого больше следует опасаться, реальных злодеев или мифологических.

– Это зависит от того, кого спрашивать, – отвечает Нуала. – Я стараюсь ко всему относиться непредвзято. Сама бы я там не стала копаться, но инвесторы сочли, что это подходящее место для отеля.

– А потом у них кончились деньги, – говорит Лили, как будто это что-то доказывает.

– А теперь там распоряжается Дори, – добавляю я. – Так что она это не считает проблемой.

– Дори хочет быть поближе к силе любого рода, – говорит Аарон. – К плохой или хорошей, реальной или воображаемой.

Нуала записывает координаты этого места на простыне, а меня от возбуждения охватывает дрожь.

– Поверить не могу, что у нас получилось найти Ложу! – восторженно восклицаю я. – Им конец, ребята. Теперь им несдобровать.

– Потише, – смотрит на меня Нуала. – Не переусердствуй с энтузиазмом.

– А что такого? – смотрю я на нее в замешательстве.

– Не можем же мы просто взять и ворваться туда?

– Почему бы и нет?

– А тебе не кажется, что для начала нужно составить какой-нибудь план? – спрашивает Манон. – Думаю, они подготовились к разным случаям. Нужно выбрать подходящий момент и точно знать, что следует делать.

– Мэнни права, – говорит Нуала. – Не следует забывать об осторожности. Наши силы ограниченны, нужно как следует все продумать.

Меня почему-то раздражают ее слова.

– С какой стати наши силы ограниченны? Только в этой комнате находятся два сенситива, одна целительница, повелитель механизмов, оборотень, ведьма и Пикачу в человеческом обличье, – выпаливаю я. – И еще Паоло. А у них что?

– Деньги, власть, местоположение, количество, – перечисляет Ро на пальцах. – Манон и Нуала правы, Мэйв. Мы сильны, но мы должны помнить, что случилось в прошлый раз, когда были чересчур самоуверенными.

– Ну да, – соглашается Фиона. – Они устроили засаду прямо в школе и сожгли ее.

– И два человека погибли, – добавляет Лили. – Хотя мне понравилось про Пикачу.

Я понимаю их и знаю, что у них неплохие аргументы, но у меня из сознания не выходят объявления на телефонных столбах о пропаже Лорны и лицо голодной девочки-белки. Как все могут просто продолжать жить своей жизнью, когда Дори продолжает похищать людей и издеваться над ними?

– И еще одна проблема – мы не сможем найти дорогу туда, чтобы подъехать на машине, – продолжает Нуала. – Тут на целые мили никаких дорог. Значит, нам придется идти пешком, а это усложняет побег в случае, если дело пойдет плохо. Нужно соблюдать крайнюю осторожность.

– Мы с Аароном могли бы пройти через Коридор, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие. – И найти безопасный путь для вас. Должна же там быть какая-то тайная дорога. Я видела там машины.

Ро кладет руку мне на плечо.

– Это слишком опасно. Вам нельзя рисковать. Вы можете попасть в ловушку. У вас с Аароном нет, например, никакой жесткой силы против электричества. Никакой защиты. Дори может съесть вас заживо.

При словах «жесткой силы» лицо Аарона заметно темнеет.

– Значит, у меня «мягкая сила»? Манипуляция людьми вплоть до того, что они начинают ненавидеть друг друга?

– Да, это психология. Не физика, – поясняет Ро.

Манон не обращает на них внимания.

– Если Дори воспользуется магией в целях самозащиты, это не повлечет за собой таких же кармических последствий, как в том случае, если бы она напала на вас первой.

– В целях самозащиты?

– Она будет защищать свою собственность. Если вы сделаете что-нибудь разрушительное, она сможет легко отомстить без особых последствий.

– Ну ладно, когда отправляемся? – спрашиваю я. – Завтра?

– Завтра канун Рождества, – говорит Фиона.

– И мы вряд ли пойдем туда на Рождество, – добавляет Лили.

– У меня дела в группе двадцать седьмого и двадцать восьмого, – говорит Ро, заглядывая в приложение-календарь на телефоне.

– Двадцать восьмое и у меня занято, – рассеянно добавляет Фиона. – С телевидения звонили.

Мне хочется кричать от отчаяния. Я понимаю, что у всех веские причины. Я понимаю, что важно разработать план. Но меня не покидает чувство горького разочарования и обиды на друзей – обиды за то, что перед ними открываются такие перспективы, в то время как на мои плечи возложена обязанность защищать Килбег. И это единственная моя осмысленная задача в жизни. Возможно, в другое время я не ощущала бы такую злость. Если бы мы с Ро не поссорились накануне, если бы Манон не отказала Фионе. Если бы мои родные не разговаривали со мной покровительственным тоном. Если бы атмосфера на кухне Нуалы была не такой напряженной. Не знаю. Я знаю только, что не могу больше это выносить. Не могу смотреть, как другие ведут себя как ни в чем не бывало.

– Вы что, не понимаете, что там страдают дети? – жестко говорю я. – Пока мы доберемся туда, девочка-белка может запросто умереть. Не говоря уже о Лорне, которая находится неизвестно где. Аарон, ну же, у тебя должно быть какое-то предчувствие? Ты как-то странно молчишь.

– Я… я не знаю, – нерешительно отвечает он. – Да, я тоже видел девочку-белку, как и ты, разговаривал с Дори. Мне тоже кажется, что нужно что-то сделать… очень срочно.

– Вот именно! – хотя бы за это я испытываю к нему благодарность.

– Но у них есть преимущество. Они находятся на своей территории. Мы видели только коридор и две комнаты в Ложе, Мэйв. Мы не знаем, насколько она велика. Было бы действительно неплохо для начала разработать какой-нибудь план. Думаю… это нормально.

Меня снова охватывает сильная, обезволивающая ярость. Та же самая, которую я ощутила, когда Аарон и Ро дрались на строительных лесах. Настолько горячая, что хоть горшки обжигай. Слух приглушается, по венам разливается жар. Я знаю, что сейчас произойдет, потому что такое бывало уже дважды.

– Ну, то есть мы могли бы в очередной раз сходить на разведку, – продолжает Аарон, наблюдая за тем, как меняется выражение моего лица.

«Не ослепляй их, – шепчу я себе. – Контролируй себя, пожалуйста. Я точно не хочу их ослепить, обещаю».

– Мэйв? Ты в порядке? – беспокойно спрашивает Ро, кладя мне руку на плечо, и я резко отстраняюсь.

– Не трогай меня! – кричу я.

Жар в запястьях разгорается. Во мне закипает гнев, и мне нужно на чем-то его сорвать. Глаза затуманены слезами, поэтому я не вижу обиженного выражения лица Ро. Я едва различаю очертания внешней двери и направляюсь к ней, протискиваясь мимо Фионы.

– Ты куда? – спрашивает она.

Но я уже снаружи, на холодном декабрьском воздухе, бегу по саду Нуалы, чтобы как можно дальше оказаться от дома. Наконец я добегаю до курятника, вокруг загончика которого возвышается новая проволока. Куры до сих пор бродят по загону, кудахчут и ковыряются в земле. Похоже, они никогда не спят.

Я опускаюсь на колени, просовывая пальцы сквозь проволочные отверстия. Странно, но физическая боль немного облегчает боль от поднимающейся изнутри мощи. Предыдущих кур Нуалы мы сварили, чтобы сделать из их жира свечи, а после использовали эти свечи в ритуале запечатывания Колодца. Нам было не по себе, но мы все равно пожертвовали ими. А может, именно так Дори относится к нам? Ко всему Килбегу?

Разум мой темнеет, меркнет. Я погружаюсь в нечто более глубокое, чем сон.

Карты, карты, карты. Туз пик. Двойка червей. Бубновая королева.

Снова обрывки образов грязных помещений и липких игральных карт. Меня покидает зрение. Под собственным весом я падаю на какое-то ковровое покрытие.

Затем перед моим взором всплывает новое видение, чего-то другого и более древнего. Такое ощущение, будто я в свободном платье иду по полю с высокой травой. К моим ногам прижимается какое-то животное. Компаньон. С мокрым носом.

Я резко открываю глаза, как будто из меня выкачали яд. Я стою на коленях в грязи, джинсы безнадежно испорчены, пальцы вцепились в проволоку. Я поднимаю голову; на меня белыми глазами взирают пять кур.

– Мэйв, – раздается позади меня голос.

Я еще не совсем вернулась в этот мир, чтобы узнать, чей это голос. Единственное, на что я пока способна, – это смотреть на кур, которые на удивление спокойно стоят рядом и смотрят на меня белыми блестящими глазами. Может, они не так уж часто полагаются на зрение. Может, для них привычно стоять в темноте.

– Мэйв.

Я не знаю, что ответить. И как. Мой язык забыл, как это делается. Но я чувствую, как кто-то отцепляет мои пальцы от проволоки, а руки внезапно становятся влажными. Я понимаю, что это от крови. Проволока оставила глубокие царапины, прямо под костяшками пальцев.

Ко мне возвращается ощущение тела. Ноги и туловище в грязи, руки приставлены к ограде, как у человека, который был убит при попытке к бегству.

– Это Аарон, Мэйв.

Такое странное ощущение, будто прошло много времени. Не просто пара минут, а несколько часов. Я медленно опускаюсь, все мое тело холодеет.

– Ты где была?

– Как где была? Здесь.

Он опускается на землю рядом со мной, выражение его лица напоминает выражение обеспокоенного врача.

– Мэйв, мы приходили сюда, искали тебя. Тебя не было. Все подумали, что ты ушла домой.

Я напряженно моргаю.

– Который сейчас час?

– Полночь. Тебя не было почти два часа. Я решил проверить кур перед сном.

– О боже.

– Идем в дом.

– Я не могу.

Мое тело словно застыло, онемело.

– Тебе нужно вернуться в дом, – говорит он, пытаясь поднять меня за руку. – А мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Ну давай. Может, тут где-нибудь до сих пор открыт бар или что-то в этом роде.

Я слишком слаба, слишком замерзла и слишком ошарашена, чтобы заботиться о такой ерунде.

– Нет. Я устала быть твоей Особой Девушкой-Подругой. От этого одни только неприятности. Это плохая идея.

– Нам нужно поговорить, – повторяет он. – Это серьезно.

– Да не собираюсь я с тобой трахаться! – внезапно взрываюсь я. – Ты мне не нравишься, и у меня уже есть отношения. Так что извини. Спасибо, но нет.

Я замолкаю, не столько от раздражения, сколько от осознания того, что только что сказала.

– Ну что, теперь лучше, когда высказалась?

– Нет.

– А что ты чувствуешь?

– Как будто я схожу с ума.

Он садится рядом со мной и закуривает. Проволочная ограда для кур слегка прогибается под нашим весом.

– Ну что, готова выслушать?

Я обхватываю руками колени. Он дает мне несколько секунд на ответ и глубоко затягивается. Зажженная сигарета едва слышно шипит в тихом ночном воздухе.

– Это ты, Мэйв, – говорит он.

На какое-то очень реальное и пугающее мгновение мне кажется, что он сейчас скажет что-то другое. Например: «Это ты. Я так долго тебя искал». Или «Это ты. Я люблю тебя». Или «Это ты. Ты свела меня с ума».

– Это ты, Мэйв, – повторяет он. – Ты – Домохозяйка.

19

– ХА-ХА, СМЕШНО, – ГОВОРЮ Я.

– Это не шутка, – мрачно говорит он. – И ты это знаешь.

– Значит, ты думаешь, я Домохозяйка, – повторяю я, заставляя себя усмехнуться. – Глупость какая-то.

– В последнее время ты сама не своя, Мэйв. От меня это не скроешь. В тебе как будто растет что-то темное. Слепота, приступы гнева, наша ссора с Ро на лесах. Это все она, защищает Колодец. Теперь я начинаю понимать. Ты – это она.

– Бессмыслица какая-то, – качаю я головой.

Вечеринка, секреты, жестокость. Испорченный мною поцелуй Лили. Приступ ярости, когда я набросилась на Бекки Фогарти и ее подружек. Почему я все это делаю? Почему не могу остановиться?

– Нет, это имеет смысл. Каким-то причудливым образом, но имеет. И я… меня до сих пор посещают видения, и я уверен, что тебя тоже. Игральные карты. Странное помещение. Эти сны и видения связаны с ней, я уверен.

Я встаю на ноги, к которым наконец-то вернулась чувствительность. Но мир слегка наклоняется в сторону, и мне кажется, что я сейчас покачусь вниз по холму, хотя двор Нуалы вполне ровный.

Колени у меня дрожат, и я хватаюсь за Аарона, чтобы удержаться. Наверное, слишком сильно, потому что он вскрикивает. Мир снова качается, на этот раз в другом направлении, хотя, наверное, ощущаю это только я.

– Идем, – говорит Аарон, поддерживая меня за руку. – Я провожу тебя.

– Ха-ха, – почему-то продолжаю я выдавливать из себя поддельный смех. – Ха-ха.

– Ты можешь идти сама? – спрашивает он, а я чувствую, как сама переставляю ноги, направляясь к забору. – Можешь перелезть через ограду? Мне не хочется возвращаться в дом к Нуале с Манон.

– Конечно, я могу идти сама, – сердито отзываюсь я. – Сейчас, только подожду пока мир остановится.

Почему он это сказал? Откуда у него в голове такие мысли? То, что я вела себя как стерва, вовсе не означает, что я Домохозяйка. Я часто веду себя так. Все знают, что я могу быть стервой. Слепота еще ничего не доказывает. Раньше за Домохозяйкой никогда такого не замечалось. Это не ее фишка. Совсем нет.

Аарон помогает мне перелезть через забор, и мы оказываемся на улице. Потом мы идем по тротуару, а Аарон время от времени слегка подталкивает меня, словно недовольный моей неуверенной походкой.

– Ты сошел с ума, Аарон, понимаешь? Ты сумасшедший. Это все знают.

– Как скажешь, но это ты в грязи с головы до ног и с пятнами крови на руках.

Он останавливает такси, усаживает меня на заднее сиденье и пристегивает ремнем, словно я ребенок. Мне почему-то это очень не нравится, как будто бы меня облачают в смирительную рубашку и перевязывают веревками.

– Сними его, – возражаю я, нащупывая рукой кнопку.

Водитель явно нервничает.

– Слушай, парень, не хотелось бы неприятностей, – обращается он к Аарону. – Может, уймешь свою подружку?

Мое тело словно превращается в черную смолу; я быстро погружаюсь в голову таксиста, ощущая легкое покалывание от переизбытка силы.

– Кто бы говорил. У самого-то не получилось, вот и ушла от тебя жена.

Не знаю даже, оскорбление ли это. Но мой талант ему явно пришелся не по вкусу. Или же он испугался.

– Так, выходите, – резко говорит он. – Вылезайте сейчас же.

– Извините. Она… она недавно узнала плохие новости и немного расстроилась, – умоляюще говорит Аарон.

– Ничего я не расстроилась! – кричу я. – И никаких плохих новостей я не узнавала. Просто один сумасшедший достал меня своим бредом.

– Слушай, друг, не мог бы ты довезти нас до холма? Высадить в конце Ньюман-стрит?

– Ньюман-стрит? – повторяю я. – Ты что, хочешь вернуться в школу?

– Никуда я ее не повезу, – говорит водитель.

– Я дам вам… – начинает Аарон, заглядывая в свой бумажник. – Двадцать шесть евро. За десять минут поездки. Неплохо ведь, да?

Водитель не может устоять и соглашается. Ощущение, что меня захлестнула черная смола, понемногу спадает. Я не могу поверить, что сказала такое о его жене. Почему? Он же ничего мне не сделал. Мир перестает качаться. Теперь меня охватывает тупая, обездвиживающая тошнота. Я стараюсь не смотреть на Аарона и гляжу в окно, наблюдаю за посетителями клубов, которые, спотыкаясь, выходят на улицу. Девушки в крошечных платьях слишком пьяны, чтобы чувствовать холод.

– Ну все, приехали, – говорит водитель.

Он высаживает нас у школы, и я бормочу ему: «Извините». В конце концов, он не виноват, что от него ушла жена, она просто влюбилась в другого.

Теперь в здании пахнет немного по-другому. В последний месяц запах школы Святой Бернадетты был почти успокаивающим: старая древесина, пепел, плесень. Но сейчас появился новый элемент, теплый и животный, от которого у меня раздуваются ноздри.

– Зачем мы пришли сюда? – спрашиваю я, принюхиваясь в поисках источника загадочного аромата.

Запах этот кажется железным и влажным, как будто мы в сарае, где только что кто-то родился. Или же что-то умерло внутри стен?

Ближе к классу 2А вновь слышен плач – теперь почти такой же привычный, как звук микроволновки.

– У меня какое-то предчувствие…

– Не хочу я выслушивать очередных твоих теорий, – огрызаюсь я. – С меня довольно и всякой чуши обо мне.

Он ведет меня вверх по лестнице, перепрыгивая через проломленные Манон доски, и кладет руку на ручку двери класса 2А.

– Готова?

Не дожидаясь ответа, он заводит меня внутрь.

В Коридоре запах усиливается, и меня слегка тошнит. Здесь он более древний, густой, похожий на запах медных монет и использованных прокладок. Аарон закрывает нос футболкой.

Тишина в комнате кажется напряженной. Ощущение это трудно описать. Нас словно окружила невидимая тьма, если такое возможно, или как будто над воздухом накинули незримый плащ.

– Не хочу, – внезапно выпаливаю я.

Мои глаза наполняются слезами.

– Так нужно, – сурово говорит Аарон, кладет руку мне на плечо и тянет меня за собой по Коридору.

Мы доходим до портрета Домохозяйки, и я отворачиваюсь, устремляя взгляд на противоположную стену, на единственное место без картин.

По мере того как атмосфера сгущается, во мне поднимается что-то первобытное, почти забытое, и говорит: «Не смотри, Мэйв. Не оборачивайся».

– Мэйв, – мягко произносит Аарон. Потому что знает. Нас обоих словно дергает металлическая нить сенситивности, и мы оба знаем.

– Ты должна посмотреть.

Время в Коридоре движется не так, как в обычном мире, и трудно понять, оборачиваюсь ли я через десять секунд или десять минут. Но все же оборачиваюсь и смотрю на портрет.

Да, это Домохозяйка, но не такая, какой я ее знала. Не как демон, чье лицо больше похоже на маску, с полуразмытыми глазами и губами, больше фантом, нежели женщина. Здесь она изображена в своем длинном белом платье, с собакой у ног, но она – явно человек, и при этом молодая женщина. На ее плечи спадают темные волосы, нечто среднее между кудрявыми и вьющимися. Раньше Домохозяйка всегда выглядела так, будто ее только что вытащили из реки Бег, но эта женщина совершенно сухая. Разве что чуть помятая.

Я делаю шаг ближе. У нее голубовато-серые круглые глаза, бледноватая кожа и темные густые брови. Собака тоже другая. Раньше она мне казалась уипетом[6] или борзой, но эта меньше и попушистее.

Я стараюсь рассматривать картину понемногу, по одной детали зараз, потому что не хочу отходить назад и воспринять всю ее целиком. Потому что я понимаю, что увижу.

Я увижу свой портрет.

То есть портрет Домохозяйки.

А это и есть мой портрет.

Мир снова качается. Я вдруг опускаюсь на колени и сжимаюсь от чувства, будто каждый орган оказался зажат в груди. В Коридоре раздается сухой, надсадный вопль, и на мгновение мне кажется, что это вернулся плач, ставший для нас с Аароном таким привычным, – плач, который вырывается изнутри дома, когда он чего-то от нас хочет.

Но тут я понимаю, что это мой плач и что он всегда был моим. Печаль и ужас настолько сильны, будто застряли внутри Килбегского колодца, как пломба в зубе. А может, это рыдают другие женщины, другие Домохозяйки, другие создания, которые так же, как и я, поняли, что обречены. Обречены быть орудием мести, обречены жить вечно и никогда по-настоящему.

И тут из глубины этой темноты на поверхность поднимается нечто чистое и свежее. Послание из Колодца для сенситива, который был рожден, чтобы защищать его.

Ты хотела знать, кто такая Домохозяйка, Мэйв?

Спроси себя: кто управляет домом?

Часть вторая

20

Я ПРОСЫПАЮСЬ НА СТАРОМ ДИВАНЕ СЕСТРЫ Ассумпты. Аарон сидит на полу, скрестив ноги, сцепив руки и упираясь носом в костяшки пальцев. Должно быть, он перенес меня сюда. Я не помню, как упала, но в суставах ощущается тугая боль, и что-то подсказывает мне, что я рухнула на пол, потеряв сознание.

Несколько мгновений я разглядываю штукатурку на потолке и лепнину в виде роз. После пожара все они сильно пострадали и осыпались.

– Так ты давно об этом знал? – спрашиваю я, не отрывая взгляда от потолка.

Он смотрит куда-то вдаль – то ли думает, то ли избегает вопроса.

– С тобой что-то происходило, это факт, – наконец отвечает он. – Что-то похожее на болезнь или инфекцию. Но и со мной что-то происходило.

– Что?

– Ты ведь знаешь, какой у меня дар?

– Да, – отвечаю я, отмечая про себя, что горло у меня еще болит после рыданий. – Находил в людях самое худшее. Благодаря чему они становились уязвимы.

– Точно. И я так считал. Но что делает людей уязвимыми? Воспоминания. Маленькие постыдные моменты, о которых они не хотят вспоминать. Вот что я делал с «Детьми». Извлекал из них весь стыд, а потом пользовался им, чтобы их контролировать.

Я не понимаю, при чем тут я в роли Домохозяйки, но горло у меня слишком болит, чтобы перебивать.

– А затем я познакомился поближе с вами, ребята, и, знаешь, ваши силы показались мне гораздо проще. У Лили электричество, у Фионы – исцеления, у тебя – телепатия, у Ро – механизмы. По сравнению с вами мой дар какой-то… размытый, что ли. Но еще чуть позже я решил, что обращал внимание в первую очередь на стыд, потому что мне самому всегда было стыдно. Пока я находился с «Детьми», этот мой дар был искажен. Теперь же, мне кажется, мой разум… впервые за все время немного успокаивается, а вместе с тем наружу пробивается настоящий дар.

– И что, твой мозг сейчас достаточно спокоен? – спрашиваю я, задумываясь о безумных обрывках мыслей из его внутреннего диалога.

– Манон помогла мне разобраться. Мой дар – это воспоминания, – отвечает он, как будто ему приятно наконец произнести это вслух. – Мой дар – это прошлое. Я ощущаю в тебе следы памяти, но не думаю, что это твои воспоминания. Это ее воспоминания. Как и Коридор. Мне кажется, она была в той комнате.

Я подношу к лицу ладони, все еще испачканные засохшей кровью.

– Не понимаю. Ты думаешь, Коридор создан из воспоминаний Домохозяйки?

– Я думаю, ты и есть Домохозяйка, по крайней мере, ее новое воплощение, и я думаю, что мы создаем его вместе. Вот почему мы единственные можем туда попасть. Я думаю, это проклятие захватывает твое тело, а я как бы вытаскиваю все эти старые воспоминания. Из ее жизни. Из прошлой.

– Из какой прошлой жизни? Из того, что было двести лет назад? – я качаю головой. – Все это не имеет никакого смысла, Аарон.

– Нет, смысл есть, если подумать об этом правильно. «Дети» же хотели наслать на вас Домохозяйку, правда? И они это сделали, только ничего не произошло. Это потому, что Домохозяйка – ты. Я не знаю почему. Может, ей понадобилось новое тело-носитель. Может, это судьба. Но, вызвав ее, «Дети» ускорили процесс или что-то в этом роде. В любом случае ты становишься ею. Вся эта ярость, которую ты ощущаешь, весь этот неоправданный гнев – все это выплескивается наружу только в тех случаях, когда кто-то уязвим или подвергается нападению. В этом же и состоит главная задача Домохозяйки – защищать слабых и беззащитных. Верно, Мэйв?

Я пытаюсь логически осмыслить происходящее, и меня охватывает холод. Да, моя новая странная сила, моя ярость, способность насылать слепоту – все это возникло одновременно с появлением Коридора и возвращением Аарона. В Коридоре висит портрет Домохозяйки. В первый день нашего знакомства Нуала рассказала о том, что Домохозяйка – это мифологический персонаж, придуманный в те времена, когда слуги-ирландцы, с которыми жестоко обращались жившие в «больших домах» английские господа, ради мести прибегали к черной магии.

Хрупкая мебель, красивые рамки, позолоченные часы на каминной полке – неужели это тень первоначального «большого дома», которую вызвала сила Аарона из прошлого? Воспоминания призрака?

Призрака, которым я медленно становилась. Призрак, которому предстоит воплотиться во мне.

В моей голове складываются кусочки истории, которую я как будто знала всегда. Домохозяйка должна восполняться, регенерировать, находить новых хозяев и вселяться в них.

– Тебе ведь тоже снятся карты? – спрашивает Аарон. – После того, как ты увидишь меня. В запустевшем, но величественном доме. В этом доме, насколько я полагаю.

– Я этого не говорила, – холодно отвечаю я.

– Я знаю. Но я чувствую. Я думал, это просто глупые сны, но их фрагменты дополняют картину. Происходит что-то плохое. С ней, с тобой или с вами обеими.

Портрет в коридоре. Это точно был мой портрет.

– Так зачем мы сейчас идем к Ложе через Коридор?

– Я не знаю.

Мы непонимающе смотрим друг на друга, пока меня не осеняет.

– О, боже мой. Карты. Аарон, эти чертовы карты. Под подушкой у девочки-белки. У Дори на столе. Таро.

Аарон быстро моргает, словно пытаясь предотвратить перегрев мозга.

– Ты хочешь сказать, она… вызывает тебя?

– Возможно. Может, вызывает Домохозяйку, а привлекает меня.

Кровь стынет у меня в жилах. Она знает. Дори знала это давно. Она наблюдала за моим превращением задолго до того, как о нем узнала я. Но как? Как у нее получилось узнать об этом раньше меня? Она что, все это время внимательно следила за мной, наблюдала за моими приступами ярости, замечала изменения в моем поведении? Может, у нее имеется свой Паоло, и этот соглядатай видел, как я ослепляю Аарона и Ро?

– Мы найдем выход, – говорит Аарон успокаивающим тоном, но я еще больше ненавижу его за это. – Мы пойдем, расскажем остальным и что-нибудь придумаем. Нуала что-нибудь посоветует.

– Нет, – внезапно выпаливаю я. – Мы не расскажем остальным.

– Что?

– Мы им ничего не расскажем. Пока что.

– Почему это?

– Ро и Фи… на них и так уже навалилось много всего. Концерты, съемки в сериале. Думаешь, они добьются успеха, если узнают об этом?

Губы Аарона беззвучно шевелятся, пока он придумывает ответ.

– Но ведь все их дела не так уж важны – произносит он в конце концов. – По крайней мере в сравнении с тем, что знаешь ты. С тем, чем ты становишься…

– Мне не хочется портить им жизнь и карьеру из-за какого-то предчувствия, – решительно говорю я. – Сначала нужно убедиться, что я – это действительно она.

– И как же? – неуверенно спрашивает Аарон.

– Ты сам говорил. Если я действительно превращаюсь в демона мести, то давай… отомстим.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я могу ошибаться. И нас могут убить. Ты должна помнить, Мэйв, что, даже несмотря на лучшие намерения, я все равно чертов псих. Вся моя жизнь – это сплошной параноидальный бред. Меня продолжают посещать все эти видения с тобой, и я не знаю, насколько они правдивы.

– Какие видения?

– Например, про поле. И собаку. Ты в поле с собакой.

Я морщусь, вспоминая свое недавнее видение, которое посетило меня возле курятника. Ощущение мокрого носа, прикосновение туловища к ноге.

– А еще какие?

– Еще про девушку, которую похитили.

– Лорну? – оживляюсь я.

– Нет, в прошлом. Из истории, понимаешь. Типа про то, что все это повторяется. Но там тоже есть Домохозяйка, или ты в роли Домохозяйки, и ты пытаешься вывести девушку из дома. А потом происходит что-то плохое.

– Что именно?

– Я не знаю. Знаешь, как бывает во сне, когда понимаешь, что что-то должно произойти, но не знаешь подробностей.

– А когда у тебя бывают такие видения?

– Когда я рядом с тобой, и после того, как я много времени провел с тобой. Раньше я просто игнорировал их, потому что думал, что это из-за моих проблем с головой. Но ты продолжала меняться. Сейчас ты как будто другой человек по сравнению с тем, каким была несколько месяцев назад. Как будто все клетки твоего организма заменились, или что-то в этом роде.

Меня охватывает дрожь. Я обхватываю себя руками.

– Я не хочу меняться.

– Мы сможем это исправить, – говорит Аарон с внезапным ожесточением. – И все остальное тоже.

– И испортим тоже все, – говорю я, обводя рукой наше мрачное окружение.

Мы покидаем здание школы и молча идем по городу, теперь еще более оживленному. Клубы выплескивают наружу толпы пьяных людей. Какие-то девушки, обнимаясь, громко кричат: «А они вообще знают, что завтра Рождество?», что кажется на удивление уместным. Сейчас действительно первые часы сочельника, а я иду с таким видом, будто меня ведут на казнь.

Аарон провожает меня до самого дома. Я не соображаю, о чем мы говорим и говорим ли вообще. Кажется, мы специально переходим на пустые разговоры, какую-то разновидность светской болтовни, лишь бы заполнить мрачную тишину. Мы слишком напуганы, чтобы упоминать то, чего боимся.

– Послушай, Чэмберс, – говорит он уже у дорожки перед входной дверью. – Прости, что разрушил твою жизнь.

Я смотрю на него. Похоже, он искренне сожалеет.

– Раньше я тоже думала, что ты разрушил мою жизнь, – говорю я. – А теперь мне кажется, что без тебя я бы не справилась.

Мы неловко обнимаемся. Он как будто до сих пор стесняется прикосновений. Я кладу руки на его талию, а лбом утыкаюсь ему в грудь. Так мы стоим пару секунд, и наша поза скорее выражает усталость, чем дружескую близость. Потом мы прощаемся.

– Береги себя, – говорит он, когда я вставляю ключ в замочную скважину.

– Ты говоришь так, как будто мы никогда больше не увидимся.

В его глазах что-то мелькает – возможно, обрывки очередного видения или какие-то темные цитаты из Библии.

– Да. Иногда я боюсь и этого тоже.

21

КОГДА Я ВХОЖУ В ДОМ, СОБАКА ПРИХОДИТ в бешенство. Уже два часа ночи, но она рычит на меня и царапает мне ноги.

– Эй, Тут, – обращаюсь я к нему, обхватывая морду руками. – Что с тобой, приятель?

Он тревожно вздыхает, обнюхивая каждую мою часть, и как будто не совсем удовлетворяется тем, что нашел. Как будто тоже знает, что я изменилась. Как будто нашел последний кусочек головоломки. Я веду его в темную гостиную в задней части дома, где он, надеюсь, никого не разбудит.

Я усаживаю его на диван, и он начинает тихо подвывать высоким, растерянным голосом.

– Все в порядке, малыш, – успокаиваю его, зарываясь лицом в шерсть. – Все хорошо. Это прежняя я.

Потом я начинаю плакать вместе с ним, раскачиваясь взад и вперед, будто убаюкиваю младенца. Новое знание тяжелым грузом давит меня. Что же будет дальше? Не знаю, как именно я превращусь в Домохозяйку, но мне кажется, что этот процесс не обойдется без смерти того, кем я считаю себя сейчас. Меня, наверное, все чаще будут охватывать приступы бесконтрольной ярости и гнева. Моя человечность будет гнить, обрастая синими и зелеными пятнами плесени, как кусок черствого хлеба.

А потом мои родители потеряют меня.

И друзья потеряют меня.

И я потеряю себя.

Тяжесть, паника, обреченность – все это обвивается вокруг моей груди и сжимает меня как змея. Плач пробирает меня до дрожи, и через некоторое время я утыкаюсь лицом в подлокотник дивана. В ноздри проникает запах плесени, с каждым всхлипом ткань становится все более мокрой. Собака вырывается, ей уже надоело сидеть в обнимку, и я встаю. Только нахожусь я уже не в темной гостиной, и я уже не я.

Я стою в поле, засеянном высокими злаками – скорее всего, пшеницей. Обернувшись, я не вижу ни двери, ни малейшего намека на то, как можно вернуться обратно.

Никакой дороги тут тоже нет. Я чувствую, как меня тянет к себе зелень, ветки и листья, будто цепляясь за платье. И только сейчас я осознаю, что на мне надето белое платье.

Вдалеке, милях в двух, виднеется здание, и мне ничего не остается делать, как шагать к нему. Оно находится в центре города, нависая над одноэтажными и двухэтажными домиками как хищник. Это Килбег, но небольшой, не больше деревни. Я понимаю, что нахожусь там же, где была. Где стоит мой дом, только раньше здесь располагались поля.

Я иду, вытянув руки перед собой, отталкивая толстые стебли, стараясь не заплутать в полумраке. Через несколько минут борьбы с растениями я осознаю, что не одна. Слышится тихий, но отчетливый шорох. Как будто за мной крадется существо. Четвероногое существо. Я снова делаю пару шагов. Существо следует за мной, оно движется быстрее меня. Стебли пшеницы дрожат.

Я едва не перехожу на бег, когда из зелени высовывается голова. Длинная, с обвислыми ушами. Это собака, по форме напоминающая борзую, размером с шетлендского пони. Она касается носом моего локтя, а если бы встала на задние лапы, то была бы выше меня на голову. Но, несмотря на грозные размеры, выглядит она дружелюбно. Она тихо фыркает, прижавшись к моей талии; глаза ее сверкают серебром, а шерсть переливается нежным серым, почти лавандовым цветом. Она скорее не охотничье животное, а просто компаньон.

Собака еще плотнее прижимается мордой к моему туловищу, словно соскучилась по домашнему теплу, и я наконец понимаю, что если я Домохозяйка, то это собака Домохозяйки. Но собака – слишком общее слово. Волк? Гончая? Адский зверь?

– Туту? – шепчу я. – Это ты, Туту?

Пес глухо скулит от волнения и бьет хвостом по стеблям злаков.

– О боже! – я обхватываю его шею руками. – Так это происходит и с тобой?

Он кладет большую, размером почти с лошадиную голову мне на плечо и беспокойно дышит. Мне очень жаль, что я вовлекла его во все это, но вместе с тем испытываю глубокое облегчение оттого, что не одинока. Пусть я и не расскажу о происходящем Фионе, Лили и Ро, но я могу поделиться своими переживаниями с Туту. Он ведь здесь.

– И что же нам теперь делать? – спрашиваю я, а он устремляется вперед как таран, прокладывая дорогу в пшенице. Я следую за ним и, слегка наклонившись, поглаживаю его, словно он нуждается в поддержке, а мне кажется, что это так и есть.

Над горизонтом нависает полная луна, и это очередное напоминание о том, что мы находимся не в современном Килбеге – там она сейчас в своей третьей четверти. Собачья шерсть отражает яркий белый свет. Я постоянно ощупываю свое лицо; мне нужно знать, изменилось ли оно. Так сразу и не скажешь – те же круглые, как монеты, глаза, та же горбинка на переносице, те же густые брови.

Я настолько доверяю чутью Туту, что не сразу понимаю, что мы идем прочь от дома – к скоплению деревьев, за которыми, похоже, начинается лес.

– Туту, – резко шепчу я. – Ты куда?

Но он продолжает идти широким шагом, погружаясь в тень и разгоняя кроликов. Интересно, помнит ли он, что был кокапу[7]?

Мне кажется, что он собирается завести меня в лес, но на краю пшеничного поля обнаруживается неестественно открытый участок. Круг с вырванной и помятой пшеницей. Такое впечатление, будто его сделали совсем недавно, в спешке, чтобы никто не заметил. Растения уложены толстым импровизированным ковром, блестящим в свете полной луны.

И посреди этого круга стоит беременная женщина. Лет тридцати. В обеих руках она держит по зайцу, крепко сжимая их уши кулаками. Я вдруг понимаю, почему колдовством предпочитают заниматься в полнолуние – из-за освещения. Это же так очевидно. Никакой связи с богами и богинями, ничего загадочного и мистического. Просто нужен свет, чтобы подготовить поляну. Снять шкуру с зайцев. Позвать ведьму.

– Спасибо, что пришли, – говорит женщина, и в голосе ее ощущаются одновременно благодарность и страх. – Я слышала, что нужно принести зайцев.

Мое проклятие, все это время, пребывавшее где-то в ногах, внезапно подскакивает к горлу.

– Зайцы – это как раз то, что нужно, – тихо говорю я. – Для него.

Я киваю головой в сторону Туту и делаю ему знак рукой. Он аккуратно выхватывает пастью зайцев из рук женщины, и та испуганно отпрыгивает назад. Заметно, что она очень боится, но изо всех сил старается сохранять присутствие духа.

– А для меня?

Она кивает и засовывает руку в карман. На ней простого вида темно-синее платье, сшитое из какого-то грубого материала. Сначала мне кажется, что она вынимает монету – большой блестящий диск, какой вполне мог пробовать на зуб какой-нибудь пират. Но нет, это не монета, это брошь. Она протягивает мне ее.

– Спасибо, – повторяет женщина. – Вы так…

– Никаких комплиментов, – прерываю я ее. – И никогда не дари мне ничего, с чем ты могла бы расстаться с легким сердцем.

Она переводит взгляд с броши на меня.

– Это моей бабки, – говорит она простодушно.

– Хорошо, – говорю я и кладу брошь в карман.

Трудно сказать, откуда берутся слова. Такое ощущение, что я инстинктивно разыгрываю сцену, которую я уже разыгрывала тысячи раз.

– Садись.

Но сама я не сажусь, а обхожу круг по периметру, по очереди дотрагиваясь большим пальцем до безымянного, среднего, указательного и мизинца. Я перебираю пальцами все быстрее и быстрее, и ощущаю, как по кончикам пальцев начинает течь соль. Я не создаю соль, а призываю ее из другого места. У меня есть дом. Я знаю это наверняка. На мне длинное и белое платье без карманов, и я без сумок – этот вид должен производить впечатление. Мне не нужно ничего носить с собой. Если я чем-то владею, то могу это просто вызвать.

– Это не первый твой… – женщина уже собирается поправить меня, имея в виду, что она обращается к ведьме в первый раз, но я не даю ей перебить себя, – …ребенок.

– Нет. Есть еще Уна.

– И ты здесь из-за нее.

Она кивает.

– Да, я здесь из-за Уны.

В руке у меня появляется колода карт. Я приказываю женщине вынуть три. Дурак, перевернутый. Шестерка Мечей. Колесо Фортуны.

– Когда она уезжает? – спрашиваю я.

Женщина выглядит как… «На кого же она похожа?» – спрашиваю я себя и тут же догадываюсь. На девушку-белку. Большие глаза, маленький рот, нервничает, пытается храбриться. Наверное, правы те, кто утверждает, что типы людей со временем не меняются. Меняется только одежда.

– Завтра, – беспокойным тоном отвечает женщина. – В Канаду. Двоюродный брат Джона говорит, что сможет ее там устроить. Но это так далеко. И плыть туда долго.

– Когда волнуются о переправе, молятся святому Христофору, – говорю я с явным недовольством.

Она подумывает сдаться. Она боится моего гнева, но потом вспоминает о броши и решает, что уже слишком много отдала, чтобы уходить. Даже выходить на поляну и то было рискованно.

– Она такая хорошенькая, – говорит она почти в отчаянии. – Она совсем ничего не знает. Про мужчин то есть.

Наступает пауза. В круге почти физически нарастает напряжение – мы обе наполняем его своим знанием о насилии.

– А для таких случаев святых нет, не так ли? – спрашиваю я с некоторой мягкостью.

– Нет. Святых для этого нет.

– Скажи ей, чтобы она не уходила.

– Я не могу. Куда ей здесь податься? Разве что в большой дом. Или в Англию, но там ирландским девушкам совсем несдобровать. Ей нужно новое место. Место, где можно начать все сначала.

Я думаю об этом. Перспектив у ее дочери почти никаких. Если она не скончается от болезни или плохого питания, то уж точно из-за мужчин. Скорее всего, ее изнасилуют. Если повезет, ее ожидает брак с каким-нибудь чудовищем. И никто ей не поможет, никто ее не «устроит», что бы ни говорил тот двоюродный брат. Ей требуется что-то более существенное. Более жестокое и сильное.

– Я присмотрю за ней, – говорю я.

Женщина молчит, словно ожидая чего-то еще, какого-то щелчка пальцами, какой-то гарантии моей власти, моей защиты, моего присмотра.

– Я же сказала, что присмотрю за ней, – раздраженно повторяю я.

– Благодарю вас.

Из зарослей возвращается Туту, пасть его испачкана кровью зайцев.

– Он проводит тебя до дома, – говорю я. – Одной идти небезопасно.

Женщина кивает и следует за Туту через лес. Я собираю зайцев, точнее то, что от них осталось.

– Безопасно не бывает почти никогда, – говорю я луне.

22

Я ПРОСЫПАЮСЬ ГОЛОДНОЙ.

Туту, ставший своего обычного размера, свернулся клубком рядом со мной и громко храпит. Нужно поесть.

В кухне Эбби готовит завтрак. Взбивает яйца в миске и нарезает оставшиеся со вчерашнего ужина овощи, чтобы сделать фриттату. Блюдо как раз под стать Эбби: слегка изысканное и с большим количеством ингредиентов, преимущества которых она может долго перечислять.

– Счастливого сочельника, детка, – приветствует меня она.

Эбби всегда так меня называет. Даже когда я родилась, она говорила всем, что я «ее детка».

Я начинаю зачерпывать горстями кукурузные хлопья из коробки и поедать их.

– Погоди. Скоро завтрак.

– Я от завтрака не отказываюсь.

И я действительно сажусь вместе со всеми за стол и ем. Фриттату, три банана, половинку булочки и несколько маленьких шоколадок с чашкой кофе.

– Вы только посмотрите, – говорит мама, впервые за много лет довольная мной. – Ест как лошадь.

– Да просто проголодалась, – говорю я. – Как будто всю ночь плавала.

И я действительно ощущаю голодную усталость во всем теле, как будто после долгого плавания в бассейне, – не только в животе, но и в ногах и руках. Похоже, это единственное доказательство реальности того, что случилось ночью. Того, что я и вправду гуляла с Туту по пшеничному полю, что призвала соль к пальцам и согласилась с помощью магии помочь девочке по имени Уна начать жизнь на новом месте.

Я посмотрела достаточно фильмов, чтобы знать, что к чему. Мы живем не в сказке. Нас окружает суровая истина. И я довольна.

И не просто довольна, я ощущаю себя великолепно. Как будто по праву воспользовалась своей силой и магией. Проявила ответственность и поступила правильно. У меня была цель. После того как женщина ушла, я кое-что сделала с останками зайцев. Сделала кое-что с брошью. Сделала что-то, что взывало к Колодцу у меня под ногами. И семя магии поднялось ко мне навстречу, как медленно всасываемый через соломинку пузырек.

С той девочкой, Уной, теперь все в порядке. Она защищена. Никто не подумает даже пальцем тронуть ее, никто не подумает о ее уязвимости, потому что она окружена моей защитой до самой Канады. Наверное, она теперь счастлива. Хотя, наверное, к настоящему времени она уже лет сто как умерла. Но прожила хорошую жизнь.

С одной стороны, трудно свыкнуться с мыслью о том, что мне предстоит стать Домохозяйкой. С другой стороны, мне понравилось исполнять ее роль и осознавать это, прежде чем демон поглотил мою человеческую личность. Это было захватывающее переживание.

– А у тебя хорошее настроение, – осторожно говорит папа. – Ты сегодня какая-то не такая.

– Да, сегодня у меня особое настроение, – киваю я.

Зарядив телефон, я обнаруживаю в нем кучу сообщений от Фионы, Лили и Ро. Они все обеспокоены, но, что трогательно, их больше волнует то, что я делась непонятно куда, обидевшись на нежелание штурмовать Ложу.

Я чувствую себя такой эгоисткой, – пишет Фиона в десять вечера. – Поверить не могу, что сказала, будто очень занята на съемках. Прости. Ты права. Это серьезно. Ххх.

Извини за вчерашнее, – пишет Ро в 22:05. – Может, заехать к тебе? Xxx.

– Я не против штурма Ложи, – пишет Лили в 22:45. – Порвем этих засранцев.

Что-то не спится. Заеду к тебе, если ты тоже не спишь. Х. – снова Ро в 0:38.

– Что-то он какой-то сонный сегодня, – говорит папа, почесывая за ухом пса.

– Стареет, – отвечает мама. – О, погляди, седые волосы.

И она права; на шерсти Туту виднеются несколько седых волосков – вероятно, выскочили ночью, когда он был Волком Туту.

Я пытаюсь дозвониться до Ро, но их телефон выключен, поэтому я решаю зайти к О’Каллаханам. По дороге я захожу в магазин и покупаю коробку шоколадных конфет. Как говорит мама, в декабре с пустыми руками не ходят, и мне кажется грубым заявиться просто так, без ничего.

– О, это ты, Мэйв, – моргает миссис О’Каллахан.

С каждым разом она выглядит все старше. Может, так бывает со всеми нашими родителями.

– Счастливого Рождества!

Я обнимаю ее, потому что на Рождество вежливо обнимать людей, которых ты знала всю жизнь, хотя это и немного неловко.

– Вот вам подарок, – протягиваю я коробку конфет. – Сезонное угощение.

Я вспоминаю, как эту фразу говорила Фиона, и тогда она мне показалась забавной.

Миссис О’Каллахан кивает и открывает рот, но ничего не говорит. Я на секунду представляю, что я до сих пор строгая и властная ведьма, какой была ночью.

– Все в порядке, миссис О’Каллахан? – спрашиваю я как можно более участливым тоном.

Она выглядит озабоченной, почти оскорбленной тем, что семнадцатилетняя девчонка разговаривает с ней, как социальный работник. Но смягчается.

– Мэйв, – начинает она неуверенно. – Может, пройдем ненадолго внутрь? Ро в сарае, но…

– Хорошо, пройдем, – отвечаю я и следую за ней наверх, в ее спальню.

Я не была в спальне миссис О’Каллахан с семилетнего возраста, но она нисколько не изменилась. Те же расплывчатые зеленые обои, тот же пододеяльник с цветочками вереска, те же массивные дубовые тумбочки. Во всем чувствуется тяжесть. Да и сама она тяжелая, и сердце ее тяжелое, как идущий на дно кирпич.

Она открывает комод, дополняющий прикроватные тумбочки, которые, в свою очередь, как нельзя лучше подходят плинтусам, дополняющим зеленые обои, и достает маленький пластиковый пакет.

– Это для тебя.

Я разворачиваю пакет. Внутри черный шерстяной шарф с серебристо-золотыми полумесяцами и звездами на концах. Очень красивый.

– Счастливого Рождества.

– Ого. Спасибо.

Я тут же завязываю его на шее, немного смущаясь. Это так мило. Я этого не ожидала. Теперь конфеты кажутся мне еще более глупым подарком.

– Вообще-то я связала его тебе на день рождения, но… сама понимаешь, – говорит миссис О’Каллахан. – Всякие школьные дела…

Она замолкает.

– Спасибо, – повторяю я. – Он очень чудесный. И как раз для меня.

Больше мне сказать нечего, и, пригладив шарф, я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Пожалуй, и ты не знаешь, что на него нашло! – вдруг словно в паническом приступе говорит она.

– Что? Вы имеете в виду Ро? – спрашиваю я.

Она кивает и садится на краешек кровати.

– Вся эта история с местоимениями…

Я присаживаюсь рядом с ней.

– Ну, вы сами подумайте. Если бы вы не знали пол человека, с которым еще не встречались, вы ведь могли бы сказать «они еще не приехали» или «Во сколько они приедут»?

Она неопределенно машет мне рукой, как будто Ро уже объяснял ей и как будто эти объяснения ее ничуть не удовлетворили.

– Но ведь я знаю его пол. Я родила его. Я находилась в палате, когда врач сказал: «Это мальчик».

– Верно, – говорю я, понимая, что эти рассуждения выше моего уровня.

Я вообще плохо умею объяснять, тем более когда речь идет о таком щекотливом вопросе, как гендер. У меня плохо получается объяснять это даже самой себе, не говоря уже о женщине пятидесяти с лишним лет. Ребенок которой уже много раз объяснял ей, что к чему?

– Мне просто кажется, он сам усложняет себе жизнь. Люди этого не примут. По крайней мере, не так, как он хочет. И он делает это без всякой причины, – она качает головой. – Нет, не понимаю я этого.

– Думаю, это вы на самом деле отчасти усложняете жизнь Ро, – говорю вдруг я.

Она смотрит на меня удивленно, а я сама не могу поверить в то, что сказала. Раньше я не была с ней настолько откровенной.

– На самом деле Ро пытается облегчить себе жизнь, и многие люди понимают. Я имею в виду, музыкальная группа это понимает, и я понимаю, и наши друзья понимают. Люди понимают, что каждый имеет право определять свой собственный опыт. А когда вы говорите, что «люди не примут», то вы же сами причисляете себя к этим непонимающим «людям».

Я жду, что она отчитает меня или скажет, что я совершенно не понимаю, каково это – быть матерью, но она просто продолжает сидеть. Не кивает, не мотает головой, а делает какие-то неопределенные движения.

– Наверное, мне и в самом деле трудно понять, – говорит она наконец. – Я не знаю, каково это – осознавать себя сразу обоих полов, бесполым или каким-то еще.

Мне хочется сказать: «Пол – это спектр, а не жесткое противопоставление», но мне кажется, что это сейчас не сработает.

– Разве вы никогда не чувствовали, – говорю осторожно, словно ступая на зыбкую почву, – что внутри вас находится нечто, что продолжает расти и становиться все сильнее до такой степени, что уже невозможно не обращать на это внимание? И чем больше вы игнорируете это, тем больше оно выходит наружу разными способами, например разрушительными?

– Разрушительными? – беспокойно переспрашивает она. – Ты ведь не хочешь сказать, что Ро… принимает наркотики?

– Я не говорю о Ро. Я говорю о…

Мысленно я заканчиваю: «О себе», но вслух продолжаю:

– О вас. Вот вы, например, никогда не ощущали какие-нибудь чувства, эмоции, инстинкты или что-то еще, что невозможно описать? Можно только ощущать, что это твоя неотъемлемая часть; нечто, делающее вас такой, какая вы есть.

Миссис О’Каллахан:

– Ну, пожалуй, я ощущаю себя «матерью».

– Так вот представьте, что если бы никто не разрешал вам называть себя «матерью».

– Но ведь я на самом деле мать, – отвечает она.

– А Ро на самом деле небинарный человек, – говорю я.

Мне хочется добавить: «А я – Домохозяйка». Сказать это вслух. Чтобы хоть кто-нибудь услышал.

Я встаю с кровати, а она продолжает сидеть. Интересно, сохранилась ли во мне хотя бы часть уверенности Домохозяйки после прошедшей ночи?

– Так вы сказали, что Ро в сарае?

– Да, – отвечает она и делает паузу перед следующей фразой. – Они в сарае.

Она произносит это с таким видом, будто пробует слово на вкус, будто это какая-то глупая детская игра. Но все равно произносит.

В сарае возле дома О’Каллаханов находится устроенная Ро самодельная студия. Здесь Ро записывает черновые демо, а затем отсылает их Хонор, чтобы та поняла, что должно получиться в окончательном варианте. Какими бы старомодными и непонятливыми ни были родители Ро, следует отдать им должное – они ни разу не высказывали упреков по поводу тянущихся из сарая толстых, как змеи, проводов электропитания. Счета должны быть космическими. Я стучу в дверь, сначала робко. Ответа нет, тогда я стучу сильнее. И еще раз сильнее.

– Войдите, – наконец слышу я.

В сарае тесно и темно. Каждый уголок звукоизолирован, все поверхности покрыты одеялами, чайными полотенцами или коробками из-под яиц, под которые приклеен изоляционный материал. Здесь темно и пахнет кофе, пóтом и лаком для дерева. Ро, сидя на стуле с наушниками на голове, перебирает струны на гитаре. На них огромная футболка с надписью «Против меня!» с дырками по бокам. Я чувствую, как волосы на моих руках встают дыбом, и едва сдерживаюсь, чтобы не наброситься на Ро и не расцеловать, но я не уверена, понравится ли это им.

– Привет, – говорю я.

Ро кладет гитару на колени, но не встает.

– Привет.

– Меня впустила твоя мама.

– И наконец-то подарила тебе шарф, как я вижу.

Я дотрагиваюсь до шерсти у горла.

– А что ей мешало раньше?

– Наверное, ждала, когда расстанемся.

– О.

Я вздрагиваю от этих слов и прислоняюсь к стене.

Ро как ни в чем не бывало пожимает плечами и возится с ручками на гитаре. Я понимаю, что они злятся на меня, и предполагаю, что это из-за того, что я оттолкнула их вчера вечером, крикнула «Не трогай меня!» и убежала в сад.

– Прости за вчерашнее, – медленно произношу я. – Я просто… разозлилась. У меня был приступ паники. Я не могла контролировать себя, поэтому мне пришлось уйти оттуда.

– И куда же?

– Что?

– Куда ты пошла? – громко повторяет Ро.

Я делаю паузу. Нужно подумать.

– Домой.

Ро разворачивается лицом ко мне.

– Значит, домой, – говорят они спокойным тоном.

Я сажусь на перевернутый ящик из-под молока и оглядываю помещение. Гитара, дешевый микшерный пульт с кабелем из дома. Пробковая доска с приколотыми на нее текстами песен. Распечатанные выписки с общего банковского счета «Маленькой частной церемонии». Листок с написанными на нем, а затем перечеркнутыми цифрами: «50k, 65k, 80k, 100k!»

Восемнадцать лет мечтаний, которые я могу разрушить одним предложением.

Я – Домохозяйка, Ро. Во мне живет демон, который медленно берет верх, и стоит мне сказать об этом, как вся твоя личная жизнь остановится на неопределенный срок, пока мы не найдем решение. Никаких концертов. Никаких предварительных турне. И возможно, никаких гастролей.

Но как мне сказать об этом, как попросить их бросить все и заняться решением проблемы, если я сама не до конца уверена в том, что это проблема?

Я вспоминаю, какой сильной и целеустремленной я ощущала себя прошлой ночью, после того, как ушла от Аарона. За последние месяцы это, пожалуй, самое интенсивное мое чувство.

– Да, – говорю я. – Мне нужно было успокоиться, поспать. Я отключила телефон и просто легла спать.

– И хорошо ты спала?

– Да, хорошо.

– Значит, ты ходишь во сне. Иначе как объяснить, что ты обнималась с Аароном снаружи, перед входом в дом.

В сарае как будто изменилось атмосферное давление. Как будто мы внезапно оказались в невесомости, и мои ноги в любое мгновение могут оторваться от земли. Наступает тишина. Тишина, которая, как кажется, длится тысячу лет, а за это время дает знать о себе каждая мельчайшая деталь: кружащиеся под желтым светом настольной лампы пылинки, мигающие красные огоньки оборудования, растрепанные уголки страниц раскрытой записной книжки Ро.

– Мне не спалось, – продолжает Ро, не прерывая зрительного контакта со мной. – Поэтому я сел в машину и поехал к тебе. Ты не отвечала на звонки, и я уже собирался уезжать обратно, но тут мне позвонил Миэль. Я остановился, чтобы поговорить с ними, и тут увидел, как ты возвращаешься домой.

Пауза.

– Как вы оба возвращаетесь домой.

Я замираю. Решаю не лгать, но поделиться правдой я еще не готова.

– Ро. Я не изменяю тебе, – говорю я.

– При всем уважении к тебе, Мэйв, как ты думаешь, смогу ли я в это поверить?

Я не знаю, как ответить. Я пытаюсь найти способ, который бы не разрушил все планы «Маленькой частной церемонии». На мне проклятье, которое в конечном итоге может превратить меня в абсолютное зло, но ничего страшного, пожалуйста, продолжайте свои дела, как было запланировано.

– Мы были в школе, – продолжаю я, все еще придерживаясь правды. – Я хотела проникнуть в Ложу. Так мы могли бы войти и выйти, не подвергая опасности остальных. Нам же нужно получить больше сведений о том, что там происходит. Что-то вроде разведки перед боем. Операции по установлению фактов.

И мне было интересно, как у меня получится мстить в роли Домохозяйки.

Ро медленно кивает, и я чувствую, как его мозг сканирует каждое мое предложение, изучая его логику.

– Итак, ты ушла, а потом позвонила Аарону.

– Да, – отвечаю я, понимая, что это ложь и что звучит она не очень убедительно, хотя это и лучше, чем признаться в том, что я Домохозяйка.

– Зачем?

– Ну, я же говорила. Он единственный, кроме меня, кто…

– Я в том смысле, почему это должно быть тайной? Почему ты не могла посвятить всех нас в этот план?

– Было уже поздно.

– Ты могла бы подождать.

– Я не могла.

– И как все прошло?

– Что?

– Разведка Ложи.

– Ну… мы решили туда не идти.

Ро внезапно швыряет электрогитару через весь сарай, и она ударяется о заднюю стену, сшибая доску с бумажными листками на пол. Я в шоке вскакиваю с ящика.

– Господи, Ро, ты что, не надо так!

– Прости, это ты говоришь мне чего-то не делать?

– Я испугалась. Это страшно. Страшно, когда кто-то что-то бросает.

– Не тебе говорить, что страшно, а что нет. Страшно – это когда твой любимый человек сбегает с кем-то, кто когда-то хотел уничтожить тебя. Он пытался разрушить мне жизнь, забыла? Пытался разрушить всем нам жизни.

– Разумеется, я помню. Я никогда об этом не забываю.

– Так вот как теперь? Сначала романтичная связь с налетом квира, потом интрижка с мистером фундаменталистом? Довольно крутой поворот, не правда ли?

Теперь мы кричим друг на друга. Раньше мы никогда не кричали. Бывало, что спорили, но не кричали.

– Ни с кем я не убегаю, Ро! Я пытаюсь решить проблему, которую ты эгоистично счел слишком ничтожной для своего внимания.

О нет! О нет! Почему я не затыкаюсь? Почему продолжаю нести какую-то чушь? О Боже, если ты есть, пожалуйста, заставь меня заткнуться!

– Какие-то негодяи завлекают в свои сети подростков и молодых людей нашего возраста, морят их голодом в каком-то заброшенном здании, а от тебя слышно только одно: «О, наша группа что-то плоховато сегодня порепетировала». Ну, то есть ты серьезно? Раньше мне казалось, что ты стремишься защищать других людей, отстаивать их право на свободу, независимость и свое мнение. Или это только при том условии, что они будут боготворить тебя и твою группу?

Никогда раньше я не видела Ро настолько сердитым. И сама не выходила из себя настолько. Теперь речь идет даже не обо мне с Аароном. Речь обо всем, о каждом невысказанном упреке, о каждом поводе для раздражения, который мы считали слишком мелочным для наших «взрослых» отношений. Теперь же оказывается, что никуда эти мелочи не девались, а скрыто копились до поры до времени.

– И это Мэйв Чэмберс обвиняет меня в эгоизме! – восклицает Ро, вскидывая руки в раздражении. – Вот это поворот, прямо как в романе.

– Я знаю, что электричеством в группе заведует Лили, но мне кажется, что роль громоотвода почему-то должна выполнять я. А вы с Фионой такие «возвышенные», на белых конях. Смотрите свысока и пользуетесь каждой возможностью обвинить меня в стервозности. Тогда как я просто пытаюсь реально сделать хотя бы что-то.

– Как? Набрасываясь с кулаками на случайных девочек на вечеринке? Шушукаясь о чем-то своем с Аароном? Тоже мне деятельность, достойная Нобелевской премии. Фиона рассказала о том, чем вы занимались на той вечеринке. Я сначала даже не поверил. Ну да, можно сказать, мы с Фионой на «белых конях», но только потому что сами почему-то не плюхались в грязь и не барахтались в ней.

Внезапно мы замолкаем. Как будто не можем поверить в то, что только что сказали друг другу. То, чего уже не вернешь.

Я уже собираюсь нарушить молчание – сама не знаю чем, – как Ро поднимает большой серый ящик с инструментами для починки гитар, стоящий рядом с усилителем. В маленьком отделении лежат серебряные монеты. Ро вынимает одну и разглядывает ее.

– Лили мне дала две такие штуки и сказала, что если когда-нибудь ее электричество выйдет из-под контроля, то я должен повесить одну ей на шею, как когда-то пытались сделать «Дети». Чтобы никто не пострадал.

Я сажусь на край усилителя и протягиваю руку. Ро опускает в нее монету. Я уже и забыла, каково ощущение от них – будто к тебе прилипла тысяча крохотных лапок ящериц.

– Если мы хотим поговорить по-настоящему, надень ее, – продолжает Ро.

Я поднимаю голову в потрясении.

– Ты же не серьезно, Ро?

Некоторое время назад мне даже хотелось держать при себе одну из таких монеток, чтобы приглушать свою силу. Но теперь эта идея почему-то приводит меня в ужас.

– Думаю, что серьезно. Я и сам точно не могу сказать, но дело в том… с тобой что-то происходит, Мэйв, я не знаю, что именно, но я не совсем доверяю тебе. Лучше бы ты не читала мои мысли, пока мы разговариваем.

– Но почему? – отвечаю я и чувствую, как по моим щекам скатываются слезы. – Почему нет?

– Не хочется, чтобы ты делала какие-то выводы раньше меня.

– Я и так не собиралась читать твои мысли. И не буду читать, Ро. Честное слово. Ни разу не прочитала, пока мы здесь.

Ро просто разглядывает серебряную монету на моей ладони.

– Ну а если не собираешься, то какой в этом вред? С таким же успехом можешь и надеть.

Я швыряю чертову монету через все помещение. Она ударяется о бас-гитару Пэта, позаимствованную для демозаписей, и издает громкий звон. Бас-гитара с грохотом падает. Мы продолжаем смотреть друг на друга.

– Поверить не могу, что ты требуешь это от меня, – говорю я, дрожа от ярости. – Сделать то, что они добивались от нас.

– Как ты не понимаешь, что секретничать с Аароном – это все равно что переспать с ним? – спрашивает Ро медленно, чеканя каждый слог.

Этого я уже не могу вытерпеть. На лице Ро отражаются бессильная обида и раздражение. Да, меня до сих пор любят, но при этом мне совершенно не доверяют.

– Если ты так ко мне относишься, то просто порви со мной, и все, – вдруг вырывается у меня.

– Что?

– Разорвем отношения. Если не доверяешь мне, зачем тебе вообще их поддерживать?

Изнутри во мне расползается ужас по мере того, как я осознаю, что в этом, возможно, и заключается спасение для Ро. Избавление от предстоящего кошмара. Когда демоном становится твоя бывшая – это далеко не то же самое, когда демоном становится твоя нынешняя девушка.

Я прислушиваюсь к голосу ведьмы, которая с недавних пор живет внутри меня.

«Ты в любом случае потеряешь Ро, – говорит она. – Так сделай же это самым безболезненным способом».

– Мэйв, – Ро опускается на пол. – Мы проходили и через худшее. Ты и я.

Скоро я начну вести себя еще более чудовищным образом. Домохозяйка поглотит меня изнутри, и я стану странным вечным существом. Нелюбимым. Нелюбящим.

– Дальше будет только хуже, – говорю я серьезно. – Уже стало.

– Переживем и это, – отвечает Ро в отчаянии.

«Я люблю тебя, – думаю я. – Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».

– Нет, не переживем, – говорю я, вставая. – Точно не в этот раз.

Я не знаю точно, сколько прошло времени, пока мы тут спорили и кричали, но на улице темнеет, и меня охватывает дрожь. В конце концов эмоциональное напряжение становится таким невыносимым, что я ухожу.

Я часто бывала у О’Каллаханов – сначала как лучшая подруга Лили и дочь Норы, потом как девушка Ро. Как та «странная подруга», источник беспокойства и дурного влияния. Но теперь я прохожу через кухню и киваю миссис О’Каллахан с чашкой чая в руке в своей новой роли. В роли «бывшей подружки» Ро.

23

КАК БЫ НИ БЫЛО НЕВЫНОСИМО В САРАЕ, ОБРАТНЫЙ путь домой еще ужаснее.

Каждый шаг увеличивает дистанцию между мною и Ро, и тем сильнее во мне чувство, будто я оторванный от корабля космонавт. Потому что я первая начала. Я сама предложила порвать отношения. Но чем больше мы разговаривали, и чем больше я изматывала Ро, какая-то часть Ро видела трагический смысл в нашем расставании. Та часть, которая думала: «Ладно, пусть побесится или что там на нее нашло. Угроза Домохозяйки была явно ложной, а я даже не знаю, сколько еще пробуду рядом с ней. Надо записывать альбом. А потом отправляться в настоящий тур. Что я могу ей дать? Чем могу помочь?»

И нет, я не читала сознание Ро. Когда хорошо знаешь кого-то, знаешь по-настоящему, то это необязательно.

Можно ли описать боль в сердце так, чтобы это не походило на плохую песню? Такое ощущение, что из легких вышел весь воздух, в ногах пропали кости, а в груди образовалась глубокая черная пещера, похожая на воронку. Мои руки замерзают настолько, что я зажимаю их под мышками; глаза застилают слезы, и я наклоняюсь вперед, чтобы они капали на тротуар. Проезжающие мимо машины затормаживают, водители смотрят на меня. Некоторые даже сигналят. Я словно один из тех голубей, которые прыгают на проезжей части, но не могут взлететь из-за поврежденных крыльев. В конце концов их съест лиса или переедет автобус. И положит конец их страданиям. Почему еще никто не положил конец моим страданиям?

Я думаю о том, как Ро напишет об этом песню. Ро, одинокая небинарная рок-звезда, гастролирующая по миру. Ро в окружении множества поклонников. И я, гниющая в шкуре демона.

Я стою возле дома, не решаясь войти, так долго, что посинела от холода. Теряю всякое представление о времени.

В какой-то момент меня замечает сестра, и меня заносят в дом. Кто-то укладывает меня в постель, и, как ни странно, я засыпаю. Подозреваю, что мой организм, истощенный после многочисленных ночных походов в школу, ослаб и сдался.

Сон кажется глубоким погружением в сталкивающиеся между собой наркотические кошмары прошлого и настоящего. Вот я снимаю шкуру с зайца, отделяю мех от сухожилий, и слой кожи отходит, как тонкая мембрана от вареного яйца. Потом я вижу, как Ро аккуратно острым камнем снимает мою кожу.

Я остаюсь в постели до самого Рождества. В те короткие моменты, когда я не сплю, я заглядываю в телефон и просматриваю сообщения от Фионы и Лили. «Ты в порядке?» и «Мы уже слышали».

Мама приносит мне в постель жаркое. Сестры пытаются развлечь меня подарками. Я слышу, как все семейство внизу играет в шарады.

– Да нет же, я хотел сказать, что судья не устраняет кого-то, а сам отстраняется от должности… по этическим соображениям.

– Ну, это вроде называется не «отстранение», а «отвод»…

Я сама взяла самоотвод и отстранилась от всех. Я больше не принадлежу миру живых. Я снова засыпаю, и сон становится глубже. Я нахожу новые слои, нечто ниже обычного сна, но выше смерти. Я как будто проникла в подземный мир, где меня может найти Домохозяйка. Пальцы ощущают взявшуюся ниоткуда соль. Меня как будто наполняют чем-то и одновременно истощают.

«Я дала тебе достаточно времени, – говорит она. – Теперь пора».

«А теперь так будет всегда?» – спрашиваю я и не дожидаюсь ответа.

На следующий день после Рождества я просыпаюсь и сажусь в кровати.

– О, Мэйв, – радостно приветствует меня мама.

До этого, в моменты полусна, я ловила обрывки их разговоров о том, что не следует обсуждать со мной мое расставание с Ро, пока я не заговорю первой.

– Принести апельсинового сока?

– Да, пожалуйста.

Я опустошаю стакан слишком кислого сока и спрашиваю себя, долго ли мне еще придется лежать тут, под неустанным взором наблюдателей.

Как долго мне еще ждать, пока эта штука не поглотит меня?

– Долго еще что, Мэй?

Все пристально уставились на меня. Я понимаю, что спросила себя вслух.

– Интересно, сколько длится опасная болезнь.

Родственники переглядываются.

– Какая болезнь?

– Вирусная или бактериальная? – уточняет Силлиан.

– А кто болеет? – спрашивает папа.

– Никто. Я просто задумалась.

Снова наступает пауза, мои родственники ненадолго задумываются не столько о том, кто я, но что я такое.

– Ну, это зависит от обстоятельств. А они постоянно меняются. Например, лет двадцать назад ВИЧ был смертным приговором. Но мой начальник прекрасно живет с ним и ничего. Разве что принимает две таблетки в день, и все.

– И все?

– Да. Вроде бы он в порядке. Он так давно их принимает, что болезнь уже, считай, и не заразная.

– Хорошо, – говорю я и понимаю, что веду себя неестественно. – Это хорошо.

– Бывает, что и из-за эмоциональных потрясений возникают состояния, похожие на болезнь. Но они проходят, – говорит папа, явно уверенный, что речь идет о разрыве с Ро.

Да, люди живут с болезнями. Но могут ли они жить и с проклятиями? Есть ли способы справиться с ними? Выпить какие-нибудь зелья, провести ритуалы, принести жертвы?

Я возвращаюсь в постель на весь день, попеременно то плача, то разглядывая потолок. Странно, но душевная рана на удивление хорошо сочетается с планами мести: ум обостряется и готов видеть в людях самое худшее.

Возможно, если как следует сосредоточиться и помедитировать, можно найти внутри себя ту часть, в которой обитает Домохозяйка, тот орган, в котором она пустила корни? Как давно это произошло? И кто тому виной?

Я притягиваю одеяло ближе к себе. Оно пахнет сном и тостами. Дори знает. Она говорила об учебе, об исследованиях. Об истории. Об Ирландии. Знала ли она все это время обо мне? И что она собирается с этим делать?

Спускаюсь я в кухню только с наступлением темноты. Пэт с Джо сидят за столом и выпивают.

– О, Мэй, – говорит Пэт. – Подкрепление прибыло, прием!

– Мы собираемся прогуляться, – говорит Джо, глаза ее блестят. – Хочешь с нами?

– Куда? – спрашиваю я без энтузиазма.

– Да так, кое-кто собирается в «Серебряном журавле», в центре, – отвечает Пэт, доставая пальто. – Вообще-то там будет много народа. Как обычно после Рождества.

Пэт буквально сияет от возбуждения. Среди его друзей многие покинули Килбег, включая его самого. Некоторые живут в Дублине, но другие в Англии, в Канаде или даже в Австралии. Рождественские праздники – единственное время, когда можно гарантированно с ними встретиться.

Мысль о пабе, полном народа, кажется отвратительной. Но еще одна ночь, проведенная в одиночестве, в своей спальне за рассматриванием карт Таро, кажется еще хуже.

– А меня туда пустят? – нерешительно спрашиваю я. – У меня же нет документов, я еще несовершеннолетняя.

У нас с Фионой и Лили есть некоторый опыт посещения поздних вечеринок в пабах. Так, например, однажды мы посетили один из концертов Ро, но тогда мы были в списке гостей. В остальном же вероятность попасть в ночной клуб у нас процентов двадцать, не больше.

При воспоминании о концертах Ро на глаза у меня снова наворачиваются слезы. При мыслях об ином варианте жизни, не таком ужасном, как сейчас у меня.

Словно прочитав мои мысли, Туту подбегает ко мне и кладет голову мне на колени.

– Да они не будут слишком проверять, если ты с нами, – говорит Джо. – Просто проскользнем с толпой.

– Да, и постарайся одеться не как подросток, который впервые решил прогуляться ночью без родителей, – кивает Пэт.

– И не пытайся выглядеть на девятнадцать лет. Будь посолидней – как будто тебе хотя бы двадцать четыре, – добавляет Джо.

В итоге я облачаюсь в мамин черный бархатный пиджак поверх серебристого топа, черные джинсы и остроносые ботинки Джо. Формально шелковистый серебряный топ – это пижама, но Джо говорит, что сойдет.

Прошло всего несколько минут с тех пор, как я сидела наверху и плакала, сокрушаясь о разрыве с Ро, а теперь я сижу в такси с моими полупьяными братом и сестрой по дороге в паб, в котором никогда не была, потому что он «для взрослых».

«Серебряный журавль» славится двумя вещами: сценой и курилкой – точнее, открытой зоной для курения, длинной и в сказочных огнях, и со свисающим с крыш плющом. На ней так много уличных обогревателей, что кажется, будто лица людей освещены вечным красным сиянием, немного жутковатым, отчасти в стиле «района красных фонарей», но, вместе с тем, очень уютным. На полках расставлены памятные сувениры с символикой «Гиннесс», а длинные деревянные столы выглядят, как будто за ними сидели еще викинги.

Ро всегда мечтал выступать в «Серебряном журавле». Здесь выступали многие известные исполнители.

Пэт заказывает мне «Гиннесс». Его друзья хорошо относятся ко мне и задают кучу вопросов – в основном о том, какую музыку слушают семнадцатилетние. Пиво кажется мне слишком густым, каждый глоток немного удушает. Зачем я поехала сюда? Почему я решила, что пустоту в груди можно заполнить общением с чужими знакомыми едва ли не на десять лет старше меня? В любом случае они воспринимают меня как любопытную диковинку.

Я хочу Ро. Я хочу Ро. Что же я наделала? Я хочу Ро.

Сигаретный дым щиплет мне глаза – по крайней мере, так я говорю Джо, когда она спрашивает, почему у меня красные веки и почему я постоянно провожу руками по лицу. К десяти часам в пабе становится оживленнее; кто-то говорит, что в половине одиннадцатого начнется представление «Боевых Сверчков». Я немного знаю эту группу, которая несколько раз играла с «Маленькой частной церемонией», а их вокалистка Линн однажды одолжила у меня подводку для глаз. От мысли, что мы можем встретиться и она спросит меня о Ро, я начинаю жевать свои волосы.

– Пойду я, пожалуй, – резко говорю я, едва ли не перелезая через стул, чтобы выбраться.

На лицах Джо и Пэт отражается разочарование.

– Не уходи! – отговаривает меня Пэт. – Я думал, тебе понравятся «Сверчки».

– Мне как-то нездоровится, немного не по себе, – объясняю я.

Мы оба понимаем, что это значит: мне так грустно, что я не могу находиться здесь ни минуты, иначе разрыдаюсь.

Он нехотя кивает, лезет в бумажник и достает двадцатку.

– Ну ладно. Возьми такси до дома, ладно?

– Хорошо, возьму, – киваю я.

– Через дорогу есть стоянка. Хочешь, я тебя провожу?

– Нет, все в порядке. Правда-правда.

Стоя в очереди за такси, я открываю кошелек, где все еще лежит серебряная монета, оставленная мне Ро – то ли в качестве прощального подарка, то ли своего рода извинения, не знаю. Я почему-то ощущаю потребность смотреть на нее. Она лежит в бумажнике, в том отделении, где мальчики могли бы хранить презерватив. Мне приходится напоминать себе, насколько отвратительными стали наши отношения с Ро. Доверие между нами разрушалось стремительными темпами.

«Если Ро было удобно просить тебя надеть эту штуковину, то дела и вправду зашли далеко», – напоминаю я себе.

Едва я собралась садиться в такси, как слышу свое имя. Я оборачиваюсь и вижу Мишель Брин. Она подбегает ко мне в развевающейся юбке и обнимает меня. Я не знаю, как реагировать, и потому просто стою.

– Привет, – говорю я.

– Привет! – улыбается Мишель.

Мы не виделись с тех пор, как расстались на лето, а после каникул она уехала. Да и после пропажи Лили мы с ней нечасто разговаривали. Мне немного не по себе рядом с ней, но не столько из-за каких-то ее качеств, сколько потому, что она напоминает о том, как я вела себя раньше, чтобы получить ее одобрение.

– Ты куда собралась?

– Домой.

Лицо ее вытягивается.

– Мэйв, нет! Идем с нами. Мы собираемся в клуб.

Она хватает меня за руку и показывает на группу из четырех девушек, дымящих сигаретами и хихикающих.

– Э-мм…

– Да ладно тебе, мы сто лет не общались.

Я слегка морщусь с выражением: «Ну, мы обе понимаем, почему не так уж много общались».

Она делает шаг назад. Изо рта ее вырывается клуб пара.

– Послушай… Я тогда вела себя так… Мне жаль, что…

– Спасибо.

– Нет, я честно. Все эти школьные дела. Я же ненавидела эту школу, понимаешь? Мне там было так плохо. И поэтому я вела себя… не очень хорошо.

Мне становится искренне интересно.

– Говоришь, тебе было там плохо?

– Ну да, в основном. А чем там вообще было заниматься? Сплошные «игры разума» и, типа… у нас даже не было физкультуры, Мэйв!

Я усмехаюсь. В первый раз за весь день.

– Я никогда не задумывалась об этом, но, конечно, странно, – говорю я.

– Вот и я о чем! – едва не кричит Мишель. – У всех остальных есть физкультура! Разве не полезно было бы по крайней мере некоторым из нас заниматься спортом – не знаю, баскетболом или чем-то еще?

– Да, – киваю я, снова усмехаясь. – Может, тогда мы не были бы такими мелкими стервозинами.

Удивительно, насколько легко говорить с ней просто так, вспоминая школу как нечто прошлое, когда нас уже коснулся отблеск новой взрослой жизни. И мы обе чувствуем это, что делает нас смелее.

– Я всегда хотела попросить прощения у тебя и Лили, – говорит она более серьезным тоном. – Вот и все. И знаешь, если ты пойдешь с нами, мы просто потанцуем, потусим, а эту стервозную чушь оставим позади.

Не знаю, то ли ее искреннее раскаяние, то ли ее предположение, что я действительно откажусь от своего дурацкого поведения, но что-то заставляет меня передумать.

– Ну ладно, – говорю я.

– Так ты идешь?!

– Да, – киваю я.

И вот мы отправляемся в клуб «Скарлет», находящийся в конце улицы. Документов у меня нет, но одной подруге Мишель только что исполнилось восемнадцать, а она привыкла носить с собой старые временные водительские права сестры, и поэтому отдает их мне. Так что сегодня я не Мэйв Чэмберс, ведьма, бывшая девушка и проклятый подросток. Я – София Малриди, старшая сестра Дани Малриди, и я умею водить автомобиль.

24

Я НИКОГДА РАНЬШЕ НЕ БЫВАЛА В НАСТОЯЩЕМ клубе. Обычно только в концертных залах или в пабах с маленькими липкими танцполами. Размеры «Скарлет» сразу же пугают, как и царящий в нем полумрак. Все стены черные, а за диджейской будкой клубится тонкий туман, поэтому трудно определить, где продолжается пространство, а где границы этого пространства.

Меня ослепляют мигающие разноцветные лучи, переводящие мой мозг в режим «процесса». Я вспоминаю предупреждения об эпилепсии, которые иногда дают перед фильмами или концертами: «Световые эффекты могут оказать влияние на лиц, склонных к эпилепсии». Никогда не думала, что подобные предупреждения могут относиться ко мне. Оказывается, что могут. Первым признаком были фейерверки. Цвет и свет возбуждают мой разум, дают ему работу. Он сразу же начинает искать источники посторонних мыслей и головы, в которые можно было бы проникнуть. Моему разуму не сидится на месте, как недоучившейся полицейской ищейке, учуявшей любопытный запах.

Даниэль – моя «младшая сестра» – протягивает мне рюмку чего-то, по вкусу напоминающего лакрицу.

– Самбука! – перекрикивает она ритмичную музыку, а потом все начинают танцевать.

А они довольно милые – эти новые подружки Мишель. Мне даже не хочется спрашивать ее, что случилось с Нив. Наверное, они расстались, и это было одно из многих принятых ею решений после перехода в другую школу. Новые девочки разговорчивые и общительные, и никто из них не узнает меня по газете. Они на самом деле считают меня классной. Про себя они думают, что было бы круто тоже надеть для клуба джинсы и сапоги.

Я немного пьянею и становлюсь раскованнее, нарочито экспрессивно танцую, как это частенько делали мы с Фионой, подражая Кейт Буш. Девушки смеются, но по-доброму, и постепенно тоже меняют стиль, а не просто переставляют ноги с места на место. Мы вскидываем руки, и одна из них ни с того ни с сего начинает ирландский танец; мы все смеемся и водим вокруг нее хоровод.

Затем другая девушка, из другой группы, устраивает забавное шоу, «бросая ей вызов» в стиле «Риверданс». Диджей замечает это и ставит что-то вроде электронного микса ирландской музыки, и мы с другой группой отрываемся, считая себя самыми крутыми посетителями клуба и заодно прекрасными танцорами.

И это просто девочки, девочки, которые совместно дурачатся и весело проводят время. При этом в каждом моем движении ощущается скорбь – печаль по поводу разрыва с Ро и предстоящей разлуки с Фионой, которая уедет в Белфаст. Но есть и надежда. Крошечная капелька надежды. Жизнь – это ведь не школа, как я понимаю. Мне вовсе не обязательно согласовывать каждый свой шаг с Фионой. Не нужно бояться общества других людей. Какая-то приятельница Мишель обнимает меня за плечи. Нет, другие девочки – это вовсе не угроза. Это целый новый мир, новые знакомства, новые интересы и новые развлечения.

Включается кавер Кэролайн Полачек на песню «Breathless» группы Corrs – так диджей пытается изящно перевести нас с традиционного микса обратно на нормальную танцевальную музыку. Очередная вспышка цветного света едва не сбивает меня с ног, как удар копытом в грудь, и погружает в бездну печали. Это была первая песня Ро, которую я услышала вживую на выступлении «Маленькой частной церемонии». Я до сих пор заставляла Ро играть ее, когда мы оставались у них в спальне с акустической гитарой.

И я, естественно, плачу, потому что больше никогда не смогу уговорить Ро с голым торсом исполнить песню двадцатилетней давности. Я полностью утратила это право.

– О боже, Мэйв, – бросается ко мне Мишель. – Что случилось?

Я прижимаюсь к ней, к этой девушке, которой я никогда не доверяла, даже когда мы считались подругами, и утыкаюсь лицом ей в плечо. Она нежно шепчет мне на ухо:

– Это из-за Ро?

И я киваю.

– Пойдем в туалет, – говорит она, подталкивая меня к коридору.

Там Мишель вытирает мне лицо, и, хотя я рассказываю ей очень мало подробностей о Ро, сам масштаб моей печали привлекает ко мне целый круг девочек. Кто-то говорит: «К черту мужиков!», а у меня не хватает сил что-то возразить в ответ, потому что я слишком много плачу.

– М-м-мы… просто стали… разными людьми, – наконец произношу я сквозь икоту.

Что в чистом виде правда. Ро суждено стать рок-звездой, а мне Домохозяйкой. Забавно, что я задумалась об этом только сейчас. Это как отрезвляющее и немного гнетущее осознание, что тебе придется заняться семейным бизнесом, но не совсем сейчас, а чуть позже.

Слезы наконец-то высыхают, и Мишель мягко предлагает вернуться на танцпол. Я киваю, и она заказывает мне еще одну рюмку в баре, которую пропускаю одним махом, не потрудившись попробовать на вкус.

Я не знаю точно, сколько мы пробыли в туалете, но за это время настроение на танцполе изменилось. Веселье переросло в нечто более сексуальное, и к нашей группе пристроилась кучка парней. Девушки кружатся и возвращаются в объятья своих партнеров, выполняя немного карикатурные движения в стиле Фреда Астера, отчасти насмехаясь над такой стариной, а отчасти тоскуя по былым временам.

Я рада за них, но это все равно что смотреть прямо на солнце после операции на глазах. Мне невыносима сама мысль об этом. О том, чтобы кто-то прикасался ко мне. О том, чтобы со мной танцевал кто-то, кроме Ро. О том, чтобы со мной вообще танцевали. Мишель берет меня за руку.

– Хочешь потанцевать? – спрашивает она.

– Нет. Ты иди. Мне нужно отдохнуть.

Я прислоняюсь к барной стойке, пытаясь замаскировать свои страдания под видом загадочности, и тут я замечаю по соседству со мной кого-то еще. Это девушка. Моего возраста. Со спутанными светлыми волосами, стройными ногами и тонкими руками. Глаза ее полузакрыты, она пытается покачиваться в такт музыке, но, как ни странно, постоянно клюет носом. Подбородок ее опускается все ниже и ниже, а потом она ударяется лбом о стойку и просыпается. Разум ее окутан туманом. Ее сознание дымчато-лилового цвета, сильно размытого. Я предполагаю, что она пьяна, но под сонной слабостью скрывается твердый орешек паники. «Почему у меня не получается думать? – думает она. – Что происходит?»

Обеими руками она сжимает стакан смеси колы с чем-то.

– Эй, ты в порядке? – обращаюсь к ней я.

– Э-эээ?

– Я спросила, ты в порядке?

Она открывает глаза так широко, что на лбу появляются морщины.

– Элли уехала домой?

– Я не знаю, кто такая Элли, – говорю медленно и вспоминаю, что в кармане у меня лежит двадцатка, которую мне дал Пэт. – Ты где живешь? Хочешь, вызову тебе такси?

Я повторяю вопрос несколько раз, а она, запинаясь, продолжает спрашивать про какую-то Элли, но в конце концов я вытягиваю из нее адрес. Оказывается, она живет неподалеку от Ро с Лили. На соседней улице.

– Я тоже из того района, – говорю я. – Все равно я собиралась уезжать. Давай поедем вместе.

Она кривит рот, собирается согласиться, но не решается.

– Мне нельзя уходить без Элли, – говорит она.

– Наверное, Элли уже ушла без тебя, – возражаю я.

– И все же без нее я не могу уйти.

Я копаюсь в ее сознании, нахожу смутный портрет Элли (короткие вьющиеся волосы, в черном платье) и оглядываю клуб в поисках похожей девушки.

– Если я сейчас похожу и не найду Элли через пять минут, то тогда поедем? – спрашиваю я.

– Да, – кивает она. – Тогда поедем.

– А ты пока посиди здесь.

Но она уже отключилась, снова заклевав носом. Я быстро обхожу клуб в поисках Элли, но в основном для очистки совести, чтобы можно было сказать, что я пыталась. Даниэль затягивает меня обратно на танцпол, и я достаю бумажник, чтобы вернуть водительское удостоверение ее сестры.

– Спасибо, я ухожу.

– Ты была отличной сестрой, – смеется Даниэль. – Даже лучше настоящей. Можешь оставить себе, если хочешь, мне оно больше не нужно.

– А она не захочет его вернуть?

– Мы с ней не видимся, – пожимает плечами Даниэль с грустной полуулыбкой. – Вот так бывает.

– Жаль.

– Да все нормально, – снова пожимает плечами она. – Она теперь помешалась на Иисусе.

Мне хочется расспросить ее подробнее, но взгляд мой останавливается на светловолосой девушке у барной стойки. С ней уже разговаривает какой-то парень, и сначала я чувствую облегчение оттого, что она, возможно, нашла себе приятеля и теперь мне не придется за ней присматривать. Но чем дольше я смотрю на них, тем больше напрягаюсь. Парень что-то упорно шепчет ей на ухо, а она застыла в одной позе, склонив голову на грудь.

Я подхожу ближе. Он положил ей руку на плечо и тихо поглаживает, как будто успокаивает испуганную лошадь. Протискиваясь мимо толпы на танцплощадке, я вижу, что он на самом деле скорее не парень, а мужчина. Взрослый, примерно возраста Пэт. Что само по себе странно, потому что в «Скарлет» обычно собираются люди помоложе. Не зря же Мишель со своими новыми подругами выбрала это место. Известно, что если тебе меньше восемнадцати, то попасть сюда легче, чем в большинство других клубов.

Я уже подключилась к разуму блондинки, и когда приближаюсь к ней, фокусируюсь на нем. Я слышу, как до ее уха доносятся его слова, вибрируя на тяжелых басах.

– Ты обещаешь, что тебя не стошнит, если я вызову нам такси?

Она что-то мычит себе под нос, но мысль ее ясна. «Но я уже собралась ехать на такси, – думает она. – С той девушкой в блейзере».

Наконец, после нескольких нечленораздельных звуков она более членораздельно произносит:

– Такси уже едет. Я уезжаю с ней.

– Думаю, тебе лучше поехать со мной.

Я приближаюсь к ней.

– А, вот ты где! – восклицаю я, хватая ее за запястье. – Ну что, идем?

– Привет, – говорит мужчина, и я разглядываю его.

Он светловолосый, у него почти невидимые брови и странная длинная прическа как у средневекового рыцаря. Большая белая рубашка, может, на размер больше, чем следует, и на ней до сих пор видны складки от картонки, вокруг которой она была сложена. На мгновение у меня проскальзывает мысль, что он, возможно, ее брат, поскольку они оба блондины.

– Шантель, я не знаком с твоей подругой.

Он ждет, пока Шантель представит нас, но она почти в отключке.

– Ну что ж, как видно, мы готовы ко сну, – говорит он, поглаживая ее по спине. – Ну что, может, пойдем?

– Куда? – морщит нос она.

Я перевожу взгляд с Шантель на него и обратно.

– Вы ее знаете? – спрашиваю я.

На его лице отражается раздражение.

– Ну, конечно, я ее знаю. Разве она никогда не говорила обо мне?

Он точно не знает ее, это очевидно. Если бы знал, то знал бы и то, что мы с ней не знакомы. Я пристально всматриваюсь в него, пытаясь проникнуть в его мозг, найти быстрый путь внутрь. Что-то в моем выражении лица его настораживает, потому что он снова прижимается к Шантель.

– Я один из ее постоянных покупателей. В пекарне. Мы болтаем каждое утро. Когда она работает.

Перед моим мысленным взором вырисовывается нечеткий образ Шантель, которая подает этому мужчине кофе и берет круассаны с подноса длинными серебряными щипцами. Он спрашивает ее о планах на выходные, о клубах, о том, чем «молодежь занимается в наши дни». В одни дни он просто раздражает ее, в другие – пугает или выводит из себя. Менеджер следит за тем, чтобы она никогда не оставалась с ним наедине. Мужчина порой ведет себя слишком фамильярно, но никогда не перегибает палку, чтобы его не выгнали.

– Нам нужно идти, – решительно говорю я и практически дергаю девушку за руку, чтобы вырвать ее из его хватки.

Мужчина с досадой смотрит на меня, и благодаря вспышке гнева сознание его приоткрывается и пропускает меня внутрь. Я снова мысленно оказываюсь в пекарне навынос. Он ненавидит свою неловкость и презирает себя за то, что сам часто портит беседу с Шантель. А еще он уверен, что у них отлично бы получилось поладить друг с другом, если бы она была чуточку менее высокомерной. Он читал в интернете об одном средстве, помогающем женщинам расслабиться и развязать язык. О естественном средстве, из трав. И это вовсе не «Рогипнол», то есть никакое не «средство для насильников». Это скорее помощник для тех, кому современная жизнь кажется немного быстрой, а женщины немного отстраненными. Это как бы расслабляющее средство.

Откуда-то из памяти вдруг всплывает слово «клофелинщик» – резко, как будто ударяет грузовик. Я, конечно, слышала о таких случаях, но они казались чем-то далеким, невозможным здесь – тем, что происходит только в Дублине, Лондоне или в Нью-Йорке, а вовсе не в провинциальных клубах.

– Вы что, отравили ее? – вопрос мой звучит как утверждение.

– Не сходи с ума, – говорит он, но на его лице отражается паника. – Ты что, дура? Сумасшедшая.

– Да как ты смеешь?! НАСИЛЬНИК! – кричу я так, что Шантель отчасти просыпается и оглядывается по сторонам.

К нам приближается вышибала, и я машу ему рукой, давая понять, что готова все объяснить.

Мужчина начинает двигаться спиной назад, оглядываясь в поисках выхода. Шантель подается вперед, ее бледное лицо скривилось, словно ее вот-вот вырвет. На топе выступили пятна пота.

Посетители с криками отшатываются от нее, а мужчина пробирается сквозь толпу.

– Ну ладно, девочки, – говорит вышибала в ярости. – Выходите. Вытаскивай ее.

– Ее отравили, подсыпали что-то в напиток или обкололи! – кричу я. – Вызовите полицию!

Вышибала не слышит меня и просто пытается отпихнуть Шантель к двери, не запачкав свой костюм рвотой.

– Гребаный ад, – говорит кто-то, когда она проходит мимо. – Посмотри – в полнейший хлам.

Мозг мой начинает закипать. Глаза ослепляет очередная вспышка ярких разноцветных лучей, и внезапно я оказываюсь рядом с женщиной на пшеничном поле и с Туту с двумя тушками зайцев в зубах. Мы обсуждаем судьбу ее юной дочери. Я обещаю женщине защищать девочку.

Вот кем она была. Просто женщиной, защищавшей других женщин от мужчин. Так было сотню лет назад, так есть и сейчас. Демон – это проклятый человек, в котором не осталось ничего человеческого. Но в Домохозяйке куда как больше человеческого, чем в иных людях.

В моей голове раздается резкий треск. И глухой удар, как от падения. Я вздрагиваю от возбуждения, как иногда бывает при всплеске адреналина за мгновение до засыпания. Музыка обрывается. Огни гаснут. Наступает минута замешательства. Люди раздраженно перешептываются, спрашивают, что случилось у диджея. Но замешательство длится недолго, потому что почти тут же раздается громкий крик, словно разрывающий пополам все помещение. Тот мужчина, «насильник», падает на пол в паре шагов от запасного выхода. Очевидно, он хотел побыстрее смыться, пока я и вправду не вызвала полицию.

Гул голосов без музыки и крики одного человека в клубе ощущаются очень странно. Все взгляды устремляются к нему, словно теперь он занял место диджея.

В последний год в моей жизни было как-то многовато криков. Паническая давка на концерте в «Сайпрес». Пронзительные вопли во время пожара на теннисном корте. Но тогда кричали в основном подростки, к которым подступала опасность. А сейчас кричит взрослый – хрипло и болезненно, как попавшее в капкан животное. Он весь корчится, сквозь белую рубашку проступают пятна крови.

Появляется еще один вышибала, и вместе с другим они пытаются оттянуть мужчину в сторону, но тот размахивает руками и скребет ими по всему телу. Я пытаюсь рассмотреть его сквозь толпу, но замечаю только темные полосы на шее и руках и водянисто-розовые пятна крови на воротнике и манжетах.

– Что это? Пепел? – спрашивает кто-то.

– Нет. Мех, – отвечает другой голос.

25

КРОВЬ НА РУБАШКЕ ОТРАВИТЕЛЯ НЕ ТЕМНО-КРАСНАЯ, как в фильмах ужасов, и не черная, как застывший сгусток. Она розовая. Похожая на розовый пот; ее пятна проступают словно после многочисленных булавочных уколов. Точнее после того, как кожу пронзают жесткие волоски меха.

Раздается звон разбитого стекла. Кто-то уронил большую бутылку за барной стойкой. Потом раздаются другие крики: «Какого черта?», «Что за хрень» и «Кто-нибудь, помогите!», рикошетом разносящиеся по залу. Я оглядываюсь и вижу, что у всех парней повсюду появляются серые полосы. На руках, на шее, на спине. Небольшие пятна в случайных местах, без всякой закономерности. У одного пятно на руке, у другого по всему предплечью. Весь мех разный, но есть две общие черты. Он серый, и только на парнях.

Глядя на своих партнеров, девушки взвизгивают и отпрыгивают в сторону, в ужасе сбиваясь в кучу. Некоторые взволнованно осматривают себя, выкручивают руки, поднимают блузки в поисках серых пятен и розовой крови – этой непонятно откуда взявшейся новой болезни. «Это мне не снится? – спрашивает кто-то позади меня. – Неужели все это на самом деле?»

Я отступаю к диджейской кабинке, пытаясь отстраниться от суматохи. Это твоих рук дело, Мэйв. Твоих и Домохозяйки.

Твоих в роли Домохозяйки.

Менеджер бара, поглаживая костяшки пальцев, говорит по рации: «Выводим всех наружу. Немедленно». Он не хочет, чтобы кто-то обвинил в случившемся клуб. Но как вообще можно кого-то в этом обвинить? Что это за необъяснимое явление: библейская чума, зараза, коллективная галлюцинация?

Сквозь весь этот хаос я замечаю, как Элли – та самая девушка, которую я искала и, как я была уверена, якобы ушла домой, – подходит к Шантель. Шок от ситуации, похоже, немного взбодрил блондинку, и вместе они направляются в туалет, чтобы привести себя в порядок.

Наверное, мы были неправы, представляя Домохозяйку исключительно машиной для убийства. Возможно, чем больше в ней человеческого, тем более гибкими и творческими бывают наказания. «Что же делать теперь?» – размышляю я.

Из динамиков доносится голос диджея:

– Клуб закрывается. Пожалуйста, проходите к выходам.

Некоторые мальчики ожесточенно чешутся или царапают кожу, волнуются, но в основном кажутся относительно спокойными. Но другие озверело катаются по полу – наверное, на них так повлияло сочетание физического шока и слишком большого количества выпитого алкоголя. Мне приходится буквально перешагивать через мужчин на пути к выходу.

– Если вы слишком… нездоровы, чтобы добраться до дома самостоятельно, то дождитесь «Скорой помощи». Мы уже вызвали ее, – слегка заикаясь говорит диджей.

Девушки не спешат уходить от своих парней. Они кричат на вышибал, а те пытаются вывести их, одновременно поглядывая на свои руки и ноги.

«Животные», – слышу я ее слова, раздающиеся где-то внутри меня, в районе внутреннего уха – там, где задерживается вода после купания. «Все они животные, без исключений».

– Хватит. Прекрати, – шепчу я.

Спускаться по лестнице к выходу трудно. Руководство клуба напугано и хочет, чтобы все как можно быстрее разошлись, и приказало вышибалам выстроиться стеной на верхней площадке и отталкивать всех вниз. Посетители проходят половину пролета, прежде чем вспоминают, что, например, оставили ключи в куртке, а куртка в гардеробе. Они поворачивают назад, их не пускают, они сталкиваются с другими выходящими из клуба посетителями, и на площадке между клубом и выходом образуется толкучка. Раздаются грубые крики, парни, изрыгая непристойности, падают спиной на девушек, девушки скатываются по ступеням, вопя от испуга.

– Все на выход. На выход. Пожалуйста, все на выход, – повторяет голос в динамиках.

Что-то резко бьет меня по голове, раздается треск, мир вокруг вздрагивает и едва не распадается на части. Наверное, меня пришибло брошенной кем-то сверху бутылкой. Я теряю опору и падаю лицом вперед прямо на ступеньки. Какой-то парень, видит, как я падаю, и хватает меня за руку. Его лицо покрыто мехом. Это моих рук дело.

– Ты в порядке? – спрашивает он. – «Скорая помощь» не нужна?

Вдруг толпа рассредоточивается, люди выходят на улицу и расходятся по сторонам. Парень продолжает держать меня за руку, выводя на ночной холод. Я прикасаюсь к своему лицу и нащупываю рану над бровью, из которой течет кровь.

– Ты в порядке? – переспрашивает он. – Тебя как зовут? Сколько пальцев я показываю?

– Четыре.

– А как тебя зовут?

Я моргаю, не зная, стоит ли говорить ему правду. Лучше воздержаться, пока имя Мэйв Чэмберс еще у кого-то на слуху.

– София, – отвечаю я. – София Малриди.

Он забегает в ресторан быстрого питания, приносит стопку бумажных салфеток и усаживает меня на тротуар. Я прижимаю салфетки к лицу, наблюдая за толпой из клуба сквозь неплотную бумагу и размазывая красные пятна ладонью. Моросит дождь, начавшийся после того, как я зашла в клуб. Скользкий тротуар светится от уличного фонаря. Луна скрыта облаками. Выходящие из клуба парни осматривают себя. Клочки серого меха исчезли.

– Что это было? – спрашивает сидящий рядом со мной парень – тот, кто помог мне.

Я даже не помню, назвал ли он свое имя.

Я пожимаю плечами. Все вокруг нас, похоже, задаются тем же вопросом. Люди говорят по телефону и неуверенно отвечают на вопросы сотрудников «Скорой помощи», которая еще несколько минут назад казалась просто необходимой. Теперь же кажется странным, что ее вообще вызывали.

– Ты же сам видел? – спрашивает один парень другого.

– Не просто видел, почувствовал, – отвечает другой, все еще дрожа от всплеска адреналина.

Как ни странно, но некоторые девочки уже начинают смеяться над происшествием. В конце концов, не у них же на теле вырос мех.

– Это не смешно, – огрызается один мальчик.

– Вообще-то смешно.

Парень рядом со мной качает головой.

– Наверное, правду говорят о Килбеге.

– Что именно?

– То, что здесь творится какое-то дикое дерьмо.

– Да уж, – киваю я. – Какое-то дикое дерьмо.

26

НОЧНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В КЛУБЕ ПУГАЕТ МЕНЯ настолько, что я быстро удаляюсь к себе и бросаюсь в кровать. Меня обвивают многочисленные щупальца печали, не давая встать. Меня поражает не столько размах моей силы, сколько ее неконтролируемый характер. Ее опасность для окружающих. И насколько она заставляет меня ощущать свое одиночество.

Такое состояние длится около трех суток. Я игнорирую все входящие сообщения, пока, наконец, мне не звонит Аарон. Наверное, он раздобыл где-то дешевый телефон. Возможно, в качестве подарка от Нуалы или на бесплатной раздаче в честь Рождества.

– Я видел новости, – говорит он. – Странное происшествие в ночном клубе. Кровь и мех.

Я не отвечаю.

– Это ведь была ты, не так ли?

Я продолжаю молчать.

– Мэйв, я знаю, что вы с Ро расстались.

– Откуда? – наконец подаю я голос.

– Узнал во время рождественского ужина, – отвечает он и быстро добавляет: – Кстати, Ро там не было. Но Лили и Фиона знали. Мы все волнуемся за вас обоих.

Я снова не нахожу слов. У меня такое чувство, будто в горле образовалась пустота, что голосовые связки исчезли, оставив после себя одно темное пространство.

– Мне жаль, – говорит Аарон, и мне кажется, что он собирается высказать сожаление по поводу нашего с Ро расставания, но тут он делает глубокий вздох и продолжает. – Но если ты не расскажешь им, то расскажу я.

– Что? Что ты им собираешься рассказать?

– Ситуация становится слишком опасной. Судя по всему, ты уже вызываешь генетические мутации в ночных клубах. Прости, Мэйв. Но я вынужден воспользоваться своим положением как старший.

– Какой еще «старший»? По званию? Ты мне не начальник. Здесь тебе не «Дети». Здесь нет иерархии.

– Как я слышу, голос к тебе вернулся.

Я снова замолкаю, кипя от ярости.

– В восемь часов вечера подходи к Нуале, – командным тоном говорит он.

– Или что?

– Или я расскажу всем без тебя.

– Нет, Аарон. Это не твое дело. Это мое дело.

– Это наше дело, Чэмберс. Можешь не приходить. Мне все равно.

Он кладет трубку, а я с досадой смотрю на телефон. Аарон, мой единственный союзник, собирается сдать меня всем остальным. И теперь не будет никаких концертов, никаких туров и никаких сериалов. Все планы разрушены, потому что Мэйв вышла из-под контроля. И еще там будет Ро. Или не будет? Я не могу решить, что хуже: я прихожу, а там Ро; я прихожу, а Ро там нет; я вообще не прихожу. В конце концов, я выхожу из спальни, долго стою под горячим душем, а потом отправляюсь к Нуале.

Из дома я выхожу заблаговременно, чтобы успеть к восьми вечера, но все равно особенно не спешу. Я надеюсь, что приеду уже после того, как Аарон начнет свои объяснения. Чтобы не видеть их первоначальное потрясение от того известия, что я превращаюсь в ужасного и смертоносного духа мести.

У реки я замедляю шаг и разглядываю то, что некогда служило домом Лили. А что будет со мной потом? Я проживу двести лет в теле, которое будет медленно забывать о себе. Пробуду ли я еще некоторое время Мэйв или сразу же превращусь в Домохозяйку? Она же вроде была реальным человеком. В какой-то степени. Ведьмой, но не демоном. Женщиной, обладающей силой. Но как долго она пребывала в таком состоянии?

Как назло, Аарон решил дождаться моего появления. Я вхожу через заднюю дверь кухни и вижу всех через окно. У них встревоженные лица с растерянным взглядом, но недоверия или ужаса не ощущается. Они еще не знают. И не могут знать.

Первым меня замечает Ро, прислонившись к холодильнику – с того самого места, где всего несколько дней назад мы самозабвенно обнимались и целовались. Я замираю под слишком острым взглядом.

Я люблю тебя. Я думаю об этом так сильно, что моя мысль почти материальна. Сможет ли Ро ощутить ее? Уже сейчас кажется, что нас разделяет не только физическое стекло, но и нечто более духовное.

Ро щурится и касается рукой Фионы. Та оборачивается и встречается со мной глазами. Слабо улыбается.

– Всем привет!

Раздается нестройный хор приветствий, после чего наступает неловкая пауза.

– Извините, что не отвечала на сообщения, – говорю я, оглядывая кухню и осознавая, что уже несколько дней не виделась с людьми, с которыми раньше проводила едва ли не каждый час.

К тому же, когда они видели меня в последний раз, я выбегала из дома в приступе паники.

– Извините, что я…

– Все в порядке, Мэйв, – говорит Нуала.

Она произносит это таким тоном, будто хочет одновременно и приободрить меня, и добавить: «Все в порядке, мы знаем о вашем разрыве, и теперь, похоже, твое поведение приобретает какой-то смысл».

Примерно то же чувствуют остальные. Теперь мои истерики, приступы паники и исчезновения стали для них более понятными. Просто они не знали, что у нас с Ро были проблемы.

Аарон слегка морщится.

– Итак, я предложил всем встретиться, потому что Мэйв держала кое-что в тайне. Мы оба скрывали это, потому что не сразу поняли, и не сразу решили, как с этим быть.

Настроение в комнате сразу же меняется на тревожное.

– Думаю, это не наше дело, Аарон, – поспешно говорит Нуала.

– Нет, – перебиваю я. – Он совсем не об этом.

Я в отчаянии смотрю на Ро.

– А о чем, черт побери? – огрызается Ро, уставившись на свои ботинки. – Может, покончим с этим?

Я сажусь за стол. Мои друзья смотрят на меня, и я закрываю лицо ладонями.

– Помните, как мы размышляли, почему Дори угрожала вызвать Домохозяйку, но та так и не явилась?

– Да, – кивает Нуала.

– Ну, так это потому, что я и есть Домохозяйка. Я – это она. Она – это я. Я ее новое тело.

На мгновение воцаряется тишина. Затем она сменяется градом вопросов.

Фиона:

– Нет. Не может быть. Извини, но нет.

Манон:

– У вас есть какие-то доказательства? Или просто пришла в голову идея?

Нуала:

– Как такое вообще возможно? Нет. Конечно, нет.

Лили и Ро молчат, но по разным причинам. Ро понимает, что именно поэтому я лгала о том, где была той ночью, что стало причиной нашего разрыва. Догадаться, о чем думает Лили, сложнее. Она на удивление удачно скрывает свои мысли и внешне сохраняет поистине космическое спокойствие.

– Это правда, – говорит Аарон, доставая газету. – Вот.

Он протягивает газету, открытую на странице со статьей, озаглавленной «Переполох в ночном клубе»

– Да, я видела, – говорит Нуала. – Что-то про то, как посетителям клуба показалось, что они превращаются в животных.

– Что у них вырастает мех, – вмешиваюсь я. – И это правда. Потому что я… в общем, я там вышла из себя.

– Ты была в ночном клубе? – говорит Ро, впервые обращаясь ко мне напрямую и явно не веря, что я могла пойти развлекаться сразу же после нашего разрыва.

– А ты можешь нам показать? – спрашивает Манон недоверчиво. – Продемонстрируй прямо сейчас.

– Что?

– Что ты – это она. Как ты это делаешь?

– Я не могу. Такое бывает, только когда, например, происходит какая-то несправедливость. Что-то плохое с кем-то беззащитным.

Я уже несколько дней боюсь, что придется поделиться этой информацией с другими, но мне никогда не приходило в голову, что это придется доказывать. Тут-то я понимаю, что иногда все же бывает удобно убивать двух зайцев одним камнем.

– Послушайте, – говорю я в отчаянии. – Дори об этом знает. Вот почему каждый раз, когда передо мной открывалась Ложа, у Дори были карты Таро. Она призывала меня. Потому что там действительно творилась несправедливость, и она это знала. Она проверяла мои силы.

Все переглядываются, пытаясь понять, не сошла ли я с ума.

– Отправимся в Ложу, – решительно предлагаю я. – Сегодня же вечером. Мы с Аароном пройдем через Коридор, а вы, ребята, поедете на машине.

Манон, к моему удивлению, кивает и говорит: «Хорошо».

– Так ты согласна?

Все остальные выглядят такими же удивленными, как и я. Манон встает и подходит к кухонной корзине для хлеба, заполненной стопками печатной бумаги. Она вынимает их и кладет на стол.

– Я тоже время зря не теряла, видите ли. Дори, Ложа, голодание. У меня тоже есть теория на этот счет.

Мы все с интересом смотрим на нее.

– Однажды ночью мне не спалось, – начинает она, и Фиона вздрагивает, потому что она точно помнит, какой именно ночью Манон не спалось. – И, в общем, я встала и начала листать книги. Просто книги из дома, ничего серьезного, что помогло бы мне заснуть. И нашла вот это.

Манон берет одну из книг, стоящих на подоконнике в кухне. Сначала мне кажется, что это кулинарная книга. Но когда она с глухим стуком кладет книгу на стол, я вижу, что это тяжелый томик в кожаном переплете с золотым тиснением. И с заголовком «Справочник по католическим святым для детей».

– Это мне подарили на мое первое причастие, – усмехается Нуала. – С чего ты вдруг решила его открыть?

– Ну, подумала, вдруг она меня позабавит, – отвечает Манон с каменным лицом. – Но, читая дальше, я подумала – в них всегда одно и то же. Сплошные молодые люди, сами себе причиняющие вред. Всегда одно и то же. Девочки морят себя голодом, мальчики калечат себя. Знаете, как это называется в религии?

– Самобичевание? – предполагает Фиона. – Самоистязание? То есть когда ты наказываешь сам себя, чтобы продемонстрировать свою любовь Богу.

– То есть, как я предполагаю, то же самое, чем занимаются дети в Ложе, – говорю я. – Но зачем?

– Те малолетние святые в книге, похоже, не сомневались в реальности своих видений и своей силы. Похоже, они действительно исцеляли людей. Вокруг них происходили чудеса.

Я начинаю догадываться, к чему клонит Манон.

– Думаешь, Дори пытается вырастить маленьких святых?

– Подумайте логически. Если каждый маленький акт выбора – даже если это решение насвистеть песенку – является по своей сути магическим, подумайте о том, какое воздействие может оказать экстремальное решение. Например, сознательное решение игнорировать интересы своего организма, как, например, при голодании. Теоретически оно должно вычерпать еще больше магии из Колодца. И все они живут рядом друг с другом, в одном здании, – это все равно как нефтяная вышка с качающим нефть насосом.

Нуала явно встревожена таким предположением.

– И формально это нельзя назвать противоестественным истощением, что они пытались проделать с Мэйв и от чего Колодец защищен.

– Нет, – говорит Манон. – Колодец совершенно естественно выполняет свою функцию. Делает то, что должен делать, высвобождая магию для жителей города. Просто в таком экстремальном варианте.

– Но они же далеко, во многих милях отсюда, – удивляется Фиона.

– Да, – уверенно отвечает Манон. – Но Колодец немаленький, понимаешь ли. Дори устроила свой приют на окраине, но все еще в графстве Килбег. Колодец может доходить до тех мест.

– Я вот о чем размышлял. С тех пор как ушел от них, – задумчиво вставляет свое слово Аарон. – Зачем им все эти религиозные штуки, если на самом деле им все равно? Ну, то есть так называемая приверженность религиозным принципам еще может как-то сработать, если речь идет о том, чтобы находить источники финансирования в ультраправых кругах, а также каким-то образом структурировать организацию. Но зачем же сохранять видимость религиозности между собой, внутри самого ядра?

– Потому что так называемая религиозность – наилучшее и древнейшее прикрытие для магических манипуляций, – торжествующе отвечает ему Манон.

– Господи Иисусе, – бормочу я, все еще находясь в шоке.

– Да, он самый, – отвечает Манон, прочищая горло и распрямляя плечи. – Вот почему я считаю, что с учетом всего, что нам известно, мы должны отправиться туда. Сегодня вечером.

– Что? – спрашивает Фиона. – Но ведь там до сих пор слишком опасно?

– Я вот что скажу, – говорит Манон, поднимаясь во весь рост. – У нас имеются две недоказанные теории. Первая: на Мэйв наложено проклятие Домохозяйки. Если это правда, нам нужно найти способ снять проклятие, но сначала мы должны выяснить, существует ли оно на самом деле.

Между словами «проклятие» и «на самом деле» она хлопает в ладоши. Показывая свой авторитет. Силу.

– Вторая теория, – продолжает она. – «Дети» перекачивают магию из Колодца Килбега, пользуясь неким «методом ложной святости».

– «Метод ложной святости», – задумчиво произносит Лили. – Надо же придумать такое название!

– Образование, сразу видно, – говорит Аарон, но тоже явно впечатленный.

– Итак, сегодня вечером мы отправляемся в Ложу, – подводит итог Манон. – Сенситивы через Коридор, остальные на машине. Проверим, насколько верна теория «метода ложной святости». Если она верна, и если Домохозяйка настолько одержима несправедливостью, как считает Мэйв, то Мэйв активирует свою силу, а мы будем наблюдать. За один вечер можно будет доказать или опровергнуть сразу две теории.

– Один, но очень, очень опасный вечер, – говорит Нуала. – Нет.

– Фин, нельзя считать себя главной только в силу возраста, – упрекает ее Манон.

– Я так не считаю, – говорит Нуала. – Я считаю себя главной, потому что это мой дом.

– Я тоже не уверена, что нам стоит проверять теории именно сегодня, – высказывает свое мнение Фиона. – Уж слишком это рискованно. Что, если они заметят нас и устроят «теплую встречу»? Или чего похуже. Вдруг они с помощью этой «ложной святости» накопили достаточно магии, и теперь у них просто сумасшедшие силы?

– Если так, то сила Мэйв уж точно активируется, – говорит Манон, слегка удивляясь тому, что Фиона ей возражает.

– Но мы не знаем наверняка, действительно ли она Домохозяйка, – продолжает настаивать на своем Фиона. – А даже если это и так, то что именно это значит? Она что, убивает всех подряд на своем пути? И как нам быть, если она и вправду начнет всех убивать без разбора?

– Я могу контролировать себя, – заявляю я. – Как там, в клубе. Да, я сотворила нечто ужасное, но я ведь оставалась в сознании и соображала, что происходит. Может, когда-нибудь Домохозяйка и одержит верх, и тогда я действительно стану хладнокровной убийцей, но пока что я Мэйв. Сколько бы мне ни осталось времени.

– Послушайте, – вмешивается Нуала. – В чем-то Манон права. Здесь не диктатура. Давайте проголосуем. Всего нас семеро. Сделаем так, как решит большинство. Кто за то, чтобы сегодня вечером отправиться в Ложу, поднимите руки.

Я поднимаю руку. Как и Манон. И Лили. Я ожидаю, что Аарон тоже поднимет руку, но он неуверенно ерзает на месте.

– Ну, я не знаю. Она с каждым разом становится сильнее. Что, если каждый раз ты понемногу теряешь контроль над собой…

– Теперь поднимите руки те, кто против того, чтобы идти в Ложу сегодня вечером, – прерывает его Нуала с явно усталым видом.

Руки поднимают Аарон, Нуала и Фиона. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что Ро нигде нет.

27

РО СТОИТ В ГОСТИНОЙ, РАЗГЛЯДЫВАЯ ОСТАТКИ присланных Рене угощений. Здесь чувствуется слегка кисловатый запах уже начинающих гнить фруктов, подсохших пирожных и превращающегося в уксус вина.

Я подхожу ближе, и мы некоторое время стоим, не говоря ни слова. Печаль как-то обострила черты лица Ро. Мне кажется, что за последнюю неделю оно стало выглядеть старше, или же просто оттого, что мне нельзя его целовать, я стала воспринимать все черты более отчетливо.

– Странно, – говорю я наконец. – Как-то необычно – не обнимать тебя.

– Можно было бы и обняться, – тихо говорит Ро.

И мы обнимаемся. Обхватываем друг друга и долго не можем оторваться друг от друга.

– Ну и запах в этой комнате.

– Ну да.

Снова молчание.

– Нам надо идти, Мэйв.

– Но я не хочу, – всхлипываю я, положив голову на плечо Ро.

Плакать одной в спальне было тяжело, но сейчас мне еще хуже. У меня возникает такое чувство, будто знакомая вещь постепенно становится чужой. Как будто у тебя на глазах сгорает твой дом.

– Пойдем, – слегка раздраженно говорит Ро и тянет меня за руку. – Нельзя же стоять тут целую вечность.

По моим щекам текут слезы. «Лучше расстаться сейчас, – напоминаю я себе. – Дальше будет только хуже. Когда ты станешь полностью Домохозяйкой».

– Значит, на тебе проклятье, – прерывает очередное молчание Ро.

– По всей видимости, да.

– Ты в это и вправду веришь?

– Да, – киваю я после непродолжительного раздумья. – Верю. У меня были видения про ее жизнь. И я ощущала ее внутри себя. Она теперь во мне, как зараза или хроническая болезнь.

Ро кивает и морщится, словно пытается проглотить что-то неприятное.

– И поэтому ты так скрытничала. Аарон и все такое. Ваши прогулки по ночам.

– Да. Он первым догадался. И обнял меня, желая морально поддержать.

А потом, без всякой причины, разве что под влиянием остатков злости, добавляю:

– А не так, как это показалось тебе.

Ро вздрагивает.

– Ну, никаких вариантов ты мне не предоставляла.

– Варианты были.

– Какие например?

– Вариант поверить мне. Вариант доверять мне.

Какая-то часть меня до сих пор надеется, что разрыва не будет. Так часто бывает. Люди расходятся, а потом сходятся. Девочки в школе постоянно болтали о своих «трудных романах». В какой-то степени я до сих пор предполагаю, что теперь, когда тайна Домохозяйки раскрыта, мы с Ро вернемся к прежним отношениям, и все будет как раньше. Но, с другой стороны, я понимаю, что это маловероятно. Такое ощущение, что мы уже перешли Рубикон и высказали то, что нельзя вернуть. Как будто на нас навалилось все сразу – секреты, проклятья, ревность, разные интересы и жизненные устремления, – и теперь остается лишь наблюдать за тем, как умирают отношения.

Может быть, они уже давно были обречены, и мы держались только за счет физического влечения и нашей способности посмеяться вместе? Достаточно ли мы разговаривали? Достаточно ли поддерживали друг друга? Или я просто играла роль школьной подружки начинающей рок-звезды? Прошлое теперь видится в новом контексте, и я чувствую, что не могу доверять своим собственным воспоминаниям.

– Ты сама этого хотела, Мэйв. Ты же первая сказала, что нам нужно разойтись. Сказала, что доверие утрачено. Ты.

Я прикусываю губу, стараясь не разреветься.

– Ну, теперь ты можешь считать, что ничто тебя не связывает, – говорю я. – До какой-то степени. Теперь ты можешь спокойно отправляться в свой тур. Становиться рок-звездой. И не волноваться о школьной подружке.

Мне хочется, чтобы это прозвучало утешительно, но в словах слышатся нотки упрека.

– Вот только не пытайся представить это так, будто я первым сдаюсь, потому что, видите ли, у меня слишком большие планы на жизнь.

Мне как будто вонзили нож в сердце.

– Ага. Истинная правда. Мне всегда было суждено стать сноской в твоей биографии. У меня будут брать интервью как у «бывшей подружки знаменитости». Как у девушки, «которую оставили позади».

– Учти, что это ты первая сказала. Мне просто нужно было получить подтверждение, что ты не трахалась с Аароном. Никто никого не «оставлял позади». Ты сама это придумала.

– Легко так говорить, когда бросают не тебя, – говорю я, и опять выходит не так, как мне хотелось бы.

Фраза должна была прозвучать яростно, под стать ярости Ро. А вместо этого я начинаю всхлипывать и глубоко вздыхаю.

– Это я останусь гнить здесь, Ро.

И я воспринимаю это в буквальном смысле. Я буду гнить в своем собственном теле. Стану могущественным духом мести, воплощением жестокой справедливости. И в каком-то смысле умру. Прежняя Мэйв распадется и исчезнет, как сгоревшие и осыпавшиеся деревянные панели в школе Святой Бернадетты.

Я не могу сдержаться и снова судорожно всхлипываю, несмотря на боль в горле, и задыхаюсь от слез. Меня шатает из стороны в сторону, и я сажусь на пуфик. Ро опускается рядом со мной на колени.

– О боже. Извини, мне так жаль, Мэйв.

Ро пытается поймать мой взгляд, но я отворачиваюсь и говорю:

– Нет, это ты извини.

В конце концов мы снова замолкаем. Я перестаю рыдать. В соседней комнате подозрительно тихо. Наверняка все затаили дыхание и прислушиваются, чем закончится наш разговор, надеясь на то, что мы каким-то образом договоримся и вернемся так, чтобы они не ощущали неловкость.

– Послушай, – начинаю я. – Я люблю тебя, понимаешь? Я всегда буду любить тебя. И это… это чертовски тяжело.

– Подписываюсь под каждым твоим словом, – хрипло говорит Ро.

– Но, Ро… Мы будем знакомы всегда. Не только потому, что у нас одни и те же друзья. Но потому что… почти никто за пределами этого дома не знает, кто мы и что мы. Никто не понимает нас так, как мы. Мы не можем позволить себе потерять друг друга. Жизнь и без того трудна.

– Это точно, – вздыхает Ро.

Я вглядываюсь в светящиеся глаза, которые оценивающе осматривают мое лицо, разглядываю темные завивающиеся ресницы.

– Мне пришлось уйти. Все так сразу навалилось, – продолжает Ро. – Например, сегодня утром я все еще переживал, что у меня больше нет девушки. А теперь что, мне нужно смириться с тем, что тебя вообще скоро не будет, Мэйв? Что ты станешь каким-то демоном?

– Манон предполагает, что можно будет как-нибудь предотвратить превращение, – неуверенно говорю я. – Кстати, мы там голосуем.

– Голосуете по поводу чего?

– По поводу того, стоит ли отправляться в Ложу сегодня вечером. Сейчас голоса разделились поровну. Я, Манон и Лили – за. Аарон, Нуала и Фи – против. Твой голос решающий.

Ро задумывается.

– Ну, что скажешь?

Я сажусь, прислоняясь к стене, и провожу пальцем под глазами, пытаясь стереть потекшую тушь.

– Мне кажется, Манон знает, о чем говорит, – говорю я. – И действовать нам нужно быстро. Ситуация стремительно меняется. У нас нет времени на размышления.

– Да, а я, получается, думаю только о своей группе.

– Ну, не совсем так. Просто сейчас нужно расставить приоритеты.

– Нет, – качает головой Ро. – Наверное, мне казалось, что не стоит так уж сильно беспокоиться о тех, кто ушел к «Детям». Они ведь, в конце концов, сами сделали выбор.

Ро тяжело и раздраженно вздыхает.

– Но я не знаю, правильно ли так думать. Правильно ли заботиться только о своих людях, о своем сообществе, о своей аудитории. Вроде бы нужно заботиться о всех, разве не так?

– Прости за то, что я тебя обвиняла, – шепчу я. – Я не хотела. Я понимаю, тебе хотелось в первую очередь угодить своим фанатам. Обеспечить для них безопасное пространство, так сказать. Я просто разозлилась.

– Нет, это было ужасно… – качает головой Ро. – Ты вроде как права. В последнее время на меня обращают гораздо больше внимания, особенно за такие вещи, как идентичность, и поэтому достаточно заявить, что ты открытый небинарный музыкант, и это уже само по себе как бы считается активизмом, не так ли? Как-то уж очень просто, тебе не кажется?

Ро иронично улыбается.

– Да уж. Скажут: «Неплохо устроился. Можно прославиться, разбогатеть, а заодно и прослыть борцом за социальную справедливость. Удобно».

– Ты слишком строго себя осуждаешь. Нельзя же заботиться о всех без исключения. И да, быть трансом на этом чертовом радио – это тоже активизм. Думаешь, так часто бывает?

– Почти никогда? – улыбается Ро.

– Почти никогда!

– Но и ты ошибаешься. Можно заботиться о всех. Ты же заботишься. Иногда мне кажется, что это в тебе самое удивительное. Ты искренне заботишься обо всех. Ты можешь простить всех. Ты просто принимаешь любого человека со всеми его недостатками. А я веду себя как… как «снежинка».

– «Снежинка»?

– Самодовольный болван, обидчивый, раздражительный и придающий слишком большое значение своей якобы уникальности.

У меня получается улыбнуться.

– Это самое приятное, что я слышала о себе за последнее время.

– Ну, наслаждайся. Это последний комплимент, который ты получишь от меня в ближайшее время. Я серьезно. Если мы хотим выжить, нужно побыстрее забыть про все, что я в тебе люблю.

Я хмурюсь. Это слишком грустно.

– Но я буду помнить все, что мне в тебе нравится, – добавляет Ро.

Я наклоняюсь вперед, и мы прижимаемся друг к другу лбами. И сидим так пару секунд. Размышляя о поцелуе. Гадая о том, чем мы рискуем. И молча решаем не делать этого. Мы идем на кухню, где Ро дожидаются полная тарелка и Нуала, ожидающая конца голосования.

Итак, четыре против трех. Мы все-таки отправляемся в Ложу.

28

ВЕЧЕРОМ РЕЗКО ХОЛОДАЕТ. ТЕМПЕРАТУРА ПАДАЕТ с уютной прохлады до настоящего балтийского холода. В воздухе кружатся редкие, похожие на пылинки снежинки. Мы с Ро недоверчиво рассматриваем их, а потом закрываем глаза. Вспоминаем заколдованный снег, который падал, когда пропала Лили. Как мы, взявшись за руки, сбежали с ужасной встречи с Аароном и «Детьми Бригитты».

– Это не тот снег, – наконец говорит Ро. – Это нормальный.

– Точно, – киваю я. – Но лучше вам уехать побыстрее.

До Ложи им ехать минут сорок. Нам придется подождать, пока не придет сообщение, что они нашли безопасную дорогу к зданию. Мы с Аароном ждем в кабинете сестры Ассумпты.

– Ну что, как там Уна? – спрашивает Аарон, садясь на диван и смахивая пыль со своих тренировочных штанов.

Я пристально смотрю на него.

– Значит, ты тоже видел ее?

Он кивает.

– Да, перед пробуждением. Как будто в кино побывал.

– И что ты об этом думаешь?

– Странное впечатление. Ты была как бы сама собой, но… не совсем. Более «прокачанной», что ли. Как бы усовершенствованной версией.

– Чармандер эволюционировал в Чаризарда.

– Что?

– Это из «Покемонов».

– Я вырос в церковной среде, Мэйв, я не знаю, что такое покемоны.

– Никаких видеоигр? И даже мультфильмов?

– Никаких игр, и даже мультфильмов.

– А что еще?

– В каком смысле?

– Чего еще у тебя не было?

– Подружек-девочек.

– Ты серьезно?

– Да.

Он продолжает ковырять куртку в том месте, где обнажилась резинка.

– Первой моей подружкой стала Рири. В Твин-Пайнс. Ну, то есть я знал девушек, потому что был консультантом по работе с молодежью и все такое, но с ней мы в первый раз говорили о чем-то нормальном. О том, о чем говорят друзья.

Наступает неловкое молчание. Щеки Аарона слегка краснеют.

– А вы с ней…

– Что? Нет, – поспешно говорит он. – Ну так, в общем смысле…

– Что значит «в общем смысле»?

– Мэйв, ты знаешь, что творится у меня в голове. Неужели я смог бы перестать думать о вечном проклятии достаточно долго, чтобы заняться сексом с кем-нибудь? Особенно тогда?

Его прямота меня поражает. Уж слишком он отличается от прежнего Аарона – от того, который некогда выступал по радио. Тот Аарон говорил постоянными эвфемизмами и намеками на грех.

– После того случая с Мэтью я настолько охренел от чувства вины, настолько свихнулся, настолько был не в себе, что вся эта история с «Детьми» стала для меня… не знаю… принесла мне огромное облегчение. Утешила меня в каком-то смысле. Как будто я очистил весь скопившийся в мозгу мусор.

Аарон замолкает и начинает ковыряться в ботинке. Мне кажется, что на этом он закончил.

– Я знаю, это прозвучит эгоистично, – говорит он вдруг после долгого молчания. – Но я знаю, как я выгляжу. Я знаю, что девушки хотят переспать со мной, или что-то в этом роде.

Я не могу сдержаться и искренне смеюсь.

– Заткнись, – говорит он в явном раздражении. – Дай мне закончить.

– Прости, ты меня так возбудил, что я не расслышала, что ты сказал.

– Ха-ха. Умора.

– Я вся погрязла в желании, – продолжаю смеяться я.

– Дай же мне закончить! Хватит придуряться, – огрызается он, но и сам не может сдержать улыбку.

– Ладно, заканчивай. Извини.

Мне приходится упрашивать его продолжить, и во мне просыпается чувство вины за то, что я заставила его почувствовать себя дураком. Хотя бы потому, что это мешает его рассказу.

– Итак, «Дети» советуют использовать все свои преимущества. Если ты от природы красив, имеешь спортивное телосложение или если ты умеешь веселить, то они говорят, что Бог дал тебе все это, чтобы привлекать больше людей на свою сторону. Поэтому они даже заставляют флиртовать. Они описывали некоторые приемы – например, как нежно убирать волосы с лица девушки, сохраняя с ней зрительный контакт. И все в таком роде.

Я вспоминаю, как примерно в том же духе вели себя «Братья целомудрия», когда приходили к нам в школу. И как это делал сам Аарон на собраниях в квартире. Как он, якобы утешая, заключал в свои объятья девушек, чтобы пристыдить по поводу их сексуальной жизни.

– Теперь, когда я бросил «Детей» и отказался от прежних религиозных взглядов, я даже не знаю, как мне относиться к сексу… Это одна из тех тем, по поводу которых я еще не пришел к какому-то окончательному мнению. Потому что я всегда ассоциировал его либо с адом, либо с манипуляциями людьми. Я не знаю, как воспринимать его в нормальном смысле.

Я не знаю, что ответить. Это такой уровень психологической травмы, о котором мне никогда раньше не приходилось задумываться. Со мной многое что случалось, но это не мешало мне ощущать физическое возбуждение. Мне не хочется слишком сочувствовать Аарону или уверять его в том, что все наладится. Наши отношения не настолько близки. Я стараюсь просто придерживаться фактов.

– Лорна встречалась с одним таким. Для них это нормально? – спрашиваю я.

– Поначалу было нет. Но, наверно, потом стало нормальным. Скорее всего, он так и завлек ее в Ложу.

– Кстати говоря, – говорю я, поглядывая на свой телефон, – час уже прошел.

– А о чем мы договорились, если они не выйдут на связь через час?

– Что мы все равно туда пойдем, потому что там может быть недоступен телефонный сигнал.

Портрет Домохозяйки в Коридоре похож на меня, как никогда прежде. Ее босые ноги все в царапинах, лоб слегка побагровел, и на нем видна ссадина, оставшаяся после ночного клуба. И она сердита. Губы сжаты, глаза как сталь. Я быстро оглядываю другие картины, чтобы убедиться, что они все в порядке. Похоже, все лица на них более суровые, чем в прошлый раз. Или мне так кажется, потому что все мы обеспокоены. Находимся под воздействием разочарований, расставания, недоверия, страха.

– Дверь открыта, – тихо говорит Аарон.

За дверью простирается поле, и перед тем как выйти, я нерешительно топчусь на пороге. Непонятно, где находится это поле. Или в каком времени. То же это поле, что и в прошлом моем видении, или какое-то другое? И если это мир Домохозяйки, то кем в нем будет Аарон?

– Идем, – говорит он.

Снаружи холодно – холод пробирает до самых костей. Мне на какое-то мгновение кажется, что сейчас здесь другой сезон или даже другая эпоха, может, даже ледниковый период, но потом вспоминаю, что это же сельская местность, а за городом всегда холоднее, чем в самом городе. Здесь нет зданий, укрывающих от ледяного ветра, проводящего своими студеными пальцами по волосам и забирающегося под воротник. Мы берем друг друга за руки и втягиваем головы в плечи.

– Вот дом, – говорит Аарон. – Ложа.

Теперь и я вижу его. Здание примерно в четверти мили от нас, выглядящее, как какой-то дворец после войны. Отсюда очень хорошо видно, насколько оно незаконченно. К нему примыкает гостевой дом без крыши. Окна заклеены крестами строительных лент, как будто в них только что вставили стекла. Перед домом яма, где, вероятно, должен был находиться бассейн.

– Какое уродство, – говорит Аарон. – Представь, что ты только что приехала сюда ради духовного самосовершенствования, а нашла вот это.

– Связи нет, – говорю я, глядя на свой телефон. – А у тебя?

– То появляется, то пропадает, – отвечает он и указывает на здание. – Смотри. Они вышли наружу.

Я прищуриваюсь. От дома нас разделяет невысокий покатый холм, и на вершине этого холма колеблется нечеткий круг света. Золотистое сияние. Я пытаюсь сфокусироваться на нем, но очертания его размываются.

– Дым, – говорит Аарон, вытирая глаза рукавом. – Что-то горит?

Непонятно, как подобраться ближе. Местность здесь настолько открытая, что спрятаться просто негде, и нас обязательно заметят, если мы попробуем подойти поближе. Наш единственный шанс – медленно подниматься по травянистому холму и вести себя очень тихо.

– Похоже на костер, – говорю я, принюхиваясь к дымному осеннему запаху и ощущая, как мое тело инстинктивно тянется к теплу, подталкиваемое сзади резким ветром.

Мы приседаем и тихо двигаемся вперед, надеясь, что никто не заметит нас на фоне темного неба, тем более что перед глазами собравшихся горит огонь.

– Убери свой телефон, – настоятельно шепчет Аарон. – Они увидят свет.

Где-то на полпути по склону холма я начинаю видеть огни города. Наверное, Нуала, Манон, Ро и Лили где-то совсем недалеко. Но чем ближе мы подходим к костру, тем очевиднее становится, что так просто мы с толпой не сольемся. Прежде всего потому, что люди – всего около восьмидесяти человек – там распределены концентрическими кругами. Четыре ровных кольца, как кольца на спиле дерева. А когда от их кожи отражается мерцающий оранжевый свет, я понимаю кое-что еще.

На них очень мало одежды.

На девушках сетчатые майки и шорты. Парни без рубашек.

– Что за хрень? – шепчу я Аарону, глядя на экран блокировки на моем телефоне, показывающий температуру. – Сейчас же ниже нуля.

Мы стараемся не высовываться, и нас почему-то никто не замечает. Собравшиеся слишком сосредоточены, все они смотрят на стоящую в центре Дори.

Я не сразу понимаю, что это она. Она облачена в какой-то бесформенный белый балахон, похожий на одеяние Папы Римского. При взгляде на нее мне становится немного не по себе. До этого я видела Дори только в деловом костюме с аккуратной прической. Я вдруг вспоминаю ночь, когда мы жгли свечи из куриного жира на теннисном корте, и как у меня тогда возникло впечатление, что мы исполняем какой-то сатанинский ритуал, несмотря на то, что намерения у нас были самые наилучшие. Сейчас здесь похожая картина. Собравшиеся, по крайней мере, формально считают себя христианами, но зрелище они собой представляют явно колдовское.

Огонь щекочет небо, потрескивая и прорываясь сквозь слои хвороста, как огромное насекомое, все части тела которого шевелятся одновременно. Тонкий и серый, как паутина над дверью в сарай, дым заслоняет мне обзор. Я прислушиваюсь к словам Дори. Странно, что голос у нее прежний – элегантный, спокойный и гипнотический.

– Сегодняшний наш семинар посвящен теме настолько чуждой современному миру, что она может немного… раздвинуть ваше сознание.

Она улыбается, будто любезно делится с собравшимися особой своей шуткой, и аудитория очарована. Почти обнаженные поклонники Дори стоят босиком на покрытой инеем траве, крепко сжав губы, чтобы не проронить ни звука. Меня охватывает тошнота. Я гадаю, ощущает ли она мое присутствие.

– Меня часто спрашивают, откуда берется вера, – продолжает Дори. – И это хороший вопрос. Потому что можно читать Писание, можно молиться, можно совершать благие дела и все же…

Она прислоняет ладонь к сердцу и склоняет голову.

– И все же не ощущать присутствие Бога здесь.

По толпе проносится легкое бормотание. Или даже не бормотание, а намек на едва заметное волнение. Некое ощущение опасности, нерешительности, узнавания. Я перевожу взгляд на Аарона, который хмуро смотрит на происходящее. Его самого к Дори привели не поиски веры, а страх. Страх перед тем, что Бог увидит, что он самозванец, что он не слишком усердно проявляет свое рвение.

– Чтобы обрести истинную веру, должно произойти нечто необычное вне вас, – продолжает Дори. – Нечто, выходящее за ваши пределы. Для вас это должно стать неожиданностью, сюрпризом. А сюрпризы… вы ведь не можете удивить сами себя, не так ли?

Она ждет ответа, пока собравшиеся гадают, риторический это вопрос или реальный. Похоже, что реальный.

– Вы ведь не можете по-настоящему удивить себя сами, не так ли? Допустим, у вас икота. И у вас не получится избавиться от нее, просто сказав другу, чтобы он вас напугал. Иногда мне кажется, что все мы страдаем от икоты. Боремся за воздух, задыхаемся от реальной жизни, зажатые между миром обыденности и высшей силой.

Почти голый мальчик неподалеку от меня как можно осторожнее потирает правую ногу левой.

– И речь идет не об обычном удивлении, не о банальных сюрпризах. Речь идет о трансцендентном. О божественном. Но как испытать искреннее удивление, когда нас столько всего отвлекает? Как вернуть свое сознание в первоначальное состояние? Как уподобиться младенцам, удивляющимся божественности всего сущего? Ответ прост: нужно избавиться от всего. Начать все заново.

Глаза Аарона расширяются от ужаса. Он больше меня привык выслушивать подобную демагогию, и речь Дори его заметно нервирует.

– Обрести духовную чистоту. Полную свободу от идеологической зависимости. Отказаться от предрассудков и предубеждений. Никакого негативного отношения к себе. Никакого чувства животной конкуренции. Только открытые сердца, полные удивления. Удивляться можно, только обладая способностью удивляться. Воспринимать великое удивление духовного плана.

На мой взгляд, Дори как-то не слишком много говорит о Боге, Священном Писании или чем-то подобном. Вместо этого она использует расплывчатые фразы и понятия, вроде какого-нибудь «духовного гуру», рекламирующего коврики для йоги.

– Поэтому мы решили отдалиться от огня, – говорит она, мило улыбаясь почти обнаженным детям в дальнем круге. – Поэтому мы решили подвергнуть нашу плоть воздействию стихий. Решили воздерживаться от еды и питья. Это нелегкий выбор. Но он и не должен быть легким. Только преодолевая трудности, мы черпаем силу. Силу из земли. Силу, которую мы предлагаем небесам.

Снова пауза. Огонь потрескивает, шепчет сам с собой. Выбор, решение… К чему она клонит?

– Но не все из нас… – Дори останавливается, и все пристально смотрят на нее.

Ее голос как будто ломается. Как будто ее охватывает настоящая глубокая печаль, которую она пытается преодолеть, чтобы сохранить деловой тон. И я знаю, что эта печаль – ложь.

– Не каждый создан для этой миссии.

Тишина. От обнаженных тел отражается лунный свет. И тут у меня получается погрузиться в сознание сразу всей группы. Не потому, что мои телепатические навыки стали настолько развитыми, а потому, что все они одновременно думают об одном и том же.

Об одном и том же имени из пяти букв.

София.

– Как мы все знаем, – мрачно-торжественно продолжает Дори, – у Софии была очень беспокойная жизнь. И у нее были некоторые физические особенности и заболевания, о которых она не сообщила при вступлении в Ложу.

Мысли группы начинают путаться; некоторые отстраняются и отвлекаются от жесткого голоса Дори.

– Если бы она сообщила о своих заболеваниях, я бы посоветовала ей воздержаться от курса божественности, от поисков удивительного сюрприза, к которому она так стремилась. Но она хотела пройти этот путь до конца. Обрести трансцендентность. Разве не этого мы все хотим?

Мысли присутствующих путаются. Все вспоминают Софию, которая многим казалась вполне здоровой и полной сил. Дори оглядывает собравшихся, и тут внутри моей головы раздается резкий щелчок, как будто рвется натянутая резинка. Внезапно мысли всех собравшихся выравниваются. Да, София была нездоровой девушкой.

– Я очень любила Софию, – продолжает она. – Именно в честь нее мы и устроили сегодня церемонию. Горе – один из самых древних инструментов человеческой связи, и нам выпала честь испытать его.

До меня наконец-то доходит суть происходящего. За странным витиеватым языком Дори скрывается жуткая правда. Недавно здесь умерла девушка. Умерла, пытаясь достичь какого-то таинственного духовного просветления, а Дори таким изящным образом уклоняется от ответственности.

Кто-то подходит к Дори и что-то шепчет ей на ухо. В рядах внешнего круга двигаются сразу несколько человек, и на мгновение я ничего не вижу. Я продолжаю разумом тянуться к Дори сквозь толпу, но она как далекий остров.

– После сегодняшнего вечера, – продолжает она, отрываясь от прервавшего ее помощника, – я бы хотела, чтобы вы не забывали о Софии и каждый день уделяли ей время в своей практике. Горе очищает. Старайтесь не произносить ее имя вслух, но используйте его как внутренний инструмент.

Еще один мысленный крючок. Намек, укореняющийся в сознании так плотно, что он воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Никогда больше не говорите о Софии.

– А ты, Мэйв Чэмберс, нарушаешь скорбь нашей общины. Надеюсь, что по уважительной причине.

Толпа расступается, и на меня налетает порыв ледяного декабрьского ветра. Дети ждут, пока я заговорю. Ждут молча, терпеливо, как ждут коровы, пока незваные посетители пройдут по их полю.

– И кого ты, Дори, убила на этот раз? – спрашиваю я, потому что это единственное, что приходит мне в голову; это единственное, о чем я могу сейчас думать.

Ветер хлещет меня по лицу. «Дети» медленно окружают меня.

– Вопрос в том, кого следующим убьешь ты, Домохозяйка, – отвечает она.

29

ИЗ ДЛИННОГО РУКАВА БАЛАХОНА ДОРИ выглядывает рука с зажатой в пальцах колодой карт. Она вытаскивает одну карту с блестящей от костра картинкой и подносит к лицу.

– Тройка Пентаклей. Скажи, Мэйв, что это значит?

Я принимаю позу поустойчивее и пытаюсь призвать живущую внутри меня ведьму.

– Совместная работа, – говорю я ровным тоном.

Дори кивает и бросает карту в огонь. Та резко вспыхивает, будто пропитанная бензином. Языки пламени отражаются от кожи полуобнаженных «Детей».

Дори вынимает из колоды другую карту, и я сразу узнаю ее даже на таком расстоянии. Некогда эта карта выпала в раскладе для Ро.

– Повешенный, – говорит она.

– Борьба, – отвечаю я. – Борьба перед победой.

– Верно. Очень подходяще.

Дори улыбается, делает паузу, а потом произносит команду:

– Подведите ее сюда. Мою третью карту.

Ну разумеется. Те расклады были из трех карт, а не из двух. В них всегда присутствовала и третья карта. Прошлое, настоящее, будущее. Третье место занимала Домохозяйка, призванная через Коридор.

Но сейчас дело обходится без всякой магии. Достаточно одной лишь грубой силы. Меня хватают под руки и тащат вперед, да так, что ноги мои едва царапают покрытую инеем замерзшую землю.

Я вдруг оказываюсь слишком близко к костру; замерзшая кожа мгновенно оттаивает и едва не горит. Передо мной стоит Дори, за мной – стена ее помощников. Все они старше меня, всем им от двадцати с лишним до тридцати лет. Ее внутренний круг. Ее доверенные лица. «Дети» навсегда.

Дори внимательно рассматривает меня, нисколько не стесняясь, будто покупая лошадь. Я вспоминаю, как несколько месяцев назад на меня так же в «Душегубке» смотрела Хэзер. Наверное, это у них общее. Наверное, когда ты ощущаешь в себе достаточно украденных сил, то начинаешь воспринимать остальных как животных, как скот. Скот для забоя или для работы, в зависимости от того, что сейчас тебе нужнее.

Помощники небрежно прикрепляют к моему запястью серебряные монеты. Я испытываю ужасно неприятное чувство обессиливания, приглушения способностей. Как будто разум мой бродит по пляжу на необитаемом острове, а тело находится глубоко под водой. Дори проводит пальцами по моему носу и верхней губе. Мягкие подушечки щекочут кожу.

– Знаешь ли, Мэйв, – произносит она наконец. – Ты родилась слишком поздно.

В ней разгорается ярость. Я взываю к внутренней ведьме, изначальной Домохозяйке, словно пытаясь пробудить ее ото сна. Я не скажу ни слова, пока она не будет готова присоединиться ко мне, и я смогу выплеснуть весь ее гнев на Дори.

Дори же продолжает легонько водить пальцами по моему лицу, как будто пытается определить, какие части меня еще остаются человеческими, а какие уже начали гнить под влиянием демона.

– Как известно, – а это известно мне достаточно хорошо, ведь я немало времени провела здесь, – Ирландия была языческой на протяжении тысячелетий. Неуправляемой. Неконтролируемой. Неукротимой. Римляне даже не пытались покорить ее. Кто вообще мог выжить в таком диком месте? Вдали от цивилизации?

И она не ошибается. История до сих пор живет здесь в сказках, которые читают детям на ночь. В сказках и легендах о королевах-воительницах и прославленных героях, таких, как королева Медб[8] и Кухулин[9].

– И вот однажды, примерно в пятом веке, вся страна внезапно принимает католицизм, – продолжает Дори, сильнее надавливая на мою нижнюю губу. – Почему? Почему, Мэйв?

Вопрос не риторический. Дори действительно ожидает ответа. Я ощущаю тяжесть в своем сознании и понимаю, что она меня расколола. Она нашла лазейку внутрь моего мозга.

– Ее крестил Святой Патрик, – лепечу я как ребенок.

Святой Патрик, бывший раб, обративший дикую древнюю Ирландию в христианство и превративший ее в новую богобоязненную нацию. Самый известный ирландский святой, хотя есть и другие. Огромное множество самых разных святых. Например, Святая Бригитта, в честь которой мы плели крестики в начальной школе. Святой Христофор, в честь которого мой папа до сих пор носит медаль, хотя и не верит в него. И конечно же, Святая Бернадетта, маленькая французская девочка, которой якобы явилась Дева Мария.

– Святые, – с триумфом провозглашает Дори, наконец-то отступая от меня. – Конечно, самый известный среди них Патрик. Но почитают многих. Среди них есть и молодые. Даже дети. Люди, которые страдали. И чем больше они страдали, чем больше выбирали путь страданий, тем сильнее накапливалась и разгоралась магия древней Ирландии. Так создавались колодцы. Являлись чудеса.

Чудеса. Чтобы причислить человека к святым, нужно, чтобы он совершил несколько чудес. Я помню это со школы. Иногда Папа Римский принимает решение о канонизации после проверки, насколько реальным было чудо. Безумие какое-то. По сравнению с католицизмом Викка порой кажется образцом здравомыслия.

– Ты хочешь творить чудеса, – говорю я наконец. – Ты хочешь, чтобы они творили чудеса для тебя.

Я жестом показываю на «них», на самих «Детей», готовых пойти на страдание ради нее.

Дори снова улыбается.

– Как я говорила, ты заставила меня пойти на кое-какие нововведения. Колодец запечатан, но он не может не реагировать на некоторые вещи. Страдание – одна из них. В крайнем случае мучения.

Я ощущаю, как во мне закипает ненависть Домохозяйки. Эта ярость мощнее любой серебряной монеты. Остается только дождаться подходящего момента, чтобы выпустить ее на волю.

Мученичество. Значит, вот к чему стремилась та бедная девочка, которую они сегодня вспоминали. Хотела стать мученицей?

– Когда я сказала, что ты родилась не в то время, – продолжает Дори с видом лектора на научно-популярной конференции, – я имела в виду, что Колодец был создан благодаря сочетанию языческой энергии и религиозной строгости. Язычники породили огромную дикую силу, а христиане помогли сконцентрировать ее в определенных местах. Святые с помощью своих жертвоприношений накопили столько магии, что в результате возникли Колодцы. Но время дикости давно прошло, Мэйв. И даже таких демонов, как Домохозяйка, сейчас вполне можно контролировать.

При слове «контролировать» я чувствую, как Домохозяйка гневается еще сильнее и стремится доказать свою правоту. Серебряные монеты спадают с моих запястий, а в сжатых кулаках появляются лепестки и стебли.

«Наперстянка, болиголов, бобовник, – шепчет Домохозяйка, стараясь дать мне быстрый урок. – Бери, бросай, сжигай. Сделай воздух ядовитым».

Я жду, пока у меня в руках станет больше растений. Один из помощников Дори ослабил хватку, хотя и не отпустил меня полностью. Я резко выбрасываю руки вперед, раздвигаю пальцы и быстро шевелю ими, как будто играю джаз на рояле. Лепестки касаются огня, огонь ревет. Дым, бывший до этого прозрачно-серым, густеет и белеет. Такой же белый дым говорит о том, что выбрали нового Папу.

Помощник кашляет, и я вырываюсь из его хватки и обегаю костер по кругу, как будто танцую вокруг майского дерева.

Чем больше я бросаю в костер листьев и лепестков, тем больше их появляется в моих руках. Они не берутся из ниоткуда, они доставляются из слоеного пирога прошлого.

Я слышу, как она шепчет, обращаясь ко мне. Она тянется ко мне из какого-то места в прошлом. Говорит так быстро, как будто объясняет план действий. Мы как будто присутствуем одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Двести лет назад и на следующей неделе. Всего понемногу. Дым поднимается выше, аромат болиголова усиливается, а я как будто держу сердца «Детей» в своих руках. Дыхание их тяжелеет, пульс слабеет. Они понемногу отступают. Один падает на колени.

Только Дори стоит как ни в чем не бывало, сцепив руки под балахоном.

– Весьма впечатляет, Мэйв, – говорит она. – Очень по-первобытному. По-деревенски.

Я бегаю вокруг костра, бросая в него все новые и новые цветы. Языки пламени ослепляют меня, и я почти не вижу тел собравшихся.

– Знаешь, Мэйв, – это только вопрос времени, когда ты станешь наемным убийцей. Возможно, сейчас у тебя пока что получается балансировать между прежним и новым, но поверь мне, дорогая, это лишь вопрос времени.

Чем быстрее я бегу, тем сильнее мир перед моими глазами расплывается.

– Скоро ты исчезнешь. Ты это знаешь. Растворишься в волнах. Ты сильна, но она сильнее. Ее личность, вкусы, желания – это все неизбежно подавит тебя. Никакой Мэйв Чэмберс больше не будет. Кто-то будет призывать Домохозяйку, а ты будешь откликаться на призыв. С каждым разом узнавая себя все меньше. У тебя не останется никаких личных… целей. Ты будешь только убивать по приказу кого-то другого. Ну что ж, в конце концов, такова работа наемника.

Дым меня не касается, как будто вокруг меня образовался защитный кокон из воздуха. У Дори, похоже, тоже есть нечто вроде плаща-невидимки. «Детям» не так повезло. Я слышу, как они хрипло кашляют, и вдруг осознаю, что понятия не имею, где Аарон. Я замедляю бег.

– А я ведь могла бы освободить тебя от этого проклятья, – говорит Дори.

– Где Аарон?

Нахлынувшая на меня паника заставляет Домохозяйку отступить. Улыбка Дори как будто светится в темноте.

– Я накопила здесь достаточно сил, чтобы вытянуть ее из тебя. Я могу выкачать из тебя проклятие, Мэйв.

– И что потом? – огрызаюсь я, оскорбленная тем, что она принимает меня за идиотку. – Добавишь ее силы к своей магии? Зачем, Дори? Для чего?

Дори выпрямляется во весь рост, и огонь начинает угасать. Я чувствую, как она управляет им, манипулирует. Призванные мною лепестки поднимаются в воздух, как будто их никогда и не сжигали. Это действует сила, которую она черпает посредством этих детей. Ее маленьких святых.

– Мир возвращается к хаосу, – повышает Дори голос, словно хочет, чтобы ее услышали все. – К дикому хаосу, как в древние времена. Но даже тогда в основе всего лежала природа. Природа была управляющим принципом. Люди сеяли, пахали и жали. Сейчас мы живем в мире, где никто не сажает, никто не сеет, никто не жнет. Никто не выполняет ясной и простой роли. Все запутались, не знают, как им быть, каким правилам следовать. Сплошные расстрелы в школах, самоубийства, сексуальное насилие. Каждую неделю на свалки выбрасываются тонны новой одежды, сделанной с использованием рабского труда, только потому что девушкам вашего возраста не к чему стремиться, кроме как к новому красивому образу, к новой моде, меняющейся ежедневно. Как ты думаешь, Мэйв, это хорошо? Думаешь, это полезно? Думаешь, такими должны быть люди?

Я вспоминаю Хэзер Бэнбери, которая утверждала, что работать в «Детях Бригитты» просто: достаточно только придерживаться тех идеологических постулатов, с которыми ты согласна, и отбрасывать все остальные. Она сравнила эту организацию с любой крупной компанией, такой, как Amazon или Apple. Я вспоминаю, как Аарон начинал каждое свое выступление на радио с констатации какого-то факта, с которым могли согласиться все, – например, что дети пристрастились к порнографии, – а потом переводил тему на осуждение добрачного секса.

Как раз в этом «Дети» и сильны. Поэтому они так сильно воздействуют на умы. У них хорошо получается находить безумные, но крайне простые ответы на самые пугающие проблемы.

Аарон? Где же он?

Дори уже в ударе и, кажется, наслаждается звуками собственного голоса.

– Церковь в Ирландии теперь нежизнеспособна. Она не выполняет своих функций, это очевидно. Но это вовсе не значит, что роль, которую она выполняла раньше, больше миру не нужна. Миром должен кто-то руководить. Им нужно управлять, его нужно контролировать, кто-то должен поддерживать взаимосвязь общества, показывать ему направление развития.

Она замолкает, словно намекая на то, что «Дети» – наилучшие кандидаты на эту роль. Но ее паузу прерывают.

Откуда-то – не очень издалека – доносится звук автомобильного гудка, скрежетание шин и грохот. И я вспоминаю, что Аарон не единственный, о ком мне следовало помнить. Сюда поехали на своих машинах и остальные наши друзья. Я озабоченно оглядываюсь по сторонам, в руках моих снова появляются лепестки.

Но, обернувшись, я вижу, что Дори уже нет. Вокруг меня остались только ее «Дети».

30

НУЖНО ВЫБИРАТЬСЯ ОТСЮДА, НО СНАЧАЛА НУЖНО найти Аарона.

– Аарон, – кричу я в темноту. – Ты где? Нам нужно уходить.

– Мы знаем, кто ты, – раздается голос из толпы.

Голос парня. Я мысленно следую к его источнику, пытаясь понять, что ему известно. Или что ему известно по его мнению. Автомобильные гудки его не волнуют. Он думает, что это приехали родственники погибшей девушки доставлять им неприятности. Как там ее звали, София?

– Ты убийца, – произносит тот же голос. – Ты убила бедную женщину по имени Хэзер. Она лишь пыталась достучаться до тебя, заставить понять. Ты же сожгла ее заживо. А ты знаешь, что ты тоже сгоришь?

Я не могу понять, является ли эта угроза реальной или символической. Они имеют в виду «сгореть в аду» или «сгореть на их костре»?

– Для таких, как ты, как раз существует особое место, – кричит он, и его голос становится пронзительным от нарастающего ветра. – И ты останешься там навечно.

Значит, они имеют в виду ад. Все эти подростки и молодые люди – полуголые, освещенные костром, со впавшими щеками и глазницами.

– Ад здесь! – кричу я в ответ. – И вы уже в нем, ребята. Вы здесь голодаете. Вы умираете. Одна из вас уже погибла.

София Малруни. Или нет. Малриди. София Малриди.

Они что, упоминали ее фамилию? А если нет, то почему я в этом так уверена и откуда знаю ее?

О боже.

Я сую руку в карман, но пальцы настолько окоченели, что не сразу нащупывают бумажник. Я открываю его под светом факелов, пока «Дети» кричат что-то об адском огне, дисциплине и вере. Я вытаскиваю временное водительское удостоверение, которое мне дала подруга Мишель Брин. «Она теперь помешалась на Иисусе».

Где была София Малриди, когда я брала ее водительское удостоверение, чтобы пройти в клуб? Стояла в шестом круге от костра в сетчатой майке и в нижнем белье? Грызла ногти, пытаясь утихомирить голод? Убеждая себя, что должна пережить… как там это называлось… «великое духовное удивление»?

Передо мной всплывает образ девушки. Софии. С острыми локтями и пышными волосами. Усердной. Солнечной. Прислушивающейся к «прогнозу погоды». «Сегодня светило солнце, и София сказала, что скучает по родным».

Внезапно из моей груди вырывается крик – не простой человеческий голос, а скорее жуткий и мрачный волчий вой.

– Этот дом не удержит вас! – кричу я. – Вы выбрали не то место!

Я повторяю эти слова снова и снова, с каждым разом ощущая все большую силу. Собравшиеся у костра действительно кажутся детьми. Детьми, попавшими в лапы к разбойникам и проходимцам.

Я кричу и бросаю в огонь лепестки с травами, и передо мной словно образуется невидимый щит, отталкивающий «Детей». Они отступают назад, к дому. Я чувствую, что их внутренности слегка ноют от яда в воздухе, но они восстановятся. Пусть и не через один день, а через три. В конце концов, это дети, которых привлекает сила, и, возможно, мысли о моей силе помогут им отвернуться от Дори.

– Аарон! – снова кричу я. – Аарон! Где ты?

Тишина. Я вспоминаю о своем даре. О том, что я способна разглядеть цветной след человека – своего рода след на радаре. Я стою на ледяном ветру и пытаюсь вспомнить, как выглядит свет Аарона. Раньше я старалась держаться подальше от его сознания – уж слишком темным оно казалось. Заполненным мыслями о самонаказании и странными цитатами из Библии. Но я вспоминаю, как оно выглядело. Серым. Серым с желтой каймой.

И вот я нахожу его. Недалеко отсюда. Но оно приглушенное, зыбкое, то приближающееся, то удаляющееся. Не умирай. Только не умирай.

– Где ты, черт возьми? – кричу я во все легкие, но в ответ не раздается ни единого возгласа.

Отверстия. Дыры. Аарон видит дыры. Прорехи. Недостатки. Слабости. Это его дар.

– Я испорченный человек, – начинаю я упрекать себя, надеясь, что признание в слабости как-то настроит наши таланты на общую волну. – Я глупая, злобная девчонка. Мнительная и ревнивая. Самовлюбленная. Я плохо думаю о людях. И иногда мне кажется, что я совершила плохие поступки, не потому что на мне проклятье, а потому что я просто плохая и вредная.

Тишина.

– И я боюсь, что если рядом не будет кого-то, кто по-настоящему знает, каково это – быть ужасным и плохим, то мне станет настолько одиноко, что я утоплюсь.

Бормотание. Еле различимый стон. Что-то похожее на возню животного, нога которого застряла под камнем.

– Это ты? – кричу я. – Я не…

Звуки становятся громче.

– Что? – обращаюсь я к пустому воздуху.

– Я сказал, не надо топиться.

Я резко разворачиваюсь в поисках источника голоса.

– Ты где?

– В яме. Осторожней.

Яма на месте предполагаемого бассейна походит на вырванный зубами великана кусок земли. Вот и Аарон. Лежит лицом вниз, вывернув руки под неестественным углом.

– Сейчас бы сюда Фиону, – бормочет он.

Я вспоминаю про остальных и ощущаю очередной прилив паники. Издалека раздается гудок машины, за которым следует скрежет.

– Аарон, пойдем со мной. Другим, наверное, сейчас еще хуже. Я вытащу тебя.

Я ложусь животом в грязь и протягиваю руку. Мне удается ухватиться за его ледяные пальцы. Моя рука едва не выскакивает из сустава, но все же каким-то образом ему удается выкарабкаться из ямы. Нос его заляпан кровью, глаз начинает опухать. Толстая черная рана на щеке уже покрывается коркой.

– Боже, Аарон.

– Да, меня тут немного поколотили. Но главное, что я подвернул ногу и не могу на нее наступать.

Он приподнимает джинсы и смотрит на вывихнутую лодыжку. Шагать он может только боком стопы. Вид ужасен, как будто под кожей сломалось что-то небольшое, но очень важное.

– Ну ладно, что теперь? – спрашивает он.

– Идем к дороге. Они там.

– Я не могу.

– Можешь. Обопрись на мое плечо.

Он опирается. Идти вместе с ним трудно, потому что он намного выше меня. Я ощущаю себя Дороти, пытающейся удержать Страшилу в вертикальном положении. Он подпрыгивает и через пару шагов то и дело останавливается, поскуливая словно неудачно спрыгнувший с высоты кот.

– А с тобой что было?

– Превратилась в Домохозяйку. Демона мести. Попыталась отравить дым костра. Знаешь, такое полное превращение.

Я рассказываю ему про Дори и про погибшую девочку – похоже, одну из многих.

– Она предлагала мне сделку.

– Ну да, конечно. Дори и ее предложения.

– Она сказала, что может избавить меня от проклятья, – говорю я дрожащим голосом. – Ну, то есть, я бы никогда не согласилась. Я же не настолько глупа, чтобы доверять таким, как она. Но… Рано или поздно кто-нибудь призовет Домохозяйку. Ради мести. Может, и не скоро, потому что о ней мало кто знает. Но обязательно призовет. И мне придется кого-то убить. Ведь это так работает?

Аарон с трудом делает еще несколько шагов.

– Может, ты и не поймешь, что делаешь. Может, это будет как во сне, – не находит он других слов утешения.

– Как-то не очень радостно.

– А что нас вообще сейчас может обрадовать? – говорит он, и перед нами открывается вид на освещенную парой фар дорогу.

31

ТРАВЯНИСТЫЙ СКЛОН ВЕДЕТ ВНИЗ К ДОРОГЕ, ГДЕ на темном фоне можно различить очертания припаркованной на обочине машины Нуалы. Но где же Ро?

О боже, нет.

Нужно дождаться Аарона. Нужно помочь ему спуститься с холма.

Я бросаюсь бежать вниз, задыхаясь. Только не авария. Только не Ро.

Я почти торгуюсь сама с собой, пытаясь заключить великий договор со Вселенной: «Забери Нуалу, но не Манон. Или забери Манон, но не Лили. Кого угодно, только не Ро». Но я понимаю, что никакой сделки заключить нельзя, как и нет справедливого способа уменьшить горе за чей-то счет. Я не могу потерять никого из них. Они все слишком важны для меня, для моих сохранившихся остатков здравого смысла.

Я подбегаю ближе, чудом сохраняя равновесие, и замечаю голубоватые волосы Лили под уличным фонарем. Плотные медово-каштановые кудри Манон. Обе они кажутся мерцающими образами в безопасности оранжевого света.

Но где Нуала? И где Ро?

Я дохожу до дороги и наконец вижу машину Ро. Она впечаталась багажником в металлический барьер, как будто резко вышла из-под контроля. Лили и Манон вскакивают, как будто увидели призрака. Я разглядываю их внимательнее. На шее Лили рана, в волосах осколки стекла.

– Все в порядке?

Слова с хрипом вырываются из моего горла. Я вдыхаю ледяной воздух, такой резкий, что он царапает мне легкие изнутри.

Манон и Лили просто смотрят на меня, испачканную в грязи и крови Аарона, пахнущую ядовитым дымом, и как будто не верят своим глазам. В машине Нуалы я вижу Фиону и Нуалу, но не могу разглядеть их лица из-за темноты.

– Где они?! – кричу я. – Где Ро? Где Ро?

На земле валяется красная куртка Ро с леопардовым воротником. Вся заляпанная какой-то жидкостью. Темной и тяжелой. Блестящей.

Это кровь?

Я уверена, что Ро больше нет.

Из горла у меня вырывается дикий вопль, я упираюсь лбом в землю. Едва не задыхаюсь от рыданий. Ро. Только не Ро. Самый лучший человек на свете. Единственный, которого я когда-либо любила. Который должен был стать знаменитостью. Рок-звездой. Который прятался под кроватью и, прижав палец ко рту, приказывал мне молчать. С которым мы стояли в подземном переходе. Его больше нет. Ро.

Рыдая, я ощущаю, как вместе со мной рыдает и Домохозяйка, мой партнер по горю. Я чувствую, как она всплывает из глубины, как ее жажда мести устремляется навстречу моей печали. Мир разрывается на части, и я бью ногами по черной пустоте, ничего не видя вокруг. Во мне лишь бушующая ярость. Потом я поднимаю голову и как будто в замедленной съемке вижу, как из-под машины вылезает Ро, подтягивая к себе ногой красную куртку. Руки их испачканы. Оказывается, это не кровь. Это масло.

Ро лежит под машиной и чинит ее. Разговаривает с ней. Я склоняюсь над обочиной. Меня тошнит от облегчения.

– Ро, – всхлипываю я, поднимаясь на ноги. – Ро, Ро, Ро.

Ро вылезает из-под машины, подходит ко мне и протягивает руки, но не касается меня. Я отстраняюсь и смотрю на них. В волосах у них тоже стекло, но видимых повреждений нет. Они же смотрят на меня, как на странное, выскочившее на дорогу из леса существо.

– Что случилось? – спрашиваю я, пытаясь отдышаться. – Слава богу, вы все живы. Нам с Аароном тоже досталось. Особенно ему. Расскажите, что произошло.

Аарон, спотыкаясь, с трудом доходит до разбитой машины Ро и опирается о пассажирскую дверь.

– Ты точно Домохозяйка, – говорит наконец Лили. – Без всяких сомнений.

Я оглядываюсь вокруг. Повсюду осколки стекла. И запах. Запах электричества и дыма.

– Ты закричала, и все погасло, – говорит Фиона.

– Не только фары, – добавляет Манон. – Но и… все вокруг.

– Во всем мире, – тихо говорит Лили. – Даже луна.

Насколько я понимаю, до сих пор мне до конца они так и не верили. Даже Манон, предложившая эту идею. Даже если она и понимала, что такое возможно теоретически, то не могла осознать всех грандиозных последствий такого предположения. Не представляла себе всего размаха сил Домохозяйки.

– Да, я проклята, – тихо отвечаю я и тут же поправляюсь. – Я и есть проклятие.

Пока Фиона лечит распухшую лодыжку Аарона, положив его ногу себе на колено, Ро рассматривает разбитую машину. Я ощущаю странную неловкость, почти растерянность. Вспоминаю о погибшей девушке – той самой, чьи документы до сих пор лежат у меня в бумажнике. Да, я смогла сознательно вызвать силу и устроить сцену в Ложе, но что теперь? Не следует ли вызвать полицию? По-моему, происшествие слишком серьезное, чтобы пытаться разобраться с ним с помощью заклинаний, болиголова и наперстянки.

Капот автомобиля Ро разбит, краска поцарапана, стеклоочистители держатся на волоске.

– Кто-то выбежал на дорогу, – объясняет Лили. – Ро свернул, и машина вышла из-под контроля.

– Я чуть не убил… кто бы это ни был, – говорит Ро. – Мне повезло вовремя увидеть… кого-то. Но да, мы врезались в ограду.

– «Кого-то»? – спрашиваю я. – Это был человек?

– Да. Но он исчез. Я вообще не смог разглядеть его. По-моему, худощавый.

Дори вполне могла бы заставить своих последователей выбежать на дорогу под колеса автомобиля. На что нам надеяться?

– Бедняжка, – ласково обращается Ро к своей машине. – Похожа на мопса, правда?

И она действительно чем-то смахивает на мопса. С такой же раздраженной мордочкой и выражением: «Какого черта?»

Ро поворачивает ключ в замке зажигания, включает фары, затем медленно переходит к передней части машины. Держа руку на ней, произносит что-то ласковое.

– Ну давай, милая, – говорит Ро. – Хватит переживать. Давай починим тебя.

Пусть это и глупо, но я закрываю глаза и представляю, что они говорят со мной. И открываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как железные морщины разглаживаются, и машина преображается под руками Ро.

– О, бог ты мой, – изумленно охаю я и оглядываюсь на Аарона, который благодаря Фионе уверенно расхаживает теперь на обеих ногах. – Когда вы двое стали такими сильными?

– Когда ты не смотрела, – отвечает Ро.

Сердце мое вновь разбивается на кусочки.

Может, оно и к лучшему.

32

ААРОН ЕДЕТ ОБРАТНО С МАНОН И НУАЛОЙ, а остальные в машине Ро.

Я не знаю, как так получилось; возможно, нам захотелось вернуться в нашу первоначальную группу, и мы молчаливо поддались этому желанию. По дороге я ожидаю, что все набросятся друг на друга с вопросами, когда мы приедем, но вместо этого Манон и Нуала закрываются на кухне вдвоем и начинают кричать друг на друга. Аарон сидит на лестнице, словно ребенок после развода родителей.

Мы впятером смотрим через стеклянную дверь, прислушиваясь к странной смеси французского, английского и чего-то отдаленно напоминающего русский.

– Какого…?

Ро прикладывает палец к губам в старом знакомом мне жесте ciúnas[10], и щеки мои автоматически вспыхивают. Мы прислушиваемся, и я улавливаю английскую речь:

– Мэнни, мне кажется, ты уже старовата для всех этих штучек в стиле «Повелителей вселенной». Он просто человек, а не волшебник, у которого есть ответы на все вопросы.

Затем Нуала говорит что-то по-французски с вопросительной интонацией.

– О, маман, – а это уже что-то новенькое, – тебе просто неприятно оттого, что кто-то знает больше тебя.

– Не глупи. Я же сама обратилась к тебе за помощью. Просто я считаю, что мы можем…

– И это была единственная причина, не так ли? Поэтому ты хотела, чтобы я приехала к тебе? Чтобы помочь тебе с твоими настоящими детьми.

Далее следует минута тишины, наполненной обидой. Мы впятером переглядываемся, гадая, кто же это такие, «настоящие дети». Неужели мы?

Потом задняя дверь хлопает, и Нуала ругается на языке, которого я никогда не слышала.

Внезапно дверь кухни распахивается и в проеме вырастает Манон, держась обеими руками за дверную раму. Она взирает на всех нас не со злостью, но и не с лаской. Просто холодно измеряет нас взглядом, устанавливая зрительный контакт с каждым.

– Приезжает мой отец, – сообщает она.

Через несколько минут из сада возвращается запыхавшаяся Нуала.

– Скоро должен приехать ее отец, – говорит она, обращаясь ко всем нам и ни к кому по отдельности. – Наверное, он единственный сможет все уладить.

Я наливаю ей чашку чая.

– Почему именно он?

– Ну, Мэйв… ты же знаешь, почему я потеряла Манон?

Манон зажигает сигарету, даже не сделав вид, что выходит. Нуала вздыхает и окидывает взглядом кухню.

– Если коротко, у меня был выбор: присоединиться к трикстерам, то есть стать своего рода… ну вы знаете, полубогом… и остаться с Манон и Рене.

Она до сих пор вздыхает от переполняющих ее чувств.

– Или же получить компенсацию от его родителей и уехать. Я, естественно, выбрала первый вариант, но для этого нужно было исполнить своего рода ритуал. И я провалила испытание. Я не хотела, но так получилось. И я потеряла Манон. До той поры, пока ей не исполнится восемнадцать. На тот момент ей было пять.

Все мы молча смотрим на нее. Манон тушит сигарету о пол.

– Да, ты их обвиняешь, но не все было так сурово, – говорит она. – Через некоторое время ей разрешили видеться со мной. И я навещала ее. Дважды.

Нуала качает головой.

– Твои бабушка и дедушка любят тебя, Манон. Но я навсегда останусь для них глупой смертной. Мне были рады, но меня не приветствовали.

– Это ужасно, Нуала. И… Манон. Мне жаль, – говорит Ро как можно деликатнее. – Но… как это поможет Мэйв?

Манон затягивается, не отрывая взгляда от своих ног.

– Моя мать провалила ритуал преображения. Le grand passage. Но она должна была пройти его. Она выносила меня. Моя кровь была ее кровью. Она должна была… перейти через рубеж.

Манон снова затягивается. У ее босых ног вырастает кучка пепла. По всей видимости, Манон считает, что Нуала специально провалила испытание, потому что так захотела.

– Alors[11]. К тебе, Мэйв, это не имеет никакого отношения. Просто я имею в виду принцип. В тебе присутствует Домохозяйка. Ты уже на полпути к преображению. Теперь тебе нужно просто пройти обратно. Это как бы тот же ритуал, только наоборот. И его может провести мой отец.

Я в недоумении моргаю, не веря своим ушам.

– Значит, можно… отказаться становиться Домохозяйкой?

– Это будет нелегко, – поспешно говорит Нуала. – Тебе придется погрузиться в свои видения. А это весьма… сильные переживания. И нужно быть при этом абсолютно уверенной. Ты понимаешь, Мэйв?

– Уверенной?

– Кое-что попытается тебя соблазнить, – объясняет она крайне осторожно. – Но это будут всего лишь видения.

Меня не покидает ощущение, что что-то здесь не так.

– Дело в том, что Домохозяйка – это же воплощение мести, верно? – начинаю я нерешительно. – Ну, то есть, во всяком случае, изначально. Защита уязвимых и все такое.

– Правильно, – соглашается Манон.

– Ну, а кто более уязвим, чем «Дети?» Там умерла девочка. Может, им действительно необходима Домохозяйка. Может, она единственная может все исправить.

Я достаю бумажник и показываю водительское удостоверение Софии Малриди.

– Вот она.

Все по очереди берут удостоверение и разглядывают фотографию.

– Девятнадцать лет, – говорит Фиона. – Дева.

– Дева, умеющая водить, – цитирует Лили фильм «Бестолковые», а я удивляюсь, что она вообще его смотрела.

– Извини, это не смешно. Она мертва.

– Она мертва, – повторяет Ро. – О боже.

– Манон, твоя теория о «ложной святости» попала в самую точку. Дори практически сама во всем призналась. Она говорила о том, как Ирландия была обращена в христианство и как святые направляли ее первозданные силы. Так возникли Колодцы. В стране изначально присутствовала древняя языческая магия, а потом она приняла особую форму благодаря святости и жертвам. Сконцентрировалась, так сказать.

Манон задумчиво переваривает мой рассказ. Почти заметно, как работает ее сознание, сопоставляя мои слова с некогда прочитанными фактами.

– Да, между историческими религиозными местами и Колодцами всегда существовала связь, – медленно говорит она, постукивая пальцами по губам.

– Дори считает, – я замолкаю, подбирая слова, потому что мне трудно передавать точку зрения Дори, которую я считаю вредной для своего сознания. – Дори считает, что мир сошел с ума, что ни у кого здесь нет своего места, отношения испорчены, все больны и воюют друг с другом.

– Ну да, ну да, – говорит Лили беззвучно.

– И что в прошлом роль церкви заключалась в том, чтобы поддерживать порядок, обеспечивать согласие и руководить людьми.

– Посредством устрашения и наказания, – добавляет Нуала. – И коррупции.

– Да-да, всего этого. Она считает, что церковь мертва, но работа, которую та выполняла, была необходима, и что теперь эту работу должна выполнять она. Мне кажется, она искренне верит в благородность своей задачи.

– Это точно, – говорит Аарон. – Себя она считает неимоверно благородной. Поверьте мне.

– Да. Так что несколько потерь, вроде Хэзер Бэнбери или Софии Малриди, для нее – лишь небольшая помеха на пути к высшему благу. К тому, что она считает высшим благом.

Нуала морщится. Она родилась и выросла в Ирландии, где были запрещены разводы, где гомосексуальные отношения считались противозаконными, где презервативы можно было купить лишь по рецепту врача. Неужели Дори хочет вернуться к прежнему? Или к чему-то еще похуже? В последнее время не проходит и недели, как выходит очередная статья об ужесточении законов в Америке. Неужели подобное возможно и здесь?

– Ро, ты можешь отвезти Фиону и Лили домой? – вдруг спрашивает она. – Мне нужно поговорить с Мэйв.

Ро кивает, и мы обмениваемся взглядами. Я не знаю, что на уме у Нуалы, но, возможно, это и к лучшему. Хорошо, что Ро не будет подвозить меня домой, а то я могла бы не удержаться и поддаться желанию накинуться на них и заключить в свои объятья, которое сегодня стало только сильнее.

Я сажусь в машину Нуалы, и мы некоторое время ездим по улицам города. Я думаю, что она хочет поговорить со мной о старой Ирландии, которую хочет вернуть Дори, но оказывается, что впервые за все время Нуала хочет поговорить о Рене.

– Завтра сюда приедет Рене, чтобы провести ритуал. Ритуал Большого перехода.

– Но почему так быстро? Разве ему не нужно заказывать билеты на самолет?

– Как ты сама увидишь, административные вещи никогда его не заботили.

– Значит, нам обеим придется как-то… общаться с бывшими.

Впервые за весь вечер она улыбается.

– Ну да, так и есть.

– Так ты как, готова к этому? К тому, что он приедет?

Нуала взволнованно смотрит на меня.

– Мэйв, это я должна спрашивать, как ты.

– Почему? Ты о чем?

– Ну, ты как-то на удивление спокойно воспринимаешь все эти рассуждения о проклятии.

– А, об этом… – говорю я. – Даже не знаю. Наверное, если с тобой то и дело происходит нечто странное, то ты к этому привыкаешь.

Она кажется озадаченной, словно ожидала чего-то большего.

– Я думаю… – мне трудно сформулировать свое отношение. – Наверное, у каждого в жизни есть своя цель, и мне казалось нормальным, что у меня тоже есть своя.

– Но ведь когда говорят о жизненной цели, то обычно имеют в виду музыку или актерское мастерство, Мэйв, – с беспокойством отвечает Нуала. – А не убийства в роли демона мести.

– Ну не знаю, Нуала, – пожимаю я плечами. – Она ведь не всегда была таким демоном. Я видела ее в изначальном облике. Она, скорее, была защитницей.

Нуала резко затормаживает на обочине.

– Мэйв. Я хочу рассказать тебе кое о чем, о чем раньше никогда никому не рассказывала, – говорит она, закрывая глаза и массируя лицо.

На секунду кажется, что она выглядит лет на семнадцать.

– Во время ритуала Большого перехода я кое-что увидела. Точнее, кое-кого. Я увидела Хэвен.

Она наклоняется вперед, едва не упираясь лбом в руль.

– Мне нужно было идти по определенному пути, понимаешь? Там, в видении. Идти по указанной дороге и не сворачивать с нее. И у меня это хорошо получалось, хотя бывало и трудно, а потом передо мной появилась Хэвен. И заговорила со мной.

– И что она сказала?

Нуала отвечает не сразу. Выпрямившись, она продолжает:

– Я не буду говорить тебе этого, но только потому что для тебя это не будет иметь никакого смысла. Речь шла о наших родителях, о нашем детстве и о том, почему ей казалось, что она спасает меня, вызывая Домохозяйку. Ты должна понять, что смерть Хэвен до той поры оставалась для меня загадкой. Так что я просто стояла и слушала, стояла и слушала. А путь тем временем исчезал, пока не пропал окончательно, и я не смогла найти его.

– И что было потом?

– Потом – ничего. Я очнулась от транса, ощущая себя словно слегка пьяной, но ничего особо примечательного не произошло. Я просто провалила испытание. Оказалось, что я слишком привязана к земному, чтобы стать полубогом. И мне пришлось расстаться со своей дочерью.

– О, Нуала. Мне так жаль, – я обнимаю ее, хотя непривычно утешать того, кто обычно утешает меня. – Но теперь-то она снова с тобой.

Она молчит так долго, что я даже слегка вздрагиваю от неожиданности при следующих ее словах:

– Помнишь, я не хотела продавать тебе травы для того ритуала? Для ритуала возвращения Лили?

– Да, – говорю я, выпрямляясь и смущаясь оттого, что мой джемпер намок от ее слез.

– До знакомства с вами я не доверяла ритуалам, – тихо говорит она. – Первый ритуал, о котором я узнала, погубил Хэвен; второй я провалила сама, в результате чего потеряла все.

Она снова замолкает, и я уже собираюсь обнять ее, чтобы утешить, но тут она продолжает:

– Мы по-разному воспринимаем слово «ритуал», Мэйв. Мне кажется, ты воспринимаешь их как своего рода игровые шоу. А для меня они как похороны.

Я молчу, прикусив губу. Что сказать в ответ на такое горе?

– Спасибо, что поделилась со мной, Нуала, – говорю я в конце концов. – Но почему ты мне об этом рассказала?

В машине так влажно от слез, вздохов и работы обогревателя, что запотело лобовое стекло. Нуала проводит по нему пальцами.

– Потому что я не хочу, чтобы ты потеряла все.

33

ОТЕЦ МАНОН ПРИЕЗЖАЕТ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, в канун Нового года. Лучшее описание, которое приходит на ум, – это сказать, что он похож на Манон, только ярче. Во всех его чертах ощущается то самое неуловимое очарование, которое делает ее особенной, только увеличенное в несколько раз. Как будто по жилам у него струится не простая кровь, а смешанная с золотом.

Когда я вхожу через заднюю дверь, он сидит за кухонным столом, облаченный в безупречный строгий серый костюм. Сам костюм выглядит как изысканная шутка, как пародия на одежду, которую носят самые обычные скучные мужчины. Окружающая его аура элегантности ясно дает понять, что он вовсе не скучный и не обычный.

Для описания его внешности достаточно подобрать несколько малозначащих слов: лысый, темнокожий, с аккуратной черной бородкой, с улыбающимися глазами и в жилете из дорогой шерсти. Но главное в нем – это ощущение. Ощущение некоторой глупости происходящего. Некоторой несерьезности.

Он сидит один на кухне и что-то ест из фарфоровой тарелки.

– Здравствуйте, – говорю я в замешательстве. – Вы, должно быть, отец Манон?

– Рене, – представляется он, вставая, чтобы взять меня за руку. – А вы Мэйв, не так ли?

– Здравствуйте, – повторяю я, от волнения переходя на писк. – Извините, но у меня такое чувство, будто я встречаюсь со знаменитостью. Манон постоянно про вас рассказывала.

– Постоянно рассказывала? – спрашивает он с удивлением. – Ну, с моей стороны то же самое можно сказать про вас. Судя по ее словам, это вы настоящая знаменитость. Какая у вас потрясающая жизнь, и все такое. Манон наверху; она хочет показать мне какую-то книгу.

По-английски он говорит довольно четко и понятно, но с акцентом, который трудно определить. Мне кажется, он с одинаковой вероятностью может быть как южноафриканским или голландским, так и канадским.

Входная дверь распахивается, и из коридора доносятся голоса Нуалы и Аарона. Я невольно перевожу взгляд на дверной проем, гадая, как отреагирует на появление Рене Нуала.

– Не беспокойтесь, – спокойно говорит он.

На лице Нуалы отражается удивление, но видно, что она уже постаралась накраситься.

– Рановато ты, – говорит она. – Я ожидала тебя после ужина.

Никаких приветствий, никаких объятий.

– Фин, – говорит Рене, вставая и шагая к ней, чтобы поцеловать в щеку, но она быстро отворачивается и в результате он просто утыкается ей в голову. – Давно не виделись.

– Восемь лет, – едва слышно говорит Нуала.

– Восемь лет, четыре месяца, шестнадцать дней. Десять часов. Тринадцать минут.

– Ты специально считал?

– Нет, извини. Так просто, прикинул примерно.

Рене улыбается, будто признается в маленькой лжи, только непонятно по поводу чего – то ли по поводу того, что не подсчитывал минуты их разлуки, то ли того, что назвал случайные числа. Потом говорит, показывая на фарфоровую тарелку с ломтиками сыра и шоколада, кусками хлеба и кистью винограда:

– Кстати, я тут позволил себе распорядиться кое-какими остатками…

– Рене, ты что, снял эту тарелку со стены?

И вправду, среди декоративных тарелок на стене я вижу пустое место.

– Она показалась мне такой изысканной, – отвечает Рене, разглядывая золотистую кайму. – Ты всегда обладала изысканным вкусом, Фин.

Чувствуется, что он искренне восхищен. Голос у него глубокий, чувственный. «Нет, Мэйв, – напоминаю я себе. – Не хватало тебе еще только романтического увлечения отцом Манон».

В кухню входит Манон со «Справочником по католическим святым для детей» в руках. Вид у нее восторженный.

– Папа, ты поздоровался с Фин?

– Да. Правда, она еще не смирилась с моим присутствием. Но к вечеру, возможно, передумает.

– Ради бога, Рене, не трать зря мое время.

Я уже настолько привыкла к постоянно напряженной обстановке в этом доме, что пропускаю ее слова мимо ушей.

Через час мы все сидим на тесной кухне. Непонятно, почему мы никогда не совещаемся в более просторной гостиной. Мы с Фионой и Лили уселись на столе, причем я едва не падаю в раковину. Все остальные сидят на стульях. Рене помешивает ложечкой чай в изысканной чашке, которую я никогда не видела.

– Итак, как мы все считаем, речь идет не о том, чтобы измениться, а чтобы вернуться к исходному состоянию, – начинает он свою речь. – Мы хотим удалить Домохозяйку из Мэйв. Это примерно как лоботомия.

– Лоботомия? – повторяю я настороженно.

– Извините, неудачный выбор слова. Не лоботомия, конечно же, тем более что она признана не особенно полезной. Скорее нечто вроде удаления паразита. Или удаления части вас из вас. Я так лучше выразился?

– Отчасти, – отвечаю я, хотя слово «паразит» радует меня ненамного больше «лоботомии».

– Для этого нужно воссоздать ситуацию, при которой Домохозяйка вошла в нее. А установить, когда именно это случилось, трудновато.

Он делает паузу и размышляет.

– Предполагаю, это произошло, когда вы вчетвером – с Ро, Лили и Фионой, не так ли? – собрались, чтобы провести ритуал. Именно тогда она решила, что вы станете ее новым носителем.

– Нас было трое, – уточняет Фиона. – Я, Мэйв и Ро. Мы хотели вернуть Лили.

– Но Лили при этом тоже присутствовала, пусть и будучи рекой, верно?

По всей видимости, Рене уже все о нас знает, и ему не нужно ни о чем спрашивать. Лили улыбается, как всякий раз, когда кто-то верит в то, что она и вправду была рекой.

– Значит, тебе нужно войти в реку, – говорит он, обращаясь ко мне.

Вот так просто. Как будто это нечто само собой разумеющееся.

– Ну, вообще-то это Лили связана с рекой…

– И это небезопасно, – вставляет Ро. – К тому же река грязная.

– Она не грязная, а очень даже чистая, – обиженно возражает Лили.

– Тебе придется войти в реку, – продолжает Рене, как будто мы его не прерывали. – Дальнейший переход будет простым. Сначала тебе покажется, что ты тонешь, но это не так. Мы будем поддерживать тебя. Затем ты можешь увидеть нечто, что связывает лично тебя с великой бездной. Запомни – нужно только придерживаться пути. Не сходить с него. Это единственное правило.

При словах «придерживаться пути» Нуала с грохотом ставит свою чашку на блюдце.

– Рене, – говорит она строго. – Опять ты за свое. Так нельзя.

Рене поднимает руки, как будто бы его арестовали полицейские.

– А что я такого сказал? Ведь в этом и заключается принцип перехода, не так ли, Фин?

– Ты говоришь так, как будто это очень легко, – отвечает Нуала, придерживая чашку дрожащими руками. – А это вовсе не легко. Всегда ты так, Рене. Послушать тебя, так всегда все очень просто.

Если Нуала кажется сердитым подростком, то Манон выглядит, как маленькая девочка – сидит, распахнув глаза, и переводит взгляд с матери на отца и обратно.

– Но это и в самом деле просто, Фин, – говорит Рене. – При отсутствии особых психологических травм или эмоционального груза, конечно.

Он произносит это так мягко, что Нуала готова разрыдаться.

– Извините, но у меня вообще-то имеются кое-какие психологические травмы, – заявляю я.

– Ну да, – кивает Фиона. – Как и у всех.

– Тогда я предлагаю уделить немного времени себе, чтобы подумать обо всем, что может тебе привидеться, – говорит Рене. – О том, что может сбить с пути.

Нуала окидывает его сердитым взглядом.

– О том, что может повлиять на психологическое состояние, – поправляет он себя. – И еще, при всем уважении ко всем вам, лучше, чтобы при этом присутствовало как можно меньше народу.

– Почему? – спрашивает Ро.

– Подсознание Мэйв будет в очень податливом состоянии. Она может ощутить присутствие одного из вас, и это ее отвлечет.

– Или придаст сил.

– Возможно, – говорит Рене, немного поразмыслив. – Но не думаю, что нам захочется рисковать.

– Извините, но она моя девушка, и я не позволю вам проводить над ней всякие безумные эксперименты, пока меня нет рядом, – настойчиво говорит Ро.

Воцаряется тишина. Ро секунду-другую смотрит на нас в недоумении, а потом понимает, что сказал, и краснеет.

– Ладно, – уступает Рене. – Можете присутствовать, пока я – как вы там выразились? – провожу всякие безумные эксперименты над вашей девушкой.

– Я тоже буду присутствовать, – уверенно говорит Лили. – В конце концов река – это мое место. Может, я смогу оказаться полезной.

– Лили всегда бывает полезной, – говорю я, глядя на Рене.

– Я тоже не позволю вам экспериментировать без меня, – добавляет Фиона.

– Прекрасно, тогда мы все будем присутствовать, – заключает Рене.

Фиона с Ро переглядываются, и я точно знаю, о чем они думают. У Фионы запланирована очередная встреча с телевизионными продюсерами, а у Ро репетиции с группой. Они не хотят упоминать при мне о своих планах и ненавидят себя за то, что обеспокоены своими собственными делами, когда столько всего происходит со мной. Но они не могут не волноваться, поэтому все чаще обсуждают свои дела у меня за спиной. Они поддерживают отдельную связь, обсуждая различные вещи, не связанные с магией. И я благодарна им за это, и рада за них, но меня тревожит такая ситуация. Как долго она будет продолжаться? Как долго мои проблемы будут портить планы моих друзей и омрачать их мысли? Что, если так будет вечно?

– А пока что, Манон, помоги мне принести из машины вещи для праздника.

– Вещи для праздника? – удивляется Манон. – Какого?

– О, даже если наступает конец света, это не повод отказываться от встречи Нового года, – отвечает Рене, приподымая бровь.

34

НЕСМОТРЯ НА ВСЕ БЕЗУМНЫЕ СОБЫТИЯ ПОСЛЕДНИХ дней – наше с Ро расставание, мое превращение в Домохозяйку, посещения Ложи со всеми их откровениями – встреча Нового года проходит куда более нормально, чем я предполагала.

Иногда так бывает. Иногда жизнь становится такой безумной, что все мы молча соглашаемся хотя бы на несколько часов поддерживать видимость обыденности. Даже если только притворяемся, что все нормально. Даже если просто ведем себя напоказ. Если притворяться достаточно долго, то можно и вправду на какое-то время ощутить себя обычными друзьями на самой обычной новогодней вечеринке.

При этом присутствие Рене очень помогает. Нуала всегда с опаской относится к тому, чтобы мы употребляли алкогольные напитки. Но сейчас границы дозволенного размываются, потому что Ро, Манон и Аарон совершеннолетние. Лили до совершеннолетия остается пара месяцев, а нам с Фионой исполнится восемнадцать в мае и ноябре соответственно. Нуала разрешает нам выпить несколько бутылок пива или бокалов шампанского по особому случаю, но заметив, что я беру уже третий бокал вина, отбирает его без всяких слов.

Но Рене, нисколько не смутившись, открывает бутылку французской водки «Grey Goose» и начинает играть с нами в какую-то глупую, но смешную игру на запоминание с помощью закопченной бутылочной пробки. Под конец мы все перемазываемся сажей, а я хохочу так, что у меня болят легкие. Никто не поднимает серьезных тем, все дурачатся и шутят. Мы отсчитываем секунды до наступления Нового года, но почти тут же забываем об этом.

– На вкус вода водой, – говорит Ро, улыбаясь.

– Это потому что она холодная, – отвечает Рене. – Хорошая холодная водка и должна быть безвкусной.

Но мне кажется, что это действительно была вода. Час спустя, выходя из такси, я ощущаю себя совершенно трезвой, как будто весь вечер пила только минералку. Наверное, это какая-то особая магия Рене, магия трикстера. Умение создавать вокруг себя радостную и легкую, даже легкомысленную, глуповатую атмосферу.

Настоящий бог. Неудивительно, что Нуала влюбилась в него.

Час спустя я тихо вхожу в свой дом. Туту скребет заднюю дверь на кухне, прося, чтобы его выпустили. Я открываю дверь, и он бросается во двор и носится там по траве. Я включаю свет на крыльце и прищуриваюсь. Здесь не так уж часто бывают лисы, но, возможно, он учуял одну из них. Туту убегает в дальний конец и многозначительно воет, как будто застрял в соседской изгороди.

– Пошли, Туту, – зову я его, и тут в спальне родителей зажигается свет.

Мама распахивает окно.

– Мэйв, ты что там делаешь?

– Собака не хочет возвращаться.

– Ты всю улицу разбудишь. Иди приведи его.

Она уже почти закрыла окно, как вспоминает:

– Кстати, с Новым годом, разбойница.

– С Новым годом, мама, – улыбаюсь я.

Мы смотрим друг на друга, и, хотя сейчас темно и я не вижу ее лица, я ощущаю нашу общую смутную и мимолетную надежду на то, что следующий год будет другим. Менее драматичным. Меньше внезапных исчезновений, меньше ссор и упреков, меньше ярких, но далеко не всегда радостных перемен в жизни. В этом новом году я окончу школу. Я понимаю, что это большое событие не только для меня, но и для моей мамы. Это, можно сказать, очередная веха в ее родительской жизни. Ей исполнится пятьдесят шесть лет, и все ее дети окончательно станут взрослыми.

Она закрывает окно, а я иду к ограде, подзывая Туту. Земля очень холодная, но я почему-то не возвращаюсь домой, чтобы надеть башмаки, а снимаю носки и бегу по лужайке, продолжая звать пса. Паника нарастает. Куда же он подевался?

Я не знаю, как называются деревья в глубине нашего сада. Это обычные для пригорода деревья – высокие, стройные, похожие на веретено по форме. С голыми ветвями, дрожащими на фоне декабрьского – нет, уже январского! – ночного неба, словно худые девушки без пальто.

Я замедляю шаг и иду мимо деревьев дальше, ожидая увидеть зеленую поляну – сад МакКеонов. Но деревья становятся гуще – теперь это деревья, которые еще не сбросили листву, и я вдруг понимаю, что они мне знакомы. Я знаю, как их зовут. Красные ягоды рябины, когтистые ветви тиса, высокий и величественный дуб.

«У кельтов были особые правила в отношении деревьев, – слышу я женский голос. – За вырубку полагалось наказание».

«Это правда?» – спрашиваю я.

«Строгость наказания зависела от важности дерева, – объясняет Домохозяйка. – Дуб, орешник, остролист, тис – в таком порядке. Та женщина неправа. Ирландия никогда не была такой уж дикой. Она только казалась дикой тем, кто не хотел ее понимать».

Мои ноги больше не мерзнут. Они сияют белизной, их подошвы покрыты защитными мозолями. Я продолжаю ощущать землю и испытывать неловкость, но это неловкость другого рода. Это неловкость от осознания, что под твоими ногами обитают сотни живых существ. И еще я ощущаю тепло Туту, прижимающегося ко мне своим телом, – он достает мне до самого бедра. Теперь мы с ним идем куда-то целенаправленно. Сейчас очередное полнолуние, и перед нами очередная поляна, где нам приносят в жертву зайцев. Я смотрю на луну и чувствую, как по мне пробегает дрожь Мэйв.

На этот раз трансформация проходит легче. «Миры становятся тоньше», – говорит она, и ее голос полностью принадлежит мне.

Чужая жизнь становится ближе, и от этого я ощущаю себя более бодрой, менее одинокой и не такой усталой. Прошлое никогда не бывает по-настоящему прошлым. Знай это люди, они никогда бы не вели себя настолько глупо. Мы все существуем здесь и сейчас, во все времена, все сразу. Как двести лет назад, так и на следующей неделе. Понемногу там, понемногу здесь, но во все времена.

Но люди этого никогда не поймут. Это все равно что просить их вспомнить отдельный лист дерева, опавший лет тридцать назад. Этот лист до сих пор здесь, впечатанный в слои земли, похожей на причудливый торт. Но это их не утешает.

Вот почему я не занимаюсь утешением.

Пес устремляется вперед и находит круг. Я слышу, как его встречают голоса. Несколько голосов. Остановившись, я недовольно прислушиваюсь. Женщина и мужчина. Пес их испугал – рычит, морщится, обнажает зубы.

– Только для женщин, – говорю я.

Они оба оглядываются и замечают меня. Женщина знакома мне по предыдущей встрече. Это мать Уны. Теперь она старше. А паренек рядом с ней – это ее сын.

– Мы принесли тебе четырех зайцев, – говорит он с крайне серьезным видом.

Я выдерживаю его взгляд и задаюсь вопросом, откуда взялась идея, что прикармливать мою собаку – это способ привлечь мое внимание. Или заставить меня проявить сочувствие.

– Тише, Под, – говорит его мать.

Я понимаю, что это им она была беременна, когда мы встречались в последний раз. Почти двадцать лет назад.

– Как Уна? – строго спрашиваю я.

– Замечательно, спасибо, – отвечает женщина.

– Там, в большом доме, девушка, – говорит мальчик, указывая на здание вдалеке, похожее на нависшего над деревней старого хищника. – Ее держат там насильно.

Я поднимаю бровь.

– Поди, – повторяет его имя женщина, на этот раз более резким тоном.

– Продолжай, – говорю я, довольная тем, что если говорит и не сама женщина, то хотя бы речь идет о женщине.

Не нужно спрашивать, какой дом он имеет в виду. Во всей округе здесь только один «большой дом», и в нем живут англичане, к которым устраиваются или не устраиваются на работу местные жители.

Паренек продолжает. Судя по его рассказу, девушка – это нечто вроде разменной монеты. Она из местной мелкой аристократии, из тех семей, что претендуют на один из местных замков. Далее в истории фигурируют двое слуг и лошадь. Какие-то запутанные родовые документы на пергаменте, которые доказывают… что-то, никто не понимает до конца, что именно. Сложная череда смертей и происшествий на полях сражений во время Семилетней войны неожиданно привела к тому, что эта девушка стала наследницей огромного состояния. Беззащитной наследницей.

– Они пригласили ее к себе и попросили меня подсыпать ей что-то в пищу, – продолжает Поди, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Я настораживаюсь. Собака тоже поднимает уши.

– Что-то?

– Я не знаю, что это было, – бормочет мальчишка. – Я просто работаю на кухне. Это было в серебряном блюдце. Грибы, тушенные со сливками и эстрагоном.

Он замолкает. Луна на короткое время скрывается за облаками.

– Но сами они их не ели, – продолжает он. – Ела только она. А на следующий день она заболела, лежала в постели и бредила, и они сказали, что ей лучше остаться еще на некоторое время, ну и…

– И?

– А когда она очнулась, то оказалось, что она уже замужем, – бормочет он. – И все они там постоянно талдычат что-то о ее штормовом романе…

– Бурном…

– Бурном романе. А она там в плену. Они говорят, что она сошла с ума. Она на самом деле сходит с ума. Только и делает, что кричит и просится домой, но никто ее не отпускает. А они пускают ей кровь и говорят, что это лихорадка. Дело-то все в деньгах, вы сами понимаете. Им нужны деньги. Ну и ее наследство.

Случай необычный. Я не привыкла иметь дело с таким классом людей.

– А тебе-то что с того? – спрашиваю я. – Она что, заключила с тобой сделку? Пообещала часть денег, если ей удастся сбежать?

Он мотает головой.

– Хорошо, коли так, – раздраженно говорю я. – Но если ты договорился о чем-то с кем-то, я должна знать об этом. Это повлияет на дело.

Парень переводит взгляд с меня на мать.

– Нет. Ни с кем я не договаривался.

Его голос дрожит, но я принимаю зайцев и говорю, что я беру девушку под свою защиту.

– Не знаю пока как, но я помогу ей, – уверенно обещаю я.

35

УТРОМ МЕНЯ БУДИТ МАМА, СООБЩАЯ О ТОМ, ЧТО ко мне пришла Лили.

– Привет, – говорит Лили, появляясь в дверях.

– Еще раз с Новым годом, – говорю я. – Так ты будешь заходить?

Она садится на кровать. На ней белые ботинки, старый пиджак Ро и футболка с котом из «Ночи в лесу». Голубые волосы немного потускнели. Некоторое время она сидит молча, а потом заговаривает:

– Э-мм… Ну… как ты… себя чувствуешь?

– Нормально, – отвечаю я немного недоверчиво. – Правда, немного странное чувство. Ритуал, часть вторая, и все такое.

– Ну… для меня это будет первым ритуалом.

– Ты была частью того.

– В каком-то смысле да, – вздыхает она.

Она явно чем-то озабочена. Я привыкла, что Лили – носитель жестоких, но простых истин. Отчасти ее волшебство заключается в том, что она, в отличие от остальных, не считает вещи слишком сложными и неоднозначными. Она умеет говорить прямо. Она допускает сложность, но ей не нравится запутанность. А сейчас на ее лице отражается сомнение.

– Что-то случилось, Лил?

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – медленно спрашивает она.

– В каком смысле? – спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, что она имеет в виду.

– Я хочу сказать, ты точно уверена, что Домохозяйка – это проклятье, от которого обязательно нужно избавиться?

Она начинает ковырять ногти скальпелем для художников, который достала из кармана.

– Конечно, уверена, – отвечаю я, но не слишком убедительно. – И конечно, хочу избавиться от нее. Она ведь убийца.

– Ну да, – в конце концов кивает Лили. – Только почему-то мне так не кажется. У меня о ней сложилось другое впечатление.

– Ну ладно, – говорю я с таким чувством, будто мы находимся на переговорах по поводу заложников или на собеседовании, на котором каждое слово имеет большое значение и может все испортить. – И каков же твой опыт общения с ней? Ты никогда…

Я понимаю, что Лили никогда не обсуждала с нами свою встречу с Домохозяйкой. А сейчас приходит и делится своим мнением о ней. Со мной.

– Ну да, ну да, – говорит она, поднимая вверх руки. – Просто, понимаешь, это сложно… Когда я вернулась из реки, у всех уже как бы сложилось четкое мнение о Домохозяйке – о том, какая она и что она такое. Типа, злой демон мести, и все такое. Но мне она показалась… просто существом. И вовсе не мстительным, Мэйв. Она и вправду не желала мстить. Она казалась… не знаю, сострадательной, что ли. Бесплотной, пугающей, но пытающейся проявить сострадание. В ней были остатки чего-то человеческого.

– Так она общалась с тобой?

Кажется, мой вопрос ее удивляет.

– Конечно, общалась. А как вы думали? Я просто вышла из дома и молча шла за ней до самой реки?

– Ну, не знаю. Например, тебя загипнотизировали.

– Нет, – твердо отвечает Лили. – Она спросила меня: «Чего ты хочешь?»

– Так и спросила?

– Ну да. А я ответила: «Хочу, чтобы все стало как раньше». А она сказала: «Я так не смогу». Или не совсем это. Короче, она, может, и не говорила эти слова, но смысл был примерно таким. Тогда я сказала: «Я больше не хочу быть собой».

– И что потом?

– А потом ничего. Она замолчала, как будто ей нужно было что-то еще от меня. А потом… не знаю, кажется, я тем вечером слушала Джони Митчелл или рисовала на эту тему, или что-то еще – в общем, я сказала, что хотела бы стать рекой.

– Джони Митчелл?

– Ну, помнишь, как она поет: «Я хотела бы стать рекой».

– Нет, она поет «Хотелось бы мне иметь реку».

– Что? В этом еще меньше смысла. Как кто-то может обладать рекой?

Я не знаю, куда направить взгляд. Вещи удваиваются, учетверяются, множатся, пока в зеркальном зале не отражаются бесконечные Лили. Неужели одно из самых знаковых событий в нашей жизни произошло оттого, что Лили неправильно расслышала текст песни Джони Митчелл?

– Так или иначе, но она выполнила мое желание, – заканчивает Лили.

– Что ж, я рада, что наконец-то появилась ясность в этом вопросе, – отвечаю я, стараясь казаться как можно менее удивленной.

Несколько месяцев Лили настаивала на том, что совсем не помнит свою встречу с Домохозяйкой. Она много рассказывала о том, как была рекой, но промежуток времени между тем, как она вышла из спальни и дошла до берега реки, всегда оставался загадкой. Она повторяла, что ее вовсе не интересует, как именно она стала рекой, главное в том, что она была рекой. Метод ее не заботил, и мы сочли, что она забыла эти детали, как забывают скучные части сна.

– Ну что ж, нам надо идти, – говорит она.

И мы выходим из дома.

Ритуал, который мы проводили несколько месяцев назад, казался нам в свое время очень величественным. Я вспоминаю белый атлас, свечи, факелы. Темноту. Разные аксессуары, которые нам пришлось делать самим, потому что Нуала отказалась продавать ингредиенты. Но я помню, что, несмотря на весь свой страх, у меня было такое чувство, что я готовлюсь к тому, чтобы опубликовать в Tumblr пост о колдовстве. Это было нечто «крутое», достойное запечатления в виде красивой картинки.

Но не настолько красиво, как сейчас.

Манон делает круг из соли, но не просто в виде кольца, как это делала Фиона. Это скорее походит на узорчатый лабиринт со звездой в центре. И делает она это с помощью кожаного мешочка, похожего на маленькую волынку.

– Что это?

– Колесо Гекаты, – отвечает Манон с улыбкой. – Хранительницы перекрестков.

– Привет, Мэйв, – обращается ко мне Рене. – Бон пассаж.

– А не «бон вояж»?

– Не сегодня, – он тоже улыбается, а затем его лицо становится серьезным.

Серьезным и добрым.

– Как ты?

– Нормально.

Аарон и Нуала расстилают огромную белую шелковую простыню. Ро точит ножи, которых я раньше не видела.

– Зачем тут ножи?

– Это же обратное заклинание, – поясняет Рене. – В прошлый раз вы ведь завязывали узлы, так?

Я киваю.

– Гениальная конструкция, надо отдать вам должное, – говорит он, теребя бороду. – Что ж, теперь нужно разорвать узлы, разрушить связи, отвязать себя от демона. Взять верх над ней, победить ее.

– Победить?

– Ну, да.

Моя растерянность, похоже, смущает его.

– Я думала, что мы… как бы… просто прогоняем, отпускаем ее.

Рене снова почесывает бороду, погружая кончики пальцев в темные волосы.

– Куда?

– Точно не знаю, – я неопределенно взмахиваю рукой. – В окружающую местность?

– Не уверен, сработает ли такой подход. Нам нужно положить конец ее власти. Сейчас уже не то время, когда можно просто заставить ее уйти прочь. Мы должны либо покончить с ней, либо заставить перейти в кого-то другого.

Он переводит взгляд вниз.

– О, и твоя собака тут.

– Да, – киваю я, обдумывая неприятную для себя мысль о победе над Домохозяйкой.

Что значит «покончить с ней»? Не просто же выгнать ее из моего тела? Убить?

– Да, Туту захотел прийти. Думаю, отчасти он тоже к этому причастен. Он всегда ходит со мной. В… э-мм… мир Домохозяйки.

– Понятно.

Туту и Паоло начинают играть друг с другом. Сорока задорно стрекочет и подпрыгивает, хлопая крыльями, а пес повизгивает и виляет хвостом. Два заколдованных существа, которые некогда были совершенно обычными, но судьба распорядилась иначе.

Фиона толчет травы в ступке, которую взяла на кухне Нуалы. Сидя на земле, босиком. Сосредоточенно.

Постепенно темнеет. Мы ждем, пока тускло-синее небо станет почти черным. Я вспоминаю, что недавно было зимнее солнцестояние, а мы его даже не отметили. Разве мы не должны праздновать языческие праздники? Почему мы этого не делаем?

– Лили, не погасишь фонари?

– Да, конечно, – отвечает она, радуясь возможности использовать свой талант.

Через несколько мгновений весь берег реки погружается в темноту, которую прорезают лишь несколько принесенных Манон свечей. Она встряхивает и расстилает белую шелковую простыню, и мы рассаживаемся вокруг нее как дети, ожидающие урока по прикладному искусству.

– Ты не могла бы сесть посередине, Мэйв?

– Прямо на шелк?

– Да.

Я сажусь в центр простыни, оглядываясь с неловким видом.

Рене встает, засовывая руки в карманы серого пальто.

– Всем Buona sera, – начинает он жизнерадостно. – Мы собрались здесь, чтобы провести ритуал, одновременно древний и совершенно новый, простой и невозможный, легкий и трудный. Это и испытание характера, и испытание воли, и очищение от проклятия, и перерождение, и расправа. Обращаюсь к тебе, Мэйв! Совершавшие ритуал до тебя выполняли его с намерением уподобиться богам, обрести магические силы и бессмертие. Ты же сидишь передо мной с желанием вернуться назад. Протяни руки, пожалуйста.

Я протягиваю руки, стараясь не задумываться над словами «перерождение» и «расправа». Рене опускает в мои ладони по две золотые монеты.

– Две в правой руке – для оплаты перехода, – объясняет он. – В какой-то момент тебя попросят заплатить лодочнику, паромщику или некоему стражу. Он может явиться в любом обличье; на него может повлиять отчасти твое подсознание, а отчасти ее. Слушай внимательно. Постарайся понять, с кем ты разговариваешь.

Я рассматриваю монеты. Они старые и тяжелые с каким-то рисунком, похожим на ацтекский. Рене замечает мой интерес.

– Это артефакты майя. Из Чичен-Ицы в Мексике. Из места, где расположен еще один мощный Колодец.

– Они древние?

– Восьмой век нашей эры, – автоматически отвечает Манон.

– Зачем они?

– Нам понадобится любая помощь, – пожимает плечами Манон.

Мне становится не по себе. Я знаю, что Рене богат и чрезвычайно уверен в себе, но он не стал бы пользоваться древними артефактами для ритуала, если бы только не понимал, что они точно нам понадобятся.

А это значит, что одних моих сил для этого не хватит, даже если я постараюсь выложиться на все сто процентов.

– Значит, мне нужно метафорически заплатить за переправу? – спрашиваю я дрожащим голосом. – А потом я получу монеты обратно?

Рене не обращает на мой вопрос никакого внимания.

– Две другие монеты нужно будет положить на глаза Домохозяйке, после того как с ее властью будет покончено.

– То есть после того, как я… убью ее?

Рене делает паузу.

– Полагаю, что да.

Вокруг монет на моих ладонях скапливаются капельки пота. Получится ли у меня сделать это? Наверное, Рене чувствует мою нерешительность, поэтому кладет руку мне на плечо и говорит:

– Просто следуй по пути, который лежит перед тобой, Мэйв. Все станет ясно. Будет трудно, но тебе приходилось испытывать и кое-что потруднее.

Он переводит взгляд на свою дочь, кивающую с серьезным видом.

– О тебе уже идет некоторая слава.

Наблюдающий за происходящим Аарон хранит молчание с самого моего появления. Я поворачиваюсь к нему.

– Аарон, как ты думаешь, мы сможем победить «Детей» без Домохозяйки?

Глаз у него дергается, но он ничего не отвечает.

– Из тебя вышел бы ужасный игрок в покер, – мрачно говорю я.

– Постараемся победить. Найдем способ, – бормочет он. – А если не найдем, что ж… пусть лучше на моей совести будут «Дети», чем ты.

– И в любом случае ад, – говорю я, всматриваясь в его глаза и пытаясь найти в них отражение огненных всполохов, наказаний за предполагаемые грехи.

Отражение самых жестоких моментов древнейшего завета, вытравленных на стенках его мозга, как наскальные рисунки.

– В любом случае ад, – повторяет он.

Я понимаю, что не важно, реален ад или нет; если верить в него, он реален. Как и все виды магии.

– Ну что ж, начнем, – тихо говорит Нуала.

Я сажусь посреди простыни. Рене берет ножи у Ро.

– Итак, каждый возьмите по ножу, – говорит он.

36

– ОПЯТЬ НОЖИ… МЫ ПРЯМО КАК КАКАЯ-ТО БАНДА головорезов, – слегка морщится Фиона, но выбирает себе нож.

– Из дамасской стали, – одобряюще кивает Рене. – С ручкой из лурдского дуба. Мэйв, тебе тоже понадобится нож для освобождения. Какой тебе нравится?

– У меня есть нож сестры Ассумпты, – говорю я и после недолгого колебания показываю его. – Думаю, сейчас как раз пора воспользоваться им.

Рене свистит, явно впечатленный.

– Нож для писем. Такие ножи обладают огромной силой, – поясняет он.

– Как это? – спрашивает Ро.

– Самую большую надежду люди испытывают за секунду до того, как открыть письмо.

Я не знаю, правда ли это, но мне кажется, что это правда.

Каждый из них берет нож и длинными, плавными движениями, словно ножницами по упаковочной бумаге, разрезает шелк по направлению к центру на ленты. Каждую ленту смачивают в чаше с пахучим маслом и посыпают травами.

Оказывается, что Рене горячий сторонник напевов, и говорит, что лучше настроимся на нужный лад, если будем вибрировать на одной и той же частоте, и что слова часто только сбивают с толку. Нуала закатывает глаза, как будто они уже не раз спорили по этому поводу. Но начинает напевать под нос простенькую мелодию, всего из трех нот, похожую на гамму. Ро копирует ее. Фиона копирует Ро.

И вот вскоре все они напевают эту мелодию, режут ленты, смачивают их и посыпают, смачивают и посыпают. Я тоже мычу мелодию себе под нос, но не уверена, что это имеет какое-то значение. Похоже, что эта часть ритуала предназначена для них. Я просто сижу в центре, как пестики и тычинки цветка посреди лепестков. Рене не описывал подробностей ритуала, но я примерно понимаю, что происходит. Они накапливают энергию и направляют ее в меня, надеясь, что этого хватит для сражения с Домохозяйкой и освобождения от проклятия.

По мере погружения в транс вокруг каждого разгорается аура. Здесь представлены все их цвета: ярко-оранжевый Фионы, лазурно-голубой Лили, ослепительно-белый Ро, жемчужно-серый Аарона, золотой Манон и пурпурный с переходом к индиго Нуалы. А также персиковый цвет зари Рене.

Я держу руки на коленях, зажав монеты в кулаках и спрятав нож на груди. Друзья начинают обматывать меня полосками шелка, пропитанного маслом. Я ощущаю себя фараоном, которого мумифицируют.

– Завязывайте потуже, – наставляет их Рене. – Чтобы ей было от чего освобождаться.

От меня лепестками расходятся полоски; каждая обматывает меня с плеч до талии. От масла шелк отяжелел и ощущается как железные цепи. Чем крепче меня связывают, тем меньше во мне уверенности в том, что я смогу разорвать эти путы. Не психологически, а именно физически. Может, я и ведьма, но особой силой рук я никогда не отличалась.

Наконец, когда я связана до пояса, Рене просит меня лечь.

– Сейчас мы отнесем и опустим тебя в реку, Мэйв, – мягко говорит он. – Надеюсь, ты не против?

– А мне нельзя просто зайти в нее? – спрашиваю я, ведь ноги у меня до сих пор свободны.

– Принять участие в этом должны мы все, – торжественно заявляет Рене.

И вот меня несут, обмотанную шелковыми лентами, и я стараюсь не думать о том, насколько нелепо выглядит это действие со стороны: группа людей несет замотанную во что-то белое девушку, чтобы бросить ее в реку.

Вода застает меня врасплох. По какой-то причине это единственное, к чему я морально не подготовилась. К погружению в ирландскую реку в январе. Может, я надеялась, что меня защитит магия, или что у меня будет столько важных дел на уме, что даже не замечу, насколько вода ледяная. Но я еще как замечаю. И это, по сути, единственное, что меня сейчас заботит и на чем я могу сосредоточиться. Я слышу свой крик от шока. Меня как будто режут ножами. Я не могу мыслить здраво, не могу вспомнить, для чего я здесь.

Я вижу, как на лицах отражаются беспокойство и сомнения по поводу того, правильно ли они поступают со своей подругой. Я чувствую, как вода подходит к моему лицу, и как они отпускают руки. Тело мое погружается в воду под собственной тяжестью. Вода смывает с лент травы, которые начинают плавать на поверхности.

Я утону. Я утону, а они будут стоять и смотреть.

Руки у меня немеют. Я пытаюсь расшевелить пальцы, но они окоченели, а кровь в них застыла. Я мысленно шепчу, обращаясь к ним.

Проснитесь, проснитесь, проснитесь.

Я нажимаю лезвием на шелк и наконец-то ощущаю, как он поддается. Одна лента перерезана. Руки чуть-чуть освободились. Потом разрезается вторая лента. Третья. Я буквально ощущаю, как они открепляются от меня и опускаются на дно реки.

Наконец у меня свободны обе руки, но я оказалась гораздо глубже, чем думала. Что странно, ведь когда мои друзья стояли в реке, вода доходила им едва до колен. Теперь же меня от поверхности как будто отделяют целые мили. Я как будто там, где обитают киты и дельфины.

Все, что нужно делать, это плыть вверх, вверх, вверх, бесконечно задерживая дыхание и разгребая воду сильными руками. Интересно, Лили ощущала то же самое? Ту же самую мощь, ту же самую бесконечную силу?

Я уже прихожу к мысли, что буду плыть вечно, пока вдруг не выныриваю на поверхность. На поверхности до сих пор танцуют перемолотые травы, но все остальное изменилось.

Хотя я все еще в Килбеге. На том берегу реки, где произошло столько важных моментов моей жизни. Но здесь нет дорог и машин. Вдалеке, примерно в миле отсюда, виднеется старый мост. На другом конце города заметна вершина собора.

Я не в своем времени. Я в эпохе Домохозяйки.

Наступает рассвет. Небо розовеет. Я вспоминаю слова Рене: «Просто следуй по пути». Но что это за путь? Здесь нет ничего, что указывало бы на него. Нет ни каменных плит, ни подобия дороги.

Я пытаюсь представить, что я бы делала, будь это обычный день. Пошла бы домой или в город. Но дом – это неправильный ответ. Дом – это место, где все остается неизменным. Разные события происходят в городе. Значит, я должна идти в город? В школу? В конце концов школа была построена возле устья Колодца.

И вот я иду вдоль берега. Потому что, если идти вдоль берега, рано или поздно окажешься в городе. Одежда сохнет как будто сама собой. Солнце постепенно поднимается, и становится очень спокойно. Тишину теплого утра раннего лета нарушает только щебетание птиц. Деревья пышные и зеленые. Во все стороны от меня разбегаются кролики. Я ненадолго задумываюсь о том, где сейчас Туту, и вдруг вижу, что он неторопливо вышагивает рядом со мной в своей измененной форме.

– Привет, мальчик, – хлопаю я его по спине. – Рада видеть тебя здесь.

В целом не так уж все и плохо. Мне кажется, что это даже относительно приятный способ победить проклятье. Просто идти и слушать пение птиц в прекрасной компании большого пса. Но когда в поле моего зрения появляется шаткий мост, меня охватывает паника. Середина моста обвалилась, и он походит на щербатую улыбку без передних зубов.

Сначала я думаю, что это не проблема – перейду по следующему мосту. Но потом вспоминаю, что следующего моста нет. Два других моста, соединяющих пригород с центром, построили только в двадцатом веке. Кажется, в пятидесятых годах. И что мне теперь делать? Идти дальше неизвестно сколько?

Тут я замечаю человека, прислонившегося к перилам разрушенного моста. Подходя ближе, я различаю черные кудри и перехожу на бег.

Ро.

На них голубая атласная куртка с белыми манжетами и воротником. Синие ботинки, белые носки. Почему-то я ожидаю услышать совершенно другой голос и удивляюсь, когда слышу знакомый, спокойный и привычный:

– Дамы, встречайте карту Домохозяйки! Надежду сулит она всем, а может, печаль.

– Это в самом деле ты?

– А кто еще?

– Не знаю. Обрывки моих подсознательных мыслей. Некий образ тебя.

Ро слегка склоняет голову и улыбается, разглядывая меня.

– Наверное, существует какой-то способ узнать это.

– Какой?

– Поцелуй и узнаешь.

Я отступаю назад и смотрю на его выражение лица. Рене предупреждал меня. Нуала тоже. Неужели это отвлекающий маневр Домохозяйки, предпринятый ею в попытке самосохранения?

Ро берет меня за руку и притягивает ближе. Сомкнувшиеся вокруг моей кисти пальцы белые и холодные, от кожи исходит запах древесного угля и роз. Губы Ро насыщенно-красного цвета, с фиолетовым оттенком диких зимних ягод. Наши лица едва не соприкасаются, и я кончиком носа ощущаю теплый туман дыхания. Мы стоим так неизвестно сколько. Как же я истосковалась по таким взглядам, таким прикосновениям! Знакомым и до сих пор возбуждающим, комфортным и волнующим.

Ро снова улыбается, наклоняет голову и нежно целует меня в шею. Позади меня поют птицы, печет спину солнце, и я снова ощущаю себя живой.

И тут я вспоминаю про монеты в руке. В той, которую держит Ро. Я пытаюсь отдернуть ее, но Ро крепко вцепляется в нее. Дергаю еще раз, сильнее, но хватка Ро, как клещи. Я ощущаю прикосновение монет, зажатых между нашими ладонями. Воздух тяжелеет, становится влажным; небо темнеет, приобретая лиловый оттенок.

– Ро, – тихо говорю я. – Ты что, хочешь ограбить меня?

– Поцелуй меня, – говорит в ответ Ро. – Поцелуй, и узнаешь, хочу ли я тебя ограбить.

Лиловое небо словно разрывается, и из прорехи идет теплый дождь. На нас падают ленивые, крупные капли.

– Похоже, что да. Ты хочешь ограбить меня, Ро.

Внезапно Ро сжимает мою кисть еще сильнее и выкручивает мне руку за спину. Меня обжигает боль, пронзающая руку молнией от запястья до плеча. Я кричу, плачу, ненавидя себя за то, что не могу быть сильнее и умнее. Даже в этом странном мире, отчасти придуманном мной самой.

Монеты вылетают из моих рук и падают в грязь, где уже начинает образовываться лужа. Мы с Роем бросаемся за ними и, помешав друг другу, спотыкаемся и падаем. Только оказавшись на животе, я чувствую нож сестры Ассумпты у себя за поясом. Лезвие упирается в кожу, рукоять царапает грудь.

Ро дотягивается до лужи с монетами раньше меня. Мне не остается ничего другого, как вытащить нож и броситься вперед. Я пытаюсь вырвать монеты и в итоге сажусь на Ро верхом, обхватывая ногами их талию и приставляя нож к горлу.

– А ну отдай, – приказываю я, переведя дыхание.

Неужели я угрожаю ножом своему «бывшему»? И Ро ли это вообще? Вдруг передо мной «фальшивый Ро»? Враг?

Фальшивый Ро разжимает кулак и монеты снова падают в грязь.

– Ты должен перевести меня через мост, не так ли?

Фальшивый Ро просто кивает. Я провожу острием ножа для писем по его коже.

– И что? Ты хотел забрать монеты и оставить меня на этой стороне реки?

Снова кивок, за которым следует хриплый, влажный кашель.

– Не так уж давно я смотрел на тебя в такой позе, – наконец произносит Фальшивый Ро.

И я едва не умираю от неловкости. Потому что, если не считать ножа, дождя, грязи и монет, все это на удивление и до восхищения знакомо.

– Переведи меня через реку, и я отдам тебе монеты, – решительно говорю я.

Мы поднимаемся с земли, и Фальшивый Ро ведет меня по мосту. Мост медленно достраивается под нашими ногами, каменные плиты появляются из реки и поднимаются под вытянутой рукой Фальшивого Ро. Интересно, получится ли так у настоящего? Если настоящий Ро умеет разговаривать с машинами, то, вероятно, умеет разговаривать и с материалами, из которых сделаны машины.

Я иду позади, приставив нож к его спине и подталкивая вперед. В конце концов, мы перебираемся на другую сторону. Мои босые ступни ощущают тепло булыжной мостовой старого города.

Я поворачиваюсь к Фальшивому Ро.

– Сделка есть сделка, – говорю я, протягивая руку с двумя монетами. – Спасибо, что перевел.

– Спасибо, что не убила, – улыбается Фальшивый Ро. – И извини за попытку ограбить тебя. На самом деле я даже не хотел, но… таков приказ.

– А настоящий Ро узнает о том, что было здесь?

– Э-эмм… – Фальшивый Ро задумывается и при этом выглядит настолько похожим на настоящего, что у меня едва не раскалывается сердце. – Наверное, нет. Это просто видимость. Наваждение.

– О, – тяну я, не зная, разочаровываться или нет. – Тогда можно я тебя поцелую?

Теперь я чувствую себя смелее. Может, из-за ножа. Фальшивый Ро ухмыляется.

– Не вижу причин для отказа. Но будь осторожна, ладно?

Но я не соблюдаю осторожность, да и он тоже.

37

ФАЛЬШИВЫЙ РО НЕ СТОЛЬКО СКРЫВАЕТСЯ ВДАЛИ, сколько пропадает – распадается на частицы, которые развеивает ветер. Меня охватывает тоска при мысли о том, что мой последний поцелуй с Ро – это даже не настоящий поцелуй с Ро, а некая форма мастурбации. Я иду дальше, Туту послушно шагает рядом со мной.

Тяжелое небо опускается надо мной, словно наблюдая за мной в роли бдительного бога. Наверное, наивно полагать, что самое трудное уже позади. Отчасти мне даже хотелось, чтобы Фальшивый Ро ограбил меня. А я бы погрузилась в его объятья на берегу реки. Может, это моя версия Хэвен, когда-то сбившей с пути Нуалу?

В груди у меня накапливается сила. С каждым шагом растет уверенность, что у меня получится. Я повалила Ро на землю. Я использовала нож для писем в качестве оружия. Я перебралась через реку. Я дойду до конца пути.

Я подхожу к Большому дому со смутно знакомыми очертаниями. И в самом деле, в свое время он станет школой Святой Бернадетты, расположенной над центром Килбегского Колодца. Когда-то им завладеют предки сестры Ассумпты – богатое семейство, которое тем не менее не забудет о старых обычаях. Эти люди оставят наследство послушнице из монастыря, которую продолжат называть «сестрой» даже после того, как она нарушит данное Богу обещание.

Сестра Ассумпта. Доказательство того, что дикость язычества и твердая рука Церкви могут действовать сообща. Не просто мирно сосуществовать, но и процветать.

Я ощущаю запах грязи, пота и какого-то жирного варева. Эти запахи мне неприятны, и понимаю, что это воспоминания Домохозяйки. Это она испытывает отвращение к грязным поселениям, предпочитая чистоту природы и одиночество.

Вместе с тем я продолжаю воспринимать себя и Мэйв Чэмберс. Такое вот раздвоение личности: одновременно и Домохозяйка, и ее предполагаемая победительница.

Я знаю, куда иду. Я собираюсь узнать о наследнице, попавшей в беду, – согласно последнему заключенному на моих глазах договору с Домохозяйкой. Я знаю, куда ведут эти видения грязного дома. Домохозяйка направляется к своим последним мгновениям, к своему последнему испытанию, к тому моменту, когда она перестала быть ведьмой и превратилась в демона.

Здесь, в Большом доме, насильно удерживают какую-то девушку. Среди слуг и деревенских жителей ходят разные слухи, но они ничего не могут поделать. Хотя если слухи дойдут до Дублинского замка, то, возможно, это как-то повлияет на ситуацию. Насильственные браки в этих краях – самое обычное явление. Подумаешь, какие-то захолустные дикари грызутся между собой и выясняют, у кого больше вымышленных прав на богатство. Но все равно никогда до конца не знаешь, как обернется дело. Не всем это сходит с рук. Пока имущество не сменило владельца, а девушку не отправили в приют для умалишенных, за ней присматривают вооруженные слуги.

И вот я здесь, в городе, чтобы освободить ее.

И вот я здесь, в городе, пытаюсь освободить себя.

Я прохожу через черный вход, ведущий на кухню. Домохозяйка всегда пользуется служебными дверьми. Я напоминаю себе, что это здание мне знакомо, что это всего лишь школа Святой Бернадетты, только в иную эпоху, в ином обличье. А кухня – это подвальная столовая для шестиклассниц.

На кухне слуг нет, но что-то варится в огромном котле, окутанном клубами пара. Крышка дребезжит, стальное брюхо дрожит от жара. Я снимаю крышку и осматриваю кусок мяса, который варился так долго, что стал практически неузнаваемым. Довольно увесистый кусок. Индейка?

Туту с надеждой смотрит вверх. Нет, это не индейка. Зайцы.

Есть зайцев – плохая примета, и еще хуже есть их до первых заморозков в году. Зачем варить зайцев летом, когда в них полно паразитов, способных убить человека?

Я понимаю, что это должны были быть мои зайцы, то есть зайцы, предназначенные мне в качестве оплаты, которых я отдала бы собаке. Их выпотрошили, разделали на четвертинки и сварили. Кровь в моих жилах струится быстрее, подталкивая меня к панике.

Кто-то хотел сделать мне подношение. Возможно, оставил зайцев нетронутыми на задней ступеньке. А кто-то другой взял этих зайцев и положил их в котел. Кто-то не очень сообразительный. Или кто-то пытается передать мне сообщение.

«Помни, Мэйв, – повторяю я себе, – ты здесь не для того, чтобы решать ее проблемы. Ты здесь, чтобы решать свои проблемы».

Я поднимаюсь по лестнице из полуподвального помещения на первый этаж. В коридоре тоже ни души. Вдоль стен расставлены ужасно неудобные стулья с тонкими изогнутыми ножками, обитые парчой. Мебель со слоем пыли в тех местах, где, по мнению слуг, хозяева ее не замечают, но я все вижу и замечаю.

Из будущего кабинета сестры Ассумпты доносится шум. Низкий и мужской. Смех. Пьяный. В нем также чувствуется усталость от недосыпа на протяжении нескольких дней, что неудивительно для некоторых социальных слоев этой эпохи. Постоянные попойки, охота, карты, переезды из одного поместья в другое. Честно говоря, мне на них совершенно наплевать. Громкий взрыв хохота прерывается прерывистым бормотанием и звоном наполняемых стаканов.

Наверху, в картинной галерее, я вижу девушку – как бы сквозь туман, с расплывающимися очертаниями. Она искоса смотрит на меня.

– Привет, вот и я, – говорю я.

Это Лили. Воспоминания Домохозяйки перемешались с моими воспоминаниями. Моими привязанностями, моими мыслями. Интересно, кого еще увижу я здесь после О’Каллаханов?

– Мэйв, – отзывается Лили чистым голосом – голосом знакомой мне Лили. – Ты здесь, чтобы помочь мне сбежать?

Интересно, попытается ли она обмануть меня, как Ро?

– Эм-м… Я здесь, чтобы снять это проклятие. Наверное, я должна повторить все действия Домохозяйки, прежде чем убить ее? А ты как думаешь, это правильное предположение?

Она пожимает плечами. Несмотря на желтый оттенок лица, выглядит она вполне здоровой.

– Наверное.

Я смотрю на нее с подозрением.

– А тебе не приказывали ограбить меня или что-то в этом роде?

Она снова пожимает плечами.

– Вроде нет. Я просто хочу выбраться отсюда.

Со стороны лестницы доносится топот тяжелых ботинок.

– О, нет, – виновато говорит Лили. – Извини.

– Ну, конечно, – я стараюсь не слишком показывать свое раздражение. – Все было подстроено заранее.

Внезапно мои руки оказываются связанными невидимыми путами, и меня тянет вперед. Я падаю на пол лицом вниз. Дверь с грохотом распахивается.

– Ага, – раздается голос Аарона. – Несите ее вниз.

Меня, обездвиженную, относят в карточную комнату. Так вот что здесь произошло: обманом или предательством меня убедили покинуть природу, мою естественную среду обитания. Предал ли меня Поди? Или кому-то доверился? Имеет ли это значение, когда в котле на кухне варятся кишащие паразитами зайцы, а я лежу лицом вниз под карточным столом?

«Кишащие паразитами», – эти слова здесь кажутся как никогда уместными, поэтому я произношу их с шипением. Кишащие паразитами.

Кто-то ботинком переворачивает меня, и теперь я смотрю в потолок.

– Твое время вышло, ведьма, – с презрением говорит Аарон. – Глубочайшие соболезнования. Свяжите ее.

Я чувствую, как меня связывают по рукам и ногам, и вижу знакомые лица Манон и Нуалы. Прищурившись, я пытаюсь различить других. В углу, обмахиваясь веером, стоит Фиона. За карточным столом сидят мои братья. Миры истончились донельзя, и прошлое смешалось с настоящим.

Аарон пьяной походкой расхаживает по комнате в красном военном мундире и тасует колоду игральных карт.

– Полагаю, ты не любительница игры в карты, ведьма?

Я ничего не отвечаю. Я слишком занята тем, что пытаюсь разгадать головоломку, к которой меня не подготовил Рене. Получается, что Фальшивый Аарон хочет убить Домохозяйку. Но ведь для этого сюда пришла и я? Позволить ли ему совершить задуманное?

– Не знаю, почему ты называешь меня ведьмой, – злобно шипит Домохозяйка, – ведь это ты наложил на меня свою магию.

Он не отвечает. Только ухмыляется и расхаживает по комнате, шаркая ногами.

– Говорят, что Таро изобрели египтяне. Этакая разновидность мифов о богах, запертых в картах. Они прекрасно понимали ограниченность богослужений и молитв. Некоторые мифы лучше облекать в форму игры – так они становятся доступнее для простолюдинов.

Я пытаюсь воспользоваться своей магией или подозвать собаку, но ни то, ни другое у меня не получается. Я беспомощна. К такому состоянию привыкла Мэйв, но не Домохозяйка.

– А ты знаешь, что все короли и королевы имеют свои прототипы?

Он придвигает стул ближе ко мне. Выбирает из колоды короля червей.

– Карл Великий, – говорит он, бросая карту, которая падает мне на грудь, и снова тасуя колоду.

– Бубновый король. Юлий Цезарь.

Брошенная карта падает мне на щеку и соскальзывает на пол.

– Пиковый король. Царь Давид.

Карта падает мне на ноги.

– Король треф. Александр Македонский.

Со стороны коридора слышатся грохот, тяжелые шаги и звон металла. Принесли вареных зайцев.

– Как видишь, можно заключить мифы в карты, и там они будут жить вечно. Интересно, можно ли проделать нечто подобное с тобой, ведьма?

Скрежет ножей, треск рвущихся сухожилий, разрывающейся плоти. На лицо мне падают капли горячей жидкости. Смесь воды и крови – зайцы не проварились до конца.

Вот как все заканчивается и начинается. Так могучая деревенская колдунья становится картой, песней, легендой. Произносятся слова – на латыни, греческом, древнескандинавском. Окружающие меня предметы – бутылка бренди, кувшин с молоком, рамы для картин – светятся как руны. Я войду в колоду карт азартных игроков. Стану реликвией, инструментом, оружием, которое будут использовать против тех, кого я всю жизнь защищала. С моей помощью будут выселять разорившихся арендаторов и убивать голодающих браконьеров. Мою человечность исказят настолько, что во мне под конец не останется ничего, кроме бескровной ненависти.

Я чувствую, как меня покидает зрение – оно не просто ослабевает, а полностью исчезает, сменяясь сплошной тьмой. Не только физическое зрение, но и ментальное. Все сенситивы обладают своего рода ясновидением. Аарон вроде бы говорил об этом.

«Они отняли у меня зрение, – шепчет она. – Что такое справедливость без зрения? Правосудие без суждения?»

Я даже не могу ей ответить.

«Правосудие без зрения – это просто наемничество», – говорит она.

Вот что получается, когда могущественного сенситива, хранительницу Колодца, защитницу своего народа, загоняют в ловушку, где она не может воспользоваться своим разумом и должна слепо выполнять приказы. Вот как сенситив становится Домохозяйкой.

«Понимаешь ли, у меня не было выбора, – говорит она. – Меня лишили зрения».

Я открываю глаза и снова вижу. Они сохранят мою силу в игральной карте. Моя магия будет храниться в кусочке картона размером менее человеческой ладони.

Одна из брошенных Аароном карт начинает светиться и дергаться. Он наклоняется, рассматривает ее и переворачивает. Улыбается.

– Ты значительно упрощаешь нам задачу, ведьма.

Вот и все. История происхождения закончена. Внезапно я оказываюсь не лежащей на полу Домохозяйкой, а одним из безмолвных свидетелей происходящего. Она лежит под столом, безжизненная, но не мертвая. По крайней мере, пока. На ее груди лежит карта. В руке у меня дрожит нож для писем. Откуда-то доносится вой Туту.

Фальшивый Аарон поворачивается ко мне, совершенно не удивленный моим перемещением из тела в тело.

– Ну что ж, продолжай, Шарлемань, – говорит он, указывая на ее тело. – Прикончи ее.

Я шагаю вперед. В одной руке у меня до сих пор зажаты монеты для глаз. Кто-то вводит в комнату Туту с веревкой на шее. Его тоже покинули силы, хотя он до сих пор движется. Шерсть посерела, глаза потускнели.

– Займешься сначала ею или собакой? – учтиво спрашивает Фальшивый Аарон.

– Может, собакой?

– Как пожелаешь, – пожимает он плечами.

– Никто ничего не говорил о собаке.

– Ну, ты долго будешь тянуть?

Кто-то протягивает мне веревку, предположив, что я захочу сначала убить животное. Они хотят от меня этого, понимаю я, – эти фигуры, которые одновременно и фантомы прошлого, и плод моего воображения, и призраки древней магии. Все сразу.

Ты и вправду хочешь этого, Мэйв?

Я подхожу к Домохозяйке, не сводя глаз с карты на ее груди. Вот зачем я пришла сюда. Вот почему взяла с собой нож. Чтобы воткнуть его в грудь через карту прямо в сердце. Положить монеты на глаза, убить мелкого бога внутри меня и вернуться к жизни Мэйв Чэмберс. А потом найти способ покончить с «Детьми» без текущей в моих жилах крови мстительной Домохозяйки.

Я сажусь на нее верхом, как сидела на Фальшивом Ро. «Не так уж давно я смотрела на тебя в такой позе». Из ее горла вырывается хриплое дыхание, как будто она задыхается от океана воды внутри себя. Выглядит она точно так же, как и я. Точнее, она – это я. Темные кудри и бледная кожа; скорее девушка, нежели ведьма. Занеси нож, Мэйв. И резко опусти его, проткнув карту. Прямо до самого сердца. Я поднимаю обе руки над головой, крепко сжимая рукоять. Осталось сделать только одно стремительное движение. Один лишь удар.

Собака начинает скулить.

– Не сидеть же нам тут целый день, – раздраженно вздыхает Фиона, впервые за все время подавая голос.

Все в этом мире пытаются повлиять на меня, сбить с курса. Ро, Фиона, Аарон. Единственная, кто этого не сделал, – Лили, до сих пор лежащая наверху в кровати. Так что, теперь они на моей стороне? Они хотят, чтобы я закончила свое дело?

Если я воткну в нее нож, наследие Домохозяйки пропадет. Никто больше не сможет ею воспользоваться. Никому она больше не поможет, в том числе и Уне за океаном. Не будет никакого меха, никакого побега из Ложи в клубах ядовитого дыма. Лили не станет рекой.

– Время идет, Мэйв, – говорит Аарон.

Я провожу кончиком лезвия по карте, прорывая кожу. Из пореза сочится кровь, пропитывая бумагу. Глаза Домохозяйки открываются, и она, мигая, смотрит на меня.

– Ты ведь знаешь, каков мир, – шепчет она. – Неужели ты считаешь, что без меня ему будет лучше?

Нужно ли отвечать ей? Я снова поднимаю нож.

– Не знаю, – наконец отвечаю я.

38

ПРОСЫПАЮСЬ Я В ДОМЕ НУАЛЫ. В ЕЕ ПОСТЕЛИ. В ЕЕ ПИЖАМЕ.

Фиона входит в дом спиной вперед, открывая дверь задницей. Ставит поднос на комод и подпрыгивает, увидев, что я не сплю.

– Ребята! – кричит она, даже не поздоровавшись со мной. – Она проснулась!

– Как долго я была в отключке?

– Часа два.

– Черт.

Она забирается на кровать с улыбкой до ушей.

– Так у тебя получилось? Расскажи, как это было? Было страшно? Кстати, Рене с Нуалой так впечатлены.

– Э-мм…

Мое сознание окутано тяжелым туманом. Все вокруг кажется мне нереальным. Такое ощущение, будто я покинула настоящий мир и очнулась в ненастоящем, хотя разумом понимаю, что было наоборот.

В дверях появляются остальные. Все с облегчением улыбаются. Лили прыгает в кровать рядом со мной, Фиона следует ее примеру, и мы втроем уютно устраиваемся под одеялом, как кошки. Ро садится у моей левой ноги, Рене у правой. Манон занимает стул у комода, а Аарон продолжает стоять в дверном проеме.

– Ну что ж, Мэйв Чэмберс, – начинает Рене. – Я знал, что слухи были верны. Я бы сказал, что ты и вправду самая яркая юная ведьма своего поколения. Вне зависимости от того, течет ли в тебе кровь демона или нет.

– Кому нужна кровь демона, когда у тебя такая крутая подруга, готовая любому надрать задницу, – радостно говорит Фиона.

– Полегче, Фиона, – делает ей замечание Нуала, входя в спальню со своей кружкой чая. – Так как все прошло, Мэйв?

– Мы знали, что ты проходишь стадию испытания после того, как погрузилась в воду, – говорит Манон. – Ты сильно дергалась, когда мы вынули тебя. Мы искупали тебя в ванне и положили сюда.

– Искупали меня?

– Только я и Лили, – поспешно поясняет Фиона. – Просто, чтобы согреть. Остальные даже не смотрели.

– Так расскажи, что там было, – говорит Ро.

– Ну, первым делом я встретила Ро.

– О, ничего себе, – старается скрыть свое смущение Ро. – Круто.

– Это что, как в «Волшебнике Оз»? – смеется Лили. – И ты там был, и ты, и ты…

– Все вы там были, – говорю я слишком резким тоном.

Атмосфера в спальне меняется. Переходит от восторга к замешательству, а потом к беспокойству.

– Мэйв, – говорит Рене после небольшой паузы. – Не все пошло так, как задумывалось, не так ли?

Я не знаю, что ответить. Вместо этого я просто раскрываю ладонь, показывая две оставшиеся у меня бесценные монеты. Монеты, которые я должна была положить Домохозяйке на глаза после того, как она умрет.

– В ванне у тебя их не было, – неуверенно говорит Лили.

Все смотрят на монеты. Нуала, Рене и Манон, похоже, сразу же понимают, что это значит. Остальным требуется минута, чтобы осознать, причем тишина действует даже сильнее самих монет. Монет, которые должны были остаться на глазах мертвой Домохозяйки.

Мне так стыдно за то, что я подвела всех, что почти утратила дар речи. Я не знаю, с чего начать. Поэтому просто говорю:

– Я… была не уверена…

– Не уверена? – переспрашивает Рене.

Я почти физически ощущаю разочарование каждого из присутствующих. «Да как она посмела усомниться?»

– Вы не понимаете, вы не знаете, каково это, – хрипло произношу я. – Когда находишься там, нужно быть очень уверенным. Я увидела, с чего все началось. Ее обманули, заманили в ловушку и использовали. Мне нужно было убить ее, но она была не виновата. Она была хорошей. Была хорошим человеком.

На словах «хорошим человеком» я теряю самообладание и начинаю рыдать. Слезы катятся по щекам, и никто не спешит меня утешать. Никто не знает, как это сделать. Они настолько были увлечены общей целью – избавить меня от Домохозяйки, что не знают, как быть теперь, когда я говорю им, что не очень-то и хочу этого.

А может, и вовсе не хочу.

– Она же была сенситивом Килбегского Колодца, верно? По словам Дори, это один из самых древних и мощных колодцев Запада. Она сама мне так сказала. А сенситивы… они видят. Они сильны и владеют магией, но еще и даром ясновидения. И сила Аарона, и моя сила, и сила Ассумпты – все они связаны со способностью видеть невидимое – прошлое, будущее или находящееся в разумах людей. То же касалось и Хэвен. У нее же была какая-то способность к ясновидению, верно, Нуала?

Нуалу, кажется, ошеломила сама мысль о том, что кто-то решил обсудить с ней Хэвен.

– Не знаю, – отвечает она после молчания. – Она никогда мне об этом не рассказывала.

– В общем, когда ее заключили в эту карту, у нее забрали не только магическую силу, но и дар ясновидения. Она больше не могла сама судить других. Она просто превратилась в наемного убийцу для тех, кто ее вызывает. Но сама по себе она неплохая.

Все смотрят на меня с сомнением, как будто я сошла с ума от пребывания в ледяной воде.

– А что, если… – начинаю я по-прежнему дрожащим голосом. – Что, если я – это возможность для нее снова обрести былую целостность?

– Что? О чем ты вообще? – резко спрашивает Фиона.

– О зрении и силе. Она наконец-то вернет себе все свои способности. Я же телепат. Я могу определять истинные намерения тех, кто вызывает Домохозяйку. Тогда, возможно, у нее будет выбор – помогать или не помогать им. Мое ясновидение и ее сила.

– Мэйв, – мягко обращается ко мне Рене. – Она стара, могущественна и, очевидно, смогла как-то повлиять на твое подсознание. Невозможно предсказать, что случится, если ты отдашь ей себя. Скорее всего, она поглотит тебя, Мэйв. Так поступают демоны.

– Но она же не поглотила Лили, – внезапно говорю я.

– Что? Какое отношение к этому имеет Лили? – вмешивается Ро.

– Лили встречалась с Домохозяйкой. И разговаривала с ней. Правда, Лил?

Лили отводит от меня взгляд и внимательно рассматривает свое внутреннее запястье, где сделала еще одну маленькую татуировку – каплю дождя.

– Она предложила мне стать рекой, и я согласилась, – тихо говорит она. – Она просто хотела, чтобы я была счастлива. А я тогда была так несчастна, вы даже не представляете. Еще даже до той истории с Мэйв и картами Таро.

Она смотрит на меня.

– И даже не из-за тебя. Хотя, конечно, радостнее от того случая не стало. Но тогда я просто ненавидела свою жизнь. Я не уверена…

Она замолкает и снова смотрит на запястье.

– В чем, Лил? – спрашивает Ро дрожащим голосом. – Не уверена в чем?

– Не уверена, что выдержала бы, – обыденным тоном отвечает она и тут же спешит успокоить нас. – Но теперь я себя так не чувствую. И давно уже не чувствую. Теперь мне хорошо, хотя иногда и кажется, что все вокруг ужасно. Мне кажется, я многое поняла.

Среди всех остальных только Фиона, кажется, нисколько не удивляется ее словам. Наверняка Лили ей уже рассказывала про это, и, возможно, поэтому они так быстро сблизились.

– Лили, – тихо говорит Нуала. – Почему ты раньше не рассказывала нам о Домохозяйке? Я имею в виду о том, что она была добра к тебе.

– Мне не хотелось рассказывать всем о… не знаю… о своей склонности к суициду. Мне казалось, это пустая трата времени, рассказывать о том, что было в прошлом.

– Нам-то хотя бы могла рассказать, – говорит Ро сквозь зубы, едва не плача и укоряя себя за былую невнимательность. – О том, что действительно важно.

– Я и рассказывала вам о том, что важно, – говорит Лили. – Рассказала вам о том, что я река.

– Послушайте, – говорю я, пытаясь вернуть всех в нужное русло. – Давайте подумаем. Ведь это Домохозяйка дала нам наши силы, которые мы называем дарами, верно? Да, это мы придумали им название и применение, но ведь кто-то должен был подарить их нам. Что, если это была она?

– Ну что ж, пожалуй, мне пора, – поднимается с места Рене.

– Почему и куда? – спрашивает Манон с испуганным видом.

– Ты позвала меня на помощь, Манон, и я сделал все, что мог. Втянул еще одну бедную девушку в еще один неудачный ритуал. Возможно, пришло время закругляться с делами и отправляться на покой.

– Не уходите, пожалуйста, – прошу я. – Я не знаю, что мне теперь делать.

– Ну, я тоже не знаю, Мэйв, – говорит он, потирая виски. – Сдается мне, ты твердо решила стать демоном.

Наступает пауза. Ро смеется, а мы все переглядываемся.

– В каком-то смысле она всегда им была, правда?

Мы тоже смеемся. Напряженным, измученным и испуганным смехом. Но все же смехом. Как смеемся, когда хочется забыть о волнении и о том, что сейчас вот-вот произойдет что-то непонятное.

– Ну тогда я постараюсь стать самым лучшим демоном на свете, – говорю я.

– Я не нанимался в учителя для демонов, – немного раздраженно говорит Рене.

– Никто здесь ни на что не нанимался, – вздыхает Фиона. – Но так уж получилось, что мы здесь.

Все покидают спальню. Я одеваюсь, застегивая дрожащими пальцами одну пуговицу за другой. Я упустила свой единственный шанс. Бездарно профукала его, как говорится. У меня была возможность положить конец кровавому могуществу Домохозяйки, но я решила этого не делать. Разве я не идиотка?

Я беру со столика длинное зеркало овальной формы на деревянной подставке. Волосы у меня матовые, и от них сильно пахнет шампунем. Наверное, девочки хотели избавиться от речного запаха, поэтому не поскупились на TRESemmé. И уложили меня спать с влажными волосами, поэтому они сбились в большие комки. Сидя на кровати, я долго расчесываюсь, надеясь на то, что, распутав узлы в волосах, справлюсь и с запутанной ситуацией, в которой оказалась.

Если долго смотреться в зеркало, перестаешь быть похожей на себя. Лицо распадается на отдельные части, как будто совершенно не связанные друг с другом. Я вглядываюсь в отражение так долго, что мне начинает казаться, что там я вижу ее. Ту, кого оставила в живых. Ту, кто подарил нам эти силы.

Собравшись с духом, я пробую заговорить с ней. Уверенным и смелым тоном.

– Я спасла тебя, – обращаюсь я к своему отражению. – А могла бы убить.

Оттенок глаз на мгновение меняется, как будто их омрачает дождевая туча. Тень серого цвета размером с ластик на кончике карандаша скользит из левого глаза в правый. Потом возвращается обратно.

– Это ты? – шепчу я.

Да.

– Я правильно сделала, что не убила тебя?

Да.

– Я могу как-то выбраться из этой ситуации живой?

Я не знаю.

Я откладываю расческу и просто сижу, мысленно общаясь с ней.

– Мне жаль, что для тебя именно так все закончилось, – говорю я. – Или что так все началось. Извини, что не понимала тебя. Теперь я, надеюсь, понимаю. И, в общем, спасибо тебе. За таланты.

Не за что.

По моим глазам снова пробегает серая тень, и я ощущаю, как в сознание входит струйка понимания. Итак, некогда в Килбегском лесу – там, где еще был лес, – жила могущественная ведьма. А потом ее превратили в демона и заключили ее силу в гадальную карту. Но прежняя женщина до сих пор иногда проявляется в проблесках доброты, в искренности человеческих устремлений. С моей помощью эта женщина может получить доступ к прежней своей личности.

И вот я начинаю придумывать план.

39

– МЫ ДОЛЖНЫ ОТДАТЬ ЕЙ ЧТО-НИБУДЬ.

Я заявляю это так громко, что Рене вскакивает с кухонного стула Нуалы. У меня такое чувство, что все говорили обо мне еще до того, как я вошла. Нечто, вроде рассуждения на тему «Ну и что нам теперь с ней делать?» из тех, что ведутся обо мне всю мою жизнь.

– Отдать что?

– Дар, – говорю я. – Подумайте. Всякий раз, когда ее вызывают, люди чего-то хотят. Она подарила нам эти силы. Значит, мы должны чем-то пожертвовать в свою очередь.

Ро отвлекается от нарезки овощей.

– А разве мы и так не отдаем ей кое-что? Тебя?

– Нет, я пойду к ней в любом случае, так надо. Но что, если мы призовем ее, ничего не дав взамен? Может, лучше подарить ей что-то?

– Что именно? – спрашивает Фиона.

– Точно не знаю, – признаюсь я. – Но ведь в этом что-то есть, не так ли? Мне кажется, мы на верном пути. Разве не так, Нуала? Манон?

Манон смотрит на меня так, как будто потеряла дар речи.

– Ну… – тянет Нуала.

– А мы можем это сделать? – спрашивает Фиона.

– Как нам это сделать? – спрашивает Ро.

– Я ведь права? – говорю я взволнованно. – Всякий раз, как я оказываюсь в мире Домохозяйки, люди приносят ей подношения. Например, драгоценности или зайцев. Мертвых зайцев.

– Зайцев? – спрашивает Лили.

– Ну да. Такие тушки. Разделанные. Раньше ведь люди часто охотились на зайцев.

– А, ну да, – кивает Лили. – Значит, идея в том, что если мы дадим Домохозяйке нечто, то она как бы сдружится с тобой.

– Ну да, вроде того, – отвечаю я, медленно кивая. – Я имею в виду, что у нас, возможно, получится вернуть ей репутацию защитницы слабых, а я научусь с ней сосуществовать. И она поможет нам победить «Детей». В первый раз, когда я…

Какое слово здесь использовать? Встретила ее? Стала ею? Испытала ее ощущения? Я начинаю сначала:

– В первый раз она пообещала помочь молодой матери проследить за ее дочерью, которая собиралась переехать в другую страну. Та женщина поднесла ей пару зайцев. Ничего такого необычного. Никаких человеческих жертвоприношений.

Веки Аарона дергаются, и я понимаю, что он вспоминает о той поездке на автобусе в Сан-Франциско, когда проснулся утром и увидел на соседнем сиденье мертвого Мэтью. Тогда они пытались сбежать из тюрьмы, в которую их заключили. Та автобусная поездка привела его к встрече с «Детьми» и к переезду в Килбег.

– Я не хочу убивать Домохозяйку, – говорю я как можно более уверенным тоном. – Я хочу изменить ее. Ну или вернуть ей былые силы и возможности.

– Это безумие, Мэйв, – говорит Нуала, кладя руку мне на плечо.

– Почему? Разве попытка убить ее не такое же безумие?

– Убить – это проще, чем изменить, – говорит Аарон. – Послушай того, кто пытался изменить людей на профессиональном уровне.

Чем больше они спорят со мной, тем больше я убеждаюсь в своей правоте.

– Я не говорила, что это будет легко, – оглядываюсь я по сторонам, ища того, кто мог бы согласиться с тем, что в этой идее есть хоть малейшая доля здравомыслия.

Все думают, что я еще немного не в себе после ритуала, что меня взяла в оборот Домохозяйка. Потом я перевожу взгляд на Лили, которая, прикусив губу, потирает большим пальцем татуировку в виде капли воды – или это слеза? Но смотрит на меня. Определенно смотрит на меня.

– Лил. Ты единственная, кто знает ее так, как я. Что ты думаешь?

Она медлит с ответом.

– А что, мне нравится, – отвечает она наконец. – По крайней мере, этот план нравится мне больше любого другого.

Теперь нас двое. Двое из восьми. Рене барабанит костяшками пальцев по столу.

– Это ненормальный план, – говорит он. – Но я был свидетелем тому, как срабатывали самые безумные планы.

Трое из восьми. Манон пристально изучает своего отца.

– Если ты думаешь, что это возможно, то я не буду возражать.

Четверо. Половина голосов. Фиона нерешительно переводит взгляд с меня на Манон и обратно.

– Фи, – тихо говорю я ей. – Если мне суждено жить с этим вечно, я не против. Мне кажется, именно так я и должна поступить. Я должна вернуть ее так… чтобы это имело смысл, чтобы было по справедливости. Колледжи не для меня. И актрисой я тоже стать не собираюсь. Я хочу помогать людям, вот моя цель в жизни.

Я обращаюсь к Фионе, но понимаю, что говорю это всем. И больше всего самой себе.

– О чем ты, Мэйв? – спрашивает Ро, и я вспоминаю тысячи наших бесед, которые мы вели в «У Брайди», в моей постели, на заднем сиденье автомобиля.

Разговоры о том, как я окончу школу, как поступлю в колледж, чем буду заниматься после колледжа. Ро считает, что у каждого есть свое призвание, что каждый умен и способен по-своему.

– После того как мы расстались, я поехала в клуб, – начинаю я нерешительно. – Там была девушка, и один мужчина хотел изнасиловать ее. Это было ужасно, но я попыталась спасти ее, увести от него. И я поняла, что даже если Дори и «Дети» завтра исчезнут навсегда, то в мире все равно останется много людей, готовых воспользоваться слабостями уязвимых. Я понимаю, что таков мир, что всех не исправишь и всех не спасешь, но… Не знаю. Думаю, я могла бы…

– Значит, ты активистка, – говорит Аарон без всякого сарказма, просто констатируя факт.

– Да, – говорю я.

Уверена ли я в этом? Не знаю. Но это неотъемлемая моя часть. Как и Домохозяйка. Я хочу выяснить, как можно воспользоваться ею, – это важно для меня. Для всех. Чтобы помогать людям.

Фиона грустно улыбается, осознавая, что наши пути расходятся, и опасаясь, что они больше никогда не пересекутся.

– Значит, ты нашла свое призвание, – говорит она со знанием дела, потому что она тоже нашла свое.

– Да, твое призвание, – кивает Ро.

Я через силу ухмыляюсь, потому что мне хочется плакать.

– Получается, что да.

Шесть. Шесть из восьми. Аарон и Нуала склонились над кухонной раковиной; оба они со светлыми волосами, на лицах обоих отражается неодобрение – так что они походят на мать и сына. Объединяет их и еще кое-что: они потеряли близких людей из-за Домохозяйки.

Аарон знает, о чем я думаю; вернее, он знает, что я знаю, о чем он думает.

– Не знаю, смогу ли я в это поверить. Я ведь видел, как Мэтью, понимаете… Не знаю, можно ли изменить то… что изначально пусть и не было злом, но определенно им стало.

– Почему бы и нет? – говорит Ро. – Ты же изменился.

– Ха-ха.

– Я серьезно. Ты хотел разрушить мне жизнь. А если бы у тебя получилось? Если бы девочки не пришли тогда на мое выступление? Если бы наша группа распалась? Если бы я вернулся к роли Рори О’Каллахана, потому что такие люди, как ты, доказали бы невозможность альтернативы?

– Извини, Ро, – тихо говорит Аарон. – Мне и вправду жаль. За тот период моей жизни… Наверное, я никогда не искуплю свою вину. Но мне жаль. Ты должен это знать. Понимаешь?

Ро кивает.

– Да, я знаю. Конечно, я не собираюсь считать тебя своим лучшим другом, но я знаю. Возможно, теперь тебе следует развивать эту веру в других. Понять, что кто-то еще достоин существования. Простить его и довериться ему.

Аарон скрещивает руки перед собой, и следующую фразу адресует полу:

– Ну ладно. Я согласен. Вот, блин.

Я смотрю и понимаю, насколько глубоко люблю их – чуть ли не до щенячьего визга. И эта любовь с каждой минутой только растет, и вряд ли увянет в будущем.

И тут я осознаю, что имею в виду не только лишь Ро. Я имею в виду «их» обоих.

Оба они понимают меня так, как не понимают другие. Рядом с Ро я ощущаю глуповатую легкость, ощущаю доброту и веру, когда мы остаемся наедине. Чистую радость оттого, что мы рядом. «Кава» в ванне. Беседы в машине. Право быть хорошей, плохой, смешной, самой собой. Ро видит во мне целый мир и не сомневается, что я могу сделать все.

А еще есть Аарон, сложный и временами надоедливый, которого порой хочется столкнуть с крыши. Который понимает, каково это – жить с проклятьем. Люблю ли я его? Пожалуй, да. Но люблю ли я его так, как люблю Лили, Фиону, Нуалу? Как люблю Манон, которую я едва знаю по-настоящему, но ради которой готова пойти хоть на край света? Или я люблю его как кого-то другого?

Пока я размышляю над этим, перед глазами мелькает серая тень, похожая на потерянную контактную линзу. Тень Домохозяйки. Я чувствую все это и ничего не делаю. Пусть мысли приходят и уходят. Сейчас в приоритете не мои чувства, а она сама.

– Итак, Мэйв, – заговаривает Нуала, снова наполняя чайник. – Что ты предлагаешь подарить Домохозяйке?

Восемь. Все восемь голосов «за». Я понимаю, что задуманное вполне может осуществиться. Мой план может сработать. Я поднимаю обе руки вверх, как учительница, задающая вопрос всему классу.

– Дети, что дарят домохозяйкам?

Молчание.

– Им дарят дом.

40

– ДОМ, – ПОВТОРЯЕТ ААРОН. – ТВОЙ ДОМ? ТО ЕСТЬ ты имеешь в виду школу?

– Да. Именно это я и имею в виду.

Я думаю о том, как раньше мы планировали ритуалы. Это всегда были просьбы. «Пожалуйста, верни нашу подругу». «Пожалуйста, не дай им осушить Колодец». «Пожалуйста, выйди из моего тела». «Пожалуйста, умри». Но что, если вместо этого сказать: «Вот. Держи. Это для тебя»?

Идея сразу же кажется мне очень эффективной. Как-то в начальной школе, когда мы изучали молитвы, учительница рассказывала нам, что Бог ежедневно выслушивает миллионы молитв с просьбами, но лишь единицы говорят «Спасибо». Помню, тогда мне это показалось очень печальным и в то же время абсолютно неизбежным. Если ты накапливаешь в себе великую силу, то что еще ожидать, кроме просьб о помощи?

– И как нам это сделать? – спрашивает Манон и смотрит на меня в ожидании ответа. – Составить договор о передаче недвижимости?

– Думаю, можно прийти туда, зажечь несколько свечей и просто сказать: «Бери. Это твое».

– И как дом станет ее домом? Она же это ты, а ты – она.

– Я думаю… – я закрываю глаза, наблюдая за тем, как серое пятно ходит туда-сюда, словно маятник. – Думаю, что если у нее появится некое пространство, где она может поступать по-своему, обставлять и украшать его…

Я встряхиваю головой и начинаю заново:

– Когда я снова окажусь там, я сяду рядом с ней и спрошу: «Чего ты хочешь, Домохозяйка?»

– И с чего бы ей хотеть дом? – спрашивает Рене. – Если предположить, что она вообще что-то хочет?

– Мне кажется, что Коридор появился в здании, потому что он был в первоначальной планировке дома, который позже перестроили в школу. Он для нее много значит, этот дом. Это вход в Колодец. Это для нее все.

– И что теперь, ты хочешь предложить ей заняться благоустройством интерьера? – спрашивает Ро.

– Я предложу ей выйти наружу. Позволю проявить себя, если она захочет.

– Сделать из него своего рода святилище? – предлагает Нуала.

– Храм, если ей будет угодно. Или убежище. Я думаю, она хочет защищать людей. И если я позволю ей это сделать, она будет счастлива.

– И тогда она, возможно, не будет пожирать тебя изнутри? – спрашивает Лили.

– Да, возможно?

– Стоит попробовать.

Мы устраиваем мозговой штурм, предлагая различные идеи. Фиона в качестве одного из вариантов называет экзорцизм. Наконец, получив сообщение от мамы, я понимаю, что уже полночь.

Ты где?

С друзьями. Иду домой. X

Через пару секунд появляется облачко набора текста, пропадает и снова появляется.

Так больше продолжаться не может.

– Мне лучше побыстрее пойти домой, – говорю я.

Дома меня поджидают сидящие на кухне родители. Сюда же прибегает усталая собака и сразу падает на свою лежанку у двери.

– Уже час ночи, Мэйв, – говорит мама в явном раздражении. – Ты хоть вообще представляешь, что мы волнуемся? Ты понимаешь, каково это – ждать ребенка, который гуляет до поздней ночи?

О боже. Что им сказать?

– Мама, я обычно задерживаюсь у Нуалы, а она взрослая женщина. Получается, что за нами как бы присматривают.

– А почему вы с друзьями не можете встречаться здесь? – спрашивает она как заложник на переговорах.

– Ну, Манон – ее дочь, да и Аарон вроде как живет там. Это недалеко от центра и…

Мама неожиданно стучит кулаком по столу, отчего звенит ваза и подпрыгивают апельсины в ней.

– Мэйв, – говорит она резким тоном. – В округе пропадают дети. И не только. Некоторые из них погибают.

– Что?

Я, конечно, знаю об этом, но удивлена тем, что она тоже это знает. Отец без слов протягивает мне сегодняшнюю газету, и я ожидаю увидеть в ней очередную статью о «ведьмах Килбега». Разворачивая ее, я сдерживаю стон и думаю: «О боже, неужели кто-то стал свидетелем сегодняшнего ритуала у реки? Вдруг эти свидетели подумали, что Рене и остальные пытались меня утопить?»

И тут я замечаю заголовок на первой странице.

В ЗЕРНОХРАНИЛИЩЕ НАЙДЕНЫ ТЕЛА ПОДРОСТКОВ

Сегодня утром фермер из Бэливика обнаружил тела двух пропавших девушек, Софии Малриди (19 лет) и Лорны МакКеон (18 лет). По словам Джона О’Донована, он осматривал свои силосные башни после подозрения о том, что в них засорились трубы.

«Это было ужасно, – сказал О’Донован. – Я живу здесь всю свою жизнь, поэтому я знаю всю местную молодежь. Я не сомневаюсь, что их выбросил сюда какой-то свихнувшийся психопат».

Хотя пока факты не подтверждены, Малриди и МакКеон были родом из города Килбега и в последнее время отдалились от своих семей. Для Килбега это стало привычной историей; молодые люди внезапно уходят из дома, и многие бросают школу. Полиция также пока не подтвердила связь этих случаев с гибелью Малриди и МакКеон, но ее представитель советует родителям и родственникам подростков и молодых людей «проявлять бдительность и поддерживать тесную связь со своими детьми», добавив, что особую осторожность следует соблюдать в случае с молодыми девушками.

(Полный текст на стр. 2)

Силосная башня для хранения зерна. Вот куда выбрасывают трупы, оставляя их сгнивать. Вот тебе и обещанные «Детьми» «святость, ясность и великолепие». Чтобы накачать Колодец магией, они заставляют тебя страдать, а если ты умрешь – когда ты умрешь, – то бросят в нескольких милях от Ложи в надежде на то, что твое тело разложится до того, как тебя найдет какой-нибудь шестидесятилетний фермер.

Лорна, Лорна, Лорна. Я слишком долго медлила и ждала. А теперь она мертва. Девочка, с которой я ходила в школу с двенадцати лет, но никогда не разговаривала, и с которой теперь вообще никогда не поговорю.

Я откладываю газету, чувствуя, как изнутри закипает ярость, а ноги подкашиваются. Статья, очевидно, подействовала на меня сильнее, чем предполагали мои родители. Они всего лишь хотели запугать меня, чтобы я вела себя хорошо, а не довести до психического расстройства. Они понятия не имеют, какое отношение к этому имею я, и насколько моя жизнь пересеклась с жизнью Софии Малриди. Водительское удостоверение. Костер.

– О боже, Мэйв, присядь, – говорит папа, усаживая меня на стул. – Я помню Лорну. Или скорее помню ее отца. Еще одного «старика» у ворот.

Глаза отца блестят от слез, и его тоже слегка тошнит. Башня с зерном. Человеческое тело, ставшее пищей для животных.

– Я помню ее, – повторяет он. – С красивыми, большими и круглыми, как обеденные тарелки, глазами. Хорошенькая.

При слове «хорошенькая» голос его дрожит. Мне кажется, в этом слове есть что-то «девчачье». «Ой, посмотри, какая ты хорошенькая в этом праздничном платье!» И скрытое предположение, что ни в каком другом смысле красоты ей не достичь. Как и не достичь признания себя как личности. Не элегантная, не потрясающая, не зрелая. Просто «хорошенькая». Газета выпадает из его рук на пол, а мама кладет голову на стол.

Я поднимаю газету. Переворачиваю страницу. Далее подробно описывается, как Лорна стала скрытной, как она изменилась. О Софии пишут, что она внезапно озаботилась своей греховностью.

Все они приходят ко мне. Все находят меня, каким-то образом не осознавая того. Я – Домохозяйка, и я должна была защищать их. Отсюда все эти подсказки, случайные совпадения, частички их личности. Водительские права. Записанные еще до моего рождения кассеты. Мусор, оседающий у моих ног, потому что у меня не было достаточно сил для их спасения.

Но я буду сильной. Обязательно буду.

– Я почти не знала Лорну, – говорю я наконец. – И теперь жалею об этом.

– Я не хочу, чтобы ты ходила невесть где, – говорит мама, едва сдерживая слезы и пытаясь сохранять суровый тон. – По крайней мере, после наступления темноты.

О боже, только не это.

– Мам, будь реалистом. Сейчас январь. На улице темнеет уже в четыре часа.

Тон я выбрала самый неудачный. Она буквально взрывается:

– Когда ты поймешь, что это серьезно, Мэйв? Это не игра. Мне жаль, что ты не можешь находиться с нами дольше пяти секунд, но речь идет о безопасности. Ты. Не. Будешь. Выходить. Из дома.

– Значит, такой план, да? – говорю я, просматривая по диагонали статью на две страницы. – Никто не спрашивает, почему погибли эти девочки? Главное, держать остальных дома и не давать им выходить на улицу? Почему никто нас не защищает? Почему никто не ищет преступников?

Серый кружок Домохозяйки опять мельтешит перед моими глазами; ее перспектива совпадает с моей. Да? Почему? Почему?

Губы у мамы дергаются.

– И еще я хочу, чтобы ты носила с собой персональную сигнализацию на случай изнасилования.

Это предложение настолько нелепо, что я не сдерживаю смех.

– Сигнализацию на случай изнасилования? Мама? Ты сама себя слышишь? Сигнализацию на случай изнасилования!

– Что тут смешного?

– Мэй, прекрати, – сердито укоряет меня папа.

Но я не могу остановиться, потому что Домохозяйка тоже смеется.

Ха-ха-ха. Подумать только, «сигнализация на случай изнасилования». Это получается, единственное, что разделяет насильника и жертву – оглушительный звук, сообщающий всем в округе, что тебя именно в этот момент собираются изнасиловать. Или уже насилуют.

– Хорошо, я возьму сигнализацию. Могу даже две, если тебе от этого будет легче. Или повешу по сигнализации на все руки и ноги.

Мама дает мне пощечину. С такой силой, что голова у меня поворачивается, и я смотрю на часы над плитой.

Она снова хватает газету.

– Вот! – кричит она. – Десять месяцев назад точно так же пропала Лили О’Каллахан. Или ты уже забыла?

Я прикрываю раскрасневшееся лицо. До этого родители меня ни разу не били.

– Тогда я думала, что она погибла. Как и твой отец. И как твои братья и сестры. Все мы так думали, Мэйв. Девочка, за взрослением которой мы наблюдали. Которая часто гостила у нас, которую мы брали с собой на каникулы. Она была нам как родная. Никто не надеялся, что она вернется. Особенно, когда прошла неделя. А ты словно засунула голову в песок, только и делала, что болтала о магии и картах Таро, а я думала: «Боже, вот это отрицание и регресс. Она не может смириться с тем, что ее лучшая подруга убита или даже хуже, чем убита, и потому возвращается в детство». Феи в саду, воображаемый мир. Я завидовала тебе. Я же каждую ночь представляла себе, как разлагается труп Лили. Мы с твоим отцом не спали неделями.

Папа склоняет голову и прикрывает глаза руками.

– Нора. Ей необязательно знать.

– Но Лили же вернулась, – говорю я.

Мне немного не по себе, как будто я плыву в космосе. Я не привыкла, чтобы родители выставляли напоказ свою уязвимость.

Некоторое время на кухне царит тишина. Да, я никогда не задумывалась о том, что должны были чувствовать мои родители. В конце концов, исчезновение Лили было напрямую связано со мной. И это было моих рук дело. Я еще могла допустить, что оно серьезно повлияло на Ро и на всех О’Каллаханов. Но не на моих родителей и родственников, которые тоже очень любили Лили.

Боже, иногда я так ненавижу себя.

– Мама. Я знаю, что ты хочешь защитить меня. Но если держать меня взаперти, это ничего не даст, – говорю я. – Это просто означает, что в следующий раз в зернохранилище найдут какую-нибудь другую девочку.

Она тяжело качает головой и грызет ноготь.

– Но я не могу заботиться о какой-то другой девочке, – говорит она. – Я могу заботиться только о тебе.

Я обнимаю ее и прижимаю к себе. Мы так сидим, пока я не чувствую, что она понемногу расслабляется.

– Я хочу заботиться о других девочках.

41

МЫСЛЬ О ТОМ, ЧТОБЫ СЛУШАТЬСЯ РОДИТЕЛЕЙ, даже не приходит мне в голову. По крайней мере, я не думаю об этом всерьез. Следующим вечером, наложив на дом сонное заклинание, я отправляюсь к школе Святой Бернадетты.

Заранее мы не договаривались, но все почему-то приходят принарядившись, как на праздник. Наша одежда словно подчеркивает наши самые лучшие стороны: Аарон в рубашке и галстуке; Манон в просторном красном жакете-кимоно с белой сорочкой и с шикарной сексуальной прической с двумя пучками; Фиона в изумрудно-зеленом платье. Я задумываюсь, не хотят ли они произвести впечатление друг на друга.

Нуала и вовсе кажется другим человеком. Я впервые вижу ее не в свободно развевающихся шелковых балахонах. На ней черные, плотно прилегающие к ногам джинсы и куртка цвета хаки.

– Ты одета так, как во времена нашего знакомства, – говорит Рене.

– Как преступница, ты хочешь сказать? – спрашивает Нуала, доставая из двух пакетов шампанское.

– Как преступница, – повторяет Рене, сверкая глазами.

– А это еще для чего? – спрашиваю я, поглядывая на шампанское.

– Ну, ты же делаешь ей весьма ценный подарок. Отличный повод для вечеринки, не правда ли? Я подумала, что можно будет и ей налить бокал шампанского.

– Бокал? – спрашиваю я, глядя на пакеты.

– А остальное нам, на случай, если ничего не получится и останется только топить свое разочарование в вине.

– Круто.

Манон улыбается своей матери, расстегивает рюкзак и достает бутылку абсента.

– Меня посетила точно такая же мысль, – говорит она.

– Ха-ха! – усмехается Нуала. – Значит, мы и вправду родственники.

Я выхожу на задний двор, на почерневшие остатки сгоревшего теннисного корта. Аарон с кем-то разговаривает по телефону.

– Привет! – машет он рукой, увидев меня. – У меня деловой разговор. Они пока отошли.

– С кем?

– С редакцией «Стар Килбег».

– С газетой?

– Да.

– С чего вдруг?

– Потому что «Таймс», «Индепендент», «Экзаминер» и «Санди Бизнес Пост» не отвечают на мои звонки.

Я вглядываюсь в его лицо и понимаю, что он давно не спал.

– По поводу статьи о силосных башнях?

Он кивает.

– Я пытаюсь рассказать им, – хмуро говорит он. – О Дори, о «Детях». Я постоянно повторяю: «Я сам был среди них, я многое знаю». Я могу рассказать им все, что знаю.

– Да, ты можешь, – киваю я.

– Мы знаем, где находится Ложа. Но никто нас не будет слушать. Я точно знаю, что они сейчас делают, – делают вид, будто записывают подробности. Дори везде успела раскинуть свои щупальца.

– И полицейские вели себя так же. Бубнят про необходимость проявлять бдительность, как попугаи. Ей удалось всех отвлечь.

– Везде у нее свои ниточки.

Аарон замолкает и ждет. Через некоторое время на другом конце линии кто-то что-то произносит.

– Да-да, Аарон Браун, – говорит Аарон, – нет, не Бранниган. Браун. В прошлом году вы брали у меня интервью, не помните? Я тогда выступал как представитель молодежного отделения «Детей Бригитты». У меня есть кое-какая информация, касающаяся…

Слышится щелчок. На том конце вешают трубку.

Секунду Аарон молча стоит, а потом так сильно пинает по стойке ограды, что даже вскрикивает от боли.

– Аарон! Какого черта? Зачем ты им звонил?

– Потому что людей убивают и бросают гнить, и это моя вина, Мэйв. Боже, что же нам делать? Никто меня не слушает.

Он опускается на землю, скрестив ноги и обхватив колени руками.

– Хочешь, я позову Фиону?

– Нет.

– У тебя до сих пор что-то болит после той ночи?

– Нет. Может, хватит суетиться? Ничего не болит.

– Тогда я кое-что попробую.

Я приседаю на землю позади него и обнимаю его. Второй раз за все время, что мы знакомы.

– Ты чего? – спрашивает он несколько секунд спустя.

– Тебе же грустно, – говорю я. – А когда друзьям грустно, их обнимают.

Сначала мне хотелось просто обнять его, чтобы поддержать психологически, но тут начинает просыпаться мой дар. Может, нам нужно поддерживать физический контакт, чтобы наши силы объединились?

Интересно, может, не случайно от «Детей» требуют «обета безбрачия»? Может, это способ помешать им усиливать свои магические способности не так, как это нужно их руководству?

И еще интересно, как именно сольются наши таланты? Никакой вспышки, хлопка или яркого эффекта. Он просто подталкивает свой талант к моему, и мы одновременно смотрим на одно и то же голое дерево. Внезапно дерево расцветает, на нем распускаются цветы – маленькие и густые, как на вишне, ярко-лилового цвета, словно бросающие вызов холоду и ночному зимнему небу. Мы едва не задыхаемся от изумления и секунд пять безмолвно таращимся на дерево. Пять секунд потрясающего чуда.

А потом цветы исчезают. Мы не говорим об этом. Не знаю точно почему. Наши отношения не того рода, чтобы рассуждать о чем-то красивом и глубоко личном. Мы не умеем подбирать нужные слова.

Вместо этого Аарон просто отводит мои руки и отодвигается в сторону. Мне неловко за то, что я испытала проблески какого-то влечения к нему. Но мы продолжаем сидеть.

Аарон вздыхает и на мгновение опускает голову мне на руку. Всего лишь на несколько секунд. Несколько секунд на то, чтобы снова подумать о случившемся, о чувстве, о вопросе. Кто мы друг для друга? Сенситивы, товарищи, родственные души? Я не знаю. Я даже не знаю, как он пахнет. Несколько недель назад он пах грязью. Теперь он пахнет домом Нуалы: едой и бельем. Но я не знаю, чем он пахнет сам по себе.

Он снова отстраняется от меня и встает.

– Спасибо.

Мы заходим в здание и встречаем Ро с Лили. На Ро твидовый тренч и армейские ботинки со шнуровкой до колена. А волосы, волосы – черные, как смоль. И блестящие, как клавиши фортепьяно.

– Все приоделись, как я погляжу, – говорю я, оглядываясь по сторонам.

Что странно. Предыдущий ритуал, ритуал перехода, мы планировали заранее. Договорились, какие вещи приносить, кому что делать. А сейчас, похоже, все мы действуем на инстинктах.

– Тебе нравится мое платье? – спрашивает Лили, поворачиваясь вокруг себя.

Да, оно мне нравится. Безумное, но очень привлекательное. Бледно-розовое вечернее платье в стиле подружки невесты.

– Это из того самого магазина? – спрашивает Аарон. – Как он там назывался, «Подвал»?

– Против которого ты протестовал? – уточняет Фиона. – Да.

– Значит, из того, – кивает Аарон. – Знаете ли, я и вправду тогда считал, что действую ради общего блага.

– Мы знаем.

– Поможешь мне занести вещи, Мэйв? – спрашивает Ро.

– А вы тоже принесли выпивку?

– Нет. Кое-что получше, – отвечает Лили, сияя от возбуждения.

На улице Ро открывает багажник машины, в котором лежит огромный футляр от виолончели Ли.

– Это еще зачем? – спрашиваю я.

– Ну, мне показалось, что музыка нам не помешала бы. Атмосфера вечеринки и все такое.

– Странно, что все мы решили, что ей должна понравиться именно «атмосфера вечеринки».

Ро передает огромный футляр мне, затем открывает пассажирское сиденье и достает футляр с гитарой.

– Это все из-за тебя. Ты заставляешь людей строить какие-то предположения. Говоришь, например: «Противоположность просьбы – это подарок», и все сразу же думают о вечеринках. Это ты настраиваешь нас на определенный лад.

– Правда? – спрашиваю я, обнимая футляр. – Значит, это я так на вас действую?

– Ну да.

Ро вешает свой футляр на плечо, а я несу виолончель.

– Честно говоря, я тут подумал… если ты серьезно насчет активизма, если ты действительно хочешь этим заниматься, то у тебя все получится. Ты не относишься к людям снисходительно, не опекаешь их. Ты слишком хорошо знаешь свои собственные недостатки, и не поучаешь других, не читаешь им мораль. Ты просто заставляешь их задуматься.

Мы встречаемся взглядом. Наши глаза будто светятся в полумраке, будто излучают любовь. У меня дрожат колени – то ли от тяжести футляра, то ли от волнения.

– Ро, – тихо произношу я.

– Ну, я же сказал, что буду помнить все, что мне нравится в тебе.

– Спасибо, – отвечаю я и добавляю: – Мне и вправду страшно, Ро.

До этого момента я не испытывала страха. До момента, когда я поняла, что даже если Домохозяйка и примет мой дар, то все равно изменит меня навсегда.

Что, если она превратит меня в такую версию себя, которую Ро не сможет узнать или которую нельзя будет полюбить? Что, если та Мэйв, бывшая возлюбленная Ро, уйдет навсегда, а если она уйдет навсегда, то как можно будет полюбить ее снова?

– Ты боишься?

– Боюсь.

Мы шагаем навстречу друг другу. Ро достает из-за пазухи ожерелье с черным агатом, плоским камнем размером с подушечку большого пальца.

– Вот. Однажды уже пригодилось. Может, еще раз пригодится.

Через час кабинет сестры Ассумпты преображается. Пожалуй, никогда еще раньше он не был настолько красивым. Повсюду горят великолепные белые свечи, хотя Нуала утверждает, что в них нет ничего особенного, и что это самые обычные свечи по десять евро за упаковку из супермаркета. В банках из-под варенья разлито шампанское. Лили, поставив виолончель между ног, нежно перебирает струны. Наигрывая что-то из Баха, я полагаю. Она почти всегда играет Баха. Помню, она как-то даже поссорилась со своей матерью, которая настаивала на том, что для девочки уместнее было бы играть на скрипке, что довольно разумно, ведь и таскать инструмент было бы не так тяжело. Но Лили ненавидит звук скрипки, или ненавидела в то время; она сказала, что он походит на визг сварливых девчонок. И что она слышит любой звук виолончели даже без слухового аппарата. Она ощущает вибрации животом. И я тоже их ощущаю.

Ро аккомпанирует ей, осторожно перебирая пальцами нежные струны. Они так здорово смотрятся вместе. Манон играет на старом, поврежденном огнем пианино, прислушиваясь к мелодии. У меня складывается такое впечатление, что это не столько «вечеринка», сколько оккультный эквивалент квартета, продолжавшего играть, пока тонул «Титаник».

Я поднимаюсь по лестнице, готовясь преклонить колени перед портретом Домохозяйки и передать ей в дар это здание. Только никакого Коридора за дверью класса 2А нет. Передо мной обычный пыльный класс 2А.

– Коридор не открылся! – кричу я вниз.

После некоторой паузы отзывается Нуала:

– Может, она хочет дождаться конца вечеринки?

Я спускаюсь по лестнице. У ее подножия стоит Фиона и листает какую-то книгу.

– Ты видела это раньше? – спрашивает она.

При виде настолько знакомой книги у меня едва не останавливается дыхание. «Школьный сборник фольклора».

– Да, – отвечаю я, слегка пошатываясь и хватаясь за перила. – Это… Это книга, которую мне дала Хэзер Бэнбери, а потом заманила в свой странный фальшивый дом под тем предлогом, чтобы я вернула ее.

– Ого, – говорит Фиона, держа книгу в вытянутой руке и поворачивая ее. – Думаешь, это ее прощальный «крестраж» или что-то в этом роде?

– Ты же знаешь, я не смотрела эти фильмы.

– Знаю, – отвечает она и добавляет: – Уже поняла это.

– Что поняла? – мне требуется мгновение, чтобы вспомнить. – Роль? В «Шабаше»?

Она усердно кивает, выпучив глаза.

– Ага. Да, да, да.

– О боже! Поздравляю! И когда?

– В конце марта. Там решили подождать до весны. Так что какое-то время у меня есть.

– А как отнеслась к этому твоя мама? Тебе же нужно еще экзамены сдавать.

– В этом-то и дело. Я же до сих пор несовершеннолетняя и могу работать только несколько часов в день. Так что остальное время буду сидеть в гостинице в Белфасте и учиться. К тому же, когда она поняла, что там не будет тебя и что некому будет меня отвлекать, то сразу стала не против «Шабаша».

Я смеюсь.

– Мудро. Ну и ты заодно, я думаю, не будешь отвлекать меня.

Мы вдруг обнимаемся, крепко прижимаясь друг к другу, как это могут делать только девушки.

– Не так уж и много времени займут эти съемки. Всего пять недель, – говорит она, поджимая губы.

– А почему так грустно? – говорю я, наконец-то отстраняясь от нее. – Это же твоя мечта. Для тебя это идеальный вариант. Ты этого так долго ждала.

– Эгоистичная мечта, – пожимает она плечами. – И стоит ли она того, чтобы пожертвовать безопасностью друзей. И не только друзей, а тех девушек, Мэйв. Тех, тела которых нашли в зернохранилище… Лорны. Ей я уже ничем не могу помочь, но… У меня есть ум, понимаешь? И этот дар… Ну, то есть я же целительница. Разве я не должна поступить на работу в какую-нибудь лабораторию, где ищут лекарство от рака? Вместо того чтобы разыгрывать какие-то глупые истории?

– Истории тоже влияют на людей, – говорю я. – Истории могут…

– О, только не надо вот этих «истории могут изменить весь мир». Химиотерапия меняет мир посильнее любых историй. Мы все это знаем.

– Значит, вот какой, по-твоему, выбор? Истории или химиотерапия?

Фиона усмехается, потирая руки с таким сложным выражением лица, что я не могу его разобрать. Я вспоминаю, какой довольной и жизнерадостной была Фиона год назад. Неужели это я виновата в том, что она стала такой тревожной? Или тогда она тоже была тревожной?

– А ты поступаешь благородно. Остаешься. Помогаешь. Делаешь мир лучше. Защищаешь Колодец. Я же ощущаю себя клоуном.

Меня переполняют чувства.

– Не волнуйся, подруга. Не принимай это так близко к сердцу. У всех у нас разные пути, разные судьбы.

А про себя я думаю: «Как быстро все меняется. Не так давно я сердилась на Фиону за то, что у нее есть призвание, а у меня нет».

– Я остаюсь здесь, потому что это то, что я должна сделать, и то, что я хочу сделать, – объясняю я, положив руку ей на плечо. – А ты собираешься уехать, поработать, а потом вернуться, когда сможешь, и это то, что должна делать ты.

– Что именно? – слегка фыркает Фиона.

– Сниматься в сериалах и рассказывать всем, что ты родом из такого замечательного городка, как Килбег, – объясняю я. – И о том, что твоя подруга Мэйв Чэмберс по сути исполняет роль его мэра.

– Боже мой, Мэйв, да ладно тебе, – смеется она.

– Позвольте представиться, мэр Килбега, – кланяюсь я, сдерживаясь от хохота.

– Вот засранка. Ладно, пойдем выпьем.

В дверях появляется Манон и приглашает нас войти в кабинет, где до сих пор играют Лили с Ро. Она открывает рот, чтобы что-то сказать – вынести вердикт ритуалу, Домохозяйке или миру в целом. Но мы не успеваем ее выслушать. Раздается вой сирены, такой близкий и оглушительный, что у меня даже дрожат зубы. Мы озадаченно переглядываемся, словно требуя друг у друга объяснений. Может, это случайность, может, какое-то происшествие в одном из соседних зданий? Сирена воет снова, и в окнах мигает голубая вспышка.

– Полиция? – говорим мы все одновременно. А потом: – Здесь?

Раздается звук сильного удара плечом в дверь. В ту самую дверь, которая должна была быть заперта и опечатана управляющей компанией, но которую Ро наловчился очень быстро открывать.

– Мы идем, идем! – кричу я. – Не ломайте дверь.

Я открываю дверь, и в нее вваливаются двое полицейских в светящихся куртках. Несмотря на панику, я вспоминаю тот день, когда впервые увидела полицейских в школе Святой Бернадетты. Тогда еще какая-то девочка сказала, что в школу пришел «горячий коп», а другая ответила, что в школе для девочек «горячим» может считаться любой мужчина, недостаточно старый, чтобы годиться нам в отцы.

Мое рассеянное выражение, должно быть, сбивает полицейских с толку. Они моргают, явно смущенные, и осматриваются: два взрослых, толпа молодых людей, шампанское, виолончель.

– Ну что, все на выход, – заявляет наконец один из них.

– Почему?

– Потому что это частная собственность, не говоря уже о том, что здесь небезопасно. Не так давно здание пострадало от пожара и может обрушиться.

Он качает головой, словно не веря, что ему приходится общаться с подростком.

– И в любом случае, это незаконное проникновение. Мы получили жалобу на шум.

– Простите, нам искренне жаль, если мы кого-то побеспокоили, – стараюсь говорить я как можно более солидным тоном. – Просто эти мои друзья музыканты.

Я указываю рукой на Ро и Лили, пытаясь больше подчеркнуть «светскость» происходящего, а не убогость обстановки.

– К тому же это не незаконное проникновение. Да, это частная собственность, но она принадлежит мне. Я унаследовала это здание.

Один из полицейских фыркает, но другой выглядит смущенным.

– Ты девочка, – говорит он, но с таким видом, что впервые столкнулся живьем с городской легендой. Затем осматривается, задерживая взгляд на пятнах опавшей штукатурки на закопченном потолке. – А это школа.

– Ну да, – киваю я. – А я Мэйв Чэмберс.

– Мэйв Чэмберс, – повторяет он с таким видом, как будто раньше уже слышал это имя.

На какое-то мгновение меня охватывает странная гордость за себя. Радость оттого, что кто-то слышал мое имя и что кому-то оно, возможно, уже давно знакомо.

– А это кто? – спрашивает первый полицейский, пока второй, постарше, возвращается к машине, достает из нее рацию и начинает с кем-то переговариваться.

– Мои друзья, – просто отвечаю я.

Вперед выходит Нуала.

– Здравствуйте, меня зовут Фионуала Эванс, – представляется она. – Я местный предприниматель, хозяйка магазина. Мы отмечаем день рождения одного из детей.

Ложь, причудливая настолько, что это почти правда. В каком-то смысле это действительно день рождения.

– В разрушенном здании, миссис Эванс?

– Мисс. И да, извините за шум. Мы уже собирались расходиться по домам.

– Вы можете назвать этих детей, мисс Эванс?

– Это моя дочь, – говорит она, указывая на Манон, которая, кстати, изменила свое лицо настолько, что ее совсем не узнать. Я едва не подпрыгиваю, когда вижу ее светлые волосы. – Это ее отец, а это Аарон… как бы приемный ребенок. А это все их друзья. Знаете ли, я слишком легко поддаюсь на уговоры. Я сказала: «Ну ладно, если хотите устроить вечеринку в старом здании, которое сейчас принадлежит Мэйв, устраивайте, только мы с отцом будем за вами приглядывать». Из соображений безопасности, так сказать.

Она говорит мягким, угодливым тоном, как женщина, которую я увидела в лавке «Прорицание» в первый раз. Это тоже своего рода маскировка, более тонкая версия того, что делает Манон. Умение спрятать железный кулак в бархатной перчатке.

– В любом случае, как я уже сказала, мы все немного устали и собирались отправиться домой. Сожалеем о доставленном неудобстве.

Второй полицейский возвращается к двери и отводит первого в сторону. Между ними происходит короткий, невнятный разговор.

– Думаю, будет лучше, если вы как можно быстрее покинете это место, мисс Эванс, – говорит первый полицейский. – Боюсь только, нам придется взять с собой Мэйв. Нам нужно поговорить с ней о некоторых вещах. Мы позвоним ее родителям по дороге в участок.

– Поговорить со мной о чем? – спрашиваю я, впервые ощущая настоящую панику.

– Я думаю, будет лучше обсудить это лично с вами. Не могли бы вы пройти с нами, пожалуйста?

– Извините, но я не понимаю, что здесь происходит, – вмешивается Нуала. – Почитайте любую газету в стране, и вы поймете, что это действительно та девушка, за которую она себя выдает. У нее есть полное право находиться здесь. Она не нарушает закон.

– О, мы не сомневаемся. Просто есть еще одно дело, не связанное с этим. И, при всем уважении к вам, мисс Эванс, но вы не ее опекун.

– Какое дело? – спрашиваю я.

– Мисс Чэмберс, – обращается ко мне полицейский. – Вы когда-нибудь встречали девушку по имени София Малриди?

Наверное, мне стоит потянуть время или обратиться за помощью к кому-нибудь из друзей. Мы могли бы отвлечь внимание полицейских, как-то сбежать. Я мысленно представляю сцену: Лили испускает искры, они отвлекаются, Ро выводит из строя патрульные машины, Рене и Манон сбивают их с толку. Но что мы получим в результате? Это только привлечет к нам всеобщее внимание. Выяснится, что у Аарона просрочена виза. Что карманы Рене набиты древними артефактами. Фиона потеряет роль в «Шабаше». Я уже вижу заголовки статей об очередном безумстве, связанном с Мэйв Чэмберс.

Я думаю о Домохозяйке внутри меня и напоминаю себе, что не стоит бояться. Возможно, мне придется до конца жизни работать с такими людьми: с полицейскими, чиновниками, представителями власти. Если я хочу создать нечто новое, придется сначала создать себе репутацию. Мне стоит поучиться у Нуалы и отчасти у Аарона надевать на себя маску, пробуждающую в публике чувство доверия.

– Да, хорошо. Давайте поговорим, – говорю я, иду к патрульной машине и спокойно сажусь на заднее сиденье.

42

МЕНЯ ОСТАВЛЯЮТ ЖДАТЬ В КОМНАТЕ ДЛЯ ДОПРОСОВ почти час – в крошечном помещении без телефонной связи. Мне кажется, что специально, – они не имеют права отбирать у меня телефон, но, похоже, им этого очень хочется. Я не могу прочитать ничьих мыслей, потому что сижу здесь одна.

Наконец в комнату заходит женщина-полицейский с приветливым лицом.

– Мэйв, я просто хочу узнать, где сейчас находятся твои родители.

– Дома, – отвечаю я чуть взволнованно.

– Они не берут трубку. Ни по одному из номеров, которые ты нам сообщила.

Конечно, не берут. Я же наложила на весь дом заклинание сна, чтобы они не мешали мне разбираться с Домохозяйкой.

– Я могу дать вам телефон сестры. Или Нуалы.

– Нет, нам нужно связаться именно с родителями, – хмурится женщина. – Тебе еще не исполнилось восемнадцать, а это значит, что мы не можем зафиксировать твои показания без согласия твоих родителей.

– Ну ладно, довезите меня до дома, и я их разбужу.

– Мы уже заезжали к твоим родителям. Никого дома нет. Или, по крайней мере, никто не открывает дверь.

– У меня есть ключи, – говорю я, искренне сожалея о наложенном заклинании.

– Боюсь, мы сможем освободить тебя, только передав на попечение родителей. Попробуем связаться с ними утром.

Я пытаюсь собрать воедино разбегающиеся мысли. На что она намекает?

– Вы хотите сказать, что оставите меня на ночь? В тюрьме?

– В полицейском участке, – поправляет она. – И одну, без посторонних. В камере тебе будет вполне комфортно. Можно даже воспользоваться стиральной машиной и все такое.

– Но я не сделала ничего плохого.

– Это просто небольшое недоразумение, – говорит она, собираясь выйти.

И она исчезает.

Я беспокойно расхаживаю по комнатушке. Что происходит? Ночь в полицейском участке?

Кажется, проходит целая вечность. Я настраиваю свой дар, словно оттачивая оружие, готовясь применить его к любому, кто сюда войдет следующим. Наконец заходит полицейский – один из тех, кто приезжал к школе.

В руках у него две кружки с горячим чаем, и он протягивает одну мне. Чай слишком крепкий – вплоть до того, что язык вяжет. Я делаю один глоток и ставлю чашку на стол, вспоминая Хэзер Бэнбери. Вспоминая о том, что бывает, когда тебе предлагают чай посторонние.

– Итак, Мэйв, – начинает он. – Как, должно быть, вам известно, я не могу взять у вас официальные показания до утра. Однако я могу немного объяснить, в чем дело.

– Да, пожалуйста, объясните, в чем дело.

Он откидывается в кресле и изучающе разглядывает меня, словно решая, достаточно ли я взрослая, чтобы осознать информацию, которую он должен мне сообщить. Я быстро понимаю, что это уловка. Он выдерживает драматическую паузу, но когда заговаривает со мной серьезно, как со взрослой, я испытываю благодарность хотя бы за капельку уважения. Наверное, для этого он и заставлял меня ждать так долго.

– Мэйв Чэмберс, вы можете вспомнить, где вы находились двадцать шестого декабря? На следующий день после Рождества?

– Да, – с опаской отвечаю я. – Я была в пабе с сестрой и братом.

– В каком пабе?

– В «Серебряном журавле».

– С Джоанной, старшей сестрой? И с каким братом? У вас их два, не так ли, Мэйв?

Глаза его сверкают от удовольствия, как будто он раскалывает босса мафии, а не запугивает школьницу. Жалкое зрелище, если честно. Я стараюсь сохранять спокойствие.

– Мы там были с Джо и Пэтом. Патриком. Мы посидели немного в «Серебряном журавле», а потом я встретила подруг, с которыми пошла в клуб. Он называется «Скарлет».

– И вы вошли в клуб «Скарлет», выдав себя за Софию Малриди? – спрашивает он, и его глаза снова блестят.

Я киваю и вздыхаю, потому что догадываюсь, к чему все идет.

– Я встретила свою старую школьную подругу Мишель Брин. Она была там с сестрой Софии. Я забыла, как ее зовут.

Я вдруг понимаю, что и в самом деле забыла, как звали ту девочку.

– И она дала мне старое водительское удостоверение Софии.

– Странно, что вы выдавали себя за покойную девушку в ту же ночь, когда… ну, когда вы были там, Мэйв. Когда поступили многочисленные сообщения о странных травмах. Причем сообщали о них лишь парни. Будто у них на теле выступили странные пятна, похожие на признаки животных.

«Меховая ночь».

– Я не выдавала себя за Софию, – говорю я. – Просто воспользовалась ее удостоверением. Я не знала, что она погибла. Да, я понимаю, это странное совпадение, но уверена, что вы и раньше слышали о том, что подростки проходят в клубы по фальшивым документам. Я не первая.

Похоже, я выбрала неправильную тактику. Полицейский хмурится, блеск в его глазах пропадает.

– Вчера к нам приходил один молодой человек. Весьма расстроенный новостями о Софии. Так вот, он утверждал, что встречался с ней в ту ночь.

Сначала я не понимаю, но потом до меня доходит. Лицо у меня краснеет. Тот самый дружелюбный незнакомец, который помог мне на лестнице. Меня отвлекает моя собственная жалость к нему. Бедняга, каково ему было, когда он узнал, что та случайная девочка, которой он помогал, погибла. Затем я понимаю, что, должно быть, у Софии Малриди было немало знакомых, воспринявших новости о ней с ужасом.

– Мы проверили записи камеры наблюдения и увидели, как вы вместе выходили из клуба. Стоит сказать, что он весьма обрадовался, узнав, что девушка, которой он помогал, жива.

– Ну… я тоже рада за него, – говорю я натянутым тоном и вдруг осознаю, что полицейский держит в руках ручку с блокнотом.

– Вы же говорили, что я не могу давать показания без присутствия родителей.

– А это не показания, – отвечает он, улыбаясь. – Это просто небольшие заметки. Итак, если вы до этого совсем не знали ту девушку, то есть сестру погибшей, то почему она дала вам удостоверение?

У меня в памяти вспыхивают сцены из телефильмов. «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде».

– У меня есть право на адвоката, – говорю я, пытаясь вспомнить остальное.

– Это не арест.

– Меня здесь удерживают против моей воли. Как это называется?

– Только потому что мы не можем связаться с вашими родителями.

Я понимаю, что так я с этим человеком ничего не добьюсь, поэтому делаю такое выражение лица, как будто собираюсь признаться в чем-то очень важном. Он наклоняется вперед, внимательно присматриваясь к моему лицу, как будто мы собираемся играть в молчанку, и первый нарушивший молчание проиграет. Для меня это идеальная позиция. Пока он молчит, я копаюсь в его сознании. За разрозненными фактами и показаниями случайных свидетелей маячит одно-единственное указание.

«Держать ее как можно дольше. До самого утра. Под любым предлогом».

Я невольно моргаю, а он, кажется, думает, что победил.

Почему? Почему именно этой ночью? Что задумала Дори? Знала ли она о моем плане сотрудничать с Домохозяйкой, и попыталась ли она остановить его?

Одно меня радует. Если Дори действительно боится, что я сойдусь с Домохозяйкой, что я приглашаю ее к себе, значит, я поступаю правильно. Так, как нужно.

Внезапно раздаются крики, вопли, звуки какой-то возни. Полицейский не обращает на них внимания, пытаясь сохранить атмосферу напряжения между нами, но крики становятся громче. Слышатся многочисленные возгласы: «Да пошел ты…», «Это ты пошел» и «Я тебя порежу» с сильным городским акцентом.

– Прошу прощения, я на минутку, – говорит полицейский, вставая со стула.

Я подхожу к маленькому окошку у запертой двери моей комнаты для допросов и вижу массивного парня лет двадцати, которого держат за плечи двое полицейских. На голове у него натянут капюшон худи, но я замечаю некоторые черты лица. Длинный нос, маленький рот, небольшие выступающие зубы. Он ловит мой взгляд и плюет на пол.

Полицейские вывернули ему руки, но он умудряется поднять ногу и пнуть ею одного в живот.

– Это еще что за хрен? – слышится голос допрашивавшего меня полицейского.

– Поймали за взломом машины в городе.

Кем бы ни был этот парень, доставлять проблемы он явно мастер. Слышно, как его тащат по коридору под постоянную ругань. Прижавшись лицом к стеклу, я пытаюсь рассмотреть, куда его повели, но тут ручка двери поворачивается.

Я отпрыгиваю назад, испугавшись, что меня сейчас поймают с поличным, но тут же осознаю, что смотреть в окно на источник шума – это вовсе не преступление.

Дверь открывается и на пороге вырастает Ро. Меня охватывает такое облегчение, что я едва не теряю дар речи. Наконец-то знакомое лицо.

– Идем. Быстрее.

– Но как ты…

Я смотрю в сторону коридора, откуда до сих пор доносятся звуки борьбы.

– Это была Манон?

– О да. Ну ладно, идем сюда, там выход на парковку для персонала. Лучше не видеть, что сейчас происходит в приемной.

Ро хватает меня за руку и тянет за собой по коридору. Я принюхиваюсь.

– Это что, запах дыма?

– Лили устроила небольшой пожар в контейнере для мусора. Теперь все заняты им или Манон.

– Ого.

Вот это мои друзья. Готовые сделать все, что угодно.

Поворот, поворот, еще поворот, и вот мы снаружи. Мы садимся в машину Ро. Руки у меня липкие от пота. Я прижимаюсь лбом к их плечу, пока машина, вздрагивая, пробуждается.

– Ро, я…

– Привет! – подпрыгивает на заднем сиденье Лили, где она, очевидно, пряталась.

– О господи! – восклицаю я и ударяю каждого по плечу. – Вот засранцы!

– Побег из тюрьмы! – сияет Лили. – Круто, правда?

– Да, только все снимается на камеры наблюдения, и…

Лили только ухмыляется.

– Значит, вы разобрались с камерами. А что с файлами по поводу меня у них в компьютере?

Ро показывает флешку.

– Все здесь.

– У них наверняка есть копии.

– Да, но система навернулась, и починят ее только через день-другой.

– Куда едем?

– На завтрак.

Сейчас почти три часа ночи, и мы едем на окраину города к большой заправочной станции, куда заезжают таксисты, чтобы заправиться и поесть. Это не то чтобы кафе – скорее мини-супермаркет с прилавком, где можно купить сухие картофельные котлеты, выпечку с ветчиной и сыром и унылые булочки с сосисками, нагретыми под лампой. Тут же стоит пара столов, отполированных до блеска. Мы потягиваем ужасно горячий кофе из тонких бумажных стаканчиков и глядим в широкие окна на полосу елей, за которыми официально начинается сельская местность.

Тут появляются Аарон с Нуалой. Мы все обнимаемся и рассаживаемся по стульям.

– Манон, Рене и Фиона в машине Рене, – говорит Нуала. – Манон захотела взять Фиону на случай, если кто-то пострадает.

– И почему мне так повезло? – говорю я, окидывая усталым взглядом каждого из них. – Повезло иметь таких друзей. Год назад таких друзей у меня не было.

– Как и у меня, – говорит Лили.

– И у меня, – кивает Аарон.

– И у меня тоже, – подводит итог Нуала.

Пару минут спустя подъезжает машина Рене, и наша компания воссоединяется. Вид у Манон с Рене и Фионой измученный, но торжествующий.

– Кто-нибудь, закажите мне «жамбон», – устало говорит Фиона.

Манон озадаченно смотрит на нее.

– Это такая местная слойка с сыром.

– Но по-французски это просто ветчина.

– Мы знаем. Только никто не знает, почему это здесь так называется.

И вот под мигающими огнями ночной бензоколонки мы сидим и обдумываем последствия того, что мы связались с полицией.

– Кого из вас видели? – спрашиваю я.

– Никого, – отвечает Рене. – Внутрь заходили только мы с Манон, но под другим обликом. А Фиона сидела в машине.

– Так почему они задержали тебя? – спрашивает Аарон.

Я глотаю ужасный кофе, собираясь с мыслями.

– Они работают на Дори. То ли осознанно, то ли ими просто манипулируют, я не знаю. Но им было приказано задержать меня на всю ночь, по любой причине.

Я закрываю глаза, готовясь высказать следующую мысль:

– Мне кажется, сегодня ночью в Ложе должно произойти нечто… очень плохое.

Аарон пристально смотрит на меня. Глаза у него голубые и стеклянные, как отражающийся в океане лед. Все продолжают говорить, гадать, планировать, сравнивать теории заговора. Но он не отрывает от меня глаз, спокойно задавая вопросы и отмечая каждую мою реакцию, каждое малейшее движение.

А потом молча кладет свою руку поверх моей. Так мы сидим, прикасаясь друг к другу руками, положив их между солонкой и салфетницей. Демон мести и бывший лидер культа. Я смотрю на него, недоумевая. Что это? И зачем?

Меня удивляет, что это малейшее движение не остается незамеченным. Первым на это обращает внимание Ро, а за ним и остальные переводят взгляд на наши руки. У Фионы такое выражение, будто она хочет спросить нечто среднее между: «Эй, вы что затеяли, ребята?» и «Вам обоим есть что рассказать всему классу?»

– Мэйв, – обращается ко мне Аарон, словно не замечая всеобщего напряжения. – Сосредоточься на Ложе.

Его талант устремляется к моему, как щенок к хозяину. Я позволяю своему дару развернуться, как грациозно разворачивается леопард, большая кошка джунглей, с которым его можно сравнить. Я вспоминаю расцветшее дерево, которое тогда мне показалось своего рода романтическим толчком со стороны Вселенной. Но теперь, когда мы с Аароном снова соприкоснулись, я понимаю, что это было не случайное видение или заблуждение.

Это было предчувствие.

Это было указание на грядущую весну.

– Мой дар в том, что я могу погружаться в историю людей, – тихо говорит он. – А твой в том, что ты можешь видеть их настоящее. – Я ничего не говорю. Перед моим мысленным взором предстает Ложа с ее недостроенными стенами и дверями без замков.

– А если ты знаешь прошлое и настоящее, – тут уже все, затаив дыхание, прислушиваются к его словам, – то можно увидеть будущее. Можно проследить за его развитием, как астрономы определяют будущее положение кометы по ее траектории.

Я вижу густой удушающий дым.

Вижу темную комнату, подземное помещение.

И вижу, как на пол падают тела.

Я чувствую, как недавно обретенная сила покидает опустошенные тела. Я вижу, как она перетекает в Дори, как агония превращается в магию, подобно превращению свинца в золото. Аарон не прерывает зрительного контакта со мной. Он тоже это видит. Он чувствует. Он узнает некоторых из упавших. Это из-за него они присоединились к «Детям».

– Дори знает, что ты хочешь сделать, – говорит Аарон, и его горло сжимает ужас. – Что ты хочешь объединиться с Домохозяйкой. И тогда Домохозяйка обретет былое ясновидение. Перестанет исполнять роль наемного убийцы. Вернет себе рассудок и чувства. И она вовсе не обрадуется происходящему в Ложе. Ни капельки.

Я цепенею от навалившегося на меня осознания всех масштабов плана Дори.

– Дори хочет совершить последнее чудо. Хочет направить в себя чрезвычайно мощный поток силы, – говорю я.

– И что это значит? – спрашивает Ро, уже, как я догадываюсь по голосу, зная, что это значит.

– Она собирается убить их, – говорю я наконец. – Убить их всех. Сегодня ночью.

43

МЫ БЫСТРО УЕЗЖАЕМ. РЕНЕ, ПОЛОЖИВ МНЕ РУКУ на плечо, усаживает меня на пассажирское сиденье своей арендованной машины. Нуала, Аарон и Манон садятся на заднее сиденье.

– Мэйв, – говорит Рене, не сводя глаз с окруженной деревьями проселочной дороги. – Мы знакомы не так давно, а у меня такое ощущение, что я постоянно говорю тебе что-то не то.

Тут дорогу перебегает олень, но Рене легко объезжает его, не обращая внимания ни на светящиеся желтым глаза, ни на красивое, проворное тело животного.

– И что же вы хотите сказать на этот раз? – спрашиваю я. – Конечно, помимо того, что сегодня ночью могут погибнуть двести с лишним подростков.

– А то, что кроме них погибнуть может кое-кто еще. Ты, Мэйв.

Он кашляет, делая паузу, чтобы собраться с мыслями.

– Если раньше это представлялось чем-то печальным, но довольно обыкновенным – ведь мы все рано или поздно умрем, – то теперь это вопрос едва ли не национального масштаба. В случае твоей гибели Домохозяйка освободится от человеческой формы и не будет привязана ни к чему, в том числе и к таким заколдованным предметам, как карты Таро. Она станет настоящим проклятием для всей страны. Как распыленный в воздухе яд.

– И как это будет проявляться?

– Ну как засуха. Или массовый голод. Эпидемия. Точно сказать пока нельзя.

Мы углубляемся в сельскую местность, и на дороге становится темнее даже несмотря на приближающееся утро.

– Сейчас она в тебе. Ты еще не полностью подарила «дом», как ты выражаешься, но она в твоей крови, в твоих костях. Как вирус. Никому ведь не захочется, чтобы по воздуху распространялся какой-то вирус.

– Думаю, решение тут довольно простое, – отвечаю я. – Постараться не умереть.

Мы пытаемся составить план, насколько это возможно в текущих обстоятельствах. Нуала по памяти рисует карту на салфетках с помощью подводки для глаз.

– Насколько мы помним, прямой дороги к Ложе нет, – рассуждает она. – Ближайшая парковка для выгула собак и тому подобного находится здесь, у оленьего парка в полумиле отсюда. Так что нам придется добираться туда пешком и через олений парк.

Аарон протягивает руку и кладет ее мне на плечо. Наши таланты переговариваются друг с другом, как птицы. Мы следим за «траекторией кометы».

– Она предприняла некоторые меры предосторожности, – говорит Аарон, закрыв глаза и нахмурившись. – Приказала перекрыть дорогу.

– Можете показать на карте? – спрашивает Нуала.

Мы отмечаем это место на карте примерно в четверти мили от парковки.

– Ладно, мы с Фин поедем и отвлечем людей на дороге. У нас ведь хорошо получится сыграть роль унылой пары средних лет, не так ли, дорогая? – лукаво посматривает он на Нуалу. – Лучшая карманница из всех мне известных.

– Помолчи, Рене, – огрызается Нуала. – А вы вшестером пойдете пешком. Встретимся у Ложи.

– И что потом? – спрашивает Манон.

– Затем мы проникнем в Ложу со стороны черного хода, как Аарон с Мэйв в прошлый раз. Их не сразу заметили, потому что они шли по холму. Это как бы слепое пятно. Вот здесь я отметила пунктиром маршрут. Мы с Рене встретим вас у Ложи, а потом мы войдем внутрь, найдем Дори и с помощью всех наших сил предотвратим эту… это…

– Массовое убийство, – подсказывает Аарон.

Нуала прочищает горло, прежде чем повторить это словосочетание, как будто не может поверить, что приходится использовать его в таком практическом контексте.

– Итак. Мы остановим Дори, разоружим и подчиним себе.

– С помощью чего? – спрашиваю, думая, что на этот раз одними лепестками тут не обойтись.

– С помощью вот этого, – отвечает Нуала, протягивая мне карты Таро и нож сестры Ассумпты для писем.

– Откуда они у тебя?

– Как я уже сказал, лучшая в мире карманница, – поясняет Рене.

– Сохранила с прошлого ритуала, – отвечает Нуала, перехватывая мой взгляд в зеркале заднего вида. – Таро – это твоя самая сильная сторона, Мэйв. Как всегда. А тебе понадобятся все силы, чтобы победить Дори.

– Но в ее распоряжении будут силы всех ее маленьких святых, – говорю я. – Что против этого какой-то маленький ножик и картонные карточки с напечатанными картинками?

– Аарон говорит, она раскидывает свои крючки повсюду, не так ли? – спрашивает она, и глаза у нее сверкают. – Но ведь и Таро – это тоже своего рода способ зацепиться за людей?

– Скоро будет то место на дороге, – сообщает побледневший Аарон.

Нуала обхватывает ладонями лицо дочери и нежно целует его. Между ними явно что-то проскальзывает. Конечно, нелегко признать, что твоей матери было суждено расстаться с тобой, но, похоже, Манон постепенно начинает понимать, насколько сложными бывают ритуалы. Ее упрямый и линейный мозг постепенно осознает, что не все так линейно и однозначно.

– Манон. Моя девочка – богиня. Постарайся как можно быстрее принять облик Дори и отправить к нам как можно больше детей. Мы о них позаботимся.

– А как же я, Нуала? – спрашивает Аарон как бы в шутку, но звучит это как очень искренняя просьба об одобрении.

– А ты, Аарон, – доказательство того, что человек может вернуться к нормальной жизни после всего.

Рене поглядывает на Нуалу со странным выражением, как будто она что-то обещает.

– Ты окажешь огромную помощь этим детям, если им удастся выбраться из этого кошмара.

– Хорошо. Я обещаю сделать все, что в моих силах. Вы приняли меня, как родного, и я…

Нуала поднимает руку.

– Нет времени, дорогой.

– Ну что, шоу начинается, – говорит Рене.

44

РЕНЕ И НУАЛА ВЫСАЖИВАЮТ НАС НА ОБОЧИНЕ дороги, где к нам присоединяются остальные. Вдалеке едва виднеется маслянистая гладь океана. Мы на окраине графства Килбег. На краю страны. На краю света.

– А ведь нигде больше в мире не бывает такого освещения, – говорит Манон, едва машина ее родителей скрывается из виду.

– В каком смысле? – спрашивает Фиона.

– Килбег ведь находится на юго-западе. Между вами и Атлантикой нет ничего, ни одной страны, вплоть до самой Америки. Сплошная бездна океана. Поэтому у вас такой голубой, меланхоличный свет. Мне он нравится. Я не ожидала этого, но он мне понравился.

– Я никогда об этом не задумывалась, но, наверное, ты права. Здесь и вправду красиво, – отвечает Фиона. – Просто я думала, что это из-за измороси.

– Измороси?

– Ну, такого очень мелкого дождя, практически незаметного.

– Не знала этого слова, – усмехается Манон. – Но оно мне тоже нравится.

Фи не сводит глаз с земли, но я вижу, как на ее лице медленно расплывается улыбка. Драгоценные камни на кольцах Манон светятся в голубом свете Килбега, а я думаю, не передумала ли она насчет Фионы. Откуда-то доносится щебет птиц – легкий, как будто ленивый разговор двух людей, лежащих в постели и размышляющих, стоит ли им вставать.

Мы пробираемся через фермерские угодья, перепрыгивая через ворота и прислушиваясь к шороху овец, напуганных появлением чужаков. Их глаза светятся под фонариками наших телефонов. Овцы блеют, советуя нам уходить. И мы идем дальше, сожалея о том, что не подготовились как следует и не взяли с собой более теплую одежду и более подходящую обувь. На нас еще все те же дурацкие «парадные» костюмы, в которых мы были в школе.

Мы идем парами вдоль изгороди. Лили и Аарон впереди, Фиона и Манон позади, а мы с Ро замыкаем процессию.

– Ты как, нормально? – спрашиваю я, не зная даже, какой ответ хочу услышать. Что может быть сейчас «нормального»?

– Да. А ты?

– Да.

Небо постепенно светлеет, приобретая голубоватый оттенок. Манон, не говоря ни слова, берет за руку Фиону. Я недолго размышляю о том, не собираются ли они объединить свои таланты, но потом прихожу к мысли, что это просто жест, дождавшийся своего времени.

Мы слегка отступаем назад, чтобы не смущать девочек.

– Рене кое-что сказал по поводу меня и Домохозяйки.

– Да?

– Он сказал, что если я умру, то Домохозяйка освободится от формы и ее как бы разнесет ветром по всей стране. А потом начнутся всякие бедствия, голод, засуха, что угодно.

– Плохо, – говорит Ро, пиная ком грязи под ногами. – Слушай, если ты собираешься умереть, просто… не умирай, ладно?

Я смеюсь. Мой смех пугает овец.

– Я серьезно, Мэйв. Тебе необязательно быть моей девушкой. Можешь даже не дружить со мной, если не хочешь. Но мне нужно знать, что ты где-то существуешь, как существую я. Ты как бы мой компас. Настоящий север. Без тебя от магнитов не будет никакого толку. Стрелка будет бесцельно вращаться.

– Компас, – повторяю я с улыбкой, хотя от этих слов мне становится немного не по себе. – А что такое для тебя компас? Очередной гаджет, который пытается произвести на тебя впечатление?

Ро подозрительно смотрит на меня.

– Но мы еще ничего окончательно не решили, Мэйв?

– Не знаю, – отвечаю я, потому что по-настоящему не знаю.

Как можно что-то решить окончательно? Но хватит ли у меня духа начать все сначала? Я мысленно представляю, как Ро строит свою карьеру гастролирующего рок-музыканта, а я в это время работаю Домохозяйкой. Со временем я все чаще сержусь и реже отвечаю на телефонные звонки. Во мне поселилась злость. И не просто злость, а неприязнь. Мы ссоримся. Выплескиваем друг на друга свое раздражение.

– А знаешь, я поцеловала тебя. В другом мире, – тихо говорю я. – Во время ритуала перехода.

– Ого. И как это было?

– Неплохо. Но ты хотел ограбить меня.

– Мне кажется, нечестно, что ты поцеловала меня на прощанье, а я нет.

И вот под веткой съежившегося от холода боярышника Ро целует меня – возможно, в последний раз.

Мы приближаемся к лесу, у которого расположена парковка. Его не обойти. Нам нужно идти прямо через лес, а там еще очень темно.

С каждым шагом храбрость наша уменьшается. Мы не готовы к такому. Мы не подростки из приключенческих фильмов, которые ничего не боятся. Никто из нас не умеет стрелять из лука или прокладывать путь по звездам. Я пытаюсь положиться на инстинкты Домохозяйки, которая единственная умеет находить дорогу в ночном лесу, но мне мешает мой собственный страх. Я слышу только треск веток у нас под ногами. Ощущаю огромную, гнетущую тишину леса. И сырость.

– Не нравится мне тут, – прерывает молчание Лили. – Уж слишком темно. И тихо. Но не так тихо, когда бывает спокойно на душе.

– Мы почти пришли, – говорит Аарон. – Вон Ложа.

И действительно, за деревьями открывается вид на здание, расположенное на склоне холма, который, возможно, соорудили феи. Оно слишком далеко, чтобы разглядеть что-то кроме уходящего в небо столба дыма. Я снова ощущаю на плече тяжесть руки Аарона, и в голове проносится мешанина образов.

– Они сжигают все, – говорю я с ужасом в голосе. – Мебель, постельное белье, одежду.

– Не оставляют никаких улик, – говорит Аарон. – И свидетелей тоже не оставят.

Мы замираем на месте, вглядываясь в мысленные картины. Кровати, одеяла, одежда. Упавшие волоски, чешуйки кожи, пятна от месячных. Все, что оставалось в «Детях Бригитты» человеческого, испаряется в холодном утреннем воздухе.

– Вон забор, – шепчет Лили, показывая головой налево. – Нам вроде бы нужно идти вдоль забора, потом направо, и там будут ворота.

– Ну да. Если идти вдоль забора, рано или поздно придешь к каким-нибудь воротам, – бормочет Ро.

За поворотом мы видим костры, которые скорей всего зажгли совсем недавно – сквозь пламя видны очертания мебели. Такое ощущение, что попытка уничтожить улики была плохо спланирована, как будто эта идея возникла спонтанно. Стулья не разбирают на части, а просто бросают в костер целиком.

Мы приседаем у кирпичного ограждения, которое, вероятно, предназначалось для мусорных контейнеров, – если бы дорога была достроена и сюда приезжали бы мусоровозы, – и наблюдаем за «Детьми», снующими туда-сюда, словно муравьи. Отсюда они кажутся такими маленькими. И совсем юными.

– Не собирается же она убить их всех? – бормочет Фиона.

– Наверняка выбрала себе каких-нибудь любимчиков, – говорит Аарон. – И послала их патрулировать дороги. Надеюсь, они не доставят особых неприятностей Нуале и Рене.

– Ну, об этих пройдохах не стоит беспокоиться. Они сами обведут вокруг пальца кого угодно, – говорит Манон.

– Но что теперь делать нам? – спрашивает Фи.

– Я приму облик Дори и постараюсь вывести из здания как можно больше людей.

– А что, если чары вдруг не сработают? – тревожится Фиона. – И если тебя увидит Дори?

– Я не буду заходить внутрь. Отгоню этих к дороге, как оленей. Там о них позаботятся Нуала с Рене. Может, приведут их в чувство.

– Как? – спрашивает Ро. – С помощью магии или простого здравого смысла?

– И так и эдак, как получится. А вот вам действительно нужно проскользнуть внутрь незамеченными, – продолжает Манон. – Разобьемся на группы. В случае чего Фиона исполняет роль лекаря. Аарон может определить, что таится за каждым углом. При необходимости объединяйте свои силы.

Она поворачивается к О’Каллаханам.

– Постарайтесь найти слабые места в здании. Мэйв и Аарон ясновидящие. Обращайте внимание на дым и запах. Дори собирается устроить пожар внутри здания. Нужно будет найти и спасти тех, кто окажется в ловушке. Вы должны не только отвлекать внимание, но и делать проходы, освобождать дорогу для спасения. Справитесь?

Лили с Ро переглядываются.

– Постараемся, – с сомнением отвечает Лили.

– Вы двое за мной. Я иду впереди в облике Дори. Мы заходим спереди, – как генерал командует своим маленьким отрядом Манон. – Мэйв, Аарон и Фиона заходят сзади. Там должен быть черный ход. Всем все понятно?

Фиона озабоченно смотрит на нее.

– Не думаю, что…

Но мы так и не узнаем, что она хотела сказать, потому что в это самое мгновение Манон хватает ее и целует прямо в губы.

– Через несколько минут я начну вести себя как закоренелый фашист, – говорит Манон. – И кто знает, что будет потом. Если кому-то и придется погибнуть, то лучше, если это буду я. Боги-трикстеры не такие уж и полезные существа, если подумать. Но я не могу погибнуть, не поцеловав тебя, Фиона. Жаль, что я не сделала этого раньше… или, – она смотрит на нас, – или наедине.

Интересно, а во время войны тоже так бывает? Все мы обнимаемся на всякий случай.

Потом мы помогаем Манон принять образ Дори. Все связанные с ней воспоминания Аарона перетекают в мой разум, а затем мягко вливаются в тело полубога Манон, как жидкая глина в золотую форму. Я мало что могу поведать о Дори, ведь я видела ее всего пару раз. Но сведения Аарона кажутся бесконечным потоком. Тут не только разговоры, которые они вели между собой, но и оказанное ими воздействие на его образ мыслей, их отражения в его сознании. Те моменты, когда они сидели, взявшись за руки. Ее слова о том, что у нее никогда не было сына, но если бы и был, то он походил бы на Аарона. Дори как мать, Дори как начальница, Дори как друг. Дори, задающая вопросы про Мэттью. Дори, утверждающая, что единственная надежда для человечества – спасти как можно больше людей из ада любыми средствами.

Манон меняется на наших глазах. Кожа осветляется, волосы меняют цвет от пепельного к серо-стальному. Она строга, безупречна и внушает трепет. Она – Дори. А потом как ни в чем не бывало она входит во двор Ложи и начинает руководить «Детьми». Приказывает им двигаться в нужном направлении. За ней следуют Ро с Лили. По всей видимости, их лица незнакомы дезориентированным подросткам.

– Ну что, идем и мы, – говорит Аарон. – Уже светлеет.

Я погружаюсь в свой дар, призывая Домохозяйку. «Покажи мне, где настоящая Дори, – прошу я. – Покажи ее, чтобы мы положили этому конец».

– Мэйв, ты же помнишь, что мы тоже можем делиться дарами? – говорит Фиона.

Я улыбаюсь и протягиваю руку. И пока мы стоим рядом, я вижу повсюду цветные огни сознаний, но не только. Я начинаю замечать раны, требующие исцелений. Вижу разрывы связок и растянутые сухожилия. Вижу рубцы, недостаток кровяных тел, потускневшую от недоедания кожу. Я вижу всех сразу, во всей их полноте. Вижу их уязвимость, их растерянность.

Я представляю себе образ Дори. Где она сейчас? Где-то под нашими ногами вспыхивает бледно-голубая точка.

– Она под нами? – спрашивает сбитая с толку Фиона. – Как это возможно?

– В подвале, – говорит Аарон.

В задней части участка на удивление спокойно. Мы обходим дом и видим недостроенные стены, за которыми должен был располагаться сад, но теперь там одна лишь замерзшая грязь.

Здесь много аварийных выходов, дверей для персонала и хозяйственных пристроек. Надо найти нужный вход. Я держусь за Аарона, и все происходит так, как говорила Манон: я вижу, что в одних коридорах никого нет, а по другим то и дело проносятся «Дети» с мебелью. Наконец, мы останавливаемся у окна в крыле отеля, из которого уже все вынесли.

Несмотря на все наши способности, мы проникаем в Ложу старомодным способом – разбиваем окно бетонным кирпичом. Выглядит это по-детски, глупо, в каком-то смысле «недостойно», но, как выражается Аарон, швыряя кирпич, – единственное, что сейчас «недостойно», это идти на поводу у Дори.

Кирпич со всего размаха врезается в стекло, разбивая его на сотни осколков с такой уверенностью, что я ощущаю некую привязанность к этому большому и глупому неодушевленному предмету.

Мы проникаем в приемную – в светлое и просторное помещение, в котором вполне можно было бы сыграть свадьбу. Паркет из твердой древесины испещрен царапинами – по всей видимости, следами мебели. Пустота меня немного пугает; мы словно маленькие животные посреди большой равнины, и наша уязвимость сразу бросится в глаза любому наблюдателю. Видно, что Фиона тоже встревожена; на ее лице застыло виновато-растерянное выражение, она сама до конца не понимает, почему так волнуется. И осуждает себя за то, что не настаивала, чтобы разобраться с Ложей раньше. Она впервые увидела это здание изнутри.

– Ну ладно, – шепчу я. – Теперь нам нужно найти спуск в подвал.

В конце концов мы находим узкую извивающуюся лестницу, которая понемногу расширяется. Она приводит нас в небольшое помещение. Сбоку видна открытая шахта лифта с голыми кирпичными стенами и торчащими проводами. В самой комнате стены белые, как и стол со стульями. В дальнем конце белая двойная дверь.

– Такой вид, как будто здесь должен был располагаться спа-салон или что-то в этом роде, – говорю я, ощущая подкатывающую к горлу тошноту.

Однажды мы с мамой и Джо ходили в спа-салон с пушистыми халатами, креслами с подогревом для релаксации, с приглушенным светом и расслабляющей музыкой. Мне там не понравилось. Я едва вытерпела, пока персонал с фальшивыми улыбками интересовался нашим самочувствием и подавал нам теплый зеленый чай.

– Она там, – тихо говорю я. – За той дверью.

– Фиона, не слушай ничего, что она тебе скажет, – говорит Аарон.

– Ты о чем? – удивленно смотрит на него Фиона.

– Она вбивает людям в мозги разную чушь. Втирается в доверие и заставляет думать по-своему. Особенно это действует на таких, как ты.

– Что значит таких, как я?

– Уверенных в себе, сильных людей, которые считают, что их не переубедить.

Мы проходим через двойные двери и попадаем в бассейн, оформленный в древнеримском стиле с колоннами, как это обычно бывает, когда стараются скрыть недостатки подвального помещения без естественного освещения. Алебастровые стены. Большие статуи в форме гигантских ваз. Лампы, вмонтированные прямо в стены и дающие мягкое освещение. Почти роскошная обстановка. Как и задумывалось.

Пустое дно овального бассейна покрыто цветной плиткой, поверх которой разбросаны какие-то ветки деревьев. На другой стороне стоит Дори в своем прежнем балахоне.

– Здравствуйте, – говорит она и кивком головы указывает на Фиону. – О, на этот раз вы привели подругу. Поздравляю тебя, Фиона, с ролью в телесериале. Должно быть, ты рада освободиться наконец из-под опеки матери.

Фиона морщится, а Дори продолжает:

– Прекрасная возможность показать ей, на что ты способна, правда?

Я ощущаю, как эта мысль проникает в мозг Фионы, сталкивается с другими мыслями, а далее включается эффект домино. Фиона качает головой, пытаясь отогнать нежелательные ассоциации.

Из-за спины Дори появляются парень, который удерживал меня в прошлый раз, и бледная девушка с волосами цвета слабого чая. В руках у них коробка с чем-то похожим на лепестки цветов, которые они начинают разбрасывать по бассейну.

– Это болиголов, Мэйв. В прошлый раз ты подала мне неплохую идею.

Я вспоминаю ядовитый дым, но не хочу вступать с ней в беседу. Мне нет дела до ее безумных рассуждений. Я просто обхожу бассейн, не сводя с нее глаз.

– Что ты затеяла, Дори?

Она сверкает острыми глазами, похожими на глаза рептилии, и достает из складок балахона колоду Таро.

– Не хочешь посмотреть расклад, Мэйв?

Мы встречаемся взглядами, на мгновение забыв о разнице в возрасте, о ненависти и осуждении. Просто две ведьмы, пытающиеся перехитрить друг друга.

– Я первая, – говорит Дори и выбирает карту из середины колоды.

Повешенный. Опять.

– Люди так пугаются, увидев эту карту. Но, как ты сама сказала в прошлый раз, Мэйв, она означает не повешение, а дискомфорт. Борьба перед победой.

Она внимательно изучает карту и переворачивает ее.

– Хотя иногда она и в самом деле означает повешение.

И с этими словами Дори слегка прикасается картой к моей груди, и от карты исходит такой прилив энергии, что она заливает ослепительным светом все помещение. Зрелище настолько прекрасно, что я не сразу осознаю, что мои ноги оторвались от земли и что я задыхаюсь.

45

Я ПОВИСЛА, ЗАДЫХАЯСЬ, НА НЕВИДИМОЙ ВЕРЕВКЕ, и мне кажется, что скоро я умру. Зрение расплывается; все вокруг темнеет. Я вспоминаю предупреждение Ро и ощущаю панику Домохозяйки – она беспокоится о том, что через несколько мгновений потеряет хозяина. Если бы я только закончила ритуал и официально приняла ее в себе, все могло бы пойти иначе. Но вмешалась Дори, промывшая мозги полицейским и наславшая их на нас.

Вдруг невидимая веревка рвется, и я падаю в бассейн ногами вниз.

Сначала я слышу хруст костей, и только потом ощущаю резкую боль и отдачу от толчка в ребрах.

Сверху доносится голос:

– Ты не единственная, кто накапливал силу.

Вокруг меня ветки можжевельника. Из него делают джин. «Его смола легко воспламеняется», – говорит мне Домохозяйка. Она знает все.

– Держись, Мэйв! – кричит Фиона.

Я лежу на ветках не в силах пошевелить руками и ногами. Я лишь слегка поворачиваю голову и вижу, что Фиону хватают какие-то люди, – из ниоткуда появилось еще больше помощников, раскидывающих лепестки. Я закрываю глаза. «Тебя коснулась та же магия, что и ее. Вам не нужно произносить слова вслух, чтобы общаться. Вам не нужно прикасаться друг к другу, чтобы поддерживать связь».

Я найду ее и поговорю с ней. «Успокойся, Фиона».

«Они поймали меня», – думает Фиона.

Фи, ты можешь исцелить меня. Я знаю, ты можешь.

Она находит в себе силы, хотя и сходит с ума от страха. Мои ребра срастаются. Фиона с любовью сшивает меня, как старую тряпичную куклу. Я чувствую под собой колючие ветки, а под ними – мозаичную плитку. Я подталкиваю себя вверх, все еще ощущая обжигающую веревку на шее.

Я оглядываюсь в поисках Аарона, которого удерживает магия других «Детей». Дори не поскупилась на силу. Я вспомнила, что Аарон говорил мне несколько месяцев назад. Дети хранят свою магию в людях, местах и вещах. Они перемещают ее, как деньги из одного банка в другой. Над корчащимся в агонии Аароном стоит подросток – возможно, один из «маленьких святых». Аарон лежит на животе и хватается за что-то невидимое, воткнувшееся ему в спину.

Ну да, конечно. Десятка Мечей. Одна из самых жестоких и нестабильных карт в колоде; новички выбирают ее, чтобы причинить максимальную боль. Но никто никогда не задумывается о положительной стороне Десятки Мечей: после нее ничего хуже уже быть не может. После нее либо умирают, либо восстают. А я знаю Аарона, он всегда восстает.

Дори смотрит на меня сверху вниз.

– Пусть ты и Домохозяйка, Мэйв, но не забывай, что настоящая владелица этого дома – я. В конце концов, ты всего лишь гостья.

Аарона и Фиону швыряют в бассейн, их тела шлепаются на ветки.

– Видишь ли, дорогая, ты можешь сдерживать гнев Домохозяйки, но я обладаю силой Колодца. Она накапливалась во мне неделями, поступая непосредственно от моих очень преданных юных святых. У тебя сила одной карты, а у меня… у меня сила их всех.

Невидимая веревка душит меня, но единственная моя мысль: «Но как?» Карты – это метафоры, символы, рисунки, придуманные несколько столетий назад. Если смертное тело Домохозяйки смогли заключить в ловушку внутри карты, то значит ли это, что карту можно использовать на смертном теле?

– Дьявол, – произносит Дори как школьная учительница, держа высоко карту с мужчиной и женщиной, прикованных к властвующему над ними огромному зверю.

– Самое забавное в Дьяволе то, что его неправильно понимают. Сам по себе он не зло. Дьявол был послан для испытания человечества. Может ли вера быть истинной, если она не подвергалась испытанию? Книга Иова, Аарон. Ты ведь знаешь это, не так ли?

Аарон ничего не говорит, но я чувствую, как в его голове мельтешат цитаты из Священного Писания.

Вдруг мои ноги как будто охватывают железные оковы. Я смотрю вниз, ожидая увидеть металлические кольца, но там ничего нет. Руки Фионы сведены вместе, как у заключенного в старом фильме. Она лежит со мной, уткнувшись коленями в пол, как паломник во время молитвы. Сначала мне кажется, что она дует на руки, но потом понимаю, что она очень тихо свистит. Что она делает?

Двери снова распахиваются, и в них входит толпа полуголодных, исхудавших «Детей». Всего их человек двести. Минус два. Без Лорны и Софии. Возможно, без кого-то еще.

И тут меня осеняет.

Завтра вся страна проснется под новости о погибших подростках.

– Добро пожаловать всем! – говорит Дори. – Надеюсь, никто не будет возражать против небольшого вечернего праздника. Или утреннего. Сейчас уже рассвет, не так ли?

Подростки заполняют пространство, выстраиваясь вдоль бассейна, держась за руки. Выражения их лиц пустые и одурманенные; им не хватает осмысленности даже для отражения элементарных чувств.

Вот что самое страшное. Они совершенно не волнуются. Никакого страха. Никакого замешательства. Просто молчаливое согласие с происходящим.

– Английский язык нечестный, – продолжает свою лекцию Дори. – Он построен вокруг глаголов, существительных, объектов. Но что такое объект? Стул, ковер, кровать?

Она делает руками непонятный жест, как бы указывая на костры снаружи.

– Это всего лишь иллюзии, которые мы сами создаем для себя; это предметы, которые придумывают наши земные тела, чтобы отвлечь нас от наших тел небесных. Это отвлекающие факторы. Вещи, которые затуманивают наше истинное зрение.

Аарон внутренне содрогается от ее слов. Вспоминает ли он, как и я, свои речи об отвлекающих факторах? О том, что быть геем – это… как там было? Жук на лобовом стекле, мешающий обзору?

– Уделяя центральное внимание объектам – стульям, телефонам, техническим устройствам, – мы позволяем одержать победу нашему клоунскому эгоизму. Тем самым мы перекрываем наш канал связи с Богом.

Она снова берет в руки колоду карт.

– Перед вами пример извращения библейских стихов. Знаки и символы. Отшельник, Император, Солнце, Колесо. И вот это, – она достает еще одну карту, поднимая ее над головой. – Суд.

Люди, стоящие в гробах и внимающие ангельскому рогу. Последний день.

– Суд означает тот день, когда мы оставляем свои тела. Оставляем свое эго. Забываем о вещах. Становимся сутью. Духом.

Наверняка даже она не такая злая? Не может же она быть совсем плохой?

– Общество пытается заставить нас забыть, что на самом деле наша жизнь на земле – это долгое путешествие. Долгая поездка в автомобиле. А в долгой поездке часто забывают о конечном пункте. О том, что он реален. Иногда мы забываем, что наступит время, когда мы выйдем из машины на твердую землю. Но я снова рассуждаю, приводя в пример объекты.

Сила проникает в Колодец благодаря жертвоприношению. Самоистязанию. Мученичеству. И этот последний великий акт мученичества, извлечет силу в полной мере. Дори не может осушить Колодец самостоятельно, для этого ей требуется кровь. И она сделает это, приказав людям умереть. Извратив принцип работы Колодца.

– Но есть один предмет, одно имя существительное, которое в настоящий момент имеет значение. И это огонь.

Она вытаскивает из колоды Туз Жезлов. Масть огня. И точно так же, как меня душили невидимые веревки, нас сковывали невидимые цепи, вокруг нас начинают тлеть невидимым огнем ветви, испуская вполне даже реальный дым. Загораются пучки болиголова, девушка в шлепанцах кашляет.

Мы с Аароном и Фионой единственные лежим в бассейне, и дым окутывает нас первыми. Он щекочет мне нос, но я не решаюсь открыть рот. Фиона, не желая поддаваться страху, направляет свою силу на меня, заставляет наши легкие отвергать дым, выталкивает его из наших тел. Я чувствую, как она экспериментирует, как доводит свой дар до предела. Я вспоминаю, как когда-то на теннисном корте она заставляла вырасти кожуру на очищенных яблоках. Насколько же сильнее мы все стали с тех пор. Мы постоянно растем, поддерживая и поощряя друг друга.

Мы воспринимаем свои силы, как дары и таланты. Как конкретные роли, конкретные черты характера, конкретные действия, которые мы можем или не можем делать. Но вдруг, определяя свой тип, мы также ограничиваем себя?

Если Фиона способна выталкивать дым из наших тел, то на что способна я?

Я концентрирую свой дар, тянусь к глубоким корням своей телепатии. Я могу читать мысли, но как это поможет мне здесь, когда все мысли так четко связаны с Дори? Она связала невидимыми веревками всех.

«Да, – шепчет Домохозяйка. – Но это также означает, что они все привязаны к ней».

И что же мне делать?

Допустим… я могу потянуть за эти веревки.

Я перенаправляю свою силу через Фиону, ощущая боль каждого, воспринимая глубокую боль в их измученных и изголодавшихся телах. Ощущаю синяки, появившиеся без всяких причин и долго незаживающие. Можно ли отразить эту боль и направить ее обратно по веревке? Подобно тому, как передается звук по натянутому между двумя консервными банками шнуру.

Я представляю этот шнур, а затем представляю, как дергаю за него, будто перетягиваю канат.

И к моему огромному удовлетворению, Дори подается вперед, едва не падая. На ее лице отражается замешательство, хотя она быстро приходит в себя.

Но ее мимолетная слабость не укрылась от внимания Аарона. Он вспоминает о своей сенситивности и присоединяется ко мне. Дергает за канат вместе со мной. Мы заставляем ее почувствовать боль и слабость.

Клубы дыма поднимаются вверх, скапливаясь у карнизов фальшивой римской бани, расположенной в ирландской глуши. Кашель усиливается. За какое время дым болиголова заполнит все помещение?

Теперь в помещении ощущается движение, как будто в толпе нарастает паника. Люди ощутили натяжение нитей Дори и вспомнили о своем существовании. В них как будто медленно возвращается самосознание. «Что мы тут делаем?»

Они сбиваются в кучки и приближаются к ней, как стадо овец, укрывающихся от дождя.

Дори снова вынимает карту.

– Тройка Мечей, – обращается она к нам, все еще удерживаемым дьявольскими оковами в бассейне.

Я ощущаю карту еще до того, как вижу. Каждый ее меч царапает мне грудь. Под горячими лезвиями выступают капли крови.

– Фиона, – стону я.

Фиона отталкивает от меня мечи и выставляет перед собой щит. Я чувствую, как она напрягается. Но дым продолжает клубиться.

В помещении теперь ощущается явная паника. Люди понимают, что им вовсе не хочется умирать. Они пятятся, упираясь в двойные двери подвального «оздоровительного центра». Какое ироничное название. В новостях его обязательно обыграли бы.

В планы Дори такая паника определенно не входит. Совершенно. Теперь она тоже напряжена. Всю энергию она направляет на то, чтобы удержать своих последователей, а заодно атаковать нас картами. Фиона вспотела от усилий, и от исцеления перешла к чистой защите. Теперь она воин. По бровям ее стекают капли пота, лицо сереет, из горла вырывается хрип. Болиголов постепенно берет свое. Долго она так не продержится.

И в тот момент, когда я начинаю думать о том, что Фиона сломается, Дори падает. Прямо в яму бассейна, между нами. Я поднимаю взгляд и вижу толкнувшую ее Манон, которая все это время была здесь.

46

ДОРИ С МЯГКИМ СТУКОМ ПАДАЕТ НА СТОПКУ тлеющих ветвей, и ее концентрация прерывается. Тяжесть спадает, чары рассеиваются.

Аарон, прикрыв рот рубашкой, пробивается сквозь дым, пытаясь добраться до другой стороны бассейна. Дори – кукловод, и теперь ее марионеткой стала колода Таро. Но власть ее не абсолютна. Аарон смог встать после того, как ему в спину воткнули Десятку Мечей, так же как и я смогла встать после Повешенного. Это всего лишь пляшущие на стенах тени марионеток.

Но долго мы точно не продержимся. Болиголов уже проник в наши легкие.

Древнеримский фасад из штукатурки и стекловолокна начинает осыпаться. Я уже ничего не вижу сквозь дым, но слышу стук ударяющихся о пол кирпичей и чувствую опадающий с потолка мусор. Ложа распадается на части.

Я пытаюсь мысленно дотянуться до своих карт. Мне нужно поймать Дори в ловушку, пока «Дети» сбиты с толку хаосом и не защищают ее. Мне нужно приблизиться к ней, чтобы пробудить мудрость и силу Домохозяйки. Я полагаюсь на интуицию, полагаюсь на то, что Домохозяйка направит меня, но единственное, о чем я могу думать, – это о том, как болит мое тело, как легкие почернели от дыма, а мысли охвачены ужасом.

Затем раздается оглушительный взрыв, как от бомбы, и у меня звенит в ушах.

Свежий, чистый воздух щекочет мне щеку. Я смотрю вверх, когда дым начинает потихоньку рассеиваться, и вижу две пары ног. Потрепанные красные Converse и белые ботинки Chelsea. Брат и сестра О’Каллахан только что пробили дыру в карнизе этой фальшивой римской бани. Наверное, комплекс для отдыха шире, чем само здание, потому что они нашли место у потолка, откуда открывается выход на территорию снаружи.

Разумеется, Ро и Лили объединили свои силы. Машины и электричество. Вместе – это взрывчатка и разрушение. Ро прокладывают себе путь в здание, а Лили наполняет его искрами. Мне кажется это очень подходящим для момента. Пусть эти двое разрушат мир и создадут его заново.

Дым рассеивается недостаточно быстро. Ро с Лили пытаются расширить проем, чтобы создать лаз для выхода. «Дети» бегут к ним, их преданность Дори испарилась; остался лишь общечеловеческий инстинкт выживания.

– Назад! – кричит Ро паникующей толпе. – Сейчас будет еще один взрыв. Отойдите, иначе пострадаете!

Манон пытается управлять «Детьми», она выкрикивает команды, но здесь ее силы бесполезны. Неважно, в кого она может превратиться или какой тонкий трюк она может разыграть. Все просто хотят как можно быстрее покинуть это помещение.

– Назад! – кричит она. – Назад, или мы все погибнем!

Но никто ее не слышит или, по крайней мере, никто не слушает. «Дети» сбиваются в кучу, пытаясь выбраться наружу. В отверстие могут одновременно пролезть два человека, но это бесполезно, когда все теснятся, налезают друг на друга и толкаются. Если их не погубит Дори, то они сами себя убьют в попытке спастись от нее.

Струйку свежего, чистого воздуха загораживают тела, и воздух быстро снова густеет. Я оказываюсь в ловушке из переплетенных обугленных ветвей, обжигающе горячих под ногами, хотя огня не видно. Испускающих один лишь призрачный дым.

На другом конце бассейна, пошатываясь, поднимается Дори. Падение нарушило ее концентрацию, но она уже восстановила контроль и вытягивает перед собой карту. Туз Кубков. Эта карта всегда мне нравилась: наполненный водой кубок, знак исцеляющей силы любви, дружбы и верности. Но в руках Дори он выглядит иначе. Она держит его высоко над Аароном, а тот захлебывается невидимой водой. Он тонет. Тонет в собственном теле, выпучив глаза и беспорядочно размахивая руками.

Фиона до сих пор борется с ядом, прикрываясь щитом целителя, который сейчас защищает всех нас от дыма. Она пытается прикрыть им и Манон, чтобы ядовитый воздух не проник в ее легкие. Я обхватываю Фиону руками и пытаюсь поддержать щит с помощью своей силы. Кожа ее блестит от пота, волосы прилипли к голове. Видно, что она держится на пределе. Через пролом в потолке в помещение влетает Паоло и начинает нарезать круги, ощущая ее изнеможение.

Я прижимаю Фиону крепче к себе. Дыхание ее срывается. Я не знаю, как быть. Продолжать удерживать ее или бежать к Дори?

Со всех сторон раздаются панические крики. Кто-то плачет, кого-то тошнит. Эти «Дети» слабы и безумны, они топчут друг друга. Месяцами они боялись ада, а теперь оказались в самом его центре.

Проем открывается и в нем показывается Нуала с Рене. Рене тянет руки вниз, чтобы вытащить людей. Одного. Второго. Третьего. Четвертого. Пятого. Каким-то образом Нуале удается немного расширить проход. Через него проникает еще больше света.

Но этого недостаточно. «Дети» с дороги вернулись. Знали они о плане Дори или нет, но они видят, что их повелительница в беде, и бросаются ей на помощь. Они ее любимцы, ее избранники, настоящие «Дети». Они пытаются отдавать приказы беглецам, бросаются на них с кулаками, как в пьяной драке. Они не могут позволить себе потерять ту крошечную часть силы, которой их наделила Дори.

Те «Дети», которые пытались сбежать, худые и растерянные, с безумным видом оглядываются по сторонам. Они еще слишком одурманены, чтобы сопротивляться, слишком привыкли повиноваться, чтобы действовать самостоятельно. Кто мы для них, в конце концов? Такие же подростки, только «извращенцы», которых приучили их ненавидеть.

– Мэйв! – доносится крик Лили издалека.

И вот она уже сама ныряет в заполненную дымом яму, которая некогда была бассейном.

– Я подержу Фи, а ты займись Аароном!

Она хватается за Фиону, которая все еще пытается вытолкнуть дым из легких каждого. Без нее многие подростки уже погибли бы. Но если они выживут, узнают ли они когда-нибудь, что своим спасением обязаны одной девушке, у которой едва хватило сил? Фиона падает на руки Лили, ее тело обмякло, хотя челюсть сжата от усилия. Усилия, которое забирает из нее жизнь. Которое позволит выжить другим, но погубит ее. Но тут свежая сила Лили входит в Фиону, как укол адреналина, и она шевелится.

Я же пытаюсь добраться до Аарона, который все еще захлебывается невидимой водой из Туза Кубков. Я откидываю в стороны охваченные невидимым огнем ветки, крича от боли. Кожа моя едва не лопается, но я добираюсь до Аарона и Дори, хватаю тлеющую ветку и хлещу ею, как кнутом.

Дори вздрагивает и роняет карту. Аарон валится на пол бассейна и лежит неподвижно. Заклинание потопа разрушено.

– Дори, – кричу я сквозь хаос. – Сдавайся. Все закончено.

Дори оглядывается по сторонам с остекленевшим взглядом и почти блаженным выражением лица.

– Пока существуют страдания, у меня всегда будут силы, Мэйв, – говорит она, ехидно улыбаясь.

Я стою на месте, моя кожа раскалена добела. Струя свежего воздуха рассеивает дым и разжигает огонь Домохозяйки.

– Пока существуют страдания, – повторяю я, – от тебя будет польза.

Мои слова ее смущают.

– У меня тоже есть карты, Дори.

Я поднимаю свою колоду и снимаю верхнюю карту. Даже не глядя, я знаю, что это за карта.

– Да как ты… – она настороженно наблюдает за моими руками, ожидая какого-то фокуса. – Нельзя же вынуть карту Домохозяйки, если ты и есть Домохозяйка.

– Нельзя, – соглашаюсь я. – Но можно создать новую карту.

И вдруг я снова оказываюсь в мире Домохозяйки. Как это проделали с ней? Фальшивый Аарон разорвал тушку зайца над ее телом, читая какие-то заклинания на латыни и греческом. У меня нет ни зайца, ни указаний, и я не знаю никаких специальных заклинаний. У меня есть только нож для писем, карты и дающий советы демон.

«Как? – спрашиваю я ее. – Как это сделать?»

«Она же сама сказала, – отвечает Домохозяйка. – Трудно заставить человека полностью изменить свои убеждения. Но довольно легко дополнить их новыми».

Я вспоминаю ту нашу встречу в ее кабинете. Тогда она еще рассуждала о «затруднительном положении» Аарона, и была права. Ему предстоит весь остаток жизни избавляться от убеждения, что он попадет в ад.

Но во что верит сама Дори?

Держа карту в руке, я прокладываю туннель в сознание Дори. Вижу все то, что она обещала людям: безопасность, справедливость, надежность. Лучшее общество, с простыми и понятными ценностями. Похоже, она действительно верит во все это, точно так же, как Хэзер искренне полагала, что «Дети» – это просто большая сомнительная корпорация под стать другим.

Что, если сыграть на ее обещаниях?

Сейчас я нахожусь глубоко в ее сознании, прикасаясь к стержню, на котором держится все ее мировоззрение. Она пытается сделать мир лучше. Чище. Проще. Безопаснее. И неважно, что несколько ягнят придется отвести на бойню; речь идет о чем-то большем.

«Ну ладно, Дори, будем плясать от этого», – думаю я. Мы с Домохозяйкой теперь словно сиамские близнецы: я пользуюсь своим ясновидением, а она своей силой.

Внутри Домохозяйки как будто щелкнули выключателем. Глухую темноту внезапно пронзает такой яркий свет, что мозг взрывается цветной мигренью. Боль настолько сильна, что, когда я поднимаю карту, мне приходится прикрывать рукой правый глаз.

С карты Домохозяйки стекают чернила.

Я беру нож, который мне оставила сестра Ассумпта, и открываю старый шрам – ту рану, которую я нанесла себе, чтобы спасти Лили. То место, через которое в меня впервые вошел дух Домохозяйки. На карту капает моя кровь, из моего собственного тела. Кровь превращается в чернила. Чернила сливаются в картинку. Затем я шагаю к Дори и прижимаю все еще влажную карту к ее груди.

– Дори, – шепчу я.

В ее взгляде мерцает понимание, ледяные синие глаза расширяются от осознания, какая участь ждет ее.

– Твоя сила непостижима, Дори. Но ты больше не будешь использовать ее, чтобы заманивать людей в ловушку. С ее помощью ты будешь освобождать их. Предоставлять безопасность, справедливость, надежность. Все то, во что ты веришь.

Она опускается на колени, и из нее вылетают эгоизм, жадность и ненависть. Теперь она всего лишь инструмент. Вещь, которую люди могут призвать.

Я понимаю, что мой способ работает.

– Ты будешь служить в рамках своей карты, Дори. Ты говорила, что хочешь создать мир, где люди будут в безопасности и без проблем. Ты выполнишь это обещание. И ты сделаешь это благодаря любви, преданности и служению людям. А не с помощью разобщения или очернения других.

Ее окутывает дым, а я поднимаю голову и смотрю на пробивающийся сквозь потолок зимний солнечный свет. К счастью, все «Дети» уже выбрались из подвала. Теперь я вижу только своих друзей. Свою семью. Свой народ. Рене, Манон, Нуалу, Ро.

У другого края бассейна к Лили прижимается Фиона с мокрыми от пота волосами. Аарон кашляет, извергая из легких невидимую воду. Он тоже жив.

В подвал залетает промчавшийся вверх по холму и мимо зарослей боярышника ветерок. Все началось в подвале и, похоже, в нем же закончится. Ветерок слегка шевелит складками балахона Дори, ворошит обгоревшие ветки и поднимает облачко черного пепла. Ирландская изморось касается ее кожи, и она исчезает. Просто растворяется, словно воспоминание о сне.

От Айседоры Мэнфорд остается одна лишь карта Таро, лежащая лицом вниз на почерневшей мозаичной плитке.

Я наклоняюсь и переворачиваю карту. На ней изображена женщина с белыми волосами и белыми глазами, стоящая под аркой на сцене. Ниже надпись:

ЛОВУШКА ДОРИ

– «Ловушка Дори», – читает вслух Ро. – О. Да. Понятно.

47

ХРОМАЯ, МЫ ДРУЖНО, КАК СОЛДАТЫ, ШАГАЕМ к машинам. Потом молча едем по сельской местности, оставив позади догорающую Ложу. Издалека уже доносятся сирены. И нетрудно понять почему. За кострами никто не присматривал, и огонь постепенно распространился на кусты терновника и сухую траву на фермерских полях.

– Вот почему не стоит строить отели в кольце фей, – тихо говорит Нуала.

Собирать разбредающихся «Детей» придется кому-то другому. Как и тушить пожар. В конце концов, наши возможности ограниченны, мы не можем проследить за всем без исключения.

Во время долгой поездки домой Фиона лежит, положив голову на колени Манон. Губы ее бескровны, руки поджаты к груди, как у младенца. Голосовые связки повреждены дымом, и она не может произнести ни слова. Бедная, прекрасная Фиона. Ей так не хотелось быть целительницей, и она едва не погибла, защищая других людей, многие из которых, возможно, даже никогда не отблагодарят ее.

Все остальное сливается в сплошное пятно. Время тянется, как дни после похорон или стихийного бедствия. Застывшее время. С ощущением того, что мы не до конца соскользнули с крючка, что нас в любой момент могут вызвать на допрос или упомянуть в газетных статьях. Что кто-нибудь из бывших «Детей» сдаст нас ради мести или вознаграждения. Но ничего такого не происходит. Мы держимся вместе. Следим за новостями.

Смерть Лорны МакКеон и Софии Малриди в итоге связывают с деятельностью религиозной фундаменталистской группы, недавно обосновавшейся в графстве Килбег. Что странно. Имя Дори при этом никогда не упоминается, как не упоминается и название «Дети Бригитты». Это неизменно просто «группа» или «культ». Я задумываюсь над тем, какое влияние «Дети» могут сохранять даже после пропажи Дори и не была ли она лишь одним из их многочисленных руководителей.

Возможно, нам еще предстоит это выяснить.

– Насколько я могу судить, они постараются замять это происшествие и продолжат свою деятельность где-нибудь еще, в другом графстве или регионе, – говорит Аарон, подметая пол в кабинете сестры Ассумпты. – Они уже трижды пытались закрепиться в Килбеге, сначала с помощью меня, затем с помощью Хэзер и Дори. Представьте, сколько денег они потратили на эту Ложу. Мне кажется, они бросят это дело и переедут в другое место.

Манон сидит на старом диване и пролистывает газету в поисках упоминаний о нас.

– Пока очередному манипулятору не придет в голову, что он сможет закончить то, что не удалось Дори?

Аарон пожимает плечами, как будто вполне допускает такой вариант.

– И что потом? Нам снова придется с ними бороться? – спрашивает Фиона. – Повторить все, что мы сделали?

– Да, повторить все, что мы сделали, – говорю я, занося в кабинет ящик шампанского, который Рене купил по дороге сюда. – Только в следующий раз все будет по-другому. Потому что я буду полноправной Домохозяйкой.

Мы вернулись в школу Святой Бернадетты, чтобы закончить начатое. Формально вручить ей ключи и дом. А также мое тело и мою жизнь. Что бы это ни значило. Что бы она ни думала по этому поводу сама. Как минимум это означает, что я останусь в Килбеге, чтобы защищать Колодец, как это делала она. Помогать людям, которым не могут помочь в другом месте. Делиться своей молодостью и своей волей с этим городом, с этим графством и с этими людьми.

– Спрашиваю тебя в последний раз, – говорит Ро, настраивая гитару и поглядывая на меня из-под кудряшек. – Ты точно уверена?

– Уверена, – улыбаюсь я. – Все в порядке.

– Но это значит… что ты никогда никуда не уедешь, – прикусывает губу Фиона.

– Мне и не хотелось, – отвечаю я, заставляя себя улыбнуться еще шире.

Да, я никогда не мечтала о том, чтобы оставить Килбег, подобно Ро и Фионе. Но мне, конечно, хочется повидать свет. Поэтому предложение Хэзер Бэнбери провести лето в Японии показалось мне таким заманчивым. Я надеялась, что проведу год после школы в каком-нибудь интересном месте, прежде чем устраиваться на работу. А теперь у меня только одна работа и только одно место. Навсегда.

Все места заняты, поэтому я ставлю шампанское на пол и ложусь на новый ковер, который купил Рене, потому что ему невыносим вид уродливых и испорченных вещей. Я смотрю на потолок. Лепные украшения, высокие окна. Это красивая тюрьма, если считать ее тюрьмой.

Нуала и Рене приносят из машины свечи и гирлянды. Теперь они снова пара; официально об этом они никому не сказали, но язык тела говорит обо всем. То, как они склоняются друг к другу, смотрят друг на друга, ведут себя напоказ. Вот и сейчас Нуала уж чересчур преувеличенно объясняет Рене, что тот ничего не знает о практических вещах.

– Тебе что, никогда не приходилось распутывать гирлянду? – поддразнивает она его.

– Зависит от того, что считать гирляндой. И что значит распутывать, – усмехается он.

Мы с Ро отворачиваемся. Нам слишком тяжело смотреть на них, слишком больно. Как мы можем допустить хотя бы мысль о возобновлении отношений, когда перед нами настолько разные пути? Я должна остаться здесь, а Ро предстоит покорить мир. Я поднимаю глаза, мы встречаемся взглядом и снова заводим безмолвный разговор. «Но, с другой стороны, они расстались лет пятнадцать назад. И посмотри на них теперь», – думаем мы одновременно.

– Мэйв, может, перед тем, как ты посвятишь себя вечности, мы хотя бы напьемся? – предлагает Аарон, прислоняя метлу к стене.

Я перевожу взгляд на него. Его волосы отросли и потускнели от недостатка света. Стали скорее каштановыми, чем соломенными. Я протягиваю ему бутылку. За пятнадцать лет может произойти многое.

Мы много пьем, но, похоже, не напиваемся. По крайней мере я. Может, остальные скрывают свое опьянение. Или же мы слишком напуганы. Так или иначе, мы по очереди зачитываем отрывки из «Школьного сборника фольклора».

– «Раньше считалось, что зайцы – это замаскированные ведьмы, менявшие свое обличье по желанию», – читаю я вслух.

– О, да это прямо как трансы, – шутит Ро.

– Надеюсь, это неправда, – говорю я озабоченным тоном. – Мне не нравится мысль о том, что Домохозяйка принимала подношения в виде зайцев, если это на самом деле были ведьмы.

– Кстати о фольклоре, – говорит Ро, беря в руки гитару и начиная петь:

Встречается в раскладе

Таинственная карта,

Доступная немногим,

Лишь избранным судьбой.

Мы подпеваем. Некоторые из нас запинаются на каких-то словах, но куплет мы подхватываем все вместе.

Дамы, встречайте карту Домохозяйки!

Надежду сулит она всем,

А может, печаль.

Что было, что есть и что будет, скажу без утайки.

Отмерить свой дар для всего

Совсем ей не жаль.

Совсем ей не жаль.

Подумать только. Подсказка о «дарах» была в этой песне все время. Мы повторяем припев раз за разом, все громче и громче. Манон играет на фортепьяно, Рене вторит ей низким, красивым голосом. Аарон не поет, а только кивает в такт. Может, ему трудно петь, как трудно прикасаться к другим людям. Как бывает трудно отказаться от былых привычек и привязанностей.

Мы продолжаем и продолжаем, поем и поем, боясь остановиться. Это как заклинание, как песнопение для левитации. Мне кажется, что оно может поднять нас с пола к потолку. Дом начинает дрожать. Предметы начинают светиться, как и тогда, во время моего неудачного ритуала.

Сначала я думаю, что только я вижу, как они светятся. Но когда Фиона, а вслед за ней и Манон с Лили начинают искоса посматривать вокруг, я понимаю, что все они видят легкое волшебное лунное свечение и жемчужные контуры. Все продолжают петь. Никому не хочется разрушать очарование.

Медленно, не прерывая песню, я выхожу из кабинета. В руках у меня только зажженная свеча и нож для писем сестры Ассумпты.

Дамы, встречайте карту Домохозяйки!

Надежду сулит она всем.

Я поднимаюсь по лестнице, как миллион раз до этого. Ноги мои помнят каждую шаткую ступеньку. Перила светятся, как покрытая инеем елка.

А может, печаль.

Дверь в класс 2А полуоткрыта, за ней виднеется Коридор. Я толкаю дверь, чтобы разглядеть, что там, не заходя внутрь.

Отмерить свой дар для всего

Совсем ей не жаль.

Мебель пропала. Пропали и механические часы. Обстановка кажется совсем старой, какой она была, пожалуй, лет двести пятьдесят назад. На стенах только темные пятна от картин. Сами картины все тоже исчезли.

Все, кроме одной.

Я опускаюсь перед ней на колени, держа перед собой большую белую свечу. Снизу до сих пор доносится пение. Миры снова стали очень тонкими и полупрозрачными; они соединились как близнецы, ее мир и мой.

– Здравствуй, – начинаю я, стараясь произносить слова как можно более почтительным тоном, ведь я сама провела достаточно времени в роли Домохозяйки и понимаю, какое она должна вызывать уважение. – Это я, Мэйв.

Конечно же, она знает, что это я. Здание сотрясается, словно под ударом морской волны.

– Я хочу помогать людям. Я хочу защищать их от тех, кто плохо с ними обращается. Я хочу, чтобы ты вела меня. Я хочу вернуть тебе ясновидение. И хочу подарить тебе этот дом.

Сверху доносится грохот, как будто с крыши падает шифер, а в небе бьют литавры[12].

– Подарить его, – продолжаю я. – Это все, что у меня есть. Ну, и себя тоже.

Дом словно стонет, как большая собака, потягивающаяся после долгого сна.

– Расти. Процветай. Защищай. Не живи в картах Таро, которыми может воспользоваться любой в своих гнусных целях. Живи в этом доме. Пусть твой дух пребывает здесь. Живи вечно, в Колодце.

Дом снова стонет, но на этот раз тише, как будто хочет выслушать меня.

– Этот дом принадлежит мне, – громко говорю я, вставая.

Я должна заставить ее уважать меня.

– И когда я умру, я позабочусь о том, чтобы нашелся кто-то, кто поймет и сможет продолжить мое дело. Внизу уже семь человек, которые понимают. Позволь мне создать свое наследие. Наследие защиты, магии и благодати. Ни страха, ни смерти, ни насилия.

Я продолжаю говорить, продолжаю слушать, пытаясь разгадать подаваемые мне домом знаки. Я вспоминаю первый день, когда нашла карты Таро много месяцев назад. Тогда я была в возбуждении от открывшихся мне знаний, почерпнутых из роликов на YouTube и отрывков из книг. Тогда я сказала отцу, что карты сделаны из бумаги, бумага сделана из деревьев, а у деревьев есть сознание. Что мы все живем и дышим вместе. Не знаю, насколько тогда я в это верила сама, но теперь верю.

– Разве не ты сделала мне этот подарок? Разве ты не знала, что я приду?

Я погружаюсь глубоко в ту ее часть, которая уже находится внутри меня.

– Ты ведь надеялась на то, что кто-то придет? Придет и все изменит.

Тишина. Дом слушает.

– Ну вот, я здесь. Я не идеальна. Но я стараюсь.

Я закрываю глаза и пытаюсь прислушаться. Прислушаться к ней, к Колодцу, к древности вокруг меня. Я ничего не слышу: ни голосов в голове, ни малейших признаков того, что обещание мое было принято. Но начинается своего рода общение. Внутри меня возникает некое чувство, ощущение замков и мелкого шрифта.

Я понимаю условия сделки, не требуя их объяснения. Я понимаю, что прежде всего должна защищать Килбег. Я понимаю, что стану более могущественной, но вместе с могуществом возьму на себя роль своеобразного общественного служащего. Стану одной из тех, кого никогда не благодарят и о ком вспоминают, только когда что-то идет не так. Одной из тех, кто выполняет повседневную работу, на которую не обращают внимания. Например, прокладывает дороги или мосты. Или чистит канализацию.

– Я отдаю тебе свою жизнь, – произношу я вслух. – Я отдаю тебе все.

Я смотрю вверх, и Коридор понемногу исчезает. То, что отделяет мое сознание от Домохозяйки, рушится само по себе, стены отпадают, мир темнеет, растворяясь в истории.

Скоро останусь только я, нож и портрет. Портрет походит на луч света посреди темного, очень темного мира. Я стою перед ним на коленях, как паломник перед умершим святым, и, возможно, именно это сравнение наводит меня на мысль о реликвии. Палец, ноготь, волос. Что угодно, доказывающее, что я имела дело с настоящей магией.

Я протыкаю холст ножом, и нож легко проходит насквозь. Я начинаю с ее – моей – правой руки и двигаюсь вверх по ее – моему – телу, задевая лезвием сердце. Нож попадает в углубление в стене позади – в том месте, где кладка разрушилась, – и застревает в кирпичной крошке. Высохший раствор превратился в песок. Я проворачиваю нож и вырезаю ее сердце, как охотник в «Белоснежке». Серая пыль осыпается со стены, на мгновение ослепляя меня. Нож вылетает из моих рук, тяжело падая на пол.

Сердце Домохозяйки открывается, как дверца рождественского календаря. Я толкаю его пальцами, но оно не встает на место. В комнате становится все темнее, и теперь я нахожусь на своего рода островке с портретом, в то время как мир вокруг меня рушится. В последнем, неистовом порыве… чего-то… я вырываю сердце из картины и сжимаю в кулаке.

Размером и формой оно напоминает отпечаток большого пальца.

Совпадение? Можно ли теперь верить в совпадения?

Я дергаю за шнурок с амулетом – тем, который я подарила Ро для защиты, а Ро передал мне. Камешек как раз помещается в оставшееся от сердца отверстие, и холст под моими пальцами затягивается сам собой.

– Я защищу тебя, если ты защитишь меня, – говорю я.

Это последние мои слова. Тени сгущаются. Я остаюсь одна на верхней лестничной площадке, а разговор с Домохозяйкой превращается в простой внутренний монолог.

Конец

ПЕРВЫЕ НЕСКОЛЬКО МИНУТ Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ.

На меня накатывает волнами тяжелая, удушающая паника. Я чувствую, как будто между шеей и животом застряло темное облако, расширяющееся и грозящее сломать мне ребра, если я сама их не сломаю. Я падаю на колени, икая от страха.

Вспыхивает свет. Множество огней. Раньше я воспринимала их как источники сознания – людей, друзей, незнакомцев, животных, любых существ, – но теперь они сливаются и пульсируют, отдаваясь ужасной болью в голове. В четверти мили отсюда кто-то хочет ограбить женщину. Ребенок в спальне на втором этаже не обедал два дня. Мальчик четырнадцати лет бродит по улицам, потому что боится возвращаться домой.

Все это представляется совсем не так, как в заголовках новостей. Тут нет никакой дистанции, нет разделения. Я ощущаю все события грудью, всем своим телом, изгибами позвоночника, кончиками ушей. Что я пообещала? Что я наделала?

И, что самое главное: «На что я надеялась и чего ожидала?»

Я лежу на полу, свернувшись калачиком, и беспомощно плачу. Мой мозг начинает реагировать, пытается разобраться в ситуации, пытается проделать привычную для мозга работу: разложить различные страдания по полочкам, попытаться отделить срочное от несрочного. Но у меня такое чувство, как будто я не могу отличить основные желания вроде голода или жажды от фактов, когда, например, кто-то незнакомый подвергается насилию со стороны отчима.

– Мэйв.

Я ощущаю теплую ладонь между лопатками.

– Мэйв, это Лили. Ты меня слышишь?

Я с трудом поднимаю голову.

– Все сделано, – шепчу я. – Ритуал закончен.

Она садится на пол рядом со мной, подтягивает меня к себе. Мы прислоняемся к стене, упираемся в плинтус. Обняв меня, она дышит мне в волосы. От нее пахнет детским лосьоном, ирисками и растворителем.

– Она согласилась на сделку, – говорю я.

Сквозь меня проносятся волны разлитой по городу печали. Я ощущаю себя как кубок, пытающийся вместить в себя целый океан.

– Я отдала ей дом.

– Ты такая отважная, – говорит она, покачивая меня. – Храбрая и отважная, Мэйв.

– Не такая уж и отважная, – отвечаю я, задыхаясь. – Не знаю, подхожу ли я для такой роли. Это слишком тяжело.

– У тебя все получится, – тихо говорит Лили.

Я не знаю, что еще сказать.

– У тебя получится, – повторяет она, сжимая мою руку.

Некоторое время мы просто покачиваемся из стороны в сторону. Потом я вспоминаю, что внизу сидят другие. Ждут нас. Прислушиваются.

– Что это? – спрашивает Лили, нащупывая кусочек портрета в моей руке.

– Это она, – отвечаю я. – Последняя оставшаяся ее часть. Та, что не находится во мне.

– Последняя часть, – повторяет она, рассматривая кусочек холста как фрагмент головоломки.

Я не вижу выражения ее лица, но вдруг она кричит:

– Фиона!

Фиона тяжело поднимается по лестнице.

– Все в порядке?

– Подмени меня на секунду, – говорит Лили, и они меняются местами так плавно, что я едва это замечаю.

Теперь меня баюкает Фиона. Прижимает, напевает, успокаивает. Я по-прежнему тону в море боли и печали. Но я держусь, прижимаясь к моей милой подруге. От Фионы пахнет солью, ванилью и влажными цветами.

Через несколько секунд или минут возвращается Лили. Я слышу звук удара ее рюкзака об пол.

– Поддержи ее разговором, Фи, – говорит она.

– Что там происходит?

Вроде бы второй голос принадлежит Ро, но я не уверена. Потом раздается позвякивание чего-то металлического и звон бутылок. Шуршание.

– Как это было? – спрашивает Фиона низким голосом. – Она была благодарна?

– В каком-то смысле, – отвечаю я совершенно не своим голосом, скорее похожим на плач. – Точно не знаю.

Все, что я говорю, теперь походит на плач.

Слышится скрежет, и я на мгновение думаю, что это мыши в стенах. Я поднимаю голову. Напротив меня сидит Лили и скребет по сердцу Домохозяйки серебряным скальпелем.

– Что ты делаешь? – вырывается у меня визгом.

– Это масло. Масляная краска, – говорит она.

Сухая краска стружкой закручивается под лезвием скальпеля.

– И что? Прекрати. Это она. Это ее.

Но Лили не останавливается, усердно продолжая свою работу. Рядом с ней стоит открытая бутылка скипидара и блюдце. Блюдце из дома Нуалы, на которое капала краска с одной из свечей. В конечном итоге от куска картины не остается ничего, кроме поцарапанного холста.

– Что ты наделала?

Я пытаюсь наброситься на нее, но мой мозг еще не приспособился к своему новому состоянию, что мое тело странно себя ведет.

– Фи, подержи ее. Я знаю, что делаю, – говорит Лили.

– Откуда? – спрашиваю я.

Она снова берет скальпель, отрезает кусок от своего платья подружки невесты и смачивает его в скипидаре, зажав горлышко бутылки тканью. Затем макает ткань в блюдце с краской.

По лестнице взбегает Ро.

– Что происходит?

– Ш-ш-ш.

Несмотря на свой гнев, я отмечаю, что никогда еще Лили не выглядела настолько сосредоточенной и контролирующей ситуацию. Она снова лезет в рюкзак и достает оттуда маленькую сумочку с инструментами для татуировок. Иглы. Перчатки. Чернила. Немного чернил она выливает в блюдце с масляной краской и скипидаром.

– Вот, Мэйв, держи, – говорит она наконец, протягивая мне иглу.

– Что?

Но я послушно держу иглу как карандаш, крепко сжимая ее между большим и указательным пальцами.

Потом я ощущаю надавливание и на мгновение мне кажется, что протыкаю апельсин швейной иглой, а потом поднимаю глаза и вижу, что вытатуировала черную веснушку на внутренней стороне запястья моей старой подруги.

Я кричу от ужаса, от того, что сделала, от того, что она заставила меня сделать.

Но тут, как ни странно, наступает облегчение. Ощущение того, что потоп вот-вот прорвет дамбу, вдруг исчезает. Я поднимаю голову и впервые встречаюсь взглядом с Лили. Впервые сегодня, но, в каком-то смысле, за все время. Моя маленькая смешная подружка. Только посмотрите, кем она стала.

– Продолжай, – говорит она. – Я могу принять на себя часть твоих забот. Я знаю, что могу.

– Лили, – шепчу я. – Так нельзя. Это не твоя ответственность.

– На моем месте ты поступила бы точно так же.

Я было протестую, но понимаю, что она, наверное, права. Мы не всегда ладили, но всегда были готовы спасти друг другу жизнь.

– Давай, продолжай, – повторяет она.

Я смеюсь, смахивая слезы с лица.

– Я не умею рисовать.

– Умеешь. Все умеют, по-своему.

– И что мне нарисовать?

– Рыбу? – она на секунду задумывается. – Нет. С этим покончено. Нарисуй мышь.

– Почему?

– Потому что Пикачу – это электрическая мышь, – отвечает она. – Но этот долбаный Пикачу у тебя точно не получится.

Я смеюсь, чувствуя, как постепенно спадают страдания и тяжесть, и рисую мышь – какой ее нарисовал бы первоклассник в начальной школе. Большое толстое тело, длинный жилистый хвост, похожие на полумесяцы уши.

– Какой милый мышонок! – восклицает Лили, хотя я еще не закончила. – Мне даже нравится.

Когда же я заканчиваю, внутри меня что-то начинает шевелиться. Печаль и боль уже исчезли достаточно, чтобы освободить место для силы. Для уверенности.

– Ты знаешь, что это значит, Лили? – спрашиваю я, прижимая ее к себе.

Она закрывает глаза, а я физически вижу, как Домохозяйка осваивается внутри Лили. Плечи оседают под тяжестью, грудь расширяется от ужаса. Затем это проходит.

Лили открывает глаза. У нее такое выражение, как будто она с кем-то спорила.

– Ты поговорила с ней?

– Вроде того, – торжественно отвечает она. – Думаю, она не против.

Я разражаюсь смехом.

– Она не против?!

– Ты получишь несколько лет, и несколько лет получу я, – медленно говорит Лили, чтобы убедиться, что она все правильно поняла. – Мы разделим груз ответственности.

Ее слова оседают в нашем сознании как снежный покров, холодный и тяжелый.

– Мы разделим ответственность, – повторяю я.

Фиона решительно закатывает рукав.

– Ладно. Теперь я.

– Фиона, нет, – прошу я.

– Фиона да, – поправляет она. – Лили. Давай делай.

На лице Лили проскальзывает тень паники. Впервые за то время, что она здесь, она выглядит неуверенной.

– Фиона, – снова начинаю я. – Тебе точно нельзя. У тебя слишком много дел. Слишком много планов и целей. Ты же не можешь пожертвовать целыми годами жизни.

– Не говори мне, что я могу, а что не могу, – решительно говорит она. – Ну же, Лили.

Лили продолжает сомневаться.

– Я…

– Послушайте, – деловито и немного грубо рассуждает Фиона. – Вы разделили ответственность на двоих, и Мэйв стало легче. А если мы разделим ее на троих, то станет легче всем.

– На четверых, – говорит Ро, выходя на лестничную площадку и закатывая рукав.

Мы с Лили настороженно переглядываемся. Только не Фиона и не Ро. Такие целеустремленные, полные планов и надежд, с такими блестящими перспективами.

– Вы двое не можете провести всю жизнь привязанными к Килбегу, – говорю я.

– И что теперь, оставлять судьбу всей страны на вас двоих? – с ухмылкой спрашивает Ро.

– Ага, и через пять лет увидеть, как все здесь умерли, – усмехается Фиона, хотя выражения лиц у обоих очень серьезные.

– Да, я хочу уехать из Килбега, – продолжает Фиона. – Но я не могу, зная, что ты взвалила на себя такое бремя. И зная, к чему ты приговорена. Не могу. Просто не могу.

Она смотрит на нас с Лили; глаза ее пылают, ноздри раздуваются. И она совсем не шутит. Она правда так считает.

– Итак, либо вы не делаете мне татуировку, и тем самым убиваете мои мечты, потому что я обязательно останусь здесь, чтобы заботиться о вас. Либо вы делаете мне татуировку, и я уезжаю, уже меньше волнуясь о вас. Я могу уехать, только если буду знать, что вернусь и выполню свою часть сделки. Проведу некоторое время здесь – сколько лет там мне выделят. Таковы мои условия.

– Боюсь, такие же условия и у меня, – говорит Ро с таким взглядом, будто добавляет: «Я не позволю тебе страдать, если я тоже могу страдать».

Фиона присаживается первой и просит сделать ей на запястье маленькую татуировку в виде сороки.

– Одна к печали… – предупреждает ее Лили, напоминая старую считалку и суеверие.

– Только не в Китае, – подмигивает Фиона. – Там сороки считаются символом удачи. Никакой ерунды про печаль.

– Мы не в Китае.

– Подумаешь. Незначительная деталь.

Тут она резко вздыхает, и не только от боли, доставляемой иглой. Через нее проходят волны горя, агонии и ответственности. Она осознает, что теперь она тоже защитница уязвимых, и понимает всю тяжесть этого знания.

– Сделай мне зайца, – говорит Ро, когда Лили с неохотой снова достает чернила, перехватывает мой взгляд и добавляет: – Ну, я же подношение, не так ли?

К этому времени по лестнице поднимаются Манон и Аарон.

– Что происходит? – спрашивает Аарон, но мы только цыкаем на него.

У нас заканчиваются чернила и заканчиваются оставшиеся от фрагмента портрета Домохозяйки краски. Наблюдая за тем, как на запястье Ро обретает форму заяц, я размышляю о том, смогу ли я когда-нибудь простить себя. Ро вздрагивает и кашляет; заметно, что ему не по себе. На него как будто наваливается тяжелый груз, но он все же распрямляет плечи.

Трудно описать чувство, которое охватывает нас после этого. Точнее, сочетание чувств, которые наслаиваются друг на друга и кажутся плохо совместимыми друг с другом, как неудачно подобранные детали одежды. Я впервые задумываюсь о том, что мы вступаем в новый этап жизни, этап молодости. Совсем недавно мы были детьми, а теперь вступаем на неизведанную территорию, похожую на покрытое снегом поле, на котором каждый из нас оставляет свои следы.

Я ощущаю легкое жжение на запястье и смотрю вниз. На руке у меня начинает появляться какая-то черная линия, и я показываю свое запястье остальным. Мы молча следим за тем, как на нем появляется татуировка гончей. Только сейчас я вспоминаю о том, что с лестничной площадки за нами продолжают следить Манон с Аароном.

Линия изгибается и набросок вдруг складывается в единое целое, словно рисунок в сборнике стереокартинок. Мы все смеемся.

– Наверное, это означает, что она согласна, – прерывает молчание Лили.

– И что Мэйв – ведьма, которая, вопреки распространенному мнению, предпочитает собак, – улыбается Фиона. – Ну что ж, извините, кошки.

– Простите, но не мог ли кто-нибудь объяснить, что, черт возьми, происходит? – не сдерживается Аарон.

Мы вчетвером спускаемся по лестнице к друзьям, чувствуя себя обновленными и переродившимися.

– Дамы, встречайте карту Домохозяйки! – объявляет Лили.

Благодарности

Я начала работу над серией «Даров» в начале 2019 года, а эти признания записываю только сейчас, почти четыре года спустя. Три книги за четыре года – это очень много, и за этот срок я провела с Мэйв, Ро, Лили и Фионой гораздо больше времени, чем со своими друзьями и близкими. Иногда я даже забываю, что они вовсе не мои друзья и близкие. Они – плод моего воображения, а настоящих друзей и близких я должна поблагодарить за терпение. Далее следует список тех, без кого я не могла бы завершить эту серию. Я постаралась составить его в хронологическом порядке.

Спасибо Гарри Харрису, который вместе со мной впервые сочинил легенду о Домохозяйке. Спасибо моему агенту Брайони Вудс за предположение, что настало время попробовать себя в жанре «прозы для подростков и молодежи». Спасибо моей семье и тем странным двум неделям в моей детской спальне, воспоминания о которых легли в основу некоторых эпизодов, связанных с Мэйв. Спасибо Сьюзен Ван Метр и Дениз Джонстон-Берт за то, что они купили серию и расхваливали ее на каждом шагу. Спасибо Фрэнсис Таффиндер за первоначальные правки и Грайнн Клир за постоянные. Спасибо Ребекке Орам, Лизз Скелли и Рози Кроули за то, что они показали эти книги книготорговцам, учителям и студентам. Спасибо моим редакторам Сьюзан Ван Хеке и Мэгги Делорье. Спасибо Даррану Стоббарту за внимательный анализ текста. Спасибо Стефани Капони, Лизе Стерл и Хелен Кроуфорд-Уайт за разработку характерного стиля оформления книг. С этого момента и, надеюсь, до самой моей смерти в сетях то и дело будут всплывать сообщения с отметками и отзывами в духе: «Посмотрите, какая красивая книга!»

Спасибо Элле Рисбриджер за то… Я хотела написать за то, что она стала моим «первым читателем», но она сделала для меня гораздо больше, и мы обе это знаем. Благодарю тебя за советы, за то, что помогала решать проблемы и успокаивала во время нервных срывов, за «игровое тестирование», за составление графиков. Спасибо тебе за все.

Спасибо человеку, который скоро станет моим мужем! Да, у меня скоро будет муж, представляете? Спасибо тебе, Гэвин Дэй. Я очень рада стать твоей женой.

Спасибо друзьям, которые всегда выслушивали меня, когда это было нужно. Спасибо гениям Таро Саре Марии Гриффин и Дженнифер Коуни. Спасибо президенту фан-клуба Аарона Тому Макиннесу. Спасибо Наташе Ходжсон: надеюсь, тебя пригласят на прослушивание для съемок в «Шабаше».

Спасибо Кристофу Россону за помощь в работе над «французским» образом Манон.

В работе над «Каждый дар – это проклятие» чрезвычайно полезную помощь мне оказали следующие ресурсы, и я благодарю их создателей:

«Наследницы» (Heiresses) Лоры Томпсон

«Культистский: Язык фанатизма» (Cultish: The Language of Fanaticism) Аманды Монтелл

«Врата» (The Gateway) и «Откровения» (Revelations), документальные подкасты Дженнингса Брауна

Об авторе

Кэролайн О’Донохью – автор бестселлеров по версии The New York Times и ведущая удостоенного наград подкаста «Сентиментальный мусор» (Sentimental Garbage). Она написала три романа для взрослых: «Многообещающие молодые женщины», «Сцены графического характера» и готовящийся к публикации «Происшествие с Рейчел». Серия «Даров» («Талантов») – ее первые произведения для подростков и молодежи. В настоящее время она проживает в Лондоне.

Связаться с Кэролайн можно в Instagram[13] и TikTok по адресу @czaroline.

Примечания

1

Невероятно (фр.).

2

Лица, самовольно заселяющие пустующие, незаселенные здания или помещения, не являющиеся собственниками или арендаторами, также не имеющие иных разрешительных документов.

3

Один из основных языков Республики Филиппины.

4

Черт (фр.)

5

Чертовы лестницы! (фр.)

6

Небольшая гладкошерстная порода собак среднего размера.

7

Помесь собаки, выведенной от кокер-спаниеля и пуделя.

8

Персонаж ирландской мифологии, богиня верховной власти, олицетворение земли, воинственная божественная королева Коннахтана.

9

Персонаж ирландской мифологии, полубог.

10

Тише (ирл.).

11

Итак (фр.).

12

Ударный музыкальный инструмент с определенной высотой звучания.

13

Принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской.

Content

Кэролайн О’Донохью
Каждый дар – это проклятие

Часть Первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть вторая

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Конец

Благодарности

Об авторе

Примечания